Аббасзаде Гусейн

Сборник "Белка"

Гусейн Аббасзаде

Белка

Было раннее утро, когда Бахыш-киши, опираясь на палку, похожую на пастушеский посох, неторопливо шагал по тропинке между зелеными эльдарскими соснами. Веял легкий рассветный ветер, но гудение стрекоз предвещало, что скоро он стихнет и день будет знойный.

Статный, кряжистый, с густой шапкой седых волос, Бахыш-киши чем-то напоминал могучий дуб, поднявшийся среди молодых сосенок. И то сказать — по всему было заметно, что он этой молодой роще сродни. Не он ли вот уже который год ухаживал за деревьями, щедро поил их водой, окапывал… Он чувствовал себя не хозяином, а скорее частью этой рощи. Он заботился о ней, как в семье заботятся о ребенке. И вот он шел, отбрасывая посохом с тропинки сухие ветки, внимательно оглядывая деревья — все ли в порядке, не произошло ли чего за время его отсутствия.

Собственно, отлучка-то была недолгой — всего недели две, но Бахыш-киши был домоседом, никуда из родных мест выезжать не любил, даже отпуска свои вот уже который год подряд проводил здесь, в зеленой сосновой роще. А когда кто-нибудь из родных принимался укорять его: «Давно тебе, Бахыш, пора уехать отсюда и отдохнуть хорошенько!» — старый садовник не на шутку сердился: «Ты понимаешь или нет, что для меня здесь — лучший отдых!»

И это была сущая правда. Цель в жизни, смысл ее, призвание Бахыш-киши обрел по-настоящему здесь, в этом знойном уголке Апшерона, в сосновой роще, которую своими руками сажал, холил, пестовал. Без этих сосенок он, кажется, не мог и не хотел дня прожить. Наверняка оп сейчас бы отказался от поездки, но письмо, позвавшее в дорогу, растревожило душу. Писали его боевые друзья из Белоруссии, те, с кем он делился в годы войны хлебом, те, с кем вместе он воевал в болотистых чащобах Полесья. Сейчас они звали его на встречу ветеранов — мог ли он не откликнуться? В тот же день Бахыш-киши отбил в почтовом отделении телеграмму: «Ждите, еду», и в назначенный срок вылетел утренним рейсом в Минск.

И теперь, шагая по участку, где сосны уже подросли, сомкнули ветви, /Бахыш-киши вспоминал густую тень белорусского леса, поляну, на которой зажгли старые бойцы костер, как в те давние военные годы, как звучали фронтовые песни… Радостной была встреча старых партизан, радостной и грустной. Большое счастье — увидеть товарищей по оружию, с которыми судьба надолго разлучила. И очень трудно вспоминать о тех, кого унесла война, кто на фронте погиб, кто после — от ран. И то сказать — сорок лет прошло. Было в войну Бахышу двадцать три года, в отряде он был одним из самых молодых. А теперь он уже дедушка Бахыш, двое внуков, растут, не успеешь оглянуться — и правнуков дождешься… Но это теперь время так быстро летит, а тогда, бывало, каждый день казался годом, и не чаял Бахыш вернуться живым из этого огненного пекла.

Из кустов дикого укропа с шумом вспорхнули две горлицы, потревоженные шумом шагов. Покружились в воздухе и сели в ветвях неподалеку. Бахыш-киши улыбнулся: живет роща, живет своей жизнью. Он остановился, прислушался: может, запоют горлицы? Кому как, а для Бахыша-киши не было ничего желаннее песни горлинки. Бывало, часами слушал и наслушаться не мог. Вот и теперь он помедлил, выждал, но тихо было вокруг, и Бахыш неохотно двинулся дальше.

День набирал силу, становилось все жарче, но Бахыш-киши продолжал свой обход, пока не осмотрел все уголки рощи, лично не убедился, что все в порядке, никакого урона роща за время его отлучки не понесла. Правда, улетая в Белоруссию, он очень просил присматривать за своими питомцами старого огородника Аламдара-киши и был спокоен, но все же… Аламдара он вчера не видел, да и сегодня старик еще не приехал из соседнего села Бузовны на работу, — впрочем, никого, кроме Бахыша, в роще пока не было, одному ему не сиделось дома в такую рань. Что же касается Аламдара — следы его заботливых рук не раз замечал вокруг себя Бахыш: там заботливо политы молодые саженцы, там подпорка поставлена рядом с молодой сосенкой, погнувшейся от злого апшеронского ветра… Чистыми были тропинки, но чернела свежая зола на полянке посреди рощи, — значит, старый Аламдар собрал сушняк, первые желтые листья, и сжег. «Дай тебе бог здоровья, Аламдар-киши!» — мысленно поблагодарил садовника Бахыш.

Он оказался перед воротами пансионата и неторопливо зашагал по асфальтовой аллее. Его роща продолжалась и здесь, только здесь посадки были старше, и кроме эльдарских сосен росли еще и тополя, чинары, ивы, кипарисы… Тянулись к солнцу виноградные лозы, матово светились абрикосы на кустах, наливались алым огнем гранаты, пестрели цветы на клумбах. А тополя здесь были так высоки, что их верхушки поднимались над крышами трехэтажных зданий.

Бахыш-киши тяжело присел на скамейку перед одним из корпусов. Ну и жара! Если сейчас, утром, дышать нечем, что же днем будет? Ветерок и тот утих, воздух застыл неподвижно и, кажется, звенит от зноя. Бахыш-киши снял соломенную шляпу и принялся обмахиваться ею. Перевел дыхание, огляделся.

Скамейки перед корпусами были пусты, только на одной, ближе к каменному барьеру, в тени плакучей ивы сидела молодая женщина. В одной руке у нее была книга, другой она осторожно покачивала детскую коляску. Перед отъездом Бахыша-киши все эти скамейки в тени были заняты, а теперь — конец августа, конец сезона. Кончились сроки путевок, и отдыхающие вернулись в город. Бахыш-киши вспомнил, что сегодня утром, пока он бродил по сосновой роще, одна за другой шли по шоссе машины тех, кто решил еще на одну ночь убежать от жары… Большинство же уехало, видимо, вчера вечером.

Бахыш-киши все сидел на скамейке, неторопливо обмахиваясь шляпой, а мысли текли медленные, тягучие: «Вот и лето подошло к концу, осень настанет и тоже пройдет, а там, глядишь, и до зимы недалеко… Так и жизнь моя уходит…»

Кап…

Сверху на правое колено Бахыша-киши упала темная красная капля. Упала и тут же растеклась, впиталась в тонкую серую ткань. Это что еще за напасть? Кажется, кровь. Бахыш-киши вскочил на ноги, поглядел вверх. Шелестели зеленые листья тополя, и ничего нельзя было разглядеть сквозь их легкую завесу. Старик отошел на несколько шагов назад и принялся медленно обходить дерево. Вот оно! В зеленой листве мелькнуло что-то рыжее. Бахыш-киши даже подумал сначала, что это раненая птица села на ветку, это ее кровь капала вниз. «Бедная птица, пробормотал старик, — есть же еще на свете такие негодяи, которым ничего живого не жалко».

Однако что за птица с такой окраской вдруг появилась на Апшероне? Бахыш-киши таких не знал. И вдруг пронзительная догадка заставила старика вздрогнуть. Сердце зашлось, тело покрылось холодной испариной. До боли в глазах вглядывался он в рыжую искорку, еле тлевшую в зеленой листве. И чем дальше он глядел, тем больше становилась эта искорка, словно клочок пламени горел на ветке дерева. «Упаси боже, неужели это белка…»

Бахыш-киши быстро подошел к дереву, неуклюже поднялся на камень бордюра, отделявшего аллею от цветника, пристально поглядел вверх. Да, сомнения быть не могло — это рыжее пятнышко, этот клочок пламени на тополе — не птица, а белка, одна из трех белок, поселившихся в роще, которую охранял Бахыш-киши.

Что же случилось? Кто ранил белку, опасно ли?

Внезапно Бахыш-киши понял, что времени терять нельзя. Сколько бы крови ни потеряла белка, когда бы ее ни ранили, ее нужно сейчас же, немедленно снять с дерева, перевязать, показать врачу. Но как доберешься до зверька на высокой ветке тополя? Бахыш-киши прикидывал в уме и так и этак и, покряхтев, решил наконец, что самому ему это дело не по силам. Кто поможет? Старик огляделся: безлюдная аллея, молодая мать с коляской… Нет никого из ватаги шумных ловких ребят, отдыхавших здесь все лето. Они-то сразу помогли бы. И вновь прибывших тоже нет.

Бахыш-киши взглянул на часы. Было без двадцати двенадцать, — значит, рабочие, которые трудились неподалеку в подсобном хозяйстве, еще не ушли на обед, и старик напрямик направился туда. На ходу он глядел по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь из садовников помоложе, — тогда он попросит его снять с дерева белку. Но вокруг, как назло, никого не было, и Бахышу пришлось идти через всю территорию пансионата, лентой вытянувшегося по-над берегом.

Бахыш-киши задыхался, пот заливал ему глаза, но он не убавлял шагу. Мысль о раненой белке не давала ему покоя. Как же это могло произойти? Ведь он сам привез пару белочек из лесов Исмаиллинского района в позапрошлом году. Сколько сил он потратил, чтобы они прижились здесь, приспособились к знойному климату, окрепли! За год до этой пары он пытался поселить у себя в роще еще двух белок, но те погибли, не пережили лета, а нынешние самка и самец прижились, чувствовали себя хорошо, да вдобавок еще весной появился у них детеныш. Пополнение в беличьей семье обрадовало Бахыша. Он поверил тогда, что белки прижились окончательно, что будут они и дальше плодиться. Пройдут годы — в его роще станет много белок, и ни одна из них не будет бояться людей.

Кому помешала пушистая белка, кто ранил ее? Куда девалась спокойная уверенность, которой был наполнен Бахыш-киши какие-то полчаса назад?

«Зачем я задержался с утра в роще? — корил себя старик. — Раньше надо было сюда прийти, раньше!» Бахыш-киши почему-то был твердо уверен, что белку ранили недавно, сегодня утром, может быть, час назад, может быть, два… Кто знает, подойди он в пансионат пораньше, белка могла бы остаться целой и невредимой. Но только кто мог ее обидеть? То ли коршун пытался унести зверька с дерева, да не смог, то ли какой-то озорник из отдыхавших ребят швырял в белку камнями… Голову бы ему оторвать! Но, так или иначе, сейчас надо думать не об этом, а о том, как спасти белку.

Дорога тянулась далеко вперед, а вокруг по-прежнему никого не было. «Вот невезение так невезение, — задыхаясь, бормотал старик, — когда не нужно, так народу повсюду полно, а сейчас днем с огнем никого не найдешь».

Наконец Бахыш пересек дальнюю аллею и вошел на территорию подсобного хозяйства. Уф, слава богу, успел! На огороде копались несколько рабочих, и Бахыш-киши поспешил к ним.

Ночь стояла душная. Зной, казалось, еще сгустился. И ни звука, ни дуновения ветерка…

Бахыш-киши сидел на балконе на низенькой табуретке, неторопливо отхлебывал из стаканчика крепкий чай, а глаза были устремлены на маленькую клетку в углу балкона. Там, откинув голову, распласталась на полу белочка. Вся ее правая лапка была забинтована. Бахыш-киши вспоминал, как помогли ему снять белку с тополя, как нашли машину, чтобы срочно везти ее в город, в ветеринарную клинику. Там молодой врач внимательно осмотрел рану белки, смазал ее, выписал еще лекарства и успокоил Бахыша: «Скорей всего все обойдется, выживет ваша белочка, дядя. Вот если бы вы опоздали, дело могло бы обернуться куда хуже».

Однако все это было днем, а в состоянии раненого зверька перемены не было. Белка лежала неподвижно, даже, пить не хотела, и Бахыш-киши с горечью думал, что, может быть, врач солгал ему, чтобы успокоить.

Бахыш-киши сегодня, против обыкновения, не вернулся на работу. Из поликлиники он пошел с белкой к сыну, а вечером приехал сюда, к себе, в восьмой микрорайон. Про себя он считал так: если к утру белке станет лучше, он прямо отсюда поедет в пансионат, если же состояние останется прежнее придется снова ехать к врачу.

Зазвонил телефон. Бахыш-киши кряхтя поднялся, прошел в комнату. Звонил Фарман, его сын, интересовался, как белка. Когда отец сегодня гостил у Фармана, тот пытался как мог успокоить его: «Чего волноваться, отец? Из-за чего в самом деле — из-за белки… Мало ли у нас всех забот и хлопот, так ты себе еще новую придумываешь. Пойми, не имеешь ты права так себя изводить — у тебя ведь инфаркт был, тебе сердце беречь надо…»

Бахыш-киши успокоил и сына, и невестку: «От заботы о живом, дети, никому еще вреда не было. Вот если погибнет зверюшка — будет у меня сердце болеть. Уж кто-кто, а вы-то знаете, сколько сил я потратил на эту белку, сколько души вложил».

Вернувшись на балкон, Бахыш-киши остановился на пороге. Хоть небольшой сквознячок, а все-таки тянет, обсыхает пот. Но воздух был неподвижен и здесь, и Бахыш-киши, досадливо крякнув, стал обмахивать лицо рукой. «Ну и жара! Осень на пороге, а печет немилосердно, сил нет…»

Длинная, плавно изгибающаяся улица перед домом была тиха и пуста. Впрочем, здесь и днем было немного машин — здания стояли просторно, широко. Бахыш-киши очень любил этот район именно за то, что здесь всегда было так спокойно и тихо.

Случай с белкой так выбил старика из колеи, что он даже не приласкал внучат, когда был сегодня в гостях у сына, не подержал на коленях, не рассказал, какие подарки привез им из Минска. Бахыш-киши покачал головой, укоряя себя. Разве можно быть невнимательным с малышами? Белка, все белка… Из-за нее он и подарки внуку и внучке не сумел сегодня привезти.

Старый дом в центре города, где жил теперь Фарман с семьей, был навсегда дорог Бахышу. Больше двадцати лет прожили они там с Ширинбаджи, считай, целую жизнь. Всякое случалось — и хорошее, и плохое, и радости были, и тяжелые дни… А только всегда жили Бахыш и Ширинбаджи в дружбе и согласии.

Когда Фарман женился, дали ему от нефтеперерабатывающего завода, где он работал, новую квартиру — вот эту самую однокомнатную квартиру в восьмом микрорайоне, на балконе которой сидел сейчас Бахыш-киши, 1 Тогда старик, посоветовавшись с Ширинбаджи, решил отдать молодым городскую трехкомнатную квартиру на улице Мухтадыра, а самим перебраться сюда. Правильно решил, никогда Бахыш не жалел об этом. Молодым расти надо, детей воспитывать, семью укреплять. Пусть уж с самого начала устраиваются как надо.

Ради этого не погнушался Бахыш-киши бумажными хлопотами, которых в другое время терпеть не мог. Пооббивал пороги, походил в райисполком, добился того, что оформил квартиру Фармана на себя, а старую квартиру Бахыша закрепили за сыном. Долго готовились к переезду, и надо же было такому случиться, что в самый день переезда начались у Ширинбаджи невыносимые боли в животе. Срочно вызвали «скорую помощь», отвезли ее в больницу, оперировали, но опоздали. Прорвался гнойный аппендицит, и как ни старались врачи спасти Ширинбаджи — не сумели.

Крепко горевал Бахыш-киши, хотя виду старался не подавать. Справил он в старом своем доме семь дней, потом сорок дней по любимой жене и переехал сюда, будто отрезал себя от прошлого. Долго не мог он привыкнуть к новой квартире, к новому району — часто ездил к сыну в гости, на кладбище бывал почти каждый день… Время взяло свое, притупилась боль утраты, но прежним, таким, каким он был до смерти Ширинбаджи, Бахыш-киши так и не стал.

Потому и сам не удивился, когда неожиданно, без всяких видимых причин, вдруг случился с ним инфаркт. Обширный, говорили врачи, тяжелый. Честно говоря, и не надеялся Бахыш-киши, что поднимется с больничной кровати, и по глазам врачей видел, что и у них надежды мало. Однако, видно, не пришел ему срок умирать. Все обошлось, отступила болезнь. Когда вернулся Бахыш домой, встретила его вся семья — родные, близкие. Поздравляли его все, руки жали: «Ай Бахыш-киши, да ты в сорочке родился! Можно сказать, с того света к нам вернулся! Только помни, с сердцем шутить нельзя. Много ты сделал для людей, теперь пришла пора и о себе подумать». Бахыш и сам это понимал и, когда Фарман достал ему путевку в один из апшеронских кардиологических санаториев, поехал туда.

Нежданно-негаданно лечение в санатории изменило жизнь Бахыша-киши. Он прекрасно помнит тот вечер, когда на скамейке в одной из тенистых аллей перед ужином познакомился с отдыхающим, жившим неподалеку. Разговорились. От него и узнал Бахыш-киши, что строится рядом большой пансионат для семейных. Штаты там еще не укомплектованы, а требуются туда кроме прочих специалистов еще и лесник-садовод. Бахыш-киши удивился: для чего лесник, откуда леса на Апшероне? Но собеседник клялся, божился, что своими глазами читал объявление, и еще рассказал, что собираются здесь, в Бильгя, в самом пансионате и вокруг него, насадить большую сосновую рощу. Может быть, для нее и нужен лесник…

Бахыш-киши так заинтересовался, что на следующее утро после завтрака отправился в пансионат. И в самом деле, он увидел, как вдоль берега над крутым обрывом выросли многоэтажные дома, а перед ними в аллеях и дальше, за оградой, ровными рядами высажены молодые эльдарские сосенки. Бахыш-киши полюбовался на деревья, подошел поближе к корпусам — искал, с кем бы поговорить насчет устройства на работу. Но из администрации пансионата никого не нашел и вернулся к себе в санаторий. Однако мысль пойти работать лесником уже запала ему в душу.

Всю жизнь Бахыш-киши страстно любил растения.

Это он посадил во дворе старого дома виноград, защитил лозу решеткой, дотянул ее до своего балкона на третьем этаже. Сделал на балконе навес из деревянных реек и пустил по нему виноград. Красиво, зелено было на балконе у Бахыша. Какие только цветы не росли здесь в длинных деревянных ящиках, намертво прикрепленных железными хомутами к балконной решетке! С мая до ноября не было такого дня, чтобы не цвели какие-нибудь из них. А для Бахыша-киши не было лучших минут, чем те, когда он поливал лозу, или цветы удобрял, или аккуратно обрезал осенью лишние побеги.

Вот почему возможность пойти работать лесником очень заинтересовала Бахыша-киши. Кто знает, думал он, может, здесь, среди деревьев, и найдет он новое призвание — людям на пользу, себе на радость и в утешение. До этого чуть не тридцать лет работал Бахыш-киши линотипистом в газетно-журнальном объединении. Работа была нелегкая: сидишь целый день на месте, набираешь буквы, льешь строчки, отвлечься нельзя ни на миг — иначе ошибка проскочит. И воздух в цеху был плотный, тяжелый, с едким запахом свинца. После инфаркта врачи не рекомендовали Бахышу-киши возвращаться на прежнюю работу. Либо на пенсию советовали уйти, либо, в крайнем случае, на другую работу. Однако не такой был человек Бахыш, чтобы уйти на пенсию. А новая работа — это только сказать легко, где же ее найдешь, если тридцать лет бессменно одним делом занимался… Вот разве что в самом деле пойти лесником — это было бы здорово! Одно только смущало Бахыша: уж очень далеко ездить сюда из города. Сорок километров туда и сорок обратно каждый день. К тому же раз уж едешь в такую даль, так был бы лес как лес, а то молодая рощица. Трудов на нее надо много положить, а будет ли толк, приживутся ли деревья под знойным апшеронским солнцем — кто знает…

Лес — это совсем другое. Когда Бахыш-киши слышал это слово, перед глазами его возникал бескрайний зеленый океан — волнующийся, дышащий, шепчущий, Живой. Живой — потому что слышны были в этом лесу, в котором воевал Бахыш в далекой Белоруссии, голоса зверей и птиц, шелестение веток, журчание ручья. Таким увидел лес Бахыш-киши, увидел и полюбил навсегда.

И теперь, когда он думал о чахлых кустиках и молодых сосенках, посаженных около пансионата, губы его скривила ироническая усмешка. Лесника им нужно, скажите! Да тут целую жизнь надо положить, чтобы если не лес, то роща зазеленела среди песков.

Легкий шорох в углу балкона привлек внимание Бахыша-киши. Он посмотрел в клетку: так и есть, чашка с водой опрокинута. Видно, белка хотела напиться, но не смогла — сил маловато… И все же уже то, что зверек захотел пить, обрадовало Бахыша. Кажется, потихоньку приходит в себя рыжая. Даст бог, поправится.

Он принес с кухни свежей воды, аккуратно поставил чашку в клетку. Белка вздрогнула, отпрянула… «Да не бойся ты, глупая! Я же тебе только добра желаю. Попей, попей воды, у тебя же с утра во рту ни крошки, ни капельки не было — проголодалась небось, жажда мучит… Гляди, какая жара на улице!» Бахыш придвинул чашку совсем вплотную к губам белки, но зверек откинул голову назад. Отодвигаться было некуда — мешали стальные прутья клетки. «Чего ты боишься, бедняга? Ну ладно, ладно, я на тебя не в обиде. Плохо тебе, вот ты и боишься».

Бахыш-киши вспомнил первые дни этих белок на Апшероне. Пугливые были, дикие. Он их подкармливал как мог — то хлеб приносил, то фрукты, — но зверьки долгое время ничего не брали из рук, боялись. Потом, конечно, перестали дичиться, издалека узнавали своего хозяина. Бахыш-киши никогда не путал белок друг с другом, знал их повадки, характеры. Самец был подвижнее, агрессивнее, самочка — застенчивая, робкая. На ее рыжей шубке красовалось белое пятнышко с грецкий орех величиной. Самочку Бахыш назвал Гашгой, а самца — Джигалом.

«Пей, Джигал, пей, маленький!»

Но Джигал словно не узнавал Бахыша-киши, все старался отвернуть голову от чашки. Тогда старый лесник отошел в сторону, облокотился на перила и принялся глядеть на улицу. Краем глаза он наблюдал за белкой, но осторожно, чтобы не спугнуть.

Духота по-прежнему стояла невыносимая. Казалось, подует ветер, нагонит облака — и придет в город желанная прохлада. Но воздух был совершенно неподвижен, и Бахыш-киши от досады принялся бранить обленившийся ветер: «Капризник хазри! Или он не видит, что город весь раскален как печь? Ей-богу, этот хазри прямо на некоторых людей похож, когда он не нужен тут как тут, бушует, гремит, стекла бьет. А когда необходим позарез — исчез, нет его. Ну что за характер!»

Из клетки донеслось тихое причмокивание, и Бахыш-киши, скосив глаза, увидел, что белка жадно лакает воду из чашки. У Бахыша от сердца отлегло, так захотелось ему приласкать зверька! Но он остался недвижим, даже головы не повернул, чтобы не тревожить белку. Хорошо, если бы Джигал, напившись, поел хоть немного… Но белка не обратила внимания на хлеб. Бахыш-киши выждал минут пятнадцать, а потом наполнил чашку свежей водой и поставил в клетку.

«Даже если хлеб не будет есть, то, что воду пьет, — уже добрый знак. Может, выздоровеет… Эх, не было меня рядом утром, когда этот негодяй швырнул в тебя камень! Какой-нибудь мальчишка, не иначе. Уж я б ему задал, будьте спокойны. Я и сейчас этого дела так не оставлю. Надо будет — из-под земли раздобуду этого негодяя, разыщу, где бы ни прятался!»

Когда молодой рабочий снимал для Бахыша-киши белку с тополя, вокруг старика собралась группа людей. Подошли сотрудники пансионата, кто-то из подсобного хозяйства, собрались мальчишки, дети отдыхающих, — видно, не все еще уехали. Взрослые судачили о том о сем, дружно осуждали того, кто швырнул в белку камень. Малыши стояли молча. Только один из них — пухлый, белолицый вдруг взял за руку одного из своих товарищей и, отведя его в сторону, принялся что-то заговорщицки шептать на ухо. Бахыш-киши заметил это. Он поманил ребят пальцем к себе, сказал строго:

— Я вижу, вы оба хорошие ребята, белку жалеете — и правильно. Я вот на вас сейчас смотрел, и показалось мне, что вы точно знаете, кто ранил зверька. Я даже уверен, что вы это знаете. Очень прошу: скажите, кто это сделал? Обещаю, что никому вас не выдам. Никому, понимаете?

Полный мальчуган явно испугался, рот у него скривился будто перед плачем, но он молчал. Бахыш-киши решил припугнуть его посильнее:

— Может быть, ты сам и подбил белку?

— Честное слово, это не я, клянусь папой! — захныкал мальчишка. — Если не верите, спросите у него, — и он указал пальцем на своего товарища, с которым шептался недавно. Тот кивнул головой.

— Правда, дядя, Нахид не виноват. Он этого не делал.

Бахыш-киши погладил хнычущего мальчугана по голове:

— Не плачь, чего ты? Тебе же ничего плохого не делают. Ты же точно знаешь, кто кидал в белку камни, вот и скажи мне, как его зовут.

— Не знаю, не знаю я ничего! — И мальчишка, всхлипывая, побежал к своему корпусу.

Бахыш-киши понял, что настаивать бесполезно.

— Не хотите сказать — и не надо, все равно я его, негодяя, найду, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Найду — и уж тогда ему не поздоровится!

Белку тем временем сняли с дерева, положили на скамейку, подстелив ей большие листья инжирового дерева, росшего неподалеку. Белка тяжело дышала — то ли от жары, то ли от боли. Бахышу показалось, что она глядит на окруживших ее людей с недоумением и страхом. Время от времени зверек поворачивал голову к верхушке дерева, с которого его сняли, — там ему, наверное, было лучше.

Бахыш-киши потихоньку взял белку на руки, осторожно погладил ее, приговаривая:

— Бедная, бедная…

Подошел крепкий старик, поглядел на белку, сокрушенно покачал головой:

— Еле-еле душа в теле. И как она с дерева не свалилась?

— Когтями держалась, дядя Аламдар, вцепилась когтями в ветку и висела.

Аламдар-киши чуть прикоснулся пальцами к белке. Рука у него была крепкая, тяжелая — рука садовода и охотника.

— Слов нет, чтоб того назвать, кто эту безвинную божью тварь обидел!

— Вот попадет он мне в руки, — уже в который раз пригрозил неизвестному обидчику Бахыш-киши и обернулся к роще. — Я теперь и за других белок тревожиться начал. Кто знает, все ли с ними в порядке…

Аламдар раздумчиво посмотрел на Бахыша.

— Удивляюсь, как эта белка сюда попала? Вчера днем, чтоб не соврать, я своими глазами видел всех трех вон на том краю рощи. И все были живы-здоровы, веселые были. Веришь ли, Бахыш, пока тебя не было, я каждый день твою рощу осматривал. И обход всегда начинал с белок. Пока их всех не увижу, не удостоверюсь, что целые и невредимые, под ноги не смотрю. Кому, как не мне, знать, сколько ты сил вложил, чтобы прижились здесь белочки… А теперь и за остальных боязно.

— Мне самому боязно. Дядя Аламдар, ты побудь рядом с белкой минуту, Бахыш-киши осторожно положил зверька на листья инжира, — а я пойду раздобуду клетку. На руках ее везти в город — измучится бедная, боюсь, не довезу, а в клетке все же просторно.

— Бога ради, иди. Будь спокоен, я здесь.

Бахыш-киши пошел за клеткой.

Люди, обступившие белку, понемногу расходились, только дети ватагой стояли неподалеку. Они-то не успокоились… Одни утверждали, что зверек наверняка не выживет, другие порывались нести белку к доктору Айболиту, третьи говорили, что, если доктор Айболит и поможет, белочке придется ходить с костылем.

Маленькая пухлая девочка, сев на корточки перед белкой, подносила к ее рту надкусанный сочный персик: «Кушай, кушай, маленькая. Он вкусный, тебе понравится».

Белка даже не глядела на персик. И была еще одна маленькая девочка, которую, видимо, очень пугал вид больного зверька. Она спряталась за спину старшего брата и время от времени осторожно выглядывала оттуда.

* * *

Бахыш-киши вернулся быстро, уложил белку в клетку, устланную листьями, и торопливо зашагал к магистрали, проходившей перед воротами пансионата. Он поднял руку, но ни одна из проезжавших машин не тормозила, и старик начал было уже опасаться, что потеряет время, как не раз бывало. Но сегодня ему повезло. Плавно вырулившая из ворот пансионата оранжевая «Волга» остановилась рядом с ним, и сидевший на переднем сиденье симпатичный мужчина средних лет любезно пригласил старика садиться. Бахыш-киши осторожно устроился на заднем сиденье, клетку с белкой поставил себе на колени. Зверек лежал в клетке, не поднимая головы.

— Далеко белочку везете? — поинтересовался хозяин машины.

Бахыш-киши коротко рассказал о случившемся. Негодования он все-таки, как ни старался, сдержать не мог, гнев слышался в его голосе.

— И что это за родители, у которых такие дети растут? — сказал он в сердцах и умолк.

Сидевший вполоборота к нему человек сочувственно покачал головой и согласился со старым лесником. Конечно, так этого оставлять нельзя, надо найти виновного, найти и наказать.

Бахыш-киши, сидя в машине, укорял себя за то, что не знает по имени этого приятного общительного человека. Они встречались с ним в сосновой роще раза два или три. Леснику нравился этот человек, подолгу в одиночестве гулявший среди зеленых деревьев. Отдыхают в пансионате многие, а вот толк в одиночестве мало кто понимает. Бахыш-киши тогда и думать не мог, что этот симпатичный человек занимает такую не маленькую должность, раз есть у него персональная машина… Впрочем, какое это имеет значение?

Странными были их случайные встречи в роще. Примерно за неделю до отъезда Бахыш издалека заприметил, что этот симпатичный незнакомец не просто гуляет по его роще, но время от времени останавливается, будто ищет что-то. Любопытство разобрало Бахыша, он потихоньку приблизился к незнакомцу, пригляделся и понял, что мужчина, присев на корточки перед кустом марены, острием карманного ножа осторожно взрыхляет землю. «Корень марены ищет», — догадался старик.

С детства Бахыш помнил, что жители Апшерона используют корни марены двояко: чаще всего для лечения — нету лучше лекарства от камней в почках или, скажем, от воспаления мочевого пузыря. А еще красят мареной нитки. Прекрасная получается краска и очень стойкая.

Поздоровавшись, Бахыш поинтересовался:

— Лечиться собираетесь? Тот кивнул.

— Врачи говорят — камни в почках. Ничего не поделаешь — возраст. А этот отвар здорово помогает.

В тот день они впервые долго беседовали, неторопливо гуляя по роще. Бахышу-киши нравилось, что этот человек — образованный, начитанный разговаривает с ним как с равным, даже более того — почтительно, как младший со старшим. На следующее утро Бахыш отыскал несколько больших кустов марены, аккуратно выкопал их корни и завернул в газету, чтобы при встрече передать новому знакомому. Но тут как раз пришел вызов из Белоруссии, Бахыш улетел, и до сегодняшнего дня они уже не виделись.

Когда приехали в город, спутник Бахыша написал на листке бумаги номер телефона и, передавая его леснику, пояснил:

— Если вдруг возникнет необходимость возвращаться в пансионат поздно вечером, позвоните, пожалуйста, с удовольствием вас подвезу.

Бахыш-киши поблагодарил, аккуратно сложил листок и сунул его в карман.

…Наконец-то стало прохладнее, подул легкий ветерок. Бахыш-киши зевнул, глаза у него слипались, — в самом деле, сколько можно без отдыха быть на ногах! Нагнувшись, он заглянул в клетку: белка, казалось, дремала, стоявшая перед ней длинная чашка была до краев полна водой, — значит, она больше не пила.

Бахыш-киши обрадовался, что зверек спит спокойно, что ветер наконец подул. Он искупался под душем, вынес на балкон раскладушку, постелил на нее тюфяк, принес свежую простыню. Лег — и блаженная истома охватила его, он словно бы парил в невесомости. Ему казалось, что еще мгновение — и он уснет, но на самом деле он не спал долго, очень долго…

И всегда было так — стоило ему лечь на раскладушку на балконе этого нового дома, память уносила его в прошлое.

Он вспоминал, как с фронта его, раненого, привезли в Баку и поместили в госпиталь. Госпиталь располагался в трехэтажном школьном здании на углу Красноармейской и 6-й параллельной. Бахыш от души радовался, что ему посчастливилось попасть на лечение в родной город, но удобств, конечно, в ту пору не было никаких. Госпиталь был переполнен, многие больные лежали на раскладушках прямо в коридорах, в вестибюлях — везде, где было место. Стояла зима, из окна, у которого была раскладушка Бахыша, сильно дуло. Холод мешал уснуть.

Всякий раз, когда внизу открывалась дверь, волна холодного воздуха окатывала раненых. К тому же здание почти не отапливалось, батареи были чуть теплые, и Бахыш, потерявший при ранении много крови, ночами подолгу не мог уснуть, и это усугубляло его страдания. Но позвать врача или медсестру Бахыш стеснялся — люди и так целыми сутками на ногах, не знают ни покоя, ни отдыха… ничего с ним не случится, перетерпит.

Но однажды ночью в отделении дежурила медсестра Ширинбаджи, которая давно нравилась Бахышу. Обходя больных, она заметила, что Бахыш не спит, но в первый раз ничего не сказала. Через полчаса она снова появилась у постели раненого, поправила ему подушку, спросила шепотом:

— У вас болит что-нибудь? Бахыш помотал головой.

— Тоща почему вы не спите?

Бахыш постеснялся сказать правду этой молодой красивой девушке. Он лежал, молча глядя на нее.

— Я принесу вам снотворное, — сказала Ширинбаджи, — выпьете и сразу уснете.

— Не знаю…

Но Ширинбаджи уже направлялась в ординаторскую. Вскоре она вернулась с таблеткой и стаканом воды. Бахыш молча выпил пилюлю, отодвинул стакан в сторону. Но, видно, Ширинбаджи почувствовала, что раненому мешает холод. Минут через десять она снова пришла, неся байковое одеяло, укрыла им Бахыша, заботливо подоткнула с боков.

— Вот теперь вам будет хорошо…

— Как вы догадались? — улыбнулся Бахыш.

— А вот догадалась! — улыбнулась Ширинбаджи.

Этой симпатичной девушке было от силы лет восемнадцать. Этим летом она окончила школу и пошла работать в госпиталь. Раненые очень любили ее — для каждого у нее находилось ласковое слово, улыбка, а то и просто добрый взгляд. Все раненые утверждали в шутку, что чувствуют себя лучше, когда дежурит Ширинбаджи. Собственно, настоящее имя девушки было Антига. Ширинбаджи (Ширинбаджи — дословно: сладкая сестра.) ее нарек молодой азербайджанец, лечившийся здесь, мичман Черноморского флота. Давно уже этот мичман поправился и уехал на фронт, а имя не забылось — уж очень оно подходило девушке. Кажется, оно ей самой нравилось.

После этого отношения между Ширинбаджи и Бахышем стали какими-то особенно теплыми. Ширинбаджи подходила к нему чаще, чем к другим раненым, а он глаз с нее не сводил. Как-то раз девушка сунула под подушку Бахыша бумажный сверток.

— Что это?

— Это сушеный инжир. Ешь, тебе полезно, от него сил прибавляется, а ты много крови потерял.

Бахыш узнал, что жила Ширинбаджи в старом городе, Ичеришехере (Ичеришехер — дословно: Внутренний город; старая часть Баку.) на улице Мамедъярова, неподалеку от караван-сарая Молтаны. А Бахыш тогда жил возле бани Гашашер, что на улице Мирза Фатали. Прежде они никогда не встречались, но ощущение у обоих было такое, как будто они знают друг друга много лет.

Очень нравилась Бахышу Ширинбаджи, он все время собирался заговорить с ней о женитьбе, но никак не мог решиться. К тому же он не знал, — может быть, у девушки уже есть суженый…

Но когда слова трудно произнести вслух, люди обычно доверяют их бумаге, и Бахыш решил написать Ширинбаджи письмо. Так он и сделал. Мучился, исчеркал несколько листков и наконец однажды утром, когда Ширинбаджи разносила больным термометры, потихоньку положил ей письмо в карман халата.

— Прочитаешь дома, — шепнул он девушке. Ширинбаджи кивнула, но до дома, конечно, ждать не стала. Выбрав тихую минуту, она закрылась в кабинете врача и там прочитала письмо.

Бахыш и теперь помнил это письмо наизусть. «Здравствуй, дорогая Ширинбаджи, — писал он. — Не знаю, имею ли я право тебя так называть, но поверь мне, что я никогда в жизни не встречал такую умную и красивую девушку, как ты. Много писать я не умею. Напишу главное. Если у тебя нет жениха, я буду счастлив, если ты согласишься выйти за меня замуж. Жду ответа с надеждой и нетерпением. Бахыш».

Глаза Ширинбаджи от счастья наполнились слезами. Она снова и снова читала письмо, прижимала его к груди, и не было в эти минуты в мире для нее ничего более драгоценного, чем этот листок разлинованной бумаги.

Девушка с трудом взяла себя в руки, умылась холодной водой, чтобы никто не заметил ее волнения, и вышла в коридор. До полудня она старалась обходить место, где лежал Бахыш. Будь на ее месте другая, та, возможно, и день и два, до следующего дежурства, не подала бы влюбленному в нее парию виду, что прочла письмо: пусть, мол, помучается. Но Ширинбаджи утерпела только до вечера. А вечером, присев на табуретку у раскладушки Бахыша, улыбнулась и просто сказала ему: — Я согласна.

И такой бесхитростной была Ширинбаджи, такой чистосердечной в каждом жесте и поступке, что Бахыша ничуть не насторожил ее быстрый ответ. Он радовался, он ликовал — уж слишком тяжело было бы для него получить отказ перед отъездом на фронт.

В тот же вечер Бахыш прямо в больничном халате убежал из госпиталя домой, рассказал обо всем матери, и на следующий день поутру, когда Ширинбаджи отдыхала дома после дежурства, к ней явились сваты — мать Бахыша и его дядя. Договорились обо всем, официально условились. Ширинбаджи пообещала, что будет ждать Бахыша столько, сколько понадобится. А как только кончится война, даст бог, и свадьбу сыграют.

В середине января сорок второго года Бахыш снова отправился в действующую армию. В то время части Кавказского и Западного фронтов развили наступление и стремительно продвигались вперед. Но до конца было еще очень и очень далеко. Сколько эта война продолжится — год или пять, — никто, конечно, не мог сказать. Одно было ясно: враг силен, жесток и захваченного так просто не уступит. Еще будут тяжелые кровопролитные бои, сотни тысяч похорон, десятки тысяч пропавших без вести… А потом придет Победа. Кто мог тогда знать, суждено ли Бахышу Марданову вернуться с фронта живым? Смерть была обычным, привычным делом. В одном находил утешение Бахыш: если и придется ему погибнуть — останется на земле человек, который любил его, ждал и тосковал. Отныне и навсегда поселилась Ширинбаджи в сердце Бахыша. Мог ли он раньше предполагать, что появится человек, о котором он будет думать так нежно? Никого на свете не любил Бахыш так преданно и сильно, как свою мать. И вот теперь образ Ширинбаджи занял в его сердце место рядом с милым материнским образом. Даже о ранении своем теперь не жалел Бахыш. В самом деле, если бы его не ранили, если бы он не попал в бакинский госпиталь, то не было бы у него и встречи с Ширинбаджи, не было бы в его жизни любви. А потому Бахыш не уставал благодарить судьбу.

…Дул легкий ветерок, шелестели листья тополей под балконом, а Бахыш-киши никак не мог уснуть. Лежа на раскладушке, он смотрел в черное звездное небо и мысленно разговаривал с Ширинбаджи. Бахыш очень радовался, когда видел жену во сне, но в последнее время Ширинбаджи снилась ему все реже и реже. Старик горько жалел об этом. Он заметил для себя, что когда Ширинбаджи являлась ему во сне, это предвещало удачу.

Проснулся Бахыш от телефонного звонка и с удивлением заметил, что солнце уже высоко. Заспался, ничего не поделаешь. Он быстро подошел к телефону. Звонил Фарман, интересовался, как провел отец ночь, как чувствует себя белка.

— Спал хорошо, — ответил Бахыш-киши, — и белка, кажется, поправляется.

— Ну и отлично, — заключил Фарман. — На работу едешь?

— А как же… Ты детишек за меня поцелуй, а то мне вчера не до них было.

Повесив трубку, Бахыш-киши вышел на балкон. Белка неподвижно лежала на боку в углу клетки. Грудка ее не вздымалась. Бахыш-киши глазам своим не верил. Он отворил дверцу клетки, тронул белку рукой, хотя видел, понимал, что надеяться уже не на что.

Вконец огорченный, Бахыш-киши сел на низкую табуретку на балконе и несколько минут неподвижно смотрел на белку. Словно не маленький зверек лежал перед ним, а руины здания, которое он, Бахыш, долго строил собственными руками и которое кто-то чужой, жестокий, наглый безжалостно разрушил. «Как же так, ведь ей ночью было лучше?» — повторял про себя Бахыш-киши.

Ноги еле шли. Бахыш-киши заставил себя завернуть мертвую белку в газету, аккуратно положил ее в целлофановый пакет и, не выпив даже стакана чая, отправился в пансионат. Он прошел через боковой вход, чтобы не встретиться ни с Аламдаром-киши, ни с кем-либо из знакомых. Взяв лопату, он выбрал в роще укромное место, где никогда никого не бывало, выкопал яму и похоронил белку. Он отложил лопату, сел в тени под сосной и только сейчас почувствовал, как на него навалилась усталость. Он ни рукой, ни ногой шевельнуть не мог. Тогда он прилег и стал глядеть в бездонное синее небо. Двигаться ему не хотелось. Кажется, если бы не дела, он бы так и пролежал целую вечность. Ах, если бы он мог уснуть! Но сон не приходил к старому леснику. Мысли опять унесли его в прошлое.

Тогда, в суровую зиму сорок второго, младший сержант Бахыш Марданов, попрощавшись с Ширинбаджи, покинул родной город и прибыл на армейский перевалочный пункт. Там с ним беседовали. Сказали, что им известно о том, что Бахыш до ранения кончил полковую школу связи и был опытным радистом. Предложили ему воевать в тылу врага, в партизанском отряде.

«Поеду туда, куда меня пошлют», — коротко ответил Бахыш.

Он помнил голос пилота: «Пошел!» — и черный провал люка, и то, как он, досчитав до шести, дернул кольцо, и рывок раскрывшегося парашюта, и свет партизанских костров внизу, на поляне.

Так Бахыш заменил в отряде радиста, погибшего в бою. Позже он узнал, что его попутчик — замечательный хирург, вызванный сюда из-за линии фронта, чтобы оперировать партизан, получивших тяжелое ранение.

Бахыш быстро привык к партизанским будням, привязался к новым знакомым, полюбил их.

Над походной кухней всегда кружились вороны, весной чирикали воробьи партизаны кормили их. Среди таких «состоящих на довольствии» при походной кухне была и белка с пушистым хвостом. Цвет у нее был необычным темно-кофейным, и партизаны очень любили ее. Людей эта белка совершенно не боялась, охотно подходила на зов, брала прямо из рук кусочки хлебе, с хрустом раскусывала рафинад.

До этой поры Бахыш-киши белок вообще не видел; может, поэтому он и привязался так к этой пушистой баловнице. Часто после обеда Бахыш, отойдя в сторону, садился под ель, клал на колено кусочек хлеба и подзывал белку. Ему нравилось наблюдать, как зверек, подойдя, встает на задние лапки, обнюхивает хлеб, осторожно берет его и, утащив в сторону, ест, отщипывая маленькие кусочки.

Хорошо жилось в отряде пушистой белочке! Партизаны так ее любили, так о ней заботились, что выглядела она чудесно — мех был густой и блестел на солнце.

Но однажды белка не появилась. Все ждали ее, искали, звали, но она не пришла и на следующий день, В отряде решили, что белка нашла себе корм в другом месте. Ничего, покормится там и вернется… Но белка не возвращалась.

Примерно через месяц, Бахыш уж и не помнил, кто и при каких обстоятельствах, нашли шкурку белки. Говорили, что ее кто-то убил. А через несколько дней нашелся и виновник. Молодой партизан из окрестного села рассказал, что это он убил белку. Простодушно поведал, что у его любимой девушки приближался день рождения, а в войну откуда взять подарок. Вот он и убил белку, чтоб подарить любимой пушистую шкурку. Надо было видеть, как напустились на этого недотепу товарищи! А на следующий день было собрание. Бахыш отчетлива помнил выступление командира отряда — старого чеки-era, человека сурового и немногословного. Никто не ожидал, что гибель белки так больно заденет его. Но командир не говорил о белке. «Подлый враг не щадит наших домов, — сказал он, — наших жен и детей, он и земли нашей не щадит. Горят леса, гибнет все живое. Враг пришел и будет изгнан с позором, а мы с вами останемся жить на этой земле, здесь будут жить дети, внуки и правнуки наши. И мы с вами в ответе не только за то, чтобы как можно быстрее изгнать проклятых фашистов с родной земли, но и за то, чтобы сохранить ее и все живое на земле».

Бахыш помнил, что после этого собрания незадачливый влюбленный ходил с опущенной головой, — видно, понял парень свою вину…

Сегодня впервые, пожалуй, Бахыш так отчетлива вспомнил эту историю сорокалетней давности. Будто вновь очутился в белорусском лесу, в своей землянке, а потом, окончив очередной сеанс связи с Большой землей, вышел наружу и увидел висевшую на ветке высокой сосны беличью шкурку. Это была та самая шкурка — в подарок она не пригодилась и вот уже сколько дней висела на дереве. Один сибиряк, воевавший в отряде, бывалый охотник, сказал, что шкурку неумело снимали и безнадежно испортили. Теперь ее только и остается выбросить.

Солнце стояло в зените. Тень от дерева, под которым прилег Бахыш-киши, стала совсем короткой, пекло немилосердно, но старик продолжал лежать не двигаясь, не давали ему покоя эти две белки — та, из прошлого, шкурка которой висела на ветке сосны в дремучей чащобе Полесья, и другая, которую он час назад закопал в песчаной почве Апшерона. Непохожи были эти белки, ничего в них не было сходного, а сейчас почему-то они обе были перед глазами Бахыша, порой ему даже начинало казаться, что это одна белка…

Бахыш-киши будто очнулся. Рубашка на нем была мокрой от пота, пот ручьями стекал по лицу, брюки прилипли к ногам. Тяжело поднявшись, Бахыш привалился спиной к стволу сосны, достал из кармана платок, отер с лица пот. Платок мгновенно намок, и Бахыш-киши, аккуратно отжав его, промокнул шею, а потом снова отжал платок.

Ну и жара! Во рту все пересохло, губы трудно было разлепить. Бахыш-киши постоял еще минуту, пытаясь разобраться, какое еще чувство кроме горечи о погубленной белке волнует его сейчас, и вдруг понял — он волнуется о судьбе двух других белок. Где они сейчас? Может быть, на тополях перед корпусами пансионата? Или здесь, в роще? И — кто знает, может быть, тот бессовестный человек, который бросил камень в белку, разыскал их?

Бахыш-киши решил немедленно отправиться на поиски. Была главная надежда застать белок у водопроводного крана: был такой в роще на светлой поляне, его очень любили зверушки, поселившиеся тут. Из стояка всегда тонкой струйкой текла вода, подле него была невысыхавшая лужица. Сюда и ходили на водопой белки. Хоронясь в тени деревьев, Бахыш-киши двинулся в сторону поляны. Идти было недалеко, от силы метров двести, но каждый шаг давался с трудом, ноги не слушались. Страшное это дело — человеческая тревога, она может парализовать даже самых сильных. «Не дай бог, что-нибудь случилось с белками, — шептал Бахыш-киши, тяжело ступая, — не дай бог!»

Вот и поляна! Бахыш-киши внимательно поглядел по сторонам — нет, белок не видно. Старик в растерянности топтался на месте. Наконец, решившись, двинулся от поляны вправо. Он не видел, куда ступал, и чуть не раздавил маленького ежонка — только в последний момент заметил и остановился. Только этого не хватало! Еще бы и еж погиб по его, Бахыша, вине…

Нет, белок лесник найти не смог. В конце концов он снова пришел на поляну. Пить хотелось отчаянно. Он поймал губами струйку текшей из крана воды, но тут же сплюнул: вода была теплая, — видно, трубы в земле сильно прогрелись. Бахыш-киши с трудом повернул тяжелое колесо маховика. Теперь вода хлынула струей, и Бахыш-киши, выждав несколько минут, с наслаждением подставил лицо под эту струю, а потом уж напился, держа ладони лодочкой. Пил он долго, жадно, никак не мог оторваться, но и прохладная вода не принесла облегчения. Появилась только неприятная тяжесть в желудке, и по телу снова обильно заструился пот — будто вода, которую пил Бахыш, проходила сквозь его сосуды и мышцы, как сквозь губку.

Надо передохнуть несколько минут, собраться с мыслями. Где белки, куда они запропастились?

Неподалеку от корпусов пансионата недавно открыли новую красивую чайхану. Она никогда не пустовала. А поскольку в чайхане, против обыкновения, продавали не только чай, но и фрукты, хлеб, сыр и творог, а отдыхающие, конечно, особой аккуратностью не отличались, то вокруг этого легкого стеклянного здания с большой верандой всегда валялись крошки съестного. Бахыш-киши вспомнил, что как-то раз он увидел своих белок там.

В любом случае больше идти было некуда, и Бахыш-киши побрел к чайхане. Давно уже, очень давно не было старому леснику так тяжело, как в эти два дня после приезда из Белоруссии.

Недаром говорят: горе и радость в жизни рядом. С таким хорошим настроением возвращался Бахыш из Минска, столько интересного собирался рассказать родным и знакомым — и надо же, как все нелепо получилось…

Впереди за деревьями Бахыш увидел двух женщин в легких летних платьях и мальчугана.

Одна из женщин отдыхала в тени, а другая, встав на цыпочки, тянулась руками к ветке эльдарской сосны. Лесник решил, что они пришли сюда, чтоб укрыться от зноя, а одна решила сорвать для малыша сосновые шишки. Он знал, что дети очень любили с ними играть.

— Мама, мама! — услышал он голос мальчугана. — Смотри, вон дедушка лесник идет, он не разрешает трогать белок.

Бахыш-киши повернулся и быстро направился к отдыхающим. Подойдя ближе, он увидел, что женщина кормит хлебом белочку, сидящую на ветке сосны. У Бахыша отлегло от сердца.

Услышав шаги лесника, женщина оглянулась.

— Чего же ты испугался, малыш? Мы же кормим белочку, мы не делаем ничего плохого. Дедушка лесник не будет нас ругать.

Тем временем Бахыш-киши увидел на сосне и вторую белку, и внезапно его охватила такая слабость, что дальше он и шагу сделать не мог. Сел под деревом, снял шляпу и стал обмахиваться ею, тяжело дыша. Видно, лицо у него изменилось, потому что женщины почуяли неладное.

— Вам нехорошо? — услышал над собой лесник, и тонкая рука обхватила его запястье. Подошла и вторая женщина.

— Дядюшка, мы врачи. Скажите, что с вами, мы поможем.

Бахыш-киши отложил шляпу и в изнеможении откинулся на траву.

— Все хорошо, не волнуйтесь, дочки. Говорят в народе: молла увидел плов и забыл о молитве. Вот и я так же — увидел своих белок и забыл с вами поздороваться. Хоть и с опозданием, а здравствуйте! Ничего со мной, доченьки, не случилось. Два дня хожу сам не свой. Но теперь, слава богу, вижу, что живы мои белочки и здоровы, так что все в порядке.

— Пульс у вас нормальный, — сказала та женщина, что держала Бахыша-киши за руку. — Только немножко учащенный: видно, вы поволновались.

— Ничего себе — немножко! Спасибо вашему мальчугану, сказал про белку, а то я бы не заметил, прошел стороной. А уж как я за них тревожился…

— Вам ведь говорили, наверное, врачи, что в вашем возрасте надо избегать волнений, — сказала женщина. — А уж гулять под солнцем в такой зной вам совершенно противопоказано. Пошли бы домой, отдохнули в тени.

— Эх, дочка, разве дома сердце успокоится? Душу отдаешь работе, силы, а тут…

Слова душили Бахыша-киши, ему необходимо было выговориться. И он, волнуясь и сбиваясь, рассказал женщинам историю рыжей белки.

Женщины молча качали головами, сочувственно глядя на него, а стоявший рядом с матерью мальчуган, глядя на Бахыша-киши широко раскрытыми глазами, вдруг сказал:

— Дедушка, а дедушка, а я ведь видел, как Наиб бросал в белку камнями.

— Как, ты сказал, его зовут? Наиб?

— Да, дедушка.

— А как его фамилия, не знаешь? Мальчуган покачал головой.

— Знаю, что отец вчера за ними машину прислал и они все уехали в город.

— А в каком корпусе они жили? Комнату их ты сумеешь показать?

— Конечно! В третьем корпусе, второй блок, второй этаж, квартира трехкомнатная, только вот номер комнаты я не помню. Сбегать посмотреть?

— Спасибо тебе, детка, — от души сказал Бахыш. — Большое спасибо. Остальное я сам выясню. Ты даже не знаешь, как ты мне помог, малыш!

Мальчик широко улыбнулся, видно было, что ему приятна похвала старика.

В разговор вступила мать мальчика:

— Знаете, дядюшка, Кямран вчера целый вечер в себя не мог прийти. Все рассказывал, как этот паршивец Наиб ранил белку.

— А почему же вы позволили ему это сделать, малыш? — с горечью спросил Бахыш-киши.

— Да он нас не слушал, дедушка. Здесь есть одна девочка, ее Гюлей зовут, она плела зеленую корзинку из травы, а мы все смотрели. В это время Наиб пришел и говорит: «Смотрите, белка на дереве устроила гнездо. Белка красивая, я ее сейчас поймаю». И полез на дерево. Белочка, конечно, от него убежала на самую верхушку. Наиб только хотел ее схватить, а она прыг — и уже на другом дереве. Когда Наиб увидел, что не сможет ее поймать, он здорово разозлился. Набрал камней и принялся швырять. Мы ему все говорили: перестань, жалко белочку, а он не слушал. Он старше нас, сильнее. Мимо проходил один дядя, он так па Наиба рассердился, так закричал! Наиб струсил и ушел. А потом вернулся, набрал мелких камней и принялся кидать вверх. И вдруг как закричит: «Ура, попал, попал! Теперь она от меня никуда не денется. Поймаю ее и отвезу в город!» — Кямран всхлипнул. — Наиб правда ранил белку. Я видел, ее кровь капала на скамейку, — продолжал он. — Тогда Гюля ему говорит: «Если ты еще раз бросишь в белку камнем, я пойду к главврачу и пожалуюсь». А Наиб испугался и отвечает: «Пусть из вас кто-нибудь слово попробует сказать главврачу или леснику изобью как собаку».

Бахыш-киши вспомнил, как совещались вчера двое мальчишек. Наверняка знали этого самого Наиба, да вот не решились рассказать. Да, неважный у кого-то растет сынок. Мало того, что сделал подлость, так еще и напугал малышей, чтобы не выдавали его. А только правда всегда наружу выходит. И что можно ожидать от этого самого Наиба, когда он вырастет, если и сейчас в его детском сердце нет ни жалости, ни сострадания.

Мать Кямрана спросила у Бахыша:

— Дядюшка, вчера на обеде соседка по столу рассказала, что вы повезли белку в город к врачу. Удалось ей помочь?

— Нет, дочка, — тяжело вздохнул Бахыш-киши. — Похоронил я белку в этом лесу. И врач не помог; видно, поздно было.

— Белочка умерла, — глотая слезы, проговорил Кямран и отвернулся.

Женщины молчали.

Бахыш-киши погладил Кямрана по стриженому затылку.

— Не горюй, сынок, все будет хорошо. Бог даст, приедете отдыхать сюда в будущем году, больше будет белок, чем сейчас, у дедушки Бахыша.

Был уже седьмой час вечера, а так светло, будто полдень. Начиная с апреля нынешнего года, по всей стране было установлено летнее и зимнее время. Часовая разница особенно явственно была заметна в южных городах. Говорили, что она не дает существенную экономию электроэнергии. Наверное, так оно и было, но Бахыш-киши, который целыми днями бывал на воздухе и поэтому электроэнергией не пользовался, с трудом привыкал к новому времени. День летом и без того длинный, а теперь удлинился еще на час.

Сегодня Бахыш-киши одновременно и обедал, и завтракал. Еда была обычной: яичница с помидорами; долгой стряпней Бахыш себя никогда не утруждал. Правда, иногда он готовил обед на два дня, но сегодняшние заботы выбили лесника из колеи, и он забыл зайти в поселковый магазин. Пришлось обходиться тем, что было в холодильнике. После обеда Бахыш-киши налил себе дымящегося, рубинового цвета чая и, ожидая, пока он остынет, неспешно размышлял, как ему быть завтра — поехать домой к Наибу или отправиться на работу к его отцу.

Бахыш-киши уже успел побывать в регистратуре, и теперь он знал домашний адрес семьи Наиба, место работы и должность его отца.

Дверь в комнату и окно были распахнуты настежь. Сквознячок теребил легкие марлевые занавески. Упаси бог, если в комнату залетит хоть один комар, Бахыш-киши спать не сможет до тех пор, пока не отыщет и не убьет его.

За дверью кто-то кашлянул, постучал кулаком о косяк.

— Войдите!

Аламдар-киши, откинув занавеску, шагнул в комнату. Под мышкой у него был большой арбуз.

— Добрый вечер, ай Бахыш, как дела?

— Добрый вечер! В комнате жарко, давай пойдем на балкон.

Просторный балкон выходил в сад. Аламдар-киши аккуратно положил арбуз, так, чтобы он не скатился со стола, крякнул и сел на стул.

— Целый день тебя вчера не видел, уже беспокоиться стал. Спрашивал у ребят — никто толком не знал, где ты.

— Я сегодня утром вернулся…

— Ну что, помог врач?

— Нет, не помог. Умерла белка. Аламдар-киши всплеснул руками:

— Быть не может!

— Еще в городе умерла ночью. Я ее сегодня сюда привез, здесь в роще закопал.

— Обидно, обидно…

— Не говори…

— Правду тебе скажу, когда ты собрался везти белку в город, я хотел тебе отсоветовать. Видно было, что ей уже на свете не жить. А потом промолчал. Думаю, разубежу тебя, умрет белка, а ты после ни себе, ни мне простить этого не сможешь.

— Выходит, напрасно ездил…

— Да хватит тебе убиваться! Сто таких белок мизинца твоего не стоят.

Бахыш-киши принес стакан, хотел налить Аламдару чай, но старик жестом остановил его.

— Вот посмотри на этого красавца, — он хлопнул арбуз по боку, — с нашей бахчи. Я тут попросил, его положили в холодильник, сейчас он остыл — в самый раз. Я же знал, что ты в такую жару все равно из города сюда вернешься. А что может быть лучше холодного арбуза? — Он вытащил из кармана складной нож и вопросительно взглянул на Бахыша. — Если будешь есть, я разрежу. Или, может, на завтра оставим?

— Режь, дядя Аламдар, режь!

Аламдар вонзил нож в верхушку арбуза, и тот треснул, разломился на две части. Мякоть была ярко-алой, вся в кристаллах сахара, сквозь нее просвечивали черные точки семечек.

Аламдар-киши выколупнул одну семечку, показал ее Бахышу:

— Гляди, какие у него семечки мелкие! Этот сорт вообще замечательный, исконно апшеронский. А сладкий какой — во рту тает…

Отрезав большой кусок, он протянул его Бахышу. Тот с наслаждением откусил сочную мякоть, покачал головой:

— И вправду как мед.

— Это еще что! — скромно улыбнулся Аламдар-киши. — Бывают арбузы и повкуснее. Те, что уже, может, пятьсот лет, а может, и тысячу на Апшероне растут, привыкли к нашим ветрам, к горячим пескам, к зною, к соли морской… Но, знаешь, — он с сожалением покачал головой, — многие фрукты теперь уже не те, что прежде. Возьми виноград: черный шаны, белый шаны уже почти исчезают, о более редких я и не говорю… Сейчас многие молодые и не знают, какой вкус у шувелянской алычи, дыни джоратской или лука, что в Говсанах прежде рос. Это мы знаем, старики… Знаем, хотим сохранить, да только много ли нам осталось жить на свете? А что будет после нас? Эх! Не ценим мы нашу землю и щедрость ее, не ценим и молодых не учим ценить.

— Верно, дядя Аламдар, а только ведь и на нас, стариках, тут вина немалая.

Бахыш взял второй кусок арбуза, откусил, зажмурился от удовольствия.

— Так вот мы и не ценим хорошего — ни старого, ни нового, — продолжал он, внимательно глядя на Аламдара. — Сохранять — это же всегда трудно, зато разрушать мы умеем быстро… Тут нам равных нет, тут мы первые.

Наступила долгая пауза. Аламдар-киши, причмокивая, ел арбуз; время от времени поворачивая голову, глядел на море. Что же касается Бахыша, то разговор, видно, задел его не на шутку.

— Я тебе вот что скажу, дядя Аламдар: на молодых сваливать не надо. Если подумать и поглядеть как следует, выйдет, что виноваты мы. Если отец или мать не сумели воспитать в ребенке любовь к хорошему, семя добра в его душу заронить, что же с ребенка спрашивать? Недаром говорят: что посеешь, то и пожнешь… Выяснял я сегодня адрес того мальчишки, который белку убил. Заодно поинтересовался и местом работы его отца. И что ж ты думаешь? Отец большую должность занимает, уважаемый человек.

— Да что ты?

— Клянусь своим здоровьем.

— И ты, зная это, собираешься ехать к нему и разговаривать о проделках его сына?

— И поеду, а как же иначе?

— Не советую, Бахыш, не советую. Не нашего поля он ягодка. Сам посуди: белка умерла, ее не воскресишь. Но представь — выйдешь ты завтра на дорогу, сядешь в автобус, поедешь в город в духоте, в давке, в толкучке… Что, твоя белка от этого оживет? А во-вторых, милый ты мой, не забывай, что у палки два конца. Заваришь кашу, а потом сам не расхлебаешь. Ты простой человек, рабочий. Делай себе потихоньку свое дело, следи за рощей… Пусть люди здесь гуляют, воздухом чистым дышат и тебя благодарят.

Бахыш-киши крякнул.

— Дядя Аламдар, ты слышал о Сабире? Который стихи писал?

— Стыдно тебе, кто же Сабира не знает…

— Так вот у него есть такие стихи, «Вопрос — ответ» называются. Там двое беседуют. Один говорит другому: «Молчи», а другой отвечает: «А что же, и промолчу». — «Не гляди», — говорит первый, а второй ему отвечает: «А как же, и глядеть не буду». — «Не слушай ничего». В ответ тот отвечает: «Обязательно». И в конце концов этот самый, который все запрещает, говорит собеседнику: «И ничего не понимай». А тот говорит: «Нет, брат, уволь. Вот этого я не могу…»

Бахыш-киши тяжело вздохнул.

— Видишь ли, дядя Аламдар, не могу я прикинуться непонятливым. Я не для себя эту рощу растил, для людей. А тут появляется какой-то барчук и труды мои уничтожает. А я, значит, должен сидеть и помалкивать в тряпочку, потому что, видишь ли, он сын такого-то. Хотел бы я посмотреть: если этот «такой-то» сделает подлость и об этом станет известно его начальству, станут его держать или нет?!

Аламдар-киши разгладил седые усы, взглянул скептически:

— Этот «такой-то» знает, кому и что говорить, для кого и как делать… Как говорили отцы наши, он видит, кто половник в руках держит за обедом.

— Не те теперь времена, дядя Аламдар. Тем, кто хочет себе лишнее урвать, глядишь, и вообще ничего не достанется…

— Эх, Бахыш, Бахыш, да перейдут на меня твои горести! Сколько я слышал таких слов! Да что слова! За глаза-то мы все говорить научились, а вот в глаза — не тут-то было… Смотришь, человек за спиной начальника поносит его как может. И бывает, правду говорит. Но вот наступает время, когда надо об этом сказать на людях открыто. Выложить горькую правду! И куда же этот правдолюбец девается? А он никуда не девается, он вон сидит, только молчит, будто бы воды в рот набрал. Ждет, пока выскажется кто-нибудь другой. А этот другой ждет третьего. В результате, глядишь, осталось все по-прежнему.

— От того и все беды идут, что мы всю жизнь вот так друг на друга надеемся, а сами ничего делать не хотим, — запальчиво возразил Бахыш.

— Э, милый, я человек простой, темный, — горько сказал Аламдар-киши. — Я это так понимаю: никто не хочет себе кровь портить. А тебе зачем это надо? Свяжешься с начальником, потом хлопот не оберешься. Свои нервы будешь тратить, свои силы. А сердце-то у тебя одно, и один инфаркт у тебя уже был, между прочим. Вот, честное слово, продавали бы белок в магазине, я бы купил одну и выпустил бы в лес, и дело с концом…

— Неужели ты не понимаешь, дядя Аламдар, что дело не в белке! Ты бы еще деньги мне за нее предложил… Но сколько она стоит? Рублей сорок — пятьдесят? А ты в потере, я не разбогатею и не обеднею. А вот поглядеть в глаза отцу этого негодника и сказать ему несколько слов я хочу обязательно.

— Полно тебе, ай Бахыш! Чем дальше от начальства, тем лучше.

Бахыш покачал головой:

— Нет, дядя Аламдар, иначе я не могу.

— Ага, ну и что ты ему скажешь?

— Что скажу?.. Скажу: «Товарищ Нагиев, вам государство доверило крупное учреждение. Сколько тысяч человек под вашим руководством работает. Вы, стало быть, их руководитель и воспитатель. А вот сын у вас растет невоспитанный…»

Аламдар-киши недоверчиво посмотрел на Бахыша:

— Прямо так и скажешь?

— Так и скажу!

Аламдар сокрушенно покачал головой:

— Не советую, ох не советую! И сам ты разгорячишься, и твой товарищ Нагиев тоже. Выйдут неприятности. — Он стукнул себя кулаком в открытую грудь, поросшую густыми белыми волосами. — Видишь дядю Аламдара? Сколько мне, по-твоему, лет? Больше шестидесяти никто не дает. А на самом деле девятый десяток пошел. А в чем секрет? Переживать из-за каждой мелочи, здоровье свое гробить я не собираюсь. Здоровье — мое богатство, чего его транжирить попусту? Учти, Бахыш, один раз живем, не создаст тебя отец второй раз, и мать снова не родит… А потому не занимайся ерундой, гуляй себе в своей роще, дыши свежим воздухом… Свежий воздух теперь тоже редкость. Будет настроение — купи на базаре свежего мяса, разведи на какой-нибудь тихой поляне костер, шашлык пожарь, поешь в свое удовольствие. А будешь есть, вспомни добрым словом мудрого дядю Аламдара, вот так-то!..

Аламдар поднялся и стал прощаться.

— Найди мне газету какую-нибудь, — попросил он Бахыша-киши, — я корки арбузные с собой заберу. Тебе с мусором возни не будет, а у меня два барашка дома, они эти корки очень любят.

И, заворачивая корки в газету, поинтересовался:

— Те белки, что остались, одного пола?

— Нет, самец и самка.

— Тогда вообще беда невелика, расплодятся.

В приемной начальника машиностроительного управления сидели двое. Молодая красивая секретарша, сидя в углу за столом, печатала на машинке, успевая при этом отвечать на телефонные звонки и улыбаться посетителям. Напротив нее на одном из стульев, длинным рядом стоявших у стены, сидел Бахыш-киши. Пальцами правой руки лесник медленно водил по полям соломенной шляпы, лежавшей у него на коленях.

Войдя сюда, Бахыш-киши объяснил секретарше, откуда он приехал, сказал, что ему необходимо поговорить с начальником управления по очень важному делу.

— Вы бы лучше пришли послезавтра к двум часам, — равнодушно сказала девушка, выслушав Бахыша-киши. — Сегодня у него иностранцы. Кто их знает, сколько они там пробудут, да и потом, не знаю, сможет ли он вас принять или нет.

Но Бахыш-киши ответил, что будет ждать. Трудно ему, старику, еще раз ехать в такую жару. Неужели начальник не войдет в его положение, не уделит каких-нибудь пять минут для беседы?

— Если хочешь, доченька, я в коридоре подожду, чтобы тебе не мешать, сказал Бахыш, чтобы умилостивить секретаршу.

— Ничего, сидите здесь, — разрешила девушка.

И вот Бахыш сидел.

Секретарша закончила печатать на машинке какой-то документ, пересела за стол, выдвинула ящик и углубилась в чтение толстого романа. Чтение, как видно, увлекло ее — она не поворачивала головы, даже если кто-то открывал двери в приемной, на телефонные звонки отвечала нехотя, односложно.

Двери и окна были закрыты, но в комнате было прохладно — с тихим шелестом работал кондиционер, встроенный в окно. Бахыш-киши много слышал об этих приборах, но впервые сидел в помещении с кондиционированным воздухом. И хоть пот на нем обсох, даже рубашка стала суше, старик решил, что эта прохлада ему не по душе — какая-то она неживая, искусственная.

Время от времени открывалась дверь, входили работники управления, интересовались у секретарши какими-то непонятными Бахышу делами, сообщали какие-то цифры, оставляли бумаги начальнику на подпись.

Бахыш с интересом наблюдал за ними, сидя в своем углу. На него никто не обращал внимания. А старый лесник думал, что сейчас, наверное, Аламдар-киши ищет его в роще и, не найдя, ругает на чем свет стоит за то, что он не послушался его советов.

Откровенно говоря, беседа с Аламдаром-киши поколебала Бахыша. Он долго думал вечером над словами садовника. Может, и в самом деле Аламдар прав? Может, не стоит погубленная белка разговора, крови, нервов?..

Так ничего и не решив, Бахыш уснул. И ему приснился сон — сон, к счастью, легкий, успокаивающий. Снилось Бахышу, что после нынешней истории с белкой прошло много лет — десять или двадцать. И вот он беседует с Аламдаром-киши, а тому уже почему-то чуть не двести лет… И лес, который растил Бахыш, теперь уже настоящий густой лес, раскинувшийся от Бильгя до Бузовны, и до Маштагов доходил этот лес. И снилось Бахышу, что теперь раннее утро и решили они с Аламдаром накосить траву. Поработали всласть, устали и сидят в тени раскидистой чинары, неторопливо отхлебывая крепкий чай из стаканчиков и вспоминая былые дни.

Мыслимое ли дело — когда-то на этом месте была степь, и ничего здесь не росло, кроме колючек да кустов полыни. А теперь в лесу прыгают с ветки на ветку белки, много белок, носятся между кустами зайцы, пасутся в стадах джейраны, и никто их не трогает.

— А помнишь, как ты много лет назад убивался из-за того, что одна белка у тебя погибла, Бахыш? — говорит Аламдар-киши. — А помнишь, как тебе в те годы казалось странным, когда люди тебя лесником называли: леса-то не было, только рощица небольшая…

И тут что-то грохнуло в стороне дороги, старики вскочили на ноги. Аламдар-киши сдвинул брови:

— Кто посмел здесь стрелять?

А Бахыш, взяв свой пастушеский посох, быстро пошел туда, где послышался выстрел. Аламдар — следом… И увидели они, что на просеке, посреди густого леса, там, где прежде шло шоссе Бильгя — Бузовны, стоит машина. Молодой парень, подняв капот, возится с мотором.

— Сынок, ты не видел, кто стрелял? — спросил Бахыш-киши.

— Никто здесь не стрелял, дедушка! — удивленно откликнулся водитель. Когда вы слышали выстрел?

— Только что…

И вдруг водитель рассмеялся:

— Это не выстрел был! У меня мотор что-то барахлит, иногда выхлоп получается громкий… Вот я и остановился, смотрю, в чем дело.

Тут и старики рассмеялись, отлегло от сердца.

Так Бахыш-киши и проснулся — веселый, чувствуя в себе бодрость, почти забытую. Утро было свежее, прохладное. Тихо плескались волны, доносилось издалека гудение моторной лодки, — значит, вышли в море рыбаки.

Бахыш-киши встал, оделся. Сон был еще таким близким и реальным, что Бахышу на минуту показалось: вот сейчас выйдет он из дому и очутится в лесу. В настоящем лесу — прохладном, тенистом, таком, каким виделся он во сне… «Может, и суждено мне дожить до этой минуты?.. — подумал Бахыш-киши и с сожалением покачал головой. — Вряд ли… Сколько лет нужно…»

Разные в мире есть красоты. Красота женщины, красота творений рук человеческих, красота природы, красота музыки, и сколько еще прекрасного — не перечесть… И все же для себя главной считал Бахыш красоту природы, ее ценил превыше иных.

Почему? А потому, что любая красота призвана служить человеку, продлевать ему жизнь, дух его возвышать. А в этом смысле что с природой сравнится? После нас должна ее красота оставаться нетронутой детям, внукам… Должна, а всегда ли остается?

Какие сады цвели в свое время на Апшероне! Где они теперь? Деревья высохли, строения полуразрушены… Так и будет, если человек не станет заботиться о природе. За заботу природа всегда воздаст сторицей, но берегись лени и безделья. Если ты не станешь поливать дерево — оно засохнет, и если ты не удобришь землю — 'она не будет плодоносить.

С такими мыслями Бахыш-киши спустился по крутой тропинке к утреннему морю. Пляж был совершенно безлюден, вода теплая, ласковая, словно хранила в себе лучи вчерашнего солнца. Бахыш отлично плавал, он заплыл в этот раз особенно далеко от берега, туда, где темнела в море гряда неприветливых скал, поросших зелеными водорослями. Старик долго лежал на спине, и морская волна мерно покачивала его, словно баюкала.

Из моря Бахыш вышел посвежевшим, окрепшим, чувствуя, как играет кровь. Быстро позавтракав, лесник отправился в рощу. На этот раз искать белочек не пришлось, они сами показались на ближнем дереве, будто только и ждали прихода Бахыша. Лесник накрошил белкам хлеба, ласково погладил их и со спокойной душой свернул на шоссе, к автобусной остановке…

Пожалуй, уже больше часа сидел Бахыш-киши в приемной. Монотонно гудел кондиционер, время от времени раздавались телефонные звонки, заходили сотрудники, которым нужно было по делу зайти к начальнику.

— Занят! — коротко и категорично отвечала девушка-секретарь.

Ожидание порядком утомило Бахыша. Но что поделать: сам сказал, что будет ждать столько, сколько понадобится. В конце концов, его сюда никто не звал…

Коротко, требовательно прозвучал звонок, и секретарша, мгновенно поднявшись с места, вошла в кабинет.

«Ох, быстрее бы ушли эти гости…» — прошептал Бахыш.

Девушка вышла, набрала номер.

— Вас вызывает Джаби Мурсалович, — сказала она в трубку.

Вскоре в приемную вошел статный седовласый человек. Он вполголоса переговорил о чем-то с девушкой-секретарем и вошел в кабинет.

У Бахыша будто селезенка заныла. Так же может до бесконечности продолжаться! Он сейчас еще кого-нибудь вызовет… Знал бы Бахыш, сколько времени придется ему ждать, он бы лучше попил горячего чая в чайхане на морском берегу.

А этого начальника, отца Наиба, выходит, зовут Джаби. А отца Джаби звали Мурсал… Про себя Бахыш-киши решил, что во время беседы и он будет называть начальника по-современному — Джаби Мурсалович…

Но не успел Бахыш-киши настроиться на долгое ожидание, как дверь кабинета широко распахнулась и вышли иностранцы — все в хорошем настроении, улыбчивые, громкоголосые. С ними были трое азербайджанцев — все в строгих костюмах, при галстуках. «Кто же из них начальник?» — забеспокоился Бахыш-киши.

Едва за гостями закрылась дверь, старый лесник подошел к секретарше:

— Доченька, а который из них Нагиев? Я ведь в лицо его не знаю… Он уехал?

— Нет, Джаби Мурсалович у себя в кабинете. Девушка аккуратно прикрыла наружную дверь, остававшуюся приотворенной, и села за стол.

— Дочка, я тебя очень прошу: зайди к нему, пока никого нет, доложи обо мне. А то не дождаться…

— Не тревожьтесь, я о вас не забыла. — Девушка поправила волосы. — Там есть еще сотрудник.

И снова потянулись минуты ожидания, и снова звонок вызова показался Бахышу резким и неожиданным. Не успела секретарша войти в кабинет, двери распахнулись и на пороге показался тот седовласый мужчина, что вошел недавно. Он сделал шаг назад и любезно уступил девушке дорогу.

«Слава богу! — вздохнул Бахыш-киши. — Дождался, кажется».

Девушка вышла, неся несколько бутылок из-под минеральной воды; она аккуратно поставила их в шкаф. Бахыш смотрел на нее во все глаза, но девушка будто и не замечала его. Она снова исчезла за массивной дверью и снова появилась, неся в руках хрустальные фужеры. И, только поставив в шкаф фужеры и закрыв дверцу, она повернулась к Бахышу-киши:

— Я сообщила о вас Джаби Мурсаловичу… Бахыш поднялся с места, сделал шаг к кабинету.

— Спасибо, дочка, я на пять минут…

— Он вас не может принять, — сухо сказала девушка. — Он сейчас должен уехать.

— Как это — не может?

— Не может, и все…

Девушка начинала, кажется, терять терпение.

— Да ты ему сказала, из какой дали я приехал и сколько времени жду?

— Все сказала, дядюшка. А Джаби Мурсалович ответил, что он вам приема не назначал и чтобы вы явились в приемные часы — послезавтра.

Девушка говорила скорее сочувственно, — видно, ей стало жаль старика.

— Если хотите, я вас отведу к заместителю Джаби Мурсаловича, Вахиде-ханум. Она очень хорошая женщина; может быть, она сможет вам помочь?

Бахыша-киши тронуло сочувствие девушки.

— Спасибо, дочка! — только и сказал он. — Не такое у меня дело, чтобы его мог решить самый хороший заместитель.

Бахыш-киши попрощался и вышел из комнаты. После прохладной приемной воздух в коридоре казался особенно влажным и тяжелым. Сердце в груди тяжело заворочалось, и Бахыш-киши испугался, что сейчас с ним может случиться сердечный приступ — прямо здесь, среди чужих людей, у дверей начальника, который отказался его принять. Бахыш-киши еле дошел до окна, облокотился на подоконник, перевел дыхание. В самом деле, что ему было делать? Этот самый Нагиев занимает большую должность, не врываться же к нему в кабинет, не заставлять же силой выслушивать себя? Но, с другой стороны, не на коленях же его просить о приеме?

Сердце забилось ровнее и тише, и былая решимость вернулась к Бахышу-киши. Нет, надо поговорить. Не здесь, так дома застанет он Нагиева! Не прогонит же тот его с порога, в конце концов…

Скрипнула дверь. Из приемной начальника управления вышел мужчина в хорошо сшитом светлом костюме, улыбчивый, моложавый. В тонких пальцах он держал сигарету.

«Наверное, он! — сообразил Бахыш-киши. — Больше ведь в приемной никого не было…»

Мужчина в светлом быстро зашагал к лестнице. Бахыш чуть не бегом пустился за ним.

— Простите! — крикнул он вдогонку. — Минуточку! Тот остановился, в недоумении глядя на Бахыша.

— Вы товарищ Нагиев? Бахыш дышал тяжело, хрипло.

— Да, я.

— Как раз вы мне и нужны!

— Я — вам??

Недоумение во взгляде мужчины сменилось откровенной неприязнью. Видимо, он понял, что докучливый посетитель, о котором ему докладывали, дождался все-таки его в коридоре.

— Но послушайте, — Нагиев был раздражен, — есть же правила, приличия, есть порядок, наконец! Кто же разговаривает в коридоре? Я велел секретарю передать вам, что могу принять вас в пятницу, вот тогда и приходите.

И Нагиев отвернулся и хотел идти, но Бахыш-киши догнал его и встал на дороге:

— Можно иногда и в коридоре поговорить… Начальник управления отшвырнул в сторону недокуренную сигарету.

— Что за спешка? Ну ладно, приходите завтра.

— Я до завтра не могу ждать, — волнуясь, сказал Бахыш-киши, — я приехал к вам, товарищ Нагиев, чтобы сказать, что ваш сын совершил преступление!

Бахыш, выпалил эту подготовленную заранее фразу одним духом и теперь следил, какое впечатление она произвела. К его удивлению, Нагиев и бровью не повел.

— Вы ошибаетесь, уважаемый. Поищите-ка преступника где-нибудь в другом месте.

— А я говорю: ваш сын Наиб совершил преступление, — упрямо повторил Бахыш-киши. Нагиев побледнел от злости.

— Слушать не желаю! Мой сын, знаете ли, не так воспитан. Кроме того, по какому праву вы предъявляете мне такие обвинения? Кто вы такой?

— Я Бахыш Идаят оглы Марданов. Работаю лесником в том пансионате, где отдыхала ваша семья. Ваш сын Наиб… — И Бахыш-киши, волнуясь, коротко рассказал о случившемся.

Нагиев слушал поначалу внимательно и заинтересованно, даже напряженно, но, узнав, что речь идет о гибели белки, улыбнулся с облегчением.

— Господи, да разве это преступление? Стоило ли из-за этого приезжать ко мне да еще силой задерживать меня в коридоре? — Голос его снова стал жестким, раздраженным.

— Неужели надо человека убить или дом ограбить, чтобы стать преступником?

— Короче… — Нагиев полез в карман пиджака и вытащил кожаный бумажник. Говорите, сколько стоит эта белка! — Он взглянул на остолбеневшего Бахыша и, приняв его молчание как согласие, отделил от солидной пачки купюр две новенькие двадцатипятирублевки. — Достаточно, я думаю?

Бахыш-киши глядел неприязненно и молчал, но Нагиев расценил его молчание по-своему:

— Что, мало? Я добавлю еще… — Он добавил к двум еще одну хрустящую бумажку. — И нечего было говорить высокие слова, время тратить попусту. Время дорого! Берите и идите с богом.

— Как вам не стыдно! — Гнев душил Бахыша. — Как бы я ни был беден, денег я у вас не просил. Знайте: белок я купил на свои, кровные, привез их в рощу и ни у кого оплаты не требовал. Для людей я это делал, для души! А не для того, чтобы дети таких родителей, как вы, истребляли животных… Теперь вот я вижу, чей сын это сделал! Оставьте ваши деньги при себе вместе с вашим воспитанием…

Бахыш-киши круто повернулся и стал спускаться по лестнице. Нагиев стоял, точно окаменев, держа в руке деньги. К нему подошел один из сотрудников, случайно заставший конец разговора.

— Джаби Мурсалович, этот человек, кажется, угрожал вам? Позвольте, я позвоню дежурному милиционеру, его задержат! Подумайте, какая наглость!..

— Займитесь лучше своим делом, — сквозь зубы процедил Нагиев, опуская двадцатипятирублевки в карман, и, сам не зная почему, вернулся в свой кабинет.

* * *

— Салам, Бахыш-киши! — окликнули лесника у подъезда огромного здания, где находились десятки министерств и ведомств.

Подняв голову, Бахыш увидел мужчину, подвозившего его два дня назад из пансионата в город.

— Здравствуйте!

— Как белка? Помог врач?..

— Да нет, — вздохнул Бахыш-киши, — ничего не вышло.

— Ну, а кто ее убил — вы узнали? Наказан он?

— Эх, кто я такой, чтобы наказывать? — покачал головой Бахыш-киши. Говорил сейчас с отцом этого мальчика. Если он поймет мои слова — хорошо, а нет — так и говорить нечего.

— Садитесь в машину, шофер вас отвезет куда надо, — предложил собеседник.

— Спасибо, я уж лучше пешком. Пойду к внукам давно их не видел, соскучился. Такие они сладкие, эти малыши, дай вам бог тоже дожить до тех дней, когда у вас внуки появятся.

— Благодарю! — улыбнулся мужчина. — Время еще есть. А в пансионат вы сегодня не вернетесь?

— К вечеру, когда прохладнее будет…

— Тогда позвоните, мы за вами заедем! Договорились?

— Договорились, — сказал Бахыш-киши.

Гусейн Аббасзаде

Дверной молоток

Посвящается Азизу Шарифу

Когда Ахмеду Шахбазлы дали квартиру в новом семиэтажном доме на набережной, напротив Приморского бульвара, он сам выбрал пятый этаж. Ему советовали в институте взять квартиру на втором этаже — пожилому человеку лучше жить пониже, — но Шахбазлы настоял на своем. Со второго этажа не увидишь бухты, ее заслоняли густо разросшиеся на бульваре деревья. Разве что зимой, когда опадали листья, она представала взгляду, но обзор все равно был небольшой. Иное дело — пятый этаж. Отсюда синяя бакинская бухта была видна во всю свою ширь. Она лежала перед тобой как на ладони и вдали, где-то за островком Наргин, сливалась с голубым небом.

Квартира была хорошая, из пяти комнат, одну из которых занимал сам профессор Ахмед Шахбазлы, а остальные — его сын с женой и двумя детьми. Кроме того, был длинный-длинный балкон. Тут Шахбазлы со временем устроил настоящий сад. В ящиках с землей росли цветы. Виноградную лозу, высаженную внизу, в ямке у стены, Шахбазлы поднял до своего этажа и пустил вдоль балкона, и балкон будто окунулся в благословенную тень ее листьев.

Славно было по вечерам, когда спадала дневная летняя жара и южный ветер нес дыхание моря, сидеть тут, на балконе, попивать крепко заваренный чай и играть в нарды.

Все в доме знали Ахмеда Шахбазлы и относились к йену с огромным уважением, почтительно здоровались при встрече. Ведь он был известным ученым-геологом, знатоком Каспия. Составленными им картами пользовались нефтеразведчики, закладывая новые морские буровые.

Но не только ученостью был известен Ахмед Шахбазлы жильцам этого дома. О нем еще и вот как говорили: «Это старик, у которого молоток на двери».

И верно, с некоторых пор на входной двери в его квартиру появился висячий молоток. Не деревянная колотушка, а старинный, неведомо в каком веке выкованный железный молоток. У него была изогнутая углом рукоять и закругленный как бы набалдашник, который упирался в железный же диск, вделанный в дверь. Молотком следовало стучать по этому диску. На обтянутой кожей двери, рядом с электрическим звонком, это громоздкое и не очень-то изящное приспособление для подачи сигнала выглядело примерно так же, как грубая баранья папаха на человеке, облаченном в наимоднейший костюм. Но Ахмеду Шахбазлы дверной молоток был мил. С тех пор как он появился на двери, старик не прикасался к кнопке электрического звонка и не отпирал дверь своим ключом обязательно брался за молоток и стучал по железному диску тук-тук, тук-тук… Может, он оригинальничал? Теперь ведь многие люди напридумывали себе всякие хобби, чтобы выделиться, привлечь общее внимание. Да нет, не такой был человек Ахмед Шахбазлы, чтобы гоняться за модой. Он и смолоду не был склонен к таким штукам, а теперь и подавно — не пристало в преклонном возрасте совершать экстравагантные поступки. Просто чудачество, извинительное старику… Но некоторые из соседей, бывавшие в этой квартире, знали от невестки профессора, что тут не просто чудачество, не пустая забава.

Ахмед Шахбазлы родился в маленьком старинном городке на берегу Аракса. С детства перед его глазами была текучая, мутноватая, пересыхающая летом и прибывающая зимой вода Аракса. Неподалеку от речного берега стоял одноэтажный кирпичный домишко с крохотной кухонькой. Шахбазлы слышал в детстве, что этот дом построил тут когда-то его прадед. Тут родились и впервые увидели свет дед и отец Ахмеда, и он сам.

Восемнадцатилетним юнцом он уехал из родного городка в Баку, поступил на работу, потом пошел учиться, стал геологом, — в общем, поселился там на всю жизнь. Но каждым летом приезжал в городок на Араксе, проводил отпуск в родительском доме. Нигде ему так хорошо не спалось, как в маленькой угловой комнатке на деревянной тахте. Нигде так хорошо не отдыхалось, как тут, в тенистом дворике, куда доносился вечный шум бегущей воды.

Но шли годы. Умер отец. Мать пережила его ненадолго. После смерти матери Ахмед Шахбазлы все реже стал наведываться в родной городок. Потом повыходили замуж и переехали к своим мужьям сестры. И дом на речном берегу опустел. Он стоял будто осиротевший, потемневший от времени и дождей, с облупившейся штукатуркой, и большой амбарный замок на его воротах покрылся толстым ржавым налетом.

Прошли еще годы. Сестры писали Ахмеду, что дом совсем обветшал, что хорошо бы ему, Ахмеду, приехать и продать его, покупатель есть. «Приезжай, пока не поздно!» — советовали сестры.

Что-то встревожился старый профессор. Обычно накануне приезда он посылал старшей сестре телеграмму, и ее сын встречал его на вокзале. А тут заторопился, не успел телеграмму отправить, схватил такси и примчался на вокзал как раз перед отправлением вечернего поезда. Наутро он уже был в родном городе. Солнце ударило ему в глаза, когда он вышел на привокзальную площадь. Синели вдали знакомые с детства горы. Ахмед Шахбазлы реышл пройтись до своего дома пешком. Он неторопливо шел, помахивая маленьким дорожным чемоданчиком, и с любопытством смотрел по сторонам. За несколько лет, что он не был здесь, в городе появились целые кварталы новых домов, тут и там высились краны над новостройками. Шахбазлы миновал старинную башню одиннадцатого века — главную достопримечательность города — и тесными кривыми улочками вышел к своему дому.

Дом выглядел бесприютным и запущенным. У Ахмеда Шахбазлы защемило сердце. Бросился в глаза старый дверной молоток. Его рукоятка прежде матово блестела, от постоянных прикосновений ладоней, а теперь покрылась ржавчиной. Шахбазлы взял молоток, с трудом повернув его в заржавевшем ушке, и легонько ударил по железному диску. Тук-тук… тук-тук…

Мальчуган лет десяти, игравший на углу улицы, подбежал к нему и сказал:

— Дяденька, тут никто не живет. Вы что, не видите, на воротах замок висит.

— А ты чей сын? — спросил Шахбазлы.

Мальчишка назвал себя, и Шахбазлы понял, что это подросший за эти годы внук товарища его детства, соседа, погибшего в сорок втором году под Керчью в Крыму.

— Так тебя зовут Джалил? Ну да, тебе же дали имя деда… Послушай, Джалил, ты дотянешься до этого молотка?

Мальчуган был невысок ростом.

— Конечно, дотянусь, — сказал он самолюбиво. Но ему пришлось встать на цыпочки, чтобы достать до молотка.

— Ну, молодец, — одобрительно сказал Шахбазлы. — А теперь постучи молотком.

Джалил нерешительно переступил с ноги на ногу. Ослушаться старшего, да еще такого важного, седого, было невозможно, но стучаться в дом, в котором никто не живет, казалось мальчику странным и бессмысленным.

— Что ж ты не стучишь? Я же сказал тебе.

— А зачем? — пролепетал мальчик, — В доме же пет НИКОГО…

— Знаю. Мне просто хочется послушать, как стучит этот молоток.

— Просто так?

— Да, просто так. Стучи же…

— Ну, раз вы хотите…

Тук-тук-тук-тук-тук…

Ахмед Шахбазлы отступил на несколько шагов. С улыб кой смотрел на мальчишку, орудовавшего молотком. Монотонный стук с легким звенящим призвуком был приятен старику, как самая прекрасная мелодия. В лохматом пареньке он вдруг как бы увидел самого себя в далеком детстве, когда подрос настолько, что смог дотягиваться до молотка. Бывало, он прибегал домой с улицы, где играл со своими сверстниками, и стучал молотком, хотя отлично знал, что дверь не заперта. И мама открывала незапертую дверь. Она не ругала его, Ахмеда, за ненужный стук. Другое дело — сестры. Когда одна из них, услыхав стук, шла открывать и видела, что дверь не заперта, крючок не накинут, она принималась кричать на маленького Ахмеда, ругать за то, что «от него покоя пет никому». Потом, когда Ахмед начал ходить в школу, он, возвращаясь домой, уже не поднимал такой стукотни — он дважды бил молотком: тук-тук… тук-тук… И мать отворяла дверь не спрашивая — она знала, что это он, Ахмед.

— Ай, Джалил, что за тарарам ты поднял на весь квартал? — раздался старушечий голос. Из ворот соседнего дома высунулась голова старухи в темном платке. — Ты что, забыл, что там никто не живет?

Мальчик, увлекшийся стуком молотка, не услышал ее воркотни и продолжал бить по железному диску что бы ло сил.

— А, так ты себе новую забаву нашел! Ну погоди же! — рассердилась старуха и направилась к внуку с явным намерением схватить его за ухо.

И тут она увидела Ахмеда Шахбазлы л остановилась, удивленная.

— Добрый день, Тукез-баджи, — сказал он, разлагая в улыбке седые усы. — Не ругай Джалила, это я попросил его постучать молотком.

— Добро пожаловать, Ахмед-муаллим, — заулыбалась тетушка Тукез. — Давненько мы тебя не видели. Каким ветром тебя занесло?

— Да вот, приехал проведать своих… на отчий дом посмотреть.

— Хорошо сделал, — закивала женщина. — Эх, я и понять не могу, как это можно жить в больших городах F Всюду толпы, давка, все бегут, торопятся куда-то. И дышать там нечем, свежего воздуха даже на один глоток не хватает…

— Может, ты и права, Тукез-баджи. — Ахмед Шахбазлы погладил Джалила, подошедшего послушать их разговор, по лохматой голове. — Меня с годами все больше тянет в наш городок. Чем дальше углубляюсь в старость, тем больше душа тянется к родным местам, где детство прошло… к тишине вот этой… Где я только не побывал, Тукез-баджи, и у нас в стране, и за границей, какие красивые видел города! А все же красивее нашего городка нету нигде…

— Да будет пухом земля твоим родителям, Ахмед, зачем же ты живешь в Баку? Что тебя там держит? Ты старый человек, много поработал на своем веку хватит, выходи на пенсию и переезжай сюда. Здесь твой дом. Поживи в тишине и покое.

— Так-то так, — вздохнул Шахбазлы, — да, видишь ли, Тукез-баджи, не могу я без работы. Если я еще держусь как-то, в мои-то годы, то это только благодаря работе…

— Работу и здесь можно найти. Дадут тебе работу, если так уж она тебе нравится.

— Такого института, как в Баку, по моей специальности, здесь нет.

— Все мужчины упрямы, — сказала тетушка Тукез, с сожалением поглядев на старого профессора. — Я вижу, ты только с дороги. Пойдем к нам, напою тебя чаем. Отдохнешь немного. Твой дом никуда не убежит.

— Спасибо, Тукез-баджи. Большое спасибо. Я в поезде попил чаю, позавтракал. Мне хочется поскорее войти в свой дом…

Он отпер замок и вошел в свой дом. Тут стоял затхлый, нежилой дух. В одной комнате отсырел потолок, в других зияли темными пятнами давно не беленные стены. Дворик густо зарос сорняками. Во всех углах висели пыльные лохмотья паутины.

Надо было что-то делать с домом, чтобы спасти его от разрушительной работы времени. Продать, пока находятся покупатели. Или… Тут Ахмеду Шахбазлы в голову пришла одна мысль. Он направился к старшей сестре, жившей в новом квартале. Сестра всплеснула руками, увидев его: как же так, приехал без предупреждения, почему не позвонил, не дал телеграмму?.. Когда переполох утих, Шахбазлы поделился своими соображениями с нею и ее сыном, человеком деловым и толковым, служившим в местном отделении Сельхозтехники.

— По правде, мне не хочется продавать дом, — сказал им Шахбазлы. — Нельзя ли найти тут семью, которой можно было бы его сдать на длительное время? Платить ничего не надо, никакой квартплаты. Но пусть бы они сделали ремонт, ну побелили бы стены и все такое. И содержали бы дом в порядке. Конечно, надо, чтобы это были не первые попавшиеся люди, а такие, которым можно доверять. А?

Племянник задумался.

— Знаете, Ахмед-даи, — сказал он, помолчав, — пожалуй, такую семью я найду. У нас сын главбуха женился, и ребенок у них появился, а с квартирой плохо, тесно очень. Отец, верно, записал его в кооператив, но дом этот еще не начали строить, года па три дело затянется…

Я поговорю с ним.

— Ну что ж, — сказал Шахбазлы, — пусть хотя бы на три года.

Дело быстро сладилось. За два дня, что Ахмед Шахбазлы пробыл в городке, была заключена сделка, или, лучше сказать, соглашение, сын главбуха получил ключ от дома и даже договорился в ремонтной конторе относительно ремонта. Шахбазлы оставил за собой угловую маленькую комнату, где обычно останавливался по приезде домой; тут стояла деревянная тахта его детства, тахта, на которой так сладко спалось ему. Сюда он попросил перенести кое-что из мебели из других комнат. Остальные три комнаты сдавались квартиранту.

С легкой душой, успокоенный, уехал Шахбазлы в Баку. Перед отъездом, как обычно, он посетил кладбище, где были похоронены его родители.

Впоследствии из телефонных разговоров, из писем племянника он узнавал, что там все в порядке, квартирант хорошо смотрит за домом, прямо душа радуется так хорошо. И профессор тоже чувствовал, что радуется душа оттого, что он все так хорошо устроил.

Однако не прошло и двух с половиной лет, как все переменилось. В жизни ведь это бывает довольно часто.

Однажды вечером ему позвонил из родного городка племянник и сказал, что дом подлежит сносу. Он, племянник, как мог задерживал это решение горсовета, но теперь он ничего больше сделать не может, пусть Ахмед-даи сам приедет, да поскорее: уже начали сносить соседние дома.

В ту ночь Ахмед Шахбазлы не мог уснуть. Черная весть лишила его покоя. И так и сяк ворочал он в голове эту весть, пытаясь придумать какой-то выход из положения. Не позвонить ли ему утром кому-нибудь из бывших учеников, которые сейчас занимают высокие посты в республике? Если один из них, особенно высоко поднявшийся, шепнет кому надо словечко-другое, то снос дома наверняка можно будет приостановить. Но…

Вдруг он понял, что все это — пустые хлопоты. Он давно уже, знал просто отгонял от себя эту мысль, — что дом рано или поздно снесут. Район новой застройки давно уже наступал на их старый квартал, жмущийся к реке. Более того, он, Ахмед Шахбазлы, видел однажды, в прошлом году, кажется, в журнале «Кобыстан» проект застройки этого речного берега. Там, на цветной фотографии архитектурного макета, очень красиво выглядели старинная башня и окружавший ее парк с несколькими строениями, стилизованными под старину. Он еще обратил тогда внимание на то, что проект этот выполнил по собственной инициативе один выпускник архитектурного факультета, уроженец их городка, за что-получил диплом с отличием. Цветную фотографию дополнил похвальный отзыв известного архитектора, и это был не только отзыв, но и своего рода рекомендация городским властям принять проект к исполнению.

Проект понравился Ахмеду Шахбазлы, но почему-то он не сразу сопоставил его с судьбой своего дома. А ведь для того чтобы башня воссияла в первозданной красоте-среди парка, спускающегося к реке, нужно было прежде всего снести их старый квартал, все это нагромождение одноэтажных домиков с плоскими крышами, в их числе и дом Шахбазлы. Это было яснее ясного. Дом обречен. И он, Ахмед Шахбазлы, никого не станет просить о пересмотре проекта. Невозможно ведь представить себе, что-на расчищаемой площадке сохранится старая развалюха, не имеющая никакой культурной или исторической ценности, замечательная лишь тем, что тут соизволил появиться на свет профессор Шахбазлы…

Так он пытался самоиронией успокоить встревоженное сердце…

Он говорил себе: из дома давно ушли его хозяева, так зачем сохранять погасший очаг? Совершенно ясно ведь, что он, очаг предков, никого уже не согреет: ни сын Ахмеда Шахбазлы, ни внуки никогда не променяют прекрасную удобную бакинскую квартиру на старый дом без удобств…

Надо сказать, однако, что сын и невестка отнеслись к нему с пониманием. Они знали, конечно, как много значит для старика родной дом на берегу Аракса. Принялись утешать его: дескать, надо отнестись философски… все в конце концов отживает свой век… Ахмед Шахбазлы старался, в свою очередь, держаться бодро, не выказывать мрачного настроения. Но сердце у него ныло, горечь не убывала, — ничего не поделаешь, не запретишь ведь сердцу болеть…

Если бы он мог, то полетел бы без промедления туда, на берег быстрого Аракса… постучал бы молотком по двери: тук-тук… тук-тук… заснул бы в угловой комнате па старенькой скрипучей тахте — когда-то он засыпал там под убаюкивающий голос бабушки… Удивительно! Сколько воды убыло в Араксе за долгие годы, а всякий раз, когда он навещал отчий дом и укладывался на старой тахте, ему чудился тихий и ласковый голос бабушки. И почему-то из всех рассказанных ею сказок особенно помнилась одна — о Маликмамеде, она начиналась так: «В некотором царстве, в некотором государстве жил царь. А в саду у царя росла яблоня…» Слово «царь» у бабушки получалось «чарь»…

Но как раз в институте были горячие дни, требовавшие присутствия профессора Шахбазлы. И только спустя пять дней он сумел вырваться в родной городок.

Уже приближаясь к своему кварталу, он увидел из окошка такси, что там, как говорится, дым коромыслом. Ревущие бульдозеры рушили стены старых домишек, огромные самосвалы вывозили камни и щебень. Пыльное облако стояло над кварталом. И уже была расчищена большая площадка, примыкавшая с одной стороны к древней башне.

Дом пока был цел — к этому месту еще не подобрались бульдозеры. И как раз квартирант со своим семейством собирался переезжать: во дворе громоздились чемоданы и узлы, вот-вот должна было прийти за ними машина. Квартирант сердечно поздоровался с Ахмедом Шахбазлы и поблагодарил его за то, что он дал им приют в своем доме. Оказывается, кооператив был готов, и Ахмед Шахбазлы поздравил квартиранта с долгожданным новосельем.

Около полудня пришла машина. И двор опустел. Опустел старый дом — теперь уже окончательно. Все двери в нем стояли настежь. Старик походил по комнатам. В раскрытые окна осенний ветер задувал пыль, бросал облетевшие желтые листья.

Пройдет еще несколько дней — йот дома не останется ни следа. Он сровняется с землей, на которой простоял около ста лет. Ахмед Шахбазлы пожалел, что не взял с собой фотоаппарат — сделать снимки на память… Чтоб хоть какая-то память осталась.

Впрочем, это дело поправимое. Тут недалеко фотоателье. Шахбазлы пошел туда и привел фотографа, молодого парня. Тот со всех сторон общелкал дом и обещал к утру приготовить карточки. Тут и племянник пришел, запыхавшись, с работы. Они пошли в горсовет, проделали формальности, связанные со сносом дома, и Шахбазлы выдал племяннику доверенность на получение полагающейся по закону выплаты. Кроме того, он попросил племянника привести плотника и снять с двери молоток. Ничего из вещей он не возьмет с собой в Баку, пусть сестры делают с ними что захотят, а дверной молоток ему хотелось сохранить для себя.

Старшая сестра просила его остаться ночевать у нее: «Куда ты пойдешь, в пустой, разоренный дом?» Но Шахбазлы наотрез отказался. Последнюю ночь он проведет в своем старом доме.

Было холодно и неуютно в угловой комнате. Натянув на себя цветастое одеяло, старик подумал, что не сомкнет глаз до утра. Слишком он был взволнован событиями минувшего дня. Но усталость взяла свое. Не прошло и получаса, как он уже спал крепким сном — таким же крепким, как в далеком детстве, когда он, набегавшись и наигравшись на улице, засыпал под негромкий голос бабушки, рассказывающей сказку о Маликмамеде.

Ранним утром — еще только начинало светать — его разбудили петухи, начавшие утреннюю перекличку.

Вернувшись домой, Ахмед Шахбазлы показал сыну привезенный молоток и сказал, что хочет повесить его на входной двери.

— Зачем это нужно, отец? — пожал тот плечами. — У нас на двери прекрасный звонок с мелодичным звоном. Нас засмеют соседи.

— Пускай смеются. Вызови, пожалуйста, плотника.

— Разреши мне, по крайней мере, отникелировать молоток. Он ведь ржавый. Неудобно вешать на дверь…

— Нет, — прервал его отец. — От ржавчины я его очищу, а никелировать не стану. Он мне дорог такой, как есть. Этого молотка касались руки наших дедов. Пока я жив, молоток будет висеть на двери. А потом — как знаете… Захотите оставите, не захотите — выбросите… Это уж ваше дело.

Молоток, очищенный от ржавчины, занял свое место на двери профессорской квартиры, вызвав удивление соседей и всяческие пересуды. С того дня Ахмед Шахбазлы перестал пользоваться звонком. Возвращаясь домой, он брал молоток и тихонько стучал по железному диску, вделанному в дверь: тук-тук, тук-тук… Глядя на деда, и старший внук Мехман таким же образом давал домашним знать о своем приходе. Старику это очень нравилось.

Тук-тук… тук-тук… Требовательно стучал молоток: откройте дверь, люди! И Ахмед Шахбазлы спешил в прихожую и отворял дверь внуку. И ему казалось, что рука внука в эту минуту касается не просто куска железа, выкованного когда-то безвестным кузнецом, а ощущает тепло родного очага.

Гусейн Аббасзаде

Гудок парохода

Давно уже не было в Баку такой мягкой зимы. Декабрь на дворе, а холода еще не наступили, дни стоят солнечные, тротуары в городе сухи, и Каспий на редкость спокоен. Прекрасная погода для рыбалки!

Такую погоду Абузар Оруджев упустить не мог. Ранним утречком собрался, сел в автобус и поехал в Карадаг — приморский поселок близ Баку. Тут он сошел и прямиком спустился к берегу моря. Постоял немного, с наслаждением вдыхая свежий морской воздух, столь отличный от городского. Перед ним простиралась голубая ширь, вдали, на горизонте, сливающаяся с небом. Всегда при виде морского простора радовалось сердце старого капитана.

Если б не болезнь, он, Абузар Оруджев, не вышел бы на пенсию, плавал бы до сих пор. Шестьдесят шесть лет — не предел для настоящего моряка. Его деду, старому каспийскому боцману Оруджу, было целых восемьдесят три, когда он вышел в свое последнее плавание, — и он бы плавал еще и плавал, если б его шхуну, шедшую в Энзели, не вынесло внезапным сильным штормом на подводные камни. Никому не удалось тогда спастись.

Да, Каспий бывает страшен. Но бывает и ласков, как ребенок. Вон какой он сегодня тихий! Чуть слышно плещется у прибрежных камней. Тут и там, метрах в тридцати — пятидесяти от кромки берега, стоят на мелководье «кровати». Это такие сооружения самодельные, сваренные из старых труб малого диаметра: четыре длинных ноги и скрепляющая рама. На раме настил из досок. Собственно, это скорее похоже на табуретки, но бакинские рыболовы называют их «кроватями» наверное, потому, что на такой «кровати», зарывшей ноги в плотный песчаный грунт, человек может не только сидеть, но и вытянуться во весь рост. В Карадаге много их стояло близ берега, и одна принадлежала Абузару Оруджеву.

Летом он обычно добивался до своей «кровати» вплавь, одной рукой загребая, а в другой держа над головой спиннинг и узелок с одеждой и едой. Когда же становилось холодно, Абузар Оруджев прихватывал с собой резиновую надувную лодку. Вот и сейчас он с помощью велосипедного насоса наполнил ее воздухом и переправился на «кровать».

Неторопливо насадил на крючок наживку, закинул и закрепил спиннинг. Проверил, все ли в порядке в сундучке, не шарила ли в нем посторонняя рука. Братья рыболовы народ честный, но мало ли тут шатается по побережью постороннего люду! Обычно Абузар Оруджев привозил сюда кой-какую еду и термос с чаем, а в сундучке, который он сам сколотил на краю «кровати», держал что-то из посуды, пачку сахара, ведро — ну и все такое. Приезжал-то он сюда не на час-другой, а на целый день. Вот и сейчас расположился надолго.

Клев, по правде, был сегодня неважный. Уже шло за полдень, а выудил он всего три рыбешки — небольшую шемаю, которую в Баку называют «шамайкой», и двух бычков. Другой рыболов на месте Абузара Оруджева, пожалуй, психанул бы, разозлился на такую ничтожную ловлю, а он — ничего. Не рыбу ловить приезжал Абузар Оруджев в Карадаг, а побыть у моря, надышаться всласть морским воздухом. Для того и «кровать» себе поставил. А рыбная ловля — что ж, это скорее для отвода глаз… чтоб на соседних «кроватях» над ним не смеялись…

Он лежал на дощатом настиле, закрыв глаза, голову положив на резиновую надувную подушечку. Можно сказать — с комфортом. Солнце не то чтобы грело, но все-таки пригревало. Под настилом, в полуметре, плескалась вода о ноги «кровати», и этот тихий плеск убаюкивал Абузара Оруджева. Ему казалось, что он снова в своей каюте на пароходе «Шубаны»… мерно покачивается палуба… в открытый иллюминатор струится свежий воздух, насыщенный йодом и солью… И он, Абузар Оруджев, снова молод и крепок, как в давние годы…

Первое время после выхода на пенсию он просто не находил себе места. Привыкший за полвека морской службы к распахнутым просторам Каспия, он задыхался на бакинских улицах. Он плохо спал в своей небольшой уютной квартире — полночи лежал без сна, ворочался, вставал, бродил по комнате. И только с прошлого лета, когда один из старых друзей надоумил его ездить на рыбалку в Карадаг, Абузар Оруджев почувствовал себя лучше. Перестала душить бронхиальная астма. Отпустил кашель. Он стал лучше спать — морской воздух оказался куда более лучшим лекарством, чем все снотворные, которые он уже успел перепробовать.

С моря донесся долгий басовитый гудок. Абузар Оруджев поднялся и увидел: в бакинскую бухту входил белый пароход. Он был далеко, на таком расстоянии не разглядишь, что за судно. Но Абузар Оруджев был дальнозорок, к тому же он хорошо знал все суда Каспийского пароходства. И, всмотревшись в далекий белый силуэт, он прошептал: «Кажется, это танкер „Матрос Вагаб Иманов“…» Тут заверещала катушка спиннинга. Абузар Оруджев выдернул из воды леску. На ее крючке извивался, бился маленький бычок. Поймав и зажав в ладони его скользкое прохладное тельце, Абузар Оруджев покачал головой: «Ты мне совсем не нужен, малыш. Погоди-ка, не трепыхайся… Сейчас я тебя отпущу…» Он осторожно снял рыбешку с крючка и бросил в воду. «Больше не попадайся», — напутствовал он бычка. Затем насадил на крючок наживку и снова забросил спиннинг.

Между тем пароход, входивший в бухту, развернулся, теперь Абузар Оруджев видел его левый борт. Да, это был танкер в балласте. И хотя на таком расстоянии было, конечно, невозможно прочесть его название, Абузар Оруджев теперь точно знал, что это «Матрос Вагаб Иманов» — один из новейших на Каспии танкеров, спущенный на воду примерно за год до выхода Абузара Оруджева на пенсию. Раза два он встречался с этим танкером в море, как встречался за долгие годы своего плавания со всеми каспийскими судами, и они, как полагается, приветствовали ДРУГ друга гудками.

Стоя на краю своей «кровати», Абузар Оруджев смотрел, прищурясь, на белого красавца, направляющегося к причалу, и с душевной болью думал о парне, чье имя носил этот танкер.

На пароходе «Шубаны» Вагаб Иманов появился весной 1942 года. Это был статный широкоплечий парень лет девятнадцати-двадцати, с черной жесткой шевелюрой. Немного замкнутый, немногословный, он не лез на глаза начальству, как иные матросы. Иманов старательно выполнял судовые работы, вахты нес хорошо, но, в общем, ничем особенно не выделялся в палубной команде, разве что недюжинной физической силой. Но однажды он будто вспыхнул, как яркий факел, вспыхнул и вмиг погас. Но отблеск этой мгновенной вспышки остался…

В том году, особенно к осени, в Каспийском морском пароходстве сложилось тяжелое положение. Шел огромный лоток военных грузов. Из Красноводска паромы и плавучие доки ежедневно доставляли в бакинский порт вагоны с оружием и боеприпасами — из ворот порта эшелоны отправлялись на север, на фронт. Не хватало пароходов. На восточном берегу моря не хватало железнодорожных цистерн, и в то же время их много скопилось на запасных путях Закавказской железной дороги. Тогда-то и родилась идея, простая, как все великолепные идеи: буксировать цистерны из Баку в Красноводск на плаву. Расчеты показали, что это вполне возможно. В порту проложили под уклон железнодорожную ветку, уходящую под воду, — ее подводную часть надежно укрепили водолазы. По этой ветке спускали в море цистерны с герметически задраенными горловинами. Стальными тросами их крепили одна к другой, затем портовый катер выводил «поезд» цистерн, под колесами которых теперь были не рельсы, а вода, на рейд и там передавал трос пароходу-буксировщику.

«Шубаны», на котором в ту пору Абузар Оруджев служил старпомом, уже дважды буксировал в Красноводск караваны цистерн с нефтью. В конце сентября «Шубаны» вышел из Баку в третий такой рейс.

День был пасмурный, над морем нескончаемо плыли облака. Мерно стучала машина, несильная бортовая качка плавно кренила пароход влево-вправо, влево-вправо. С высоты мостика Абузар Оруджев хорошо видел караван — все девять цистерн. Их черные круглые спины, увенчанные горловинами, возвышались над серой водой не более чем на треть корпуса. Прочно схваченные тросами, они плыли примерно в десяти метрах одна за другой, покачиваясь и как бы гоня перед собой белопенные буруны. Иногда волны захлестывали цистерны, перекатывались через них, но всякий раз они выныривали, будто живые существа, нуждающиеся в глотке воздуха.

Такое сравнение пришло в голову Абузару Орудже-8У, обозревающему с высоты мостика караваи. Капитан на судне был пожилой, он уже привык ничему не удивляться. Чего только он не повидал за долгие годы на море! А старпому Абузару Оруджеву шел тогда всего двадцать шестой год — он еще не потерял способности удивляться. Зрелище необычного каравана казалось ему странным: надо же, как ловко придумали портовики — пустили, можно сказать, железнодорожный состав через море…

Тут сигнальщик доложил, что с кольцевой цистерной что-то неладно. Абузар Оруджев вскинул к глазам бинокль. Да, девятая цистерна явно зарывается в воду, лишь изредка показывая черную лоснящуюся спину. Но потеряла ли плавучесть? Горловина, что ли, разгерметизировалась и внутрь поступает вода? Цистерны ведь доверху наполнены нефтью, а лишь до того предела, который обеспечивает плавучесть.

Абузар Оруджев доложил капитану. Да, дело плох Если девятую окончательно затопит и она пойдет ко дну то потащит за собой весь караван; придется отдать буксировочный трос и с повинной головой возвращаться Баку. Нет, такое допустить нельзя. Абузар Оруджев предложил сейчас же спустить шлюпку и пойти в конец каравана, чтобы попытаться отсоединить девятую цистерну и спасти остальные. Старый капитан понимал, что такое решение опасно. Но другого выхода не было.

Спустя считанные минуты была спущена на вод, шлюпка с четырьмя матросами и Абузаром Оруджевы;, опасные работы на море должен возглавлять старпом Оттолкнулись, дружно занесли весла.

— Навались! — скомандовал Абузар Оруджев, сидя на корме шлюпки и перекладывая руль так, чтобы избежать столкновения с цистернами.

Тем временем капитан двинул ручку машинного телеграфа на «стоп». Но пароход прошел еще какое-то расстояние по инерции, и поэтому шлюпка чуть ли не в следующую минуту оказалась в хвосте каравана. Сильными ударами весел гребцы погнали ее к восьмой цистерне: последняя, девятая, уже скрылась под водой, и надо было поскорее освободить захват, соединяющий ее трос с буксирным тросом. Для этого надо было нырнуть к раме цистерны, где находилось крепление, нырнуть неглубоко, но все же… Абузар Оруджев задумался было на несколько секунд, оценивая риск предстоящей работы, по тут Вагаб Иманов, сидевший перед ним на банке, сказал:

— Разрешите мне, товарищ старпом. Его темно-карие глаза смотрели серьезно, лицо выражало спокойную решимость. Он был толковым матросом и к тому же превосходным пловцом. Старком знал это.

— Ладно, Иманов, — сказал он, — давай. Ты помнишь, что нужно делать?

Иманов кивнул. Все матросы на такой случай знали, как устроено крепление. Быстро сбросил Вагаб Иманов одежду и ботинки, остался в черных сатиновых трусах. Легко перекинул тренированное тело через планшир и, набрав полную грудь воздуха, скрылся под водой.

Спустя полминуты он вынырнул у кормы шлюпки и, ухватившись одной рукой за корму, сказал:

— Порядок. Я нащупал захват. Молоток дайте, старпом.

Из ящика с инструментами Абузар Оруджев достал молоток и подал матросу. Тот снова нырнул.

Волна была небольшая, шлюпка удерживалась на месте на расстоянии весла от тела восьмой цистерны, которую концевая, тонувшая, уже начинала тянуть вниз.

— Поторопись, Вагаб, — сказал старпом, когда Иманов в очередной раз вынырнул, чтобы набрать воздуху. — Что, плохо идет шплинт?

— Туго, — кивнул Иманов, бурно дыша. — Ничего-скоро выбью…

И опять ушел под воду.

Абузар Оруджев понимал, как трудно колотить, преодолевая сопротивление воды, по неподатливому, туго сидящему металлическому стержню. Тут сила была нужна. Ну, а у Вагаба силы доставало. Глухо доносились с глубины удары молотка.

И вдруг…

Все произошло в какой-то миг. Вымахнул из воды освобожденный трос с коушем — металлическим кольцом. Еще не успел он с плеском упасть обратно в воду, как в нескольких метрах от шлюпки показалась черноволосая голова Иманова с раскрытым ртом и страшно выкатившимися глазами. Показалась и тут же скрылась под водой.

— Весла на воду! — крикнул старпом. — Вагаб! — позвал он, когда шлюпка подлетела к тому месту. — Вага-аб!

Один из матросов, Саша Крохин, быстрым взглядом спросив старпома, рванул с себя робу и прыгнул в воду, нырнул в надежде увидеть в воде Иманова, вынести его наверх.

— Вага-а-аб!

Кричал Абузар Оруджев, кричали матросы, глядя по сторонам — не вынырнет ли снова черноволосая голова. Но они уже понимали, что все кончено. Не поостерегся Вагаб… Когда он освободил крепление, стальной трос с коушем на конце, находившийся под сильным натяжением, наверное, с силой хлестнул его по голове… оглушил… Вагаба отбросило в сторону, а потом…

Задыхаясь, вынырнул Крохин. Безнадежно покачал головой…

— Ва-га-аб!!!

Еще какое-то время они крутились тут на шлюпке. Потом, удрученные, молчаливые, стали грести вдоль длинного каравана из восьми спасенных цистерн, направляясь к лежащему в дрейфе «Шубаны». Спасенных — но какой ценой?..

…Звук трещотки заставил Абузара Оруджева очнуться от нахлынувших воспоминаний. Он выдернул из воды леску, на крючке билась шамайка величиной с ладонь. Абузар Оруджев снял ее с крючка и бросил в ведро с водой, где ходили кругами рыбешки, пойманные раньше.

Задувала моряна — южный ветер, несущий в город тепло и влажность. Танкер «Матрос Вагаб Иманов» скрылся из виду, и Абузар Оруджев хорошо представил себе, как он медленно подходит к причалу, как летят с его носа и кормы бросательные концы… И вдруг он как бы услышал летящий с моря, приглушенный расстоянием голос:

— Абуза-ар!

Было тихо. Только плескалась под настилом «кровати» разбуженная ветром волна. Только звучал в ушах старого капитана едва различимый, как вздох, как сон, далекий зов: «Абуза-а-ар!..»

Гусейн Аббасзаде

Комар

Когда кто-либо из знакомых жаловался на бессонницу, Аловсат лишь недоуменно пожимал плечами. Сам он, стоило голове его коснуться подушки, моментально засыпал и спал так, что и пушкой не разбудишь. А сегодня ночью сон упорно избегал его. Битых три часа проворочался он в постели — перевалило далеко за полночь, все вокруг стихло, домашние уже досматривали седьмой сон. Аловсат с завистью поглядывал на жену, которая спала тихо, как младенец, и чему-то улыбалась во сне.

Ему было не до смеха, в постель будто насыпали мелких раскаленных углей, матрац казался слишком жестким, подушка — чересчур мягкой, а главное — его одолевали вопросы, десятки вопросов, на которые он не находил ответа.

Дело же было вот в чем.

Это лето Аловсат провел с женой и детьми в деревне Яшыл-этэк, в горах. Керем, свояк Аловсата, пригласил отдохнуть его с семьей в этом поистине райском уголке, среди лесов с горными реками и прозрачными родниками, непугаными джейранами и косулями. Аловсат тысячу раз на дню поминал добрым словом отца Керема, погибшего на фронте, благодарный свояку за то, что тот наконец вытащил его в эти благословенные края. Они уже собирались, как обычно, провести лето в Кисловодске. А оказывается, под боком есть места, где воздух ничуть не хуже.

В деревне Аловсат рассказал Керему то, что он недавно вычитал в каком-то журнале. Миллионеры за баснословные деньги выписывают с горных курортов Швейцарии баллоны со сжатым воздухом и этим самым «купленным» воздухом ароматизируют свои жилища. Керем долго раскатисто смеялся, а потом, вытирая выступившие от смеха слезы, сказал Аловсату: «Наш воздух не купишь ни за какие деньги; дышите бесплатно сколько вашей душе будет угодно».

Ни один отпуск Аловсат не проводил с таким удовольствием, как в Яшыл-этэке. Он даже пожалел, когда пришла пора возвращаться в город.

Но, к великому сожалению, «разгрузка» началась буквально на следующий же день. Они вернулись из деревни вчера вечером. В блоке стояла кромешная тьма, руки не различишь. С этого самого момента и начались его мытарства. Ни спичек, ни зажигалки у Аловсата не было, так как он не курил, поэтому пришлось добираться до четвертого этажа на ощупь. Шаря в темноте рукой, Аловсат нащупал наконец замок, но пока открыл дверь, весь взмок от напряжения. Жена и сын пошли переодеваться с дороги, а Аловсат вытащил из шкафа новую лампочку, намереваясь переменить лампу в блоке. Такой уж у него был характер — не любил откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Лампа в блоке была подвешена очень высоко. Аловсат уже и стул вынес, и на цыпочки вставал, а до патрона дотянуться не смог. На шум вышел сосед, живущий этажом ниже. Узнав, в чем дело, сосед безнадежно махнул рукой и сказал: «Не стоит себя утруждать, где-то электрическая линия испорчена. Я уже два раза звонил начальнику домоуправления, тот в курсе. Обещал монтеров прислать, да что-то пока не слышно. Недавно ко мне дядя Талыб постучался. Я открыл дверь и испугался старик держится за локоть и охает. Оказывается, он локоть о стену зашиб, когда наверх шел. Я его взял под руку и отвел домой».

Талыб жил над Аловсатом, на пятом этаже. Он был инвалидом Отечественной войны, одну ногу ему отрезали выше колена, и он носил протез. Аловсат представил, как старик ковыляет в темноте наверх, протягивая руки вперед как слепой и ощупывая стены, чтобы не споткнуться. В общем, повздыхали они с соседом, поворчали и разошлись по квартирам.

Наутро Аловсат решил начать с домоуправления.

Ровно в девять он набрал номер начальника ЖЭКа, Телефон молчал. Он набрал во второй раз, а на третий трубку поднял сам начальник. Аловсат обрадовался удаче, так как осенью прошлого года, когда ему понадобилась справка с места жительства, он, бросив все дела, ходил в ЖЭК четыре раза, пока начальник не поставил на злополучную справку печать.

Аловсат говорил с начальником просительным тоном, словно ему было неизвестно, что соседи уже два дня назад известили домоуправление о неисправности освещения. Начальник также делал вид, что слышит новость в первый раз. Он заверил Аловсата, что сегодня же пришлет монтера. «В блоке живут ветераны войны, старики, дети, — добавил Аловсат. — Не дай бог, несчастье какое случится. Очень вас прошу, не забудьте».

Сразу после разговора с начальником ЖЭКа он заказал разговор с Кельбаджарами. В районе жила сестра Аловсата, которая, закончив медицинский институт, работала там врачом; там же она вышла замуж. У нее уже были взрослые дети. Каждый год, когда Аловсат с семьей отправлялся в Кисловодск, мать уезжала к дочери. Так было и этим летом. Аловсат хотел сообщить матери о своем приезде и спросить, когда она возвращается в Баку.

Дежурная телефонистка, принимавшая заказы, ответила Аловсату, что соединит его с районом через час. «Ну и отлично, — подумал Аловсат, — я тем временем побреюсь и позавтракаю».

После завтрака жена пошла в магазин за покупками, а сын отправился в институт. Аловсат остался дожидаться переговоров. Прошло уже более часа, и он нервничал, так как в городе сегодня у него была масса срочных дел. Раздался звонок в дверь, это пришел почтальон с утренней почтой. Аловсат стал просматривать газеты и так увлекся чтением, что забыл о времени. Ненароком взглянув на будильник, он обнаружил, что прошло более двух часов. «Так, пожалуй, целый день просидишь без толку», — подумал Аловсат и принялся названивать телефонистке. Через двадцать минут он выяснил, что эта телефонистка только принимает заказы, а за справками следует обращаться по другому телефону. Аловсат стал послушно набирать номер, продиктованный ему телефонисткой. На том конце провода упорно молчали. Но Аловсат не сдавался, он решил не вешать трубку и звонил беспрерывно. Еще через полчаса его усилия увенчались успехом. В трубке раздался металлический голос дежурной. «Девушка, милая, помоги мне, ради бога, — взмолился Аловсат. — С утра сижу дома как привязанный. Мне обещали дать Кельбаджары через час, а я уже более трех часов ожидаю. Очень вас прошу, узнайте, почему задерживают мой заказ», «Ожидайте», — сказала телефонастка, и в трубке что-то щелкнуло. Через десять минут, когда Аловсат хотел было уже положить трубку, телефонистка ответила: «Очень много заказов, ждите, скоро дадим».

Выведенный из себя бесплодным ожиданием, Аловсат, бранясь, прошел на кухню и залпом опустошил стакан ледяной воды из холодильника. Это его несколько успокоило, и он стал размышлять трезвее. «От сидения дома все равно толку не будет, только зря время потеряю». Он оделся, чтобы выйти на улицу. Закрыв ключом дверь и спускаясь по лестнице, он услышал, как в прихожей зазвонил телефон. Аловсат бросился обратно, но, пока возился с замком, звонки прекратились. Подождав еще немного, он вышел из дому.

Настроение было испорчено, идти ему уже никуда не хотелось, но завтра отпуск кончался, он должен был выходить на работу; следовательно, надо постараться закончить все дела сегодня.

Сначала в «Оптику». Керем сломал очки и очень просил, чтобы Аловсат вставил в Баку новые стекла, — в районной «Оптике» нет стекол плюс два с половиной. Свояк очень любил читать и без очков был как без рук.

Аловсат заглянул в несколько «Оптик». Но все словно сговорились и в один голос отвечали: «Нет». — «А когда получите?» — не теряя надежды, спрашивал Аловсат. «Неизвестно», — равнодушно бросали продавцы, даже не глядя на него. В поисках нужных стекол Аловсат забрел в одну из «Оптик» на окраине города. Здесь он услышал ту же дежурную фразу: «У нас нет». Расстроенный, он направился к выходу, но в дверях его вдруг остановил какой-то пожилой мужчина. Доброжелательно и сочувственно взглянув на Аловсата, который чуть с ног не падал от усталости, он доверительно прошептал: «Друг, вы не обращайте внимания на ответ той девушки. Есть у них стекла, которые вам нужны, вот мои же они сделали. Тоже плюс два с половиной. Вы попросите эту ханум, как следует попросите, она и для вас найдет».

Поблагодарив незнакомца за добрый совет, Аловсат направился к прилавку. Убедительные просьбы и обещание не остаться в долгу сломали непреклонность продавщицы. Девушка взяла очки, повертела их и сказала: «Ладно. Через два дня будут готовы».

На улице стоял зной, подошвы липли к раскаленному асфальту. Аловсат весь взмок от беготни по магазинам и очень хотел пить. Недавно он выпил две бутылки «Бадамлы», но теплая, как парное молоко, вода не утолила жажды. Шагая к автобусной остановке, он увидел пивной ларек, возле которого толпились мужчины, с наслаждением потягивая пиво прямо из бутылок. Аловсат встал в очередь. Дойдя до прилавка, он протянул продавцу мелочь и попросил его достать бутылочку попрохладнее. Тот мельком взглянул на деньги, протянутые ему Аловсатом, и ответил, что холодное пиво кончилось, остальные бутылки — теплые. Аловсат дотронулся до одной — пиво пить было нельзя, его будто недавно с огня сняли. Еле ворочая пересохшим от жары языком, Аловсат взмолился: «Я тебя очень прошу, может, отыщешь похолоднее?» Продавец сказал, что оставил одну бутылку для самого себя, но раз уж ты так, мол, просишь, я не могу отказать — на, пей. Парень извлек из бочки со льдом бутылку «Жигулевского» и ловко открыл ее. Аловсат горячо поблагодарил отзывчивого продавца, бросил на прилавок еще несколько монет сверх положенного и отошел в сторонку. Вот только одно удивило его — мужчина, стоявший за Аловсатом, тоже попросил холодное пиво. Парень и ему вытащил «последнюю» бутылку из бочки со льдом, которую хранил для себя. Та же сцена повторилась с третьим покупателем. Все они, естественно, щедро расплачивались с парнем.

Холодное пиво немного взбодрило Аловсата, можно было продолжать свой марафон. Он вытащил из нагрудного кармана длинный список, который жена приготовила ему с вечера, и стал его просматривать. Так, начнем с универмага…

Тяжелая сетка оттягивала руку. Аловсат вконец выбился из сил и решил остановить такси. Автобус, ходивший в нагорную часть города, останавливался довольно далеко от их дома. Да и не влезешь сейчас в него — все с работы возвращаются. Аловсату хотелось одного — добраться до ванной и залезть под холодный душ.

Он остановился на оживленном перекрестке и попытался «голосовать». Водители такси равнодушно пролетали мимо, а один чуть не наехал на Аловсата и обругал его. Пришлось плестись на ближайшую остановку такси. Но и здесь его ждало разочарование. Такси приходили редко, а очередь стояла — человек десять, не меньше. Если так и дальше пойдет, он вернется домой затемно.

Аловсат пошел по проспекту вверх. Через несколько минут ему удалось поймать свободное такси, но водитель, узнав его адрес, запротестовал: «Смена кончается. Мне совершенно в другую сторону». Аловсат произнес слова, которые сегодня не раз его выручали: «Я вас очень прошу, отвезите меня». — «Нет, туда не поеду», — отрезал водитель, хлопнув дверцей. Здесь даже униженная просьба не помогла. Махнув рукой, Аловсат направился к остановке автобуса. Еле втиснувшись в набитый битком автобус, он поехал домой.

До рассвета оставалось совсем немного, а он все ворочался в своей постели. Его «я» будто раздвоилось, и два совершенно разных существа вели сейчас резкий разговор. Один — брюзга и скептик — был гневным обвинителем, другой все пытался найти некий компромисс и склонить Аловсата к благоразумной сдержанности. «Ну почему, почему я должен из-за самого простого, ординарного дела, к тому же вполне законного, просить и унижаться перед человеком, которого я раньше в глаза не видел, которого не знаю и не желаю знать? Ведь каждая просьба — это унижение человеческого достоинства». Примиритель успокаивал его: «Что с тобой сегодня, друг? С луны, что ли, свалился? Ты ведешь себя как ребенок, будто прежде ты никого и ни о чем не просил. Образумься!» Аловсат-обвинитель задумался. Действительно, чего это он разошелся? Разве раньше он не поступал точно так же? Да еще искренне благодарил того, перед кем унижался. Так какая муха его сегодня укусила? Беда, наверное, в том, что на лоне природы он несколько отвык от законов цивилизованного общества, тем более что в один день на него навалилось столько всего! В течение нескольких часов он обращался с просьбами ко многим, причем не просто просил, а «очень просил». Начальника ЖЭКа, телефонисток, девушку в «Оптике», продавца пива, шофера такси. Этот список можно было бы еще продолжить. Аловсат со стыдом обнаружил, что прежде не придавал особого значения тому, что приходилось порой кого-то о чем-то «очень просить», и сейчас он находился в полном смятении…

Ночью вдобавок к назойливым мыслям к Аловсату прицепился комар. С противным жужжанием он делал круги над его кроватью, все искал подходящего момента, чтобы пристроиться поудобнее и вдоволь напиться крови. Каждый раз, когда жужжание становилось нестерпимым, Аловсат наугад размахивал в воздухе рукой, отгоняя зловредное насекомое.

Его уже клонило ко сну, и он бы, наверное, давно задремал, если б не проклятый комар, который, словно почуяв бессилие своего врага, удвоил агрессивность. Аловсат в отчаянии зашептал: «Ради аллаха, хоть ты войди в мое положение. Я всю ночь не спал, а мне рано утром на работу. Ну что тебе от меня нужно, глупое насекомое? Имей же совесть, очень прошу тебя… Тьфу, опять эти слова на языке… До чего дошел, уже насекомому кланяюсь». Но странно назойливое жужжание прекратилось. Комар исчез. «Да он понятливее многих людей. Ишь ты, уважил просьбу», — обрадовался Аловсат. Завернувшись с головой в простыню, он наконец заснул.

Когда жена растолкала его, было совсем светло.

— На работу опоздаешь, вставай!

Аловсат повернулся на другой бок и пробурчал:

— Прошу тебя, очень тебя прошу, дай немного поспать. Про…

Жена дернула за простыню, в которую закутался Аловсат:

— Это еще что за разговор? Что значит — «прошу тебя», вот новость, на работу не пойдешь, что ли?

Аловсат открыл глаза:

— На работу? Пойду, как же…

— Чего же тогда до сих пор в постели?

До начала рабочего дня оставалось совсем немного. Когда Аловсат, торопливо вскочив с кровати, нащупывал спросонья шлепанцы, жена, вглядевшись мужу в лицо, удивленно спросила:

— Это что у тебя на лбу?!

— На лбу? А что такое?

Встревоженный, Аловсат подошел к зеркалу, увидел свою заспанную физиономию с темными кругами под глазами и красными шишками на лбу. Ему вспомнилась ночная баталия с комаром.

— Да это проклятые комары искусали.

Аловсат оглядел комнату, отыскивая насекомое. В дальнем углу на потолке что-то чернело. Он подумал было, что это муха, но, приглядевшись, узнал своего мучителя. Комар высосал из Аловсата столько крови, что разбух до невероятных размеров. Аловсат разозлился и решил прихлопнуть комара. Он подставил стул, но дотянуться до комара не смог. Надо было идти за лестницей к соседу, но времени было в обрез. Аловсат не успел и стакана чая выпить. Положив в карман сверток с завтраком, приготовленный женой, он торопливо вышел из дому.

Гусейн Аббасзаде

Мой друг Абдул

Я шел узкими извилистыми улочками Ичеришехера. Не покривлю душой, если скажу, что этот древний уголок Баку мне дороже новых районов с их широкими проспектами. Тут каждая пядь земли — история. Каждый камень может поведать немало интересного о наших предках, живших на этой священной апшеронской земле много столетий назад.

Я шел навестить своего школьного друга Абдула.

Мы жили за чертой старого города. В последний раз я был у Абдула осенью тридцать девятого года, когда мы всем классом пришли на похороны Гадира-киши, отца Абдула. Он работал грузчиком в бакинском порту, любил своего единственного сына, видел в нем свою надежду. Внезапно заболев, он быстро угас.

Шесть лет не был я здесь и все эти долгие годы не видел Абдула, но из всех своих друзей чаще других вспоминал на фронте именно его. Вспоминал и каждый раз корил себя: ведь в том, что мы рассорились, был виноват я. Ну да ничего, сейчас приду к нему, обнимемся по-солдатски, расцелуемся, и все неприятное забудется. Раньше, хоть война и закончилась в мае, прийти к нему я не мог — до августа находился в госпитале, вернулся в Баку только вчера. И вот иду…

Абдул был самым умным, самым начитанным не только в нашем классе, но и среди всех знакомых мне сверстников. В то время нам казалось, что он знает обо всем, что творится и на земле, и под землей. Если ребята хотели что-нибудь выяснить или узнать, они обращались к Абдулу. И на каждый вопрос у Абдула был готов ответ. Неспроста в школе ему дали кличку «Грамотей».

Абдул нравился девочкам, они постоянно вились возле него, и мы очень завидовали ему из-за этого.

Был у нас свой поэт Кафар. Обычно он писал стихи в праздничные выпуски стенгазеты. Но однажды сочинил сатирическое четверостишие про Абдула. Нам оно понравилось, мы подобрали мотив и иногда хором распевали его.

Абдул, когда слышал это, выходил из себя, лицо его краснело, становилось похожим на петушиный гребешок. Кафара он невзлюбил.

А на меня он обиделся вот из-за чего. У нас в школе был драмкружок. Под руководством Кафара мы ставили и показывали одноактные пьесы. Как-то Кафар сам написал небольшую сценку-сказку. В этой сценке Абдул играл роль отца. Кафар взял себе роль хана. Мне доверили играть роль Таги. Свой спектакль мы собирались показать на школьном новогоднем празднике. Был в пьесе такой эпизод: один крестьянский парень крадет ханского любимого коня и скрывается; арестовывают отца этого парня, приводят к хану; хан спрашивает у него, где сын; отец не говорит, его начинают пытать; не выдержав пыток, отец теряет сознание, хан приказывает придворному побрызгать старику в лицо водой, чтобы тот пришел в себя. Обычно, репетируя эту сценку, я брал пустой кувшин и только делал вид, что брызгаю, но перед спектаклем Кафар велел мне налить в кувшин холодной воды: мол, когда прикажу, выльешь ее на голову отцу — Абдулу. Поначалу я не соглашался делать это, но Кафар убедил меня, что так выйдет лучше, естественней. Конечно, Абдулу, да и другим ребятам кружка, мы ничего о своей затее не сказали, решили, что это тайна останется между нами.

Праздничные торжества проходили у нас в спортивном зале. Сначала выступали музыканты, чтецы. Мы показывали свою сценку в конце программы. Я заранее наполнил кувшин холодной водой и спрятал его подальше от посторонних глаз. Во время спектакля, когда хан — Кафар приказал мне привести старика в чувство, я принес кувшин, но в зале было холодновато, и у меня не поднялась рука вылить воду на распростертого передо мной на полу старика — Абдула. Я остановился в нерешительности. И тут хан — Кафар вскочил со своего места да как Ракричит: Что стоишь ты, эй, Таги?! Опрокидывай кувшин! И словно кто-то схватил меня за руку — полный кувшин опрокинулся на голову Абдула, на приклеенную торчащую бородку. Абдул, естественно, не ожидал такого. Он вскочил как ужаленный и с криком, со сжатыми кулаками бросился ко мне.

Наверно, он ударил бы меня, но я оказался проворнее, перехватил его руку.

Зрители, как видно, не поняли, что произошло на самом деле, все решили, что в сценке так и должно быть, засмеялись, дружно зааплодировали. А я растерялся, Я не знал, как успокоить Абдула, с которого стекала вода. Да и Кафар, видно, не ожидал такого оборота — на какой-то момент даже он оторопел.

На этом дело не кончилось. По пьесе старика нужно было еще раз допросить, но так как на сцене завязалась потасовка, о каких-то новых допросах не могло идти и речи. Мы не знали, как выйти из положения. Наконец хан — Кафар нашелся:

— Уведите! Сейчас же уведите его! И немедленно отрубите голову!

И мы, трое «придворных», тут же схватили Абдула за руки и поволокли со сцены. Абдул снова стал сопротивляться, кричать: «Отпустите! Да отпустите же меня! Что вы со мной вытворяете?!» И эти крики тоже были настолько естественны, что зрители опять рассмеялись и зааплодировали.

Абдул ушел домой, не дождавшись конца спектакля. Начинались зимние каникулы, и я несколько дней не видел его. Когда же занятия возобновились, Абдул в школу не пришел. Один из товарищей навестил его и, вернувшись, рассказал, что Абдул тяжело заболел, у него высокая температура, врач прописал постельный режим. Абдул был слабым, болезненным, стоило подуть ветерку, как у него тут же начинался насморк, а тут — холодная вода! Я понял, что заболел он по моей вине, и казнился: «Ну что из того, что мне велели? Мало ли чего другие могут придумать! Надо свою голову на плечах иметь!» Но легче, конечно, от этих терзаний ни мне, ни Абдулу не становилось.

Вот с тех пор мы и были в ссоре. Не разговаривали вплоть до окончания школы. А там началась война. Сначала ушел на фронт я, потом, слышал, послали учиться в артиллерийское училище и Абдула…

…Я шел улицами Ичеришехера и размышлял. Конечно же Абдул уже вернулся домой. Сейчас встретимся, предадимся воспоминаниям… Столько времени прошло! Столько повидали, пережили! Обоим есть что вспомнить! Конечно, он успешно закончил училище — такой-то способный! — стал офицером. В каком звании может он сейчас быть? Лейтенант? Капитан? А может, даже майор? Демобилизовался ли он? Если не ранен, могли ведь и не демобилизовать, задержать в армии. Ну да ничего, если даже и не вернулся еще домой, расспрошу о нем у его матери тетушки Шахнисы, возьму у нее адрес и напишу Абдулу…

Я шел узкими улочками Ичеришехера, постукивая палочкой по серому потрескавшемуся асфальту. Палочка помогала идти. Раненая нога зажила еще не настолько, чтобы можно было обходиться без такой помощи.

Абдул жил на улице Сабира в одноэтажном домике на самом углу. Вот она, эта улица! Вот он, этот старый домик! За шесть лет он стал старее и ниже. По крайней мере мне так показалось.

Дверь во двор была открыта. Я вошел, думая о том, что скажу при встрече Абдулу, как буду поздравлять с его возвращением тетушку Шахнису. Конечно, они обрадуются моему приходу. Вот только с пустыми руками иду. Будь проклята война и нужда! На базаре ничего невозможно достать! Разве что сушеные фрукты. Но кто ходит в гости с сухофруктами? В гости принято ходить с подарками, со сладостями. «Ну да что поделаешь, — успокоил я себя, — сначала хоть так встретимся, а потом приглашу Абдула с тетушкой Шахнисой к нам, познакомлю их с мамой…»

Я поймал себя на том, что волнуюсь. Волнуюсь, как студент перед трудными экзаменами.

Во дворе все было таким же, как и шесть лет назад. Так же капала вода из крана, который стоял посреди двора, и стекала струйкой в канаву. Эх… сколько раз играли мы возле этого дома в прятки! Сколько раз, когда у нас пересыхало горло, прибегали сюда, во двор, к этому медному потускневшему крану, пили, захлебываясь, воду до тех пор, пока наши животы не раздувались и не становились похожими на бурдюки.

Двор был пуст. На дверях квартиры, где жили Абдул и тетушка Шахниса, висел маленький замок. «Да, все так, как я и предполагал: Абдул еще не вернулся в Баку, а тетушка Шахниса на работе…»

Я слышал, что после смерти мужа тетушка Шахниса устроилась работать в красильню в Чемберекенде. Сходить туда? Это ведь совсем близко.

Я стоял во дворе и гадал, как поступить: подождать до вечера — к тому времени тетушка Шахниса, конечно, вернется домой — или прийти как-нибудь потом? В это время открылась дверь на балконе позади меня.

— Тебе кого, сынок? — спросила женщина.

— Хотел бы повидать Абдула, — ответил я.

Женщина оглядела меня с ног до головы, задержала взгляд на палочке в моей руке и, немного подумав, спустилась во двор.

— А ты кто будешь?

— Я товарищ Абдула. Мы вместе учились. Раньше я часто приходил в этот двор, тетя.

Женщина прищурила глаза и долго всматривалась в мое лицо.

— Говоришь, раньше приходил? Что-то не припоминаю… — И опустила голову. Нет Абдула, сынок… Не вернулся с войны…

— Значит, еще не вернулся? Я так и думал. Офицеров не всех отпускают. А вы не знаете, тетя Шахниса когда вернется?

Женщина замялась, снова внимательно оглядела меня, по лицу ее пробежала тень.

— Значит, говоришь, ты товарищ Абдула? Мне непонятны были ее вопросы. И чего она так? Неужели не внушаю доверия?

— Да, мы были друзьями, учились в одном классе, Я знал и покойного дядю Гадира.

— Понимаю, понимаю… — Женщина сделала щаг в сторону, пропуская меня вперед. — Ну, проходи в дом, чего же во дворе стоять…

— Спасибо, тетя, я пойду. Что поделать, зайду вечером…

Я повернулся и собрался уже уходить, по женщина окликнула меня:

— Не спеши, сынок, зайди все-таки к нам, я должна тебе кое-что сказать.

Неудобно было входить в чужой дом, но и уходить неловко. С надеждой узнать о товарище я последовал за хозяйкой.

В комнате на ветхом диване, стоявшем в углу, облокотившись на подушки, сидела худая старуха с высохшим, покрытым глубокими морщинами лицом и совершенно белыми волосами. Я поздоровался с ней и сел на стул возле накрытого клеенкой стола. Старуха принялась внимательно рассматривать меня.

— Кто этот военный, Хадиджа?

Женщина, пригласившая меня в комнату, склонилась к уху старухи:

— Это товарищ Абдула, мама!

— Да-а-а, — протянула старуха и еще пристальнее стала всматриваться в мое лицо. — А чего он хочет? — Старуха явно не страдала отсутствием любопытства.

— Я его попросила зайти! — снова склонилась к ней тетя Хадиджа: видно, мать слышала, совсем уже плохо.

— А-а-а, — снова протянула старуха и что-то зашамкала себе под нос.

Тетя Хадиджа села напротив меня и вздохнула.

— Эх, сынок, язык не поворачивается рассказывать. Храни бог от такого. Разрушен дом Гадира-киши, весь разрушен… — И по щекам ее покатились слезы.

Этого мне было достаточно. Как заведено, уходит отец — в его доме остается сын, он зажигает свет. В доме Гадира-киши свет зажечь некому. Идя сюда, я так настроился на встречу с Абдулом, и вот тебе на… Значит, тетушка Шахниса теперь осталась совсем одна. Бедная женщина! И мужа, и сына потеряла. Как же ей трудно будет одной! Такое тяжелое время!..

— На Абдула пришла похоронка? — спросил я с надеждой, что, может, произошла ошибка, может, он лежит где-нибудь в госпитале. Такое бывало: сообщат о том, что человек погиб, а он, оказывается, находится на излечении.

— Пришла, — всхлипнула тетя Хадиджа. — Ее сам главный командир Абдула прислал.

— Жаль Абдула, — сказал я. — Каким способным был!

— Ах, сынок, сколько они вынесли! Не дай бог никому такого…

Я слушал тетю Хадиджу и думал о том, что теперь я обязан приходить сюда, навещать Шахнису, помогать ей. И еще одна мысль не давала мне покоя: знает ли тетушка Шахниса, что это я был виновником болезни Абдула?.. Посидев еще немного, я поднялся.

— До свидания, тетя Хадиджа. Я сейчас пойду, а вечером обязательно навещу тетушку Шахнису…

Тетя Хадиджа остановила меня, вытерла слезы.

— Подожди, сынок, я ведь еще не все рассказала… Дело… в том… — она осеклась, — что в прошлом году и Шахниса приказала долго жить… Долго болела, тяжело…

Меня словно магнитом снова приковало к стулу.

— Так и не узнала, что Абдул погиб, — продолжала печально тетя Хадиджа. — И Абдул о ее смерти не узнал. Когда от него письма приходили, Шахниса каждый раз просила мою младшую дочь читать их и писать ответы. После ее смерти письма Абдула мы получали. И мы отвечали ему так, будто Шахниса-баджи еще жива, благословляет сына, ждет его…

Тетя Хадиджа встала, открыла верхний ящик выцветшего шифоньера и достала оттуда связку аккуратно сложенных солдатских треугольников.

— Вот они, письма Абдула. — Она выбрала из связки один конверт. — А вот и похоронка… Так с тех пор и осталась у нас.

Старуха, хотя и сидела в стороне и плохо слышала, все же поняла, о чем говорим, вставила:

— Гадир и Шахниса приехали к нам из Урмии, жили в этом дворе, снимали комнатушку.

— Да, — с горечью подтвердила тетя Хадиджа, — мы оказались тут по-соседски самыми близкими… Вот и храним все. Никого из родственников не нашлось, чтобы забрать их вещи. Правда, кое-что мы продали. Поминки, как положено, устроили, могилу убрали… Но вот это осталось… Да, — спохватилась она, — хорошо, что вспомнила! Друзья Абдула прислали Шахнисе две фотографии. Они тоже у нас.

Она порылась в ящиках шифоньера, потом стала снимать книги с этажерки и по одной перелистывать их. Из одной толстой книги выпали два снимка.

— Вот они!

На одной из фотографий Абдул был запечатлен с таким же молодым, как и он, лейтенантом. На второй он уже был в звании капитана. И с усами. Усы очень шли ему, придавали бравый вид. Справа на груди у него красовались ордена Александра Невского, Красной Звезды, слева — орден Красного Знамени.

После долгих лет разлуки я хотел встретиться, обняться с Абдулом, а получилось так, что рассматриваю его фотографии… Не довелось нам встретиться…

Вернув фотографии тете Хадидже, я взял из пачки одно из писем Абдула, затем другое, третье… Все они начинались словами «Дорогая мама» и кончались неизменными: «Целую, крепко обнимаю».

Я читал эти письма, и мне казалось, что слышу голос Абдула. Захотелось, чтобы хоть несколько его писем было всегда со мной.

— Если бы вы позволили взять два-три на память, — попросил я.

Тетя Хадиджа придвинула мне всю пачку:

— Бери сколько хочешь, сынок. А хочешь, возьми и фотографии. Я отдала бы тебе все письма, но их хранит как память и моя дочка. Та, что писала тогда Абдулу ответы. Сейчас она учится в десятом классе…

Из фотографий я попросил разрешения взять ту, на которой Абдул был снят в форме капитана. Тетя Хадиджа не стала возражать.

Спрятав письма и снимок в нагрудный карман, я попрощался и вышел во двор. Постоял, в последний раз посмотрел на запертую дверь. Тетя Хадиджа, которая вышла проводить меня, пояснила:

— Их комнату отдали одному холостяку. Он моряк. Бывает дома раз в неделю. Переночует — и снова в море. Шахниса-баджи была совсем не такой соседкой… Да возрадуется ее дух…

* * *

Я шел узкими улочками старого города с грузом печали на плечах и с тяжелой раной в душе. О чем думал я, когда направлялся сюда, и что получилось в действительности…

Сюда я спешил. Волновался. В груди моей жила жажда встречи. Теперь мне спешить некуда. Я размышлял о судьбе Абдула, судьбе его семьи. И еще я думал о том, что все могло быть наоборот: Абдул мог вернуться с фронта и искать меня на улице Касума Измайлова…

Гусейн Аббасзаде

Персиковый росток

Рагим-киши справлял свадьбу своего единственного сына Шакира.

Шакир был последышем, он появился у них с Сальми после четырех дочерей, потому и дрожали над ним старики.

Все дочери уже стали женами и матерями, обзавелись собственным хозяйством, теперь пришла очередь сына.

Сегодня свадьба Шакира. Давно уже ждали этого счастливого дня Рагим с Сальми, ждали и основательно готовились к свадебному торжеству. Не один листок исписали они, составляя длинный перечень угощений свадебного стола, дотошно обсуждая, кого из родных и знакомых пригласить. Они составили список всех предстоящих дел, чтобы в суматохе ничего не забыть.

Свадьбу справить — огромная радость для родителей, но и расходы бывают немалые, особенно со стороны жениха. Нельзя же будущему отцу семейства лицом в грязь ударить. Поэтому Рагим-киши загодя готовился к сегодняшнему дню, чтобы он не застал его врасплох. Любую лишнюю копейку, какая перепадала ему в руки, он откладывал в заветный сундучок и, как ни прижимали обстоятельства, денег этих не касался.

Не нравилась ему новая мода, которая с недавних пор в районах пошла, денежные свадьбы сыновьям устраивать. Соберут в этот день у себя всю округу, человек триста — четыреста, а то и больше, поставят во дворе или на улице большую палатку, в углу огородят небольшое место для стола, за которым поочередно угощают гостей, на почетном месте сажают музыкантов, и начинаются пляски до утра. Большинство приглашенных не задерживается на таких свадьбах более получаса: отдадут сидящему у входа человеку деньги, аккуратно запишут свои имена в список, потом торопливо съедят плов, чтобы уступить места следующим гостям, и, еще раз поздравив родителей жениха, расходятся по домам. Многие даже на жениха с невестой взглянуть не успевали. Словно не на свадьбу пришли, а чтобы хозяевам дома старый долг отдать.

Рагим-киши хмурил брови, услышав, что какой-нибудь из его знакомых или родственников устраивает денежную свадьбу. «Нет, дорогие мои, — говорил он в таких случаях домашним, — наши отцы и деды так своих детей не женили. Это же не свадьба получается, а грабеж среди бела дня. Конечно, и надрываться не стоит. Некоторые, из-за того чтобы сына или дочь женить, на несколько лет в долги влезают. Нет, человек должен по одежке протягивать ножки. Не лучше ли собрать родных и самых близких людей, пригласить друзей-приятелей сына, чтобы они как следует повеселились, вдоволь поели и выпили, чтобы эта свадьба им в память запала?»

Так что Рагим-киши заранее строго-настрого предупредил гостей, чтобы на свадьбе сына о деньгах и речи не было. Он приглашает всех в дом с открытой душой.

Рагим-киши с ног сбился, пока не припас всего вволю. Ему даже достали кипрские апельсины и чешское пиво. На удивленные вопросы знакомых, зачем он так тратится, Рагим-киши отвечал: а когда же ему и тратиться, как не в этот день? Как-никак свадьба его любимца Шакира.

…Над разведенным во дворе огнем развесили огромные медные казаны для плова. На заборе сушились шкуры трех баранов, их только что освежевали. На веранде сидели девушки, они перебирали целые горы всевозможной зелени и раскладывали ее по тарелкам.

Тут же находился и сам Рагим-киши. Он сидел, ни во что не вмешиваясь, медленно перебирая янтарные четки, но зорко наблюдал за всем, что происходило во дворе.

Кто-то забарабанил в ворота. Рагим-киши встрепенулся и крикнул подростку, возившемуся у колодца: — Сынок, взгляни, кто там пришел? Мальчик отворил ворота, и во двор внесли три корзины испеченных в тендире чуреков. Аппетитный запах свежеиспеченного пшеничного хлеба защекотал ноздри, Рагим-киши облегченно вздохнул. Ну вот, кажется, и все. Спасибо старому пекарю, он специально испек этот хлеб к свадьбе Шакира и даже денег не взял. «Пусть эго будет моим подарком твоему сыну, — сказал он Рагиму. — Пусть жизнь молодых будет такой же сладкой, как хлеб, испеченный к их свадьбе».

Все было готово к свадебному пиру. Мясо к плову, долму из виноградных листьев, отварных цыплят приготовили заранее, остается только шашлык. Мясо нанижут на шомпола позднее, чтобы подать к столу прямо с мангалов.

Рагим-киши пригласил на свадьбу сто десять человек. Мог бы позвать и больше, да места не было. Честно говоря, во дворе нашлось бы место еще для трех десятков гостей, но Рагим-киши запротестовал. «Все равно всю деревню не пригласишь. Чует мое сердце, многие на нас обидятся, что обошли их дом, но не будем тесниться, пусть те, кто придет, сядут свободно, чтобы съеденное и выпитое пошло им впрок».

От матери Рагим не раз слышал, что была у отца заветная мечта, он говорил: «Свою свадьбу мне не довелось справить, нужда помешала. Дай аллах, Рагиму такую свадьбу закачу, что все в округе ахнут». Не суждено ему было осуществить свою мечту: когда Рагим в третьем классе учился, отца на мельнице током убило. Мать осталась одна с двумя малолетками: Рагим и младшая сестренка — она умерла от воспаления легких, когда и года не прошло со смерти отца.

Рагим женился скромно, просто взял и привел Сальми к себе в дом вскоре после окончания войны. Да и о каком угощении могла идти тогда речь — только что отменили продовольственные карточки, нормальная жизнь еще не наладилась. Тогда ни этого просторного дома, ни знаменитого сада Рагима-киши, которым он славился на всю деревню, и в помине не было. Лишь маленький глинобитный домик в два окна с камышовой крышей, в котором Сальми сейчас устроила склад для всякого старья да хлев для коров. Позади домика Рагим соорудил крытый черепицей навес, где Шакир держал свои новенькие «Жигули».

Сад был большой гордостью Рагима-киши, каждое деревце, каждый кустик в нем они с Сальми посадили собственными руками. Рагим нарочно приурочил свадьбу Шакира к началу осени, когда поспевают гранаты, виноград, айва. Фрукты из сада будут украшением свадебного стола — это было давней задумкой Рагима-киши Сегодня в саду было собрано столько корзин гранат, айвы, винограда, а деревья казались нетронутыми, все клонились к земле от тяжести плодов.

Во дворе вдруг стало шумно от веселых ребячьих голосов. Рагим-киши поднял голову — то ребятишки таскали стулья из соседских домов.

Устройством свадебного застолья руководил Джамал муаллим, брат Сальми, приехавший с семьей из Баку на свадьбу племянника. Он о чем-то громко спорил с помогавшими ему молодыми людьми, решая, как лучше расставить во дворе столы и стулья. Если гостей рассадить вдоль стены, посреди двора останется много места для танцующих. Но когда почти все столы были расставлены, перед ними выросло неожиданное препятствие: прямо у стены поднимались два небольших ростка персикового дерева, которые расстроили ровные ряды столов. Надо было что-то предпринять. Джамал-муаллим ломал голову, не зная, как быть. В это время по двору проходил сам виновник торжества. Шакир был таким же беспокойным, как отец, поэтому хотел лично проследить, все ли идет как надо. Он заметил, что дядя топчется в нерешительности у стены, и подошел к нему:

— Что случилось?

— Да все в порядке. Но вот, Шакир, не знаем, как быть: эти ростки мешают нам поставить столы.

— Сейчас что-нибудь придумаем.

Шакир с минуту постоял возле него и пошел за топором. Вскоре один из ростков упал на землю, срезанный под корень остро отточенным лезвием.

— Вот и все дела, — удовлетворенно произнес Шакир.

Рагим-киши, все еще сидевший на веранде, поднял голову на звуки шпора. Увидев, что сын срубил один росток и намеревается уничтожить второй, он кинулся во двор. Подбежав к Шакиру, он с такой силой ударил его по запястью, что топор выпал из рук парня и с глухим стуком упал на землю.

— Что ты натворил?!

Растерявшийся от неожиданного удара, Шакир недоуменно взглянул на отца. Отец побледнел как полотно, его губы дрожали от гнева.

— Зачтем ты погубил дерево, сын?! Разве нельзя было обойтись без этого?!

Джамал-муаллим, который отошел в сторону, чтобы понаблюдать за расстановкой стульев, приблизился к ним:

— Разве можно ссориться в такой день?

— Да ты посмотри, что он наделал! — крикнул Рагим-киши, показывая на безжизненный росток. — Если бы я не подоспел вовремя, он бы и с другим разделался.

Шакир стоял пристыженный, опустив голову. Потом тихо произнес:

— Отец, допустим, что я виноват, напрасно срубил побег. Но что такое один персиковый росток, что ты его пожалел для меня!

— Что? Пожалел для тебя? — Рагим-киши беспомощно посмотрел на Джамал-муаллима, словно призывая его в свидетели несправедливости. — О чем с тобой говорить после этого?! — Махнув рукой, он отошел от сына.

Джамал-муаллим последовал за зятем.

— Рагим, сегодня такой день, стоит ли портить себе настроение из-за пустяка? Если разобраться, это я виноват, что он срубил побег. Не остановил парня.

— Да пойми же ты, дело не только в срубленном ростке, хотя и в этом тоже. На первый взгляд кажется: подумаешь — действительно пустяк. Было бы из-за чего сыр-бор разводить. Срубили росток, завтра новый посадим. А надо ли рубить сплеча? Ты сначала семь раз примерь, подумай, а если в самом деле нельзя обойтись без этого, тогда режь.

Рагим-киши бережно взял в руки второй росток, пригнул его к земле и позвал шурина:

— Вот теперь ставьте на него ваш стол.

— Жалко дерево, тяжесть сломает его.

— Не сломает, я знаю, что говорю. Джамал-муаллим приволок стол и поставил его на побег. Стол повис в воздухе.

Джамал-муаллим поморщился:

— Я же тебе говорил, Рагим, ничего не выйдет. Только погубим и это деревце.

— Не погубим. Ты надави немного сверху, росток нежный и гибкий — не сломается.

Джамал-муаллим надавил на стол, ножки легонько коснулись земли.

— Видишь!

Рагим-киши принес бечевку и привязал ветки отростка к стволу, чтобы они не высовывались из-за стола и не мешали сидящим. Никто бы и не догадался, что под столом было дерево.

— Да, уничтожить, разрушить — очень легко, — сказал старик, выпрямляясь и отряхивая с одежды землю. — Можно было все же обойтись без топора. Эх…

И все же Джамал-муаллим не оправдывал своего зятя. Такой радостный день, скоро гости начнут собираться, а он из-за какого-то ростка сыну настроение испортил. Парень и без того волнуется. Джамал и себя корил: тоже хорош, где ты-то был!

Он сказал зятю:

— Ладно, Рагим, давай все забудем. Ты иди себе на веранду и ни о чем не беспокойся. Я за всем присмотрю.

Свадьба была в самом разгаре. Музыканты играли с большим подъемом, свадебный стол удался на славу, так гчто настроение у гостей было превосходное. Звуки музыки, усиленные микрофоном, разносились далеко в этот тихий осенний вечер; казалось, вся деревня присутствует на торжестве в доме Рагима-киши. Друзья Шакира уже все ноги поотбивали, а гости все хлопали и хлопали в ладоши, подогревая парней.

В этот вечер не смолкали тосты. Звучали здравицы в адрес жениха и невесты, которые сидели рядышком во главе свадебного пиршества, в адрес родителей, братьев, сестер. Один из самых проникновенных тостов сказал Кара-муаллим, корректор районной газеты, сосед и большой друг семьи Рагима-киши. Он был сегодня тамадой и мастерски вел вечер. То стихи прочтет, то забавную историю кстати вспомнит — не давал гостям скучать. Произнес он тост за здоровье Рагима, отца жениха. Знал он Рагима давно, росли вместе, и вся его жизнь была у Кара-киши как на ладони.

— Шакир, — обратился Кара-киши к жениху, — мы дружим с твоим отцом с той поры, как он привел в этот двор Сальми-ханум. Тогда здесь почти ничего не было, а теперь посмотри, какой дом отстроил для тебя Рагим, какой чудесный сад вырастил. Хочу видеть тебя достойным его труда, хочу, чтобы ты был похож на моего друга.

Тост тамады все встретили гулом одобрения.

Шакир стоял взволнованный и смотрел на отца. Он был сейчас очень хорош в черном жениховском костюме — стройный, широкоплечий. И горделивая радость за сына выжала слезы из глаз Рагима-киши. Невеста была под стать жениху. В белом свадебном платье, она походила на ангела, который опустился с небес, чтобы принести счастье этому дому. Глядя на молодых, отец прошептал: «Дай аллах вам, дети мои, состариться вместе».

Потом он вдруг вспомнил последние слова тамады, и что-то больно кольнуло в сердце. Он тряхнул головой, словно отгоняя неприятные мысли, и оглядел свадебный стол, который буквально ломился от угощения. Однако до еды никто больше не дотрагивался — все были сыты.

Рагим подал знак парням, давая знать, что наступило время убрать со стола и приготовить все для чаепития. Чайный стол был сервирован с особой роскошью. К этому Рагим-киши тоже подготовился заранее. У него было три лимонных дерева, они росли в больших деревянных кадках. Рагим-киши любовно ухаживал за ними и, когда наступали холода, переносил кадки домой, чтобы деревца не побило морозом. В этом году деревья принесли более тридцати плодов — все как на подбор крупные, ароматные. Рагим-киши сохранил их к свадьбе Шакира. А какого только варенья не было сейчас на столе — все из урожая, собранного в саду Рагима-киши. Из роз же, растущих вдоль ограды, Сальми приготовила гюлаб розовую воду. Ну и, конечно, фрукты, отборные дары позднего лета. Когда ребята расставили все по столам, гости ахнули от восторга — настолько это было красиво. И посуду выставили самую лучшую, какая была в доме. Рагим-киши не любил разнобоя в стаканах и блюдцах. Он говорил, что от чая, если он в плохой посуде подается, никакого удовольствия. Так что хрустальные розетки, сахарницы, стаканы армуды, купленные когда-то Сальми, пригодились сегодня.

Во время чаепития случилось досадное происшествие. Один из парней, скользя между столиками с полным подносом хрусталя, натолкнулся на женщину, которая неожиданно встала из-за стола. Поднос выпал из рук парня, и вся посуда, полетев на пол, разбилась вдребезги. Парень растерялся от неожиданности. Гости притихли: гора побитого хрусталя произвела впечатление. Рагим-киши усмехнулся — он вспомнил, какой бой выдержал с Сальми, категорически возражавшей против использования этой посуды на таком многолюдном празднике. «Сломают в такой суете, — говорила она, — жалко». Но Рагим все же настоял на своем. «Сальми, сказал он, — я тебя не узнаю. Что мы, на выставку эту посуду купили? Если ей суждено сломаться, так пусть ломается в этот день — в день свадьбы нашего Шакира».

Одна из женщин подняла с земли осколок хрустальной вазы, повертела его в руках.

— Да, жаль, — сказала она, — всё вдребезги.

Женщина, сидящая рядом, поддержала ее:

— Такой дорогой посудой надо пользоваться редко.

Рагим-киши успокоил гостей:

— Пустяки все это, прошу вас, не обращайте внимания. На свадьбе посуда бьется, иначе какая же это свадьба. Недаром говорят, что это к счастью осколки уносят с собой горе и беду.

И свадьба продолжалась. Разомлевшие от обильной еды и питья, гости слушали певца, хлопали танцующим и сами пускались в пляс.

Было спето много прекрасных песен, произнесено много теплых, искренних слов в адрес хозяев и виновников торжества. Особенно отличился Кара-муаллим. В молодости он пописывал стихи и сейчас, искусно перемежая свои «творения» со стихами классиков, упивался признанием благодарных слушателей. А Рагим-киши внимательно слушал всех, добродушно улыбался гостям, хлопал азартным танцорам и, как ни старался, не мог забыть слов, которые сказал ему утром Шакир: «Что такое один персиковый росток, что ты его пожалел для меня!»

Сегодня была свадьба, свадьба единственного сына Рагима-киши Шакира.

Гусейн Аббасзаде

Тетушка Лейла ждала

Фариз с сыном сошли с автобуса на виду у села Гайнаглы и свернули на проселочную дорогу.

Село было как на ладони. Справа от него на невысоком зеленом холме стоял обелиск, высеченный из красно-бурого мрамора. Строгий и величественный, он привлекал внимание каждого, кто шел или ехал через эти места.

Фариз, осевший после института в Баку и работавший там на заводе, изредка наезжал в Гайнаглы навестить сестер, и всякий раз, прежде чем направить свои стопы к родному дому, поднимался на холм, к обелиску, и долго стоял перед ним, склонив обнаженную голову.

Лет пять тому назад он был в Гайнаглы с женой и сыном, на свадьбе племянника. Бабеку тогда шел шестой год, и он мало что помнил о той поездке, и теперь ему все было внове.

По дорожке, усыпанной речной галькой и выложенной по краям красным кирпичом, отец и сын поднимались на вершину холма. Дорога подвела их к мраморной лестнице. Бабек, шагая впереди отца, считал ступеньки:

— …Девять, десять, одиннадцать…

— Не считай, Бабек, — сказал отец, — их тут двадцать три.

Бабек остановился посреди лестницы.

— Двадцать три? — спросил он. — Почему именно двадцать три, а не двадцать две или двадцать четыре?

— Двадцать три человека из Гайнаглы не вернулись домой после войны. И двадцать три ступени ведут к памятнику, который воздвигнут в их честь.

В полном молчании отец с сыном поднялись к обелиску.

Из низкого гранитного постамента, прямо из земли, вздымалась вверх могучая рука, сжимавшая наклоненный мраморный меч, казалось готовый обрушиться на врага.

Легкий ветерок чуть заметно шевелил жесткую траву.

В тишине, от которой звенело в ушах, Бабек, осторожно ступая, обошел вокруг обелиска, встал рядом с отцом и склонил голову, как отец.

На мраморном клинке сверху вниз были высечены двадцать три фамилии.

— Пала, — шепотом спросил Бабек, — почему имя дяди стоит последним? Все фамилии расположены по алфавиту, а Баширов стоит после Ягубова?

Фариз легонько обнял сына за плечи.

— Тут я виноват, сынок, — сказал он. — Пойдем. Расскажу по дороге.

Много лет ждала тетушка Лейла возвращения старшего сына. Летом сорок третьего года Рамиз, сдав последний экзамен, ушел на фронт. Первое время писал, а потом как в воду канул. Приходили весточки от его одногодков, ушедших на фронт вместе с ним. Кое-кто возвращался домой живым-здоровым, иные без руки или без ноги, на многих приходили похоронки. Пусть бы, думала Лейла-хала, ее сын вернулся даже калекой — она согласна, она была бы счастлива. Но он не вернулся.

В тот год Фариз учился в шестом классе. Однажды он раньше обычного пришел из школы. Мать и сестры еще работали в колхозном саду. На улице показался сельский почтальон Абиш-баба, всю войну разносивший горестные и радостные вести. Постучался, поздоровался, спросил, есть ли кто дома, и, глядя куда-то в сторону, подал Фаризу маленький бумажный сверток и ушел, не сказав больше ни слова. Посылка с фронта, решил Фа-риз. Посылка пришла от Рамиза! Обрадованный, он распечатал сверток. В нем оказались завернутая в матерчатый лоскут медаль «За отвагу» и письмо. Все еще не догадываясь, что это значит, Фариз вскрыл конверт, адресованный матери. И только тогда почувствовал, что пол уплывает у него из-под ног. Едва хватило сил прочесть короткое письмо, в котором командир танкового полка извещал мать, что ее сын, сержант Рамиз Баширов, стрелок-радист, пал смертью храбрых на поле боя. Была еще приписка, что погиб он за две недели до победы, похоронен в братской могиле возле города Штеттина.

Какое-то время остолбеневший Фариз не знал, что делать. Что будет с матерью, когда она прочтет это письмо? Вот их соседка, Насиба-хала, получила похоронку на своего единственного сына Акпера и ослепла от слез. Мать любит Рамиза больше жизни. Не вынесет она этой страшной вести. Скоро она и сестры придут с работы. Медлить нельзя. Фариз сунул сверток в карман брюк и со всех ног бросился на почту.

Абиш-баба был на месте. Фариз позвал его на улицу. Давясь слезами, сказал о гибели брата. «Дедушка, никому не говорите, что Рамиз убит… Пусть только вы да я будем знать об этом». — «Эх, сынок, сынок, — сказал Абиш-баба и погладил Фариза по голове заскорузлой рукой, — я ведь обо всем догадался. Что поделать, это война, она без жертв не обходится. Кто только не получал извещений о гибели близких! Ты, наверное, слышал, что и мой мальчик Сафар погиб под Керчью. Такое, видишь ли, дело — я сам себе доставил похоронку… Договорились, сынок, пусть Лейла ничего не узнает. Хотя и смолчать — грех… Но пусть…»

Опасаясь, как бы сестры не нашли письмо, Фариз сжег его, а медаль спрятал. Абиш-баба умер весной сорок седьмого, унес их тайну в могилу.

А Лейла-хала все еще глядела на дорогу, ждала сына. Она сказала, что не надо разыскивать. Не просила пенсии. Разыскивать и просить — значит смириться с мыслью, что сына нет. Она ждала. Работала как проклятая. Будучи больной, шла на поле. «Подумаешь, температура! У кого ее не бывает? Ничего со мной не сделается. Вот чайку попью, и простуда пройдет. Поправлюсь! Нельзя же при каждом недомогании ложиться в постель», — говорила она, успокаивая детей, а на самом деле боялась слечь. И шутила: «Вот вернется Рамиз, и как он расстроится, если увидит, что я лежу!»

Шли годы, зарубцовывались телесные и душевные раны.

Но по-прежнему была свежа память.

Лет десять спустя после войны решено было воздвигнуть обелиск в честь погибших односельчан.

В ближнем карьере, где добывался мрамор, выбрали большую глыбу, доставили на холм. И там сельские умельцы своими руками вырубили этот обелиск и нанесли на нем имена погибших за Родину.

Имени Рамиза на обелиске не было.

Вот когда Фариз, уже взрослый, каялся и казнился, проклинал себя за давнюю ложь, полагая, что она во спасение! Как ему теперь, по прошествии стольких лет, открыть свою тайну? Узнай мать вовремя о гибели сына, она, как другие матери, убивалась бы, горевала и плакала, но постепенно примирилась бы со своей потерей. Ходила бы к этому обелиску, вспоминала о сыне. Порой Фариз ловил на себе тоскливый взгляд матери. «Может, ты что-то знаешь?» — спрашивал этот взгляд. Но не хватало решимости сказать то, что он знал. Мать тяжело больна, этот запоздавший удар сразил бы ее окончательно.

Прошлой осенью она то ли снова простудилась, то ли надорвалась и слегла. Каких только врачей Фариз и сестры не приглашали к ней! Привезли из Баку знаменитого профессора. Осмотрев больную, он дал понять, что врачи бессильны помочь: болезнь запущенная, неизлечимая.

Мать раньше детей по нарочито бодрому голосу профессора поняла, что дни ее сочтены. Позвала их, чтобы попрощаться, дать советы и наставления — как жить, что помнить, как ее хоронить… К каждому обращалась по имени. «Рамиз, Рамиз…» — прошептала она, глядя на дверь; это были ее последние слова. Обессиленная, она упала на подушку.

Сестры поплакали и притихли: мать давно болела, к мысли, что вот-вот умрет, они привыкли, к неизбежному подготовились. Но Фариз дольше всех надеялся на благополучный исход и потому был потрясен случившимся. Он не мог простить себе, что вынудил мать ждать и надеяться, в напрасном ожидании она и сгорела.

Всю ночь он просидел возле нее, вспоминая прошлое день за днем. Мать всегда учила правде и искренности, и он лишь один-единственный раз скрыл правду. «Прости меня, мама! Прости, мамочка, безмерно я виноват… Прости, а сам себе я никогда не прощу!»

Окно выходило в сад. Прямо под ним росли гранатовые деревья. В лунном свете поблескивали тугие, налитые соком плоды. Узорная неподвижная тень от ветвей и перистых листьев лежала на полу.

Рамиз очень любил гранаты, особенно кисло-сладкий сорт «гюлейша», с крупными рубиново-красными зернами. И мать ежегодно отбирала для него самые лучшие плоды; бережно разложенные на чердаке, они сохранялись до мая — для Рамиза…

В том году плоды завязались рано, быстро наливались соком, и было их так много, что под ветви, чтобы не обломились, пришлось ставить подпорки. Мать, как всегда, готовилась дней через десять — пятнадцать собирать урожай…

Подали голос первые петухи. Приближался рассвет. Всего несколько часов осталось Лейле-хале гостить в собственном доме. Днем ее похоронят на сельском кладбище. Положат рядом с мужем, кузнецом Ахадом, скончавшимся еще до войны.

Фариз ждал рассвета. Давным-давно он спрятал медаль «За отвагу» в щель между камнями в стене; с тыльной стороны дома. Замазал щель глиной.

Мать так и не увидела боевой награды сына. Теперь, готовясь проводить ее в последний путь, Фариз принял еще одно решение, которым тоже не поделился ни с кем, как и тогда, когда сжег похоронку на брата.

Едва забрезжил рассвет, Фариз достал старый, оставшийся от деда кинжал и пошел во двор. Сковырнул кинжалом окаменевшую глину, открыл щель и вынул сверток с медалью. Долго держал медаль на ладони. Она была тяжелой, словно впитала в себя все тяготы ратной жизни, и сверкала, будто только что отлитая; краски на муаровой ленте колодки была свежими и яркими.

В тот момент, когда мать опускали в могилу, Фариз незаметно положил медаль ей на грудь.

А вечером, после поминок, он рассказал сестрам все — от начала до конца.

И уже два траура смешались в одном доме: сестры оплакивали мать и погибшего в сорок пятом брата…

Бабек шел рядом, слушал рассказ отца. Он многое уже понимал, и сердце у него сжималось от жалости к бабушке и от гордости за дядю, которого он никогда не видал и не увидит, но всю жизнь будет помнить о том, что он был.

Они дошли до дороги, и тут отец обернулся и поднял глаза на обелиск, словно уплывавший в синеву неба.

— …Вот почему имя нашего Рамиза оказалось в конце списка, — заключил Фариз. — Я в этом виноват.

— А нельзя сказать, чтобы переделали надпись и имя дяди Рамиза поставили вторым?

— Нельзя, сынок… И не нужно. Не имеет значения, высечено имя первым или последним. Важно, что оно стоит в общем ряду героев.

— Если бы хоть медаль осталась… — упавшим голосом сказал Бабек. — Была бы у нас память о дяде.

— Поздно жалеть об этом.

…Они шли по старой улице селения Гайнаглы. За родником, одетым в серый гранит, улица сделала поворот, и перед ними открылся отчий дом Фариза под красной черепичной крышей — в этом доме жила теперь его старшая сестра.

Гусейн Аббасзаде

Трикотажный костюм

Когда я выписывалась из больницы, мне посоветовали через месяц показаться своему врачу в поликлинике, проделать все анализы, словом — пройти контрольную проверку после тяжелого воспаления легких. Я не пренебрегла советом. Врачиха в поликлинике осмотрела, выслушала меня и нашла, что все в порядке. Оставалось только выписать мне направления на анализы, но тут ее вызвали по телефону куда-то для консультации.

Как раз в этот момент в кабинет вошла красивая, хорошо сложенная женщина лет тридцати — тридцати пяти с модной уличной сумкой.

— Тоба, — сказала ей врач, — выпиши больной направления на анализы.

Она вышла. Тоба, оказавшаяся медсестрой, не спеша поставила сумку в угол, сняла с вешалки чистенький белый халат. На ней был бежевый трикотажный костюм с вышитыми бортами, очень миленький и оригинальный, — и я спросила:

— Очень хороший у вас костюм. Это готовый? Медсестра, натягивая халат, удивленно на меня посмотрела.

— А вы видели в городе второй такой? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, не видела.

— Так зачем же спрашиваете? Я не ношу готовой одежды. Стоит в универмаге появиться приличным костюмам, как полгорода в них уже ходит. — Она указала глазами на мой полосатый кримпленовый костюм и добавила с легкой улыбкой:- Не обижайтесь, но, например, такой костюм, как ваш, можно встретить на каждом углу. Это не по мне. Лучше я надену простое ситцевое платье, но пусть оно будет единственным в городе.

Я слушала ее с некоторым удивлением. Мы впервые видели друг друга, а говорила она так, будто мы давние подруги, с налетом фамильярности. Впрочем, подумала я, такая открытая, доверительная манера подходит к ее бойкой внешности.

— Вижу, мой костюм вам понравился, — продолжала она, сев за стол. — Если хотите, могу достать вам такой трикотаж.

— Но вы тогда не наденете свой костюм…

— Я же не сказала, что вам сошьют точно такой костюм. Другой будет цвет, другой фасон и вышивка.

— Ну что ж, буду вам благодарна…

— Э, при чем тут благодарность? Вы же купите за свои деньги.

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянула пожилая смуглая женщина:

— Тоба, ты когда-нибудь будешь делать уколы вовремя? Больные звонят и жалуются, что до сих пор не сделаны уколы, назначенные на восемь утра.

— Ну и пусть жалуются, — преспокойно ответила Тоба. — Я их предупредила, что сделаю уколы в десять.

— Вечерние сделаны в восемь, значит, надо, чтоб и утренние…

— А если утренние будут в десять? Какая разница?

— А та разница, что так дело не пойдет, Тоба, — сердито сказала женщина. Должны быть равные промежутки времени. Я доложу главврачу. Вечно ты выкидываешь всякие фокусы… — Она хлопнула дверью.

— Подумаешь, главврачу она доложит! — Тоба коротко всплеснула холеными руками. — Ах, испугала! Да кто ты такая, позволь тебя спросить? Хорошо, что всего лишь старшая медсестра, шишка на ровном месте, а не то, будь она на должности повыше, житья бы совсем не дала.

Она посмотрела на меня, как бы предлагая разделить ее негодование. Я молчала. Зачем мне вмешиваться в их дела? Я смотрела на ее красивое лицо и думала: почему у нее такое странное имя? Тоба… Наверное, ее зовут Тубу или Тукезбан, и это вовсе неплохие имена, а она взяла и переиначила на Тоба.

— Как ваше полное имя? — спросила я.

— Меня зовут Тэбрик. Тэбрик-ханум. Но я не очень люблю свое имя: надоели вечные приветствия. И поэтому все называют меня просто Тоба. А разве плохо? Да, так вот, если хотите, принесите завтра деньги, и я достану вам джерси какого хотите цвета. — Она придвинула к себе бланки и взяла авторучку. — Так вам выписать направления на все анализы, да? Я бы давно выписала, если б не прибегали всякие тут с угрозами. — Тоба тряхнула воинственно головой. — Прямо не дают работать! Да это еще что! Недавно я была на вызове, дали адрес, фамилию больной. Имя у нее Нурджахан, а фамилия какая-то странная — Мамина. Ну, мне все равно. Прихожу к ней; правда, немного опоздала, ну, думаю, ничего, извинюсь, и все дела. Открывает мне дверь седая старуха и сразу начинает причитать: «Где ты, девушка, была, почему на два часа опоздала?» Ну, у меня с такими скандалистками разговор короткий. «А что бы вы делали, бабушка, говорю, если бы я вовсе не пришла?» И знаете, что мне сказала эта темная женщина? «Тебе, говорит, государство деньги платит за то, чтоб ты вовремя приходила к больным и делала им уколы». Представляете? — засмеялась Тоба. — Она меня еще поучает! Да разве на свою зарплату я могу купить с рук что-нибудь оригинальное? И я говорю этой бабуле: «Вы меня лучше не сердите, а то я сейчас повернусь и уйду». Ну, тут она засуетилась. «Пойдем, говорит, доченька я уже все приготовила, из холодильника достала лекарство, сделай поскорее укол». Это, конечно, другой разговор. Ведет она меня на кухню, и я ее спрашиваю: «А почему у вас такая странная фамилия — Мамина? Вы разве не азербайджанка? Или ваш муж?» Она выкатывает на меня глаза: «Как ты сказала?» «Как у меня в направлении написано, так и сказала: Мамина. И в вашей карточке в поликлинике так значится». — «Никакая я не Мамина! — кричит она. — Вечно путают! Наша фамилия Мамин![1] Слышала ты такое слово? Забыли это слово, потому и путают мою фамилию!» Ну ладно. В кухне на столике, вижу, стоит флакончик с готовым раствором пенициллина. Я набрала в шприц, сделала старухе укол. Ка-ак заорет она! Такой подняла крик, что и я испугалась. Нервная очень старуха. «Что за укол ты мне сделала? Я же вся горю!» — «Что вы приготовили, говорю, то я вам и впрыснула. Может быть, пенициллин кристаллизовался, говорю, так бывает иногда». Она причитает и кричит: «Если он криста… ну, если испортился, так почему же ты сделала укол?» «А что мне делать, говорю, бежать в аптеку и покупать вам новый пенициллин?» — «У нас дома полно пенициллина, говорит, неужели он весь испорчен?» Мне, по правде, и самой показалось странным, что укол обжег ее и причинил боль. Вернувшись в поликлинику, я увидела медсестру вечерней смены Алю, она сидела и вила чай. Я спросила ее: «Когда ты разводила пенициллин у этой старухи Мамин? Я сейчас вкатила укол, а она завизжала, будто ее режут». — «Какой пенициллин? — Аля говорит. — Ничего я не разводила. У старухи флакончики по триста тысяч единиц, я каждый раз на один укол развожу, и все». Вы поверите, я остолбенела, когда услышала это. «Тогда, говорю, какой же я сделала ей укол? Что было в том флаконе?» — «С ума ты сошла! — кричит Аля и вскакивает, чуть не опрокинула чайник. — Я у нее флакончик со спиртом оставляю, чтоб каждый раз не таскать, ты ей спирт вкатила! Дура!» — кричит. А я ей: «Сама ты дура! Как это можно — спирт наливать во флакон от пенициллина?» Тут она начинает читать мне нравоучение: мол, старуха по невежеству могла вытащить из холодильника этот флакончик вместо целого, но ты, медсестра, куда смотришь? Видишь, мол, что флакон распаянный, с открытой крышечкой, значит, нельзя использовать, — ну и все такое. Я, конечно, в долгу не осталась, говорю: «Все умные стали, и если ты все знаешь, не хуже врача, так почему бегаешь делать уколы больным, шла бы сразу в мединститут лекции читать…»

Мне надоело слушать разговорчивую Тобу, да и времени уже не было сидеть тут. Я поднялась и сказала:

— Вы извините, но мне надо…

— Нет, вы послушайте, чем это кончилось, — заявила она тоном, не допускающим возражений, и я подумала, что ладно уж, дослушаю до конца, а не то, чего доброго, эта Тоба выпишет мне направления на такие анализы, что не обрадуешься. — Мне пришлось опять к старухе пойти — ну, сказать, что ошиблась, компресс сделать. Не хотелось идти, но надо. Мало ли что, ведь это могла, плохо кончиться… Да и не отсохнет у меня язык, если я извинюсь… В общем, пошла. Представьте себе, она открывает мне дверь как ни в чем не бывало. Я ей говорю; «Что, бабуля, живы-здоровы? Ну, слава богу, а не то попала бы я из-за вас в беду». И тут она как накинется на меня, сразу в крик: мол, не я, а она чуть в беду не попала из-за меня, бог ее пожалел, а я, мол, только о себе беспокоюсь, о других не думаю, — ну и всякие такие дурацкие слова. Я тоже рассердилась. Тоже мне, сама на ладан дышит, еле душа в теле, а туда же, с нотациями. А я нотаций не люблю. «Нечего кричать, говорю, бабуля. Вы уже седьмой десяток заканчиваете, и если с вами что случится, то мир не обрушится. А я, между прочим, еще молодая, как же мне не побеспокоиться о себе?» На редкость вредная старуха…

Мне было уже невмоготу слушать Тобу.

— Пойду, — сказала я. — Дайте, пожалуйста, направления.

Она небрежно заполнила два бланка и протянула мне.

— До свидания, — сказала я и направилась к двери.

— Так не забудьте завтра принести деньги на джерси, — сказала она.

Гусейн Аббасзаде

Тропа ведет в горы

Пятый час Фарид трясся в автобусе. Дорога забирала все больше в гору, за окном разворачивались, сменяя друг друга, зеленые долины, скалистые холмы; вдали темнели леса. Фарид, с чемоданчиком-«дипломатом» на коленях, с интересом разглядывал прекрасные эти места — он много слышал о них, но попал впервые.

Целью его поездки было горное селение Бозъял. Добраться до него было непросто. Один из сотрудников редакции объяснил Фариду, что автобус через Бозъял не проходит — надо, не доезжая до райцентра, выйти и идти вправо по проселку. Садясь на бакинском автовокзале в автобус, Фарид спросил водителя, и тот подтвердил: «Да, не доезжая до райцентра».

— Да ты сиди себе спокойно, — сказал водитель. — Я предупрежу тебя, когда сходить.

Но Фариду было беспокойно. По времени пора было уже выходить. Да и чувствовалось по оживлению пассажиров, что автобус приближается к райцентру. А шофер молчал. Не забыл ли? Только собрался Фарид пробраться к водительской кабине, чтобы напомнить о себе, как в динамике раздался громкий, прямо-таки оглушительный голос:

— Кто едет в Бозъял? Приготовиться к выходу, парень.

Фарид живо подхватился, проследовал к передней двери. Автобус несся по дороге, огибавшей пологий горный склон. За поворотом шофер затормозил и, высунувшись из кабины, сказал Фариду:

— Видишь тропинку? Двигай по ней, она прямо в Бозъял ведет.

Фарид поблагодарил его и выпрыгнул из автобуса, который тут же рванулся с места. От долгого сидения у Фарида затекли ноги. Было приятно размять их, было приятно идти по тропинке, вьющейся по зеленому склону и при взгляде снизу похожую на небрежно брошенный желтый поясок. А воздух какой! После бакинского смога дышалось тут, в горах, необыкновенно легко: грудная клетка будто сама старалась вобрать побольше чистого воздуха.

Но подниматься вверх было нелегко, тропинка становилась все круче, и Фарид запыхался.

Он был выпускником факультета журналистики и проходил сейчас преддипломную практику в молодежной газете. В редакции всегда найдется работа, но серьезных заданий Фарид до сих пор не получал. Это было первое. Собственно, он сам напросился: вычитал в плане работы отдела информации, что газета намеревалась дать репортаж об одном долгожителе из села — Бозъял — стадвадцатрехлетнем Искендере-баба — и упросил завотделом поручить это дело ему. Завотделом не стал возражать: берись, коли есть охота. Только, предупредил он, «никаких соплей восторга», а чтоб серьезный был разговор о причинах долголетия. Серьезный и полезный для молодого читателя. Ну что ж, Фарид и сам хотел, чтобы первый его материал получился как следует. Он успел перед отъездом почитать кое-какие статьи о долголетии. И даже начало репортажа придумал — ну, несколько абзацев в качестве вступления.

Наконец тропинка вывела его на вершину горы, и сразу ему открылся восхитительный вид на долину, где белели среди садов домики селения — это и был Бозъял — и бежала быстрая горная речушка. Дальше синели горы, увенчанные снежными венцами. Фарид пожалел, что пленка в редакционном фотоаппарате, взятом с собой, не цветная. Черно-белая не передаст всей этой многоцветной красоты. Ах, красота какая! В таких местах только и жить до ста лет, и до ста пятидесяти можно… Собственно говоря, Фарид, горожанин, в первый раз оказался, как говорится, на лоне природы. Не на даче, не на ашперонском пляже, а в горной местности, вдали от городского шума. Помахивая «дипломатом», он бодро зашагал к селению. Уже подходя к Бозъялу, он увидел справа от тропинки на склоне холма кладбище, огороженное невысоким каменным забором. Фарид поднялся по склону и вошел в старые железные ворота. Он ожидал увидеть здесь на могильных плитах даты, свидетельствующие о долголетии бозъяльских жителей. Но кладбище в этом смысле ничем не отличалось от всех других: один из покоящихся тут, на тихом холме, прожил на свете 33 года, другой — 87, третий ушел из жизни совсем молодым. И только три могилы долгожителей обнаружил Фарид — двух мужчин и одной женщины, которым было немного за сто. Он призадумался. Что-то тут не сходилось с тем планом репортажа, который сложился у него в голове. Он собирался задать Искендеру-баба вопрос: «В вашем селе долгожителей вы самый старый — чем объясняете вы такое долголетие? Наверное, чистым горным воздухом и родниковой водой?»

В задумчивости Фарид спустился на тропинку и продолжил свой путь. Вот как, думал он, Бозъял вовсе не седо долгожителей, люди здесь живут примерно столько же, сколько и в других местах. Он припомнил вычитанные из статей сведения. Рекорд долголетия поставил англичанин Фома Корне, проживший 207 лет. Были и еще рекордсмены, существовали сомнения относительно их подлинного возраста, — в общем, дело это запутанное и имеющее много разных толкований. Ясно одно: надо как-то исподволь, осторожненько навести Искендера-баба на вопрос, чем лично он объясняет долголетие…

Между тем тропа превратилась в сельскую улицу. Сквозь зелень садов белели стены. У входа в село двое загорелых парней покрывали черепицей длинное одноэтажное строение амбарного типа. Фарид окликнул их, спросил, как пройти к дому Искендера-баба. «Иди прямо, — сказали ему, — увидишь кузницу, а сразу за ней его дом».

Подойдя к указанному дому, Фарид увидел два каменных столбика у его ворот, и тут ворота открылись, со двора вышел невысокий старик с седоватой курчавой бородой, в сапогах, в черной папахе. Через плечо у него был перекинут хурджин из узорчатой ковровой ткани. Ему было на вид лет семьдесят, а может, восемьдесят.

— Ами, — сказал Фарид, — это дом Искендера-баба? Старик, прищурясь, окинул его взглядом.

— Да, это его дом. — Он двинулся по улице. — А зачем он тебе?

Фарид, идя вслед за ним, коротко объяснил: дескать, приехал по заданию редакции. И, остановившись возле кузницы, повернул было обратно.

— Ты куда, сынок? — спросил старик, оглянувшись.

— Я же сказал — к Искендеру-баба.

— Искендера-баба нет дома. Он на пасеке работает. Я как раз туда иду, могу проводить.

— Спасибо, ами.

И он пошел за стариком по улице, потом они свернули вдоль огородов, вышли в поле на каменистую дорогу, проложенную в сторону горного хребта. «Очень хорошо, — думал Фарид, поспевая за стариком, — увижу Искендера за работой». Тут ему пришло в голову: не приходится ли его спутник сыном Искендеру-баба? Однажды Фарид видел Искендера-баба по телевизору, правду мельком. Знал, что у того девять сыновей, три дочери и около сорока внуков и правнуков, а старшему сыну восемьдесят с чем-то лет, и живет он, как и отец, в Бозъяле.

— А вы не сын Искендера-баба? — спросил он.

Старик, немного сутулясь, шел ровным скорым шагом по довольно крутому подъему. Сумки хурджина колыхались у него на плече.

— Разве я похож на него? — бросил он на ходу.

— Пожалуй… — Фарид запыхался. — Похожи, пожалуй.

— Ну, если похож, значит, я его сын.

Что-то лукавое было в тоне старика, и Фариду это не понравилось. Будто с какой-то подковыркой говорил с ним сын Искендера-баба. И куда это он торопится? Как припустил у дома, так и не снижает скорости. А дорога какая! То подъем, то спуск, и конца этому не видно.

— Ами, — сказал он, с трудом переводя дыхание, — далеко еще до пасеки?

— А вон, — махнул тот рукой в сторону гор. — Как перейдем речку, там и будет пасека. Недалеко.

«Ничего себе — недалеко, — подумал Фарид с раздражением. — Устроил кросс по пересеченной местности…» Он старался не отстать от старика, но это давалось ему все труднее. Он спотыкался о камни, сбил носки своих туфель, и еще километра два пришлось отмахать, а этой чертовой речки все еще не было видно.

Наконец он услышал журчание близкого потока и вскоре, одолев очередной подъем, увидел речку. Это была обычная горная речка — неширокая, желтоватая, быстро бегущая по белому каменистому ложу. Старик, первым спустившийся к берегу, скинул с плеча тяжелый хурджин и принялся стаскивать сапоги. Затем, сняв носки и закатав брюки, подхватил хурджин и сапоги и, махнув Фариду рукой — давай, мол, за мной, — устремился в быструю воду. В самом глубоком месте речка была ему по колено. Перейдя на ту сторону, он оглянулся и увидел, что Фарид стоит в нерешительности у воды.

— Ты еще не разулся? — сказал старик. — Чего же ты ждешь?

Фарид нагнулся, тронул воду рукой. Вода обожгла холодом.

— Ами! — крикнул он. — А моста тут нету?

— Моста? — удивился старик. — Зачем тут быть мосту, если есть брод?

Фарид снял туфли и носки, ступил в воду, но тут же отскочил назад.

— Очень холодная, — пробормотал он. — Прямо как лед-Старик покачал головой. Ох уж эти городские… Шагу не могут ступить, если нет асфальта. Мост им, видите ли, подавай…

— Сейчас я тебе устрою мост, сынок.

Оглядевшись, он поднял большой камень и, семеня коричневыми сухими ногами, потащил его в воду. Фарид опешил: старик собирается накидать камней, чтобы он перешел по ним речку? Ну уж нет!

— Ами, бросьте камень! — заорал он. — Не надо! Не надо!

Быстро скинув брюки, он полез в воду и побежал, оскользаясь на камнях, устилавших дно речки, и размахивая «дипломатом». Будь что будет! Не мог он позволить старому человеку мостить речку. Уж лучше схватить воспаление легких… сквозь землю провалиться… только не позориться!

Он выскочил на берег, стуча зубами от пронизывающего холода воды. Сел, стал растирать окоченевшие ступни, натягивать носки.

— Видишь, — сказал старик, тоже обуваясь, — без моста управился. Зачем тут мост?

И опять почудилась Фариду какая-то подковырка в его тоне. Он взглянул на бородатое сухое лицо старика и сердито отодвинулся. Скорей бы добраться до пасеки, до Искендера-баба, — может, он окажется нелюбезнее, чем его старший сын.

Они зашагали по каменистой тропе, бегущей от брода к лесной опушке. Фарид теперь чувствовал себя бодрее. Ноги согрелись от быстрой ходьбы. А старик, почувствовав перемену настроения у парня, заговорил более дружелюбным тоном:

— К нашим местам, сынок, надо привыкать с детства. Привычка, говорю, нужна. Тогда тебе все нипочем.

— У меня нет привычки к холодной воде, — буркнул Фарид. — В море летом вода теплая.

— Само собой. Море — не горная речка. — Старик поправил хурджин на плече. Так ты, значит, собираешься написать в газете про Искендера-баба?

— Да, собираюсь.

— Ну что ж. Про него уже много писали. Только вот не знаю — зачем?

— Как это — зачем? Долгожители всех интересуют.

— Не знаю, сынок, не знаю, что люди находят интересного в долгой жизни. Жизнь-то самая обыкновенная, ничего в ней нет такого.

— Понимаете, ами, — сказал Фарид, немного оттаявший после холодной «ванны», — многие ученые убеждены, что человек должен жить полтораста лет и даже больше. Биологически это вполне возможно. Средний возраст шестьдесят лет — слишком мал.

— Человеку надо жить у себя дома, — сказал старик.

Остаток пути они проделали молча и вскоре вышли на усеянную цветами поляну, на которой, как шашки на шахматной доске, стояли ульи.

— Вот и пришли, — сказал старик и указал на дощатый домик, вернее — будку, возле которой под навесом шваркал рубанком человек средних лет, обстругивая на верстаке доску.

Это, конечно, был не Искендер-баба. Наверно, кто-нибудь из его внуков. А сам Искендер, может, в домике? Отдыхает, может?

— Гостя привел, — сказал старик.

Плотник поздоровался с Фаридом и вернулся к своему занятию. А старик снял с плеча хурджин и стал вынимать из него на дощатый стол лаваш, вареную курицу, сыр мотал, кислое молоко в глиняном горшке и другую снедь.

— Садись, сынок, перекусим, — сказал он Фариду.

Фарид сел на тахту у стола, оторвал кусок лаваша. «Может, Искендер-баба проснется, услышав голоса, и выйдет из этой будки», — подумал он. По правде, он очень проголодался.

— И ты садись за стол, Нияз.,- бросил старик плотнику.

— Спасибо, Искендер-баба, — ответил тот. — Сейчас, достругаю только.

— Искендер-баба? — Фарид ошеломленно уставился на старика. — Вы Искендер-баба?

— Выходит, так, — усмехнулся старик и, отломив куриное крылышко, начал его обгладывать. Его черные прищуренные глаза хитровато смотрели из-под папахи на Фарида. — Мы тут с Ниязом, внуком моим, новые ульи делаем. Да вот, еда у нас кончилась, я и сходил домой, в деревню. Мне помыться надо было. Да ты кушай, парень, кушай. Чего ты уставился на меня?

Гусейн Аббасзаде

Цветы полевые

Пучок полевых цветов продержался у меня несколько дней. Не раз медсестра меняла по моей просьбе воду в баночке, чтоб не увяли, — я бы сохранил их дольше, но что поделать, цветы не вечны. Очень дороги были они для меня. И хотя немало утекло воды с того далекого дня, они все еще стоят перед глазами, и я поныне вижу их краски и слышу их аромат. И душа хранит память о них.

…Было раннее утро.

Нас всполошил и разбудил грохот пальбы. В купе нас было четверо раненых офицеров — двое расположились на верхних полках, двое — на нижних. Все четверо вскинули головы и ошарашено переглянулись.

— Что за пальба?

— Что-то стряслось…

— Да, попусту палить не станут.

— Добром бы обернулось…

Наш санитарный поезд стоял на станции Кавказская. Вагоны были битком набиты ранеными. Поезд шел из Германии. Нас везли в госпиталь-стационар; по слухам, в какой-то курортный город.

Вдруг за окнами прокатилось неистовое, ликующее:

— Победа!.. Поб-е-еда!

— Братцы, война кончилась!

— Поздравляем!

— Ура-а-а!

Лежавший на верхней полке капитан Сарвар Аскеров, перегнувшись, подобрал шторку на окне, окинул взглядом вокзал:

— Все обнимаются… целуются… Похоже, и впрямь победа…

Забежала медсестра:

— Ребята, не волнуйтесь. Это наши палят, свои! С победой вас!

У всех на глаза навернулись слезы. Четыре года мы ждали этого дня, и нам все еще не верилось, что он наступил, что пушки умолкнут, не будут рваться снаряды, не будут рушиться города, не будет раненых и убитых.

Вскоре привокзальная площадь кипела от народа. Запела гармонь, послышались песни. Люди заполонили перрон, окрестные улицы. Веселились, плясали, смеялись и плакали.

Как было усидеть в вагоне?

Легкораненые, накинув халаты, вышли на перрон и присоединились к пляшущим и поющим. Вышел и Сарвар — он горел в танке, рука была опалена, но ноги целы. Вышли и двое других офицеров — у одного было пулевое ранение в плечо, у другого — в бедро. Я остался в купе один, загипсованный но пояс.

Как я завидовал своим товарищам! Ну, хоть бы приподняться, хоть бы выглянуть в окно, полюбоваться на толпу ликующих, на торжествующий народ!

Но ведь и я живой, черт возьми!

Что греха таить, бывали за эти четыре года минуты, когда казалось — конец, не выжить, не дожить… Победа казалась несбыточным сном… Но, слава богу, эти минуты затмения надежды позади, надежда сбылась.

Настал долгожданный праздник. Я дожил до него, раненый-перераненый, какой-никакой, а живой. Я увижу родной Баку, наш дом, маму, сестру… Мама проводила троих сыновей на фронт… Вернусь только я один. Хорошо, хоть один сын вернется, хоть один… Бедная мама…

Все дрогнуло во мне, все перемешалось, радость и горечь. Комок подкатил к горлу. И я заплакал. Как мальчишка, навзрыд. Никогда я так не плакал — ни до, ни после этого.

В коридоре вагона поднялся шум, топот. Станционный народ вломился в вагоны — поздравить тяжелораненых. В наше купе вошла седая старушка с курносым мальчуганом лет шести-семи с пшеничными волосами. У малыша в ручонке — свежие полевые цветы. Он, видно, плакал и прятал лицо, уткнувшись в протянутый букет. Душистые лепестки осушили мои ресницы.

— Поздравляю, сынок, с победой, — проговорила старушка, поцеловала меня, как родного, извлекла из корзины вареного цыпленка, пасхальные крашеные яйца и кулич. — Бери, ешь… Ты ведь, наверно, крови-то потерял сколько. Подкрепиться надо… Слава богу, пришел конец мукам и слезам нашим… Не сиротить уже войне людей… — Она показала глазами на малыша, который встал на цыпочки и через окно наблюдал перронное ликование, понизила голос до шепота: — Вот он… Никого не осталось на белом свете, фашист проклятый осиротил. Я его и призрела. Думает, бабка я ему… Ох, горе-горюшко… Я погладил пшеничные вихры малыша.

— Любишь бабушку? Малыш приник к женщине.

— Да.

— И я люблю моего Алешку, — сказала старушка. — У меня тоже никого нет, кроме него. Вырастила сыночка одного — в сорок втором в Крыму погиб. Малыш вскинул синие глаза:

— Бабушка, ты про папу говоришь? Старуха вздрогнула и не сразу нашлась:

— Да, детка, про папу…

На вокзале ударили в колокол. Товарищи мои вернулись в купе.

Медсестра мимоходом бросила:

— Бабушка, сходите, эшелон отправляется! Они вышли, мальчуган напоследок обернулся:

— Дяденьки, вы в окно поглядите, я вам рукой помашу.

— Ладно, Алеша, — пообещал я.

Сарвар стал у окна, подождал, пока малыш с бабушкой поравняются с нашим окном, и помахал им рукой на прощанье. Я их не видел, но в гомоне взрослых голосов услышал тонкий и звонкий крик:

— Счастливого пути, дяденьки!

Поезд медленно тронулся с места. Легкий аромат свежих цветов заструился в купе, перекрывая запах йода и табачного дыма. Я подумал, что в этой затхлости цветы протянут недолго, и попросил «ходячего» капитана взять у медсестры кружку воды. Колеса застучали чаще и громче.

1

Религиозный, набожный — ред.

Content

Аббасзаде Гусейн Сборник "Белка"

Гусейн Аббасзаде Белка

Гусейн Аббасзаде Дверной молоток

Гусейн Аббасзаде Гудок парохода

Гусейн Аббасзаде Комар

Гусейн Аббасзаде Мой друг Абдул

Гусейн Аббасзаде Персиковый росток

Гусейн Аббасзаде Тетушка Лейла ждала

Гусейн Аббасзаде Трикотажный костюм

Гусейн Аббасзаде Тропа ведет в горы

Гусейн Аббасзаде Цветы полевые

1