Альберто Васкес-Фигероа

Туарег 2

© Alberto Vazquez-Figueroa, 2000

© Станчук В. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Введение

Этот роман является тем, к чему мне совсем тот роман является тем, к чему мне совсем не хотелось возвращаться.

Почти двадцать лет назад, завершив работу над романом «Туарег», я вполне логично посчитал, что уже нет никакой возможности продолжить эту историю, поскольку главный герой романа – Гасель Сайях – погиб.

Но у меня оказалось более чем с избытком причин, чтобы раскаяться в том, что его убили, так как «Туарег» со временем оказался самым успешным и самым издаваемым моим романом, переведенным на самое большое число языков и доставившим мне наибольшее личное удовлетворение.

С моей точки зрения, роман является моим единственным литературным произведением, достойным внимания, и, возможно, при небольшом везении он будет востребован и после моей смерти.

Когда у писателя что-либо выходит хорошо, ему не следует анализировать причины своего триумфа, чтобы использовать ту же самую формулу в поисках нового успеха, ибо он рискует повторить самого себя, что читатель тут же замечает и отторгает. Поэтому мне никогда не приходила в голову мысль снова вернуться к теме туарегов.

Тем не менее серия неожиданных событий, которые произошли не так давно в сердце Сахары и которые своим происхождением обязаны якобы спортивным соревнованиям, привлекли мое внимание. Все еще живущий во мне дух журналиста напомнил старые и не всегда добрые времена, побудив меня к публикациям о бесчисленных случаях беззакония и своеволия, которым подвергаются самые достойные народы планеты, существование которых овеяно многими мифами.

Туареги, в среде которых я провел большую часть моего детства, явно нуждаются в том, чтобы кто-нибудь да подал свой голос в их защиту.

В память о том многом, чем я им обязан, и о том, чему они научили меня когда-то, я принял решение вновь написать о них, продолжив нить истории на том месте, где в один из дней я распрощался со своими героями.

Вот таков результат, и я должен признаться, что, завершив работу, испытал точно такое же удовлетворение, какое испытал в тот день, когда закончил самый дорогой мне роман.

Альберто Васкес-Фигероа

Туарег 2

День, когда Гасель Сайях погиб, изрешеченный пулями личной охраны президента Абдуля эль-Кебира, вошел в историю печальным фактом. Демократии так и не удалось окончательно установиться в его стране, однако всей своей жизнью храбрый воин, ставший легендой народа Кель-Тальгимус, неоспоримым образом продемонстрировал, что имохаг, как обычно называли себя сами туареги, вооруженный лишь смекалкой, способен нанести поражение до зубов вооруженным армейским подразделениям благодаря знанию пустыни, в которой он родился и в которой прошла бо́льшая часть его жизни. Ну и, конечно, благодаря выносливости, которая у имохагов в крови.

Холодными ночами, когда жители пустыни собираются вокруг костра, чтобы выпить кофе и поведать истории о прекрасных временах, канувших в прошлое, любили поговорить о почти мистических приключениях отважного воина, который сумел защитить незыблемые устои маленького народа. Говорили и о том, что привело его к убийству человека, ради которого он столько раз рисковал жизнью и который был его наилучшим другом.

– Инша Аллах, – обычно приходили к выводу. – Аллаху видней.

Однако для значительного большинства сидевших у костра речь шла не о воле Аллаха, а о капризе судьбы или о жестоких проделках демонов песка, которые, по всей вероятности, испытывали ревность, обнаружив, что простой смертный лишил их роли главных действующих лиц в тысячах историй, передаваемых из уст в уста.

Подвиги Гаселя Сайяха вынудили пролить реки чернил и даже вдохновить кое-кого на книгу. Память о бесстрашном Охотнике делала его живым, как будто он сам сидел в кругу у костра.

Однако в день, когда мужественный имохаг был повержен силами, во сто крат его превосходящими, мнение его соплеменников разделилось на две части. Одни возненавидели его из-за выстрела в человека, который мог бы принести мир и свободу их родине. Другие продолжали восхищаться им как настоящим героем, которого удалось победить только из-за его же ошибки. Оно и понятно, ведь Охотник находился в чужом для него городе, где он так и не научился вести себя.

После его гибели в президентском дворце установилась самая коррумпированная из коррумпированных диктатур – та, против которой Гасель Сайях столь отчаянно сражался. Обиженные генералы, которые столько раз были унижены «этим грязным дикарем», издали указ, что «всякий, кто так или иначе связан с его именем или с его личностью, будет стерт с лица земли».

Вследствие этого жена и дети Охотника вынуждены были бесконечно скитаться по дюнам и каменистым равнинам. Иногда их любезно принимали у себя сочувствующие, но чаще прогоняли, будто они были прокаженными.

Трудные годы закалили характер некогда нежной Лейлы, троих ее сыновей: Гаселя, Ахамука и Сулеймана, и даже маленькой Аиши, – им пришлось провести бо́льшую часть своего детства на верхушке горба дромедара.

Туареги всегда были народом кочевым. Но для семьи погибшего Гаселя Сайяха кочевье превратилось в проклятие, ибо, как оказалось, не было никаких возможностей продержаться более трех месяцев на одном и том же месте. Чуть засидишься, кто-нибудь из бесчисленных врагов начинал строить козни.

Тем не менее им удалось прожить в относительном покое почти два года, когда они, покинув привычную среду, поселились на окраине одного многолюдного города, где легко было затеряться. Однако семейство тосковало по пустыне, да и к тому же здесь их тоже могли найти.

– Уж пусть лучше нас убьют в песках, там хоть воздух чистый, – вздохнула однажды Лейла. – Я больше не выдержу на этой вонючей свалке.

Дети давно уже разделяли ее мнение, а посему вскоре семейство снова отправилось в путь. В конце концов они пришли к заключению, что убежищем для них может стать дальний уголок пустыни Тенере – «Ничто» на их диалекте, куда даже сами туареги не отваживались забредать.

– Подыщем уединенное местечко, где спрячемся на несколько лет. А там, глядишь, правительство сменится или память злых людей улетучится.

Старцы Кель-Тальгимуса, к которым они тайком обратились, поддержали идею, сознавая, что никто из их народа не сможет жить в мире, пока тень Сайяха будет витать в окрестностях. Они даже снабдили семейство двадцатью самими выносливыми верблюдами и двумя дюжинами овец и коз, а чтобы обосноваться на новом месте, передали Лейле несколько маленьких мешочков с наилучшими семенами.

И вот на рассвете в начале зимы семь членов семьи и горстка верных слуг пустились на юг, в поисках той самой Земли обетованной, про которую они пока ничего не знали.

Целых пять месяцев они скитались по безлюдной пустыне, держась подальше от караванных путей и избегая, по возможности, селения и оазисы. Останавливались лишь в тех местах, где произрастала хоть какая-то растительность, чтобы прокормить с каждым разом убывающее стадо.

Наконец в одно знойное утро в начале лета они подошли к горному массиву из темных скал, откуда их взору предстал огромнейший амфитеатр, повернутый в сторону южных равнин. Изучив его тем пытливым взглядом, какой бывает у тех, кто каждую секунду ждет опасности, путники сошлись во мнении, что под руслом пересохшей секии еще может быть вода – выжили же три запыленные пальмы, дающие скудную тень.

– Чтобы сделать колодец, рыть придется долго, – вздохнув, сказала Лейла.

– Докопаемся, – успокоил мать Сулейман, который давно уже из мальчика превратился в широкоплечего мужчину. – Будет трудно, но если мы найдем воду, то это место, похоже, то, что надо.

Старая истина гласит: «Макушку пальм припекает солнце, а корни тянутся к воде». Чтобы добраться до воды, разумным было приглядеться к пути, указанному корнями самой большой из них.

На рассвете следующего дня братья принялись за дело. Они готовы были пробиться к самому сердцу земли, осознавая, что если не найдут желанную ниточку воды, то жизнь всех повиснет на волоске, поскольку ближайший колодец находился в четырех днях пути, а запасы воды в баклажках-гирбах иссякали.

В самый полдень, когда жара становилась нестерпимой, приходилось делать перерыв и дожидаться наступления сумерек. А потом они решили копать холодными ночами, сменяя друг друга.

Долбили и долбили, отказавшись от мысли двигаться дальше. Горло колодца было довольно широким – около трех метров в диаметре, но внизу мог находиться только один из братьев. Истекая потом, он наполнял песком и мелкими камнями корзины, которые поднимали очень осторожно, чтобы не зацепить стены колодца и не вызвать обвала.

Грунт был пересохшим – только Аллаху ведомо, когда здесь в последний раз пролился дождь. Песок так и сыпался. Пришлось откалывать в горах черные плиты и укреплять ими стенки, иначе беда.

Без нужного инструмента, без известкового раствора работа была адской, и хорошо еще, если удавалось углубиться на полметра в день. Все дошли до крайнего изнеможения, и наконец старший из братьев был вынужден признать, что цели им не достичь. Может, тут и есть вода, но жажда скорее расправится с ними поодиночке.

– Самое лучшее, что мы сможем сделать, пойти за водой, – сказал он. – Двое из нас отправятся к колодцу Сиди-Кауфы и возвратятся с тем, что только смогут вместить гирбы, иначе мы все тут помрем.

– А скот? – задала вопрос Лейла.

– Отведем в горы, будут слизывать росу, которая оседает на камнях по утрам, – не слишком уверенно ответил Гасель. – При небольшой удаче верблюды и козы выдержат.

– А овцы?

– Овцы, овцы… Все зависит от воли Аллаха, но, думаю, большую часть мы потеряем. Вода всем нужна.

– А кого мы отправим к колодцу?

– Двух наших наилучших наездников с шестью наилучшими верблюдами. В пути им не придется отдохнуть ни единой минуты, и только они справятся.

Все знали, что наилучшим наездником почти с тех пор, как научился держаться в седле, был второй из братьев – Ахамук, и единственным, кто мог посоревноваться с ним в ловкости и выносливости, был великан Рашид, старший внук Суилема, негра, служившего семье.

Спустя полчаса оба уже были в пути, взяв с собой одногорбых белых мехари, верблюдов, приспособленных для верховой езды. Эту породу создали туареги и страшно гордились ими.

Когда они наконец скрылись из виду, двигаясь в сторону севера, Гасель покачал головой.

– Не знаю, возвратятся ли ко времени, – грустно сказал он. – Чует мое сердце, это будет не последний их поход…

– Что ты этим хочешь сказать? – обеспокоенно спросила Аиша. – Ты думаешь, что нам не добраться здесь до воды?

– Боюсь, что да… – вмешался Сулейман, особой словоохотливостью никогда не отличавшийся. – У меня такое впечатление, что прорыть придется еще тридцать метров.

– Тридцать метров… – округлив глаза, повторила девушка. – Да ты хоть соображаешь, что это за глубина? Да там дышать невозможно!

– Ты права, – кивнул брат. – Мы еще не прошли и половину этого, а меня охватывает чувство, будто я задыхаюсь. Не хочу и думать о том, что будет глубже, однако скажи мне: разве у нас есть выбор?

– Может, нам лучше покинуть это место?..

– И возвратиться в город? – уныло произнес Гасель. – Снова бродяжничать, будто мы прокаженные? Никому до нас дела нет, малышка. О семье Сайях никто и знать не хочет, и мы не можем заставить людей, чтобы нас приняли. Однако мы можем заставить пустыню, чтобы она нас приняла, пусть даже ради этого придется докапываться до самого центра земли.

– А если мы никогда не докопаемся?

– Докопаемся. – Голос брата обрел уверенность. – Если пальмам удалось до воды добраться, то и мы сможем.

– Правда-правда?

– Да, Аиша. Потому что в день, когда имохаг не сможет сделать то, что смогли сделать пальмы, наша раса будет обречена на исчезновение. А этот момент еще не настал.

– Но у пальм есть корни, а у нас нет.

– Корни нашего народа куда глубже, и они крепко вцепились в эту землю, – вступила в разговор Лейла. – Ваш отец всегда говорил, чтобы я передала детям эту истину. Если бы он не был уверен в том, что пустыня никогда не предаст, он бы не смог победить целую армию.

И Лейла, и дети не сомневались в том, что взор Гаселя Сайяха постоянно устремлен на каждого из них. Их отец, вместо того чтобы наслаждаться тысячами удовольствий, которые обещаны тем, кто встает на защиту веры, продолжал вести по жизни продолжателей своего рода.

Если есть хоть капля воды под корнями жухлых пальм, Охотник нашел бы ее. А посему на его детях лежала обязанность сделать так же.

С заходом солнца все снова приступили к работе.

Это действительно была изнурительная работа.

Тот, кому по жребию выпадало находиться на дне колодца, копал руками, постоянно заботясь о том, чтобы не случилось оползня. Загружал корзину песком, громко кричал, чтобы ее подняли, потом обкладывал стены камнями. Проходили часы, прежде чем ему удавалось углубиться хотя бы на локоть.

Когда изнуренный и пропитанный потом Сайях поднимался на поверхность, другой Сайях занимал его место. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметром братья продолжали копать, преодолевая усталость и жажду.

Слуги могли бы им помочь, но так как этот колодец должен был стать колодцем туарегов, вниз они не спускались. Но и им работы хватало: слуги поднимали тяжелые корзины, ходили в горы за каменными плитами, которые приходилось тащить на собственных спинах… Трудились все, и тем не менее настал момент, когда рассудительная Лейла приняла решение прекратить работу, потому что воды осталось совсем мало – чуть больше трех баклажек, и сколь бы ни были выносливы люди, всему есть предел.

Принесли в жертву одну из овец, которая вот-вот должна была умереть своей смертью, напились ее крови, пообедали почти сырым мясом и, устремив взоры в точку, откуда должны были появиться те, кто отправился за водой, стали ждать.

Но кто появился, так это стервятники.

Нетрудно было догадаться, что там, откуда они появились – в затерянном уголке Сахары, – разыгралась трагедия. Стервятники прилетели, напировавшись вдоволь, а теперь надеялись поживиться и здесь.

Поживиться?

Для истинного туарега умереть от жажды было позором. Если такое случалось, это говорило об одном – он не усвоил уроков предков. Пустыня была домом туарегов, а разве хозяева не знают, где в их доме вода? Умерших от жажды в загробном мире наверняка встречают презрением и насмешками: а был ли ты туарегом, слабак? Почетно было умереть в бою или в сражении со зверем. Болезнь тоже не считалась позором, ибо болезни насылает Аллах, но чтобы жажда сломила туарега… Это было немыслимо!

Прошел еще один день.

Затем еще один.

Слетелись новые стервятники. Кружили и кружили в знойном белом небе.

Три чахлые пальмы застыли – в этом проклятом месте не было даже ветра, чтобы пошевелить их листья.

Солнце и тишина.

И Смерть, которая пока еще не решилась кого-то из них увести за собой.

Лейла распределила оставшуюся воду – черпачок каждому, и семье, и слугам. Когда из баклажки была выжата последняя капля, она издала глубокий вздох и тихо произнесла:

– Аллах велик, да будет славен он! Теперь остается одно – ждать.

И они ждали.

Ждали…

Ждали…

Смерть тоже ждала.

Несмотря на то что была стара как мир и даже старше этого мира, прежде всего, она была женщиной, а посему капризной.

Смерть любит развлекаться тем, что приходит раньше времени за людьми здоровыми и крепкими. Они-то думают, что их ждет прекрасное будущее, но как бы не так. Смерти виднее, где поставить точку. Но, конечно, чаще ей достается легкая работа.

Уж чего проще – дунуть, чтобы загасить едва теплящийся фитилек. Но и тут она могла быть капризной. Встанет в ногах больного, послушает мольбы о том, чтобы наконец положить конец страданиям, – и уйдет восвояси.

А сколько раз она насмехалась над самоубийцами, которые, можно сказать, делали ей подарок. Не нужен ей такой подарок – пусть еще помучаются, может, научатся ценить то, чего у них раньше было вдосталь.

Зато она силком волокла за собой тех, кого ужасало следовать за ней.

В Смерти самое плохое то, что она одинаково питает отвращение к тем, кто ее любит, и к тем, кто ненавидит.

Она преследует тех, кто от нее бежит, и сама бежит от тех, кто гонится за ней.

Ни один человек за долгие века так и не сумел понять ее мрачного юмора.

И нет ни одного, кто сумел бы обмануть Смерть.

Гасель Сайях, первенец легендарного имохага, от кого он по обычаю предков унаследовал имя и ранг вождя, сидел у подножия самой большой пальмы, наблюдал за кружением стервятников и задавал самому себе одни и те же вопросы:

«Для чего Смерть отправила к нам крылатых посланников, если сама решила пока не появляться?»

«Где она прячется?»

«Чего она ждет?»

Время от времени он закрывал глаза, пытаясь отгадать, что бы предпринял его отец?

Забить одного из верблюдов, выпить кровь, съесть жир из горба, без сомнения, было бы неким решением. Однако он очень хорошо понимал, что ни женщин, ни детей, ни старого Суйлема это не спасет.

Больше всего его мучило, что выпавшее на их долю испытание может оказаться не по силам и ему самому, восемнадцатилетнему, и его братьям. Сулейману только что исполнилось шестнадцать. Хороший возраст, чтобы стать воином. Но ни у кого из них не было опыта.

В отсутствие воды трудно продержаться. Солнце жжет так, что плавятся камни. Его мать, Аиша, истощенные слуги угасают на глазах.

Мать права, единственное, что они могут сделать, – верить в благоволение Аллаха.

И ждать.

Ждать…

Ждать…

Даже мухи на сухих шкурах не шевелились, силы были только у стервятников, паривших в небе.

Тот скалистый массив, где они остановились, по всей вероятности, не был отмечен ни на одной из карт. Одно несомненно – он находился неподалеку от того места, где регистрировалась самая высокая температура на планете: плюс 58 градусов[1]. Пустыня в пустыне – ни один нормальный человек не будет сооружать тут очаг. Однако обстоятельствам было угодно, чтобы именно в этом месте остановилась семья Гаселя Сайяха.

Все они находились в предсмертном трансе.

Стервятники закрывали небо.

Кровь в венах сгустилась до состояния магмы, когда та, бурля, сползает вниз из жерла вулкана.

Они уже не потели – нечем было потеть.

Лейла закрыла глаза, в который раз вспоминая обветренное лицо мужчины, которого любила больше всего на свете и даже в мыслях оставалась верна ему.

В тот день, когда ее муж покинул лагерь, он доверил ей своих детей. Но получилось так, что она не сумела позаботиться о них должным образом. После многих лет скитаний они оказались здесь, в полушаге от смерти, и ей не приходило в голову, что предпринять.

Ах, Гасель, Гасель, ты бы спас свою семью.

Ее самый нежный, самый храбрый, самый сильный мужчина смог бы защитить ее, как защищал, пока был жив. И ее, и детей.

А сама она, хоть и прислушивалась всегда к своему учителю, оказалась ни на что не способной.

Лейла не плакала – так ее научила мать: настоящая тарги – женщина, жена и мать – никогда не плачет.

Она не взывала о помощи, ведь в ее венах текла кровь многих поколений имохагов.

Она лишь молча проклинала свою собственную бездеятельность.

Вдруг донесся раскат далекого грома.

Она внимательно прислушалась.

Последовал новый раскат.

Лейла выбежала из большого шатра из верблюжьей шерсти и уставилась в небо: ни единого облачка.

– Это гром?

Ее сын, Гасель, подошел к ней, едва заметно мотнул головой и нежно погладил по щеке.

– Нет, не гром, – тихо произнес он. – Это выстрелы, которыми Ахамук извещает о своем появлении. Они вскоре покажутся из-за скал.

И правда, несколько минут спустя показались всадники.

Им на своем пути тоже довелось столкнуться со Смертью, но она решила пощадить их.

Стервятники разлетелись, их тень была заменена тенью Гаселя Сайяха – мужественного имохага.

В полночь его дети возобновили работу.

Только туареги могли быть настолько безумны, чтобы отчаянно попытаться найти воду в столь отдаленном месте пустыни. Но, наверное, именно поэтому туареги, сколько помнили себя, были хозяевами Сахары.

Сантиметр за сантиметром они долбили землю.

Камень за камнем укладывали в стенки.

Метр за метром следовали в направлении, указанном корнями пальмы.

Они были уверены: если эти пальмы все еще стоят, значит, им есть где черпать жизнь.

Где бы ни пряталась вода, они доберутся до нее.

* * *

В одну из ночей, когда Ахамук работал на глубине чуть меньше двадцати пяти метров, один из камней, уложенных выше в стенку, сорвался и упал ему на голову. Не успев даже вскрикнуть, юноша потерял сознание.

Из выемки, оставленной камнем, заструился песок. Сначала тоненькими струйками, потом все сильнее и сильнее.

Наверху слуга, поднимавший груженые корзины, не заметил ничего необычного. Он и звука удара не слышал.

Песок продолжал сыпаться, отмеряя оставшееся Ахамуку время жизни.

Вначале ему засыпало ступни, потом колени, и вот уже холодный песок добрался до поясницы.

Смерть тут же встрепенулась, ее явно развлекало случившееся. Уселась на краю колодца и прислушалась к едва слышному шороху песка.

Жизнь Ахамука утекала.

Еще немного, и он был засыпан по грудь.

В этот момент он открыл глаза и слабо вскрикнул.

Слуга тут же посмотрел вниз, однако, кроме темноты, ничего не увидел. Небольшой факел, что был у юноши, давно уже поглотил песок.

Из глубины колодца донесся стон, и слуга, не раздумывая, бросился будить хозяев. Гасель тут же спустился на помощь брату, а песок уже добрался до подбородка.

Подхватив Ахамука под мышки, Гасель дернул, в попытке вытащить брата из ловушки, но ничего у него не вышло, а песок продолжал сыпаться и сыпаться.

Присев у ямы на корточки, Смерть довольно ухмылялась. Пора бы уже показать им свой лик. Но какова кончина! Не каждый день ей удавалось избежать рутины в своей работе.

На дне колодца, в котором не было ни капли воды, почти без воздуха, в темноте, осыпаемый потоками песка, Гасель Сайях ничего не мог сделать для спасения жизни своего младшего брата.

Когда он это понял, обнаружил вдруг, что его и самого изрядно засыпало песком. Не выберется – будет погребен заживо.

Туареги по обычаю дают колодцам имя того, кто первым умер во время их сооружения. Ну а если по какой-то счастливой случайности – ох, и редко это бывало! – работа завершалась благополучно, без жертв, то в благодарность присваивалось имя какого-нибудь святого, похороненного поблизости.

Понятно было, что этот колодец получит имя Ахамука, а святых в этих местах отродясь не хоронили.

Оставшимся братьям понадобилась целая неделя, чтобы заделать брешь, вытащить песок и достать тело погибшего. Без всяких церемоний юношу погребли в тени пальм.

А тут новая напасть. Вода, которую привез Ахамук, была израсходована раньше времени.

– Ну что же, придется идти во второй раз… – вздохнула Лейла.

– Да, мама… – сказал старший сын. – Но нас теперь только двое осталось, и если один из нас отправится за водой, второй надорвется, работая сутками.

– Я доставлю воду, – неожиданно заявила Аиша. – Как наезднице мне, конечно, далеко до Ахамука, но теперь будет легче, ведь Рашид знает дорогу.

Гасель обернулся и посмотрел на великана, стоявшего у входа в шатер.

– Помнишь дорогу? – ограничился он вопросом.

– Да, мой господин, – ответил негр.

– И Аишу сумеешь защитить?

– Сумею, мой господин.

– Если ты оплошаешь, демоны гри-гри будут преследовать тебя повсюду, даже в аду не спрячешься.

– Понимаю, мой господин.

– В таком случае мы, Сайяхи, доверяем тебе самое ценное, что у нас есть. И да пощадит тебя Аллах, если через десять дней вы с моей сестрой не вернетесь целыми и с водой.

Глядя, как удаляется ее дочь, одетая в мужскую одежду, с ружьем, лежащим поперек коленей, Лейла нахмурилась. Приближались беспокойные времена, когда вплотную надо заниматься приданым, роль воина не для девушки, а тем более такой хрупкой.

Женщины туарегов, в отличие от других арабских женщин, пользовались большими свободами. Они не прятали свое лицо, в отличие от своих мужчин[2], и если закрывали его, то только чтобы спасти от колючего песка во время сильного ветра. С мнением женщин считались в племени. Не матриархат, конечно, но именно женщины решали, когда наступала пора сева или когда следовало сворачивать лагерь в поисках новых пастбищ. Женщины могли сами выбирать себе мужей, и даже более того – их не закидывали камнями, если они находили замену своему мужу или парню.

Мужчины были воинами и охотниками, и Лейла утешала себя тем, что поиски воды – это, в общем-то, задача, припасенная для женщины. Аиша выросла в седле и умела стрелять не хуже, чем ее братья. Уж она-то сможет постоять за себя. Да и кому из коренных обитателей пустыни придет в голову причинить вред девушке.

Успокаивало и то, что Рашид, хоть и был из касты рабов, воспитывался в лоне семейства, так что его верность была вне всяких сомнений. А уж при его-то силе он мог противостоять любому, кто встретится на их пути.

И все же Лейла не могла чувствовать себя спокойной.

«Аллах велик! – произнесла она в душе. – Он защитит Аишу».

Гораздо больший страх обуревал ее, когда один из сыновей спускался ночью в колодец. Из-за этого она и спать не могла – сидела и прислушивалась. Еще одной потери ей не пережить, хоть и говорят, что тарги сильные.

Через пять дней Аиша и Рашид благополучно вернулись.

Колодец между тем углублялся очень и очень медленно. Братья работали с осторожностью, опасаясь обвала. Но разве предусмотришь все?

На тридцатиметровой отметке их поджидала неожиданность. У пальм нет центрального стержневого корня, вместо него – хаотичное сплетение придаточных корней, развивающихся в основании ствола и ползущих по сторонам. А тут вдруг они наткнулись на толстый корень, отклоняющийся к югу.

И что это?

В голову приходили самые разные объяснения. Наконец пришли к выводу, что раньше, много десятилетий, а может, и веков назад здесь зеленел оазис. Но потом вода ушла, и солнце убило всю растительность. Этот корень каким-то чудом сохранился, и наверняка он приведет их к воде. Им-то, корням, виднее, где находится влага.

– Мы копаем правильно, – убежденно заявил Сулейман. – Тут есть вода. Только мы не знаем, сколько еще копать.

– И что ты предлагаешь?

– Будем рыть, следуя за этим корнем.

– Да и так роем и роем. Сколько еще рыть-то?

– Не имею ни малейшего представления.

– Да поможет нам Аллах!

– Давно бы стоило помочь! – усмехнулся Сулейман.

– Не богохульствуй! – одернула его Лейла.

– Стараюсь, мама… Но с того проклятого дня, когда наш отец дал приют двум умирающим, несчастья преследует нас повсюду, куда бы мы ни направлялись. Как по мне, иногда стоит пренебречь древними обычаями.

– Ты прекрасно знаешь, что гостеприимство у туарегов – не только древний обычай. Это закон, через который нельзя переступать.

– Я согласен с тобой, мама, но почему-то никто, кроме имохагов, этот закон не соблюдает. За время, что мы провели в городе, ни один человек не открыл нам дверей своего дома. Сколько ночей мы были вынуждены провести под открытым небом, и это при том, что в домах, куда мы стучались, было предостаточно места.

– Да, много, я знаю.

– Тогда почему мы должны привечать незнакомцев, если сами они не поступают так же, как мы?

– Потому что нам повезло быть туарегами, а им нет. Считай, что это цена, какую мы обязаны платить за наше место в пустыне.

Слушая мать, Сулейман Сайях пришел к выводу, что спорить с ней бесполезно, а посему лишь пожал плечами и, чуть повысив голос, объявил:

– Этой ночью начнем копать проходку вдоль корня, и да будет так, как распорядится Аллах.

Двумя неделями позже грунт постепенно начал увлажняться, и вот появилась тоненькая ниточка воды.

Люди восприняли это как чудо. Конечно, чудо – найти воду там, где и намека на нее не было, если не считать полузасохших пальм, к которым привел их Аллах.

Они молились в течение всего дня и с наступлением ночи принесли в жертву последнего барашка.

Наелись до отрыжки, танцевали и пели, поливая себя водой из колодца Ахамука.

Теперь наконец, после стольких неурядиц, у семьи убитого Гаселя Сайяха, пребывающего в Джаннате, райском саду, был свой очаг.

Их очаг находился в скалистом массиве на краю пустыни, там был колодец и росло три пальмы.

Немного для людей.

Много для туарегов.

От подножия гор они наносили земли и высадили небольшой огород. Вот и пригодились семена, которые Лейла хранила в кожаной сумке.

Молодой Гасель ходил на охоту и время от времени возвращался то с ориксом, то с горной козой, а то и с газелью.

Женщины брали воду из колодца и поливали всходы.

Всем было чем заняться.

Дни сменялись неделями, недели – месяцами, прошел год и еще немало.

Колодец Ахамука был неиссякаем. Он давал людям воды ровно столько, сколько нужно. Хвала Аллаху – аль-Хамду ли-Ллях!

Лейла начала стареть.

Сулейман сделался еще сильнее.

Аиша превратилась в настоящую красавицу.

А Гасель Сайях, сын Гаселя Сайяха, с каждым днем все больше креп физически и все больше напоминал своего отца твердостью характера.

Старый Суилем умер, а спустя несколько дней после этого Рашид почтительно попросил разрешения уйти. Он захотел отправиться на юг, в те места, о которых столько слышал от деда. Ему хотелось найти там красивую женщину, с которой он мог бы создать семью.

Рашида благословили, подарили ему хорошего верблюда, ружье и козу в придачу. И ему и всем его потомкам была предоставлена свобода, а Лейла пообещала, что демоны гри-гри никогда не будут преследовать его.

Смерть преданного семье Суилема образовала пустоту в сердце пожилой женщины, а тут еще и Рашид решил уйти… Но она понимала, что добрейший великан имел право на свою собственную жизнь. И все же, когда Рашид со своими животными скрылся из виду, у нее возникло странное чувство, что та большая семья, которую ее покойный муж сумел создать, рассыпается, как песок. От могущественного клана, почитаемого в пустыне, осталась лишь горстка. Выживали они за счет колодца, носившего имя одного из ее сыновей.

В одно нестерпимо жаркое утро в конце лета с юго-востока послышался какой-то шум. Шум постепенно нарастал, и наконец на горизонте появился небольшой белый самолет – появился и начал кружить прямо над их головами.

Все, конечно, выбежали посмотреть. В городе они довольно часто видели самолеты, но здесь-то что ему делать?

Оглушительно тарахтя, самолет описал четыре или пять кругов, с каждым разом все больше сужающихся, а потом снова взмыл в небо и скрылся в том же направлении, откуда прилетел.

Все последующие дни Сайяхи и слуги только и говорили о происшествии. Каким ветром этот самолет сюда принесло? Что он тут выискивал? Летел-то так низко, что даже было видно пилота с густой всклокоченной бородой. Самолет был явно не военный, и это рождало новые вопросы. А может, и лучше, что не военный. Мало ли, искатели приключений… Пока они жили в городе, насмотрелись на таких. И просто туристы, и этнографы, и археологи, упрямо искавшие остатки исчезнувших цивилизаций в заброшенных уголках. Но у них-то что искать? Далеко на севере, в горном массиве Тассилин-Адджер есть очень привлекательные виды, и там сохранились наскальные рисунки, исследовать которые приезжали даже из Америки. Но здесь-то, здесь никаких таких видов нет, вершины скал больше чем на двести метров не поднимаются, и рисунков они вроде не замечали.

По прошествии недели о самолете забыли, и жизнь снова вошла в привычное русло: охота, огород, костер по ночам.

И вот однажды в тихий вечер, похожий на сотни других вечеров, на горизонте появился высокий столб пыли.

Аиша, первая заметившая его, тут же бросилась к старшему брату.

– Кто-то сюда едет, – сказала она.

Гасель Сайях вышел из шатра посмотреть. Столб пыли приближался с головокружительной скоростью, и вот уже можно было различить контуры красного автомобиля.

– Предупреди-ка Сулеймана, – попросил он сестру, вернулся в шатер и тут же вышел с двумя ружьями в руке.

Как только брат подошел к нему, он вручил ему ружье и жестом показал, чтобы тот занял позицию по другую сторону колодца, у подножия самой большой из пальм.

Рычащий автомобиль приблизился и остановился в десяти метрах от колодца, из него вышли два молодых человека в пыльной одежде.

– Ас-салям алейкум! – поздоровались они.

– Метулем, метулем! – прозвучало в ответ.

– Добрый вечер! – вежливо произнес на французском языке один из мужчин.

– Добрый! – Сайяхи знали французский, хотя родным у них был язык тамашек.

– Мы прибыли с миром.

– Что же, с миром будете приняты.

– Просим у вас гостеприимства.

– Считайте себя нашими гостями.

– Мы можем набрать воды?

– Конечно!

Мужчины приблизились к колодцу, осмотрели его, явно удивились глубине и, не сделав ни одного комментария, стали тянуть за веревку, пока не показалось ведро, сшитое из козьей шкуры.

Но то, что произошло дальше, поставило в тупик всех местных жителей. Вместо того чтобы напиться, мужчины принялись ополаскивать лица и руки, а после, зачерпнув еще воды, протерли передние стекла автомобиля.

– Вы что, не хотите пить? – спросила наконец Аиша, не скрывая растерянности.

– Спасибо, нет, – ответил один из мужчин. – У нас еще есть запасы воды в холодильнике… – Тут до него дошло, что туареги смотрят на них чуть ли не с ужасом, и, нахмурившись, он спросил: – Что-нибудь не так?

– Здесь воды очень мало, – ровным голосом, сдерживая недовольство, ответил Гасель. – Мы ее используем только для питья и полива растений.

– Но нас заверили, что в этом колодце предостаточно воды круглый год… – заметил второй мужчина, несколько стушевавшись.

– И кто вас мог заверить? Насколько мне известно, кроме нас, про этот колодец никто не знает.

– А разве это – не колодец Сиди-Кауфы?

– Нет, это колодец Ахамука. Сиди-Кауфа находится в четырех днях пути отсюда, на северо-востоке.

– Этого не может быть…

– Уверяю вас, что это так.

Можно было подумать, что на мужчин неожиданно луна свалилась. Любезные улыбки погасли, лица побледнели, они переглянулись, не скрывая страха.

– Боже милостивый! – воскликнул тот, кто, по-видимому, был шофером. – Мы ошиблись на маршруте. Какого черта ты смотрел?! – повернулся он к напарнику.

– Я? Но карты говорят, что мы находимся там, где надо.

– В четырех днях пути от Сиди-Кауфы?

Вместо ответа тот полез в автомобиль и вытащил из него потрепанную тетрадь в черной обложке.

– Вот тут указаны координаты. Приборы на панели показывали отклонение менее километра. Это и есть Сиди-Кауфа…

– А вот эти добрые люди другого мнения, – фыркнул водитель. – И у меня сложилось впечатление, что они живут тут уже немало времени… Или нет? – поднял он глаза на Гаселя Сайяха.

– Около шести лет. И колодец вырыли мы.

– Нет, ты можешь представить? Мать твою так, это не колодец Сиди-Кауфы. Это колодец Ахамука и принадлежит вот этим господам!

Мужчина-штурман присел на подножку автомобиля и, проморгавшись, уставился в карту. Когда он поднял голову, в его взоре отразилось отчаяние.

– Тогда эта карта ошибается… – пробормотал он наконец. – Вот эти горы, что перед нами, они нигде не отражены, и час назад мы должны были преодолеть дюны, которых тоже не видели… Черт, черт, черт, какая мать родила этих уродов-картографов?! И что нам теперь делать?

– Ни малейшего представления.

– Скоро стемнеет.

– Это я уже понял.

– И?..

– Ну и что ты хочешь, услышать? – Огорченный водитель в очередной раз посмотрел на Гаселя Сайяха и почти умоляющим тоном попросил: – Вы не могли бы показать дорогу к колодцу Сиди-Кауфа?

– Нужно объехать вон те скалы с севера-востока, – начал объяснять Гасель. – Но, если вы попытаетесь это сделать ночью, вас засыплет песком по самую шею. Там постоянно дует северный ветер, а дюны молодые и не устоявшиеся… Мой совет – дождитесь рассвета.

– Черт, а…

– Вы бы оказали нам большую честь, согласившись переночевать в одном из наших шатров.

– Да, спасибо, – кивнул мужчина, силясь улыбнуться. – Мне хорошо известно гостеприимство туарегов… Вы ведь туареги, да?

– Странный вопрос. А кем еще мы могли бы быть?

– Эм… эскимосами… Я пошутил, пошутил… Ну, хорошо! Нет худа без добра… Заблудились, зато погрузимся в экзотику… И ко всему прочему, мы еще не представились… Меня зовут Марсель Чарриер, а моего товарища – Ален Гита.

– Это – моя мать, – Гасель показал на Лейлу, – а это мои брат и сестра. Все, что у нас есть, – в вашем распоряжении. Вы голодны?

– Как волки. Но в машине у нас всегда есть запас провианта на непредвиденный случай. Знаете ли, у меня такое впечатление, что в ваших краях супермаркеты – большая редкость. Вы не обидитесь, если мы пригласим вас отведать наших деликатесов? Похвастаюсь, что я умею готовить.

– Не в наших обычаях… – замялся Гасель.

– Да что вы! Не отказывайтесь!

Молодой человек посоветовался взглядом с матерью. Та кивнула:

– Признаться честно, мы уже много лет не пробовали французской еды. Посмотрим, какой вы повар.

Марсель Чарриер расстарался. Не прошло и получаса, как он приготовил вкуснейшие спагетти с острым соусом; за спагетти последовали превосходные утиные бедрышки, испеченные на углях, и бедные люди, годами питавшиеся скудно, даже не сразу решились съесть их.

В заключение Чарриер сварил крепчайший кофе и одарил мужчин клана настоящими гаванскими сигарами. Сайяхи никогда в жизни не курили, и если Гасель еще смог сделать пару затяжек, то здоровяк Сулейман, закашлявшись, сразу загасил свою.

– Ну а теперь скажите, – Гасель, снедаемый любопытством, старался быть как можно более вежливым, – куда вы мчитесь как угорелые по пустыне?

– В Каир.

Туареги застыли в недоумении.

– В Каир? – повторила наконец Аиша едва слышным голосом. – Но Каир – огромный город, и он находится очень далеко отсюда!

– Так и есть. Каир – столица Египта.

– И вы на машине хотите туда добраться?

– Совершенно верно, – кивнул Чарриер.

– Но это должно быть…

– Около семи тысяч километров, плюс-минус.

– Шутите!

– Абсолютно нет. Семь дней назад мы выехали из Мавритании и направились в сторону Египта… В общей сложности – чуть более одиннадцати тысяч километров пути.

– А разве не было бы удобнее добраться туда на самолете? И дешевле, и быстрее, да?

– Разумеется! Но речь идет о ралли.

– О чем?

– Ралли… Гонки…

– Гонки?.. – непонимающе повторил Сулейман. – Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказал: гонки. В данный момент сотни людей мчатся на легковых автомобилях, на грузовиках и мотоциклах в направлении Каира. – С видом крайнего удовлетворения Чарриер выпустил струю дыма. – И мы пока первые.

– Первые?

– Ну да, мы пока первые, а остальные – позади.

– А зачем все вдруг собрались в Каир? – спросил Гасель.

На сей раз Чарриер растерялся. Он некоторое время подумал, потом пожал плечами:

– Ну, речь идет о спортивных гонках… Каир – конечный пункт.

– То есть сотни людей пересекают Африку из конца в конец, глотая пыль и терпя жару, желая победить?

– Естественно!

– Какая глупость!

– Глупость?

– Извините, я не хотел вас обидеть. Но я не могу этого понять. Эта пустыня очень опасная.

– О, знаю, знаю, – вздохнул Чарриер. – Мой лучший друг погиб три года назад – его машина неожиданно загорелась.

– Бог подарил нам жизнь не для того, чтобы мы ею столь глупо рисковали, – вмешалась в разговор Лейла. – Я думаю, точно так же, как Бог не принимает в рай тех, кто оскорбляет его самоубийством, он откажет и тем, кто занимается вашим… как вы сказали?.. – вашими гонками. Это примерно то же, что и самоубийство.

– Вы преувеличиваете опасность, – возразил Чарриер.

– Ничего я не преувеличиваю. Если бы мы не соорудили этот колодец, вы бы, заблудившись, умерли от жажды посреди пустыни.

– Если бы вы не построили этот колодец, то кретины, которые составляли карты, ничего бы не перепутали и нанесли Сиди-Кауфу, – уточнил Ален Гита, штурман. – До этого мы ни разу не ошиблись в направлении, так как наши приборы позволяют определять маршрут по спутнику. По спутнику можно определить любую точку.

Сайяхи переглянулись. Они достаточно хорошо знали французский, потому что почти вся Западная Африка долгое время была французской колонией, но сказанное гостем показалось настолько абсурдным, что они засомневались, правильно ли поняли его слова. Пусть они и жили на краю земли, можно сказать, в первобытных условиях, но автомобили видели в городе, самолеты – в небе и даже знали про телевизор, но чтобы какой-то прибор позволял построить маршрут среди пустыни – это было выше их понимания.

Неловкую тишину нарушил Марсель Чарриер. Он наклонился, чтобы налить себе еще кофе, и сказал:

– Вот вы удивляетесь, почему мы это делаем, – ну, в смысле, участвуем в ралли, – но разве не удивительно, что вы выбрали для жизни этот никому не ведомый уголок? Почему? Что вас толкнуло обосноваться здесь?

– Нам здесь хорошо, – ответил Гасель.

– Хорошо? Но как вы выживаете?

– Нам много не надо. У нас есть молоко, мясо, овощи с огорода, – горячо принялась объяснять Аиша. – И самое главное – у нас есть вода. Колодец не самый щедрый, однако благодаря ему мы удовлетворяем все наши потребности.

– Еще раз приносим извинения, что мы так глупо воспользовались водой. Нам даже в голову не пришло…

– Теперь это уже неважно, – перебил Чарриера Гасель. – Да вы и не знали, чего вас винить.

– Спасибо, однако скажите мне… где вы берете самые необходимые товары: соль, одежду, патроны… или вот кофе, без которого, мне кажется, ни один туарег не может жить?

– Каждый год, в первое весеннее полнолуние, бедуины собираются на огромной ярмарке в оазисе аль-Рейми. Это в шести днях пути отсюда на востоке. Там сходятся охотники, пастухи, торговцы скотом и другим товаром. Животных и шкуры обменивают на соль, чай, сахар, на семена и патроны. У нас есть верблюды для продажи, вот этим мы и живем. Однажды мы даже спускались на ярмарку в Кано, но это слишком далеко, на севере Нигерии.

– И насколько далеко?

– Около трех недель пути.

– Не могу представить ни одного европейца, целых три недели добирающегося до рынка… – засмеялся Чарриер. – Но вы так и не ответили на мой вопрос: почему вы выбрали столь отдаленное место?

– Не думаю, что вы поймете.

– Я силюсь понять все, что вижу, и мне нравится узнавать истории людей, с которыми встречаюсь на пути.

Гасель замялся:

– Ну, в таком случае я вам поясню. Мы находимся здесь по политическим причинам.

– По политическим? – растерянно пробормотал Ален Гита, явно не поверив. – Я всегда считал, что туареги свободны от политики. Не говорите мне, что проклятая политика добралась уже до пустыни.

– Это длинная история…

– Истории при свете костра посреди пустыни – что может быть лучше, – оживился Марсель Чарриер. – Рассказывайте поскорее, что же произошло?

– Вам правда интересно?

– Конечно!

Гасель посмотрел на него, как бы определяя, насколько искренне он говорит, затем, обернувшись, взглянул на мать, словно спрашивая у нее разрешения. Увидев едва заметный кивок, он начал:

– Мой отец, чье имя я унаследовал, считался самым храбрым из туарегов. Он был единственным, кто сумел дважды пересечь Тикдабру. В Тикдабре нет ничего, кроме песка, и не всякая ящерица там выживет… Моего отца уважали, спрашивали его совета, но однажды, почти двадцать лет назад, в его лагере оказались два обессиленных путника, заблудившихся в пустыне. Как и подобает туарегу, он принял их наилучшим образом. Но спустя несколько дней нагрянул военный патруль. Одного из гостей они убили, а другого увели.

– И что дальше?

– Как оказалось, они увели эль-Кебира, единственного демократически избранного президента за всю историю нашей страны, а тот, которого убили, был его телохранителем. Военные… вы ведь знаете, на них всегда опирается диктатура.

– Понимаю… Солдаты нарушили священный закон гостеприимства туарегов.

– Да, так и есть. Они пролили кровь в нашем очаге и силой увели человека, которого мы взяли под защиту. Мой отец поклялся, что убьет всех, кто сделал это, и освободит Абдуля эль-Кебира. Для него это было дело чести.

– Не по этим ли мотивам был снят фильм? – спросил Ален Гита. – Эта история у меня на слуху.

– В то время много говорилось о моем отце. Даже была написана книга, но о фильме я ничего не знаю.

– Кажется, я его видел! – не унимался француз. – Так себе кино. Из главного героя сделали эдакого Рембо. Но потом я узнал, что фильм основан на реальных событиях, и это меня впечатлило.

– Но что же было дальше? – Марсель Чарриер не скрывал нетерпения.

– А то, что мой отец казнил убийц и освободил президента. Для этого ему пришлось перерезать горло всем в гарнизоне крепости, куда эль-Кебира заточили.

– Вы хотите сказать, что он вырезал весь гарнизон?

– Именно так. Никого не оставил в живых.

– Один?

– Да-да, один.

– Но как ему это удалось?

– Он был воином, – последовал простой ответ. – Те, в гарнизоне, они даже ничего не почувствовали. Но мой отец умел не только это делать, а кое-что еще. Кстати, он сопроводил Абдуля эль-Кебира до другой стороны границы, преодолев Тикдабру, несмотря на то что его преследовала вся армия.

– А потом, потом?..

– Так как отца не смогли схватить, военные похитили нас и сказали, что отдадут в обмен на эль-Кебира. Узнав об этом, отец взбесился. Его новая клятва была такой: он убьет президента, поставленного военными, если тот не вернет ему семью.

– И он исполнил свое обещание?

– В некотором роде – да, а в некотором – нет.

– И как это понимать?

– Он пустился в дальний путь, в столицу, схоронился в окрестностях, выждал, когда президентский кортеж выйдет из дворца, и выстрелил… Самое плохое, что во всей этой неразберихе он не понял, что человек, в которого он стрелял, был другой – тот, кто был обязан отцу свободой…

– Абдуль эль-Кебир? – ахнул Чарриер.

– Он самый.

– Но как же ваш отец мог совершить подобную ошибку?

– Наверное, потому, что Абдуль эль-Кебир был выбрит, в красивом костюме, он совсем не походил на грязного оборванного старика, которого отец тащил на себе многие недели через пустыню.

– Боже милостивый! Но как же эль-Кебир снова оказался в городе?

– Так вышло, потому что народное восстание свергло диктатуру и снова посадило его в президентское кресло, но этого мой отец знать не мог.

– Ох ты… вот так история! И чем же она закончилась?

– Трагически. В тот же самый момент телохранители президента убили моего отца, и мы так и не узнали, было ли у него время понять свою ошибку.

– Как сын вы, конечно, предпочли бы, чтобы он не понял…

– Я надеюсь на это. Отец выстрадал все муки ада, а ведь все началось с того, что он следовал самой древней традиции нашего народа, традиции гостеприимства. Умереть, убив диктатора, было честью. Умереть из-за абсурдной ошибки – это насмешка судьбы. Если мой отец не знал об ошибке, в собственных глазах его честь осталась незапятнанной.

– Честь продолжает оставаться самым важным для туарегов?

– Можно жить в богатстве или в нищете, можно быть здоровым или больным, тебя могут ненавидеть или любить, однако нельзя жить без чести, – последовал решительный ответ. – В рай можно войти в рубище, больным – в раю царит изобилие, и все воздастся. Однако нельзя войти в рай бесчестным, Аллах не пустит тебя туда.

– Мне никогда и в голову не приходило посмотреть на это под таким углом, – признался Чарриер. – А ведь и правда, по ту сторону ты не можешь взять ни деньги, ни власть, вообще ничего. Получается, что в течение всей своей жизни, если, конечно, веришь, что все продолжится, ты должен совершать благие дела.

– Мой отец совершил великое дело, он защищал принципы нашей веры и нашей культуры, а посему должен был умереть в мире с самим собой. Любой туарег согласился бы жить и умереть так же.

– А что, туареги действительно верят в существование рая? – неожиданно поинтересовался Ален Гита. – Вы думаете, что где-то там, на небесах, есть место, где полно снеди, музыки и красивых женщин, как утверждает ваш Магомет?

– И да и нет… – ответил Гасель Сайях.

– Простите, не понял.

– Точно так же, как ад, рай и существует, и не существует.

– Говорю же, не понял.

– Рай существует для тех, кто верит в него.

– А для тех, кто не верит?

– Не существует.

– И с адом так же?

– Да.

– Как это?

– Да все очень просто… Если ты чтишь законы Аллаха, твоя душа попадет в рай. Если не выполняешь законы Аллаха, твоя душа попадет в ад. – Гасель сделал небольшую паузу, как бы подчеркивая то, что собирался добавить: – Но если ты не веришь ни в рай, ни в ад, когда ты умрешь, твоя душа никуда не попадет. То есть ты просто умрешь.

– По-вашему, для неверующих не существует загробного мира?

– Не существует. Точно так же, как не существует для верблюдов, собак или коз. Если человек не верит в существование Высшей силы, то он опускается до уровня животного, а значит, и посмертная судьба его такая же: рассыпаться в прах.

– Не получив ни награды, ни наказания за свое поведение при жизни?

– Уподобиться животным – уже означает достаточное наказание, – заметила Лейла. – Было бы несправедливо наказывать кого-то за то, что он не выполнял Божьих указаний, когда не верил в Бога. Это все равно что наказывать за нарушение закона, о существовании которого тебе неведомо. Но в чем мы можем быть уверенными, так это в том, что даже ад, в котором очищают от грехов, в тысячи раз лучше, чем ничего.

– Как странно вы смотрите на жизнь.

– Скорее на смерть.

– Действительно, скорее на смерть, – согласился Марсель Чарриер. – Ну ладно, думаю, настал момент оставить метафизические дискуссии, которые все равно ни чему не ведут. Мы приехали сюда ради ралли. Как только рассветет, нужно будет отправиться в дорогу…

* * *

Едва день забрезжил, красный автомобиль скрылся за скалами. Гасель Сайях, проводив его взглядом, сел у входа в шатер.

Он раздумывал.

Что за странная жизнь у этих людей, если они пускаются в столь безрассудные авантюры? И что за жизнь у него самого, если он продолжает цепляться за прошлое, когда мир движется вперед с умопомрачительной скоростью?

Гасель не мог похвастаться образованностью, однако он унаследовал острый ум своего отца, а жизнь научила остальному.

Юноша, которому пришлось забрести сюда, соорудить вместе с братьями колодец, взять на себя заботы о семье, превратился в мужчину, а мужчинам свойственно заглядывать в будущее, хоть это и не самое приятное занятие.

Что ждет их всех?

Раньше у Сайяхов были домашние рабы и слуги. Но теперь они остались одни, слуги разошлись, рабам была подарена свобода.

Аиша была уже в том возрасте, когда давно пора рожать, да и ему с братом крайне нужны были женщины, чтобы делить с ними ночи в постелях. Но возможностей найти себе пару у них почти не было. Что они могут предложить, если весь их мир – это жалкий колодец, огород, три чахлых пальмы и дюжина коз вместе с верблюдами.

Бедность не замечаешь, пока не сравниваешь ее с богатством. Наблюдая, как французы доставали из своего автомобиля продукты, изумляясь роскоши их одеяний, он пришел к выводу, что жизнь его семьи и вправду была нищенской.

Но что он мог сделать?

Куда пойти, не имея ничего за душой? О легендарном Гаселе Сайяхе, Охотнике, все забыли, а сами они ничего из себя не представляют. Везде они будут париями – без денег и специальности. Годны-то лишь на то, чтобы ходить за скотом да грузить кирпичи, без малейшего шанса пробиться в тот мир, где люди умеют водить автомобили, управлять самолетами и обращаться с мудреными приборами.

Они безнадежно отстали от времени, и это время с каждым днем ускорялось все больше и больше.

Пропасть, пролегавшая между туарегами и остальными народами планеты, расширялась с невиданной скоростью, и Гасель Сайях, сын Гаселя Сайяха, был убежден, что попытка перепрыгнуть на другую сторону означала бы то же самое, что кинуться в бездну вниз головой.

У туарегов не оставалось другого выхода, как топтаться на одном месте, пока они не исчезнут окончательно, и Гаселю больно было согласиться с тем, что он принадлежит к потерянному поколению.

Огромные, воняющие бензином грузовики пересекали Сахару с севера на юг и с востока на запад, каждый из них перевозил груз, который был под силу не одному, а тридцати верблюдам. Так что и караваны уже стали большой редкостью среди дюн.

Надо же, непонятные приборы, летающие где-то выше туч, могут определить, в какой точке находится автомобиль, проложить маршрут! Выходит, и проводники-бедуины не нужны.

Самолеты могут преодолеть за час расстояние, на которое он сам тратил недели, и все, что он усвоил на опыте многих поколений своих предков, умещалось на трех страницах в книгах, доступных любому мальчишке-европейцу.

На базаре в аль-Рейми ему иногда удавалось приобрести старые книги. Он их с жадностью читал и перечитывал, и чем больше читал, тем больше приходил в уныние, так как понимал, что не было никакого способа влиться в новый мир, находящийся далеко-далеко за темными скалами и бесконечной пустыней.

Простое признание факта, что он превратился в некий вид живого ископаемого, настолько же бесполезный, как и окаменевшие моллюски, которые время от времени попадались в горах, ввергали Гаселя в глубочайшую депрессию.

Двадцать лет назад его отец был гордым хозяином пустыни.

А теперь клан Сайяхов превратился в маленькую семью оборванцев-кочевников.

По крайней мере, его отец смог умереть в наилучший момент, вписав в историю народа яркую страницу. Ничего такого он сам, младший Гасель Сайях, сделать не сможет. Их всех ждет забвение.

Внезапно его внимание привлекло едва уловимое движение. Гасель присмотрелся: на горизонте, точно в том же месте, откуда вчера появился автомобиль Марселя Чарриера, появился небольшой столб пыли.

Сине-белый автомобиль мчался так, словно собирался взлететь.

Несколько минут спустя уже было слышно рычание мощного мотора, и все Сайяхи вышли из шатра.

Как только автомобиль остановился, человек, сидящий за рулем, нервно распахнул дверь и нетерпеливо спросил на ломаном французском:

– Сколько времени прошло, как они уехали?

Гасель недоуменно посмотрел на него, повернулся к брату, словно тот мог объяснить причину, по какой водитель не поздоровался, и наконец нехотя ответил:

– Они отправились на рассвете.

Мужчина вышел из автомобиля, снял шлем и с плохо сдерживаемой злостью швырнул его на землю, одновременно воскликнув:

– А, чтоб их!.. Они опережают нас на два часа. Какой номер у них был?

Гасель, не понимая, посмотрел на него.

– Как вы сказали? – спросил он.

– Какой номер был у автомобиля? Как этот! Вот здесь, видишь? – ткнул мужчина пальцем. – Какой номер был?

– Не знаю.

– Не знаешь? Как это не знаешь?

– Меня номера никогда не интересовали.

– Понимаю.… А цвет? Цвета тебя интересуют?

– Иногда…

– Так какого цвета была их развалюха?

– Не помню.

Из машины вышел второй мужчина и на таком же дурном французском сказал:

– Остынь. Они уже далеко, и самое лучшее, что мы можем сделать, так это поехать вдогонку.

– Заткнись! Помоги мне достать воду.

Он подошел к колодцу и уже приготовились потянуть за веревку, но Гасель остановил его:

– Вам для питья?

Мужчина, не скрывая раздражения, фыркнул:

– Для питья? Вот эту воду? Чтобы потом поносом исходить до самого Каира? Нет, конечно. В радиатор. Наскочили на камень, пробили маленькую дырку, теперь надо постоянно пополнять.

– В таком случае воды мы вам не дадим.

– Почему?

– Потому что эта вода – только для питья. Если вы хотите залить ее в радиатор, придется ехать к другому колодцу.

– И кто это сказал?

– Я.

– А какое мне дело до твоих слов? Этот колодец общественный.

– Вы ошибаетесь. Этот колодец – частный. Мы его сами выкопали, а посему он наш. Общественный колодец находится далеко отсюда.

– Но ведь это Сиди-Кауфа!

– Нет. Это не Сиди Кауфа.

– Не может быть!

– Именно так. Ваши предшественники тоже ошиблись. Похоже, вам выдали неточные карты.

– Дерьмо! Сборище недоумков!

Мужчины переглянулись между собой. Второй мужчина, штурман, пробормотал:

– Ну ладно, ладно. Это и правда не Сиди-Кауфа, я читал в путеводителе, что там есть оазис, насчитывающий более пятидесяти пальм…

– Сколько ты хочешь за воду? – перебил его первый мужчина.

– Для питья – ничего.

– Ну а если не для питья?

– Не продается.

– Как это – не продается? Продается всё.

– Для нас вода означает жизнь, и мы водой не торгуем.

– Пятисот франков[3] за литр хватит? – прищурился мужчина.

– Вы думаете, мы сможем напиться пятьюстами франками?

– А тысяча?

– И тысяча жажды не утолит.

– Чего же вы хотите? – возмутился мужчина. – Я вам предлагаю целое состояние за дырявое ведро воды.

– Ничего я не хочу. Хоть тысяча, хоть десять тысяч, хоть миллион франков – только бумажки, если нет воды. Желаете пить – пейте. Не желаете – будет лучше, если вы проследуете дальше своим путем. У вас даже ни хватило деликатности попросить у нас разрешения, а теперь уже слишком поздно это делать.

– Но, если не залить радиатор водой, двигатель сдохнет посреди пустыни!

– Это ваша проблема. Когда вы решили принять участие в гонке, то должны были предусмотреть, что нечто подобное может произойти. – Гасель показал за скалы и добавил: – А сейчас вам лучше убраться.

Мужчина на несколько мгновений задумался, кивнул, поднял свой шлем и влез в машину. И тут же выскочил, сжимая в руке тяжелый револьвер и целясь прямо в голову Сайяха.

– А теперь что скажешь, араб вшивый? – крикнул он. – Ты мне дашь воду или нет?

– Какого х… ты делаешь?! – ужаснулся второй мужчина. – Ты что, с ума сошел? Спрячь оружие!

– И не подумаю! – последовал резкий ответ. – Без воды мы сдохнем в пустыне.

– Не драматизируй. Сообщим по радио, и за нами приедут.

– Когда? Через шесть часов или, может, через день? Уверен, те, кто нас опередил, заплатили этим свиньям, чтобы они помешали нам догнать их. Ну нет, этому не бывать! Давай доставай воду!

– Но, Марк…

– Заткнись и делай, что я тебе говорю! Каждая минута на счету.

– Нас могут дисквалифицировать за это.

– А как они узнают? Ты что, сам расскажешь?

– Нет, но…

– Нет таких «но», чтобы они что-то стоили! – Тот, кого назвали Марком, переводил ствол револьвера с одного туарега на другого. – Эти козлы из оргкомитета внесли путаницу в карты, а нам, между прочим, говорили, что, если возникнет некое препятствие, мы должны выкручиваться сами, как сможем. Так вот оно, препятствие.

Мужчина-штурман засомневался. Было видно, что он не хочет идти на крайности, однако, решив, что выбора нет, зачерпнул воду из колодца, залил в радиатор и наполнил небольшой бидон.

– Сочувствую… – невпопад пробормотал он, закончив дело.

– Как это ты сочувствуешь?! – зло уколол его компаньон. – Может, ты думал, что нас ждет прогулка по Елисейским Полям? Я тебе говорил, что, вполне возможно, мы столкнемся с бандитами, и ты согласился поехать. Так что засунь свое сочувствие в задницу.

– Но ведь они не бандиты…

– Тот, кто пытается захапать побольше франков за десять литров воды – бандит. Садись в машину, мать твою, или я оставлю тебя здесь!

Он подождал, пока штурман усядется, затем направился к багажнику тяжелого внедорожника. Открыл дверцу, достал банку с машинным маслом и подошел к краю колодца. Держа Гаселя под прицелом, одной рукой открутил крышку, и струя масла полилась вниз.

– Смотри, что я делаю с твоей дерьмовой водой! Будешь целый месяц срать маслом.

Разжал пальцы, и наполовину опустошенная банка полетела на дно колодца. Садясь в автомобиль, он сделал неприличный жест и забористо выругался.

– Ты с ума сошел, Марк… – с кислым видом выдавил штурман, у которого, казалось, вот-вот брызнут слезы из глаз. – Но еще больше сумасшедший – я, что согласился вляпаться в это. Знал же, какой ты кретин…

– Да пошел ты!

Семейство не верило своим глазам. Когда автомобиль исчез из виду, Гасель подошел к одной из пальм, прислонился к ней лбом и замер, пытаясь совладать с закипавшей злостью.

Как Аллах мог допустить, чтобы такое произошло?

Почему судьба бьет их даже в самом сердце пустыни?

Если отец и совершил какой-то грех – он расплатился за него своей жизнью. Но при чем тут они, его дети? В чем их вина, если они оказались гонимыми и подвергнутыми издевательствам?

Все, что они хотят, – выжить. Цепляются за жизнь когтями и зубами и даже принесли в жертву Ахамука – колодец забрал его. Свили гнездо на краю земли, но и здесь проклятые гри-гри не оставили их в покое.

– Что будем делать? – Гасель посмотрел на сестру, в чьих огромных черных глазах отражался страх.

– Не знаю.

– Как мы выживем без воды?

– Тоже не знаю.

– Четыре дня могут оказаться очень тяжелыми, пока доберемся до Сиди-Кауфы.

– В гирбах что-нибудь осталось?

– Ни единой капли.

– Господин, господин!.. Если даже нам удастся добраться до колодца, бо́льшая часть животных умрет по дороге.

– Как ты думаешь, что будет, если мы попробуем пить эту воду?

– Не имею ни малейшего представления. Масло машинное, я слышал, что от него люди болеют и даже слепнут.

– Слепнут? – ужаснувшись, повторила Аиша.

– Слепнут или становятся обездвиженными.

– Но ведь масло остается на поверхности воды. Может быть…

– Нет, не будем рисковать, – прервал ее брат. – Откуда нам знать, какого количества этого масла достаточно, чтобы человек заболел, и какие средства существуют в качестве противоядия. А вдруг это такое масло, которое вмиг убивает?

Лейла и Сулейман хранили молчание, как бы подтверждая, что Гасель – глава семьи и ему принимать решение. От этого решения, вне всяких сомнений, зависела жизнь всех. Гасель и сам понимал, что груз ответственности лежит на его плечах и что бы он ни предложил, его послушаются.

Он сел на корточки, поиграл песком, потом обвел взглядом шатры. И наконец, твердо заявил:

– Мы должны поторопиться погрузить все. Чем раньше мы выйдем, тем быстрее доберемся до Сиди-Кауфы.

– Погрузить все? – повторила Лейла с нескрываемым удивлением. – Ты хочешь сказать, что мы уходим навсегда?

– А что нам остается? – с горечью ответил Гасель. – Вода в колодце будет отравленной много месяцев, да и, похоже, настал момент, когда мы должны покинуть эту пустыню. При небольшом везении, возможно, о Сайяхах забыли недоброжелатели.

– Сколько лет прошло, а удача не удостоилась нас навестить, – заметил Сулейман. – После того дня, когда Абдуль эль-Кебир попросил у нас приюта, на нас как будто клеймо поставили.

– А что тебя удивляет, брат? Удача обычно не сопутствует людям честным и справедливым. Зато им помогает Аллах. Истинный мусульманин всегда предпочтет руку Аллаха, чем руку удачи. Иди за верблюдами!

Не теряя время, все принялись собираться, но не успели навьючить даже одного верблюда, как Аиша выпрямилась и произнесла:

– Вон еще едут!

Вдалеке, сопровождаемый тучей пыли, появился автомобиль.

– Похоже, у них у всех одна и та же карта, потому-то все и едут сюда… – Гасель задумчиво почесал свою черную бороду. – Ну и хорошо, это значит, что нам удастся дела уладить.

– Как?

– Пока не знаю. Но если предыдущие гости нанесли нам вред, то все, кто участвует в этих сучьих гонках, виновны и обязаны ответить.

– Но те, что приезжали вчера, были вежливы, они накормили нас, – напомнила ему мать.

– Возможно, – согласился Гасель. – Но когда мы сталкиваемся с другими племенами, мы не задумываемся над тем, кто хороший человек, а кто плохой. Они – враги, и мы сражаемся с врагами.

– Хочу напомнить тебе, брат, – сказал Сулейман. – Согласно древним законам, если какой-либо воин другого племени наносит нам обиду, то племя обязано передать его нам с целью предотвращения войны.

– Ты с этим согласна, мама?

– Это очень старые законы, сынок. Но я считаю, что они будут действовать, пока пустыня продолжает оставаться пустыней, а туареги – туарегами. Тот, кто совершает преступление, обязан заплатить за это.

– Да будет так!

Тем временем машина остановилась у колодца. Из нее вышли потные усталые мужчины и сразу натолкнулись на черные стволы ружей, нацеленные им между глаз.

– Что это значит? – пробормотал один из них.

– Это значит, что вы стали нашими пленниками, – спокойно ответил Гасель Сайях.

– Пленниками? Что вы хотите этим сказать? Какими такими пленниками?

– Военными.

– Вы в своем уме? Мы ни с кем не находимся в состоянии войны.

– Вы – нет, мы – да.

– И с кем же?

– Со всеми, кто разъезжает по пустыне, считая, что она – их… – Гасель посмотрел на брата и приказал: – Свяжи их.

Двадцать минут спустя внутри еще не разобранного шатра два растерянных пленника непонимающе взирали на своих захватчиков.

– Ну а мы-то здесь при чем? – задал наконец вопрос тот, кто, очевидно, был старшим. – Мы даже не знакомы с этим вашим Марком, и нас никак нельзя обвинить в отравлении вашего колодца.

– А я вас и не обвиняю, – сказал Гасель, присаживаясь напротив. – Если бы я вас обвинял, вы были бы уже мертвы.

– Но что вы собираетесь делать?

– На наших бедных верблюдах нам никогда не догнать виновного, ведь его машина, должно быть, уже находится неподалеку от Сиди-Кауфы… Но пока этот выродок не вернется, чтобы попросить прощения и получить наказание, которое он заслуживает, вы останетесь у нас.

– Что вы имеете в виду?

– Вы будете нашими гостями, пока виновный не вернется.

– Гостями или заложниками?

– Называйте как хотите.

– Но ведь это безумие! – возразил второй мужчина; он не очень хорошо понимал французский, и ему стоило немало труда вникнуть в то, что говорилось. – Настоящее безумие! – повторил он.

– Настоящее безумие – гоняться по камням и дюнам, не щадя ни своей жизни, ни жизни тех, кто встречается на вашем пути. Безумие – красть и отравлять воду, без которой мы приговорены к смерти. Безумие – угрожать оружием тем, кто готов оказать тебе гостеприимство. Если уж ты согласился принять участие в подобной глупости, то должен быть готов к тому, что безумие рано или поздно обрушится на твою голову.

– Но чего вы хотите добиться, удерживая нас? – задал вопрос старший. – Сомневаюсь, что один из козлов, сделавший то, что сделал, согласится вернуться и попросить прощения.

– В таком случае я вам сочувствую.

– Хотите сказать, что готовы убить нас?

– Это естественный конец, который ожидает заложников, если не выполняются требования тех, кто их захватил, и…

– Еще один автомобиль едет!

Гасель посмотрел на прервавшего разговор брата, стоявшего у входа.

– Ну и ну.… Сколько, думаешь, нам еще понадобится? – Он кивнул на заложников.

– Чем больше, тем лучше. Не знаю.

– Ну, пятерых-шестерых будет достаточно. Если больше, они доставят проблемы.

К полудню, когда раскаленным воздухом уже нельзя было дышать, семь потных пленников, один из которых примчался на мотоцикле, сидели в шатре из верблюжьей шерсти.

Лейла и Аиша забрали из автомобилей воду и провиант, не считая это воровством. И воду и продукты придется разделить на всех.

К вечеру животные были навьючены и готовы к выходу.

Гасель присел на корточки перед сникшим мотоциклистом и наставил на него указательный палец:

– Ты вернешься туда, откуда прибыл. Твоя задача – задерживать всех остальных. Объяснишь ситуацию. Скажешь, что твоих товарищей я отведу в такое место, где их никогда не смогут найти. За ними проследит моя семья… Сам я останусь здесь – подожду, пока тот, кого зовут Марк, не предстанет предо мной. Ты понял?

– Да, – неуверенно кивнул парень.

– Ты в чем-то сомневаешься?

– Только в одном. Вы намерены убить их?

– Если не будет другого выхода – да.

– Всего лишь за каплю воды?

– Хочешь пить?

– Очень.

– Тогда я тебя оставлю здесь, без воды. И завтра ты убьешь свою мать, чтобы получить хоть каплю. – Он вытащил из ножен остро отточенную кумию и разрезал толстые ремни, связывавшие руки парня. – Иди!

– Можно попить хоть немного?

– Нет.

– Но у меня рот пересох!

– Это позволит тебе лучше понять, какое преступление совершил твой друг.

– Он не мой друг! – громко возразил парень. – Я никогда его не видел!

– Серьезная ошибка с твоей стороны – пуститься в авантюру, не зная, что за люди путешествуют с тобой, – заключил туарег. – Так ты едешь, или я отправлю другого?

– Еду, еду! – поспешил ответить парень и посмотрел на других пленников. – Держитесь тут. Через пару дней все будет решено.

– Да уж постарайся… И, пожалуйста, пусть оповестят наши семьи.

– Да, конечно… – Парень выругался и добавил на немецком: – Какая же потаскуха родила этого козла! Ты смотри, как все организовал!

Все еще сыпя проклятия, он вскочил на свой пыльный мотоцикл, завел его и через несколько секунд летел по равнине.

Гасель и Сулейман долго смотрели ему вслед. Наконец младший брат заметил:

– Будет лучше, если мы прямо сейчас отправимся в путь. Нам надо добраться до пещеры, прежде чем начнет светать. Днем с самолетов нас легко засекут.

– Будь осторожен в горах.

– Сам знаешь, что буду.

Спустя полчаса маленький караван тронулся на север.

Возглавляли его три верблюда, на которых сидели Лейла, Аиша и Сулейман. Четыре других были нагружены пожитками. В хвосте плелась вереница пленников, на чьих лицах отражался страх.

– Куда нас ведут? – спросил один, с трудом разлепив губы.

– В одно надежное место, – обернулся к нему Сулейман. – Вам нечего нас бояться, мы не бандиты. Как только виновный будет наказан, вернетесь домой живыми и здоровыми.

– Но почему бы не ускорить возвращение? У меня в машине спрятаны сто тысяч франков на непредвиденный случай. Уверен, что у других есть заначка. Деньги ваши, но только отпустите нас!

– Можете быть уверены, ваших денег никто не возьмет. Они здесь годны лишь для разведения огня. Советую помолиться вашему богу, чтобы тот, кто все это завертел, поскорее пришел повиниться.

– А если он этого не сделает?

– Мой брат их убьет.

– Спаси нас, Боже! – чуть ли не хором воскликнули пленники.

Когда караван скрылся за скалами, защищавшими селеньице от грозного харматтана, дувшего по нескольку недель, Гасель Сайях сел под любимой пальмой и начал ждать с тем спокойствием, на которое способны только люди, живущие в песках и на каменистых равнинах.

Когда он был еще ребенком, отец научил его прятаться в песке целый день, оставляя снаружи только нос и глаза. Жара, жажда, скорпионы и змеи в расчет не принимались. От него требовалось превратиться в камень, не шевельнуть ни единой мышцей, чтобы не выдать себя. Он дожидался, когда пугливые антилопы приближались совсем близко, и только после этого нажимал на спусковой крючок. В пустыне патроны ценились дорого, нельзя было тратить их впустую, и хороший охотник никогда не стрелял, если не был абсолютно уверен, что не промахнется.

Выдержка была шкурой, в которую туарег заворачивался, когда это было нужно.

Выдержка была оружием, благодаря которому туареги побеждали там, где другие племена терпели поражение.

Выдержка была добавочным геном у туарегов, «синих людей» пустыни.

Гасель Сайях сидел, смотрел на опустевший очаг и думал, думал…

Он осознавал, что путь, который был выбран, тяжел. По сути, он вступает в борьбу с новым миром, где столько всего удивительного, вооруженный одним лишь старым ружьем. Но он не мог поступить по-другому – поколения его предков прокляли бы его за неумение защитить честь самого прославленного из народов: народа Кель-Тальгимус.

«Принадлежность к племени Кель-Тальгимус делает нас не такими, как все вокруг, – говорила ему мать много лет назад, когда он спросил ее о причине, по которой его отец ввязался в непосильную, как казалось, авантюру против армии. – У нас свои представления о добре и зле, о справедливости. Мы по-другому относимся к смерти. Каждый из нас готов умереть, если понадобится защитить тех, кому мы предложили свою дружбу. И мы вступим в смертельную схватку с теми, кто нас оскорбляет. Говорят, на зеленых равнинах рая есть только одна гора, и она – для туарегов. Поэтому мы, туареги, при жизни обязаны совершать больше подвигов, чем остальные, чтобы получить право сидеть на ее вершине. Закрой глаза и представь эту гору, сынок».

Он часто вспоминал слова Лейлы и, когда на сердце было тяжело, мысленно взлетал на вершину той самой горы. Ему казалось, что он видит отца рядом с его верным верблюдом Р'Орабом. Отец умиротворенно созерцал пустыню, которая была ему ближе всего великолепия рая.

Его отец стал знаменит благодаря своим геройским поступкам, а посему тот, в ком течет его кровь, просто обязан быть таким же сильным и храбрым.

Набежали тени, наступила ночь, завыли гиены, на горизонте появилась луна.

Полная луна в пустыне восходит насыщенно красной. Она настолько большая, что кажется, вот-вот опалит землю. Поднимаясь выше, она уменьшается в размерах и меняет цвет с красного на желтый, с желтого – на голубой, а потом становится сияюще-белой.

Почему происходят изменения в цвете и по какой причине луна снова начинает расти, когда ночь подходит к концу, было для бедуинов загадкой.

«А что тут непонятного, – говорили одни. – Сначала большая, потому что близко находится, потом поднимется высоко и становится меньше. Потом снова приближается и растет. Антилопы издалека тоже маленькие».

«Луна – как козья утроба: там, наверху, сдувается, потому что воздуха недостаточно. А спускаясь, снова надувается», – предполагали другие.

Но Гасель читал в книге, что это – оптический феномен. Размеры Луны и ее расстояние от Земли никогда не меняются. Просто низко над горизонтом она кажется большой.

Как бы то ни было, луна сегодня светила ярко, позволяя Гаселю различать зубчатое очертание гор, где члены его семьи должны были уже найти убежище.

Там, в лабиринте ущелий, которые они столько раз обходили, двигаясь по следам диких коз, его брат Ахамук по чистой случайности обнаружил вход в огромную пещеру, которую позже они назвали Пещерой газелей. Высокая и просторная, в далекие времена она служила надежным убежищем для многочисленного племени. Точно так же, как в массиве Тассилин-Адджер, стены пещеры украшали рисунки животных; возраст рисунков насчитывал тысячи лет. Прежде здесь протекала бурная река, но по каким-то неведомым причинам она исчезла.

Ушла вода, омертвела земля, разбежались звери, ушли и люди. Вход в пещеру невозможно было обнаружить даже при помощи умных приборов европейцев. А посему Гасель Сайях таил надежду на то, что, возможно, у него будет шанс победить в неравном сражении с теми, кого он теперь считал своими врагами. Европейцы были сильнее, но его отец говорил: «Туарегам не пристало сражаться с теми, кто уступает им в силе, так как это недостойно, с какой стороны ни погляди. Против равных также лучше не вступать в бой, потому что здесь все может решить удача, и победа будет лишена достоинства. Истинный туарег должен сражаться только с тем, кто сильнее его, чтобы потом справедливо гордиться своей победой».

Прав ли был отец? Пожив в большом городе, Гасель усомнился. Вроде бы да, прав, но так было лет двести назад, когда из оружия были только кинжалы, винтовки и пушки. А сейчас, когда одна ракета может уничтожить целое поселение, а быстроходные танки довершат все остальное, старый закон не действовал.

В городе Гасель, тогда еще мальчишка, любил бродить по улицам и останавливаться перед витринами, в которых были выставлены телевизоры. Однажды он увидел на экране, как ракеты летят в цель и поражают объекты ночью. Надо думать, с тех пор техника еще больше усовершенствовалась. А у него были старая винтовка «маузер», унаследованная от деда, да горсть патронов к ней. И самый быстроходный его верблюд не может угнаться за вонючим автомобилем европейцев.

Он повернулся и посмотрел на тяжелые, покрытые пылью внедорожники, в стеклах которых множилось отражение луны. Затем перевел взгляд на колеса и поразился их мощи. Вспомнив хрупкие ноги своего любимого мехари, Гасель не смог сдержать улыбку. На базаре он слышал историю про муравья, собиравшегося изнасиловать слона. Не напоминает ли он сам этого муравья? Наверное, шайтан шепнул ему сразиться с теми, кто мог позволить себе пустить на ветер столько денег ради глупого каприза первым добраться до Каира…

Луна поднялась высоко и стала маленькой. Гасель закрыл глаза, а когда открыл, разбуженный смехом гиены, диск снова был огромным и почти касался горизонта.

Он определил время, оставшееся до рассвета. Должно быть, его семья уже добралась до пещеры.

Новый день, без сомнений, обещал быть тяжелым.

Как только зарделся рассвет, Гасель тяжело встал и направился к редкому кустарнику, растущему у русла высохшей реки. Там он и его братья еще в первые дни после прихода сюда выкопали надежное убежище, способное укрыть с десяток людей. Это было старым обычаем бедуинов – устраивать убежища для женщин, детей и стариков, где они могли спрятаться в случае опасности. Называли такие убежища «норами фенеков», потому что своим устройством они действительно напоминали норки ушастых лисичек пустыни: с узким входом, большим и глубоким внутренним пространством и с еще одним запасным выходом. Как только заходил последний человек, «нору фенека» невозможно было обнаружить, а те, кто там находился, через смотровую щель могли наблюдать за всем, что происходило снаружи.

Жара в убежище стояла убийственная, воздуха не хватало, но жители Сахары привычны к этому с рождения.

Гасель сел и стал ждать. Он был терпеливым. Время тянулось медленно, жара усиливалась.

Наконец издалека донеслось гудение. Вроде бы с юго-востока, но как Гасель ни напрягал зрение, ни машины, ни облака пыли не заметил.

В конце концов он понял, что это звук легкого вертолета, на несколько минут зависшего над колодцем.

Вскоре вертолет приземлился, из него вышли два человека, а третий остался сидеть в кресле пилота.

Мужчины не были ни полицейскими, ни военными. Один из них, светловолосый и худой, точно был европейцем.

Второй, кудрявый и смуглый, походил на североафриканца. Скорее всего, египтянин.

Гасель Сайях внимательно наблюдал. Мужчины убедились, что в автомобилях никого нет, затем заглянули в колодец, достали ведром воды, понюхали, намочили кончики пальцев, лизнули и, поморщившись, сплюнули.

Смуглолиций громко выругался и начал что-то взволнованно говорить.

Потом они направились к неразобранному шатру и скрылись внутри.

Убедившись, что пилот не смотрит в его сторону, Гасель выскользнул из укрытия и побежал, выбирая «мертвый угол», чтобы его никто не мог заметить.

Он описал широкий круг за могилой Ахамука, подскочил к вертолету, рванул дверцу, не забыв прикрыть лицо краем тагельмуста, и тихо приказал:

– Вылезай!

Пилот вздрогнул, однако беспрекословно повиновался.

– Ас-салям алейкум! – поприветствовал он Гаселя.

– Метулем, метулем! – ответил туарег и показал в сторону шатра. – Кто они?

– Эти люди из оргкомитета ралли. А мои обязанности – пилотировать этой развалюхой.

– Они вооружены?

– Вооружены? – Пилот явно удивился. – Нет, конечно. Кому может взбрести в голову вторгнуться в лагерь туарегов с оружием?

– Одному из ваших взбрело.

– Безумцев повсюду хватает. А в этих гонках таких собралось удручающе много.

Гасель показал пилоту идти к колодцу. Когда до него оставалось менее пяти метров, из шатра вышли мужчины и сразу широко расставили руки, как бы показывая, что пришли с миром.

– Ас-салям алейкум! – воскликнул на арабском смуглый. – Почтительно просим твоего гостеприимства, туарег.

– Оно вам предоставлено, если вы явились с миром.

– С миром мы и прибыли, – заверил светловолосый на чистом французском. – Меня зовут Ив Клос, а это господа Ахмед Хабах и Нене Дюпре. Единственное, чего мы хотим, – как можно быстрее утрясти крайне неприятный инцидент.

– В таком случае будет лучше, если мы пойдем внутрь, – сказал Гасель и спросил: – У вас есть вода?

– Естественно!

– Несите!

Светловолосый, который был среди прилетевших главным, махнул рукой пилоту, и тот помчался к вертолету. Задержавшись у люка, он оглянулся и прокричал:

– Кофе тоже нести?

Гасель кивнул, и спустя несколько минут пилот возвратился с канистрой, термосом и несколькими пластиковыми стаканчиками.

Гости разместились в глубине шатра, Гасель сел напротив, положив ружье на колени. Все смотрели друг на друга, ожидая, кто первым начнет переговоры.

– Итак? – решился наконец Ив Клос. – Чего вы добиваетесь, захватив этих людей?

– Я хочу, чтобы свершилась справедливость.

– Понимаю, хотя, как мне кажется, корректным ваш способ достижения цели не назовешь. Похищение – очень серьезное преступление.

– Не более серьезное, чем угрожать оружием мирным людям в их собственном доме и отравлять единственный колодец.

– Понимаю, понимаю, – кивнул Ив Клос, – однако то, что вы сделали, все равно очень серьезное преступление.

– У меня не было выбора. Что бы произошло с моей семьей, если б я не взял заложников? Наши возможности добраться до ближайшего колодца очень ограничены.

– О да, конечно, но те, кого вы задержали, не виноваты в случившемся.

– Я это знаю, поэтому, если будут выполнены мои условия, заложникам не будет причинено ни малейшего вреда.

– И каковы ваши условия?

– Их три.

– Я весь внимание.

– Первое – колодец. Его надо осушить, вычистить и до краев наполнить водой.

– Не проблема. Второе?

– Чтобы ни машины, ни мотоциклы, ни вертолеты здесь больше никогда не появлялись.

– Также не вижу проблем. И третье?

– Мне должны доставить виновных, чтобы я мог наказать их по закону туарегов.

– И что же этот закон гласит?

– Одному из них, который не принимал участия, однако вел себя как трус, я всыплю тридцать плеток.

– Боже милостивый! Какое варварство!

– Таков закон.

– А что вы сделаете со вторым?

– Он получит пятьдесят ударов плетью за отравление воды, а за то, что он угрожал нам оружием, ему отрубят правую руку.

– Отрубить правую руку?! – возмутился светловолосый. – Да вы хоть соображаете, чего требуете?

– Я всего лишь требую выполнения закона.

– Но это закон дикарей!

– Дикарем является тот, кто разрушает чужой очаг, и тот, кто организует дурацкие спортивные соревнования, которые могут стоить жизни заложникам.

Наступила длительная тишина. Переговорщики не ожидали подобных требований.

Наконец, отбросив упавшие на глаза волосы, Ив Клос заявил:

– Вы хоть понимаете, что этого индивидуума невозможно будет убедить явиться сюда, чтобы получить пятьдесят ударов плетью, да еще и лишиться правой руки?

– Охотно верю.

– И?..

– Вы должны решить этот вопрос. Но предупреждаю, если вы его сюда не доставите, то никогда больше не увидите других.

– Не думаю, что вы способны убить невиновных, – подал голос египтянин. – Это противоречит нашему общему вероисповеданию. Коран предписывает…

– Я очень хорошо знаю, что предписывает Коран, – ответил Гасель сухо. – Здесь у нас не так много работы, поэтому я прочел его с десяток раз. Но у туарегов законы намного старше, и их-то я и придерживаюсь.

– Мне это кажется несправедливым…

– А что такое справедливость? Она переменчива, каждый судит по-своему. Слив масло в колодец, тот, кого вы хотите защитить, не думал о том, что люди могут умереть от жажды в пустыне. Я имею в виду свою семью. Но мы, туареги, выживем, а вот другие… Если вы не готовы привести его мне, я сделаю так, что от жажды умрут шестеро европейцев или откуда они там. И можете быть уверены, что вина за эти жертвы падет на ваши головы, не на мою.

– Святое небо! – взмолился Ив Клос. – Вы не знаете, что такое сострадание?

Туарег обвел руками убогий шатер.

– Посмотрите вокруг себя! – сказал он. – Видите, до какой крайности нас довело отсутствие сострадания у мира? Так почему же я должен быть сострадательным к кому-то, если мне едва удается прокормить семью? О нет, не к кому-то – к тем, кто участвует в этой бессмысленной гонке ради…

– Я думаю, что в тот момент он не осознавал, что делает…

– Он хорошо знал, что делает, – возразил туарег. – Мы для него – ничто, сродни псам, которые путаются у него под ногами.

– Как вы можете так говорить? – возмутился Ахмед Хабах.

– Еще как могу. Сколько людей погибло с тех пор, как начались эти ралли в Африке? Вам цифра известна?

– Ну… около сорока.

– А сколько раненых?

– Не знаю… Сотни… Может, тысячи. Это действительно трудно подсчитать.

– Сорок погибших, сотни, а то и тысячи раненых из-за пустого развлечения… – Гасель покачал головой и добавил: – Настал час покончить со всем этим.

– Но большинство принимает участие в гонках добровольно, – с некоторым смущением произнес Нене Дюпре, пилот вертолета. – Обычно это люди молодые, они бросаются в авантюры, чтобы пережить сильные эмоции.

– Эмоции? – усмехнулся туарег. – Прекрасно! Отчасти благодаря вам эти шестеро узнают, что такое настоящие эмоции. Они узнают, что такое жажда, голод, что такое страх за свою жизнь, они будут без конца думать, умрут ли, как умрут, когда умрут. Не всякая авантюра такое дает.

Снова повисла тишина – переговорщики не знали, какие еще привести аргументы. Этот туарег оказался упрямым…

Ив Клос вытащил из верхнего кармана своей тропической рубахи короткую курительную трубку.

– Ничего, что я закурю? – спросил он. – Мне это помогает думать.

Гасель Сайях пожал плечами, и блондин, набивая трубку, пробормотал:

– Ну и хреновое же дело… Очень, очень хреновое… Я вас понимаю, да, но тот разгильдяй, который хотел заплатить за воду, вероятно, разозлился, когда понял, что кто-то до него воспользовался водой бесплатно… Да и жара, знаете ли…

– Те, кто побывал у нас раньше этого негодяя, не знали, что вода только для питья, а мы не знали, что через наше селение будут проезжать все безумцы полушария.

– Да-да, вы конечно же правы, но не правы по отношению к тем, кто не принимал участия в инциденте и сейчас попал в заложники.

– Все это вы уже говорили, – с едва заметным раздражением напомнил Гасель. – Ситуация ясна с самого начала, и единственное, чего я хочу, – отрубить руку одному, или же я убью остальных. Решайте!

Ив Клос посмотрел на него так, будто не понял. И он действительно не понял.

– Как я могу принять решение относительно столь деликатной темы? – возмутился он. – Я не судья, не следователь, не политик. Я всего лишь чиновник одной из спортивных организаций. Сюда я прилетел, чтобы понять масштаб проблемы. Моя обязанность – информировать о случившемся начальство и местные власти.

– И сколько времени вам на это понадобится?

– Проинформировать – очень мало, однако боюсь, что на принятие решения потребуется по меньшей мере неделя.

– Неделя? – с недоверием повторил туарег. – И вы хотите, чтобы я продержать этих людей неделю без воды? – Он многозначительно пожал плечами. – Я вам гарантирую, что моя семья не станет делить тот мизер воды, которым мы располагаем, с кем-то, кто, возможно, проживет совсем мало времени.

– У вас нет воды? – переспросил пилот.

– Откуда ей взяться? Я же вам сказал, что колодец отравлен, а той воды, что мы нашли в машинах, надолго не хватит.

– Завтра же я доставлю столько воды, сколько вам нужно! – торопливо произнес Нене Дюпре. – Даже этой же ночью, если понадобится.

Гасель посмотрел на него и едва заметно кивнул:

– Хорошо, я согласен. Завтра привозите столько воды, сколько понадобится вашим друзьям на неделю заточения. Однако прилетите сюда один! – Он обратился к Иву Клосу. – Одна неделя! – повторил он. – Теперь это уже мой срок!

– И что вы потом сделаете? – снова вступил в разговор египтянин, проявлявший меньше всех выдержки. – Прикажете их убить? Со своей стороны мы готовы предложить все что хотите, вы со своей семьей сможете начать новую жизнь там, где выберете, и тем не менее вы рискуете оказаться в тюрьме или, того хуже, – вас приговорят к смертной казни.

– Когда настоящие имохаги получают подобное оскорбление, как получили мы, тюрьмой их не испугать.

– Но мы живем здесь и сейчас, а вы все еще пытаетесь применять законы и обычаи прошлого! Помню, некий туарег вырезал целый гарнизон, спас президента, а потом убил его. Но это произошло очень давно, и, к счастью, методы, выбранные этим туарегом, тоже отошли в прошлое.

– Это был мой отец.

– Как вы сказали? – расширил глаза Ахмед Хабах.

– Туарег, о котором идет речь, который перерезал гарнизон, освободил президента эль-Кебира, а потом по ошибке убил его, был мой отец.

Все застыли. На какое-то мгновение показалось, что они сидят не шатре, а в обледенелой палатке посреди Антарктиды.

– Ваш отец?.. – промямлил Ахмед Хабах.

– Я так и сказал.

– Гасель Сайях, легендарный Гасель Сайях, Охотник, был вашим отцом?

– Ну сколько еще повторять? – возмутился имохаг. – Да, он был моим отцом, и я ношу его имя: Гасель Сайях. Как вы думаете, почему мы вынуждены скрываться на краю света?

– Да будет милостив к нам Господь! – взмолился Ив Клос. – Ваш отец!.. Вот теперь-то мы по-настоящему вляпались!

* * *

– Пусть даже у него есть десятая часть мужества от отца и не больше знаний, он добьется своего, так как пустыня его союзница, и нам там действительно делать нечего. Возможно, придется сворачивать ралли, – со вздохом сказал Ахмед Хабах.

Они с Ивом Клосом сидели напротив тучного мужчины в просторной белой палатке с кондиционированным воздухом и всеми удобствами. Мужчину звали Алекс Фаусетт, и он отвечал за безопасность ралли. Сбоку от него висела огромная карта, утыканная множеством разноцветных флажков.

– Но мы тоже научились сражаться с пустыней, – сказал Фаусетт.

– Как же, как же, успехи очевидны, ведь к настоящему времени насчитывается только сорок три смертельных исхода. – В голосе египтянина прозвучала ирония. – Однако у меня такое впечатление, что сейчас нам предстоит не с пустыней сражаться, а с кем-то, кто является душой и сущностью пустыни.

– Ерунда! Пару лет назад на нас тоже напали бедуины, и мне удалось утрясти это.

– При помощи денег.

– Все решается при помощи денег.

– Но не с туарегами.

– Те тоже были туарегами.

– Видимо, туареги бывают разными. Мы ему предложили деньги, и он отказался.

– Подыщите другой способ.

– Он сам предложил. Все, что ему надо, – отрубить правую руку этому козлу.

– Однако ваш туарег большой оригинал… Ну что же, в этом мы не можем пойти ему навстречу.

Алекс Фаусетт вытащил из серебряной шкатулки толстую гаванскую сигару и не спеша принялся раскуривать ее. То, что ему рассказали Хабах и Клос, не укладывалось ни в какие рамки.

– Сейчас нам важно выиграть время, потому что мы ни под каким предлогом не можем остановить гонки, – наконец сказал он. – Они должны закончиться в Каире, и посему будем считать случившееся не более чем рядовым инцидентом.

– А что мы скажем, когда нас спросят, куда делись три машины с экипажами?

– Не вижу в этом проблемы. Как вы знаете, около шестидесяти процентов участников сходят с дистанции. Кто-то из-за аварий, кто-то вследствие усталости. Причина всегда найдется. Не мне вам рассказывать, что, когда гонки заканчиваются, мы еще несколько дней собираем экипажи по самым невероятным местам. После Каира я и займусь проблемой.

– Осмелюсь напомнить, что один из заложников является зятем бельгийского министра. – Ив Клос заерзал на стуле. – А другой – сын крупного итальянского банкира…

– Ну и что? – с нескрываемым раздражением сказал Фаусетт. – Подписав контракт, они становятся просто участниками гонки, а мы со всеми обращаемся одинаково, будь они дети мусорщиков или мультимиллионеров.

– Да, но есть некоторое различие. У детей мультимиллионеров имеются спутниковые телефоны, и они привыкли звонить домой каждый день… А теперь представь, что будет, если они не выйдут на связь. Что я скажу родственникам, когда посыплются вопросы?

– Ты у нас кто? – усмехнулся Алекс Фаусетт. – Ты – уполномоченный по связям с общественностью. Придумаешь что-нибудь. Скажешь, что они не в зоне покрытия, ну, или что-то со спутником… Единственное, что нельзя говорить, так это то, что они похищены бандитами, которые собираются убить их.

– Но почему я должен лгать?

– Потому что тебе за это платят, а мне платят за то, чтобы по крайней мере тридцать процентов из тех, кто вступил в гонку, закончили ее. Если мы сейчас скажем правду – туареги, заложники, кому-то там собираются руку отрубить, – возникнет такой бедлам, что к финишу никто не придет.

– А ничего, что мы рискуем жизнью шестерых невиновных?

– Каждый из них знал, что так или иначе рискует жизнью. В этом-то и привлекательность соревнований. Позавчера один из мотоциклистов сбил насмерть девочку на выезде из селения, а ему самому ампутировали ногу. У нас есть заболевшие, кого-то даже парализовало. Но претензий никто не предъявляет. – Алекс Фаусетт выпустил густую струю дыма и, чуть повысив голос, добавил: – Какие могут быть претензии! Ведь они мечтали пережить приключение! Это их добровольный выбор. И знаете ли, не в моих силах упредить случайности. Если кто-то собьет ребенка, или оставит свои кишки на дереве, или попадется в лапы бандитов, – я тут ни при чем. В этом и заключается риск, на который они были согласны с самого начала.

– Не знал, что ты такой сукин сын, – не стерпел Ив Клос.

– Если бы я им не был, то до сих пор оставался бы на скромной должности начальника охраны не самого известного английского банка. То, чем я сейчас занимаюсь, – очень хорошо оплачивается, но с каждым разом, готов признать, становится все тяжелее. Увеличиваются скорости, больше риска… Число погибших растет, и теперь иные пять раз подумают, прежде чем пуститься в авантюру…

– Так, может, и правда настало время покончить с этим безумием?

– В таком случае возвращайся на свою прежнюю работу… эм-м… ты ведь организовывал съемки моделей, да? Ну, если повезет, тебя возьмут в одну из страховых компаний… – Подмигнув Клосу, Фаусетт посмотрел на египтянина. – Что замолк? Ну-ка, расскажи еще об этом туареге.

– Он может быть очень опасным. Во-первых, он находится на своей земле, а во-вторых, он, кажется, жил в городе и знает кое-что, что другим туарегам неизвестно. И как я тебе уже говорил, кровь в его венах очень горяча.

– У него может быть слабое место?

– Не знаю.

– А где он может прятать заложников?

– Тоже не знаю. Могу предположить, что в горах к северу от его колодца.

– Что нам известно об этих горах?

– Ничего.

– Ничего?

– А чему ты удивляешься? Эти горы находятся вдалеке от известных нам караванных путей, температура днем там зашкаливает – градусов пятьдесят, не меньше, а ночью падает почти до нуля.

– Да уж, курорт… А что ты скажешь про семью этого вшивого?

– Насколько нам удалось узнать: мать, брат и сестра. Заложники под их присмотром.

– И больше нигде и никого?

– Нет, насколько я знаю.

– К какому племени они принадлежат?

– Кель-Тальгимус.

– Я слышал о них. Опасные люди…

– В общем, да. Как все туареги, они не признают никакой официальной власти, не уважают границ и подчиняются только своим собственным законам.

– Разузнай-ка, кто у них там главный, и предложи ему все, что он захочет, склонив к сотрудничеству с нами.

– Разузнать нетрудно, но, боюсь, престиж семьи Сайях слишком высок, чтобы кто-то из соплеменников выступил против них. Гасель Сайях – легендарная личность.

– Но ведь он мертв… Или нет?

– Это как посмотреть. Есть мертвые, которые более живы, чем те, кто еще ходит по земле.

– Афористично звучит. Но мы не можем позволить, чтобы нас пугал какой-то призрак, даже если речь идет о призраке туарега… – Алекс Фаусетт сделал короткую паузу, затем, вздохнув, произнес: – Хорошо. Единственное, что мы можем сейчас сделать, – оправить для заложников воду, продукты, медикаменты и спальные мешки. Ну а я должен уехать. Меня ждет Каир.

– Мог бы повременить с Каиром, – нахмурился Ив Клос. – Кроме заложников, у нас есть еще один фигурант.

– Марк Милошевич? – пожал плечами Фаусетт. – Не волнуйся за него. Я уже отдал распоряжение, чтобы с него не спускали глаз, даже когда он в сортире. Хотя… это Сахара, и тут за всем не уследишь.

– Послушай, но ты обязан защищать тех, кому грозят смертью…

– В этом ты прав, обязан. Но у меня более тысячи человек мчатся по этой проклятой пустыне, и каждому из них что-нибудь да грозит.

Покинув прохладу палатки, Ив Клос и Ахмед Хабах увидели Нене Дюпре, сидящего в тени акации.

– Ну, что он сказал? – нетерпеливо задал вопрос пилот.

– Чтобы ты загрузил все необходимое и с рассветом вылетел.

– А что еще?

– Да ничего такого конкретного. Алекс хочет потянуть время, – с кислой улыбкой ответил египтянин, направляясь к машине. – Еще он хочет, чтобы я поговорил с вождем племени – чтобы тот вмешался.

– Потянуть время? – переспросил Дюпре. – С какой целью?

– Понятное дело, с какой – чтобы гонщики добрались до Каира.

– Вот сучий потрох! Это единственное, что ему важно?

– Может, и не единственное, но приоритетное – да.

– Не могу поверить!

– Послушай, друг… – Когда Хабах уехал, Ив Клос дружески взял Нене Дюпре за плечо и отвел подальше от палатки. – Все это меня беспокоит так же, как и тебя, но я понимаю Фаусетта. Если бы он останавливал гонку каждый раз, когда кто-то теряется на маршруте, гибнет или его похищают, вся эта задумка с ралли давно накрылась бы медным тазом. Ты в цирке был? Так вот, клоуны там смешат публику, даже если только что похоронили своих матерей. И здесь примерно то же самое. Цель превыше всего.

– Но ведь эти несчастные могут умереть!

– Знаю. И Алекс знает, но он знает и то, что в следующем году никто не вспомнит о заложниках. Зато будут вспоминать о приключении, о том, как они «мужественно пересекали пустыню». А если хоть третья часть этих безголовых не доберется до Каира, – испугается, сойдет с дистанции, – цирк останется без клоунов.

– А мы без работы?

– Вот-вот. Насколько мне известно, за месяц ралли ты получишь больше, чем за весть остаток года… Или я ошибаюсь?

Они подошли к вертолету. Дюпре достал из кабины две банки холодного пива и, протянув одну Клосу, сказал:

– Насчет денег ты прав. А что до работы… Знаешь, когда я лечу над пустыней, разыскивая потерявшихся людей, я не чувствую себя добрым ангелом-хранителем. Нет, я скорее стервятник, который живет падалью. Они там, внизу, под солнцем, которое плавит камни, а я сижу в кабине с кондиционером, и у меня вдосталь холодной воды. От этой разницы мне иногда бывает не по себе.

– А что тебя смущает? Если они жарятся в своих вонючих консервных банках, так только потому, что сами захотели этого. Участники гонки – не солдаты, которых отправили на войну, они придурки, мечтающие увидеть свои имена в газетах или появиться на пятнадцать секунд в телешоу. Но, знаешь, лучше не задумываться над вопросом, для чего это все, иначе в следующем году ты не пустыню будешь облетать за приличные деньги, а опрыскивать где-нибудь рисовые поля за сотню донгов.

Некоторое время они хранили молчание, попивая мелкими глотками пиво, потом Ив Клос спросил:

– Слушай, а что ты думаешь об этом типе?.. Ну, о туареге.

– Что он надежно припрятал заложников.

– А ты не боишься вновь встретиться с ним?

– Нет, не боюсь. Уверен, что, если я приду с миром, он не сделает мне ничего плохого.

– На всякий случай сразу попроси его защиты. По законам туарегов, если что, он обязан предложить свою жизнь взамен твоей.

– Прекрасный закон, тебе не кажется? Если бы весь мир следовал ему, войн не было бы.

– Однажды мне рассказали курьезный случай. Некий бедуин рассорился с туарегом, так он не нашел лучшего способа выйти из положения, как попросить его гостеприимства. Туарег не мог отказать. Корми-поил этого бедуина, пока не устал от такой обузы. Короче, простил бедуину все обиды, а тот только того и добивался.

– Ну и хитер! – засмеялся Дюпре. – Мы могли бы предложить этому козлу действовать так же. Ну, которому грозит руки лишиться. Кстати, как его зовут?

– Милошевич… Марк Милошевич.

– У него есть что-либо общее с президентом Югославии[4]?

– Похоже, он мнит себя дальним родственником, но мне не удалось этого подтвердить. Однако во что я действительно проверил – во время войны в Боснии[5] он сколотил приличное состояние. А рискованные виды спорта – это его хобби.

– Спрашивается, почему мы допускаем к участию в ралли таких типов, как этот Милошевич?

– Потому что они подают заявку. К тому же имей в виду, что в условиях адской жары и сильного напряжения даже лучший из лучших может взорваться и совершить ошибку.

– Ты совершил бы?

– Ну, я не мчусь со скоростью более ста километров в час по пустыне, глотая пыль под солнцем, расплавляющим мозги. Как и ты, я предпочитаю передвигаться в вертолете.

– Да уж, сверху на все смотришь с другого ракурса.

– И с какого же?

– С более объективного, что ли.

Ив Клос шумно сглотнул и смешно сморщил нос.

– Ты хочешь объективности? Так вот, этим шестерым придется туго. Или я сильно ошибаюсь, или, как только гонки закончатся, все постараются поскорее умыть руки. Никто не будет заниматься «пропавшими в пустыне».

– Но Фаусетт несет ответственность!

– Перед кем? Перед общественным мнением? Все, что происходит, добавит больше соли и перца в мероприятие будущего года. Если вспомнят, конечно.

– А перед родственниками жертв не несет?

– Ну и что они могут сделать? Привлекут его к суду?

– Например.

– К суду какой страны? И в чем конкретно его могут обвинить?

– В попустительстве и в не предоставлении помощи тому, кто находится в опасности.

– А у тебя хоть есть представление о времени и о деньгах, которые потребуются на судебные издержки? Забудь! Организаторы ралли ежегодно ворочают миллионами и не остановятся ради каких-то шести трупов. В конце концов, люди ищут в гонках адреналин, и они его получают.

– Но это жестоко!

– Жестоко? Помнишь кадры, снятые с вертолета? Когда камера запечатлела, как во время гонок трижды перевернулся автомобиль и рассыпался на части?

– Естественно. С моей точки зрения, лучшей антирекламы ралли не придумать.

– Это с твоей. Помнишь, как в восторге орал оператор, понимая, что эти кадры купят все телевизионные сети?

– Ну да… – вздохнул Дюпре.

– Вот единственное, что важно для большинства. Эти кадры облетели весь мир, но никто не задал вопроса, что случилось с теми, кто был внутри автомобиля. Это стало нормой – щекотать нервы. На телевидении все больше каналов, где со сладострастием транслируют, как люди погибают, как их разрывает на части. Хоть кто-то возмутился? Нет. Телезрители каждый день требуют еще более кровавых картинок… – Клос брезгливо прищелкнул языком. – И нам с тобой, дружище, поручено обеспечивать этих баранов, причем по обе стороны экрана, горячими эмоциями.

Дюпре помолчал, переваривая сказанное, потом повернулся к своему собеседнику:

– Странно получается, Ив. Я тебя знаю восемь лет, однако только что понял, что не знаю. Мне казалось, что ты переполнен энтузиазмом, что ралли для тебя сказочное действо. И вдруг ты мне показываешь совсем другую сторону монеты. Признаться, удивил!

– Я просто хорошо делаю свою работу. До ралли я крутился в модельном бизнесе, организовывал съемки. Публика смотрит на девок, вышагивающих по подиуму, как на богинь, хотя на самом деле большинство из них является тщеславными вонючками, пьяницами и наркоманками. Смой с них косметику, переодень в кэжуал, они и цента не стоят. Моя должность называлась «советник по съемкам», но правильнее было бы назвать «фальсификатор съемок», ведь моя миссия заключалась в перекручивании реальности, я – карикатурист наоборот.

– А что это означает?

– Ну, настоящий карикатурист преувеличивает дефектные черты, уменьшая хорошие, а я как «советник по съемкам» подчеркивал положительные и уменьшал плохие.

– Фокусник, короче, – засмеялся Дюпре.

– Ну да. И мой фокус заключается в том, чтобы попытаться спасти жизнь заложникам, но сделать это так, чтобы все поверили, будто за рамками нормального абсолютно ничего не происходит.

– Не сомневаюсь, у тебя получится.

– Ну, я же профи. Я все сделаю очень, очень хорошо, ведь это часть моей работы.

– Тут мы с тобой похожи. Я тоже привык хорошо выполнять свою работу. Вопрос в том, что я бы предпочел не участвовать во всем этом – ни хорошо, ни плохо. Видишь ли, я – бретонец…

– Ну и что?

– А то, что все мое детство прошло в маленьком рыбацком селении. Но моя семья, семьи наших соседей однажды лишились возможности заниматься промыслом. Прибрежная зона была отравлена нефтяным выливом из танкера, который раскололся надвое как раз напротив поселка. Так вот, компания, которая зафрахтовала этот танкер, хотя знала, что судно изъедено ржавчиной и катастрофа может произойти в любой момент, каждый год вкладывает миллионы в эти проклятые ралли.

– Но ведь это не связано с твоей работой.

– Еще как связано. Если б не тот случай, сотни рыбаков не оказались бы на грани разорения, тысячи морских птиц были бы живы… А я вынужден принимать участие в том, от чего меня воротит. Вынужден, потому что должен кормить семью. И этот инцидент – я имею в виду инцидент с заложниками – заставил меня задуматься над тем, каковы мои настоящие приоритеты. – Он глубоко вздохнул. – Хотя, скорее всего, когда все это закончится, я загоню правильные мысли в задницу и в будущем году снова соглашусь подработать. Ты же сам сказал, за месяц ралли я получаю больше, чем за весь год.

* * *

Ночь была в самом разгаре, когда Нене Дюпре убедился, что груз хорошо закреплен, одним глотком осушил чашку очень горячего и очень крепкого кофе, пристегнул ремень безопасности и приготовился к взлету.

Ночные полеты были для него привычны. Он не боялся столкновения со скалами, и самым большим удовольствием было – встретить восход солнца над линией горизонта.

Африканские рассветы и закаты он считал роскошным бонусом к контракту. И одной из причин, по которой можно было снова ввязаться в обслуживание ралли.

Нене Дюпре был сыном и внуком колонистов, которые были вынуждены возвратиться на историческую родину, когда Франция окончательно утратила свои обширные африканские владения. Как и они, он продолжал нести в крови любовь к Черному континенту. Месяц, посвящаемый гонкам, был для него не только работой, но и возможностью прикоснуться к миру, который ему снился.

Пилотирование вертолета само по себе доставляло Нене удовольствие, а полеты над африканскими просторами это удовольствие удваивали. Он чувствовал себя орлом, свободно парящим в небе. Нигде больше он не испытывал такого.

Он набрал высоту, улыбнулся тому, что восток потихонечку начинает светлеть, и, описав широкий круг, направил машину курсом на далекий колодец Ахамука.

Гасель Сайях поджидал его, сидя у входа в шатер; он не сделал ни единого жеста, пока пилот не подошел с приветствием:

– Ас-салям алейкум! Почтительно прошу твоего гостеприимства.

В глазах туарега промелькнула улыбка, и он ответил с некоторым оттенком юмора:

– Метулем, метулем! Вижу, ты выучил урок. С этого момента ты находишься под моей защитой, но если по какой-то причине поведешь себя не так, как подобает гостю, я тебя подвергну страшной казни.

– Насколько страшной?

– Обезглавлю.

– Оу… Ладно, сделаю все, чтобы не потерять голову. – Дюпре показал в сторону вертолета. – Я доставил канистры с водой, провиант, медикаменты, теплую одежду и спальные мешки… Надеюсь, этого хватит.

– Они выполнят мои требования?

Дюпре вытащил сигарету, вторую протянул своему собеседнику, но тот отстранил ее движением руки.

– Не знаю! – сказал пилот. – Правда, не знаю. Вот уже одиннадцать лет я работаю на ралли. Как обычный исполнитель, я всегда восхищался организацией соревнований и тем, как руководство действует в трудные моменты. Но есть что-то такое, чего я никак не могу понять.

– И что же?

– Бесчеловечность руководства. Иногда у меня возникает впечатление, что для тех, кто сидит в оргкомитете, нет разницы между людьми и машинами. Они на всем делают деньги. Всюду реклама, на каждом автомобиле, а один квадратный сантиметр рекламы стоит почти четверть этого навороченного авто. Лидеры гонки, да и просто колоритные личности красуются на телеэкранах всего мира, их участие, конечно, проплачивается, но это дает свои плоды. Везде только и слышно: гонка, гонка, гонка… – Дюпре искоса посмотрел на туарега и спросил: – Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Силюсь понять, но, если честно, не очень-то хорошо получается.

– Ничего удивительного, ибо даже я, погруженный в это, не все схватываю. Если совсем просто – все силы направлены на то, чтобы вбить в мозг: ралли – главное событие года.

Туарег посмотрел на Дюпре так, будто перед ним пришелец из иного мира. Но, по сути, так оно и было. С некоторой наивностью он произнес:

– Я ничего не понял, кроме того, что ралли существует за счет рекламы.

– Можно сказать и по-другому – что реклама, а точнее, производители многих товаров существуют за счет ралли. Обыватели обожают смотреть, как машины загораются в песках или, эффектно кувыркаясь, слетают с огромной дюны.

– Ну и ну!

– А знаешь, что остается на сетчатке?

– Нет. Не знаю.

– Остается марка сигарет или ликера, размещенная на кузове.

– И что?

– А то, что во многих странах реклама алкоголя и табака запрещена. Но этот закон сумели обойти. Ловко, да?

– Ты хочешь заставить меня поверить, что все это безумие затевается с такой коммерческой целью?

– В значительной мере так и сесть.

– Послушай, а почему запрещают рекламировать эти товары?

– Потому, что они вредны для здоровья. – Дюпре с недоумением посмотрел на туарега, забыв на минуту, что перед ним житель пустыни, оторванный от цивилизации.

Гасель Сайях отложил в сторону ружье, лежавшее у него поперек коленей, поскреб кожу под тюрбаном, затем с удивлением произнес:

– То есть ты хочешь сказать, что рекламировать некоторые товары запрещается, но не запрещается производить их и продавать?

– Совершенно верно!

– Французы окончательно сошли с ума!

– Такое происходит не только во Франции, а во всем мире.

– Тогда извини, но я все больше убеждаюсь в мысли, что ваш мир безумен. А кроме того, убийственно лицемерен.

– И что можно сделать? Люди курят и пьют все больше, об этом говорит статистика. На предприятиях, выпускающих табак и алкоголь, работают миллионы лиц. Невозможно вот так сразу покончить со всем этим…

– Но запретить рекламу в борьбе с этими вашими пагубными привычками – это все равно что пытаться лечить чесотку у верблюда слабительными. Единственное, чего можно добиться, – чесоточный верблюд будет ходить под себя.

– Это для меня не пример.

– А я другого придумать не могу. Но давай вернемся к разговору о ралли. Почему в этих ваших гонках участвует так много народу? Ад… адреналин? – Гасель вспомнил вертевшееся на языке слово. – Желание прославиться? Но если эти безголовые хотят расшибиться в лепешку – пусть разбиваются, но только подальше отсюда.

– У меня такое впечатление, что ты горишь любопытством…

– Любопытство может быть очень большим достоинством, но может превратиться в страшный недостаток… – поднял палец имохаг; эту умную фразу он тоже вычитал в книге. – Когда любопытство толкает тебя за пределы того, что ты способен усвоить, ты рискуешь ошибиться. А ошибка – злейший враг бедуина, который должен каждую минуту четко представлять, что ему делать, особенно в опасных ситуациях. Если моему народу удавалось выживать на протяжении веков в пустыне, то только потому, что мы знаем, чего можно ожидать. Но! – Он снова поднял палец. – Наши знания годятся только в той среде, в которой мы живем. Каждый раз, когда кто-то пытался пересечь границы, он терпел поражение. Наилучшим примером является мой отец: хотя он и был самым храбрым и самым умным из туарегов, он погиб, как только оказался в этом чертовом городе.

– Однако привязанность к одному месту никуда не ведет. Мир большой, и при желании в нем можно найти место.

– Скажи это нашим пескам и горам! – резко ответил Гасель. – День, когда пустыня превратится в цветущий сад, возможно, станет для имохагов поворотным – мы пересмотрим свои обычаи и заживем в ногу со временем. Но ты и сам знаешь, такого никогда не будет. А значит, мы не изменимся. Кто-то должен жить здесь, в конце концов. Кто-то должен рыть колодцы в пустыне. Не думаю, что это повод обвинить меня в оседлости.

– Ты прав…

– Я рад, что ты признаешь это.

– А я хочу, чтобы ты признал: единственное, чего я добиваюсь, так это просто помочь в меру моих сил. Есть, правда, кое-что, что меня напрягает, скажу тебе честно. Как бы заставить тебя понять, что твоя позиция, возможно, является очень уж… радикальной. Разве нет другого способа найти решение?

– Радикальной?

– В общем, нельзя ли все утрясти без отсечения руки?

– Но так велит закон.

– Есть много способов интерпретировать закон.

– Среди туарегов – нет. Закон есть закон, и ему всегда надлежит повиноваться без всяких… как ты сказал?

– Интерпретаций. Насколько я знаю, по законам шариата, когда совершается преступление, родственники жертвы могут простить виновного за счет материальной компенсации. Возможно, ты…

– Шариат – закон арабов, но не туарегов, – прервал его Гасель с явным неудовольствием. – И то, о чем ты говоришь, – вовсе не закон. Грязная сделка, вот как это называется. Ее придумали богачи, которые пытаются откупиться от заслуженной кары. Если бедный пастух верблюдов будет угрожать мне оружием, я отрублю ему руку, и это будет справедливо. Но если я не отрублю руку европейцу, приехавшему на дорогом автомобиле, грозившему мне револьвером и испортившему колодец, то преступником, взяв у него деньги, буду я, ибо призна́ю, что существует два вида законов: для бедных и для богатых. Нет! Туареги так никогда не поступали и не поступят. Я знаю, что мы обречены на исчезновение, однако единственное, чего я прошу у Аллаха, чтобы последний из туарегов на Земле был бы таким же, как и первый много веков назад.

– Ну и гордость у вас!

– А что у нас еще осталось, кроме этой гордости? – с горечью произнес Гасель. – Посмотри вокруг! Шатер сшит из обрывков, все настолько старое, что в любой момент рассыплется. Если бы я потерял гордость, бросился бы в колодец… Но и тот отравлен. – Он устало поднялся. – Хватит уже говорить о том, что ни к чему не ведет! Пойдем, помогу тебе разгрузиться.

– Что, здесь? – Дюпре готов был возмутиться. – И как ты думаешь переправить все это туда, где находятся пленники?

– Это уже моя проблема.

– И моя, поскольку речь идет о моих… эм-м… соплеменниках. Если ты не боишься летать, я сам могу доставить груз в ту точку, где ты их прячешь.

– Ты меня за дурака считаешь? – воззрился на него туарег. – Ты что, думаешь, что я тебя проведу к укрытию, а ты потом вернешься с целой армией освободить их?

– Это ты держишь меня за дурака, – усмехнулся пилот. – Я отлично знаю, где они находятся.

– Вот как? И кто же тебе об этом сказал?

– А я ни у кого и не спрашивал. – Дюпре движением подбородка указал на темную гряду. – Они там, в одной из пещер расщелины, которая спускается с восточной стороны гор.

Теперь пришла очередь удивляться Гаселю Сайяху. Он невольно посмотрел в сторону, куда указал пилот.

– Ты кому-нибудь говорил об этом?

– Нет, естественно.

– Почему?

– Потому что, если б сказал, то на вас напали бы, и ты, скорее всего, прикончил бы заложников. А я не хочу провоцировать бойню и все еще надеюсь, что вопрос будет утрясен.

– Понимаю… – кивнул туарег. – Но не понимаю, как ты мог узнать.

– Ну, это несложно. Я – пилот вертолета и всегда внимательно слежу за тем, что происходит внизу. Полжизни я провел, разыскивая потерявшихся людей в пустыне, в саванне или в сельве… – Дюпре показал пальцем вверх. – Оттуда все хорошо видно, особенно если ты умеешь видеть. Вчера я обнаружил немало следов. Следы машин – участники ралли приехали с юго-запада, кто-то уехал на северо-восток; следы каравана, следы пеших людей… ветру не хватило времени стереть их. Караван отправился отсюда пару дней назад, и следы обрываются как раз у подножия вон той горы. Я могу слетать, посмотреть, что там.

– А ты более сообразителен, чем кажешься! – Это прозвучало как похвала.

– Жизнь научила. Бывает и наоборот: кто-то пыжится казаться умным, а чуть что, садится в лужу. Может, я и не сильно умен, но запоминаю многое. И делаю выводы. Если обнаружатся верблюды в глубине расщелины, то заложники находятся в радиусе не более трех километров от них… Или нет?

– Тебя надо бы пристрелить прямо здесь.

Нене Дюпре весело рассмеялся:

– А как же священный закон гостеприимства? Ты этого никогда не сделаешь, ты же упертый по части законов. Верь мне! – предложил он. – Я твой друг и единственный человек, кто сейчас стремится помочь тебе.

– А ты можешь доставить мне этого сучьего сына?

– Ты же знаешь, что я нет. Да и не хочу! Согласен, он заслуживает того, чтобы ты отрубил ему руку, но я с детства усвоил, что между задуманным и выполняемым – большое различие… А теперь, если ты мне пообещаешь, что не будешь блевать в кабине, я тебя доставлю в горы.

– Не могу обещать. Я никогда не летал.

– Да ничего такого, это – словно ехать на верблюде, но только с кондиционированным воздухом.

– Презираю кондиционированный воздух.

– А я – верблюдов. Ну, пошли.

* * *

Турки Ал-Айдиери, больше известный среди своих под прозвищем Гепард, вполне справедливо считался самым мудрым и самым уважаемым из аменокалов – вождей славного народа Кель-Тальгимус, и к нему обычно приходили просить совета. Он был рассудителен и сдержан, умел выслушивать чужие проблемы, а когда выносил вердикт, никому и в голову не приходило сомневаться в его справедливости.

Турки был одним из тех немногих туарегов, кто служил во французской армии, учился не где-нибудь, а в самом Париже, и достиг звания капитана.

Преданный проводник генерала Леклерка во время экспедиции через всю Сахару[6], Турки Ал-Айдиери потом попал в Лондон, в сорок четвертом принял участие в высадке десанта в Нормандии и одним из первых на старом танке ворвался в Париж в день его освобождения. Очевидцы рассказывали, что он во весь голос распевал «Марсельезу», хотя до этого никто не видел его поющим.

Когда-то он пользовался успехом у женщин, и в это нетрудно было поверить, глядя в стального цвета глаза и слушая глубокий повелительный голос.

Сидя на потрепанном ковре – Турки испытывал к нему особую привязанность, так как на нем он молился Аллаху во время всей войны, – аменокал смотрел на Ахмеда Хабаха, который не спеша рассказывал о том, что произошло.

Хватило бы и трех предложений, но египтянин все говорил и говорил. Турки Ал-Айдиери выждал, когда самый младший из его внуков принесет ему новую чашку чаю, сделал несколько маленьких глотков, затем любезно спросил:

– Так ты закончил?

– Закончил… – подтвердил египтянин. – Вот такова ситуация, и мы просим вас поспособствовать ее решению.

– Ты полностью уверен, что говоришь о семье Гаселя Сайяха, Охотника?

– Да, конечно.

– Вот уже много лет я не получал никаких вестей о них… – покачал головой Турки. – Признаться, я даже подумывал, что многочисленным врагам удалось расправиться с ними. Рад, рад, что кровь самого мужественного из воинов нашего народа все еще не иссякла. Хотя жизнь, судя по твоему рассказу, обошлась с его потомками слишком жестоко.

– Да, так и есть.

– Да еще и воду им отравили в колодце, а колодец в пустыне – это все… Так ты пришел ко мне с просьбой, чтобы я вмешался в пользу того, кто совершил подобное варварство?

– Мне приказали это сделать.

– И ты согласился, хотя знал, что это предложение – все утрясти – идет в разрез с нашими древними обычаями. Почему?

– Такова моя обязанность…

– Тебе столько платят?

– Дело не в деньгах.

– Тогда в чем?

– В принципах, – вскинул голову египтянин. – Я представляю очень мощную организацию, которая связана с большинством средств массовой информации мира. Вы думаете, мне приятна мысль, что со дня на день все газеты, радио и телевидение на пяти континентах начнут верещать, что какая-то шайка диких туарегов собирается прикончить ни в чем не повинных европейцев только из-за того, что еще одному европейцу не позволили отрубить руку?

– Мое второе «почему» – с чего это тебя так волнует доброе имя туарегов?

– Потому, что они, как и я, мусульмане, и мне известно, что евреи и христиане используют малейшую возможность, чтобы обвинить нас, мусульман, в экстремизме. Я почти ежедневно ощущаю на себе презрение, смешанное с ненавистью, со стороны большинства европейцев. К мусульманам относятся с подозрением, а происшествия, подобные этому, только подбрасывают дров в огонь, который никогда не затухнет.

– Вернемся к твоему рассказу. Зачинщиками были не мусульмане-туареги, – сказал Турки, не меняя тона. – Сайяхи находились на своей территории, и вдруг кто-то вторгается с угрозами, да еще и воду отравляет.

– Никто не отрицает, чья это вина! – поспешил ответить египтянин. – Ни в малейшей степени! Речь идет о чрезмерности наказания.

– Так предписывает закон.

– Закон устарел. Мы живем в другие времена…

Аменокал остановил его движением руки и показал, чтобы Хабах взял газету, которая лежала на маленьком стеллаже.

– В другие времена, – повторил он. – Посмотри на заголовок передовицы. Итальянский суд только что приговорил к десяти годам тюрьмы пятерых боснийцев, которые развязали кровавую бойню в Ахмичи. Они убили сто шестнадцать мусульман, ограбили их дома, изнасиловали женщин, перерезали горло детям и выкололи глаза старикам. Через пять лет бандиты окажутся на свободе по условно-досрочному освобождению. – Старик глубоко вздохнул. – Если таковы законы нашего времени, я отказываюсь от них!

– Я полностью с вами согласен. Но в данном случае…

– Законы и обычаи туарегов появились задолго до возникновения Югославии, Боснии, Хорватии и значительного большинства европейских стран, – перебил египтянина Турки. – И они действуют с известной эффективностью, ибо каждый ребенок, как только научится ходить, знает, каковы его границы, что можно делать, а чего нельзя, и о чем вообще и думать немыслимо. А в «эти времена», на которые ты ссылаешься, законы являются настоящей галиматьей, любой интерпретирует их как хочет, творя беззаконие, подобно той бойне в Ахмичи. Убийцы, торговцы наркотиками, коррумпированные политики живут абсолютно свободно и даже становятся «зеркалом», в которое смотрит молодежь, только и думающая об успехе и легких деньгах… – Турки покрутил головой. – С моей точки зрения, это не способ решения дел. Это ведет к падению и развращению. Мой народ, может, и обречен на исчезновение, однако мы исчезнем с лица Земли, уважая себя и наставления наших предков.

– Как я понимаю, надеяться на вашу помощь бесполезно.

– Ты правильно понимаешь.

– В таком случае сожалею, ибо решение этого неприятного инцидента окажется затруднительным.

– Да, так и есть… – Турки Ал-Айдиери вдруг выпрямился и посмотрел в какую-то невидимую точку. – Я рад, что ты пришел. Эта беседа открыла мне глаза на одну из проблем, которая давно крутилась в моей голове, но, возможно, мой возраст мешал оценить ее настоящий размер.

– То есть?

– Пустыня – наш дом, но его год от года разоряют. На нашей земле горят автомобили, и эту груду металлолома потом никто не убирает. Нашу землю усеивают пустыми банками из-под прохладительных напитков, использованными презервативами и прочим мусором. Во время гонок происходят несчастные случаи – страдают аборигены. – Аменокал зло крутанул головой. – Скажи, почему мы вынуждены оставаться пассивными созерцателями вашего шоу, когда на средства, затраченные на организацию только одной из таких гонок, можно было бы разрешить бо́льшую часть проблем моего народа? Почему вы разворачиваете мобильный госпиталь по оказанию помощи участникам гонки, а у нас нет ни одной амбулатории, где можно было бы делать прививки детям? Таких «почему» у меня много, так, может, у тебя есть ответы на них?

Египтянин смутился:

– Но речь идет всего лишь о спортивных соревнованиях… Когда они организуются, всегда запрашивается разрешение у властей страны.

– Разрешение у властей страны! – насмешливо повторил Турки. – Прекрасно знаю, что это означает. Это означает подкуп функционеров, чтобы те предоставляли вам любые льготы. Даже армия к вашим услугам. И кто же от этого выигрывает? Народ? Сомневаюсь, чтобы кто-то стал богаче из-за того, что мимо его дома, поднимая пыль, давя коз и кур, а иногда, к несчастью, и детей, словно выпущенный снаряд, пронесется автомобиль.

Он взял с чайного подноса колокольчик, позвонил и попросил внучку, просунувшую голову в дверь:

– Зайди к Сакибу и скажи, чтоб собрал членов совета старейшин. Пусть придут перед закатом, речь пойдет о принятии очень важного решения.

Ахмед Хабах заметно побледнел:

– Что вы будете обсуждать?

– Этого я тебе сказать не могу, пока не примем решение, но завтра узнаешь.

Египтянин покинул палатку с видом побитого пса. У него был немалый опыт в улаживании конфликтов, и этот опыт подсказывал ему, что на сей раз усилия будут напрасными. И даже более того – нецелесообразными.

Он не смог скрыть свой пессимизм при встрече с Ивом Клосом.

– Что за черт с тобой происходит?! – спросил француз, едва заметно улыбнувшись. – Ты выглядишь так, будто на тебя слон наложил.

– Хватит шутить. Боюсь, у нас будут проблемы…

– Велика новость! – рассмеялся Клос. – С тех пор как я ввязался в это дерьмо, не припомню ни одного дня, чтобы у нас что-то не случалось. Иногда я думаю, что ралли придумали для того, чтобы показать миру, как легко можно на ровном месте создавать проблемы и объезжать их на полной скорости.

– Сказал же, хватит шутить, – хмуро произнес египтянин, наливая себе кофе. – Гепард созвал совет старейшин, они думают принять очень важное решение.

– И что за решение?

– Откуда мне знать.

– Ну а сам-то ты как считаешь?

– Ты мне еще предложи погадать на кофейной гуще, – ответил Хабах, глядя на дно пустой чашки. – Я могу считать одно, а они будут говорить совсем о другом. Я лучше подожду, тогда и узнаю.

– А я бы предположил, что их совет хочет обсудить, помогать нам или нет убедить этого упертого туарега.

– Даже не надейся, они нам не помогут. Как я понял, Гепард считает, что этот Гасель полностью прав. Он действует в русле их законов, а законы у них никогда не меняются.

– Ты знаешь, как вспомню, что сделал этот Милошевич, я начинаю понимать туарега. Я согласен с тем, что он просит, но не с тем, как просит. Похитить невиновных – плохая идея.

– А какая хорошая? Сесть на верблюда, как делал его отец, и сразиться с армией? Но здесь и армии как таковой нет. Есть силы, привлеченные для обеспечения безопасности, но они покинут континент, как только закончатся гонки.

– Тут поступила новая информация… – Блондин взял со стола лист бумаги и протянул собеседнику. – Как тебе известно, у меня повсюду есть друзья, и они нарыли вот что. Этот Милошевич принимал более чем активное участие в боснийской войне. В частности, у него были тесные связи с бандитами из Сербской добровольческой гвардии «Тигры Аркана», которые занимались так называемой этнической чисткой региона. Как и бо́льшая часть балканских фашистов, он ненавидит мусульман.

– И, ненавидя их, пересекает шесть стран, населенных почти исключительно мусульманами? Ну и как это понимать?

– А тут и понимать нечего. Националисты, фашисты и те, кто за интеграцию, – банда безумцев, у которых чего-то не хватает в мозгах. Вот хоть убей, нельзя стать экстремистом, если твои нейроны функционируют нормально. И если Милошевич экстремист, то его действия невозможно предсказать.

– Его действия непредсказуемы, а мы должны расхлебывать последствия? Почему?

– Потому что нам за это платят, мой дорогой друг! В конце концов, не все так мрачно. Работая здесь, я встречал немало прекрасных молодых людей. Они убеждены, что участие в столь восхитительном приключении поможет им стать лучше, они верны спортивному духу и горят энтузиазмом.

– Да, есть такие…

– Слава богу, таких много! Но мы говорим об участниках. Энтузиазм – прекрасно. Однако ралли – это, прежде всего, огромные деньги. Мы превращаем добрую часть Африки в полигон для испытаний автомобилей, шин, масел – всего того, что связано с автомиром. Где еще найдешь такие условия… Нам платят, а мы обязаны поддерживать все это из года в год, потому что каждый год появляются новшества, требующие обкатки. Наша работа не всегда бывает чистой, но мне на это плевать. Важны результаты, и могу сказать, что эти результаты улучшаются из года в год.

– Ну что же, остается поверить, что в этом году судьба не повернется к нам задом по вине безумца-фашиста! Заметь, я не сказал – туарега. Пожалуй, я на его стороне.

– Безумец обычно бывает безобидным, а этот говнюк Милошевич, похоже, нет. – Клос налил себе воды, сделал большой глоток и продолжил: – Я тут Фаусетту докладную написал… Попросил его, чтобы он не дал Милошевичу сняться с ралли и исчезнуть. И в идеале все-таки надо сделать так, чтобы Милошевич, случайно или нет, столкнулся с этим Гаселем Сайяхом.

– Ты с ума сошел?! Знаешь же, чем это кончится!

– А что? Разве это не было бы отличным решением? Мы бы их свели, и пусть решают проблемы, как им заблагорассудится… Позавчера один мотоциклист потерял ногу в аварии… Никому не покажется странным, если в другой аварии кто-то потеряет руку. Всего лишь пунктик в статистике: погибших столько-то, пропавших столько-то, получивших ранения столько-то…

– Твой цинизм временами меня шокирует.

– Для меня это комплимент. Циник говорит вслух, о чем другие думают, но не решаются сказать.

– Тут ты прав, – улыбнулся египтянин.

– Ну вот видишь. Циниками не рождаются – это, если хочешь, антидот. Мне приходилось быть свидетелем многих автомобильных аварий, и меня всегда ужасала непринужденность, с какой медэксперт может курить, копошась во внутренностях мальчишки, который еще несколько часов назад пел и смеялся. Если бы я все принимал близко к сердцу, я бы уже давно сдулся. Но я, да, стал циником. Я работаю на то, чтобы все шестеренки нашего ралли крутились безотказно, и тут не до эмоций. Я убежден, что, если где-то допустить сбой, потом трудно будет все снова наладить.

– Тогда следи за тем, чтобы никто не подсыпал песку в мотор, песка здесь с избытком…

* * *

Гасель Сайях не испытывал страха, однако ощутил неприятное чувство пустоты в желудке. Короткое время полета показалось ему нескончаемым.

Нене Дюпре летел, как мог, низко – хотел потоком воздуха разметать песок со следами каравана, – отчего легкий вертолет болтало сильнее обычного.

Когда они наконец приземлились, он с улыбкой спросил у своего пассажира:

– Ну как?

– Слишком шумно.

– И это все?

– Не все, однако главное… – Судя по голосу, туарег улыбнулся. – Если хочешь подробностей, там, наверху, свежо, и пустыня выглядит несколько иначе.

– Тебе это не показалось удивительным?

– Ну, в некотором роде…

Было заметно, что Гасель предпочитает свернуть тему.

Они приступили к изнурительной разгрузке вертолета; груз переносили в тень одного из скальных выступов.

Закончив работу, присели рядом с канистрами и ящиками, открыли по банке «швепса» и разделили между собой пачку галет.

Туарег глазами показал на вертолет:

– Тебе пора возвращаться. Время бежит. Это у меня ничего не меняется.

– По-моему, будет лучше, если я подожду тебя и доставлю обратно к колодцу.

Гасель качнул головой:

– Нет. Мне надо забрать верблюдов. Но я не дурак, пойду в обход, чтобы не оставить следов.

– Все равно это безумие.

Через несколько минут они попрощались. Проводив глазами грохочущий вертолет, Гасель взвалил на плечи тяжелую канистру с водой и зашагал к пещере.

Спустя час вдалеке показалась массивная фигура Сулеймана, и вскоре они уже крепко обнимались. Сулейман настолько хорошо замаскировал вход в пещеру, что даже Гасель не сразу заметил его.

– Отлично, брат, – похвалил он, улыбнувшись. – Можно пройти в метре и не заметить. Но вот верблюды, которые пасутся в расщелине, нас выдают. Завтра я их уведу.

В пещере было прохладно, особенно после пекла снаружи. Темноту разгонял маленький костерок. Лейла и Аиша обрадовались появлению Гаселя. После расспросов о том, откуда появилась вода, Лейла озабоченно произнесла:

– Заложники ничего нам не сделали плохого, и получается несправедливо, что мы держим их со связанными руками. Они это очень плохо переносят…

– Но мы не можем их развязать, – нахмурился Гасель.

– Сынок, они страдают от жажды, они голодны и сильно подавлены. Европейцы не приспособлены к пустыне.

– Но, если мы их развяжем, они попытаются на нас напасть. Их шестеро, силы неравны.

– Да, я об этом думала, – призналась мать.

– Оставим как есть. Участвуя в гонках, они глотают пыль в тесном автомобиле. Уж как-нибудь проведут несколько дней со связанными руками, если хотят жить.

– Ты прав, брат, – поддержал его Сулейман. – Уж пусть лучше сдерут кожу на запястьях, чем получат пулю.

Гасель направился в угол пещеры, где сидели заложники. Опустился на корточки перед ними и обвел взглядом каждого. Затем ровным голосом произнес:

– Организаторы ралли позаботились о вас. Они перебросили воду, провиант, теплую одежду и медикаменты. Так что, надеюсь, вы будете чувствовать себя лучше.

– Да уж, лучше – со связанными руками, – усмехнулся лысый мужчина с густой бородой, по возрасту самый старший. – Мы даже естественные потребности не можем удовлетворить. Мы что, должны оправляться в штаны?

Гасель на несколько мгновений задумался, потом кивнул:

– Хорошо. Каждый час мы будем развязывать одного, чтобы размялся. Но если кому-то взбредет в голову убежать, перережем горло. – Свои слова он сопроводил соответствующим жестом. – А чтоб другим было неповадно, напарника тоже прикончим. По-моему, будет справедливо.

Все шестеро переглянулись, и лысый кивнул:

– Согласны.

– Рад слышать. Верю, что при разумном сотрудничестве с вашим оргкомитетом мы очень скоро достигнем соглашения относительно сроков освобождения.

– И что за соглашение?

– То, которое удовлетворило бы как вас, так и нас.

– Какую сумму вы имеете в виду?

Гасель строго посмотрел на юнца, задавшего вопрос.

– Я не о деньгах, что бы вы ни думали. Деньги здесь не котируются. – Он вздохнул, и полоска ткани, прикрывавшая его лицо, едва заметно шелохнулась. – Пока вы и организаторы гонок этого не поймете, мы ни к чему не придем.

– Но чего вы тогда добиваетесь?

– Справедливости. А справедливость и деньги – словно масло и вода: никогда не могут быть смешаны.

– А можно узнать, как долго будет обговариваться наше освобождение? – поинтересовался бородач.

– Разумеется, – спокойно ответил Гасель. – Я отпущу вас, как только мне доставят того, кто отравил колодец.

– И что вы с ним сделаете?

– Применю закон.

– Перережете горло?

– Нет. За то, что он совершил, к смерти не приговаривают. Всего лишь к бичеванию и отсечению руки.

– Руки?.. – ужаснулся бородач. – То есть как только его выдадут вам, вы отрубите ему руку?

Гасель кивнул:

– Да. Ту самую, которая держала оружие, направляя его на человека, готового проявить гостеприимство. Так гласит закон.

– Да снизойдет к нам Господь! А он об этом знает?

– Если нет, то скоро узнает.

– Вы хоть представляете, что сделает любой благоразумный человек, узнав, что ему хотят отрубить руку?

– Попробует убежать, предполагаю.

– Совершенно верно! А в таком случае… кто его будет искать и как его сюда доставят?

– Не имею ни малейшего представления! – пожал плечами Гасель. – Не я это начал, и проблема не моя.

Несколькими часами позже, сидя у входа в пещеру и любуясь луной, освещавшей тревожный пейзаж, Аиша спросила брата:

– Послушай, а ты не думаешь, что, если ты добьешься своего, могут возникнуть проблемы?

Гасель ответил не сразу, а когда ответил, в голосе была неприкрытая злость:

– Нет, не думаю.

Аиша взяла его за руку:

– Пожалуйста, не обманывай меня. Почему ты так упорно настаиваешь на всем этом?

– Потому, что не всегда следует что-то делать, просчитывая все варианты. Наш отец преподнес нам наилучший пример того, что существуют обстоятельства, в которых настоящий туарег должен вступать в бой, зная, что может проиграть.

– И это стоило ему жизни. Все могло бы быть по-другому, если бы в тот проклятый день он не стал ввязываться в неравную и бесполезную войну.

– Он бы остался жив, но вскоре все равно бы умер от стыда и тоски. Ты прекрасно знаешь, что для туарегов важно, как умереть, а до этого не просто жить, а как жить.

– Наш образ жизни унизителен по сравнению с внешним миром. Там все живут в роскоши…

– Ты ошибаешься, малышка. – Гасель погладил сестру по длинным черным волосам. – Быть бедным не унизительно. Очень много бедных живут достойно и по справедливости. А образ жизни богачей часто бывает скотским.

– Хотелось бы, чтобы твои слова послужили мне утешением, однако утешение слабое. – Аиша вздохнула. – Мне жалко мать, иногда кажется, что ее силы на исходе.

– Да, меня это тоже волнует, – признался Гасель. – И за эти дни я пришел к выводу, что, возможно, было бы разумным вернуться на север, где у нас еще должны оставаться родственники. Они-то помнят, что наша мама была женой героя.

– Вернуться на север? Ну нет! Сам подумай, что нас там ждет…

Гасель промолчал. Аиша права. Дальней родне они не нужны. Сидеть у кого-то на шее неприемлемо, и все может закончиться тем, что мать и сестра превратятся в служанок. Аише нужен мужчина, но вряд ли она встретит на севере свою судьбу – скорее всего, попадет в грязные лапы какого-нибудь торговца, которому глубоко наплевать, кем был ее отец. Это прежде имохаги были грозными хозяевами пустыни, а сейчас они превратились в изгоев без родины и без надежды. Многие потянулись в города, а те, кто остался, часто враждовали между собой по пустяшным, надуманным причинам. Цивилизация в ее худшем варианте, когда каждый хочет урвать для себя кусок потолще, добралась и сюда. Героический пример их отца был последним содроганием.

– Не понимаю… – тихо произнесла Аиша, словно говоря сама с собой. – Вот правда, не могу понять этого.

– Ты о чем?

– Об апатии нашего народа. Мы – сильный и умный народ. Если бы все племена и кланы объединились, мы смогли бы покончить с этой шайкой кретинов, правящих нами. Могли бы жить по нашим собственным законам. Но у нас нет настоящего лидера, а его отсутствие, в конце концов, приведет к тому, что мы, туареги, исчезнем окончательно. Разобщенные маленькие группки невозможно назвать народом. Таким лидером мог бы стать наш отец, да?

– Конечно, – кивнул Гасель.

– А ты?

– Нет. Я – нет.

– Почему?

– У меня мало опыта.

– Опыт с годами накапливается.

– Чтобы опыт накапливался, нужна основа, на которую можно было бы опереться. У меня такой основы нет. Наш отец погиб, года я был еще ребенком, и у него не оказалось времени научить меня. Не считая некоторых прочитанных книг, все эти годы пролетели впустую… – Гасель на мгновение замолчал, а затем уверенно продолжил: – Лидер, которой нам нужен, должен быть не только сыном пустыни. Этого мало, сейчас нужны знания. Он должен быть кем-то вроде Гепарда, но только намного моложе.

– Я его однажды видела, но была очень маленькой… Скорее, это не мое воспоминание, а то, что рассказывала о нем мама.

– Меня больше всего впечатлила его образованность. Я тоже был мальчишкой, но мне показалось, что он знает обо всем. Возможно, он смог бы объединить наш народ, но после такой кровавой войны у него не было сил.

– Как странно слышать… Я всегда считала, что туарег никогда не устает от войны.

– Это была другая война, Аиша. Там сражались не один на один и даже не племя на племя, когда все решается в одной битве… В эту мясорубку были втянуты все страны, и оружие у них было не такое, как у нас. Этим оружием можно убивать на огромном расстоянии… Но сейчас появилось новое оружие, еще более страшное. Помнишь, я рассказывал тебе, как видел в городе по телевизору ночной обстрел какого-то города? Еще тогда я понял, что мы отстали окончательно. Наши войны в пустыне – детская игра.

– А что с ним сталось? – спросила Аиша.

– С кем?

– С Гепардом.

– Не знаю. Возможно, умер. Он был уже очень стар.

– Как ты думаешь, а что бы он сделал, если б его колодец отравили?

– Уверен, то же самое, что и мы. Из людей старой закалки никто бы не отреагировал иначе…

Он хотел еще что-то сказать, но его прервало появление матери. Лейла принесла маленький чайничек и три стакана, разлила чай и сказала:

– Один из заложников хочет поговорить с тобой.

– О чем?

– Откуда мне знать, но он утверждает, что это единственное, что может упорядочить весь этот бедлам. Ты бы выслушал его.

Гасель подул на чай, раздумывая, затем кивнул:

– Хорошо. Попроси Сулеймана, чтобы привел его. Послушаем, что он предложит.

Сулейман привел мускулистого светлоглазого юношу с буйной шевелюрой, перехваченной на затылке резинкой. Повинуясь жесту Гаселя, парень сел на камень и с опаской оглядел своих похитителей.

– Ну и?.. – спросил Гасель, допивая чай. – У тебя есть какой-то план? Выкладывай.

– Будет лучше, если для начала я представлюсь… – сказал парень дрожащим от волнения голосом. – Меня зовут Пино Феррара, я – неаполитанец.

– Это мы уже знаем. У нас твой паспорт.

– Я догадался, что вы возьмете документы. Но в паспорте не написано, что мой отец – банкир, один из самых богатых в Италии.

– Во всей этой истории деньги не играют никакой роли, – усмехнулся Гасель. – Мне все равно, кто твой отец. И твоя судьба будет точно такой же, как у твоих спутников. Мое условие вы знаете, и если оно не будет выполнено, вы все умрете.

– Про ваше условие я все понял и про деньги тоже. Я знаю, что деньги нам не помогут. Но я знаю еще кое-что.

– И что же?

– Организаторы этого ралли и пальцем не пошевелят, чтобы доставить вам того, кто отравил колодец.

– Вот как?

– Да. Я уже в четвертый раз принимаю участие в гонках и стал разбираться кое в чем. У организаторов своя политика, замешанная на деньгах и престиже. Как только этот негодяй, отравивший ваш колодец, прознает о том, что ему собираются отрубить руку, он тут же умотает. И никто не будет его ловить. Во всяком случае, организаторы ралли уж точно.

– Ты только что говорил о престиже. Тогда они сильно рискуют подмочить репутацию этого вашего мероприятия.

– Ничем они не рискуют. Подписывая контракт, мы все добровольно согласились на риск, и это освобождает их от всякой ответственности. То есть от ответственности моральной. Но есть и другая ответственность… Если бы они задержали участника соревнований с целью передать его «каким-то бандитам», простите, что я так говорю, которые хотят отрубить ему руку, им светит тюрьма. Даже если до этого не дойдет, престиж ралли сильно пошатнется. Теперь понятно, о чем я говорю?

– Вполне.

– И что вы думаете?

– Что ты все логично изложил.

– Человек, отвечающий за безопасность ралли, Алекс Фаусетт, в тот же день, когда гонщики прибудут в Каир, умоет руки. Он нас считает безголовыми водилами, которых можно использовать с целью получения прибыли. По окончании гонок мы для него будем отработанным материалом. Что тогда произойдет?

– Я буду вынужден убить вас.

– Точно! Вы нас убьете, а те, кто выдал нам маршрутные листы с ошибкой, Фаусетт, ваш обидчик, – все они отправятся домой или отдыхать где-нибудь на Карибах… – Пино Феррара вскинул голову. – Мне это не кажется справедливым.

– Мне тоже, но тут мы не можем вмешаться.

– Вы – нет, а вот я – да, потому что, как я уже сказал, мой отец – банкир, и… он занимается отмыванием денег.

Сайяхи растерянно обменялись взглядами.

– Отмыванием денег? – изумленно переспросила Лейла.

– Именно это я и сказал.

– Но ведь деньги нельзя постирать… Однажды я забыла банкноту в кармане, и от нее после стирки остались клочки…

Итальянец покрутил головой, не зная, как отреагировать.

– Речь идет не о стирке банкнот… – промямлил он наконец. – Речь идет о… м-м-м… отбеливании крупных сумм.

– Отбеливании?

– Совершенно верно.

– Но зачем отбеливать деньги? Каждая банкнота имеет свой цвет, у каждой свои размеры, в зависимости от номинала. Не понимаю, зачем пытаться сделать их одинаковыми. Или в твоей стране все по-другому?

До Пино Феррары дошло, что его действительно не понимают. Эти бедные бедуины очень редко видели в своей пустыне деньги.

– Когда я говорю «отмывать» или «отбеливать», я имею в виду легализацию нелегальных денег, – предпринял он последнюю попытку.

– Ты говорить про фальшивые деньги? – спросил Гасель.

– Нет! – Итальянец с трудом сохранял выдержку. – Деньги настоящие, но… нелегальные.

– Однажды мне попытались всучить фальшивую банкноту, – признался Гасель. – Но чтоб нелегальную… А как она выглядит?

– Она настоящая, – вздохнул Пино Феррара. – Нелегальные деньги – те, что прирастают путем грязных сделок. Ну, когда кто-то берет взятки или, например, торгует наркотиками… То есть получает много денег, но их происхождение не может продекларировать, иначе его посадят в тюрьму. Чтобы избежать этого, он прибегает к помощи некоторых банков, которые специализируются на легализации денег. Ну, якобы эти деньги были приобретены честным путем.

– И банк твоего отца этим занимается?

Получив в ответ кивок, Сулейман не удержался и воскликнул:

– Ничего себе. Ну и ловкач!

– Давайте не будем обсуждать дела моего отца. Я все это рассказал вам с одной целью – ни мне, ни моим товарищам не хочется умирать. Мы хотим спастись, и мне не стыдно признаться в этом. Видите ли, мой отец поддерживает очень хорошие отношения с крутыми людьми…

– Я что-то такое читал. У вас, итальянцев, к «крутым людям» относятся…

– Мафиози? – перебил Гаселя Пино Феррара. – Нет. Мой отец не имеет особых связей с мафиози, но вот с деловыми людьми – да, он знает их очень хорошо. Они ему многим обязаны, и я уверен, что, если отец попросит, они доставят сюда этого кретина. Притащат в подарочной обертке.

– Что-то мне не по душе этот план, – тихо сказала Лейла.

– Мне тоже, – кивнул Гасель. – Но итальянец показал путь, который может привести к результату. Если мы хотим чего-то добиться, возможно, нам придется закрыть глаза на какие-то вещи.

– Но в таком случае, чем мы будем отличаться от них?

– Ты права, мама. Однако может случиться так, что в итоге нам придется выбирать: или казнить невиновных, или отпустить их с миром, забыв про свое условие, и тем самым выставить себя на посмешище.

– Я не боюсь быть посмешищем. Меня не волнует, что обо мне подумают.

– А меня волнует. Но еще больше волнует другое – если итальянец прав и организаторы гонок палец о палец не ударят, мне придется сдержать слово. Я убью заложников, и этот груз будет давить на меня, пока живу.

– Поверьте мне, – сказал Пино Феррара, питая надежду, что туарег услышал его. – Ралли уже проводились здесь, и, вероятно, будут еще проводиться. Организаторы хорошо греют на нем руки. Свой процент они получают от всех, кто через ралли рекламирует свой товар. То есть выгода очевидна для всех. Участники ралли, даже если они не приходят первыми, тоже имеют свою выгоду, и я не только про адреналин говорю.

– Чтобы начать понимать ваш мир, мне понадобится лет сто, – покачал головой Гасель.

– У вас еще будет время разобраться, а сейчас вы должны поверить мне, ибо я знаю, как все это работает. Мой отец – один из немногих, кто может добиться, чтобы вам передали того, кто отравил колодец.

– Но твой отец находится в Италии. А Италия очень далеко отсюда. Как ты все это видишь? Хочешь, чтобы я позволил тебе уйти? Но кто мне гарантирует твое возвращение?

– Никто, и я вовсе не прошу, чтобы вы позволили мне уйти. Мне достаточно поговорить по телефону.

Сайяхи снова переглянулись. Что за бред несет этот бедный юноша?

– Ты хочешь с кем-то поговорить по телефону из самого сердца пустыни? – осторожно задала вопрос Аиша.

– Конечно! У меня в машине есть телефон. Он связан со спутником, который ловит и передает сигналы. Я могу поговорить с отцом, даже если он отправился на Аляску.

– Не могу поверить!

– И я нет!

– И я.

– Но это правда. Какой мне смысл обманывать вас? Скорее всего, моя мать уже бьет тревогу, так как я не звонил уже два дня.

– Если ты можешь поговорить из Тенере с Италией, то мы и правда ископаемые, – растерянно произнес Гасель Сайях. – Как это? Набрать номер в пустыне, и кто-то ответит на другом конце света…

– Самая обычная технология, – с удивлением посмотрел на него итальянец.

– Для нас это колдовство, против которого мы никогда не сможем бороться, сколько бы мужества ни приложили… А ты что думаешь? – спросил Гасель у брата.

– А кому нужно мое мнение? Все мои мысли о другом. Пока наш колодец не отравили, я думал о том, не упадет ли в нем уровень воды. Или почему верблюдица никак не разродится. А тут ведутся разговоры о вещах, которые не доходят до моего понимания. Такое чувство, что нас забросили на другую планету.

– Это не нас забросили на другую планету, – грустно сказала Лейла. – Это к нам вторглись инопланетяне.

– Может, мы сами виноваты в том, что не сумели развиваться. Все последние годы, вместо того чтобы двигаться вперед, мы только и делаем, что пятимся… – подвел итог Гасель.

* * *

Турки Ал-Айдиери выждал, пока его внучка выйдет, затем внимательно посмотрел на сидящего напротив него египтянина. Выдержав поистине театральную паузу, он сказал:

– Совет старейшин ночью принял решение, о котором ты должен сообщить своему начальству…

Ахмеду Хабаху понадобилось приложить немалое усилие, чтобы не выдать волнения. Сердце колотилось так, что еще немного, и выпрыгнет из груди.

– Для вас пустыня всего лишь место для проведения ежегодных гонок. Мы слишком долго проявляли терпение, надеясь, что в один из дней вы поймете: те, кто живет в песках, тоже достойны уважения… – Турки огорченно покачал головой. – Не дождались. Вы по-прежнему колесите по пескам, загрязняете колодцы, давите наших детей и губите наш скот…

– Но мы всегда старались компенсировать тот вред, который невольно причиняли…

– Компенсировать? Как? Давая взятки чиновникам? Эти ваши «компенсации» не попадают в руки тех, кто по-настоящему пострадал. И матери, потерявшей сына или дочь, деньги не нужны, даже в том маловероятном случае, если они дойдут до нее. Нет! – повысил он голос. – Ваши «компенсации» не компенсируют того вреда, который вы нам причиняете…

– Мы дадим распоряжение, чтобы впредь компенсация была адресной…

Турки Ал-Айдиери поднял руку, прерывая Хабаха.

– Не трать сил! Не будет никаких «впредь».

– Что вы хотите этим сказать? – встревожился египтянин.

– А то, что совет старейшин принял решение, а когда туареги что-то решают, они не отступят… – Он снова сделал паузу, перед тем как сказать главное: – Гонки на наших территориях будут прекращены.

– Что? На каких территориях?

– Там, где живут туареги.

– Но… туареги живут по меньшей мере в десятке африканских стран.

– Совершенно верно.

Египтянин застыл с открытым ртом, не в силах переварить то, что услышал.

Наконец он пробормотал:

– То есть ваш совет решил бойкотировать ралли на территории десяти стран?

– Ты сам только что это сказал.

– Но как вы это сделаете? В каждой стране свое правительство, и они принимают свои собственные решения.

– Большинство правительств коррумпировано, они ни во что не ставят интересы своих граждан. Если они не смогли удалить эту язву, то это сделаем мы. По-хорошему или по-плохому.

– Какая язва?! – возмутился Ахмед Хабах. – Речь идет о спортивных соревнованиях!

– Не пудри мне мозги! Имей в виду, что я не из тех необразованных бедуинов, с которыми ты привык обращаться, как с верблюдами. Поговорку «в здоровом теле здоровый дух» я знаю. И знаю, что ее никак нельзя применить к тому виду соревнований, которые патронирует твоя организация. Гонять по пустыне на автомобиле, не видя ничего вокруг, – не тот вид спорта, который улучшает здоровье и прочищает мозги. Скорее наоборот, наше солнце мозги некоторых превращает в кисель, что доказывает прискорбный случай с колодцем.

– Мне кажется несправедливым, что по вине одного кретина должны расплачиваться сотни энтузиастов.

– Это мы расплачиваемся за последствия ваших соревнований. Если ваши энтузиасты так хотят погонять, пусть гоняют у себя дома! С вашими-то деньгами, не вижу особых сложностей построить в Европе оборудованный всем необходимым полигон, а у нас здесь больше не появляйтесь.

– И все-таки как вы помешаете этому?

– Дадим команду всем туарегам, в какой бы стране они ни проживали, любой ценой воспрепятствовать вашим гонкам.

– Тут попахивает терроризмом.

– Ни в коем случае! Террористы нападают неожиданно и только потом «берут на себя ответственность». А мы открыто объявляем вам войну. Хотите бороться – бороться придется против всех туарегов.

– И что, вы готовы убивать?

– На войне всегда убивают.

– И умереть готовы?

– Туареги всегда готовы умереть.

– А если против вас выступит ваша же армия?

– Ну что же, если армия будет защищать грязные интересы кучки иностранцев, мы сразимся и с ней.

– Но ведь начнется бойня…

– Если уж мы обречены на исчезновение, а оно неминуемо, то хотя бы последние отпущенные нам годы будем мужественно сражаться за свои права. Для туарега погибнуть с честью почетнее, чем умереть в забвении.

– А что будет с женщинами, со стариками и детьми?

– Аллах распорядится.

Когда спустя несколько часов египтянин слово в слово передал то, что сказал Турки Ал-Айдиери, и Алекс Фаусетт, и Ив Клос восприняли это так, словно получили удар копытом по лбу.

– Шутишь?! – хриплым голосом воскликнул Фаусетт.

– За кого ты меня принимаешь?!. Стал бы я шутить над тем, что столь серьезно для нас всех! – Ахмед Хабах вздохнул. – Девяносто девять и девять десятых процента, что они это сделают.

– Но это означает, что…

– Это означает, что мы вынуждены будем убраться отсюда, причем как можно скорее, иначе они начнут охотиться на нас, как на сусликов.

– Но это невозможно!

– Имей в виду, что туарег легко попадет в мотоциклиста с расстояния пятьсот метров, а потом скроется, словно его и не было. И что мы можем предпринять? Выделим охрану для каждой машины? До Каира еще чертова куча километров, а за каждой дюной может затаиться меткий стрелок.

Фаусетт посмотрел на Ива Клоса:

– Ты знаешь, сколько примерно туарегов населяют пустыню отсюда до Каира?

– Не имею ни малейшего представления. Сотни, а может, и тысячи. Но не думаю, что их число имеет значение. Хватит и двух десятков, чтобы половина наших водителей вернулись домой в цинке.

– Отвратительно!

– Вопреки обыкновению, говорю то, что есть. Если эти гребаные «хозяева песков» зададутся целью перестрелять нас – перестреляют. И ты, Алекс, не будешь исключением, хоть и ведаешь безопасностью.

– Проклятье! Ты хоть представляешь, чем мы рискуем, свернув все?

– Многими, многими миллионами.

– Мой бог, и все потому, что одному недоноску взбрело в голову вылить масло в колодец!

Ив Клос достал из верхнего кармана рубахи маленькую трубку и принялся набивать табаком.

– Нет, – возразил он. – Колодец стал детонатором, но никак не причиной. Настоящая причина заключается в том, что мы вовремя не сообразили, к чему это может привести. Рано или поздно туареги и другие племена должны были возмутиться.

– Так ты считаешь, что это наша вина?

– Они живут здесь. Им не приходит в голову хватать нас за яйца в Париже. А мы повадились приезжать сюда из года в год, и не то что за яйца хватаем, а трахаем во все дырки. Нет бы делать это с необходимой деликатностью…

– Ты случайно не на их стороне?

– Не записывай меня в революционеры. Одно дело – понять их, и совсем другое – быть на их стороне. Ни того ни другого мне нельзя приписать. Я корыстный человек и думаю о том, как сохранить кормушку. Не знаю, что будет дальше, но пока гонки этого года не закончились, самое лучшее, что мы можем сделать, – не заниматься демагогией, а начать искать выход из положения.

– Есть какая-нибудь идея?

– Пока нет.

– Хорошо, – кивнул Алекс Фаусетт, взял карандаш и провел вертикальную линию на чистом листе бумаги. – В итоге получается, что мы столкнулись с двумя проблемами. – Он поставил крест на левой стороне листа. – У нас шестеро заложников, которых мы не можем освободить, так как туарег требует то, что находится за пределами наших возможностей. Другая проблема, – Алекс поставил жирный восклицательный знак с правой стороны, – угроза срыва соревнований в этом году, а в перспективе и навсегда. – Он постучал карандашом по листу. – Думаю, ты согласишься, что нам не следует распылять силы. Мы должны сосредоточиться на том, что действительно важно.

– Не понял… Вы предлагаете бросить этих несчастных на произвол судьбы? – спросил египтянин.

– Да, мне их жаль, но они сами выбрали свою судьбу в тот момент, когда захотели принять участие в ралли. Мы никогда не скрывали степень опасности. Места здесь дикие, тебя может ужалить скорпион или укусить змея, ты можешь увязнуть в песке и погибнуть без помощи или тебя могут похитить бандиты. Мы никогда никого не обманывали, но участников ралли опасность, наоборот, привлекает.

– Ты всегда был циником… – весело заключил Ив Клос. – И, без сомнения, ты самый наглый из всех, кого я знаю. Уж прости за прямоту.

– Если бы я не был циником, то сидел бы в своем задрипаном банке. И имей в виду, что линия, разделяющая цинизм и лицемерие, намного толще, чем может показаться.

– Интересно, интересно…

– Будь я лицемером, я бы со слезой в голосе говорил, что меня волнует будущее шестерых придурков, которых я, скорее всего, никогда не видел. А как циник и честный человек я говорю, что на карту поставлено будущее организации, которой я отдал немало сил и которая является очень важной частью моей жизни. Я уж молчу о том, что задержание Милошевича с целью передачи его тому, кто намерен отрубить ему руку, возможно, довело бы меня до тюрьмы… – Фаусетт резким движением переломил карандаш на две части. – Давай уж будем заниматься тем, чем мы должны заниматься! А что касается похищения, пусть этим занимаются местные власти.

– Местные власти! – возмутился Ахмед Хабах. – Да они ничем не занимаются, и если что умеют, так только деньги считать.

– А нам-то что до этого? – пожал плечами Фаусетт. – Известная максима – власть развращает. Мы им платим, чтобы они нас прикрывали, и платим хорошо. Просто напомним, что неплохо было бы заняться своими непосредственными обязанностями, а мы займемся своими, иначе…

– Послушай, пусть Нене Дюпре попробует разобраться с этим дерьмом, – перебил его француз. – Он человек надежный и, похоже, установил отношения с туарегом.

Фаусетт на несколько мгновений задумался, бросил в корзину половинки карандаша и кивнул:

– Согласен! Выделим ему деньги, но при условии, чтобы часть была потрачена на поиски способа, как нам избежать войны с соплеменниками Хайяха… Так что за работу! – Он бросил взгляд на Ахмеда Хабаха. – Насколько велика территория, которая находится под влиянием этих проклятых туарегов?

– По меньшей мере, до границы с Ливией.

– Не пугай!

– Я не в том расположении духа, чтобы пугать.

Фаусетт встал, подошел к карте и принялся внимательно ее изучать.

– Ну что же, тогда нам придется придержать все этапы, которые идут через Нигер.

– Боюсь, что да.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

– Может, обратиться к войскам? Пусть прикроют, – предложил Ив Клос.

– Ты хоть понимаешь, сколько времени это отнимет? – раздраженно ответил шеф безопасности. – Будем двигаться черепашьим шагом, да еще плюс новые расходы. До Каира доберем с опозданием на неделю против расчетного времени.

– А что, так важно прибыть в Каир в предусмотренное время?

– Ни днем раньше, ни днем позже! И по возможности в первой половине дня, до часу, чтобы вечерние программы осветили событие…

Француз раздраженно поцокал языком:

– Мы все больше превращаемся в рабов так называемого «времени аудиенции». Не слышал о таком? Его назначат как раз в тот момент, когда тебе захочется по нужде.

– Уж от тебя-то, Ив, никак не ожидал услышать. У тебя же не голова, а калькулятор. Ну-ка, скажи, какова разница в цене между «горячим» сообщением и появившимся с опозданием.

– Я тебе не школьник. Сам знаешь.

– Так вот, все просчитано и оплачено. Львиную долю заплатили рекламодатели, наши кормильцы и поильцы. Им глубоко наплевать, что некий «фулано» победил на таком-то этапе, а другой первым пришел в Каир. Им важно, чтобы в оговоренный час, когда перед телевизорами больше всего собирается народу, на экране была показана реклама трусиков, зубной пасты, кока-колы и таблеток от поноса. И мы все отвечаем за это. Так что за работу!

В тот самый момент, когда Клос и Хабах покинули его кабинет, Алекс Фаусетт в последний раз взглянул на карту, вытащил их кармана телефон, набрал номер и сухо приказал:

– Зайди ко мне!

Спустя несколько минут в палатку вошел щуплый человечек в шортах и насквозь пропотевшей майке с портретом Мадонны.

– Ну, что за проблема? – спросил он и, выслушав детальный рассказ англичанина, снова спросил: – И что я должен сделать?

– В первую очередь, займись заложниками. Так или иначе дело должно быть разрешено на текущей неделе.

– Так или иначе? – прищурился мужчина.

– Именно так я и сказал.

– Пренебрегая числом потерь?

– Число потерь меня не волнует. В нынешние времена о погибших, сколько бы их ни было, быстро забывают. Это скорее для статистических отчетов. Но то, что пощекочет нервы, а значит, забудется не сразу, – это всплывший факт, что шестеро европейцев были похищены бандитами в самом центре пустыни. – Он скривился. – Всегда найдутся возмутители спокойствия. Мать, невеста, сестра, друзья, сосед, «зеленые», «левые», «правые» – они поднимут хай и будут требовать, чтобы вмешалось правительство и приняло все меры к освобождению. А средства массовой информации обычно очень чувствительны к этому.

– Вполне логично, что семьи волнуются, – пожал плечами мужчина. – Они будут надеяться до последнего.

– Вот мы и должны оправдать их надежды. Иначе найдется какой-нибудь ушлый журналист, который от нечего делать начнет оценивать наши методы. Ну нет, я хочу, чтобы эти шестеро как можно скорее вернулись домой и, если возможно, на своих двоих.

Бруно Серафиан, больше известный по кличке Механик, хотя никому не было известно, что он там ремонтирует и где, долго чесал в паху, словно почесывание в столь деликатном месте наведет его на некую мысль, и наконец выдавил:

– Нет проблем! Что еще?

– Совет старейшин. Но этой темой нужно будет заняться через несколько месяцев, когда все утрясется. – Движением головы Фаусетт показал в сторону карты, утыканной булавками с флажками. – Как ты понимаешь, если в следующем году туареги будут воплощать свою идею бойкотирования гонок, придется обговаривать это в Намибии, что не доставляет мне ни капли удовольствия.

– Понимаю, понимаю.

– Самое главное, что ты должен понять: в этом деле нужно все продумать до мелочей. Нынешний совет старейшин не может просто так исчезнуть, это только в сказках бывает. Нам нужно, чтобы самые влиятельные его члены были замещены другими, готовыми дружить с нами.

– Ну, это очевидно!

– И очевидно то, что наш оргкомитет никак не должен быть замешан в этом.

– Разумеется!

– Я дам команду, чтобы на твой банковский счет перекинули миллион. Это не гонорар, а расходы на работу. Если понадобится больше, дай знать. И вот еще что… Этого разговора между нами не было.

– Ты меня знаешь уже много лет, зачем напоминать об этом? Пилот вертолета. Я могу ему доверять?

– Решительно нет!

* * *

– Может, ты все-таки скажешь?

– Я не могу говорить об этом.

– Не можешь или не хочешь?

– И то и то.

– Почему?

– Меня жестко предупредили.

– Кто?

– Тоже не хочу говорить об этом.

– Фауссет?

– Перестань давить.

– Послушай, ты просто обязан предоставить мне информацию, которая, как я подозреваю, может стать настоящей сенсацией. Соревнования прервались, почему – никто не знает точно, но чует мой нос, тебе кое-что известно. Что произошло в тот день?

– Послушай меня внимательно, Ганс! Этот разговор ни к чему не ведет. Я – профессиональный гонщик, это мой хлеб, а не просто хобби. Если мне приказали, чтобы я молчал, то я и буду молчать, иначе, вполне возможно, я попаду в черный список и останусь без работы.

Ганс Шольц отреагировал не сразу, видимо, обдумывая сказанное. Наконец с оттенком угрозы в голосе заявил:

– Теперь послушай ты меня, Гюнтер! На маршруте исчезло три автомобиля, о которых ни мне, ни кому-либо еще ничего не удалось узнать. Кому бы из организаторов я ни задавал вопрос, мне отвечают отговорками, а сегодня вдруг приостанавливают ралли, туманно мотивируя угрозами со стороны террористов. Возможно, я не лучший из журналистов в мире, но я не дурак и с уверенностью могу предположить, что между этими вещами существует некая связь. Я тебе всегда помогал, но, если ты не пойдешь мне навстречу, гарантирую, что нарою на тебя компромат. Если по какой-то причине экипажи этих автомобилей пострадают, я тебя публично обвиню в причастности.

– Не пытайся меня прижать, Ганс!

– Советую тебе проявить благоразумие. Расскажи мне, что знаешь, и твое имя не всплывет. Я свои источники информации не засвечиваю, и ты это знаешь. Не хочешь говорить – дай наводку, и я сам проследую по маршруту. В этом случае ты тоже останешься в стороне.

Австриец Гюнтер Мейер сделал глубокий выдох, сунул в ухо указательный палец и замер на несколько секунд, собирая мысли в кучку. Затем скороговоркой произнес:

– Это самое дурацкое, что со мной происходило в жизни!

Щедро используя ругательства, он рассказал о том, как некая семья туарегов захватила его и еще шестерых парней у затерянного в пустыне колодца. Потом его отпустили на свободу, но с условием, что он поставит в известность организаторов соревнований о том, что произошло.

Репортер громко присвистнул от удивления.

– Да разроди меня мать! – воскликнул он. – Это ж настоящая бомба!

– Ага. Которая может взорваться в руках…

– Сказал же, ты остаешься в стороне, ну а я для себя решил, что это мое последнее африканское ралли. Слишком много пыли и слишком много бардака… Слушай, а что ты знаешь про Марка Милошевича?

Мотоциклист покачал головой:

– Мне запретили к нему приближаться. Как я понял, за ним плотно наблюдают, но, скорее всего, ничего не говорят, чтобы этот козел не ускакал.

– По-твоему, они могут пойти на обмен? – удивился Ганс. – Отдадут этого Милошевича туарегам?

– Вряд ли. Думаю, они просто держат его под рукой, чтобы свалить на него всю вину, если туареги все-таки решат избавиться от заложников.

– Такое действительно может быть?

– Не знаю. Похоже, говорили серьезно. Мусульмане, они ведь фанатики, а у туарегов ислам накладывается на племенные обычаи. Гремучая смесь…

– Да уж… Раскопать бы еще, почему соревнования приостановили… – Ганс Шольц задумчиво покусал верхнюю губу. – Стряслось что-то из ряда вон?

– Ты меня спрашиваешь?! – зло отреагировал Гюнтер. – Пока я гнал по пустыне со скоростью сто километров в час, не видел ни одного бедуина. Мне до них дела нет. Под ночь, вымотанный, глушу мотор, ужинаю, валюсь поспать, встаю, когда еще темно, – и снова в седло. Молюсь только об одном, чтобы не сломать себе хребет на этих чертовых горах песка. Если я попаду в первую пятерку, мне заплатят хорошие деньги. Что там стряслось, мне глубоко фиолетово. Так что не грузи меня, а.

– Ладно, живи уж.

Теперь Гансу Шольцу было над чем подумать. Мейеру повезло, что удалось вырваться, и он, Шольц конечно же не будет его выдавать. Но как бы подкатиться к Иву Клосу, который наверняка знает все подробности?

Разговоры в лагере о том, что происходит, были самые разные. Кто-то пустил слух, что Алекс Фаусетт будто бы нашел решение проблемы, связанной с угрозами террористов: участников ралли перебросят на самолетах.

Когда эта новость прозвучала, у всех лица вытянулись от удивления.

– Куда?

– На границу с Ливией, там спокойнее.

– И что, действительно есть возможность перекинуть сорок мотоциклов, сто тридцать легковых автомобилей, шестьдесят грузовиков и тысячу четыреста человек по воздуху?

– Так говорят.

– И сколько это будет стоить?

– Меньше половины того, что придержано на экстренные выпуски всех средств массовой информации мира.

Так и не поговорив с Клосом, Ганс Шольц сел писать репортаж. Он получился вдвое длиннее, чем требовалось, но был во много раз интереснее, чем все, что было написано раньше. Есть шанс попасть на первую полосу и хорошо получить за это. Нужны фотографии, но их несложно организовать. Новый поворот в ралли становился сенсацией. Террористы, заложники – к этому будет приковано внимание всего мира!

Что самое интересное, что слух о переброске участников по воздуху не был фейковым. Только предложил это не Фаусетт, а Ив Клос. Сколько бы ни стоила аренда гигантских транспортников «Ан-124», она, по его расчетам, должна была окупиться за счет информационного пространства, которое в ближайшие дни будет забито одной темой: Африка. Не устранение катастрофических последствий урагана в Центральной Америке, не землетрясение в Турции, не контакт с инопланетянами, а ралли в Африке. О такой рекламе можно было только мечтать!

В Сомали, Эфиопии и Судане был голод. Транспортниками можно было бы перебросить продукты нуждающимся. Но, как выяснилось, гуманитарная миссия гораздо меньше интересовала коммерческие фирмы, которые переключились на «беспрецедентное происшествие в пустыне». Так что зафрахтовать самолеты – с этим не было проблем. В душе Ив Клос ликовал, но своих чувств старался не показывать.

– Это ужасно… – расстроенно покачал головой Нене Дюпре, с которым Клос пришел поболтать и выпить по банке пива. – То, что мы готовы вот-вот сделать, я имею в виду переброску людей и техники самолетами, – аморально по отношению к тем, у кого нет самого необходимого, чтобы выжить. Но мое мнение ни на что не влияет, я не из тех, кто способен изменить правила игры.

– А кто их может изменить?

– Политики.

– Какие? Те, кто охотно фотографировался с участниками в день старта и будет фотографироваться с победителями в Каире?

– Ты еще скажи про тех, кто издает законы, запрещающие рекламу табака и спиртного, однако делает вид, что не замечает логотипы виски и сигарет на автомобилях…

– Лицемеры, что с них взять! – рассмеялся Ив Клос.

– Не вижу ничего смешного. Но ты прав – среди здешних политиков нет героев.

– Дружище, не принимай все так близко с сердцу! Мы просто пользуемся пробелами в законах, и пользуемся так, что никто не сможет нас обвинить. На каждый мешок с рисом, который отправляется в Сомали, разрешается наносить логотип какой-нибудь марки сигарет. Число умерших от голода сокращается, в то время как число умерших от рака увеличивается. Таков мир. Реклама табака и алкоголя запрещена, однако, когда она красуется на наших машинах, это пожалуйста. Все чисто и легально, только деньги плати. – Он неопределенно пожал плечами и сменил тему: – Ты лучше скажи, как у тебя продвигаются дела с нашим добрым другом Гаселем Сайяхом?

– Как, как… Все так же. А ты чего хотел? Этот туарег не из тех, кто меняет свое мнение, и если мы не притащим ему Милошевича, он свое слово сдержит и разделается с парнями.

– Ну, тут от тебя многое зависит, чтобы до этого не дошло.

Нене Дюпре удивленно посмотрел на него:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Короче, так. Фаусетт решил, что ты будешь тем, кто станет посредником. Если тебе удастся освободить их – хорошо. Не удастся, ну что же….

– Не нуди. Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает. Дела идут как идут. Сейчас все нацелено на переброску участников ралли к ливанской границе, откуда у них будет возможность добраться до Каира в предусмотренный день. Все другие темы переходят в разряд второстепенных. Но это не значит, конечно, что они закрыты. Темой Гаселя Сайяха займешься ты.

– Погоди-ка, погоди-ка… Ты считаешь человеческие жизни второстепенными темами?

– Как утверждает Фаусетт: в каждой войне есть жертвы.

– Но речь идет не о войне.

– Разумеется нет! Но человечество уже настолько устало от войн, что с куда большим интересом отнесется к экшену. Представь заголовки газет, представь картинку в телевизоре: тяжелые самолеты перебрасывают людей и технику. А почему? А потому что террористы. Не романтик Гасель Сайях, цепляющийся за законы предков, а страшные бородатые дядьки, которых все боятся, а потому прилипают к экранам, что нам только на руку. Это тебе говорит эксперт по связям с общественностью.

– Срать я хотел на эти связи!

– Дорогой мой, в этой нише и без тебя полно дерьма.

– Ну вот что, я отказываюсь участвовать в этом.

– В таком случае мне жаль этих несчастных, поскольку ты – их единственная надежда на спасение. Откажешься – их скормят верблюдам. Впрочем, нет, верблюды травоядные. – Клос по-дружески коснулся плеча пилота и добавил: – Мы не ждем от тебя чуда, мы лишь просим, чтобы ты сделал то, что в твоих силах. А лично я считаю, что ты сможешь все это разрулить.

– Но у меня нет ни малейшего опыта, – возразил Дюпре. – Единственное, что я умею, – управлять вертолетом.

– Опыт! Опыт полезен, когда ты сталкиваешься со знакомыми тебе проблемами. А в других случаях он мешает. Это все равно что захватить с собой пару тяжеленных чемоданов в девственные джунгли. Что ты там с этими чемоданами будешь делать? Нет уж, в таких ситуациях, как эта, лучше действовать так, как подсказывает твой собственный инстинкт, забыв обо всем, чему тебя учили и чему ты сам научился.

– Прекрасный совет! – Дюпре произнес это без всякой иронии.

– И бесплатный. Действуй свободно и без предрассудков. Смотри на вещи под разными углами, плыви против течения, а если проиграешь – не переживай, так как шансов на хороший исход пятьдесят на пятьдесят.

– Как ты можешь говорить с такой хладнокровностью?

– Не считай меня монстром. Просто я давно уже нарастил панцирь. – Ив Клос вздохнул. – Шесть жизней… Сейчас скажу «подумаешь», и ты забьешь меня камнями. Но я тут подумал… За три неполных дня мы перебросим тонны грузов, потратив на это миллионы. На эти деньги мы могли бы спасти десятки тысяч детей со вздувшимися от голода животами. Но нет, мы спасаем зажравшихся участников ралли. От кого? Раньше они разбивались в Нигере, теперь будут разбиваться в Ливии. Не шестеро, а… я не знаю сколько. Поразмышляй над тем, что я сказал, и не принимай близко к сердцу, если твоя миссия сорвется. – Уходя, он оглянулся и добавил: – Да, чуть не забыл самое главное! В качестве выкупа пообещай этому туарегу миллион. Ну и светит приличная сумма, если добьешься освобождения заложников.

Нене Дюпре уселся на свое любимое место – подножку вертолета – и стал наблюдать за суетой в лагере. Гонщики, механики, подсобный персонал готовились к переброске. Первый самолет должен был прилететь утром. Никому и в голову не приходило, из-за чего все так резко изменилось. Где они, те самые страшные террористы? Имя Гаселя Сайяха никому ничего не говорило, про заложников знали не все, да и гонщиков по большому счету интересовали только собственные проблемы.

Он попытался представить, какие мрачные мысли сейчас одолевают несчастных пленников. Люди так устроены, что до последнего будут надеяться на освобождение. А теперь получается, что их судьба зависит от него – стороннего человека, который понятия не имеет, что надо предпринять.

Ответственность, неожиданно свалившаяся на него, угнетала. Нене был убежден, что, как он ни напрягался бы, ничего достойного придумать не сможет. «С одной стороны – неуступчивый туарег, с другой – организаторы, отмахнувшиеся от проблемы… А в центре – я. Хорошенькое дело!» – подумал он. Ив Клос мог бы и не разводить словеса, он и сам знал, что никакой опыт ему не поможет, потому что ситуация была хуже некуда. Такое можно увидеть только в кино, но он не Рэмбо, чтобы одним махом разрубить все узлы.

Нене переключился мыслями на Клоса. Его приятель сильно изменился за последние дни. Они знали друг друга давно, не то чтобы дружили, но, по крайней мере, были в одной связке, а бывало, даже делили одну женщину на двоих. Клос был легким человеком, с ним приятно было общаться, и эта легкость в общении помогала ему решать рабочие дела… Так-то так, но все внимание Клоса было сосредоточено исключительно на гонках, ничего больше его не интересовало.

Вспомнилось вдруг, как он и другие вертолетчики отчаянно пытались спасти людей во время страшного наводнения в Мозамбике. Циклон принес катастрофические разрушения, и почти вся территория республики превратилась в грязное море. Перед глазами до сих пор стояло: падающие в воду женщины и дети, у которых больше не было сил отсиживаться в кронах деревьев. Вертолеты были арендованы у некоей южноафриканской компании по возмутительной цене – три тысячи долларов в час. Это очень, очень много, и невозможно было не думать о том, что кто-то делает деньги на несчастье. Почти две недели они провели в воздухе, вылавливая из воды пострадавших, вывозя больных и раненых из госпиталей. Значительно позже, когда жертвы наводнения уже исчислялись тысячами, начала поступать помощь от разных стран мира. А ведь ралли уже существовало, и оргкомитет располагал большими возможностями. Те же самые тяжелые транспортники могли бы доставить столь нужные маленькие юркие вертолеты из центра Европы в Африку практически за сутки. Иву Клосу достаточно было сделать несколько телефонных звонков, и жизни многих были бы спасены, но француз остался в стороне, ведь это было вне сферы его забот. А может, и нет, ведь над ним тоже есть начальство… Дюпре хотелось оправдать приятеля, но не получалось. Похоже, сверхдостаток превратился для Клоса в главное, а все остальное было отодвинуто на второй план. Впрочем, ничего удивительного, многие живут так. Подмена ценностей произошла не вчера, и те, в ком еще теплится совесть, кто в своих поступках руководствуется чувством справедливости, воспринимаются в обществе как чудаки. Или как чужаки, от которых нужно избавляться. Тот же Гасель Сайях – он и чудак и чужак в одном флаконе. Этот Сайях мешает Иву Клосу, мешает не как человек, но как проблема, которую нельзя разрешить с помощью денег. Других подходов он не знает, поэтому и поручил заняться Сайяхом и заложниками вертолетчику. Смешно! Вертолетчику, задача которого – перевозить людей и грузы, следить за трассой с воздуха.

При всех этих здравых и горьких мыслях Нене Дюпре не хотелось оказаться в шкуре Ива Клоса, который сейчас конечно же трясется за свое будущее, тесно связанное с ралли. Но и из своей шкуры ему хотелось выпрыгнуть, и лучше бы не знать ничего про этого слишком правильного туарега, возжелавшего отомстить европейцу по древним законам.

Когда лучи солнца ударили прямо ему в лицо, Нене открыл глаза и, протянув руку, нащупал крышку маленького холодильника. Поднял ее и достал банку пива.

– Меня угостишь?

На маленьком раскладном стульчике, прячась от солнца под забавным разноцветным зонтом, у вертолета сидел незнакомец.

Нене протянул ему банку, достал вторую и, сделав бодрящий глоток, спросил:

– Ты кто и что здесь делаешь, клоун?

– Меня зовут Ганс Шольц, я работаю на одно из немецких информационных агентств, и мне бы хотелось задать тебе пару-тройку вопросов.

– И что за вопросы? – спросил Нене, чувствуя, как в животе что-то екнуло.

Репортер показал пачку бумаг, которые держал в руке.

– Во-первых, почему твой вертолет и закрепленный за тобой грузовик не фигурируют в списках переброски?

– Ты уверен, что не фигурируют?

– Сто процентов. Вообще-то я спрашивал, и мне сказали, что ты не летишь в Ливию, потому что остаешься здесь, в пункте сбора. И что за пункт сбора такой?

– Вдруг что забудут… Вот в этом пункте и будут собираться вещички, – на ходу придумал Нене.

– И ты потом доставишь их в Ливию, – с иронией продолжил репортер.

– А что не так? И доставлю. Я делаю то, что мне приказывают. За это мне платят деньги.

Репортер улыбнулся, покивал и задал следующий вопрос:

– А вчера тебе приказали загрузить твою развалюху водой, продуктами, медикаментами, одеждой и взлететь до рассвета?

– Да, так и есть.

– Ну и куда же ты все это отвез, ибо мне известно, что обратно ты вернулся пустым.

– Куда надо. Людям.

– Что, каких-то людей бросили посреди пустыни? – изобразил удивление Шольц, явно играя с пилотом в кошки-мышки. – Может, было бы логичным доставить этих людей сюда, вместо того чтобы обрекать на мучения под солнцем?

– Просто они не захотели оставлять свои автомобили.

– Несмотря на то, что существует террористическая угроза? – Шольц усмехнулся. – Давай уточним, их шестеро, да? Допустим, они так пекутся о своих авто. Но ведь оргкомитет мог бы направить к ним передвижные автомастерские, если возникли какие-то технические проблемы?

– Слушай, что ты хочешь от меня услышать?

– Правду.

– Не знаю, о какой правде ты говоришь.

– О простой голой правде… – уточнил репортер, укоризненно наставив на пилота указательный палец. – О той самой правде, которая заставляет меня думать, что автомобили в количестве трех штук находятся в отличном состоянии, а бедствие терпят экипажи.

Нене Дюпре не торопился отвечать. Он допил свое пиво, выбросил пустую банку в картонную коробку, служившую ему мусорным ящиком, и только после этого открыл рот, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.

– Как я тебе уже сказал, я делаю то, что мне приказывают. Подобные вопросы ты должен задавать Иву Клосу, а еще лучше – шефу по безопасности Алексу Фаусетту.

– Здравая мысль, одобряю. Но они не захотели принять меня – сослались на то, что сильно заняты организацией «воздушного моста».

– В таком случае я тебе сочувствую, ибо только они официально уполномочены отвечать на вопросы всяких там репортеров.

– Дружище, дело в том, что я не ищу «официальных» ответов, мне нужны правдивые, – ответил Ганс Шольц. – Я проверил по спискам – недостает трех автомобилей, и никто из обслуживающего персонала не знает, где они находятся. – Он снова наставил на пилота палец. – Потом я выяснил, что ты доставлял куда-то воду и еду. Если бы там была поломка, ты бы наверняка прихватил с собой запасные детали и механика.

– Механик не захотел лететь…

– Извини за настырность, но у меня такое впечатление, что ты что-то скрываешь… – Репортер прищелкнул языком, как бы давая понять, что речь идет о деле нешуточном. – Теперь вот на всякий случай тебя оставляют здесь… Почему? Что за тайны мадридского двора?

Нене понял, что юлить бессмысленно, его собеседник нарыл больше чем достаточно, и решил перейти в атаку.

– Ладно, хватит! – резко произнес он. – Если ты мне расскажешь, что тебе известно, я тебе расскажу, что сам знаю.

– Согласен! – кивнул репортер. – Ходят слухи, что шестерых гонщиков захватили туареги… Так?

– Так.

– И по-видимому, выкуп, который за них требуют, эм-м… своеобразен… Так?

– Так.

– Что просят?

– Руку. Руку, которую по их законам нужно отрубить.

– Отлично, начинаем понимать друг друга. Какова твоя роль во всем этом?

– Я должен добиться освобождения заложников любой ценой… Включая ампутацию руки.

У репортера вытянулось лицо. Казалось, он не мог поверить в услышанное. Обвел рукой огромный лагерь и, не скрывая возмущения, спросил:

– Ты что, один будешь действовать?

– Один.

– Но тут полно людей.

– У них другие задачи.

– Понимаю… – На самом деле Шольц не понимал. Он на какое-то время задумался, не отрывая взгляда от пилота, и наконец спросил: – Ты на следующий год собираешься тут работать?

– Думаю, что нет. Гонки в Африке для меня закончились. Я слишком много повидал такого, от чего меня воротит, – честно ответил Нене.

– Хочу показать тебе кое-что.

Ганс Шольц запустил руку в кожаный портфель, стоявший у его ног, достал толстый конверт и протянул пилоту.

– Посмотри вот эти фотографии! – сказал он. – Я их сделал в одном из госпиталей, который находится в трехстах километрах отсюда. Увидев этих детей, я потом долго спать не мог.

Нене Дюпре быстро просмотрел фотографии – они были ужасны.

– Да… – только и сказал он.

– Волосы дыбом встают, – кивнул Шольц. – Добавь сюда проблему голода. Если бы не кучка миссионеров, большинство этих детей давно бы умерло.

– Почему ты мне это показываешь?

– Потому что автомобильные концерны, вложившие больше всех средств в проведение ралли, занимаются также производством оружия. Один из этих концернов специализируется на производстве мин, которые ежегодно убивают или калечат сотни, тысячи детей в Африке, да и во всем мире… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Пытаюсь.

– Тогда поясню еще кое-что. Я по национальности австриец, нас, австрийцев, долго обвиняли в том, что мы позволили прийти к власти фашистам. Говорили, что мы расисты, имея в виду холокост. Согласен, на нас лежит некая вина, но есть и другие европейские страны, которых можно обвинить в расизме, геноциде и далее по списку.

– Веское утверждение, – кивнул Дюпре.

– Оно отражает правду. Вы, французы, с вашим левым правительством, которым вы так гордитесь, с вашей любовью к свободе, равенству и братству, по идее, не должны были позволить своим соотечественникам проводить такие мероприятия, как это. Ведь инициаторами ралли были французы, это всем известно. А уж сколько денег тратится на это мероприятие…

– Согласен, ты прав, я уже давно об этом думаю.

– Подобная расточительность, при том, что родители изувеченных детей не могут заказать им протез или самое простое инвалидное кресло, при том, что мины и прочее оружие производят концерны, спонсирующие гонки, – это плевок в лицо тем, кто живет здесь.

– Мне никогда не приходило в голову посмотреть на все под этим углом.

– Ты не один такой, и я полагаю, настал час раскрыть глаза заблуждающимся. Мои коллеги пишут о ралли как о зрелищном шоу и в этом видят его достоинство. А я сразу вспоминаю Ювенала, который очень точно определил потребности толпы: «Хлеба и зрелищ!». Ралли – это не безобидное шоу, а что-то вроде «римского цирка», только вместо рычащих львов – автомобили, несущиеся на сумасшедшей скорости, а вместо гладиаторов – гонщики, рискующие своей жизнью и забирающие жизнь других, когда наезжают на кого-то. Бесчеловечная картинка, однако красочная и яркая, потому-то и собирает многомиллионную аудиторию. И все эти зрители не считают нужным задуматься над тем, что, наблюдая за гонками, выпускают наружу маленького фашиста в себе.

– Наверное, ты преувеличиваешь… – с грустной улыбкой произнес Нене Дюпре. – Но после стольких лет работы вынужден согласиться, что в твоих словах есть правда. – Он натянул на голову грязную капитанскую фуражку, которую всегда надевал в полетах. – Все начиналось как романтическое приключение, но со временем – постепенно – стало мутным дельцем, в котором каждый ищет свою выгоду.

* * *

На заре братья подняли верблюдов, чтобы перевезти воду и провиант в пещеру.

Навьючив животных и еще раз проверив, насколько хорошо закреплены грузы, они присели отдохнуть и перекусить принесенными с собой черствыми лепешками.

– Что будем делать теперь? – нарушив молчание, спросил Сулейман.

– Я все еще думаю…

– Мне кажется, выход, который предлагает этот юноша, самый разумный.

– Может быть… Однако это значит, что мы позволим чужакам решать наши проблемы.

– Но что другое мы можем сделать?

– Будем вести себя, как настоящие имохаги.

– С тех пор как я себя помню, мы всегда вели себя как настоящие имохаги, и посмотри, где мы оказались. В мире, который находится за этой пустыней, все в той или иной степени зависят друг от друга. Может, настало время поучиться у них?

– Мне их мир не нравится, – едва слышно произнес Гасель.

– Вообще-то, мне тоже… – признался младший брат. – Но и то, как мы живем, мне тоже не нравится. Наши предки кочевали, занимаясь охотой и пастушеством, они были свободными, и они были бесспорными хозяевами пустыни. А мы… Бежав из города, мы долгие годы довольствовались жалким уголком, но и там нам спокойно не дали жить.

– Мы были и останемся туарегами, брат.

– Туарег, который вынужден скрываться, не является туарегом, он – никто. Знаешь, я давно уже мечтаю уйти отсюда, познакомиться с красивой девушкой, создать свою семью и раз и навсегда освободиться от тяжкой ноши быть сыном героя.

– Тебя никто не держит. Можешь уйти, когда захочешь.

– Но во мне течет кровь туарега… – Сулейман неотрывно смотрел на пустыню, раскинувшуюся перед ними в жарком мареве. – Грядут трудные времена, – наконец произнес он. – Я не знаю, как все закончится с заложниками, но маловероятно, что мы сможем жить, как прежде, у колодца. И что мы будем делать?

– «Воин, который теряется в раздумьях о том, что будет делать после баталии, – баталию проигрывает, а странник, теряющийся в раздумьях о том, что будет делать по окончании путешествия, никогда не придет к цели», – процитировал Гасель известное изречение жителей Сахары. – Сосредоточимся на том, что мы должны делать сейчас, а будущее – в руках Аллаха.

В пещеру они снова возвращались в обход, избегая песка, чтобы не оставить следов. Но и здесь надо было проявлять осторожность. Туареги знали на опыте: чуть сдвинутого с места камня, сломанной ветки карликовой акации, малейшего остатка экскрементов хорошему следопыту хватит, чтобы найти их убежище. Но как они ни старались заметать следы, Гасель был убежден, что рано или поздно европейцы обнаружат пещеру и попробуют освободить заложников силой. Да тут и пробовать не надо – силы неравны. Оставалось надеяться на Аллаха и делать все, чтобы потянуть время.

Чтобы не наследить, Гаселю или Сулейману приходилось постоянно возвращаться и оглядывать камни. Это еще хорошо, что у них верблюды, – подковы лошадей царапают базальт, и даже не слишком наблюдательный человек без труда догадается, что здесь кто-то проходил, в то время как у верблюдов нет копыт, при ходьбе они опираются на фаланги пальцев, которые формируют мозолистую подушку. Камень, сдвинутый с места верблюдом, тут же возвращается на место. Но все равно, когда они уже под вечер добрались до пещеры, Гасель тревожился, так как животные паслись совсем близко.

За два часа до рассвета старший Сайях снова был на ногах. К колодцу он собирался вернуться в компании итальянца.

Прощаясь с матерью, сестрой и братом, он воззвал к Аллаху, чтобы им всем поскорее воссоединиться, хотя душа предчувствовала худшее. Потом собрал верблюдов и отправился в дорогу.

Через некоторое время Гасель остановил маленький караван, прошел назад и перерезал кожаные ремни, которыми Пино Феррара был привязан к хвосту последнего верблюда.

– С этого момента и впредь я не собираюсь следить за тобой, – сказал он. – Но помни, что на моем верблюде вся вода, которой мы располагаем. Если тебе придет в голову бежать, гарантирую, что тебя ожидает самая ужасная из смертей.

– Я не умалишенный, – кисло ответил парень. – Мне кое-что известно о пустыне, чтобы иметь представление, чем я рискую. Единственное, чего я хочу, – как можно скорее добраться до машины и поговорить с отцом.

– Что ж, надеюсь, он тебя выслушает, иначе тебе не жить.

Когда палящее солнце достигло зенита, туарег отыскал выступ в скале, под которым расположил верблюдов. Итальянец со стоном лег. Его дорогие ботинки, приспособленные для вождения автомобиля, но не для ходьбы по острым, как ножи, камням, порвались, однако удержаться на спине верблюда парень не смог – трижды падал на камни. При ходьбе, а особенно по пересеченной местности, верблюд раскачивается, как лодчонка в шторм, и только тот, кто с рождения привык сидеть на мягком горбе, причем необязательно в седле, умел приспособиться к своеобразному ритму животного.

Последние дни Пино Феррара жил в невыносимом кошмаре и временами думал, что все это происходит во сне.

Он никогда не считал себя трусом – был бы трусом, ему и в голову не пришла бы мысль ввязаться в авантюру с гонками. Пино уверенно чувствовал себя за рулем, но тот факт, что он провел долгие часы в унижении, со связанными руками, стал для него тяжелым ударом. Внезапно для себя он открыл, что едва ли не самое важное в жизни – быть хозяином своих действий. А когда ты не можешь пошевелиться, не можешь расстегнуть молнию на штанах, чтобы справить нужду, вообще ничего не можешь – ты и не человек вовсе. Все эти дни ему казалось, что он находится на краю пропасти. Спасением было то, что он надолго впадал в забытье, а когда приходил в себя, все начиналось сначала. Мысль обратиться к отцу появилась сразу, но Пино еще некоторое время обдумывал ее. Как сказать об этом туарегам, чтобы они поверили в разумность его предложения и согласились отвести его к машине? Как сказать об этом отцу, и действительно ли он сможет помочь? Сомнения мучили его до последнего. Ну и наконец, вдруг не будет связи? Это было самое худшее, что он мог предположить.

А Гасель Сайях, прислушиваясь к тишине и держа ружье под рукой, задумчиво смотрел на юношу с тонкими чертами лица и очень светлой кожей. Что будет, если он все-таки решит убежать? Каковы его шансы остаться в живых? Лицо европейца было покрыто потом, на рубашке не просыхали темные круги. Это парень теряет слишком много влаги, сейчас у них есть вода, но, если она закончится, европейцу конец. Ближайший колодец находится в четырех днях пути отсюда, и он до него просто не доберется.

Заметив, что парень, находившийся в полудреме, начал жадно ловить ртом воздух, словно никак не мог наполнить легкие, туарег разбудил его и подал маленькую чашечку воды.

– Успокойся и медленно выпей, – посоветовал он. – Самое наихудшее – потерять присутствие духа.

Парень маленькими глоточками стал пить, а когда выпил последнюю каплю, сделал такой сильный вдох, будто хотел вобрать весь воздух вокруг.

– Никогда не смогу понять, как кому-то удается выжить в таком месте… – прошептал он. – Никогда!

– «Кому-то» и не удастся, – назидательно произнес Гасель, в голосе его слышалась улыбка. – Но мы туареги, и другого места для жизни у нас нет. Когда ты вернешься в свою страну – если вернешься, конечно, – скажи своим соотечественникам, чтобы не рисковали больше, отправляясь в пустыню. Эти ваши безумные гонки организованы нечестными людьми, наживающимися на таких, как вы. Они ищут свою выгоду, а вы для них – средство заработать побольше денег.

– Ты считаешь меня безумцем?

– В какой-то мере да. Разве не безумие в твоем возрасте, да еще при твоих возможностях, когда тебе ничего не стоит воспользоваться яхтой отца и насладиться путешествием в компании красивой девушки, зачем ты сюда полез?

– Красивые девушки и яхты – не самое главное в жизни.

– Тебе легко это говорить, потому что у тебя это есть. Если бы ты отказался от этого, чтобы принести пользу людям, – это было бы благим делом, а когда ты едешь в пустыню с целью пережить новые эмоции и заодно посмотреть, как людям живется в аду, то, скорее всего, Аллах накажет тебя, навсегда оставив в этом аду… – Гасель ненадолго замолчал, потом, покачав головой, добавил: – Наш Аллах милостив. Может быть, он продержит тебя в пустыне год, чтобы ты понял, каковы они – настоящие страдания, когда почти нет воды и еда скудна, а солнце безжалостно. Ты это поймешь и объяснишь другим, кто все еще горит желанием гонять по пескам.

– Год?! О нет. Спасибо, я уже усвоил урок.

– Боюсь, не совсем. Тебе еще многому нужно научиться. Ну, а теперь пора в путь – хочу добраться к нашему колодцу до рассвета.

Шагать пришлось безостановочно всю нескончаемую ночь. Несмотря на усталость, Пино чувствовал себя лучше, так как теперь они шли по песку, а с наступлением сумерек песок начал остывать. Он сбросил ботинки и шагал босым, стараясь не думать о том, что может наступить на скорпиона.

Последние километры оказались самыми тяжелыми. Зудящие ноги весили больше, чем все его тело, и когда Пино наконец-то ввалился в шатер, ему показалось, что он проваливается в бездонную пропасть.

Гасель оставил парня в покое, а сам наполнил до краев поилку для верблюдов. Воду начерпал из колодца, решив, что желудки животных усвоят масло безболезненно, а если нет, так все равно они сдохнут от жажды. Затем он впервые за долгое время устроил себе помывку. Тут уж было без разницы, отравленная вода или нет.

Одевшись, он разбудить парня и движением головы показал ему в сторону колодца.

– Иди освежись, – сказал он. – Тебе будет легче, но только смотри, ни глотка не пей.

– Сперва я хочу позвонить отцу.

– Ну, как хочешь.

Пино Феррара направился к своему автомобилю, вытащил чемоданчик, из него – небольшую параболическую антенну и направил ее на север. Туарег все это время смотрел на него, как на колдуна, который сейчас начнет совершать свои магические обряды.

Прошло больше получаса, прежде чем итальянцу удалось наладить связь. Он сбивчиво рассказал отцу о том, что произошло, и банкир сначала решил, что это глупая шутка: «Какие заложники, какая рука, мой мальчик? Что за фантазии у тебя разыгрались?» Но когда до него дошло, что сын не шутит, голос сразу изменился.

Гасель Сайях, сидя на краю колодца и прислушиваясь к разговору, с удивлением размышлял над тем, как далеко шагнул мир. Он ни за что бы не признался в этом, но его колол стыд за то, что туареги, да и другие жители пустыни, не имеют ни малейшего представления о том, как функционируют эти непонятные устройства. Груз незнания давил на него так, будто на его плечи взвалили самого упитанного из верблюдов. Он любил читать, но книг у него было мало. А ему хотелось большего. Он и раньше думал о том, что мог бы получить то, что получают другие люди, неважно, бедный ты или богатый, если б родился не в пустыне, а там, где доступ к знаниям открыт. Не потому ли туареги обречены на исчезновение, что они отлучены от знаний? «Когда чего-то нет – плохо, – подумал он. – А когда нет знаний – еще хуже…»

Итальянец закончил разговор и присел рядом с ним. Не глядя на него, Гасель спросил:

– Что сказал твой отец?

– Он сделает все, что сможет.

– И что это значит?

– Ты получишь то, что хочешь, хотя, скорее всего, времени понадобится больше.

– Больше?

– А что тебя напрягает? Ведь здесь время не имеет значения. На пару дней позже, спустя неделю или месяц – какая разница? Я уверен, ты даже не знаешь, в каком году мы живем.

– Я дал неделю… три дня уже прошло.

– Неужели для тебя какая-то дата важнее, чем жизнь людей?! – возмутился Пино. – Убийством невиновных ты не добьешься скорейшего исполнения твоих законов. Прости, но мне кажется, твоему народу не хватает выдержки.

– Возможно, ты прав…

– Еще как прав. Если ты поспешишь казнить нас, а этот сучонок не заплатит за то, что натворил, наша смерть останется на твоей совести. А подождешь, сможешь бросить его руку гиенам.

– Ты думаешь, что я именно это хочу сделать? – повернулся к нему туарег. – Накормить гиен?

– Откуда мне знать, что вы обычно делаете, когда отрубаете кому-то руку. Но, вообще-то, идея кажется мне неплохой. Тот, кто увидит, как гиены пожирают часть его тела, сто раз подумает, прежде чем совершить какое-нибудь злодеяние.

– Когда зло живет в душе, человек не думает о каре. А этот человек… он боится.

– Откуда ты знаешь?

– Понял по его разговору и движениям. Он выставляет себя агрессивным, потому что ждет агрессии по отношению к себе, а это явный признак, что человек боится и чувствует себя виновным. Тот, кто спокоен, никогда не будет нападать первым.

– Философия пустыни? – с иронией произнес итальянец.

– Тебя удивляет? Возможно, мой народ не умеет создавать такие штуки, с помощью которых можно разговаривать с кем угодно. Однако это не значит, что мы глупы. Многие из нас хорошо разбираются в людях. Знают, чего можно ожидать от других и почему кто-то поступает так или иначе.

– Это очень полезные знания, – кивнул Пино Феррара. – С тех пор как я себя помню, меня учили обращаться с калькулятором, компьютером, научили ездить на велосипеде, мотоцикле, машине, и я даже освоил судовождение, однако я до сих пор не знаю, как правильно вести себя с людьми и не прекращаю удивляться поступкам многих. Даже собственного отца я не понимаю. У него денег больше, чем он смог бы потратить за тысячу лет, однако отец продолжает увеличивать капитал, хотя и рискует оказаться в тюрьме.

– «Всадник, который хочет оседлать двух верблюдов, обязательно свалится на землю» – говорит народная мудрость.

– А мой отец перепрыгивает с одно верблюда на другого, как одержимый. Когда он все-таки свалится, страдать будем мы – моя мать и я, а меня, поверь, никогда не интересовали деньги. Все эти дни я безостановочно задаю себе вопрос: зачем моему старику такое состояние, если я, его сын, не вернусь домой?

– Теперь от него зависит, вернешься ты или нет.

– Да, верно. Но, знаешь, мне трудно поверить, что ты способен убить тех, кто тебе ничего не сделал. Но как я уже сказал, я не умею оценивать людей… – Пино встал, собираясь уйти в шатер. – Если ты не против, я попытаюсь немого поспать…

Туарег кивком показал на поилку:

– У нас это вроде корыта. Помойся, будешь лучше чувствовать себя.

– Если я туда залезу, утону, – без улыбки пошутил Пино.

Он ушел, с необычайной осторожностью переставляя стертые в кровь ноги.

Гасель долго смотрел ему вслед, думая о том, что парню грозит погибнуть от заражения, если его организм окажется слаб. Он раскаивался, что рискнул взять его с собой. Сразу было видно, что европейцу не по силам переход. Но, с другой стороны, это была не просто прогулка за компанию. Парень поговорил со своим отцом, и возможно, это даст свои плоды. Вот только не надо было с ним разговаривать. С пленниками следует обращаться как с чужаками, чтобы ни тени сочувствия не возникло в тот момент, когда будет решаться их судьба. А теперь он уже не сможет считать итальянца своим врагом, и, если придется бросить его в пустыне, голос этого парня до конца жизни будет звучать в его ушах.

«Когда ты сталкиваешься с врагом в рукопашную, ты должен смотреть на него лишь для того, чтобы выяснить, куда он нанесет тебе очередной удар, – учил Гаселя отец. – Иначе тебя на мгновение охватит сомнение, особенно если ты посмотришь ему в глаза, и в этом случае, вместо того чтобы отрубить врагу голову, он сам отрубит ее тебе. Сострадание – недостаток солдат, так как в разгар битвы оно является синонимом слабости, а тот, кто проявляет слабость, пусть даже это длится короткое мгновение, погибает».

Сострадание и прощение – чувства, которые стоит испытывать только в мирные времена, а Гасель Сайях понимал, что оказался втянутым в нелегкую войну, в которой, само собой, проиграют все.

Если он будет колебаться, отступая от своих же решений, его и без того малые шансы на победу растворятся, как соль в воде.

Его взгляд остановился на трех покрытых пылью автомобилях, таких несуразных в пустыне, и он снова почувствовал раздражение против тех, кто решил столь глупым способом испытать себя. Он подошел, чтобы осмотреть их вблизи, а когда попробовал залезть в один из них, тут же выпрыгнул. Даже ему, с детства привыкшему к крайне высоким температурам, было невыносимо внутри. «Как они могут существовать в столь ограниченном пространстве? – подумал Гасель. – И ради чего? Достичь финиша? Удовлетворить свои амбиции? Стоит ли ради этого рисковать жизнью?»

Мать учила его, что жизнь – это бесценный дар, который Аллах вручает человеку в момент рождения. И самая первая обязанность каждого – сохранять этот дар, пока Аллах не захочет забрать его.

Грех подвергать свою жизнь столь глупому риску, и тот, кто одержимо мчится по пескам, приговорен прямиком попасть в ад.

Гасель вошел в шатер, наклонился над парнем и увидел, что тот весь в поту. Очевидно, что у него была лихорадка. Израненные ступни облепили мухи.

Скоро этот несчастный будет гореть в аду… Гаселю была неприятна эта мысль.

* * *

Алекс Фаусетт веером раскинул страницы на столе и сказал:

– Очень, очень интересно! Читал с наслаждением. Оказывается, я расист с неонацистскими тенденциями и в жизни ищу только одного: обогащения ценой утаивания фактов, обмана и даже убийств.

– Кто вам это дал?

– Директор вашего агентства только что отправил мне по факсу.

Лицо Ганса Шольца превратилось в маску. Взяв себя в руки, он выдавил:

– Не могу в это поверить!

Фаусетт саркастически улыбнулся:

– Это еще не все. Второй факс говорит о том, что вы уволены.

Он замолчал, ожидая реакции австрийца, но тот впал в ступор, и уже с меньшим напором толстяк продолжил:

– Агентство направило вас освещать крупное спортивное мероприятие. Все, что от вас требовалось, объективно описывать гонки, а вы состряпали грязный памфлет, из которого следует, что чуть ли не вся Африка усеяна минами производства наших главных спонсоров.

– Я этого не писал.

– Кто угодно прочитает это между строк. К тому же вы намекаете, что мы находимся в сговоре с производителями.

– А разве нет?

– Ну так вот, милейший. В сговоре с ними находятся все, потому что покупают автомобили, покрышки, машинное масло и прочее. Делать из нас козлов отпущения мне кажется несправедливым. Это ложь, позорная для настоящего журналиста.

– Послушайте, я писал о другом. – Ганс Шольц делал сверхусилия, чтобы успокоиться. – Моя главная мысль такова: нельзя распускать хвост на виду у тех, кто умирает от голода, у кого оторваны конечности из-за того, что они подорвались на этих чертовых минах. Это представляется мне образцом бесчеловечности – проводить ралли на грязные средства и там, где больше всего жертв.

– Спорт – жесткая вещь, а мы никогда не стремились быть миссионерами.

– Я не сомневаюсь. Как и в том, что все положительные результаты, которых с огромным трудом достигают миссионеры, рушатся, как только прибываете вы, показывая обратную сторону монеты. Врачу-добровольцу трудно объяснить местному жителю, что он не может прооперировать его ребенка, потому что вот уже три недели в госпиталь не поставляют анестетики, когда из окна видно, как приземляются гигантские самолеты, до отказа набитые пивом и прохладительными напитками для участников ралли.

– А вам не приходило в голову, что мы просто хорошо выполняем свою работу? Глупо обвинять нас в том, что нам удалось стать более удачливыми там, где другие проигрывают, – прищурив глаза, ответил Фаусетт. – В обычной жизни это называется зависть. Я был вынужден вызвать вас, Шольц, а между тем сейчас мы плотно заняты транспортной операцией, и мне нужно решить миллион проблем. У нас все работают с полной отдачей. То, что вас уволили, еще раз повторю, закономерно. Вы засунули свой нос куда не следует, а как спортивный комментатор проявили некомпетентность. Разговор окончен, милейший.

– Как вам это удалось? – спросил Шольц.

– Удалось – что?

– Чтобы меня уволили.

– Это решение вашего руководства. Я просто напомнил вашему шефу, что гонки в Африке – востребованная тема. Но освещать ее должны профессионалы, причем согласовывая с нами свои материалы. Еще я сказал, что мы готовы к сотрудничеству. Дадим фотографии, подбросим интересную информацию. Читатели будут в восторге. Но, конечно, публикация должна сопровождаться рекламой продукции наших уважаемых спонсоров. Ведь, как известно, сегодня журналистики без рекламы не существует.

– Да уж.

– Мне приятно, что вы это понимаете, и верю, что увольнение послужит для вас уроком. Быть амбициозным неплохо, но в вашем возрасте строить иллюзии, что вы без чьей-то помощи добьетесь высоких целей, извините, глупо.

Алекс Фаусетт открыл коробку с гаванскими сигарами, достал одну и со вкусом прикурил.

– А знаете, Шольц, вы не первый, кто пытался выступить против нас. Скандальные публикации, связанные с ралли, появлялись и раньше. И авторы этих публикаций, по крайней мере большинство из них, тоже остались без работы.

– Вы хотите меня утешить или напугать? Все равно факты остаются фактами, и рано или поздно все это дерьмо вылезет наружу, как вы ни пытались бы его скрыть. В этом году вас заставили приостановить соревнования, надеюсь, очень скоро их закроют окончательно.

– Посмотрим, посмотрим. Но хочу вас огорчить. Приостановка принесет нам больше дохода, чем мы планировали изначально, держа в уме благополучный сценарий. В будущем, подчеркну – в будущем, тоже может возникнуть что угодно, но мы в накладе не останемся.

Австриец пожал плечами и направился к выходу. На пороге он оглянулся и сказал:

– Вы оставили за скобками тему заложников. Так вот, хочу предупредить, если хоть один из них умрет, я расскажу их близким, что произошло. И предстану в качестве свидетеля, если они решат подать в суд на вас.

– Ах, как страшно! – засмеялся Фаусетт.

– Напрасно вы бравируете. Отец одного из заложников не последний человек в Италии. Если его сын умрет, ваша жизнь будет стоить меньше вот этой гаванской сигары. Уж я постараюсь объяснить безутешному родителю, кто является прямым виновником смерти. Вы уже никогда не сможете спать спокойно. – Он подмигнул англичанину и завершил: – На войне как на войне, и еще посмотрим, кто проиграет.

Выйдя из палатки, Шольц направился к вертолету Нене Дюпре. Пилот был полностью поглощен работой – менял воздушные фильтры двигателя.

– Я ухожу! – произнес австриец вместо приветствия.

– Куда?

– Не куда, а вообще. Твоему другу Фаусетту удалось добиться, чтобы я остался без работы.

– Фаусетт не мой друг, – напомнил ему Дюпре. – С таким и черт не будет дружить. А что, собственно, произошло?

Выслушав австрийца, он озадаченно посмотрел на него:

– Ты что, осмелился угрожать ему? У тебя крыша не поехала от жары? Фаусетт – страшный человек.

– Да брось, что он может мне сделать?

– Он – ничего. Но вот Механик – что угодно.

– Механик? – удивился репортер. – А кто такой Механик?

– Бруно Серафиан, бывший наемник. Он полжизни провел в Африке. Ходят слухи, что на нем до фигища трупов. Работает он не один, у него целая бригада. Короче, этот Механик очень опасный человек.

– Ты думаешь, что Фаусетт попросит его расправиться со мной?

– Именно так я и думаю. Хватит одного его слова, чтобы ты попал в аварию со смертельным исходом, или, не знаю, ядовитую змею тебе подсунут. – Нене открыл свой маленький холодильник и протянул Шольцу банку с пивом. – На, попей пока. У меня такое впечатление, что ты не совсем понимаешь, какие у них возможности и насколько развязаны руки. Мы же почти каждый день меняем страны, и во всех этих странах процветает коррупция. Мы не в Париже и не в Вене, где достаточно набрать номер телефона, чтобы тебе на помощь тут же примчалась полиция. Здесь полиция если и приползет, то для того, чтобы арестовать тебя.

– Пытаешься меня напугать? Ну что же, тебе это удалось.

– Нет, – с улыбкой возразил Нене, – не пытаюсь. Или, возможно, да. Наверное, будет лучше, если ты навалишь себе под ноги от страха и как можно скорее уберешься отсюда.

– А у меня такой возможности нет. Я всегда был зависим от организаторов, и они предоставляли мне транспорт.

– Не надоедай, а!

Он допил свое пиво, швырнул банку в коробку и молча стал наблюдать, как только что приземлившийся «Ан» подруливает к месту, где выстроилась длинная очередь автомобилей. Затем, понизив голос, хотя поблизости никого не было, сказал:

– По-любому тебе нужно убраться отсюда как можно раньше. Где твои вещи?

– В палатке.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы собрать их?

– Да нисколько. У меня нет ничего такого, что нужно собирать. Камера, планшет и документы у меня всегда с собой. А без грязных носков я обойдусь.

– Ну ты даешь! – фыркнул пилот. – Ладно, хотел лететь к туарегу, но будет лучше вытащить тебя отсюда… – Он кивнул в сторону самолета. – Иди туда, затеряйся среди людей, а через полчаса возвращайся и залезай в вертолет через заднюю дверь. Спрячься под сиденьем. Я пока схожу в душ и буду делать вид, что знать ничего не знаю. Но сразу говорю, если у меня возникнет хоть малейшее подозрение, что тебя кто-то видел, рисковать не буду. Не хочу никаких терок с Фаусеттом, а тем более с Механиком.

– Буду осторожен.

– Кто бы сомневался. О господи, какого хрена я это делаю!

– Предполагаю, потому что ты человек порядочный.

– И какая мне от этого польза? Вот уже второй десяток лет я рискую грохнуться на этом чайнике посреди пустыни и стать обедом для гиен. У меня до сих пор даже нет собственного дома. Будь проклята моя судьба! Ладно, иди, пока я не передумал.

Когда Шольц отошел на несколько шагов, Нене хриплым голосом крикнул ему в спину:

– Эй!.. Проползи под грузовиками, если что. Твоя задача сбить со следа тех, кто может за тобой следить.

– Не беспокойся! Иди в душ.

Гансу Шольцу не понадобилось прятаться и заметать следы – никто в его сторону даже не посмотрел, и спустя полчаса они уже летели над песками.

– Спасибо, что помог! – Репортер сжал плечо Дюпре.

– Буду надеяться, что не раскаюсь.

– Я тоже… Слушай, может, окажешь мне последнюю услугу?

– Какую еще?

– Отвези меня к туарегу.

– Даже не проси!

– Пожалуйста!

– Сказал же, нет.

– Но почему?

– Он мне поставил условие, чтобы я был один, и я не хочу подвергать опасности жизнь людей из-за твоего каприза взять интервью, которое все равно не опубликуют.

– Есть другие газеты.

– Сомневаюсь, что найдется хоть одна газета, которая будет враждовать с Алексом Фаусеттом. Самое лучшее, что ты можешь сделать, так это убраться подальше и переждать, пока Фаусетт забудет о тебе. Я его знаю много лет, он не позволит, чтобы кто-то рыл под его доходное дело.

– Ты вроде вчера говорил, что завязываешь с этой работой.

– То, что завязываю, не значит, что я собираюсь с кем-то воевать. Тут много хороших людей. Не все же, как Алекс Фаусетт. Например, Ив Клос – человек замечательный.

– Тогда почему он ничего не делает?

– А что он должен делать? – недовольно спросил Нене. – Передать Марка Милошевича туарегам, чтобы те высекли его и отрубили руку? Самое плохое в этом клубке, что не существует никакого решения, которое удовлетворило бы все стороны. Это тот случай, когда все в чем-то правы, но ни у кого нет здравого смысла. Я трое суток провел без сна, ворочался, ворочался, но так и не нашел выхода.

– Я мог бы попробовать поговорить с этим туарегом и убедить его все взвесить и пересмотреть решение. В конце концов, я человек нейтральный.

– Ты не являешься нейтральным человеком, и у него нет ни малейшего желания передумывать. Этот туарег верен своим законам, которые передавались из поколения в поколение. Мы живем в мире, который постоянно меняется, а мир туарегов незыблем.

– И какой из них лучше?

– Ни тот и ни другой. Идеальным был бы мир, где меняются технологии, а высокие моральные ценности остаются прежними. Но это чистая утопия! – Нене Дюпре сделал паузу, потом добавил: – Единственное, что я могу сделать, так это высадить тебя на некотором расстоянии от колодца и спросить туарега, захочет ли он поговорить с тобой.

– Мне это кажется неплохой идеей.

– Но рискуешь ты серьезно.

– То есть?..

– А то, если я по какой-то причине не вернусь или вернусь, но не найду тебя, ты останешься один посреди пустыни, что будет означать верную смерть.

– Да уж….

– Выбор за тобой, и принять решение ты должен быстро. А сейчас смотри – это последнее обитаемое место в этой дыре.

Впереди были кучка глиняных хижин и с полдесятка покрытых пылью пальм.

Австриец присвистнул:

– Не бог весть что!

– А тут кругом – не бог весть что. Хочешь, высажу тебя здесь?

– Мечтаю! Как я потом вернусь в цивилизацию?

– А это твоя проблема, не моя. По крайней мере, тут безопаснее, чем в палаточном городке. Через эту деревню обычно проходят караваны с солью, направляющиеся на юг. За сотню, а то и меньше, тебя доставят в какое-нибудь мало-мальски цивилизованное место.

– Прекрасная перспектива!

– Как раз для тебя. Кто тебя заставлял лезть в не свое дело?

– Никто, но я, прежде всего, журналист. А когда журналист видит что-то такое, о чем должны знать все, его обязанность – рассказать об этом.

– Ага, расскажи! Расскажи! Ну что, высаживаю? Твоему вдохновению тут ничто не помешает. Потом тебе придется провести три дня на спине верблюда под солнцем, плавящим камни. – Нене искоса посмотрел на австрийца и с нескрываемой издевкой сказал: – Вдобавок ко всему твою писанину никто не будет публиковать.

– Кто-нибудь да опубликует, будь уверен.

– Давай, давай, решайся: или здесь позагораешь, или чуть подальше, но там велик риск умереть от жажды в полном одиночестве.

– Слушай, ты серьезно?

Нене покачал головой:

– А ты намного глупее, чем кажешься… Тебе не приходила мысль в башку, что я могу оказаться в сговоре с Фаусеттом? Выброшу тебя в таком месте, где никто не сможет найти…

– Да, приходила, – признался журналист. – Это было первое, о чем я подумал…

– И?..

– Ты не похож на убийцу.

– А на кого похожи убийцы?! – с неожиданной злостью спросил француз. – У них прямо на лице написано, что они собираются убить человека? Такое только в кино бывает, да и то в старом. Как только злодей появится на экране, сразу знаешь, что он собирается задушить девушку… Ладно, закрыли тему.

Дальше летели в молчании. Шольца завораживал пейзаж внизу. Огромные дюны сменились каменистой равниной, потом на горизонте возникли зубчатые очертания небольшой горной гряды. Нене Дюпре отклонился к юго-западу и через несколько минут показал на темную точку километрах примерно в десяти.

– Там колодец, – сказал он. – А ты останешься здесь.

Они начали снижаться. Колодец, пальмы рядом с ним и далекие горы исчезли из виду, и австриец забеспокоился. До него дошло, что он останется посреди раскаленной солнцем пустыни, где даже глазу не за что зацепиться.

– О боже!.. – невольно воскликнул он.

– Всегда ненавидел произносить это: «Я тебя предупреждал», – усмехнулся Нене Дюпре. – Однако предупреждал я тебя серьезно.

Он вытащил из вертолета небольшой рюкзак, к которому была привязана фляга с водой.

– С этим ты можешь продержаться пару дней. Если я завтра утром не вернусь, держи направление на заход солнца и часа через два или три доберешься до колодца.

– Ты что, собираешься оставить меня здесь на всю ночь? – У Шольца округлились глаза.

– Кабы знать…

– А звери?

– Звери? – удивился Нене. – Какие звери? Ты действительно считаешь, что существуют настолько глупые звери, чтобы тусоваться в таком месте?

Шольц огляделся:

– Твоя правда. Но все же постарайся вернуться этим же вечером.

– От меня это не зависит… Удачи!

Когда вертолет поднялся в воздух, австрийцу стоило больших усилий сдержать слезы. Еще утром ничего не предвещало, он считал, что достиг невероятного профессионального успеха, отправив материал в агентство, но вместо рукоплесканий потерял работу, а теперь, не исключено, умрет ужасной смертью. Несколько минут он стоял неподвижно, не зная, что делать, потом подобрал рюкзак, вскинул на плечо и зашагал туда, где скрылся вертолет.

Нене Дюпре не нужно было оглядываться, чтобы убедиться: журналист пойдет к колодцу. Он и сам так сделал бы, окажись в таком положении.

Отравленный колодец и три жалкие пальмы вблизи него в масштабах Тенере ничего не значили, однако они являлись последней надеждой на спасение попавших в беду людей. Глядя на это место сверху, пилот пришел к выводу, что только отчаявшиеся туареги способны тут выжить, и испытал чувство облегчения, различив фигуру Гаселя Сайяха, сидящего под самой большой пальмой.

Посадив вертолет, он прошел мимо трех внедорожников, держа в руках две банки очень холодного безалкогольного напитка.

– Ас-салям алейкум! – поприветствовал он. – Нижайше прошу вашего гостеприимства.

– Метулем, метулем! – последовал знакомый ответ. – Друзьям мы всегда рады. Какие новости принес?

– Плохие, какие еще.

Нене присел рядом. Храня молчание, они выпили отдающую лимоном воду, затем пилот рассказал о последних событиях, добавив:

– Они передали все дела в мои руки, но я почти уверен, что кто-то еще должен вмешаться.

– Силой?

– А как еще?

– Кто?

– Группа бывших наемников. Типы опасные, жестокие и беспринципные. Их задача – выполнять грязную работу.

– Сколько?

– Не знаю. Как правило, они действуют всемером или ввосьмером. А вообще группа некоего Механика, главного среди них, насчитывает человек двадцать.

– Как они сюда прибудут?

– Думаю, по воздуху. Вертолетом или, скорее всего, ночью высадятся на парашютах.

– И что, придут к колодцу?

– Сомневаюсь. Они, как и я, знают, что заложники спрятаны в горах. Думаю, там и нападут.

– Когда?

– Я не провидец. Думаю, завтра ночью.

Туарег посмотрел на Нене:

– Почему ты это делаешь? Почему ты встал на мою сторону, предоставив информацию не в пользу твоих друзей?

– Они мне не друзья. Я тебе уже говорил, кажется, что самое разумное разрешить этот вопрос без кровопролития. Но этим парням все равно – прольется кровь или нет. Если заложники будут убиты, они наделают фотографий, и в новостях будет сказано, что бандиты или террористы расправились с участниками ралли.

– Но ведь это неправда.

– А они перебьют всех, кто смог бы предоставить другую версию. Организаторы будут говорить, что сделали все возможное и невозможное – наняли лучших профессионалов, не пожалели средств, пытались договориться, но… – Дюпре кисло улыбнулся. – СМИ у них в кармане, а тебя никто и слушать не будет. Единственный, кто готов донести правду, находится сейчас в пустыне.

– А, тот, кого ты там оставил…

– Откуда ты знаешь, что я кого-то оставил?

– Твой вертолет показался на горизонте, затем исчез, затем снова появился. Верблюду понятно, что ты высадил кого-то.

– От тебя ничего нельзя скрыть, туарег. А вдруг я притащил сюда врага?

– Нет.

– Почему?

– Я это тебе говорил? Мы, туареги, ничего не понимаем в машинах, зато многое – в людях.

– А чего раньше не спросил, зачем я приземлялся?

– Ждал, когда ты сам мне об этом скажешь.

– Ты не перестаешь удивлять меня. Гасель Сайях показал в сторону шатра:

– У для меня для тебя сюрприз… Иди посмотри.

Нене ненадолго скрылся в шатре и вернулся с озабоченным видом.

– У него очень высокая температура, – сказал он. – Хуже всего, если это столбняк.

– Ты знаешь этого парня?

Нене утвердительно кивнул:

– Да. Пино Феррара. Если мне не изменяет память, он дважды или трижды принимал участие в гонках. Хороший водитель и добрый человек.

– Он сказал, что его отец – очень важная персона.

– Вероятно, так и есть.

– Твой Феррара говорил с ним по телефону. Он уверен, что его отец может сделать так, чтобы мне передали отравителя колодца… Ты как думаешь?

Нене Дюпре не знал, что ответить. Отец Пино конечно же постарается, но не факт, что все закончится благополучно.

Пожав плечами, он ответил:

– Я никак не думаю. Разве только то, что если друзья синьора Феррары вмешаются, начнется полный кавардак.

– Послушай, тебя выбрали в качестве парламентера, да? Однако ты не сделал ни единого предложения, достойного внимания.

– О, хорошо, что напомнил. Мне поручили передать тебе миллион франков, если ты все забудешь.

– Не слышал, однако, чтобы память продавалась. Память сопровождает людей до самой могилы, и нет такого мыла, каким бы дорогим оно ни было, которое могло бы смыть воспоминания.

– Красиво говоришь, – засмеялся Нене. – Ты хоть соображаешь, что ты можешь сделать с миллионом?

– Разумеется! Остаток жизни я проведу с чувством вины за то, что согласился взять эти деньги. К моей семье уже не будут относиться как к потомкам знаменитого Гаселя Сайяха, Охотника, о котором еще помнят многие туареги, а припишут нас к бандитам, готовым на все пойти ради денег.

– Я не об этом.

– Тогда о чем? О вещах, которые я смог бы приобрести? Нам, кочевникам, не нужно много вещей, ибо, когда мы срываемся с места, вещи превращаются в обузу. Нас называют «детьми ветра», а истинные дети ветра должны передвигаться налегке.

– Но я должен вести с тобой переговоры, должен тебе что-то обещать! Подскажи мне, что именно, – взмолился француз.

– Тебе подсказки не нужны, – усмехнулся Гасель. – Я всегда говорю предельно ясно, чего хочу. Зачем повторять?

– Возможно, ты пошел бы на уступки…

– Уступки? – В голосе туарега прозвучало удивление. – О каких уступках ты говоришь? Я не торговец коврами, который может сделать скидку на товар. Я ничего не продаю. Я требую справедливости, только и всего.

– Тогда у тебя не будет выбора, кроме как сразиться с наемниками.

– Ничего, мой отец сражался с целой армией.

– И это твоя единственная цель? Поступить ровно так же, как отец, зная, что, скорее всего, тебя убьют, как убили его?

– А почему бы и нет? Для туарега почетно погибнуть с честью. Все равно история моего народа заканчивается, и я буду рад написать одну из последних ярких страниц.

– Это глупо, прости уж, что я тебе так говорю. Твой народ стал частью мировой цивилизации. Туареги известны не меньше, чем спартанцы Древней Греции или индейцы племени сиу в Северной Америке… Напрасно ты говоришь про конец истории. Твои соплеменники не только живы, но и готовы бороться. Например, ваш совет старейшин принял решение, чтобы машины не проезжали по вашей территории, и это стало причиной того, что гонки приостановлены. Вот тебе и доказательство того, что туареги все еще имеют особый вес в этой части света.

– Ты мне не говорил ничего об этом решении нашего совета…

– Я сам только вчера узнал. Похоже, Турки Ал-Айдиери в открытую выступил на твоей стороне.

– Гепард? – удивился Гасель Сайях. – Я думал, что он давно умер.

– Турки – глубокий старик, но у меня такое впечатление, что все еще способен дать бой.

– Он всегда был таким, – улыбнулся Гасель.

– Так вот, если он на девятом десятке все еще проявляет отвагу, почему же ты, юнец по сравнению с ним, считаешь, что все потеряно? Неужели туареги другого поколения настолько ослабли?

– Ну ты и хитер… – сердито протянул Гасель Сайях. – Хитер и изворотлив, но, знаешь, ты меня порадовал. Выходит, мои действия послужили толчком к тому, что туареги отреагировали и выступили против безумных гонок. Возможно, следующим шагом станет организованное выступление против шайки бесстыдных людей, сидящих в правительствах. Возможно, настанет день, когда мы, туареги, создадим свою страну, где будем жить по своим законам и чтить традиции.

– Не исключено, – кивнул француз. – Африка пока еще не закончила формировать свои настоящие границы. Прошло почти полвека, как была предоставлена независимость большинству африканских государств, но они все еще продолжают жить по лекалам колонизаторов. Меня всегда удивляло, что границы у вас проведены как по линейке, без учета реального расселения этносов. Почему? Ну, то есть понятно почему – эти границы прочерчивали колонизаторы. Но вы можете все изменить. Если туареги организуются, они могут настоять на своих законных правах и обрести свою собственную территорию.

– Государство туарегов?

– Конечно, почему бы и нет?

– И за счет чего мы будем жить?

– У вас есть пустыня.

– Вот именно, пустыня, выжженная солнцем.

– Но это ваша земля… Или нет?

– Естественно, наша. – Гасель искоса посмотрел на своего гостя. – Послушай, ты действительно простой пилот вертолета?

– Насколько я знаю, да. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты говоришь, как политик.

– Это воспринимать как похвалу или как укор?

– Да никак. Я просто сказал, что думаю. Но этот разговор, хоть и вдохновляет, слишком уж затянулся и никуда не ведет. Давай вернемся к тому вопросу, ради которого ты прилетел. Какое у тебя все-таки предложение?

– Одно и очень конкретное: я хочу забрать этого юношу. Если он останется здесь – умрет.

Туарег задумался, потом отрицательно мотнул головой.

– Я понимаю, что ему грозит. Он ни в чем не виноват, но я не могу просто так дать ему уйти.

– Не просто так. Я могу обменять его на то, в чем ты сейчас нуждаешься.

– На что?

– На современную автоматическую винтовку с оптическим прицелом, а к ней два ящика патронов. Твой «маузер» только для музея годится, но не для того, чтобы сразиться с людьми Механика.

– А у тебя случайно на борту танка нет?

– Нет, но есть бинокль.

– Бинокль, – усмехнулся туарег. – А зачем мне бинокль? Как только туарегу понадобится бинокль, считай, он умер.

– Этот бинокль – не какой-нибудь.

– И что в нем особенного?

– С его помощью можно видеть ночью.

– То есть как – ночью? Шутишь?

– Вовсе нет! – ответил Нене Дюпре серьезно. – Ты мне рассказывал, как тебя удивляло, почему американские ракеты поражают цели даже в полной темноте. Напряги память – в телевизоре все выглядело в зеленоватом цвете, да?

– Да, так.

– Это потому, что наводку на цель вели с помощью лазерных лучей. У меня в кабине есть бинокль с лазерным визиром, он помогает находить объекты в полной темноте. Я тебе его подарю и объясню, как он работает, если ты мне позволишь забрать Пино Феррару.

– Ты все лучше и лучше торгуешься.

– Рад слышать.

– Предполагаю, что наемники меньше всего могут представить «вшивого туарега», живущего посреди пустыни, у которого есть бинокль с этими… как их… лучами…

– Ну, думай дальше, – улыбнулся пилот.

– И конечно, это даст мне значительное преимущество во время схватки…

– Должен предупредить тебя, что они тоже пользуются такими штуками.

– Это понятно, но они-то не знают про меня. Мой отец говорил, что незнание врага о том, что у тебя есть, составляет половину победы.

– Тогда по рукам?

– Я был бы счастлив, но если я отпущу парня, то потеряю шанс заполучить действительного виноватого.

– Нет, шанс все равно останется.

– Как ты это видишь?

– Во-первых, надо будет предупредить Феррару-старшего, что, если твое требование не будет выполнено, угроза расправы над Пино останется. Во- вторых, штурман. Насколько мне известно, парней связывает многолетняя крепкая дружба. Штурман будет приговорен к смерти, если Пино не прижмет своего отца, настаивая на выполнении условия.

– Звучит обнадеживающе.

– Мне тоже так кажется. И есть еще кое-что. Тот человек, которого я высадил, действительно хороший журналист, поэтому в твоих интересах поговорить с ним. Если Пино и этот журналист благополучно доберутся до Италии, синьор Феррара поможет организовать настоящий скандал и сделать так, чтобы весь мир узнал про изнанку гонок. При наихудшем раскладе, если парень умрет, все беды свалятся на твою голову.

– Ты с каждой минутой торгуешься все лучше.

– С тобой торговаться тяжело, уж больно упрям, как… Ладно, не буду.

– Нет, продолжай.

– Сам напросился. Если ты не примешь мое предложение – выставишь себя строптивым вьючным ослом. Бывают такие – хуже самого несговорчивого верблюда во время гона. Так что давай уж оставим глупости! Подумай и согласись, что предложение не самое плохое.

– Мне нет нужды думать. Согласен!

– Уф… Так тебе интересно будет познакомиться с журналистом?

– Вот насчет этого не знаю…

– Я не так давно с ним знаком, но мне показалось, что он честный человек. Такой будет писать правду, а не смаковать слухи. Вреда он тебе не причинит.

– Хорошо… Веди его. Но только ни одной фотографии.

– А что такого, если он поснимает? Тебя снимать он не будет, если ты настаиваешь. Все равно лица не видно – одни глаза. Но колодец, автомобили, шатер… – это важно. Такие фотографии лучше всего проиллюстрируют, что он был здесь, говорил с тобой, и что это действительно затерянный уголок пустыни, где по вине одного бестактного козла, которого поддерживает оргкомитет, развернулась драма.

Соглашаясь, Гасель кивнул.

Не теряя время, пилот встал и направился к вертолету, и уже через пятнадцать минут Ганс Шольц со смесью страха, восхищения и уважения смотрел в глаза туарега.

– Спасибо за то, что ты меня принял! – пробормотал он. – С этого момента я отдаю себя под твою защиту.

– Так не говорится, – перебил его Гасель. – Сначала нужно сказать, что ты просишь у меня гостеприимства.

– А, да, хорошо… Прошу твоего гостеприимства.

– Предоставляю… Так что ты хочешь узнать?

– Ты, правда, готов убить этих людей?

– Если меня вынудят – да.

– Но почему?

– Надоело уже повторять, – недовольно произнес туарег. – Вы, французы, все такие тупые?

– Я – австриец.

– Для меня вы все французы. – Он показал в сторону Нене Дюпре, стоявшего чуть в стороне. – Пусть твой приятель расскажет тебе эту историю.

– Он уже рассказал.

– В таком случае посмотри на этих коз: они умирают. И на верблюдов глянь. Больше месяца ни один верблюд без воды не продержится. А теперь посмотри на этот колодец. Это все, что было у моей семьи. За этот колодец мой младший брат поплатился жизнью. И вот кто-то взял и разрушил все в течение одной минуты… – Черные глаза Гаселя горели. – Пока виновный не заплатит за то, что сделал, мира не будет… А теперь прошу тебя меня извинить: я должен вернуться в горы.

– Я тебя подброшу, – предложил Нене Дюпре.

Туарег оглянулся на вертолет:

– На этой твоей тарахтелке? Мне и одного раза хватило, чуть с ума не сошел!

– Не могу поверить, что ты боишься, – пошутил француз.

– А я и не боюсь, просто шум не для моих ушей. К тому же я пойду с верблюдами.

– Ты хочешь вернуться на верблюдах? – удивился Нене Дюпре. – Почему?

– Они помогут мне, если будет нападение.

– Полудохлые верблюды?

– Тут все сгодится. Важно не то, что у тебя есть оружие, важно, как ты сумеешь им воспользоваться.

– Ну, как хочешь! – кивнул пилот. – В конце концов, не придется делать лишний крюк. Мне и так грозит остаться без топлива, если я переброшу этих двоих в более или менее цивилизованное место.

Туарег зашел в шатер и разбудил спящего итальянца. Пино посмотрел на него так, словно не мог сообразить, кто перед ним и где он сейчас находится.

Когда на лице парня появилось узнавание, Гасель сказал:

– Я отпущу тебя, если ты мне пообещаешь, что помощь твоего отца остается в силе.

– Я не уйду, – ответил Пино. – Или мы уходим вшестером, или все остаются.

– Нет, – возразил Гасель. – Условия здесь ставлю я. Скажи-ка лучше, как зовут твоего штурмана?

– Белли. Маурицио Белли.

– Хорошо!.. Теперь слушай. Ты улетаешь на вертолете, постараешься как можно быстрее добраться до своей Италии и там нажмешь на своего отца, чтобы мне передали виновного. Если через десять дней виновного не будет, твой друг умрет первым… Тебе понятно?

– Да чего тут не понять. Но, повторю, мне лучше остаться. Мой отец будет намного сильнее прижат, когда я здесь.

– Не глупи. Останешься – умрешь, и в итоге все проиграют.

– Не согласен! Я считаю, что…

Туарег прервал его нетерпеливым жестом:

– Мне неважно, что ты считаешь. Важно, как считаю я. Делай, что я тебе сказал, и доверься Дюпре, он человек честный. Мне будет выгодно, если ты улетишь. У тебя есть деньги?

– Да, в машине.

– Используй их, чтобы как можно быстрее вернуться домой… – Он по-дружески крепко пожал ему руку. – Ты хороший парень, и я уверен, что ты все правильно организуешь.

– Могу поклясться… А… Ты думаешь убить этого козла, ну, своего обидчика?

– Убить? – удивился Гасель. – Вовсе нет! Убив его, я бы нарушил закон и в таком случае был бы виновным не меньше… Удачи тебе!

– И тебе.

Снаружи их поджидал Нене Дюпре. Он вручил Гаселю винтовку, патроны и бинокль ночного видения, детально объяснив, как им пользоваться.

– Самое главное – не направляй окуляры на источник интенсивного света, – предупредил француз. – Чем темнее ночь, тем больше от этой штуки пользы.

– Вы, французы, никогда не устанете удивлять меня, – признался туарег. – Никогда! Ты говорил, что наемники тоже пользуются такими?

– Для профессионалов бинокль ночного видения почти столь же необходим, как оружие.

Гасель крепко пожал пилоту руку.

– Ладно, вам пора улетать. Спасибо за все.

Спустя несколько минут вертолет исчез из виду. Туарег привязал к троим верблюдам коз и быстрым шагом направился в сторону гор.

Он начал ясно представлять, как спланировать предстоящий бой.

* * *

– Не мог же он сквозь землю провалиться.

– Похоже, провалился. В последний раз его видели крутящимся у транспортника. «Ан» взлетел час назад, так что думаю, он уже летит в Ливию.

– А кто-нибудь видел, как он поднимается на борт?

Бруно Серафиан пожал плечами, показав, что не имеет ни малейшего представления.

– Внедорожники и грузовики стояли открытыми в ожидании погрузки. Вполне возможно, он мог спрятаться в одной из машин.

Алекс Фаусетт в этом сомневался, но решил не спорить. Важно было не то, как этому репортеришке удалось исчезнуть, а сам факт его исчезновения.

– Скольких человек ты отправил в Ливию? – спросил он.

– Троих.

– Сообщи им, пусть проверят, не появился ли там этот кретин. А ты когда отправишься?

– Завтра. Как только улетит последний транспортник из тех, что занимались переброской, приземлится «Гекулес»[7], который вылетел на рассвете из Анголы. На нем прибудет необходимое подкрепление. – Чумазый Механик подошел к карте и ткнул пальцем в нужную точку. – С наступлением ночи он сбросит нас над горами, а через четыре дня вернется, чтобы забрать. Если удастся освободить заложников, на обратном пути мы их доставим в Европу. В противном случае мы возвратимся в Анголу.

– Почему в Анголу?

– Там никто не будет задавать вопросов. В Анголе гражданская война, и они слишком заняты убийством друг друга. Потом, месяца через три или четыре, я займусь советом старейшин.

– Надеюсь, проблем не будет, но на всякий случай. Ты уже знаешь, что я думаю в отношении заложников: или все свободны, или все мертвы.

– Не волнуйся.

– У меня есть из-за чего волноваться и без этого. Я всегда доверял тебе и всегда опасался этих проклятых туарегов. Они в пустыне как рыбы в воде.

– Ничего, у меня прекрасные «рыбаки».

– Не сомневаюсь, однако они нам дорого обошлись.

– За сложность и качество всегда надо платить. Вряд ли ты где найдешь безумцев, готовых высадиться в горах Тенере среди ночи. Будь спокоен: через три дня все проблемы закончатся.

– Надеюсь…

– Журналист, – напомнил Механик. – Что должны сделать с ним мои люди в Ливии?

– Сперва найдите его, потом посмотрим.

– А с Милошевичем?

– Пока не трогайте. Хотя я был бы рад, чтобы в один не самый лучший для него день, когда он меньше всего будет ожидать, кто-нибудь свел счеты с этим говнюком. Устроил нам тут свистопляску!

– Если, как говорят, он был тесно связан с «Тиграми Аркана», никого не удивит, если однажды его найдут с перерезанным горлом. Хочешь, чтобы я им занялся?

– Сказал же: пока не трогайте. Потом. А теперь иди. Мне еще надо сделать кучу звонков и собрать документы – через час сворачиваем лагерь.

– Ты все еще надеешься прибыть в Каир вовремя?

– А ты сомневаешься?

– Зная тебя, нет.

Спустя десять минут Механик забрался в крытый кунг, где братья Мендоса, Хулио и Сезар, дезертировавшие из аргентинской армии и разыскиваемые за похищения, пытки и убийства, спали как убитые.

– Подъем! – гаркнул он. – Начинаются показательные выступления.

– Не ори, уже два дня как все готово! – огрызнулся старший из братьев.

– Готово у него! – не снизил голоса Механик. – Сколько ни готовься, всегда можно напороться на какую-нибудь чертову неожиданность.

– Ну и какой неожиданности ты ждешь от немытых бедуинов, у которых, кроме пары старых ружей, есть только рогатки?

– Если б знал, не парился бы. После Чада, где была та еще заварушка, я понял, что пара немытых бедуинов с допотопными ружьями доставит неприятностей больше, чем полдесятка современных боевых машин. Эти немытые появляются там, где их меньше всего ожидаешь, разделывают тебя, как козла, и так же внезапно исчезают. Мой тебе совет: смотри в оба, но никогда не доверяй тому, что видишь, ибо редко бывает, что видишь ты правильно. Ладно, хватит, наставления окончены. Идите оба сюда, посмотрите фотки.

– Что, еще раз? Смотрели же.

– До дыр проглядишь, если понадобится.

Он вытащил из портфеля большеформатные фотографии, снятые с воздуха, и разложил на шатком столике.

– Вот здесь отлично видны пальмы, колодец, шатер и автомобили. И нет ничего подходящего, где можно было бы укрыть заложников. Значит, скорее всего, их переправили в какую-нибудь пещеру вот этих гор. – Механик ткнул пальцем в другую фотографию.

– Да какие это горы?! Нам и дня не понадобится, чтобы прочесать их, – заметил Хулио, старший из братьев.

– Не думай, что это прогулка для скаутов, мальчик. Присмотрись повнимательнее. Даже с высоты различаются узкие и глубокие ущелья. По всей вероятности, здесь когда-то протекала полноводная река, изъевшая скалы… И каждую минуту, когда мы будем ползать по этим расщелинам, нас могут пристрелить. Бедуины имеют мерзкую привычку прятаться в самых невообразимых местах и никогда не промахиваются.

– Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты трусишь, – усмехнулся Хулио.

– Да, ты прав, мне не по себе. Тот, кто не боится туарегов, вступая с ними в стычки, да еще в таких местах, – полный кретин, заслуживающий, чтобы ему перерезали горло. – Бруно Серафиан подмигнул Мендосе. – Но все не так грустно, природа на нашей стороне.

– Сбрендил? Какая природа?

– Пустыня Тенере с ее горами – один из самых безжизненных регионов планеты. Здесь нет зверей, а значит, любое движение выдаст противника с головой.

– Ты про пекло не забыл? – с иронией прокомментировал Сезар Мендоса. – Сдохнешь, пока отследишь кого-то.

Механик просверлил его взглядом.

– Ничего, не зажаришься. Лучше помолись, чтобы эти козлы не приготовили для нас одну из своих фирменных неожиданностей.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи.

– Если в двух словах, туареги запросто могут дать тебе пинка под зад, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Почти в то же самое время, когда Бруно Серафиан раздавал указания наемникам, Гасель Сайях вонзил нож в горло одной из коз и подвесил ее к седлу так, чтобы падающие капли крови безошибочно отмечали след. Он воплощал на практике уроки отца и многих поколений туарегов, которые знали, как использовать возможности пустыни в борьбе с врагом.

Когда на горизонте заиграли первые проблески зари, в жертву были принесены уже две козы. Их кровь очень быстро привлекла стервятников, чутких на поживу.

Вскоре Гасель уже был в пещере, обнял мать, брата и сестру, а после чашки бодрящего и очень горячего чая рассказал им о последних событиях и о созревшем плане действий.

– Думаешь, это даст результат? – спросил Сулейман.

– Уверен, – спокойно ответил Гасель. – Они знают, что мы находимся здесь. И это настоящие профессионалы, готовые на все. Или мы их победим, или отправимся к Аллаху, если Он нас примет.

– У нас остается еще один вариант, – напомнила Аиша. – Отпустить на свободу заложников.

– Слишком поздно, ты не считаешь? У нас нет ни колодца, ни огорода, ни животных, ни места, куда податься. Осталось только одно – гордость быть туарегом. Если мы согласимся с поражением, мы оскверним память нашего отца.

– В подобных обстоятельствах он бы это понял, – вздохнула Лейла. – Есть случаи, когда победа невозможна.

– Мама, вспомни, отец никогда не сражался с мыслями о том, что может проиграть, – мягко сделал ей замечание старший сын. – Он делал все, даже когда у него не было и малейшей надежды на победу.

– Это его и погубило… Что наша семья выиграла от его храбрости? Что получил он сам? Им восхищаются, но его и ненавидят. Да и какое все это имеет значение, если моего Гаселя больше нет? – Лейла устало присела на камень и обхватила голову руками. – С того самого дня, когда ваш отец отправился на поиски Абдуля эль-Кебира, моя жизнь стала хуже, чем в аду, и вот теперь снова все повторяется. Судьбе, видимо, было недостаточно, что я потеряла мужа, которого любила всем сердцем; теперь она хочет, чтобы я потеряла детей… Почему? За что? Какое преступление я совершила, чтобы так наказывать меня?

– Ты не совершила никакого преступления, – поспешила утешить мать Аиша. – Это другие его совершили, и, возможно, нам не придется расплачиваться. Наш отец сражался с целой армией, и его победили, лишь когда он покинул пустыню. А нам предстоит сразиться с горсткой наемников, которым ничего не известно про эти горы. План Гаселя кажется мне хорошим, и остается одно – следовать ему.

– Но мы даже не знаем численности врага! – воскликнула Лейла.

– Пилот меня заверил, что больше двадцати не будет, – уточнил Гасель. – А на самом деле семь-восемь, может, меньше.

– Ты ему доверяешь?

– Полностью. Иначе меня здесь не было бы. – Он с гордостью показал принесенное оружие. – Я его испытал по дороге и попал в маленький камень с трехсот шагов. Еще пилот дал мне бинокль ночного видения… – Он наклонился и прикоснулся губами к щеке матери. – Не волнуйся, мама. Выступим с тем, что у нас есть, но прямо сейчас мы должны приняться за работу.

Он встал и направился в глубь пещеры, где находились пленники.

– Кто из вас Маурицио Белли?

Самый молодой едва слышно произнес:

– Я.

Гасель перерезал веревки на руках и ногах парня, затем сказал:

– Иди за мной!

– Куда?

– Не задавай вопросов! – Тон был настолько резок, что Маурицио не решился даже попрощаться со своими товарищами.

Он с трудом встал, и Гасель подтолкнул его к выходу из пещеры, предварительно завязав глаза и заставив наклониться, чтобы парень не ударился головой о каменистый выступ.

– Что вы со мной хотите сделать? – сдавленно произнес итальянец, очутившись на воздухе.

– Не задавай вопросов! – Гасель помог ему взобраться на верблюда, привязал к седлу и повел мехари на поводу по узким расщелинам.

Примерно через час он остановился, почмокал губами верблюду, чтобы тот встал на колени, и острой кумией перерезал ремни, связывавшие пленника, затем позволил тому снять повязку, закрывавшую глаза.

– Можешь уходить!

Маурицио часто заморгал, привыкая к свету, а когда понял, что находится посреди каменистой пустыни, из груди у него вырвался стон.

– Уходить? – ужаснулся он. – Куда?

– Если все время будешь идти на северо-восток, через три дня доберешься до колодца, куда часто наведываются караваны с солью. На дорогу ты обеспечен необходимым количеством воды, и я тебе даю компас, который вытащил из одного автомобиля.

– Но почему я?..

– Пино Феррара заплатил за твою свободу. Ты его должен благодарить. По-видимому, он самый хороший друг из всех твоих друзей. И ты – самый везучий.

– Но ведь были и другие, кто предлагал деньги… – напомнил итальянец. – Почему ты их не взял?

– Потому что остальные должны умереть, если мое условие не будет выполнено, – с абсолютным спокойствием ответил туарег.

– Но это несправедливо!

– Если тебе это кажется несправедливым, возвращаемся назад, и я заменю тебя другим… – Гасель Сайях поднял вверх раскрытые ладони и произнес: – Уверен, любой из них согласится. Подумай, но решай быстро, так как я не намерен терять время.

– Боже благословенный!.. А где Пино?

– На свободе. Думаю, что сейчас он уже летит в Италию.

– Сколько он заплатил за меня?

– Наверное, больше, чем ты стоишь.

Маурицио Белли попытался что-то сказать, однако, услышав звук далекого выстрела, напрягся.

– Что это было?

– Выстрел. Срок истек, и мой брат казнил первого заложника. Каждый день будем убивать по одному.

– Дикари!

– Вы такие же дикари, если походя причиняете нам вред, – последовал спокойный ответ. – Ты что, действительно хочешь вернуться в пещеру?

Перепуганный юноша решительно замотал головой из стороны в сторону.

– Хорошо!.. – продолжил туарег. – В таком случае оставайся здесь, пока не начнет садиться солнце, а потом иди вон в том направлении. Мой тебе совет: продолжай путь только на восходе и вечером, до наступления темноты. В противном случае ты умрешь от обезвоживания или заблудишься в темноте. – Он слегка взмахнул рукой. – Да сопроводит тебя Аллах, и никогда больше здесь не появляйся!

Через пять минут Гасель скрылся из виду за скалами. Маурицио Белли был настолько опустошен, что сел на землю и зарыдал. Все эти дни он едва сдерживал слезы, а теперь позволил себе проявить слабость. Он безутешно рыдал, испытывая страх и сострадание к самому себе, и с ужасом думал о тех, кто остался.

Один уже пал, но кто? Кто? Святой Боже… Через четыре дня они все будут казнены.

Немного успокоившись, он вытер слезы и сопли и переключил мысли на то, что опыт штурмана поможет ему понять, где находится и как добраться до колодца, о котором говорил Гасель, если только этот колодец действительно существует.

Скорее всего, речь шла о колодце Сиди-Кауфы, том самом, до которого они так и не добрались из-за неправильно составленных карт.

Если ему не изменяет память, скалистый массив, куда их привели туареги, должен находиться значительно южнее Сиди-Кауфы. Значит, ему предстоит пройти километров тридцать от этого места по пустыне. Под ногами были мелкие камни. Обычно по каменистым участкам они двигались с необычайной осторожностью, чтобы не порвать резину колес. А сейчас он вынужден идти в компании верблюда, садиться на которого не было ни малейшего желания.

Маурицио посмотрел на животное. Верблюд весь был покрыт чесоточными струпьями, горб обвис, с нижней губы стекала слюна. Какой там «корабль пустыни», этот доходяга неспособен был кого-то напугать, а уж тем более вызвать симпатию. Верблюд лежал в трех метрах от него и был, по всей вероятности, на полпути к тому, чтобы издохнуть.

Начало вечереть, и падающие под углом лучи солнца позволили лучше рассмотреть контуры сурового пейзажа. Горы постепенно превращались в островки самых разных форм и размеров и были похожи на высокие крепостные сооружения, по чьей-то прихоти выросшие из песка. Маурицио понял, что будет довольно сложно идти прямо по компасу – придется снова и снова петлять в поисках подходящего прохода, а значит, рискуя сбиться с пути.

«Держись северо-востока», – уточнил его палач, однако итальянец знал на опыте, что в пустыне «северо-восток» растяжимое понятие, и даже компас может обмануть.

Если он не собьется, через три или четыре дня пути появится небольшой оазис, однако стоит отклониться на несколько километров в ту или иную сторону, и оазис превратится в мираж.

– Да поможет мне Господь! – тихо вымолвил Маурицио.

Но едва он произнес это, понял, что Господь в этих местах вряд ли протянет руку, потому что здесь правят совсем другие силы. И тем не менее Господь поощряет тех, кто не сидит на месте. С колотящимся сердцем он взялся за узду верблюда, причмокнул губами, как это делал туарег, заставляя животное встать и идти за ним.

Ступив через полчаса на песок, он испытал облегчение. Мягкость и нежность песка частично избавили его от страха, нагнетаемого черными камнями.

Наступил вечер, и вместе с закатом солнца его тень удлинялась. Он прогнал желание следовать за ней, осознавая, что так может отклониться к востоку, и посмотрел на компас, сверяя путь.

Впереди проскользнула какая-то змея чуть больше метра длиной и тут же исчезла между дюн. Как ей удается выжить в подобном месте, чем она тут питается?

Мир всегда казался ему очень странным, а это место было гораздо более странным, чем весь остальной мир.

Ночь спустилась, и Маурицио остановился. Сел на песок и стал с нетерпением ждать, когда взойдет луна, чтобы при ее свете продолжить путь. Но луны не было.

Он вспомнил змею и почувствовал озноб, представив, что с ним будет, если какая-нибудь из змей ужалит его. Тут нет безобидных ужей. Агония будет долгой и ужасной, а когда все закончится, стервятники выклюют ему глаза и внутренности. Очень быстро его тело превратится в груду опаленных солнцем костей. Он видел стервятников пару часов назад. Они слетались к горам, оставшимся позади, возможно привлеченные трупом убитого гонщика.

От нервного напряжения внутри все сжалось.

– Да поможет мне Бог! – в очередной раз тихо произнес Маурицио, надеясь, что все же будет услышан.

Он вздрогнул от далекого смеха гиены, и по спине сразу побежал холодный пот. Вроде бы гиены редко осмеливаются нападать на людей, но кто его знает, что взбредет им в голову. А у него нет ни ружья, ни ножа, ни даже палки, с помощью которой при удаче можно было бы отбиться.

Маурицио много часов провел в гимнастическом зале и даже ездил в Китай, чтобы взять уроки у мастеров карате и кунг-фу. Он получил «черный пояс», но зачем он ему, если на него нападут гиены или укусит маленький скорпион?

Нащупал под рукой камень, однако прикосновение к нему не только не успокоило, а наоборот, усилило чувство страха. Какого черта его понесло в это пустыню…

– Господи, помоги мне!

Когда наконец ему удалось разглядеть стрелку компаса, он приготовился снова отправиться в путь, однако верблюд решительно заупрямился. Потребовалось с силой потянуть его за собой, чтобы сдвинуть с места. Маурицио накрутил узду на руку, опасаясь, что норовистая тварь может убежать и скрыться в ночи, – тогда он останется без воды, что было самым страшным.

Температура воздуха начала быстро снижаться. Северный ветер, напоминавший о себе порывами, стал дуть постоянно, противно завывая на одной ноте. А когда мельчайшие частицы песка начали впиваться в лицо, Маурицио понял, почему туареги закрывают его. Он завидовал ресницам верблюда, походившим на свиную щетину. Из-за рези в глазах все труднее и труднее становилось рассмотреть стрелку компаса, указывавшую направление.

Наконец, недовольный собой, он решил остановиться. Все равно прошел всего ничего. Спутал передние ноги верблюду, вспомнив, как это делают бедуины, закрыл глаза и крепко уснул. Его уже не волновало возможное присутствие змей, скорпионов и гиен.

* * *

Самые что ни есть современные парашюты, прямоугольной формы, темного цвета, дававшие возможность опытному парашютисту приземлиться на монету, блестевшую посреди поля, скользили, пронзая ночную тьму.

Время было определено с хронометрической точностью, и пузатый «Геркулес» достиг скалистого массива как раз в тот момент, когда темнота стала почти непроницаемой. Только совершенство GPS и радара последнего поколения, предоставили пилоту возможность определить без малейшей ошибки, что он находился над точкой высадки.

Самолет стал описывать круги и в первую очередь сбросил в пустоту две огромные канистры с водой. С интервалом не более пятнадцати секунд в люк шагнули шестнадцать человек, образовав в воздухе кольцо. На то, чтобы собрать парашюты по приземлении, ушли считаные минуты. Затем десант рассредоточился, каждый занял заранее обговоренную позицию.

Многолетняя практика позволила Механику выработать тактику, которая обычно приносила превосходные результаты, и он был уверен, что легко справится с туарегами, тем более что речь шла не о племени, а всего о двоих.

Тактика заключалась в том, чтобы сначала разойтись, а потом постепенно сужать круг, не оставляя позади себя ни одного непроверенного квадратного метра.

Но было одно «но». Казалось, все складывалось, как и было предусмотрено, и все же одному из парашютистов не повезло. Он приземлился на острый, едва выступавший из песка камень, заметить который было невозможно, и сломал в нескольких местах левую ногу. От боли он потерял сознание, и ночной арматтан играючи протащил его, надувая парашют, по равнине к скалам. Все кончилось тем, что парень врезался головой в уступ. Его номер был Седьмой.

Когда наемники стали сообщать по рации о своем местонахождении, Бруно Серафиан забеспокоился.

– Седьмой! – тихо произнес он. – Седьмой, ответь! Где ты находишься?

Седьмой по-прежнему молчал, и Механику ничего не оставалось, как отдать короткий приказ:

– Шестой и Восьмой, найдите Седьмого! Остальные продолжайте прочесывать местность, но вперед пока не выступайте.

Прошло почти полчаса, когда прозвучал чей-то резкий голос:

– Я Шестой! Седьмой вышел из боя. У него проломлен череп, а нога раздроблена на части. Что прикажешь с ним делать?

– Оставь там, где находится. Закончим все, вернемся за ним.

– Понятно.

– Цесарь, Хулио! Какое-нибудь подозрительное движение есть? – Не дождавшись ответа, Механик добавил: – Вперед, парни! Действуем медленно и смотрим в оба…

Пятнадцать участников многочисленных конфликтов в Африке и в других странах слаженно продвигались, прислушиваясь и осматривая местность через приборы ночного видения. Спешка могла погубить их, в то время как координация всех действий была ключом к успеху.

Через двадцать минут в наушниках раздался голос:

– Я – Второй! Впереди что-то вижу.

– Что?

– Похоже на лежащего верблюда, рядом, кажется, спит человек.

– Дистанция?

– Метров триста.

– Человек шевелится?

– В данный момент нет.

– Понаблюдай за ним. Как только шевельнется, стреляй, но убивать не надо – хочу допросить его.

И снова долгое ожидание в тишине, которую прервал грохот выстрела.

– Я попал в него. Он кричит.

– Подойди на расстояние двадцати метров, только осторожно. При малейшем подозрительном движении прикончи.

После коротких минут тишины голос Второго прозвучал с ноткой растерянности:

– Этот сучий сын просит пощады на итальянском. По всей вероятности, его держали как заложника.

– Не муди!

– Он визжит как поросенок.

– Спроси, как зовут.

Вскоре послышался нечеткий ответ:

– Маурицио Белли.

– Какого хрена этот придурок там делает?

– Уверяет, что вчера туареги его отпустили.

– А остальные?

– Все еще в плену, одного, кажется, уже убили.

– Дерьмо!.. – Бруно Серафиан задумался, наконец приказал: – Убедись, что поблизости никого нет, и постарайся установить контакт с Первым и Третьим. Фонариком не пользуйся.

– Принято!

Второй был человеком благоразумным, и он привык подчиняться приказам. Убедившись в том, что справа и слева подходят его товарищи, а значит, ему ничего не грозит, он подошел к раненому еще ближе и прокричал:

– Спокойно! Мы пришил освободить тебя, однако предупреждаю, что при малейшем подозрительном движении я тебя застрелю.

– Я безоружен… – последовал ответ. – И я истекаю кровью.

Второй, держа палец на спусковом крючке, сделал вперед еще несколько шагов. Его отделяло от раненого не больше двух метров, когда в стороне гор блеснула вспышка, и он упал.

– Второй, Второй, что это было? – звучал в наушниках голос Механика. – Второй, что случилось? Отвечай!

Однако вместо ответа Второго послышался срывающийся голос Третьего:

– Второй свалился, какой-то гаденыш выстрелил в него со скал… Все произошло так быстро, что я не успел среагировать.

– Как же он в него попал в темноте?

– Ни малейшего представления! Но – попал.

– Команда всем: замираем до рассвета, – после паузы распорядился Механик.

Как только небо посветлело, он зашагал в обход к месту, где его поджидал Первый. Вместе они приблизились к уже закоченевшему трупу Второго. Рядом без сознания лежал Маурицио Белли. Тощий верблюд поодаль безразлично жевал свою жвачку.

Покосившись на погибшего, они попытались привести в чувство итальянца.

– Что случилось? – прошептал Маурицио, открыв глаза.

– Мне бы тоже хотелось это знать, – недовольно произнес Механик. – Кто-то из вас включал фонарик?

Парень мотнул головой.

Механик показал на Второго:

– А как тогда объяснить, что в него попали с такого расстояния? Выстрел, скорее всего, был произведен вон от тех скал, хотя они далеко.

– Откуда мне знать? Я слышал, как он приближается, затем услышал выстрел и тут же всхрап. Потом – ничего…

– Как ты себя чувствуешь?

– Думаю, потерял много крови.

Механик вытащил острый нож, вспорол на Маурицио брюки и осмотрел рану.

– Выкарабкаешься, но, боюсь, придется хромать весь остаток жизни. – Он подмигнул парню. – Видишь, какие дела? Тебе еще повезло, твоим товарищам гораздо хуже.

– Одного уже убили.

– Охотно верю… А почему тебе позволили уйти?

– Я сам не понял. Туарег сказал, что за мою свободу заплатил Пино Феррара, который уже на пути в Италию.

– Пино Феррара на пути в Италию? – удивился Механик. – Боюсь, тебя обманули и Пино Феррара мертв. Хотя сейчас это уже неважно. Вероятнее всего, тебя использовали как приманку, и они добились своего… От этих вшивых всего можно ожидать. Уточни, сколько их?

– Двое мужчин и две женщины.

– Ты уверен? Подкрепления они не получали?

– Насколько мне известно, нет.

– Где они прячутся?

– В какой-то очень большой пещере с узким и низким входом.

– Ты сможешь найти ее?

– Нет… У меня повязка была на глазах.

– Жаль! Но ты хоть примерно знаешь, где она находится?

– Если в общих чертах, в самом труднодоступном районе, в центре скалистой зоны.

– Ладно парень, ты не волнуйся. Чуток терпения, и вернешься домой, а пещеру мы найдем. – Механик улыбнулся. – А теперь постарайся отдохнуть, тебе это нужно.

Он отошел на несколько шагов, вытащил из кобуры тяжелый пистолет и, чуть развернувшись, сделал единственный выстрел.

Пораженный в затылок Маурицио Белли даже вскрикнуть не успел.

Номер Первый, флегматичный белый южноафриканец по имени Сэм Мюллер, наблюдавший эту сцену, осуждающе посмотрел на Механика.

– Зачем? – спросил он.

– А что, по-твоему, я должен был сделать? – невозмутимо ответил Механик. – Оставить его здесь жариться на солнце? Все равно бы сдох, а так я укоротил его страдания.

– Я полагал, что мы прибыли сюда спасать людей, а не добивать их.

– Не парься. Мы все равно не смогли бы забрать его с собой и, разумеется, не можем оставить тут кого-то присматривать за ним.

– Все так, – с укором ответил южноафриканец. – Но мне не нравится убивать тех, кто ничего плохого не сделал, а этот вдобавок ко всему еще и раненый.

– Заткнись! – В голосе Механика прозвучала угроза. – Я не идиот вытаскивать из пустыни парня, который завтра же всем расскажет, что мы подстрелили его по ошибке. – Он кивнул на трупы и уточнил: – Этих двоих прикончили туареги, ясно?

– Вполне, – согласился Сэм Мюллер, подумав о том, что может стать третьим убитым.

– И держи язык за зубами, тебе за это деньги платят. В нашей работе бывают издержки, как и во всякой другой. Еще вопросы?

– Только один: что теперь будем делать?

– Как – что? Выполнять предусмотренный план.

– Послушай, тебя не смущает, что, пройдя четыре километра, мы так и не приблизились к зоне, которую можно считать по-настоящему опасной, и потеряли двоих?

– У тебя есть идея получше?

Первый покачал головой и пробормотал:

– Командуешь ты, не я.

– Вот именно, и как командир я считаю, что наш план хорош. Единственное, что я не могу объяснить, как они смогли попасть среди ночи с такого расстояния…

– Я слышал, что бедуины видят ночью, как кошки. Думал – бред, но, похоже, нет.

– Увидеть цель в полной темноте черт знает откуда?.. Не говори глупостей! Я себя считаю хорошим стрелком, однако не смог бы этого сделать даже с ночным прицелом.

– Возможно, он у них есть.

– Что ты сказал? – удивился Механик.

– Те, кого ты называешь «вшивыми» и так далее, могут сражаются с нами нашим же оружием.

– Не пори ерунды. Речь идет о нищей семье кочевников, которая годами жила у черта в заднице… Где, по-твоему, они могли достать это оружие?

– Ты меня об этом спрашиваешь?!. – усмехнулся Сэм Мюллер. – Три дня назад я находился в Анголе и не имел ни малейшего представления о том, что здесь происходит. Гонки, заложники, туареги – меня это не колышет. Меня нанимают, я делаю свою работу и получаю за нее деньги, на этом все. – Неожиданно он ткнул пальцем в Механика. – Вот что я хочу тебе сказать, командир. Этот камуфляж практичен в джунглях, но здесь он выдает нас с потрохами. Какого черта, в этих песках нет ни намека на зелень! Мы становимся отличной целью для типов, вроде того, что уложил Второго. Ничего личного, но предусмотреть нужно все.

– Я думал, мы управимся за ночь.

– Мы все так думали. Но когда я вижу, как моего товарища без проблем укладывают в полной темноте с расстояния четыреста метров – мне это начинает не нравиться.

– Мне это тоже не нравится, но я не могу согласиться, что вшивые могут видеть нас в темноте.

– Можешь соглашаться, можешь не соглашаться, но я тебе советую: распорядись, чтобы все двигались с максимальной осторожностью. А если найдем эту гребаную пещеру, штурмом ее брать нельзя. Нужно выждать, посмотреть, что там и как.

– Буду иметь в виду.

Бруно Серафиан потянулся к рации, пару раз кашлянул и приказал, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Возобновляем марш! Идем черепашьим шагом, вжимаясь в скалы. Возможно, у этих козлов есть дальнобойные винтовки. При малейшем признаке опасности – всем лежать. Вопросы есть? – Он несколько секунд выждал и, так как вопросов не последовало, добавил: – Тогда вперед!

Четырнадцать оставшихся в живых продолжили операцию.

Солнце, почти поднявшееся к зениту, прижимало их к земле. На всем пространстве, насколько охватывал глаз, не было ни клочка тени. Температура поднялась выше пятидесяти градусов по Цельсию.

Вокруг были только черные скалы и белый песок.

Больше ничего.

Камни и песок, песок и камни.

Горячий воздух и огненное солнце.

И стервятники.

Десятки стервятников парили в вышине, описывая широкие круги. Они будто знали, что земля внизу слишком горяча и опускаться на песок или камни – опасно.

«Когда стервятник ест, бедуин – настороже. Когда стервятник летает, бедуин переводит дух» – гласит старая пословица. Туарегам стервятники заменяют термометр – птицы точно указывают, когда температура переваливает за пределы, которые еще можно перенести. Иногда даже коренным жителям пустыни приходилось неподвижно лежать в скудной тени, так как они не обладают даром подняться ввысь, чтобы найти прохладу.

Наемники этим даром тоже не обладали, и Бруно Серафиан очень быстро пришел к выводу, что дальнейшее продвижение в столь адских условиях невозможно.

– Привал! – приказал он. – Отдых до четырех. Четным номерам – два часа сна. Потом спят нечетные.

Мокрые от пота мужчины буквально попадали, но лежать на раскаленной земле не смогли. Самым большим желанием каждого было спрятаться в тени, но где ее взять? Бедуины знали, как это делать. При помощи длинных ружей и просторных накидок они могли за минуту соорудить навес, дававший тень и защищавший от ветра ночью. У наемников ружья были короткие, а из камуфляжа не сделаешь ничего путного – не оставаться же голым под солнцем. В результате четырнадцать человек остались без защиты. Вскоре каждый ощутил, что к спине и плечам будто приложили раскаленное железо. Это было пыткой пострашнее, чем они сами иногда применяли к людям.

Хотя ирландец под номером «девять» был человеком крепким, он первым потерял сознание, причем еще до привала. И отчасти в этом был виноват Бруно Серафиан. Девятый, согласно расстановке, должен был шагать в восточном направлении, туда, откуда всходило солнце, и оно в течение нескольких часов било прямо ему в глаза. К тому же он был светлокожим и голубоглазым. Солнечные лучи, отражаясь от песка, сожгли кожу очень быстро, а темные очки не защищали глаза.

«Тот, кому солнце светит в спину, может выжить в пустыне. Тот, кому солнце светит в грудь, – всегда гибнет» – еще одна древняя заповедь бедуинов. Если кто был глух к ней, его настигала быстрая смерть. Девятого никто не предупреждал, что в пустыне ни в коем случае нельзя идти лицом к солнцу, и к полудню мир для него будет покрыт туманной пеленой.

– Я Девятый! – хрипло выдавил он в микрофон, чувствуя, что сейчас отрубится. – Мне нужна помощь!

– Что за помощь? – тут же задал вопрос Механик.

– Хоть какая-нибудь… – произнес Девятый, едва разлепляя губы. – Это проклятое солнце выжгло мне глаза.

Бруно Серафиан чертыхнулся. Он провел немало дней под ливнем из расплавленного свинца, анализировал промахи и всегда тщательно планировал операции, даже самые рутинные. Эта операция казалась простой – уж его-то группа как-нибудь справится с двумя мужчинами-туарегами. Но изначально все пошло не так. Получалось, что годами накапливавшийся опыт, в том числе опыт африканский, не пригодился. Чад? Пустыни Чада, где он сражался, сражался, были почти что цветущими садами по сравнению с Тенере, адским уголком Сахары.

Предположительно, до пещеры, в которой скрывали заложников и которую еще нужно было найти, от места высадки – не более шести километров, но в пересохшем рту уже начал появляться знакомый металлический привкус поражения. Механику казалось, что ему противостоит не природа, не люди, а какая-то непонятная высшая сила, против которой он ничто.

Речь шла не о солнце, не о жажде и даже не о пулях, что могут полететь из засады. Аллах или какой-то другой бог сделал эту местность недоступной, продемонстрировав тем самым свою власть сомневающимся. А посему и сам Механик, и его псы напоминали жалких муравьев, которые отважились напасть на гигантского тираннозавра.

– Нам всем нужна помощь, – наконец проговорил он в микрофон, обращаясь скорее к себе. – Любая помощь.

* * *

Гасель Сайях открыл глаза, оценил, на какой высоте кружат стервятники, и решил, что настал момент покинуть свое убежище в тени каменистого выступа, чтобы взобраться повыше, откуда открывался хороший обзор.

Как он и предполагал, его враги тоже начали шевелиться и, кажется, пытались изменить тактику.

На сей раз половина наемников двигалась на север, а половина – на юг, образуя два плотных фланга.

Он понаблюдал за ними через телескопический прицел винтовки Нене Дюпре и, не сдержавшись, удовлетворенно улыбнулся.

Солнце и ветер жестоко потрепали вояк. Даже с такого расстояния было заметно, насколько они деморализованы. Уверенность ночного продвижения уступила место вялости. Мужчины в пропотевших комбинезонах еле шли. Казалось, к их ногам привязаны тяжелые гири.

Главный союзник туарегов – пустыня – выиграла свой первый бой.

Самой лучшей тактикой для братьев Сайяхов была та, при которой можно было бы избежать открытых столкновений. Все, что от них требовалось, – наносить неожиданные короткие удары, а остальное предоставить беспощадной стихии, способной до крайности измотать противника.

И тем не менее Гасель очень четко представлял, что война пока еще вовсе не выиграна – в любую минуту от «французов» было можно ожидать чего угодно. Неслучайно они поменяли тактику. Обнадеживало только то, что при любой тактике солнце оставалось солнцем, песок – песком, а скалы – скалами.

Каждый новый шаг давался этим людям с трудом, у каждого, был уверен Сайях, мозг кипел, готовый вот-вот взорваться, каждый боялся умереть от обезвоживания и не получить помощь товарищей.

Большинство этих людей родилось в местах с умеренным климатом, и пустыня всегда будет для них испытанием. В самом сердце Тенере каждая капля пота ценилась почти так же, как капля крови, а пот лил с них ручьями. Даже не двигаясь, они ежедневно теряют до восьми литров пота, а при ходьбе – вдвое больше, и, если не удастся восполнить хотя бы половину потерянного, навалится усталость, появится раздражительность, повысится температура. Поверхностный слой кожи приобретет плотность пергамента. При обнаружении этого возникнет приступ паники, так как наемники не могли не знать, что это являлось первым шагом к почечной недостаточности. А еще сердце, которое на жаре бьется как сумасшедшее где-то в горле…

Вскоре раздался условный зов, и на отдаленном скальном выступе возникла фигура Сулеймана.

Гасель снял тюрбан и подбросил высоко в воздух. Это являлось сигналом, что они должны встретиться на полпути, и спустя полчаса братья, сидя рядом, уже спокойно пили чай, будто ничего такого в ближайших ста километрах не происходило.

– Есть кое-что, чего я не понимаю… – растерянно произнес Сулейман, когда они закончили обмениваться впечатлениями по поводу событий дня. – Зачем они убили этого мальчишку?

– Я тоже не могу себе этого объяснить, – вынужден был признаться брат. – Согласен, что в темноте могли выстрелить по ошибке, но не укладывается в голове, что окончательно с ним расправились при свете солнца.

– Думаешь, что он был тяжело ранен?

– Нет, не думаю. Он разговаривал вполне нормально, и вдруг тот, кто у них, кажется, главный, выстрелил ему в затылок.

– Возможно, он поступил так, чтобы в этом обвинили нас, – предположил Сулейман.

– Я думал об этом, но не это меня сейчас волнует, – ответил Гасель. – Меня волнует, что эта расправа является доказательством, что они готовы покончить точно таким же образом со всеми. Что еще можно ожидать от кого-то, кто хладнокровно добивает раненых?

– Думаю, нам не на что надеяться, – тихо произнес младший Сайях. – Насколько я помню, мы всегда были вынуждены рассчитывать только на самих себя, это наша судьба. И в очередной раз речь идет: или мы, или они.

– Никогда не думал, что придется докатиться до такой крайности, однако боюсь, что у нас не остается выбора.

Гасель жестом дал понять брату, чтобы тот следовал за ним к небольшой высотке, откуда просматривались пески. Положил винтовку с оптическим прицелом на выступ, отладил фокусировку и подозвал Сулеймана.

– Видишь склон вон той дюны?

Не привыкший смотреть через линзы младший брат ответил не сразу. Смешно жмурил то один, то другой глаз, однако вскоре поднял голову и не очень уверенно сказал:

– Кажется, там канистра.

– То же самое думаю и я, – согласился Гасель. – Канистра, прицепленная к парашюту.

– Вода?

Гасель уверенно кивнул.

– Но почему она там?

– Почему, почему… Они ее сбросили на дюну, чтобы не разбилась, ударившись о скалы. Оставили пока там, где она лежит, так как сейчас вода им не нужна, у них есть запасы с собой.

– Может, пока и не нужна, но все-таки нет таких дураков, чтобы оставлять столько воды посреди пустыни.

– А кто ее заберет? Они знают, что зверю металлическую канистру не открыть, да и нет тут никаких крупных зверей, разве что гиены, а у нас нет возможности приблизиться. Таким образом, они вполне могли решить, что это место – самое надежное для сохранности: посреди дюны, на самом виду.

– Слишком большая приманка…

– И ловушка, наверное. Если нам взбредет в голову глупая идея подкрасться ночью, они нам тут же вышибут мозги, ибо, как и мы, могут видеть в темноте.

– К счастью, они не знают, что у нас есть такая штука. – Он кивнул на винтовку.

– За это мы должны быть благодарны Нене Дюпре. Но, боюсь, что они начнут задумываться, почему мой выстрел был слишком точным… – После короткой паузы Гасель спросил: – Сколько воды может быть в такой канистре?

– Не знаю. Наверное, не менее двухсот литров. Представь только, что будет, если мы доберемся до нее и… выльем воду. – Сулейман усмехнулся. – Горстка «французов» без воды в пустыне долго не протянет.

– Какое до нее расстояние, по-твоему?

– До канистры? Где-то около трех километров. Прострелить невозможно, да и вообще слишком далеко.

– Да, действительно далековато. Но есть у меня одна мысль…

– И?..

– Сделать то, чего они никак не ожидают от туарегов…

Спустя пару часов, когда солнце уже начало катиться к горизонту и по пустыне потянулись первые тени, предвещая конец невыносимой жаре, быстроногий верблюд со всадником на нем неожиданно возник между скал и припустил к востоку.

Наемники, возобновившие свое трудное продвижение к горам с южной стороны, только минуты через две сообразили, что это не мираж, и потратили еще столько же, выясняя между собой, не заложник ли это сбежал от туарегов.

Когда всадник, резко изменив курс, направился к дюнам на юго-востоке, Хулио Мендоса взвыл:

– Вода! Этот ублюдок прет к воде!

Тут же поднялась стрельба, но Гасель Сайях предусмотрительно успел отклониться, чтобы подобраться к цели уже севера-востока. Попасть в резвое животное, которое, казалось, неслось по воздуху, не касаясь песка, было невозможно. Туарег непрерывно подстегивал любимца длинным хлыстом, прекрасно понимая, что верблюд не выдержит гонку и упадет. Это произошло, когда до дюны оставалось менее шестисот метров. Как только верблюд споткнулся, Гасель выпрыгнул из седла, прокатился по песку, вскочил и припустил во всю мочь. Преодолев двести метров с винтовкой в руке, он залег за песчаный бугорок. Выждал несколько секунд, восстанавливая дыхание, припал к телескопическому прицелу и произвел около десяти выстрелов.

По меньшей мере пять пуль, попав в цель, пробили толстый стальной корпус, и тут же во всех направлениях из канистры хлынули плотные струи воды.

Наемники, выкрикивая проклятия и стреляя на ходу, также припустили к дюнам. Но поскольку команды не было, они не знали, что делать: то ли преследовать туарега, то ли добраться до канистры и каким-то образом остановить утечку драгоценной жидкости. Гасель Сайях, сделав свое дело, встал и побежал в направлении гор. За ним устремились четверо наемников. Почти сутки в пустыне измотали их донельзя, но злоба толкала вперед. Им удалось перерезать путь туарегу, заставляя бежать не к горам, а в пустыню, где, как казалось, расправиться с «вшивым» было бы легче. Гасель от рождения привык бегать по песку, однако его преследователи не отставали и уже вскидывали ружья, чтобы поразить цель. Но тут из-за скал появился еще один всадник – Сулейман Сайях. Подгоняя верблюда, он приблизился к брату, подхватил его, посадил позади себя, и они быстро скрылись в горах.

Когда Хулио Мендоса передал Бруно Серафиану известие о том, что на дне канистры воды осталось – курице не напиться, тот разразился отборными ругательствами. У него была хорошая команда, все эти люди попадали в переделки, из которых неподготовленному человеку живым не выбраться, но жажда была тем, что убивает беспощадно, а тем более в песках Тенере. При пятидесятиградусной жаре он и сам будет думать не о выполнении задания, а лишь о том, как не потерять способность дышать.

– Ну и что теперь будем делать, командир?

Он повернулся в сторону Одиннадцатого, который решился задать вопрос, вертевшийся у всех на языке.

– А сам что думаешь? – зло ответил Механик.

– Предпочитаю ни о чем не думать, кроме того, что меня подвела логистика, когда я дал согласие на эту работу.

– Не логистика, а логика. Ты сначала слова выучи. – Механик хотел сплюнуть, однако слюны не было. – Тебе пояснить? Что суперпрофессионалы не смогли защитить запас воды от вшивого бедуина – вот это лишено всякой логики.

– Да уж, фантастика! – встрял кто-то. – Какой-то тип на верблюде дал нам всем под задницу.

– Соглашусь, здесь есть и моя вина, – честно признался Механик. – Я ждал от них чего угодно, но только не того, что они решатся сразиться в открытую, да еще таким способом.

– Туарегам на открытом пространстве нет равных, – напомнил Мендоса. – Ты должен был это предвидеть.

– Не предвидел и сожалею об этом. Что еще вы хотите услышать?

– Ничего. От того, что ты скажешь, фонтан не забьет.

– Есть кое-что, чего я не понимаю, – вступил в разговор Сэм Мюллер. – Ты вроде как говорил, что эти места пустынны, животных тут нет и любое шевеление выдаст нашего врага?

– Ну да, говорил.

– Так вот, вчера я видел стервятников, гиен и шакалов. Вот тебе и пустынный уголок Тенере. Зоопарк какой-то.

– Я и сам это заметил. Хищники обычно слетаются на запах разложения.

– Разложения чего? Трупов заложников?

– Скорее всего…

– Но почему тогда стервятники кружили в четырех разных местах? – Сэм Мюллер поморщился и добавил: – То есть в пяти. Еще на трупах мальчишки и нашего Второго устроили банкет… – Он искоса посмотрел на шефа. – Ты в самом деле думаешь, что они убили заложников?

– Не знаю, черт возьми!

– У меня в голове не укладывается, чтобы кто-то казнил четырех человек в четырех разных местах, причем довольно отдаленных друг от друга.

– Да, ты прав, – кивнул Механик. – Однако никакого другого объяснения я не нахожу… И какая теперь разница, над кем кружат стервятники? Если мы ничего не придумаем, скоро они будут кружить над нашими телами.

– Когда спланировано возвращение самолета?

– Через три дня. По расчетам, мы должны были быстро управиться, а потом дождались бы вывоза с учетом того, что воды хватит.

– Три дня! – присвистнул один из наемников. – А что, нет способа связаться с летчиками, чтоб прилетели пораньше?

– Самолеты базируются в Анголе, летают они по ночам, и у летчиков полно других заданий. Самолет может приземлиться здесь только на рассвете. В темноте этого не сделать.

– Ну и как мы сможем продержаться три дня с мизером воды?

– Могу предложить два выхода.

– Первый?

– Соорудить палатки из парашютов. Забраться внутрь и терпеть, расходуя как можно меньше воды.

– Ты охренел?! Палатки черные, мы в них зажаримся. А второй?

– Как можно быстрее найти пещеру и завладеть водой, которая у них есть – вертолет доставил. Если туареги убили заложников, то воды должно остаться более чем достаточно. Да даже если и не убили…

– Они будут подстерегать нас за каждым выступом.

– Нужно понимать.

– То, что они превосходные стрелки, – доказано, и они, как сказал Мендоса, располагают винтовками с оптическим прицелом.

– Да, похоже…

– Сколько пещер может быть в этих гребаных горах?

– Кто ж знает. Но, если горы образовались в результате вулканического извержения, пещер там множество. Когда лава остывает, в ней остаются большие каверны.

– Тогда почему ты считаешь хорошей идеей атаковать в лоб, зная, что в каждой такой каверне нас может подстерегать туарег с винтовкой в руках?

– Я не сказал, что эта идея хороша! – зло огрызнулся Механик. – Я сказал, что мне в голову пришло два способа.

– И оба – какашки.

– Признаю, что оба плохи, но тогда надо решить какой из них лучше. Или предлагайте свое.

– Ты сам-то к какому склоняешься?

Ответ Механика всех удивил:

– Считаю, что при сложившихся обстоятельствах у меня нет никакого права высказывать, а тем более настаивать на своем мнении, – сказал он. – Я соглашусь с тем, что решит большинство.

– Может быть, есть и третий вариант, – подал голос Третий, высокий и худой американец, участник войн в Персидском заливе.

Все повернулись к нему.

– Потратить ночь, добраться до колодца у трех пальм, начерпать воду и поставить ее отстаиваться. Возможно, сняв пленку, мы сможем воспользоваться водой.

– Проблема в том, что мы не знаем, о каком масле идет речь – какой там химический состав, – напомнил Сэм Мюллер. – Есть компоненты, которые растворяются в воде, не образуя пленки. Эта вода может нас убить, сделать слепыми или паралитиками. Что до меня, я не хочу рисковать.

Большинство его поддержало, но были и те, кто хотел пойти к колодцу. Механик был вынужден поднять руку, прося тишины.

– Хорошо, – сказал он, – давайте голосовать. Атакуем или ждем самолета?

* * *

– Я бы атаковал их сейчас.

Гасель Сайях оторвал взгляд от наемников, о чем-то совещавшихся в песках, и посмотрел на брата.

– А я бы подождал. Чем больше проходит времени, тем им тяжелее. Но они – «французы», и от них можно ожидать чего угодно. Хотелось бы знать, о чем они там толкуют.

– Верблюду понятно – обдумывают, как на нас напасть. Но, подозреваю, у них сдали нервы от жары и жажды.

– Нене Дюпре говорил, что эти люди привычны к опасным ситуациям. И если они не дожидаются помощи, что тоже возможно, то, думаю, планируют пойти против нас в атаку.

– Брат, ты действительно считаешь, что у нас есть шанс добиться успеха в открытом бою с ними?

– Откровенно – нет. Ну а что другое мы можем сделать?

Сулейман пожал плечами:

– Затаиться и ждать. Им понадобится несколько недель, чтобы прочесать все пещеры, но вход в нашу они все равно никогда не найдут.

– В таком случае не им, а нам грозит окончить свои дни, умерев от жажды. Рано или поздно этих заберут, а если не успеют, ведь у них туго с водой, пришлют других. Нас обложат и будут ждать, пока мы не выползем из нашей норы. – Гасель покачал головой. – Наша единственная возможность на спасение – убедить их, что этот скальный лабиринт неприступен. Сколько времени прошло с тех пор, как мы нашли пещеру, и сколько времени нам понадобилось излазить скалы, чтобы изучить их?

– Шесть или семь лет, может, больше.

– Вот это и есть наше наилучшее оружие – знание местности. За шесть или семь лет мы прочесали все пещеры и, помнится, блудили не единожды. А у них нет такого времени, чтобы все тут облазить. И тут еще вот какое дело. Ты говоришь – атаковать. Но чем больше мы сейчас их убьем, тем больше дадим шансов остальным, если измерять на воду.

– Ты имеешь в виду, что им больше достанется воды?

– Ну конечно!

– И?..

– У меня тут возникла одна идея… – Гасель хитровато подмигнул. – Убивать мы никого не будем, а ранить – можем. Мертвый в воде не нуждается, но раненый – да. И даже больше, чем человек здоровый.

– То, что ты говоришь, это очень серьезно, – согласился Сулейман. – А ты не подумал о том, что они возьмутся добивать раненых, как сделали с тем юношей?

– Сомневаюсь, что они решатся на это. Мальчишка был не их, и я готов поклясться, что как только кто-нибудь из наемников увидит, что добивают его товарища, он сам возьмется за оружие. Одно дело, когда убивают в бою, и совсем другое – когда стреляют в беззащитного.

– Нет сомнений, что ты достоин имени отца. Он бы тоже мог придумать такое.

– Отец научил меня многому. Ты был еще совсем маленьким и ничего не помнишь, а я все впитывал как губка. Он каждый раз говорил то, что могло бы пригодиться в будущем.

Сулейман кивнул в сторону пустыни:

– Зашевелились…

– Ну, следовало ожидать.

– До скал они доберутся только к закату.

– «Ночь – добрая подруга туарегов. Они накалывают звезды на кончики своих копий, чтобы освещать себе дорогу», – вспомнил Гасель старую поговорку.

– Однако они могут видеть ночью лучше, чем мы с тобой.

– Я тебе уже объяснял, как работают эти приборы, – ответил Гасель. – Самое первое, что мы должны сделать, – раздобыть такой для тебя.

– Как?

– Очень просто. Отнимем у того, у кого он есть.

– Тебя послушать, все делается легко.

– Э, нет. Жизнь такова, что в ней ничего легко не достигается, брат. А жизни семьи Сайяхов это тем более касается. Нас лишили отца, когда мы были совсем детьми. Вспомни, нам пришлось преодолеть бесчисленные невзгоды, когда мы еще не стали мужчинами, а теперь, когда мы стали взрослыми, нас преследуют, как диких зверей. Но если нам удалось многое пережить, если мы выжили в Тенере, которую сравнивают с адом, разве трудно устроить засаду кучке вымотанных иностранцев?

– Я готов. Когда начнем?

– В серый час. Есть поговорка: «Кто сразится с „французом“ утром, наверняка проиграет. Кто сразится с ним на закате, у того множество шансов победить».

– Объясни.

– В пустыне европейцы пользуются солнцезащитными очками. И даже несмотря на очки, свет их донимает в течение дня. С наступлением сумерек, когда они снимают очки, резь в глазах не сразу проходит.

– И это делает их уязвимыми?

– Очень! И к тому же обычно в это время начинает дуть ветер, подымающий песок. Глаза еще больше страдают. Добавь сюда усталость, раздражение – даже самый лучший стрелок в таком состоянии рискует не попасть в слона и с десяти метров.

– Ух ты, я никогда не обращал внимания на такие детали.

– Все это важно, брат. Первой обязанностью имохага является изучение любых перемен на небе и на земле, в поведении людей, животных или растений, ибо от глубины познаний зависит продолжительность нашей жизни.

– Слушай, ты все это вычитал в книгах? – спросил Сулейман, которому стало стыдно за свое невежество.

– Кое-что – да, но остальное подслушал. Все эти премудрости в нашем народе передаются из уст в уста. Мама знает очень много пословиц и поговорок, но ты редко обращаешь внимание. Стоит послушать и попытаться разгадать скрытый в них смысл. Поколения наших предков постарались, чтобы все это дошло до нас. Они оставили нам в наследство единственное, что по-настоящему важно: опыт, который не дает солнцу нас сжечь, жажде – свести с ума, а песку – погрести преждевременно.

– Обещаю тебе, если мы выкрутимся из этой ситуации, я буду больше уделять внимания нашим пословицам.

– Тогда, в первую очередь, запомни вот эту: «Задница в песок – и нет забот». Так что вставай – и вперед…

Солнце позволило своим последним лучам попрощаться с песком и черными скалами и почти тут же скрылось за высокой дюной с пологими склонами. Пора уж на покой, устало плавить все вокруг, как в кузне плавят железо.

Спустя мгновения все вокруг окрасилось в бледно-розовый цвет, напоминающий разведенную гуашь, затем краснота исподволь поглотила все колеры, но продержалась недолго, уступив место серым оттенкам, рыцарям-предвестникам непроглядно-черного, чьи штандарты уже сгущались на горизонте.

Мириады москитов поднялись из расположенного на северо-востоке древнейшего солончака – высохшего озера, покрытого слоем соли. Насекомых влек запах крови, который вот уже три дня поднимался над старыми горами.

Никогда еще в этом краю пустыни не происходило ничего подобного.

Никогда еще не было случая, чтобы сошлось столько жизней…

И столько же смертей.

Стервятники, гиены и шакалы, но что самое удивительное – люди разных рас делили между собой пространство, куда редко кто забредал.

Трупы издавали мерзкий запах.

Для москитов он был слаще сладкого, а сами трупы – сказочным пиром, которого они дожидались так долго.

А для вездесущих мух наступила настоящая оргия. И откуда эти мухи берутся, никто не мог понять.

Бруно Серафиан снял уже бесполезные очки и энергично потер пальцами глаза. Затем коротко выругался.

Пустыня была ему ненавистна.

В любой день и час, в любое время года.

Он в очередной раз задался вопросом: какого черта выбрал столь глупый и опасный образ жизни, зачем провел столько времени на необъятном континенте, чтобы в итоге возненавидеть его.

Ему не хватало смога и асфальта.

Ему не хватало городского шума.

Не хватало дождей, снега и прохлады.

Сейчас он что угодно отдал бы за то, чтобы иметь возможность поднять голову и засмотреться на полет самых обычных голубей.

Но над головой летали стервятники.

Десятки стервятников, которые, снижаясь, описывали все больше и больше сужающиеся круги. Поверхность земли вскоре остынет, и для них настанет час пиршества.

Несмотря на то что ноздри Механика были забиты песком, он ощущал отвратительный запах, наполнивший воздух.

Запах смерти.

Где же тут живые и где мертвые?

Дерьмовщина!

Он бросил взгляд на скалу, которая высилась подобно форштевню гигантского корабля, который неведомо как был занесен в пустыню, и вынужден был признать, что хороший стрелок, расположившись на вершине, запросто приумножит число трупов.

Навевавшие тоску горы, которые даже не имели собственного названия и едва ли достигали двухсот метров высоты, тем не менее были впечатляющей природной крепостью, у подножия которой вполне могли полечь большие армии.

Бруно стал всматриваться в каждую расщелину, в каждый выступ в поисках проклятых туарегов, однако вскоре заморгал от рези в глазах, и у него возникло странное ощущение, что предметы теряют свои очертания.

Он посмотрел на того, кто находился справа от него.

– Слушай, тебе ничего не кажется?

– Ох… Кажется, что я сейчас сдохну.

– Ты что-нибудь видишь?

– Какого хрена ты хочешь, чтобы я видел? Ставлю свои яйца, что эти выродки и на мертвых не дадут взглянуть.

– Ну что, начнем или дождемся наступления ночи?

– Ночью будет еще хуже, да и чего время терять.

Бруно подумал еще немного, потом вскинул руку, давая сигнал приготовиться к выступлению.

– Да будет так, как угодно Богу! – тихо проговорил он для самого себя.

Затем во все легкие крикнул:

– Рассредоточиться!

Он повторил команду по рации, чтобы вторая группа, расположившаяся по ту сторону скалистого массива, тоже выступала.

Поиски начались.

Каждый шаг был победой, ибо каждый из наемников считал, что именно он, а не другой, идущий рядом, является мишенью для невидимого врага, причем врага, который никогда не промахивается.

Ветер крепчал.

Песок летел.

Москиты впивались в каждый миллиметр неприкрытого тела.

В первой скальной гряде их никто не поджидал, и это вселило в души наемников надежду, что, возможно, бедуины решили не сталкиваться с ними напрямую. Во всяком случае пока.

Десять метров.

Двадцать…

Раздался выстрел, и между скал покатилось эхо, затихая вдали. Наемник, шагавший за спиной Бруно Серафиана, истошно завопил:

– В меня попали! В меня попали! Попали! Попали!

– Заткнись, мы это уже слышали! – рыкнул Бруно. – В какое место тебе попали?

– В ногу! Я истекаю кровью.

– Наложи жгут и пригни голову! – раздраженно приказал Бруно. – Кто-нибудь видел хоть что-то?

Ответом было молчание.

– Дерьмо! Они хотят перестрелять нас, как кроликов. Всем затихнуть и смотреть в оба!

Время, казалось, остановилось, с каждой минутой становилось все темнее.

Никто не шевелился, зная, что это было единственным способом избежать пули. Раненый продолжал стенать, без особого успеха стараясь остановить кровь.

Неожиданно на вершине скалы мелькнула стройная фигура Гаселя Сайяха, и кто-то прокричал, показывая в ту сторону:

– Вон он! Он там! Слева!

В унисон раздались выстрелы, однако туарег, словно привидение, скрылся за скалой. Было похоже, что он появился специально, желая отвлечь на короткое время внимание противника. Те, кто подумал об этом, не ошиблись. Никем не замеченный песчаный бугорок песка позади одного из наемников, чуть отставшего от других, будто бы ожил. Из песка возник Сулейман Сайях и, упершись коленом в спину ничего не подозревающего Одиннадцатого, сломал ему шейные позвонки.

В мгновение ока он завладел оружием, патронами, биноклем ночного видения, полупустой флягой с водой и исчез из виду в темноте, прежде чем кто-то из наемников смог хоть как-нибудь среагировать.

Спустя полчаса, когда совсем стемнело и наемники расположились в небольшом скалистом амфитеатре, Бруно Серафиан отпил глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло, и наконец задал мучивший его вопрос:

– Откуда, мать твою, появился этот вшивый?!

– Из песка, – последовал ответ. – Мы прошли менее чем в трех метрах от того места, где он находился, однако ничего не заметили.

– Как это?

– Ты ж в этом эксперт, – с усмешкой посмотрел на него южноафриканец. – Я слышал, они ложатся в песок лицом вверх, а прежде чем засыпать себя, покрывают нос очень тонкой тканью и сквозь нее дышат. И так они могут лежать часами. А потом выскакивают.

– Но как конкретно этот узнал, что пора подхватиться?

– Думаю, по звуку выстрелов. Второй, на скале, не стрелял, пока мы не прошли в двух шагах от прятавшегося и оказались спиной к нему. Должно быть, они все тщательно спланировали.

– Вот сучьи дети! – воскликнул Механик. – И самое худшее даже не в том, что они убили одного из нас, а другого ранили. Самое худшее, что у них теперь есть прибор ночного видения, и они знают, как с ним обращаться.

– Вполне возможно, это как раз то, что им было нужно.

– Ты думаешь?

– Я уже ничего не думаю, – поспешил ответить южноафриканец. – Но вот то, что они нам влепили пощечину, мне не нравится… Мне все не нравится!

– Какие-нибудь мысли?

– Да какие могут быть мысли? – недовольно фыркнул Двенадцатый, сидевший рядом с Сэмом Мюллером. – Я, например, прибыл сюда не идеи выдвигать, что да как, а сражаться с врагом, но так и не смог различить, чем пахнут его пятки. Нас ранят, убивают, обкрадывают, лишают воды и если еще не изнасиловали, то только потому, что им, видно, не нравятся наши задницы. Сыт по горло этой чертовой прогулкой в горы!

– Если хочешь, можешь уходить, – сказал Механик.

– Куда?!

– Выбор есть: или дальше в горы, или в пустыню…

– А не пошел бы ты сам в пустыню!

– Давайте не будем ссориться! – вмешал Сэм Мюллер. – Нам остается единственное – принять их игру. В конце концов, мы – профессионалы, а первой обязанностью настоящего профессионала является умение хранить хладнокровие при встрече с противником.

– Попробуй сохрани в таком месте и при таких обстоятельствах.

– Согласен, но мы сами избрали себе образ жизни, и его главное достоинство заключается в том, чтобы не сломаться, когда нас бьют ногами в причинное место. Поэтому ничего другого не остается, как двигаться дальше. Если я этого не сделаю, то уже никогда не смогу держать в руках оружие.

Бруно Серафиан включил рацию и, дождавшись ответа от Сезара Мендосы, хриплым голосом приказал:

– Поднимаемся и идем вперед, пока не доберемся до вершины, чего бы нам это ни стоило!

– Да, понял, мы выдвигаемся.

– Открывать огонь по всему, что шевелится!

– Принято!

– И еще! – предупредил Механик. – Забудь о приборах ночного видения! У этих вшивых они тоже есть. Используем ракеты.

Десятью минутами позже небо осветилось, словно в горах кто-то устроил пикник. Красные ракеты с легким свистом взмывали ввысь, взрывались и медленно падали, разгоняя темноту.

Ночь превратилась в день.

Тишина сменилась суматохой. Десятки стервятников, только-только опустившихся поклевать лакомство, шумно хлопая крыльями, снова поднимались в небо. Испуганно заметались привлеченные запахом разложения животные. Случайно сталкиваясь с людьми, они пугались еще больше: со дня сотворения мира не было такого, чтобы день и ночь менялись со столь головокружительной скоростью.

Вымотанные наемники, потерявшие способность мыслить хладнокровно, внесли свою лепту. Кто-то выстрелил в разъяренную гиену, угрожающе скалившую клыки. Кто-то подумал, что выстрел предназначался ему, и стрельнул в ответ. Перестрелка продолжилась, и уже никто не мог понять, что происходит в действительности.

Только в рассветных лучах на остров из черных скал, разбросанных по морю розоватого песка, опустился покой.

Бруно Серафиан подсчитал потери и был удивлен, что в его группе никто не был убит. Ранения получили четыре человека. Удивило его и то, что туареги, и без того превосходные стрелки, не воспользовались тем, чтобы поразить довольно легкие цели. Однако вскоре он сообразил почему и в очередной раз выругался: раненым, истекающим кровью, неизбежно страдающим от высокой температуры, воды понадобится намного больше, чем живым. А мертвым вода вообще не нужна.

Да тут еще вдобавок выяснилось, что трупы, привлекавшие внимание стервятников и зверья, вовсе не были трупами заложников, как они предполагали, а были останками коз, предусмотрительно разложенными в труднодоступных местах. Обнаружив это, Механик понял, что стал жертвой тщательно разработанного дьявольского плана. Словно смеясь над ними, туареги заманили наемников в свою крепость, которая представляла собой нагромождение раскаленных на солнце камней, среди которых было легко заблудиться.

– Да чтоб их всех разорвало!

– Ты чего так разволновался? – посмотрел на Механика Сэм Мюллер; они сидели в пещере, выбранной для ночного привала.

– Будешь тут спокойным! Я начинаю подозревать, что эти вшивые хотят, чтобы мы карабкались по этим расщелинам, выискивая их. Чтобы потели ручьями и все больше подвергали себя обезвоживанию. Они уверены, что мы и за месяц не сможем отыскать, в какой дыре, мать твою, они прячутся.

– Будь я туарегом, я бы сделал то же самое, – усмехнулся наемник. – На кой черт им ввязываться в бой с нами, зная, что мы превосходим их и числом, и оружием. Лучше уж заставить нас расходовать воду, которой остались капли.

– Неужели и правда только поэтому они решили не убивать нас, а только ранить?

– Очевидно.

– Будь они прокляты! – Механик заскрипел зубами. – Хотят, чтобы мы все передохли от жары, для них это лучше, чем отстреливать по одному.

– Хитры, хитры! – кивнул южноафриканец. – Настолько хитры, что им удалось заманить нас в ловушку, откуда нет выхода!

– Ты действительно думаешь, что выхода нет? – задал вопрос один из братьев Мендоса, внимательно прислушивавшийся к разговору.

– Боюсь, что да, – последовал уверенный ответ. – Человек может побороть голод, страх и даже превосходящего числом и оружием противника. Со смекалкой и при некотором везении он может выкарабкаться из чего угодно, но нет ни одного живого существа, способного побороть жажду. Самые выносливые животные, самые могущественные цивилизации исчезли с лица земли, как только им не стало хватать воды. Или я сильно ошибаюсь, или то же самое ждет нас здесь и сейчас.

– Если рационально расходовать то, что у нас осталось, мы еще можем протянуть, – уточнил Механик, считавший себя ответственным за грозящее поражение. – Сейчас как раз тот момент, когда пора прижаться.

– Когда мне нужно прижаться, я прижмусь, – ответил ему Сэм Мюллер и показал рукой на раненых, лежащих на полу пещеры. – Люди, потерявшие много крови, очень быстро теряют воду – с них пот ручьями течет. И как они прижмутся?

– Ну, потерпят, ведь здесь не очень жарко, – высказался Хулио Мендоса.

– Сейчас – да, – согласился Сэм Мюллер. – Однако скоро лучи солнца подберутся к их ногам и будут следовать дальше, превращая наше укрытие в печь. Сам подумай, что будет?

– С такими друзьями и враги не нужны, – с недовольным видом встрял Сезар Мендоса. – Ты извини, но рядом с тобой стервятники кажутся курами. Тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на зловещую птицу?

Мюллер кивнул:

– Представь себе, да. Всегда говорят, когда я заранее предупреждаю о какой-нибудь опасности, которую другие не хотят замечать, когда еще есть время принять решение.

– Ну а если так, что мы должны сделать? – спросил Механик. – Спустить штаны и позволить, чтобы туареги нам всем надавали под зад?

Южноафриканец отрицательно помахал рукой:

– Спускать штаны не надо. Нужно попытаться договориться на равных, пока не стало слишком поздно. Одно дело оказаться проигравшим, и совсем другое – знать, что все равно не выиграешь в сложившихся обстоятельствах. Одно дело оказаться побежденным, и другое – знать, что проиграть нельзя. В шахматах при таком раскладе объявляют «ничью». Ну а с моей точки зрения, это как раз тот момент, когда следует прийти к выгодному для всех соглашению.

– Я ни разу не признавал себя побежденным, – вскинулся Механик.

– А я признавал. Что в этом такого, в конце-то концов? Речь идет не о нашей родине, не наших семьях и даже не о нашей чести. Все упирается в то, чтобы в следующем году ряд изворотливых дельцов снова обогатился, убедив тупоголовых типов стать героями сумасшедших гонок по пустыне.

– Они не сумасшедшие! – возразил Механик. – В гонках участвуют молодые люди, здоровые, сильные и мужественные, жаждущие приключений и стремящиеся познать мир.

– Они познают мир, мчась со скоростью более ста километров в час в клубах пыли? – удивился Сэм Мюллер. – Тот, кто хочет познать Африку или любое другое место, должен делать это спокойно, шаг за шагом, часами всматриваясь в каждую деталь, беседуя с жителями. Мир – это не пейзаж за окном. Мир – это культура и люди.

– Никогда не предполагал, что ты в душе такой философ, – усмехнулся Хулио Мендоса.

– Если бы… Видишь ли, при нашем роде занятий, а я занимаюсь этим очень давно, и души-то может не быть, но это не значит, что мы – тупоголовые машины. – Сэм Мюллер не спеша закурил сигарету, бросил взгляд на раненых, молча слушавших его, и закончил свою мысль: – Я убежден, что умереть за «правое дело», на которое нас подписали, – одна из самых больших глупостей, и лучше бы ее избежать.

– В этом я с тобой согласен!

– И я!

– И я, – зазвучали голоса.

Бруно Серафиан возмутился:

– Ты на самом деле советуешь вступить в переговоры?

– А почему бы и нет? Что еще нам остается?

– Но если мы вступим в переговоры, мы будем выглядеть дерьмом! – возразил Бруно.

– Мы и так им являемся, – подал голос наемник с перевязанной ногой. – Мы – дерьмо, которое убивает ради денег. Это только в дешевых фильмах «плохие парни» становятся «хорошими», совершив героический поступок. – Он похлопал ладонью по грязной повязке и добавил: – С самого начала эта операция вроде бы была детально спланирована, и вот ее результат. Скорее стоит согласиться с поражением, чем потом стать кормом для стервятников.

– Кто-нибудь еще согласен с этим?

– Здесь становится жарко, и я очень хочу пить, – послышался чей-то слабый голос.

– И мне бы совсем не хотелось стать ланчем для стервятников.

Механик пристально посмотрел на каждого и пришел к выводу, что ни один из этих людей не намерен искать приключения на свою задницу. Навоевались. Он пожал плечами, выражая свое полное безразличие к исходу дела:

– Хорошо. Я попытаюсь переговорить.

Раненный в ногу наемник жестом показал в сторону Сэма Мюллера:

– Будет лучше, если это сделает он.

– А это еще почему?

– Потому что сейчас нам нужен хороший парламентер. Он более сговорчив, чем ты, а арабы любят поторговаться.

– Они не арабы. Они – туареги.

– Ну, я пока не научился их различать, да и, по-моему, они не сильно отличаются. – Тон его голоса стал настойчив: – Дай пойти Сэму, так будет лучше для всех.

Механик снова пробежался взглядом по лицам, убедился в том, что на его стороне никого нет, и с деланым равнодушием кивнул:

– Мне все равно, как хотите.

– Но я такой чести вовсе не просил, – возразил южноафриканец. – И, кстати, у меня нет ни малейшего интереса становиться парламентером.

– У тебя получится лучше, чем у Механика.

– Кто тебе это сказал?

– Да хватит уже! – вспыхнул Хулио Мендоса. – Не время спорить попусту! Мы тебя просим, а если предпочтешь, то умоляем, чтобы ты попытался убедить этих «презренных вшивых», которых мы думали запросто уничтожить, а теперь готовы спустить перед ними штаны взамен на чуток воды.

– Почему получается, что всякий, кто начинает войну, убежден, что выиграет ее играючи, но всегда кончает тем, что готов на что угодно? – тихо, будто самому себе, произнес Сэм Мюллер. – Ладно, сделаю все что смогу, – добавил он. – Кто-нибудь предусмотрел прихватить с собой белый флаг?

– Твой сарказм неуместен, – нахмурился Бруно Серафиан. – Напомню, что идея сдаться была твоя.

– Ну что же, раз моя, придется ее отстаивать.

Южноафриканец вытащил из заднего кармана брюк грязный помятый платок и старательно привязал его к стволу винтовки. Затем решительным шагом направился к выходу, не без юмора прокомментировав:

– По меньшей мере надеюсь, что у них есть представление о белом флаге и они не разнесут мне голову, прежде чем я открою рот.

Как только он вышел под жгучее утреннее солнце, один из раненых, обращаясь к Механику, спросил:

– Думаешь, они его выслушают?

– Не знаю, – ответил тот. – Единственное, что знаю: сейчас мы должны сидеть тихо, чтобы не тратить силы, так как восполнить их может только вода, а у нас ее нет.

Жара с каждой минутой усиливалась все больше, и уже трудно было представить благоприятный исход. Потерявшие надежду люди впали в забытье, даже раненые не стонали.

Сэм Мюллер прекрасно знал, что пот – самый страшный его враг, а посему, когда углубился в каменный лабиринт с поднятым белым флагом, шел очень медленно, стараясь держаться в скудной тени, то и дело оглядывая скалы. Противник не дремлет, может выстрелить в упор. И в то же время он надеялся, что его заметят.

Он прошел уже больше километра. Хотелось курить, но сигарет у него при себе не было. Снял фляжку с ремня, смочил губы, и тут за его спиной прозвучал повелительный голос:

– Положи винтовку на землю!

Мюллер подчинился, очень медленно повернулся и увидел человека, одетого в длинный балахон синего цвета. Лицо его было закрыто полоской синей ткани от тюрбана. Туарег наставил на него современную винтовку с оптическим прицелом. Откуда он возник, даже такому опытному профессионалу, как Сэм, было непонятно.

Парламентер поднял руки, показывая, что не собирается нападать, и спокойно сказал:

– Я пришел с миром!

– Я уже понял! Чего ты хочешь?

– Переговорить.

Гасель Сайях на мгновение задумался, затем жестом дал понять, чтобы Сэм следовал к выступу в скале, дававшему небольшую тень.

– Говори! – сказал он, усаживаясь и жестом приглашая сесть белого.

– Мы хотим положить конец этому нелепому столкновению, – начал Сэм. – Проявив добрую волю, можно добиться, чтобы никто больше не страдал.

– Каково твое предложение?

– Мир в обмен на воду.

– У нас мало воды.

– Мы обойдемся малым, чтобы пережить, пока за нами прибудет самолет.

– Кто мне может дать гарантии, что с его прибытием не возобновится вражда? – задал вопрос туарег.

– Вот потому-то я и пришел. Если мы достигнем соглашения, мы все выиграем.

– Когда должен прибыть ваш самолет?

– Точно не знаю. Крайний срок – послезавтра.

– И как я узнаю, что с ним не прибудет подкрепление?

– Я сам этого не знаю, – честно ответил Сэм Мюллер. – Но мне известно, что не так-то легко быстро набрать людей, готовых ринуться в такое место, как это. – Он поднял руки раскрытыми ладонями вверх, что можно было интерпретировать как крайнюю усталость или бессилие, а может, мольбу. – Единственное, чего мы хотим, так это убраться отсюда как можно быстрее, – продолжил он. – Это не та миссия, из-за которой стоит проливать кровь.

Гасель Сайях задумался, впившись взглядом в своего собеседника, и наконец сухо спросил:

– За что вы убили юношу?

– Я не убивал, и можешь мне поверить, если б знал, что произойдет, помешал бы. Для меня это было неожиданностью.

– Я понял. Это был твой шеф?

Получив утвердительный ответ, туарег спросил:

– Это тот, кого зовут Механиком?

– Откуда тебе известно?

– Я знаю намного больше, чем ты думаешь. – Глаза туарега улыбнулись. – Я знаю и то, что попробовать заключить «честный мир» вас вынудила жажда, а не какие-то иные соображения.

– Да, ты прав, – кивнул Мюллер. – Но мы никогда раньше не сдавались без борьбы.

Гасель Сайях буравил взглядом белого наемника:

– Вы сдадитесь, и ты это знаешь. Без воды вы не сможете приказать вашим собственным рукам держать оружие.

– Вполне возможно.

– Уверен. Мы, туареги, очень много знаем о последствиях жажды, поэтому даже самому злейшему врагу не пожелаем такой ужасной смерти. – Он наставил на наемника палец. – Будь уверен, при любых других обстоятельствах я бы никогда не согласился на переговоры. Мы бы вас вырезали без малейшего сожаления, однако законы моего народа очень строги в этом отношении. Использовать жажду как оружие можно, но нельзя доходить до крайности – убивать ею.

– Мне это кажется справедливым, – согласился Сэм Мюллер. – Никто не должен переносить такие страдания.

– Сотни туарегов умерли от жажды с того далекого дня, когда мы вслед за нашей царицей Тин-Хинан решили обосноваться в пустыне[8]. Мы многое выстрадали в отсутствие воды, и бо́льшая часть наших самых древних законов основывается на том, что никто не должен проходить испытание жаждой, если только в наших силах избежать этого. Да, как я уже сказал, мы не даем воду врагам, но когда понимаем, что они на грани, готовы поделиться.

– Достойный взгляд на жизнь.

– Не пытайся прогнуться! Не нужно. Традиция требует от меня быть благосклонным и попытаться достигнуть соглашения. Если ты дашь мне гарантии, я помогу вам выжить.

– И какие гарантии?

– В первую очередь, мне нужен документ, который подтверждал бы, что это вы убили юношу, когда мы его отпустили на свободу.

– Мы можем сказать, что это была ошибка?

– Вы можете говорить, что вам захочется, но обязательно указав, что признаете свою вину.

– Согласен.

– А Механик согласится?

– Если не согласится, документ подпишу я как свидетель. Что еще?

– Сдайте оружие.

– Все оружие?! – возмутился Сэм Мюллер. – Ты хоть понимаешь, чего от меня требуешь?!

– Конечно.

– Этого мы никогда не сделаем, – решительно возразил наемник.

– Вы можете сдать нам часть оружия, сохранив только самое необходимое для защиты на непредвиденный случай.

– Ты и вправду думаешь, что мы настолько глупы, чтобы напасть на вас?

– После того что я видел, я могу подумать что угодно. Если бы вы не были глупы, то никогда бы не начали все это.

– Мы и не начинали. Это была не наша инициатива.

– Ты отчасти прав. Но конфликта могло бы не быть, если бы вы сразу выполнили мое условие. Я просил разыскать обидчика и доставить его ко мне. Вместо этого вам заплатили сумасшедшие деньги, чтобы выбросить здесь, и началось то, что началось.

– Послушай, но отрубить руку – разве это не проявление гордыни? Понимаю, ты следовал своим законам. Но если бы ты уступил, удалось бы избежать множества проблем. И смертей в том числе.

– В этом я с тобой согласен, – неожиданно сказал туарег. – Нет ничего в этом дурацком деле, что оправдывало бы человеческую смерть.

– Меня радуют твои слова. – Сэм жестом показал на гирбу, которую туарег отложил поглубже в тень. – Можно?.. У меня полный рот песку.

Гасель едва заметно кивнул, и наемник, напившись, воскликнул:

– Боже милостивый! Никогда не думал о том невероятном значении, которое имеет вода! Было бы очень интересным, если бы правители богатых стран обязывали своих граждан два дня в году обходиться без воды, чтобы те научились ценить то, что у них есть. Однако продолжим… – добавил он. – Предположим, что мы согласимся отдать вам половину нашего оружия с боеприпасами. Чего вы еще хотите?

– Заложника.

Сэм Мюллер с недоумением глянул на туарега:

– Вам нужен еще заложник?

– Один. Причем такой, кто поспособствовал бы устранению всех наших сомнений по поводу вероятного нового нападения на нас.

– Ты случайно не думаешь о…

– О Механике, – кивнул туарег. – Совершенно верно!

– Круто…

– Предложение справедливое.

– Но он же наш командир.

– Тем более, – улыбнулся глазами туарег. – Если он ваш командир, то у него должен быть особый интерес в спасении своих людей, и я не думаю, что он будет сопротивляться.

– Ну… такое только в кино бывает, – с едва заметным оттенком иронии в голосе произнес Сэм Мюллер. – Могу допустить, чтобы какой-нибудь армейский капитан Второй мировой пожертвовал собой ради спасения своих солдат, однако глубоко сомневаюсь, что командир «солдат удачи» пойдет на это. – Вспомнив Бруно Серафиана, Сэм, не сдержавшись, хохотнул. – Ну ты и хитер! Предлагаешь мне, чтобы я отдал на заклание своего командира?

– Я тебе предлагаю, чтобы ты дал ему шанс справедливого выбора, ну а если не согласится – заставь. – Туарег выразительно развел руками. – Не выполните моих условий, завтра же начнете убивать друг друга ради единственного глотка воды.

– А что с ним будет, если мы тебе его отдадим?

– Как только все закончится и моя семья будет в безопасности, я позволю ему уйти.

– Невероятно! – Сэм Мюллер хлопнул себя по коленкам. – Как у тебя все просто и… сложно!

– «У дурачка все вырастает из ничего, а у умного все превращается в ничто», – сказал Гасель. – Это – наша пословица, которая означает, что проблемы накапливаются или исчезают в зависимости от того, кто с ними сталкивается.

– Что до меня, так проблем выше крыши, а кто их создает, поди разберись. – Сэм Мюллер чуть помолчал и, пытаясь сменить тему, спросил: – А как себя чувствуют заложники?

– Думаю, что хорошо.

– Думаешь? – удивился южноафриканец. – Значит, ты не уверен?

– Просто я уже два дня как не виделся с ними, но за ними ухаживают женщины, у них есть и вода, и еда.

– Думаешь их убить?

– Да, – прозвучал твердый ответ.

– Ты упрям.

Туарег покачал головой:

– Я не упрям. Просто смерть Маурицио Белли заставила меня о многом подумать.

– Ну а что будет со знаменитой рукой?

– Ничего. Мой обидчик тоже должен умереть, его жизнь не стоит и пальца по сравнению со смертью. Все эти смерти – могила на моей совести, но я ничего не могу поделать, чтобы вернуть все назад.

– Были еще погибшие… – напомнил Сэм Мюллер. – И причина их гибели тесно связана с твоим ультиматумом относительно Милошевича.

– Но за них я не несу ответственности, – последовал ответ. – Воевать с имохагами в пустыне всегда было самоубийством, и вам еще очень повезло, что вы до сих пор живы.

– Повезло? – возмутился Мюллер. – О чем ты? То, что мы тут получили, – самая плохая удача на свете.

– Ты ошибаешься, – усмехнулся Гасель. – Вы еще не сталкивались с худшим.

– Шутишь! Что может быть хуже жары и жажды?

– Не шучу. Самый худший враг в пустыне – не жара и не жажда, хотя о ней много было сказано. В пустыне самым страшным врагом всегда был ветер. В этой части, не защищенной горами с севера, арматтан всегда дует с большой силой и часто превращается в ураган. Ни один из вас не перенесет настоящую песчаную бурю.

– Да, я слышал об этом и знаю, что это на самом деле страшно, – вынужден был согласиться южноафриканец.

– Ты даже не можешь представить, до какой степени… Погода для этого времени года стоит исключительно хорошая, однако молись, чтобы арматтан не задул прежде, чем за вами вернется самолет, ибо в итоге летчики не смогут приземлиться, и в таком случае вы можете считать себя мертвецами.

– Убедил! – воскликнул Сем Мюллер, глубоко вздохнул и устало поднялся на ноги. – Буду молиться, чтобы арматтан не проснулся. Через час приведу Бруно Серафиана с половиной нашего оружия.

– В таком случае у вас будет вода, которой хватит на один день. Однако ни каплей больше! – Туарег угрожающе поднял палец. – И не вздумайте спустя время возвращаться сюда, пощады не будет!

* * *

Бруно Серафиан, прежде чем задать вопрос, виртуозно выругался.

– Чтобы я стал заложником? Ты не перегрелся, часом?

– Это их требование.

– Но почему я?

– Потому что ты наш командир, и ты виновен в том, что спланировал все это через задницу, недооценив противника. Я тебя знаю давно, Бруно. Ты умеешь наводить страх на людей, но как стратег, извини, ты полный профан.

Механик потянулся к винтовке, лежавшей у камня, однако Сэм Мюллер опередил его, вскинув свою.

– Спокойно! – произнес он. – Я больше не потерплю тычков с твоей стороны. И вот еще что. Отныне все решения будут приниматься большинством.

– Ты хоть соображаешь, что подстрекаешь к бунту?

– Какой бунт, – усмехнулся южноафриканец. – Это тебе не «Баунти», а мы не моряки английского флота. Мы – шайка недоумков, которых ты впутал в это дело. Но пора уже останавливаться. Ни мне, ни другим парням совсем не хочется сыграть в ящик.

– Я тебя за это убью! – вышел из себя Механик.

– Мы и без твоей помощи можем окочуриться. Ты хоть представляешь, что это такое – умереть от жажды? Я – нет, и знать не хочу. Мне достаточно того, на что тут насмотрелся и что пережил.

– Я тебя в аду достану! – не унимался Механик.

– Да хватит уже. Мы не во дворе колледжа, силы зря не трать. Речь идет о том, как выбраться отсюда… – Сэм посмотрел на наемников, не принимавших участия в разговоре, и с едва заметной улыбкой на губах спросил: – Кто согласен отдать командира в заложники, пусть поднимет руку.

Братья Мендоса отозвались первыми, остальные последовали их примеру.

Сэм широким движением руки обвел уменьшившийся отряд.

– Ну, ты понял? Соглашение достигнуто.

– Соглашение! – с возмущением произнес Бруно Серафиан. – Дерьмо! Пока что я тот, кто вами командует, и рассчитываться по возвращении тоже буду я. Не могу допустить, чтобы эти вшивые прикасались ко мне руками.

– Про рассчитываться – в этом я с тобой согласен, – ответил Сэм. – Однако ты нам уже не командир. Чтобы командовать, необходимо доказать, что ты умеешь это делать, а ты показал, что не умеешь.

– И кто это говорит?

– Я! Я больше двадцати лет провел в подобных операциях. Приборы ночного видения, новейшее оружие, радиостанции дальнего действия… Однако ты забыл, что мы находимся в пустыне, где самое важное – вода…

– Я о ней не забыл.

– Ах, нет! И как это вышло, что мы захватили всего лишь одну канистру?

– Две, – подал голос Сезар Мендоса. – Мы посчитали, что по одной полной фляге на каждого и в запас – две двухсотлитровые канистры, этого будет достаточно.

– Две? – удивленно переспросил южноафриканец. – Ну и где же вторая?

– Парашют не раскрылся. Разбилась при падении.

После нескольких секунд раздумий Сэм Мюллер присвистнул и ледяным взглядом пронзил Механика:

– Ты это знал? Знал с самого начала и ничего не предпринял?

– А что я мог сделать?! – огрызнулся Механик. – Когда вторая канистра разбилась, большинство людей уже выпрыгнуло. Я что, должен был отменить высадку?

– Мог бы не отменять, но хоть бы предупредил, чтобы мы были более экономны с водой, – заметил один из наемников. – И мы бы не оставили на виду уцелевшую канистру.

– Мне и в голову не могло прийти, что эти вш… что эти туареги совершат сумасшедший налет.

– Тебе, похоже, никогда и нечего не приходит в голову. Боже милостивый! Не знаю, какого хрена мы ее тебе не оторвали!

– Я сожалею…

– Сожалеешь? – повторил наемник, раненный в ногу. – Люди погибли по твоей вине, несколько человек уже на грани обезвоживания… Если туареги нам не помогут, завтра к вечеру стервятникам будет чем попировать. И ты всего лишь говоришь, что сожалеешь! Да пошел ты в задницу!

Механик сел на камень, обхватил голову руками, поскреб грязными пальцами в волосах и наконец кивнул.

– Ладно, согласен, я отдаю себя в заложники.

– Не ты отдаешь себя! – поправил раненый. – Это мы передаем тебя в заложники. И могу поклясться, что у меня не ни слезинки не упадет, если тебе перережут глотку.

– И у меня тоже.

– И у меня…

– Все, хватит, – остановил возгласы Сэм Мюллер. – Никогда не думал, что придется так поступить с каким-никаким, а товарищем, но придется. Теперь я ругаю себя за то, что ввязался во все это. Погнался за деньгами… адреналин… Нам всем не повезло.

– Везет не всегда, – сказал кто-то.

– Я даже не помню, что это такое – везение, – подал голос Восьмой, до этого молчавший. – В последний раз мне повезло в карты: досталось тридцать фишек, а моему сопернику только четыре.

Южноафриканец строго посмотрел на него.

– Не время для шуток, парень, – сказал он. – Прикиньте, ничем другим мы не умеем заниматься, это наша работа. Но кому теперь захочется нанимать нас для чего-либо? Разве что вышибалами на дискотеке… – Он повернулся к Механику. – Ты готов?

– А что еще остается, – кисло ответил тот. – Чем быстрее все закончится, тем лучше.

– Тогда вперед! И не наделай в штаны, туарег мне поклялся, что с тобой ничего не случится.

– Ха! Ты ему веришь?

Сэм кивнул и почти по-дружески подтолкнул его к выходу.

– Если бы не верил, не согласился бы отдать тебя.

– Ну смотри, чтобы не пришлось раскаиваться.

Разрядив четыре автомата, южноафриканец заставил Механика накинуть их себе на плечо, еще четыре взял сам.

– Я раскаиваюсь только в одном, что подписался на это. Все, хватит, шагаем, время не терпит!

За пределами пещеры им показалось, что солнце стукнуло по голове сильнее, чем мул копытом, и оба подумали, что с подобным грузом им не удастся пройти и метра. Темные каменные плиты, ориентированные на юг, начали нагреваться почти сразу после восхода, и сейчас, когда дело двигалось к полудню, на них можно было жарить яйца. Крупные капли пота, выступавшие на лбу, мгновенно испарялись. Сэм Мюллер и Бруно Серафиан в поисках хоть какой-нибудь тени старались прижиматься к скалам, но к полудню в Сахаре даже в тени температура зашкаливает.

– Этого никто не выдержит… – спустя пятнадцать минут пробормотал Бруно. – Я сейчас потеряю сознание.

– Если ты потеряешь сознание, считай, что ты умер, – последовал безжалостный ответ. – Иди давай!

– Не могу! – чуть не плача, ответил его спутник. – Подошва ботинок нагрелась, иду как по раскаленным углям.

– Глядите-ка, Бруно Серафиан сопли распустил! Я с тобой не намерен возиться и могу поклясться, что никто не придет тебе на помощь. Так что сам, сам…

Следующие пятьсот метров были труднее, чем восхождение на Эверест.

Им не хватало воздуха, легкие грозили вот-вот разорваться.

Оружие они растеряли по дороге.

Но все-таки шли.

Механика качало как пьяного, он с трудом удерживал равновесие. Сэм Мюллер не выдержал и спросил:

– Что с тобой?

– Это пройдет… – еле разлепил губы Механик.

– Что?

– Пройдет…

Это было последнее, что он помнил.

Очнувшись, Механик почувствовал, как чья-то рука пытается заставить его выпить хоть глоток воды.

Он чуть не захлебнулся, когда сделал этот глоток.

Затем он снова потерял сознание, а когда спустя несколько часов пришел в себя, то увидел перед собой человека, с которым должен был расправиться. Туарег сидел у стены пещеры и смотрел на него.

– Что произошло? – спросил Механик.

– Ты был на грани смерти.

– Ты меня спас?

– Если имохаг позволит кому-то умереть от жажды, перед ним навсегда закроются врата рая.

– Даже если речь идет о враге?

– Закон гостеприимства не делает различий между друзьями и врагами.

– Но ведь я не просил твоего гостеприимства.

– В твоем состоянии тебе не нужно просить его. Обычай велит мне помочь тебе даже против моей воли.

– Вы очень странные люди.

– В пустыне – нет. В пустыне только тот странен, кто пренебрегает обычаями.

– В таком случае кем я должен себя считать: пленником или гостем?

– В данный момент – гостем, – ответил Гасель Сайях. – Потом, когда ты поправишься, ты станешь пленником, но ты не беспокойся, у меня нет намерений причинить тебе вред.

– Но ведь я прибыл с намерением убить тебя.

– Да, я знаю.

– И что, зная это, ты отпустишь меня на свободу?

– Это решено, а мы, туареги, всегда выполняем то, что обещаем. – Гасель сделал короткую паузу и добавил: – Но только один раз.

– Мне и одного раза достаточно. Если ты отпустишь меня и моих людей, я никогда не потревожу тебя снова.

– Твои люди будут спасены, если самолет прибудет вовремя. Но если разыграется арматтан, самолет не сможет приземлиться, и тогда они будут приговорены, так как я не смогу обеспечить их водой. – Гасель снова сделал паузу и слегка наклонился, чтобы получше рассмотреть своего гостя-пленника. – Ты действительно думал, что мог расправиться с нами?

– Я плохо рассчитал свои силы…

– Каждый, кто пытается победить пустыню, плохо рассчитывает свои силы, – строго произнес туарег. – С тех пор как мир начал существовать и с тех пор как фараоны мечтали завоевать пустыню, сотни армий исчезли в ее песках. Только тот, кто нижайше согласится с ее неоспоримым превосходством, имеет мизерную возможность выжить.

– Туареги, например?

Гасель кивнул:

– Да, туареги. Мы слишком гордый народ, чтобы склонять перед кем-то голову, однако готовы смиренно склонить голову перед природой, так как знаем, что Аллах создал мир на миллионы лет раньше, чем человека. А человек – всего лишь путешественник, который пришел в этот мир ненадолго.

Бруно Серафиан не ответил. Ему вспомнились юность, колония, где он провел свои лучшие годы. Его там лупили наполненным песком носком, чтобы на теле не было заметно следов взбучки. Сейчас он испытывал нечто похожее – боль, обиду… Раскаяние? Может быть, и раскаяние, но он сам этого не понимал.

На него нахлынуло удивительное ощущение, что впервые в жизни не он сам, а кто-то другой позаботится о его безопасности. Механик много лет провел в Африке, он уже и сам забыл, когда тут появился, однако ни разу ему не приходило в голову, что «вшивый бедуин» может принять такое участие в его судьбе. Что бы ни происходило снаружи, кто-то из семьи туарега постоянно находился рядом с ним.

Он снова закрыл глаза и провалился в сон.

Разбудили его завывания ветра.

В пещере было темно, однако в слабом свете убывающей луны у входа вырисовывался силуэт Гаселя Сайяха.

Механик ползком приблизился к нему и увидел, что снаружи летают тучи песка.

– Арматтан? – слабым голосом спросил он.

– Нет, – спокойно ответил Гасель. – Ветер восточный, сильный, но пока еще не опасен. Опасность наступит, когда задует с севера.

– Думаешь, так и будет?

– Это только Аллаху известно, – пожал плечами туарег. – Когда луна уходит, ветры ведут себя капризно. Наступает время крепить шатры и молиться. А когда луна начинает расти, ветры стихают и кочевники могут отправляться в путь. Магомет был бедуином, поэтому наши знамена украшены полумесяцем.

– Вот как, я не знал…

– Растущая луна является символом новых горизонтов, новых пастбищ и новых надежд.

– Что ты будешь делать, когда все закончится? Будешь искать новые пастбища и новые горизонты?

– А что мне еще остается?

– Ты можешь вернуться к своему колодцу.

– Там мы уже никогда не будем чувствовать себя как прежде, – ответил Гасель Сайях. – И потом, у меня уже давно в голове крутилась мысль уйти. Моей сестре нужен муж.

– А тебе жена… – подсказал Бруно Серафиан.

Туарег обернулся, вопреки обычаю, его лицо не было прикрыто, и Бруно заметил, что мужчина с грустью улыбнулся.

– Это уже намного труднее, – ответил Гасель Сайях. – Я всегда был беден, а то немногое, что у меня было, потерял. Ни у меня, ни у моего брата нет ничего, что мы могли бы предложить женщине, а в нашем мире за женщину надо давать выкуп.

– Ты можешь продать оружие, которое мы тебе сдали.

– Я не торгую оружием, – жестко ответил туарег. – Кто это делает, как бы приглашает других убивать. Проблемой Африки является то, что продается слишком много оружия и самые простые проблемы решаются силой. Честный человек не должен принимать в этом участия.

– Понимаю, ты, прежде всего, считаешь себя человеком честным.

– А что у меня еще осталось, кроме честности? Если я ее потеряю, буду презирать самого себя. За последнее время я совершил много ошибок и не собираюсь увеличить их число тем, что стану торговать оружием.

– Все туареги думают так, как думаешь ты?

– Наверное нет. Среди туарегов тоже есть не очень хорошие люди. Аллах не делает расовых различий, когда распределяет способности и пороки. Но меня так воспитали, и честность для меня является нормой, которой я хочу следовать. То, что делают другие, меня мало волнует.

– Ветер усиливается, – тревожно произнес Механик.

– Пока еще дует с востока, – ответил туарег. – Молись, чтобы он и оставался таким, иначе потеряешь своих товарищей. Самый худший момент настанет с рассветом.

– Почему?

– Когда ветром обуревают сомнения, то ли отправиться спать, то ли продолжать дуть, вестниками становятся стервятники.

– Стервятники? Не понял.

– Чувствуешь? Здесь повсюду воняет разложением. Если снова налетят стервятники, значит, ветер должен успокоиться. Если они ищут укрытия, прячут головы под крыло, значит, быть буре. Они – единственные, кто знает, что должно произойти в пустыне, потому что видят все с высоты.

– Никогда не думал, что меня обрадует появление стервятников! – воскликнул Механик. – Они мне всегда казались самыми противными существами на планете.

– Согласен, они такие и есть, но они исполняют очень конкретную миссию: очищают пустыню и оповещают ее обитателей… – Гасель закрыл лицо тканью. – А теперь я должен идти, – сказал он. – Мой брат уже очень много времени дежурит.

– А ты что, никогда не отдыхаешь?

– У меня еще будет время отдохнуть. Мы, кочевники, с детства привыкли пережидать подолгу непогоду, ничего не делая. Но в другое время нам приходится шагать днями и ночами.

– И вы никогда не теряете навыки?

– Теряем навыки? – повторил Гасель. – О нет. Не говори глупостей! В день, когда кочевник «потеряет навыки», его проглотит пустыня.

Не пустыня, а ночь почти мгновенно проглотила туарега. Он исчез так быстро, что у Бруно холодок пробежал по спине. Уж не владеют ли колдовством эти «синие люди»?

Ветер продолжал усиливаться.

Сидя у входа в пещеру, Бруно Серафиан вспоминал все, что случилось с того момента, как Алекс Фусетт вызвал его в свой кабинет.

Все пошло не так, как было предусмотрено, и Бруно, который не привык перед кем-то отчитываться за свои действия, знал, что сам виноват. Он спокойно и честно разложил по полочкам свои ошибки и в конце концов признал, что бо́льшая часть его жизни давно уже превратилась в фарс. Все знали его как человека жестокого – он и был таким. И вот теперь, слушая завывания ветра, он вынужден был признать, что его жесткость родилась от безнадежного стремления скрыть свои собственные слабости.

В один из дней своей далекой юности – этот день он всегда вспоминал с горечью – страх заставил его отреагировать с необычайной жестокостью. Потом это повторилось. А когда это происходит слишком часто, жестокость начинает казаться твердостью характера. И вот такое ложное представление о самом себе сопровождало его годы и годы.

Последние дни резко вернули его к действительности. Страх клубился в нем – страх перед пустыней, перед ветром, перед жутким одиночеством и перед смертью, чей мерзкий запах обволакивал горы, – и все, чего он боялся, было сильнее него.

Страх дал ему возможность понять, какова точная мера его способностей, и указал путь, по которому должно следовать в будущем, если он, Бруно Серафиан, хочет навсегда избавиться от своих страхов.

Прошло то время, когда ему нравилось быть Механиком, слухи о жестокости которого множились, настал час смириться и стать человеком спокойным и умиротворенным. Сказать по правде, он и был бы таким, если б не тот проклятый день в юности.

Самое худшее, что может произойти с человеком, – это не стать тем, кем он должен быть, а превратиться в игрушку судьбы, которая иногда похожа на ребенка, выдергивающего перья у канарейки.

По призванию армянин Бруно Серафиан должен был быть золотых дел мастером. Он мог бы создавать изящные вещицы, которые гарантировали бы ему восхищение и принесли богатство. Он жил бы в окружении прекрасных женщин, он считался бы уважаемым человеком. Однако судьба распорядилась так, что остановила его как раз у порога столь блестящего будущего.

Теперь уже было слишком поздно для возобновления пути, и он это знал.

Луна скрылась, ночь стала еще более непроглядной, и во мраке страхи Бруно обострились, заставляя думать, что завывание ветра становится невыносимым.

Все его надежды сосредоточились на том, чтобы увидеть поутру летающих стервятников.

* * *

Самолет кружил и кружил.

Внизу, в свете едва зардевшейся зари, висела желтая пелена, наталкивавшая на мысль, что пустыня превратилась в кукурузную кашу, из которой, будто черная горошина, выступала вершина скалистого массива.

– Проклятье! Ни хрена не видать! Что будем делать?

– Ждать… Что еще остается?

Один широкий облет.

Другой.

Еще несколько.

Собравшиеся внизу люди, с трудом дотащившиеся до места посадки, с тоской наблюдали за маневрами, осознавая, что, если пилот не захочет рисковать, они будут окончательно приговорены к самой жуткой из смертей.

У кого еще оставались силы, безнадежно махали руками:

– Сюда! Сюда!

Солнце начало набирать высоту.

Ветер не утихал.

Ветер всегда был и до скончания веков останется королем пустыни. Он заставляет двигаться дюны, и те погребают большие города и самые плодородные оазисы. А бывает, и наоборот – расчистит древние руины, о существовании которых никто и не знал.

Короли бывают капризными, ничего не поделаешь.

Им достаточно поднять палец вверх или опустить его, чтобы обозначить, будет человек жить или нет.

Сколько людей, сколько животных погибли в пустыне из-за ветра?

Никто не может подсчитать этого.

Лучи солнца ударили в кабину самолета, но, вопреки обыкновению, на само солнце можно было смотреть, так как грязная пелена, образованная миллионами песчинок, скрывала его, словно за плотной тучей.

– Это становится невыносимым.

Штурман едва заметно кивнул:

– Да, ты прав…

– Этим людям, видать, приходится нелегко.

– Нам придется еще хуже, если видимость не улучшится.

– Какого черта мы влезли в это дело?!

– Деньги, – коротко ответил штурман.

– Я бы сейчас сам заплатил, только бы не находиться в воздухе.

– А они, думаю, чтобы не находиться там. Ну, что будем делать?

– Покружим пока.

Внизу ветер завыл с еще большей силой.

Затем, неожиданно, как будто бы устав повторять тысячу раз один и тот же мотив, стал стихать.

Песку без воодушевлявшей музыки ветра надоело танцевать, и он снова вернулся на землю.

Солнце опять засияло как золотая монета, и уже было невозможно смотреть на него.

На небе появились первые стервятники.

Пятнадцатью минутами позже тяжелый «Геркулес» приземлился на широкой каменистой равнине к северу от гор и, поднимая тучи пыли, подкатился прямо к месту, где поджидавшие его люди плакали, смеялись и обнимались. Было от чего – благодаря милости богов пустыни им удалось избежать верной смерти.

Не останавливая двигателей, пилот дождался, пока пассажиры поднимутся на борт, и тут же, скрестив пальцы и моля Бога, чтобы взвешенный в воздухе песок не забил воздушные фильтры, поднял самолет над землей. Вскоре тяжелая машина, поднявшись высоко, исчезла из виду, взяв курс на всегда беспокойную Анголу.

Тишина в очередной раз воцарилась над заброшенным уголком пустыни.

Когда рев двигателей затих, Бруно Серафиан опустил голову на колени и впервые за много лет за рыдал.

Он не испытывал ни малейшего сожаления в отношении тех, кого в душе считал предавшими его, однако и не желал провести остаток жизни с тяжким грузом на плечах из-за стольких смертей.

Когда наемники улетели, последствия его ошибок стали казаться более сносными.

Напряжение последних часов спало. Осушив слезы, Бруно закрыл глаза и позволил сну завладеть собой.

Проснувшись, он оставался один последующие три дня. Его обеспечили водой и едой, однако никто к нему не приходил, и иногда ему казалось, что самолет забрал с собой всех обитателей этих мест.

Удивительными были эти три дня, подвергнувшие испытанию твердость его духа. Повсюду витал трупный смрад, по ночам слышно было, как шакалы грызут кости, а днем над скалистым массивом повисала звенящая тишина.

Наконец, когда он меньше всего этого ожидал, стройная фигура туарега вырисовалась на фоне неба.

– Метулем, метулем! – поприветствовал он Механика. – Как чувствуешь себя?

– На грани умопомешательства. Где ты был?

– Спал.

– Что, целых три дня?

– Я тебе говорил, что мы, туареги, привычны как к тяжелым переходам, так и к длительному отдыху, все зависит от обстоятельств. Тебе что-нибудь нужно?

– Я нуждаюсь в компании. А где остальные заложники?

– В надежном месте, но, если я отведу тебя к ним, тебе придется бо́льшую часть времени провести связанным. – Он широким жестом показал на пустынный пейзаж. – А здесь я могу оставить тебя свободным. Не думаю, что тебе взбредет в голову бежать.

– Куда бы я мог бежать?

– Никуда, разумеется.

– А почему ты их не можешь освободить?

– Их слишком много, да и злятся они по поводу заточения. Не хочу рисковать.

– И каково их состояние?

– Хорошее, в пределах возможного, – откровенно ответил туарег. – Они воспряли духом, так как знают, что им уже ничто не грозит и освобождение – дело времени.

– Какого?

– Это уже зависит не от меня, – ответил Гасель. – Сами они не смогут преодолеть пустыню, так что не остается ничего другого, как надеяться, что за ними придут.

– Кто это может сделать?

– Пилот вертолета.

– Нене Дюпре? – спросил Бруно Серафиан и, получив в ответ кивок, добавил: – Не знаю почему, но у меня всегда возникало такое впечатление, что он перешел на твою сторону.

– Не думаю, что он на чьей-то стороне. Единственное, чего он хочет, – помочь.

Бруно пожал плечами:

– В конце концов, это уже не столь и важно. Важно, что он скоро прибудет.

Нене Дюпре появился двумя днями позже. Он долго кружил, выжидая, пока Гасель Сайях подаст ему знак, что все спокойно, и только после этого приземлился.

Когда туарег рассказал пилоту, что произошло за последние дни, Нене грустно покачал головой:

– Сожалею по поводу погибших. Особенно жаль мальчишку, который ни в чем не виноват. Но в основном меня радует, что все закончилось лучше, чем я ожидал.

– Лучше? – удивился Гасель. – А ты чего ожидал?

– Бойни, в которой могла бы погибнуть твоя семья.

Туарег покачал головой.

– Моя семья? Здесь? – В его голосе звучала ирония. – У вас, французов, есть удачная поговорка: «Дурачок о своем доме знает больше, чем умный о чужом». Пустыня, эти горы – наш дом. Аллах создал места, подобные этому, чтобы такие люди, как мы, всегда могли быть свободными. Никакое оружие, за исключением, может, атомного, не разрушит наш дом. Нас можно победить, но только за пределами пустыни.

– А вы, туареги, победили пустыню, так?

– Нет. Мы с ней не боремся, чтобы побеждать, но мы научились противостоять ей.

– И что же ты собираешь делать сейчас?

– Мы пока еще не решили.

– Вернешься к колодцу?

– Решительно нет. У того места будущего уже нет. Да и не было никогда на самом деле… – Гасель попытался еще что-то добавить, однако прервался, заметив, что из-за скал появились заложники, его мать и сестра. – Вот видишь! – повернулся он к Нене. – Все живы и здоровы.

– Да будет благословен Господь!

Пилот жал руки и обнимал людей, вызволенных из пещеры. Почти у всех на глазах были слезы от осознания того, что кошмар подошел к концу.

Вдалеке показался младший Сайях, сопровождавший Бруно Серафиана, шагавшего с опущенной головой.

– Этот тип убил Маурицио Белли? – угрожающе спросил лысый, который был вожаком среди заложников.

– Он утверждает, что это произошло случайно.

– Как это «случайно»?

Нене Дюпре поспешил вмешаться и, замахав руками, потребовал тишины.

– Здесь не место и не время для дискуссий, – сказал он. – Нам предстоит неблизкий путь, и чем раньше мы уберемся отсюда, тем меньше у нас будет проблем… Радуйтесь, что все закончилось, а об остальном забудьте!

– Но…

– Никаких «но»! – резко оборвал пилот. – На борту я вам не дам произнести ни слова, так что если у кого-то есть намерение сказать что-то, говорите сейчас.

Желающих высказаться не нашлось. Храня молчание, бывшие заложники полезли в вертолет. Последним сел Бруно Серафиан.

Француз достал из-под сиденья тяжелую спортивную сумку оранжевого цвета и протянул Гаселю:

– Это тебе.

– Что это?

– Миллион франков, которые мне поручили передать в твои руки.

Туарег решительным жестом отстранил сумку:

– Нет! Я тебе уже говорил, что не могу принять деньги, – сухо, почти сквозь зубы, произнес он. – И ничто не заставит меня изменить мое решение.

– Но этот миллион принадлежит тебе!

– Я не являюсь похитителем, который все затеял ради выкупа.

– Послушай, это компенсация за причиненные тебе убытки.

– Все равно не возьму.

– Но ведь ты все потерял! – не унимался пилот. – Колодец, огород, скот… Все!

– Сказал – нет, а когда туарег говорит «нет», значит – нет!

– Откуда же в вас такая гордость! – Нене повернулся к Лейле и срывающимся голосом взмолился: – Ну хоть ты вразуми его! С этим вы смогли бы начать новую жизнь где угодно!

Последовал ответ, не терпящий возражений:

– Гасель – глава семьи, и у нас все делается так, как он говорит.

– Не туареги, а черт-те что! – недовольно воскликнул Нене Дюпре. – Вашей гордостью я уже сыт по горло! Все, убираюсь!

Он проверил, как разместились пассажиры, занял свое место и, перед тем как запустить двигатель, по-дружески наставил палец на Гаселя.

– Ты самый крутой парень из всех, кого я когда-либо знал! Я был необычайно рад познакомиться с тобой.

– Я тоже!

– Удачи!

– Удачи! Тебе она тоже пригодится!

Все четверо членов семьи отошли в сторону. Вертолет, оторвавшись от земли, поднял тучи пыли и песка. Сайяхи молча смотрели, как грохочущая машина стала набирать высоту. Описав круг, она развернулась над их головами и несколько пассажиров на прощание помахали руками.

Вдруг дверца кабины пилота открылась, и тяжелая сумка оранжевого цвета упала метрах в двадцати от Гаселя. Нене Дюпре почти до половины высунулся из кабины и, улыбаясь до ушей, прокричал:

– Смеется тот, кто смеется последним!

Он взял курс на север, и через несколько минут вертолет превратился в маленькую точку над горизонтом.

Сайяхи подошли к сумке, Аиша открыла ее и замерла с раскрытым ртом.

– Разве может быть столько денег?! – воскликнула она наконец.

– Да или нет, мы не можем оставить их себе, – посуровел ее брат. – Они не наши.

– И что ты думаешь с ними делать? – спросил Сулейман. – Оставить здесь, чтобы шакалы подтерли купюрами свои тощие задки? Или ты надеешься, что какой-нибудь заблудившийся путник лет через сто наткнется на них?

– Меня это не волнует.

– Послушай, сынок… – подала голос Лейла, присевшая на камень и внимательно рассматривавшая толстую пачку денег, протянутую Аишей. – Ты – глава семьи, и я всегда буду уважать твои решения, однако твой брат прав, оставленные здесь деньги никому не принесут пользы…

– Они запачканы кровью!

– Если бы все запачканные кровью деньги были брошены в пустыне, мы бы и песка не увидели, – сделала вывод добрая женщина с едва заметной улыбкой. – И самое лучшее, что с ними можно сделать, так это отмыть их, но только не так, как это делает отец Пино Феррары, а потратить с пользой.

– Все на свете утверждают, что будут тратить деньги с пользой, однако, когда доходит до дела, забывают свое обещание.

– Мы можем быть исключением, – мягко сказала мать. – Я предлагаю заключить сделку. Оставим себе половину этих денег, а другую половину потратим на улучшение колодцев, которые сильно в этом нуждаются. Наши люди страдают без воды, и ты это знаешь.

Гасель Сайях ответил не сразу. Он посмотрел на каждого из своих родных, прочел в их глазах неприкрытую мольбу, но и то, что они будут согласны с любым его решением, каким бы болезненным для них оно ни оказалось, и наконец перевел взгляд на оранжевую сумку.

– Хорошо! – кивнул он. – Мне кажется, что такое решение будет справедливым.

Аиша не сдержалась и бросилась обнимать брата, а Сулейман, ограничившись довольной улыбкой, сказал:

– Меня восхищает, что этот француз оказался еще более упрямым, чем ты. Ну, что мы теперь будем делать?

– Уходить отсюда, и побыстрей.

– Всего лишь с одним верблюдом? – напомнил Сулейман. – Женщины не выдержат три дня пути.

– А что еще нам остается?

– Я отправлюсь в Сиди-Кауфу и вернусь на грузовике, – сказал Сулейман.

– На грузовике? – удивленно произнесла его мать. – Ты намереваешься нанять для нас грузовик?

– А почему бы и нет? Теперь мы можем себе это позволить.

– Как же быстро ты освоился быть богатым! – улыбнулась Лейла. – Ни больше и ни меньше – грузовик!..

– А почему бы и нет!

– И до чего же мы дойдем с таким мотовством?

Гасель Сайях вынужден был вмешаться. Он присел на корточки перед матерью, вытащил две банкноты из пачки и показал ей.

– Этого вполне хватит, чтобы заплатить за грузовик, который доставит нас очень далеко. – Он погладил мать по волосам, в которых уже пробивалась седина. – Денег тут больше, чем мы видели за все эти годы, и ты должна начать привыкать к мысли, что кое-что в жизни поменялось.

– Но ведь…

– Я не хочу спорить, – добавил Гасель настойчиво. – Но если деньги будут приносить нам проблемы, я предпочту, оставить их здесь, и чтобы больше о них в семье не говорилось!

– Ах, нет! – поспешила ответить Лейла, отодвигаясь, будто посчитала, что у нее собираются отнять то, что на них так неожиданно свалилось. – Действительно нет! Что касается грузовика, я согласна, но мы должны оставить часть денег на свадьбу твоей сестры…

– Аиша молода, красива и умна, она способная, добрая и трудолюбивая, – улыбнулся Гасель. – Она найдет себе мужа такого, какого захочет, и я даю тебе слово, что, ко всему прочему, у нее будет наилучшая свадьба, какой не было ни у одной девушки из нашего народа.

– Это как раз то, что я хотела услышать.

– В таком случае… – Гасель повернулся к брату, показал на сумку и сказал: – Возьми столько, сколько нужно, и возвращайся с грузовиком. Купи также кое-что из одежды, ибо в таких лохмотьях мы нигде не сможем появиться. Но делай все так, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Я составлю список, что нам необходимо, – тут же отозвалась Лейла.

Старший сын с улыбкой покачал головой:

– Еще и десяти минут нет, как мы стали богатыми, а у нас уже появились «необходимости»!

Но конечно же он не возражал, чтобы обе женщины на клочке бумаги изложили свои просьбы.

Ближе к закату Гасель помог навьючить брату последнего верблюда.

– Будь осторожен… Предполагаю, что у нас еще остались враги, – сказал он. – Не хвались деньгами и не торопись – потрать столько времени, сколько понадобится.

– Мне страшно оставлять тебя одного… А если возникнут проблемы?

– Здесь? Не думаю. Женщины в пещере надежно укрыты, вода у нас пока есть.

– А если они вернутся?

– Наемники? Не думаю, что они настолько безумны… Езжай спокойно, и да сопутствует тебе Аллах!

– И тебя пусть хранит!

Когда верблюд, оседланный братом, скрылся за дальней дюной, Гасель присел на камень и принялся наблюдать за заходом солнца, размышляя над тем, сколько всего произошло и как обустроить будущее своей семьи.

Ему все еще было трудно привыкнуть к мысли, что нищета, в которой они жили всегда, окончательно осталась в прошлом.

Половина денег в сумке – их, остальное они потратят на благое дело, да будет так.

Ему все еще казалось, что это происходит во сне.

И было не по себе.

Впервые в жизни мужественный туарег, который не раз и не два доказал, на что он способен, испытывал страх перед тем, как дальше выстраивать свою жизнь и жизнь семьи.

Отец передал ему опыт, как бороться с нищетой и с непрошеными гостями пустыни, а как распорядиться такими большими деньгами, вероятно, не знал и сам Охотник.

Традиционно, для бедуинов деньги являлись всего лишь единицей обмена, когда речь шла о покупке верблюдов, коз, рулонов метров ткани или мешков ячменя. Ты даешь мне это и это, а я тебе взамен – столько-то, обмен равноценный, если измерять в деньгах.

На больших рынках в оазисах, как правило, в изобилии были товары, но при этом деньги – редки, а те, у кого они имелись, вытаскивали из кошелей старые, потрепанные банкноты, и можно было усомниться, законно ли эти бумажки находятся в обороте.

И вот сейчас в глубине Пещеры газелей лежит пузатая оранжевая сумка, полная новехоньких, хрустящих, одурманивающе пахнущих банкнот. Самых настоящих. А посему вполне было понятно, почему имохаг Гасель Сайях оказался смущен и растерян, почему его охватили сомнения в том, каковы должны быть его действия.

Для большинства людей внезапный переход от бедности к богатству превращается в маниакальную страсть к скупке вещей, о которых раньше и мечтать-то не приходилось. Однако какие такие вещи нужны кочевнику? Тот, кто по-настоящему любил пустыню, прежде всего, любил свободу перемещения. После стольких лет вынужденной оседлой жизни, Гасель Сайях мечтал посоревноваться со своим отцом, который был единственным, кто дважды сумел пересечь мрачную Тикдабру и обследовать самые удаленные уголки Тенере.

Без сомнений, сейчас у него появилась возможность найти себе красивую жену, с которой он мог бы обосноваться в одном из плодородных оазисов Чада или даже перебраться к берегам Нигера, приобрести просторный дом в Томбукту, городе, основанном туарегами в XI веке, где по традиции останавливались все караваны, идущие через Сахару. Он мог бы обзавестись десятком верблюдов, целым стадом коз, но ни то ни другое, ни третье, по правде говоря, его не привлекало.

И в то же время Гасель понимал, что, надумав сорваться с места, он не имеет права тащить за собой мать, брата и сестру.

Парадоксально: свобода выбора, которую предоставляет богатство, как правило, разобщает людей, а вот давно привычная бедность – объединяет. И вот, сидя на камне в полном одиночестве, Гасель Сайях пришел к выводу, что такое же одиночество поджидает его в будущем.

Ну что же, на все воля Аллаха!

Если Создатель решил, что они будут богатыми, у них не осталось другого выхода, кроме как согласиться с его выводами.

* * *

Последовавшие дни были спокойными.

Лейла, Аиша и Гасель сидели в пещере, когда солнце жгло немилосердно, а по ночам выходили, устраивались поудобнее и смотрели на звезды. Беседуя, строили планы на будущее, которое каждому члену семьи представлялось по-разному.

В какой-то момент Лейла произнесла удачную фразу:

– Богатство заставляет слишком много думать. Бедность стольких усилий не требует.

И все же не скрыть – разговоры о будущем доставляли женщинам удовольствие. Причем говорили они не только о возможной свадьбе Аиши, но по большей части о том, как бы заняться восстановлением колодцев, и Лейла настаивала, что это нужно сделать так, чтобы никто не смог догадаться, кто финансирует работы. Пустыня не то место, где можно распоряжаться богатством в открытую, и не все, кто забредал сюда, были туарегами. Да и не каждому туарегу можно было доверять.

Гасель держался в стороне от размышлений женщин.

Его мечты становились все смелее. В какой-то момент он даже подумал о поездке в Париж, чтобы понаблюдать за французами, которые так долго правили частью Африки, поучиться у них. Возвратившись, он мог бы стать лидером, в котором давно уже нуждались племена туарегов. Если все получится, они могли бы основать свободную и независимую нацию. С его точки зрения, «Народ Покрывала», «Народ Меча» и «Народ Копья» – кланы, на которые делились туареги, – обязаны были предать забвению старые распри и объединиться вокруг одного вождя – вождя, способного вывести их из нищеты и забвения.

Почему бы ему, Гаселю Сайяху, сыну того самого легендарного Гаселя Сайяха, Охотника, не быть этим вождем?

Улетая мечтами в такие выси, к утру он отказывался от смелых планов, сознавая, что настоящий лидер нации, по существу, человек несвободный, поскольку связан решениями соратников, и с этими решениями нужно считаться, иначе ты будешь не лидером, а диктатором. К тому же лидер не сможет посвятить себя кочевничеству, что влекло самого его больше всего. Да, наверное, и не только его, если среди имохагов так не появился настоящий вождь. Даже мудрый Турки не в счет, он уже старый, Турки.

И был еще один момент: чтобы всколыхнуть массы, нужно, чтобы сами массы захотели изменений. Сколь бы харизматичным ни был лидер, за ним не пойдут, не понимая цели. Но в Сахаре не было никаких масс – были небольшие разрозненные группы, жившие интересами своей семьи. Некая кровавая «священная война», может, и подтолкнула бы их на борьбу плечом к плечу, однако туареги не способны начать одну из тех жестоких и несправедливых фундаменталистских войн, которые приводят к напрасным смертям, разрушениям и страданиям.

Мысли роились в его голове, и он отгонял их, не зная, на что решиться.

Было как раз утро, когда Гасель услышал медленно нарастающий гул. Вскоре он различил вдалеке силуэт вертолета, но этот вертолет не был похож на вместительную машину Нене Дюпре. Гасель поспешил зарядить винтовку и расположиться на господствующей высотке, откуда была видна бо́льшая часть скалистого массива.

Вертолет завис в воздухе примерно в трехстах метрах от того места, где затаился туарег. Повисев несколько минут, он наконец медленно приземлился.

Гасель наблюдал.

Дверца открылась, на песок спрыгнули двое мужчин. Пилот оставался на своем месте, винты продолжали вращаться, и было понятно, что прибывшие готовы возвратиться в кабину при малейшем признаке опасности.

Вскоре один из мужчин, в вызывающе цветастой рубахе с преобладанием красного, вытащил из заднего кармана брюк большой белый платок и несколько раз помахал им, явно давая понять, что он намерен вести переговоры.

Держа винтовку в руках, Гасель вышел из своего укрытия.

Мужчина в ужасной рубахе зашагал ему навстречу и на ломаном французском спросил:

– Гасель? Ты – Гасель Сайях, туарег?

– Он самый…

– Мы тебе кое-кого доставили.

Он развернулся и махнул рукой своему спутнику, стоявшему рядом с вертолетом. Тот залез в кабину и вытолкнул оттуда связанного человека.

Гасель тут же узнал его.

– Так это… – не сдержал он удивления.

– Это тебе подарок от синьора Феррары.

– Но уже два дня, как я отпустил на свободу заложников.

– Мы знаем, но синьор Феррара всегда выполняет свои обещания.

Они вместе подошли к перепуганному пленнику. Марк Милошевич смотрел на них с ужасом. Гасель брезгливо наморщил нос.

– Воняет дохлыми псами! – сказал он.

– Вот-вот. Мы уже два часа терпим это! – ответил мужчина в цветастой рубахе. – Как только до него дошло, что мы везем его сюда, он обгадился под себя. Внутри вертолета жуткая вонь.

– Ну и чего вы хотите?

– Пожалуйста, можешь отрубить ему руку.

Не отрывая взгляда от жалкого человечка с покрасневшими глазами, готового забиться в истерике, совсем не похожего на агрессивного Марка Милошевича, грозившего ему пистолетом, туарег задумался.

Пилот, наконец заглушивший двигатель, и два его спутника с интересом выжидали.

Полностью осознавая важность момента, Гасель Сайях, не торопясь, извлек из ножен длинную и острую кумию, с которой никогда не расставался. Когда он стиснул правую руку плененного, у того из груди вырвался стон.

– Нет! – взвыл Милошевич. – Пожалуйста, нет! Прости меня! Прости, умоляю тебя! Я был усталым и не понимал, что делал!

Гасель замер, выжидая, пока пленник зажмурится, чтобы не видеть того, что произойдет, и в тот же самый момент сделал глубокий надрез на его ладони.

– Так уже достаточно больно, – сказал он. – И достаточно для того, чтобы ты, глядя на этот шрам, каждый раз вспоминал всю полноту зла, причиненного нам, и задумался над последствиями своих действий. – Гасель вытер кумию о штаны пленника и добавил, укладывая ее в ножны: – Что касается меня – все закончилось… – Он обратился к человеку, который, видимо, был за главного: – Передай от меня привет Пино Ферраре и скажи, что я глубоко сожалею по поводу смерти Маурицио. – Затем он развернулся и удалился в скалы.

Итальянцы замерли, не зная, что делать. Пилот первым нарушил молчание:

– Будет лучше, если мы уберемся отсюда. Лететь долго.

Владелец белого платка передал его Марку Милошевичу, чтобы тот перевязал кровоточащую рану, и помог встать на ноги.

– Ты еще удачно выкрутился! – сказал он. – Я бы тебе отрубил руку, а заодно вырезал яйца, но этот араб ограничился шрамом. Ты потом можешь выставлять его напоказ. Соврешь, что получил его в Боснии, где убивал и насиловал. Все, хватит, валим отсюда!

Он подтолкнул Милошевича, заставляя его подняться в кабину, и через несколько секунд вертолет взял курс на северо-восток.

По прошествии двадцати минут итальянец внимательно осмотрел мрачную, усыпанную камнями пустыню внизу, убедился, что скалистый массив остался позади и, наклонившись, похлопал по плечу пилота.

– Здесь будет в самый раз! – сказал он.

Тот кивнул и начал снижаться. Приземлившись, он не остановил двигатель.

Мужчина в пестрой рубахе вытащил острый нож и перерезал шнуры, связывавшие пленника. Потом показал на тяжелую канистру, лежащую под сиденьем.

– Если будешь распоряжаться с умом, этой воды тебе хватит на пару дней.

Марк Милошевич смотрел на него выпученными от ужаса глазами.

– Вы что, хотите оставить меня посреди пустыни? – дрожащим голосом спросил он.

– Мы всего лишь выполняем приказ.

– Но почему? – чуть не рыдая, воскликнул Милошевич. – Почему? Ведь туарег простил меня!

– Туарег может делать, что ему хочется, – спокойно ответил итальянец. – Но синьор Феррара не прощает тебя, потому что ты причастен к смерти лучшего друга его сына…

– Но я его не убивал! Это сделали наемники!

– Мы это знаем и в свое время займемся тем, кто стрелял. Однако ясно, что все началось из-за твоего тупоумия. Так что – вниз!

– Вы не можете это сделать! Это убийство!

Не обращая внимания на вопли, итальянец открыл дверцу и вытолкнул Милошевича наружу, затем с сарказмом спросил:

– Не ты ли искал приключений и эмоций, захотев принять участие в гонках по пустыне? Так вот, теперь у тебя есть возможность пережить самое настоящее приключение и испытать настоящие эмоции!

Он громко хлопнул дверцей и жестом велел пилоту подниматься. Вертолет тут же набрал высоту и вскоре исчез.

Марк Милошевич долго не мог прийти в себя.

Он лежал на песке, вцепившись в канистру, ослепленный взвесью, поднятой в воздух лопастями вертолета. Только когда в уши ему ударила тишина, он понял, что остался один и никто за ним не вернется.

Сел, прислонившись спиной к одному из камней, которые, казалось, были рассеяны по пустыне по прихоти какого-то пьяного циклопа. Потом попытался встать, но остался на месте.

Куда ему идти? Его приговорили к смерти, и он это знал. Причем приговорили к одной из самых жестоких смертей, до которой не додумался бы самый злой из бедуинов. Только рожденные очень далеко от Сахары были способны на это.

Вдобавок ко всему его обеспечили водой, чтобы растянуть агонию.

Он огляделся.

Горизонт, куда ни посмотри, казался расплывчатой линией каштанового цвета, над которой было равнодушное бледно-синее небо.

Ни малейшей возвышенности, ни чахлого запыленного кустика, вселившего бы надежду на то, что он находится на Земле, а не на Луне. Даже дюн нет.

Камни, разбросанные тут и там, были похожи друг на друга, как братья-близнецы, словно демоны пустыни задались целью запутать путника, не дать ему возможности сориентироваться.

Милошевич не двигался. Глупо было надеяться, но он выжидал, что за ним все-таки вернутся.

Он ждал больше часа.

Теперь уже не прилетят…

У него даже слез не было.

Глупый поступок, совершенный по-детски, довел его до трагических последствий.

Но внутренний голос подсказывал другое. Ему не нужно было долго копаться в памяти, чтобы понять: на самом-то деле он приговорен не за масло, вылитое в колодец бедуина, а за множество других преступлений, несравненно более жестоких, о который ему не хотелось вспоминать в этот момент.

Он всегда полагал, что сможет балансировать на лезвии острого ножа, и вот теперь напоролся на этот нож.

О чем он по-настоящему сожалел, так это о том, что его обвинили в смерти Маурицио Белли. Если бы он когда-нибудь попал на скамью подсудимых, дотошные судьи могли бы признать его виновным в событиях, произошедших несколько лет назад в Боснии, однако он был полностью убежден, что даже самый принципиальный из судей не доказал бы его причастность к гибели юноши.

Он не желал смерти Маурицио Белли, и у него даже в мыслях не было, что глупая вспышка гнева – в некотором роде оправданная обстоятельствами – потянет за собой столь плачевные последствия.

Прошло немало времени, прежде чем Марк Милошевич решился снять брюки и вытереть зад трусами, которые он потом забросил как можно дальше.

Так как он должен умереть, то хоть умрет не в собственном говне.

Ему было стыдно, что он не смог проконтролировать свой сфинктер перед «макаронниками».

Он подарил им тему для скабрезного анекдота, который они будут рассказывать своим внукам. Расскажут, как много лет назад один босниец на их глазах обгадился от страха.

Это, конечно, недостойно такого, как он, кто столько раз встречался лицом к лицу со смертью.

Чужая смерть – это да.

Наконец он встал и зашагал в противоположную сторону от той, куда забросил трусы. Ему хотелось как можно дальше удалиться от прямого доказательства своей трусости.

А на самом-то деле, какая разница, куда идти?

Единственное, чего он искал, было место, где бы он мог упасть замертво, а в этой необозримой пустыне любое место казалось хорошим для этого.

Милошевич шагал как заведенный, ни о чем не думая, гоня от себя воспоминания, но больше всего – чувство жалости к самому себе.

На кой ему жалость, а точнее – сожаления, если нет свидетелей?

Пот лил с него рекой, и он очень хорошо понимал, что это было самым худшим из всего, что могло произойти в подобных обстоятельствах, однако это его не волновало.

Чем быстрее его настигнет смерть, тем лучше.

Чем быстрее он потеряет сознание, тем короче будут мучения.

Сердце бешено колотилось, кровь пушечным грохотом стучала в висках, ему не хватало воздуха, и он хорошо понимал, что все это было признаками очень близкого конца.

Он сделал сверхусилие, чтобы не напиться.

Незачем оттягивать свою агонию.

Но сопротивляться попытке сделать глоток было очень трудно.

Очень, очень трудно…

Что-то едва заметно блеснуло впереди.

Милошевич остановился, вытер стекающий на глаза пот, напряг зрение… и пришел к горькому выводу, что это был мираж.

Все вокруг было неизменным до самого горизонта.

Короткий дрожащий отблеск – плод его воображения.

Он продолжил идти вперед – метр за метром, преодолевая страстное желание напиться.

Блеск снова повторился и продолжался десятую долю секунды, возникнув на расстоянии чуть более одного километра.

Он попытался успокоиться, прищурился, однако ничего не заметил.

Ничего среди ничего.

– Это конец… – пробормотал он. – Я схожу с ума!

И тут снова что-то блеснуло среди камней.

Милошевич ускорил шаг и направился в ту сторону, питая слабую надежду, но…

Упав на колени, он издал хриплый вздох.

Банка… Ветер поигрывал алюминиевой банкой из-под колы, и каждый раз ее серебристая поверхность, повернутая в сторону солнца, уже клонившегося к закату, бликовала.

Простая банка из-под колы! Подарившая ему слабую надежду на спасение…

Он долго смотрел на нее, даже не пытаясь прикоснуться. Ее появление казалось глупой и жестокой шуткой судьбы.

Сколько раз он держал в руках такие вот банки, даже не задумываясь, что одна из них станет последним приветом из цивилизованного мира.

Банка из-под колы, самый известный символ потребительства и прогресса, гонимая ветром в самом безлюдном уголке планеты.

Разве такое может быть?

Мало-помалу этот вопрос стал главным: «Разве такое может быть?»

Как могла попасть сюда эта банка?

И почему она до сих пор не покрылась ржавчиной, хотя, впрочем, алюминий не ржавеет…

Кто ее здесь бросил?

Неожиданно на ум пришла сомнительная мысль.

Он попытался прогнать ее, однако она вновь и вновь сверлила мозг.

Глупо, однако… Он сам мог бросить ее!

Он сам – Марк Милошевич – бросил ее в тот день, когда они сделали остановку у колодца, чтобы налить воды в радиатор своего автомобиля.

Он огляделся и увидел следы шин.

Так это же та самая каменистая пустыня, по которой они гнались за Марселем Чарриером… Значит, он находится между колодцем туарега, в который он вылил масло, и колодцем Сиди-Кауфы, до которого они добрались к вечеру.

Путь, что они преодолели.

Знакомое место!

Следы шин безошибочно укажут ему на точное направление к колодцу.

Туда, на северо-восток, в точку, возможно, близкую, а возможно, и нет.

Он посмотрел вперед и с силой стиснул зубы.

Он знал, что колодец находится там. Теперь он – Марк Милошевич – знал, что колодец там, и он его найдет.

В него вселилась жажда жизни!

Лансароте – Мадрид

Июнь 2000 г.

Примечания

1

Температурный рекорд был зафиксирован 13 сентября 1922 года в Эль-Азизии (Ливия). В этот же день плюс 58,4 градуса в тени показывали термометры в Саудовской Аравии. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Туарегам-мужчинам положено закрывать лицо частью тагельмуста, головного убора, оставляя только глаза.

3

По 17 февраля 2002 года франк оставался основной денежной единицей Франции. Соответственно, и бывших французских колониях эта валюта была в ходу.

4

Милошевич Слободан – в 1989–1997 годах президент Сербии, в 1997–2000 годах президент Союзной Республики Югославия. В мае 1999 года Гаагский Международный трибунал выдвинул против Слободана Милошевича обвинения в совершении военных преступлений в Косове в 1999 году. В апреле 2001 года он был арестован. Судебный процесс над ним начался в феврале 2002 года. В марте 2006 года Слободан Милошевич скончался от сердечного приступа в тюрьме Гаагского трибунала.

5

Война в Боснии и Герцеговине 1992–1995 годов.

6

Филипп Леклерк де Отклок (1902–1947) – генерал времен Второй мировой войны, активный участник движения «Сражающаяся Франция», боровшегося против фашистской Германии. В декабре 1942 – январе 1943 года провел французские войска от озера Чад до Триполи для участия в Тунисской кампании. В 1944 году командовал французскими войсками во время высадки союзников в Нормандии.

7

Lockheed C-130 Hercules – американский военно-транспортный самолет.

8

Если предположить, что захоронение, найденное в пустыне французскими археологами в 1925 году, связано с Тин-Хинан, то эта женщина действительно существовала. В IV веке вместе со служанкой Такамат она прибыла в оазис Тафилальт в Атласских горах из Марокко. Ее дети и дети Такамат положили начало роду туарегов.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Туарег 2

Введение

Туарег 2

Примечания