Аарх Андрей

Сны для Масика [Сборник]

Андрей ААрх

Аида

«Аида. Акт 3» — лаконично возвестил маленький экран. Плавно погасли огни рампы и в огромном зале воцарилась тишина, изредка нарушаемая сдержанным покашливанием. Асенька сложила руки, прижав друг к другу ладошки, и сама того не заметив крепко сцепила пальцы. Тяжелый золотой занавес раздвинулся изящными складками, и прекрасный Рамазес скорбно запел по-итальянски. Экранчик услужливо переводил страдания на доступный англииский.

— Дай бог, моей возлюбленной Аиде не ведать моей смерти описанья, чтоб мысль тяжелая и тень страданья не омрачила ясное чело.

Асенька порывисто вздохнула. Рамазес пел, и слезы катились из его глаз и падали на крепкие загорелые руки, на небольшой шрам на левом запястье, который так любила целовать его прекрасная возлюбленная. Он пел и чувствовал как холодные цепкие лапы темноты проникают под одежду и влажными щупальцами обнимают его горячее тело. Его начало знобить, он прижался к стене горящим лбом и его плечи затряслись в безмолвном рыдании.

— О боже мой, великий Ра, прости минутный страх и слезы, мои волнения и грезы со мной погибнут в смертных снах, — горячо шептал он. Со стены сыпались мелкая каменная крошка — его так торопились похоронить в этом склепе что не удосужились обработать камень.

— В долинах полных света звуков, забудь о скорбном склепа мраке, живи не помня о разлуке, детей расти в счастливом браке.

Вокруг было так тихо что он слышал как слезы капали на пол, и радовался что никто не может видеть его, доблестного воина и великого полководца, плачущим.

Асенька вытерла слезинку и опять крепко сжала руки. Она сидела на самом краю пухлого бархатного кресла и не отрываясь смотрела на сцену. Что-то зашевелилось в темноте склепа, она вздрогнула от неожиданности и широко распахнутыми глазами стала следить за тенью, крадущейся к Рамазесу.

— Кто здес, уж вы ли, злые духи, в обитель скорби ворвались чтоб душу бедную похитить, чтож смерти вы не дождались…

Он прижался к стене. Ничего не было видно, его окружала кромешная тьма. Не было даже слабого луча света, который бы осветил его тесное погребение. Он протянул руку, и почувствовал легкое прикосновенье, и запах, который до сих пор казался ему наваждением, мелкой шалостью подсознания окружил его, накрыл как тонкий балдахин широкой кровати, где он проводил часы в нежностях и разговорах с дочкой эфиопского царя.

— Любовь моя, мой Рамазес, любовник страстный, робкии мальчик, — прошептал до боли знакомый голос.

Один за другим волшебные звуки заполняли темноту зала, они повисали в воздухе и медленно остывали, как горячее стекло повинуясь уиению итальянского мастера, твердые кристаллы с темным струящимся мерцанием внутри.

Ее тело приникло к нему. Его коснулось ее нежное дыхание и сладкая кожа, он почувствовал как она слаба, ее легкие руки обвились вокруг него и тьма отступила, ему стало хорошо и уютно, и он обнял ее в ответ, прижал к себе ее гибкое тело, ощутил его тепло и знакомый душистый запах, зарылся носом в ее волосы — как все-таки хорошо, когда у женщины есть волосы, скользнул руками по ее талии, почувствовал под руками плавные изгибы, нежные ямочки на бедрах, округлые полушария под тонкой тканью одежды, она пригалась своими губами к его шее и прошептала.

— Я слышу ангельское пенье, мне кажется я вижу свет, и неземной, небесный образ, как радужный источник счастья.

Он прижал ее еще крепче к себе, так что их дыхания слились в одно и сердца стучали в унисон, как маленкий оркестр, повинуясь палочке невидимого дирижера.

— Я слышу шум, он нарастает, он катится как волны Нила, какая странная могила она никак не умолкает.

Рамазес открыл глаза и ему тоже показалось что из-за спины его исходит слабое сияние. Он повернулся, по прежнему прижимая к себе Аиду. Странная галлюцинация, пугающе реальная, была перед ним. Его взгляду представилась бесконечно большая зала, где под потолком сияли огромные факелы, а в зале стояли люди, кричали что-то и хлопали в ладоши. Они были странно одеты, в глухие, полностью закрывавшие тело одежды, как будто они болели проказой, и все смотрели на него и Аиду как-бы ожидая чего-то. Рамазес нерешительно поклонился, зал взревел, люди встали, крики и шум стали еше громче. Рамазес прижал к себе Аиду и закрыл глаза. Через некоторое время звуки стихли, как будто опустился невидимый занавес, свечение исчезло и опять навалилась тьма как удушливое ворсистое одеяло.

— Ты знаешь, меня мучает странное чувство, — тихо начал он. — как будто это уже было и я трогал губами твое чуткое тело, создавая твой образ в этой кромешной мгле, я целовал твою кожу, и волосы, и глаза, пока ты не начинала светится в темноте, и я сам светился и мы могли видеть друг друга, и вокруг были не холодные стены, а плодородные долины и зеленые холмы, и потом мы с тобой любили друг друга, долго и неистово, как в последний раз, и ты кричала от удовольствия, и мы не боялись что кто-то услышит, войдет, донесет… а потом мы уснули, нежно обнимая друг друга…

— Мне тоже снится этот сон… — прошептала она, все так же прижимаясь к нему. — А потом я просыпаюсь от твоего плача, и я ищу тебя на ощупь, в темноте, а когда я нахожу тебя и ты обнимаешь меня то слышен этот странный шум.

Он почувствовал как она подняла голову с его груди и осторожно нашел в темноте ее губы и впился в них, как измученный жаждой путник к прохладному источнику. Она ответила на его поцелуй и ее руки скользнули по его смуглой груди.

— Ну что, пора идти, — сказал Ромка. Они остались одни в гулком опустевшем зале, только несколько задержавшихся зрителей обсуждали что-то столпившись в одной из дверей. Асенька еще некоторое время смотрела на сцену словно пытаясь рассмотреть что происходит за молчаливым занавесом, скрывшим древний загадочный Египет с его обитателями.

— Ромка, а что потом?

— Вероятно они умерли, — неуверенно сказал он. Потом, оживившись, прибавил — а может дочка фараона решила спасти Рамазеса и тайно откопала его ночью, а увидев Аиду пожалела их и отпустила на волю.

Асенька подумала, потом согласно кивнула и взяла его за руку.

— Ромка, что это? — спросила она.

— А… так… крошки, — задумчиво сказал он, стряхнул с ладоней мелкие каменные крошки, и взявшись за руки они пошли домой.

Андрей ААрх

Арлекино и Пьеро

— Никогда, никогда, никогда такому дураку как ты не жениться на этой прекраснейшей фее, — слегка подрагивая от возбуждения выкрикнул Арлекино и, со свистом рассекая воздух палкой, ударил Пьеро по уху.

Пьеро покачнулся но устоял, а тонкий металлический канат вздрогнул и заиграл под ними как молодой жеребец.

— И вовсе ты не прав, Арлекино, я верю, нет, я знаю, что в один прекрасный день она сама бросится мне на шею и будет просить прощения за все пережитые мной страдания, — Пьеро вздохнул и коротко всплакнул в очередной раз.

Арлекино сжал губы и нахмурился.

— Ты дурак, плакса, размазня и сопливое болотце! — он чуть подпрыгнул как будто хотел топнуть ножками, но трос натянутый между опорами моста заходил ходуном и ему пришлось смешно изгибаться, чтоб не упасть.

Пьеро хихикнул, но тут же вернул себе безысходно-скорбящий вид и, пользуясь тем что соперник пока слишком занят собой чтоб возразить, сказал:

— Ты, Арлекино, не понимаешь, что высокие чувства, берущие свои истоки из тонкого родства душ, обусловленного схожими взглядами и осмыслением мира, не всегда выходят на поверхность сразу, порой они копятся и потом вырываются наружу как вулкан, и тогда все вокруг подчинено только этому великолепному фейерверку.

Пьеро перевел дух, сияя от гордости за себя, сформулировавшего такую непростую мысль.

Арлекино, наконец обретя равновесиие, злобно заскрежетал зубами и сказал:

— Счас как звездану! — и не секундой не задерживаясь с хрустом вломил Пьеро промеж глаз.

Пьеро зарыдал.

Машины далеко внизу с шумом проносились, каждая по своим делам и Арлекино некоторое время торжествуя наслаждался победой, небрежно помахивая палкой и фальшиво насвистывая какую-то шаловливую песенку.

— Ну что? — сказал он видя что Пьеро уже вдоволь наплакался. — Получил? Стихоплет бездарный…

Когда роса зарю покроет

Я уносился в небеса,

Под шелест звездного прибоя

Чтоб заглянуть в твои глаза… —

Завывая продекламировал он.

Пьеро хотел что-то возразить, но Арлекино грубо расхохотался, корчась и с трудом удерживая равновесие.

— А это, — сквозь смех завопил он, словно вспомнив:

Неспелых ягод кислый сок

во рту как капелька печали

среди бесчисленных дорог

друг друга мы не повстречали…

— Ха-ха-ха, не могу! — стонал он тыкая в Пьеро палкой и раскачивая канат все сильнее.

Пьеро с трудом удерживая равновесиие беспомощно, как не умеющая летать птица, махал длинными белыми рукавами, и не выдержав закричал:

— Хватит, хватит, перестань, успокоися, — он чувствовал что скоро балансировать станет невозможно, и так уже его сердце бухало в груди как колокол, толкая его то вперед, то назад, а ставшие ватными ноги соскальзывают с каната в пропасть.

— Ха-хаха-хаха-ха, — заливался Арлекино, и вдруг застыл на полусмехе, захрипел выпучив глаза и неловко покачнувшись напоследок неуклюже, как летающий сапог полетел вниз.

Он беспомощно летел непонятно длинно тянущиеся секунды и прежде чем он коснулся воды, Пьеро, не выдержав внезапно обрушившуюся тишину, безумно захохотав бросился следом.

Несколько чаек, недовольно летавших вокруг наконец уселись на постепенно останавливающийся канат.

Арлекино и Пьеро почти одновременно врезались в воду и пробив насквозь ее, а затем и влажный глинистый слой земли, оказались в пещере.

Прийдя в себя Пьеро огляделся и в ужасе воскликнул:

— Ах, я умер! — и всплеснув руками безутешно заплакал.

— Молчи, дуралей, — проворчал Арлекино беззлобно щелкнув его по затылку одной рукои, а другой опираясь на палку в попытке встать.

— У-ух! — сказал он когда это ему удалось. — Вставай, ныня, пойдем.

— Куда, куда мы пойдем, — всхлыпывая причитал Пьеро, размазывая по лицу глиняные слезы, но Арлекино не долго думая взял его за шкирку, поднял, и поволок за собой, время от времени давая пинка.

Так они передвигались некоторое время не зная куда и зачем, в кромешной тьме и слыша только всхлыпывания Пьеро и прерывистое дыхание друг друга.

Вдруг Арлекино уже несколько секунд вглядывавшийся в какое-то слабо светяшиееся нечто, встряхнул Пьеро и сказал:

— Эй, сопляк, это что-то светится или мне кажется?

Пьеро недовольно протер слезы и огляделся. Он тоже заметил светлое пятно впереди. Впрочем они все равно не знали где перед. Двигаясь по направлению к свету они все яснее могли различать свет, ни на что не похоже переливавшийся разноцветными струями, сплетаясь и разветвляясь как нечто живое и удивительное… Он холода и слез Пьеро начал икать, и хотя получал от Арлекино тычек всякий раз когда его диафрагма судорожно сжималась, но ничего не мог с собой поделать, и, с клекотом содрагаясь, плелся за Арлекино следом.

Наконец они вышли на свет и оказались среди волшебных, жемчужно-радужных сгустков света, которые мягко носились вокруг них, чуть не задевая щеки и оставляя за собой слабый мягко гаснущий след и аромат ванили.

Внезапно они расступились и в конце создавшегося коридора, Арлекино и Пьеро увидели сидящую женщину с маленьким прелестным мальчиком на коленях.

— Ты в бога веришь? — задумчиво спросил Арлекино, дернув, для привлечения внимания, Пьеро за ухо.

— Ну… — набрав воздуху сказал Пьеро, подумал и выпустил воздух пожав плечами.

Нехотя передвигая ноги они двигались к женщине и тонкий звон и чуть слышный шепот, окружавший их, слабо но неуклонно подталкивал вперед.

Наконец они подошли близко-близко, так близко что могли увидеть каждый волосок на голове мальчика, и остановились, не зная что делать. Шепот вокруг стал на секунду тише, а потом зашелестел с новой силои, оплетая их плотной невидимой сеткой. Женщина молчала. Мальчик тоже. Пьеро, похоже, задумался о чем-то и только Арлекино неловко мялся, не зная что делать и крутя палку в руках.

Он не выдержал первый и хорошенько размахнувшись ударил Пьеро палкой по голове. К его удивлению Пьеро, вместо того чтоб заплакать, вдруг рассыпался на мелкие кусочки, каждый из которых стал, в свою очередь, маленьким Пьеро, и Арлекино тогда так надулся, что лопнул со злости, и сотни маленьких Арлекино не замедлили огреть палкой каждый своего маленького Пьеро, по спине, плечам и вообще куда попало, но сотни маленьких Пьеро тоже не стали плакать, а рассыпались на тысячи, а потом на миллионы и миллиарды, и став крошечными и простыми как клетки они заплакали, и тогда миллиарды простых Арлекино взвыли от радости молотя Пьеро миллиардами палок.

— Вот видишь, сынок, ты просто меняешь направление, — щелкнув для пущей наглядности тумблером сказала божья матерь, и Арлекино заплакали от стыда и жалости, а Пьеро злорадно захохотали. — А теперь обратно! — сказла она еще раз щелкнув тумблером и не успевшие просохнуть от слез лица Арлекинов загорелись прежним азартом, а Пьеро захлебнулись слезами.

— Ну ладно, хватит на сегодня, идем-ка обедать.

— Идем, — легко согласился малыш, — только не суп, ладно?

А миллиарды маленьких Пьеро, вместе с миллиардами маленьких Арлекино, с шумом понеслись каждый по своим делам, не переставая размахивать палками, плакать, жаловаться и хохотать.

Андрей ААрх

Дорога

Лето пахло цветущими травами и нагретым на солнце железом. Подставив ветру разгоряченное личико Дашенька болтала ногами, сидя на деревянном краю платформы и глядя на бегущие внизу камушки насыпи. Солнце висевшее высоко в небе начало клонится к закату, и в предвкушении вечерней прохлады заходились трелями жирные степные кузнечики, заглушая мерный перестук колес. Мама прикорнула рядом, привалившись к большому тряпичному тюку и обняв дремлющую старшую Дашенькину сестричку Полиньку, которая в свою очередь обнимала среднюю, Томочку, из чьих объятий Дашенька осторожно высвободилась несколько минут назад.

Поезд медленно и настойчиво, как муха по варенью, полз на север, с фырканьем раздвигая пахучий летний воздух, разрезая его тупым ножем копоти, которая оседала на крышах первых вагонов, лицах и пожитках лежавших на них людей, пачкала окна, мешая смотреть счастливчикам едущим внутри. Правда, им было совершенно нечем дышать, а клопы, воши, и прочие всевозможные паразиты пожирали пассажиров как дети праздничный торт, но зато им не грозила возможность упасть во сне с крыши.

Маме с девочками места в вагонах не нашлось, на крышу лезть она побоялась, и долго бежала за словоохотливым полосатым как оса мужичком, подхватившим Дашку на руки, в самый конец перрона, где добавили в последний момент несколько открытых платформ, без никаких удобств, ограждения или крыши, но все-таки представлявших собой реальную возможность двигатся в северо-восточном направлении. Она выдохлась, тюки, связанные между собой и навьюченные на нее как на верблюда — один спереди, другой сзади, подпрыгивали и тяжело оседая больно бились чем-то твердым.

Томочка, вцепившаяся в руку, задыхалась от неожиданного приступа астмы, Полинька бежала рядом, закусив от напряжения губу и волоча огромный неудобный тюк с одеялом, и только Дашка заливисто хохотала и показывала язык, считая это все веселой игрой в догонялки, в которой она выигрывала.

Мама кричала мужику чтоб он ее оставил, но толи мужик попался глухой, толи специально не бросал маленькое не к месту смеющееся тельце, справедливо полагая что тогда эта крупная тетка, с длинной косой закрученной вокруг головы, останется сидеть здесь, на нагретых солнцем шпалах, окруженная девченками, тюками и запахом горячей смолы, и просидит так до прихода немцев.

Он посадил Дашку на первую платформу и крикнув что-то на прощание побежал дальше и они его больше не видели, только Дашке осталась память о его солено-табачном запахе и маленькая монетка с дырочкой посредине, которую он сунул на прощание в ее маленькую розовую ладошку.

На платформе было довольно свободно, весть о ней не разнеслась еще в мечушейся толпе беженцев и мама заняла стратегическое место поближе к середине, разложила тюки, посадила девченок и повалилась сама, закрыв глаза и чувствуя как дерет горло горячее дыхание. Не успела она отдышаться как поезд тронулся и неторопливо набирая ход двинулся прочь, на север, оставляя позади пахнущие морем и рыбой пыльные улицы, и брошенные дома, и бесчисленные количества кошек, потерянно блуждающих по опустевшим дворам.

Поезд набирал ход, не успевшие сесть запрыгивали на ходу, кидали тюки, карабкались сами, а когда не оставалось больше места сидящие на платформе стали кидать эти тюки обратно, отталкивать потные руки охраняя драгоценное пространство, где каждый квадратный сантиметр старого изъеденного водой и ветром дерева внезапно стал ценным и желанным.

Мама обняла девочек, уткнула Дашку лицом в грудь, где та изучала незатейливыи рисунок ткани ненадеванного, еще пахнущего новым, платья и маленький золотой медальенчик, прятавшийся в складке грудей. Дашка сидела тихо, слыша крики и ругань, но не понимая о чем речь и терпеливо дожидаясь когда все стихнет и можно будет попросить маму открыть медальончик, откуда смотрели улыбающиеся лица юной худенькой мамы и молодого усатого папы.

Постепенно неудачники отстали, несколько вялых споров утихли не успев перерасти во что-то более серьезное, на платформе стало потише, все расселись и вскоре принялись за еду, торопясь закончить все дела до наступления сумерек.

Поезд вырвался из бесконечных пригородов и шел теперь вдоль лиманов, слепящих серебристой коркой солнечного света, мимо полустанков и сел с веселыми белеными с синькой хатками и крупными яркими цветами, потом ринулся в степь, бросая длиннуы фиолетовую тень на высокие некошенные сорняки. К аромату цветов и полыни примешался запах вареных вкрутую яиц и картошки, кислого черного хлеба, домашней колбасы, зеленого лука и самогонки, позванивали жестяные кружки с теплой солоноватой водой, кто-то затянул песню но скоро умолк, не встретив поддержки в массах.

Девочки быстро поели, хрустя свежими огурчиками и редиской, впиваясь зубами в жареные домашние пирожки с мясом, приготовленные мамой в дорогу и запивая кислым вишневым компотом из большой военной фляги, купленной по случаю на староконке.

Стемнело. Остыл раскаленно-оранжевый край неба, выглянула дынная корка луны, огромные звезды зажглись и зависли низко над головами, незаметно просыпался мелкий песок Млечного пути и Дашка заснула под мерный перестук колес, подтянув под себя короткие толстые ножки в новых гольфиках, и обняв мамину руку.

Ночь пролетела незаметно. Поезд шел быстро, изредка останавливаясь и пропуская эшелоны с теплушками и такими же платформами как та на которой ехала Дашка, везущие что-то большое накрытое брезентом в противоположном направлении.

Под утро стало неожиданно прохладно, мама достала веселенькое, в цветочках, сшитое из лоскутов одеяло и укрыла девочек и себя, тревожно обнимая их, маленьких, свернувшихся в тесный клубочек, согревая дыханием как большая помятая хохлушка.

Встало солнце и разбуженные его лучами люди начали шевелится, проснулись и девочки, кроме Дашки, которая сладко, не открывая глаз, потянулась и перевернулась на другой бок, предъявив миру заспанную помятую щеку. Ее бережно укрыли одеялом и оставили спать, опять поели, и сели молча смотреть на бегущий мимо однообразно меняющийся пеизаж, степь, лесопосадки, поля, разбросанные хутора и редких коров.

К двенадцати проснулась Дашка, выспавшаяся как никогда, заулыбалась, показывая мелкие молочные зубы, покорно подставила себя под гребень, обрадовалась отсуствию умывания и с восторгом следила за улетающей струйкой когда мама держала ее над краем платформы приговаривая свое обычное «пись-пись-пись».

После очередной еды, служившей единственным развлечением на этом грохочущем, неизвестно куда несущемся островке, мама снова уложила девочек спать, как будто пытаясь дать им выспаться впрок, строго наказав Томочке, вызвавшейся держать младшенькую сестричку, не отпускать непоседу.

Дашка терпеливо лежала дожидаясь пока все заснут. Потом выскользнула, как ловкая упитанная ящерка, подкралась к краю и уселась подвинув чьи-то тюки, радуясь послеполуденному солнцу, ласковому ветру и грохоту колес.

Незаметно поезд замедлил ход и остановился, прямо посреди поля, как будто сочный горячий воздух сгустился и не пускал его дальше. Дашка разжала вспотевшую ладошку. Серебрянная монетка с граненой дырочкой посредине тускло отсвечивала на солнце. Она была теплая и пахла Дашкиной ладонью и чем-то непонятным. Дашка принюхалась, подумала, и взглянула на мир через маленькую дырочку. Мир в дырочке превратился в красочные размытые пятна по краям и яркие цветочные лоскуты посредине. Дашка ахнула и покрутила волшебную монетку, что заставило мир крутиться и переливаться вместе с ней, почти как в калейдоскопе, пока монетка не выскочила из непослушных пальчиков, из вспотевшей ладошки, и скользнув по подолу платья со звоном упала на нагретые камни. Дашка дрогнула губой и молча взбрызнула слезами.

Монетка лежала прямо перед ней, заманчиво блестя на солнце и призывно пуская солнечного зайчика прямо Дашке в глаз. Дашка знала что с платформы слазить нельзя ни в коем случае. Правда было непонятно почему — сеичас-то платформа стояла. Дашка легла на пузо, нечаянно пнув спящего мужика ботинком в потную спину и оценила расстояние. Рукой не достать. Но можно слезть и потом залезть обратно по корявой железной лесенке, приваренной сбоку.

Решено. Дашка пробралась к лесенке, осторожно переступая через спящих и оглядываясь на дремлющую маму, быстро спустилась вниз, спрыгнула на насыпь, и хрустя гравием побежала к монетке. Состав дернулся, раз, другой, и двинулся вперед, проплывая мимо Дашкиного лица ржавым бортом платформы.

Громко, басом, как раненный медведь Дашка заревела, отчего проснулся потный мужик, огляделся, увидев Дашку закричал:

— Ребенок, чей ребенок, гражданка, не ваша девочка?

Мама подскочила, растрепанная спросонья, и неуклюже перепрыгивая через начавшие ворочатся тела побежала к краю платформы, спрыгнула, не раздумывая, вниз, подвернула ногу на покатившихся камнях, подбежала к Дашке и схватив ее в охапку попыталась догнать поезд. Их платформа с орущими от страха сестричками была совсем недалеко, но набирая скорость удалялась, две идущие за ней с людьми, тянущими руки тоже проехали мимо, состав ускользал от нее, она, хромая, бежала за ним, превозмогая боль в поврежденной ноге и прижимая к груди не перестающее орать сокровище.

— Прыгайте, — крикнула она дочкам задохнувшись пылью и травяным духом. — Полинька, Томочка, прыгайте, — она почувствовала что не может дальше бежать, что выступившие от пыли и жары слезы застилают глаза и нечем дышать, что ноги отказываются повиноваться и споткнувшись обо что-то упала на бок, стараясь не ударить Дашку.

— Прыгай первая, — сказала сестричке Полинька глотая слезы.

— Я боюсь, — еще громче зарыдала та, — я не могу, мамочка…

Не долго думая Полинька схватила большое цветастое одеяло, теплое от солнца и только что спавших на нем тел, набросила на сестричку, толкнула ее в траву и не задерживаясь прыгнула сама.

Поезд свистнул залихватски и унесся на север, увозя с собой еду, одежду и ценные вещицы, собранные мамой для обмена на пропитание. Маленькие человеческие фигурки собрались вместе, посреди бескрайних степей, и сели на шпалы, осознавая произошедшее и стараясь не смотреть на икающую от рыданий Дашку, которая вцепилась в маму, не выпуская из кулачка виноватую монетку.

Гул от удаляющегося поезда почему-то не утихал, наоборот, он рос, катился по степи и близился, было непонятно откуда он — он был уже всюду и это был уже не поезд, гул жил сам по себе, окружил их со всех сторон, отчего замолчали кузнечики и притихли стрекозы, девочки в недоумении крутили головами, пока Томочка не додумалась посмотреть на небо, где с ноющим рокотом летели ровным строем самолеты.

— Мам, самолетики, — крикнула она и запрыгала, забыв о случившемся, но не успел затихнуть звук ее голоса, как земля содрогнулась, степь рядом с ними вздыбилась, выросла неожиданным курганом, ударив по ушам тяжелым горячим воздухом и раскидав в стороны куски черной, жирной, пропитанной корнями земли.

Мама закричала и бросилась в траву, потянув за собой Полиньку, Томочка, не выпуская одеяла, побежала следом и накрылась одеялом с головой, накрыв маму и сестричек.

Под одеялом гул стал чуть тише, и хотя земля продолжала вздрагивать, забрасывая одеяло комями земли, но было уже не так страшно. Мама обхватила головы девочек, положила их себе на колени и накрыла своим телом, зажмурила глаза и молилась богу, в существовании которого она сильно сомневалась, спиной ощущая близость рыскающих вокруг осколков.

Все стихло. Через бесконечно долгое время — все стихло. Мама долго сидела неподвижно, продолжая обнимать девочек и боясь пошевелится. У нее затекла спина, ныла подвернутая нога, и нечем было дышать, но она боялась пошевелится или спросить все ли живы. Первая не выдержала Дашка. Она шепотом сказала:

— Мам, а долго мы еще будем прятаться?

Мама не ответила, словно боясь что-то спугнуть, тронула нежные, пульсирующие шеи дочерей, и только убедившись что все живы выпрямилась и сняла одеяло.

Теперь залитая солнцем степь пахла по-другому. Большие пахнушие свежей землей и гарью ямы испещрили землю, особенно досталось железнодорожному полотну, где искореженные рельсы торчали как сгоревший лес. Вывороченные куски земли подкосили траву и нарушили своим полетом траектории стрекоз, которые теперь летали как-то нервно, и их стало меньше, а может только так казалось.

Мама сняла платок — тоже новый, купленный по случаю пару лет назад и обещанный Полиньке в приданное, и крепко-накрепко завязала больную ногу.

Стараясь не смотреть по сторонам она взяла на руки непривычно задумчивую Дашку и пошла по шпалам в ту сторону, куда со свистом и всеми пожитками унесся торопливый поезд.

В этот день солнце село быстро. Только что оно еще висело на краю неба, едва касаясь верхушек редких серебристых олив, и вдруг, как будто прыгнув за горизонт, бросило прощальный луч на изуродованную степь и исчезло, оставив только воспоминание о себе теплом исходяшим от раскуроченной земли и оранжевым как абрикосовый пирог краем неба.

В сгущающихся сумерках они не заметили медленно приближающихся темных масс, неподвижно застывших впереди. Шагавшая позади всех Томочка споткнулась обо что-то в очередной раз, и это что-то сверкнуло и покатилось вниз по насыпи, издавая слабый звон и поблескивая в темноте.

Она бросилась вслед, и подняв это бегом вернулась наверх, к ожидающим ее матери и сестрам. В ее руках оказалась серебрянная, в форме маленького сундучка, шкатулка, несколько помятая, открыв которую они увидели красивые золотые браслеты и кольца, и несколько сережек, жемчужное ожерелье и россыпь цветных камушков.

— Томка, клад, — прошептала Полинька, а маленькая Дашка сползла с маминых рук, встала на цыпочки и не выпуская свою монетку полезла другой рукой в коробочку.

Мама молча перебирала сокровища, не веря своим глазам и пытаясь рассмотреть их в зыбком гаснущем свете. Она закрыла коробочку, положила ее в карман Томочкиной кофты и подняв Дашку двинулась дальше.

Немного пройдя они почти уткнулись в стенку вагона, перегородившую путь.

Обойдя ее мама сдавленно закричала, а девочки спрятались за ее спину. За стенкой, как за ширмой, скрывалась страшная, нереальная картина изломанные, кое-где еще тлеющие куски вагонов и платформ, тела людей, вывернутые в самых неестественных позах, зачастую даже не целые, а так, фрагменты, напомнившие Полиньке картинки в учебнике анатомии, изучаемой в художественном училище, Томочке показалось что это разгромленное стойбище казаков после налета монголо-татар, из урока истории в школе, а Дашка уже заснула, ее не разбудил крик мамы и она не увидела ничего, и потом не могла рассказать мне когда же мама достала из ее потной ладошки маленькую чужеземную монетку, продела через дырочку свою цепочку с медальеном и повесила это ей на шею, она смутно помнила как удалось ее матери уберечь троих дочерей за годы эвакуации, как ели они месяцами пустую рисовую кашу — по большим праздникам с маслом, продаваемым маленькими желтыми брусочками на виноградных листях, как вернулись они домой, выменивая хлеб на сокровища, последним из которых стало маленькое колечко с синим камушком, столь любимое Томочкой, и почему Дашка, передала мне, младшему сыну, потертую дырявую монетку.

Андрей ААрх

М.

Маленькие подарки, материальные кусочки любви, фарфоровые фигурки, цепочка, рубашки, полосатые штаны, пушистый свитер — наверное пойдет для катания на лыжах, портмоне, я не ношу портмоне, ну ладно, пусть будет, подарю кому-нибудь, книжка — Сартр, хм, странный выбор, желтые носки — я подумала они такие смешные, пригодятся тебе для дома, еще одни носки, на этот раз серые с белой полосой — для лыж? игрушечная кошка — не знаю кому, такая у нее морда славная — я и купила, коричневый шарф — о, я как раз такой хотел, пижама, перчатки…

Приехав родители не раздеваясь лихорадочно распаковывают чемоданы, извлекая на свет новые доказательства заботы. Мне всякий раз думается что в их сознании я так и остался плохо одетым и вечно нуждающимся студентом, иначе чем объяснить эти чемоданы вещей, красивых и не очень, теплые штанишки, полосатые носовые платки…

— Мам, ну не носят здесь носовые платки, все больше бумажные салфетки их стирать не надо.

— А ты посмотри, какие красивые, лиловые, цвет такой нежный, возьми, пусть лежат.

Я беру, чемоданы пустеют, мой гардероб пополняется на глазах, и большинство вещей я никогда не одену.

Собака сходит с ума, пытается залезть им на руки и на постель, что-то я не припомню чтоб он меня так любил, неблагодарная тварь.

— Роланд, фу! Роланд, пошел на место, — но он меня не слушает, он помнит их еще маленьким щенком, до того как мы с ним уехали, он чуть не писяется от радости и умиление написано большими буквами на его морде на всех известных собакам языках.

Он лижет им руки, подставляет живот — почесать, щурит глаза и прижимает уши не переставая поскуливать от радости. Он спит теперь у них под дверью — каждое утро я переношу его кровать на место, а он каждый вечер перетаскивает ее обратно поближе к ним.

Они не хотят никуда идти.

— Хватит, в тот раз мы уже смотрели ваш Манхэттен, нам очень понравилось.

Она готовит, крутится на кухне, варит, жарит, печет.

— Мам, мы не съедаем все, и холодильник уже забит. И зачем ты купила этот хлеб, ведь есть уже и белый и черный.

— Этот с семечками и корочкой. Те уже черствые, сделай лучше папе кофе…

— Да, ты помнишь как? — принимает участие в разговоре папа.

— Две ложки кофе, ложка сахара, — хором говорим мы с ним, я добавляю и пол-ложки воды.

— Нет, пол чашки, — поправляет он.

Чайник свистит и плюется. Я наливаю, стараясь рассчитать ровно пол чашки, он фыркает паром и брызгами, папа с удовольствием берет у меня из рук горячую посудину.

— Правым глазом ничего не вижу, — делится со мной он.

— Серьезно? — спрашиваю я, — а ну, закрой левый глаз.

Он послушно закрывает левый глаз, а я подставляю ему под нос дулю, отказываясь верить в серьезность сказанного и надеясь услышать что-то вроде «Ну нет, такое уж я увижу», — но он молчит, доверчиво ждет пока я велю открыть глаз, мама с укоризной смотрит на меня, мне становится нестерпимо стыдно и не зная что сделать я предлагаю ему пирожное.

Надо купить всем подарков.

— Мам, ну сколько можно ходить по магазинам, вы же не на шоппинг сюда ездите.

— Что я могу поделать, они же ждут. Они все думают что после поездки в Америку люди должны возвращатся с горой подарков. Кроме того надо признать — они живут хуже чем мы.

Настроившись служить гидом и переводчиком я тащусь в магазин, поход куда — самый большой подвиг для меня. Я морально готовлюсь провести здесь весь день, но на третьем часу меня не хватает, я сдаюсь, но не в силах признать свое поражение постоянно срываюсь и рыкаю. Меня раздражает все постоянное щебетание, суета, ковыряние в ворохе вещей, крики из другого конца магазина с просьбой взглянуть на найденную миленькую вещичку. Я подхожу стараясь не смотреть на окружающих, которым в общем-то глубоко наплевать, и делаю ей замечание:

— Не кричи только, пожалуйста.

Она огорчается и отворачивается, и папа смотрит обиженно, с укором, не решаясь начинать дискуссию, потому что это огорчит ее еще больше. Этаж за этажом, отдел за отделом — детское, взрослое, спортивное, обувь, игрушки, компьютеры, им нужно все.

Спину ломит, я не знаю откуда у нее столько энергии, я норовлю присесть, но она зовет меня, я читаю ценники, меряю вещи предназначенные для мужа сестры, для дяди Володи, для племянника, такое впечатление что я могу принимать любые размеры, иначе как можно все мерять на меня — они же все разные, по крайней мере как я их помню.

Вечер. Мы дома и завтра они уезжают. Опять набиты под завязку чемоданы, теперь подарками туда. Стоят посреди комнаты и я их тихо ненавижу. Сажусь на краешек кровати. Папа раскладывает пасьянс, мама читает. Блюдце с малиной, чашка горячего молока на можжевеловой подставке, она нагревается и пахнет.

— Это ты, мам, чтоб думалось, что пьешь джин с тоником?

Мама улыбается, одевает другие очки — чтоб видеть меня, те только для книг, я сижу не зная что сказать — они приехали неделю назад и улетают завтра, мне тоскливо и странно, я рассказываю какие-то глупости о работе, она внимательно слушает и в ее внимании я чувствую столь знакомое мне желание найти мои недочеты, зреющие проблемы, на которые мне надо обязательно указать, чтоб я исправился, точно так как это бывало в детстве. И это тоже ненавижу — потому что все что я хотел, когда приходил расстроенный чем-то и делился с ней — это участие. Хотел чтоб обняла, пожалела, сказала что все будет хорошо и все дураки, но она никогда этого не делала.

Все разговоры заканчивались тем что я виноват и причина всех бед неизменно находилась во мне.

— Женится бы тебе, а то вы с Роликом два холостяка, нельзя так… — вздыхает еле слышно она.

Почуяв что не обойтись без нравоучений я перевожу разговор, скомканно прощаюсь, целую их на ночь как они меня в детстве, и закрываю за собой дверь гостевой спальни.

Под ней остается тонкая полоска света. Я стою в нерешительности и мне хочется вернутся, обнять их и сидеть рядом пока не закроются от усталости глаза, пока не забрезжит рассвет, пока не затрезвонит бессердечный будильник, пока не надо будет одеваться и ехать в аэропорт. Я пересиливаю себя, иду в спальню и ложусь. Слышу как Роланд волочет к их двери подстилку, стараясь меня не разбудить.

Люблю прощания когда я уезжаю. Так все легко, прощаешься, а тебя уже ждут где-то там, впереди, знакомые или невстреченные еще люди, родные или невиданные города, дом, или гостиница, новые впечатления и интересные места. Ненавижу провожать кого-то. Они уже не со мной, их мысли о перелете, о дороге из аэропорта домой, им предстоит почти 16 часов непрерывного движения. Я эгоистично завидую, я бы лучше уехал сам чем смотреть потерянно как они собираются, папа бреется, мама моет в дорогу груши — одну кладет мне в карман заботливо завернув в салфетку.

— Мам, я не люблю груши.

— Ну не выдумывай, ты всегда любил груши, — обижается она.

И правда всегда любил. Я молчу, мы присаживаемся на дорожку, подхватываем чемоданы, спешим вниз, в машину. Как назло на дороге нет пробок, приезжаем быстро, паркуемся, под дождем спешим внутрь на сдачу багажа, длинная очередь регистрирующихся, дальше провожающим нельзя.

— Как нельзя, я даже не успел попрощатся?!

— Нельзя.

Обнимаю быстро, не стоит задерживать очередь, машу через стеклянную перегородку стараясь не привлекать внимание толпящихся на пассажиров, мама оглядывается и машет мне в ответ, отвернулась, я знаю она обернется еще раз, перед тем как повернуть за угол. Обернулась, улыбается, за дымчатыми очками не видно — плачет ли? Машет рукой, я тоже машу, к черту очередь, скрывается за поворотом. Я вижу свое отражение в стекле, похоже на ослика Иа-Иа. Я улыбаюсь отражению, оно почему-то отказывается улыбатся мне в ответ — к черту отражение, отворачиваюсь, еду домой.

Дома тихо и опять вечер. Собака сидит в углу обижаясь почему-то на меня, хотя я не приезжал и не уезжал как некоторые.

— Иди ко мне, — говорю ему присаживаясь на корточки.

Нехотя идет, понурив голову и демонстративно шаркая лапами. Чешу ему за ушами.

Что-то мешает в кармане, лезу туда — груша. Коричневая, с шершавой шкуркой и сочной зернистой серединой. Смотрю на нее тупо — час назад ее трогали мамины руки. Я глажу грушистый бок, подхожу к двери гостевой — там темно. Может просто спят? Ну не могли же они так — раз и уехать, так и не поговорив со мой о главном — о чем, лихорадочно пытаюсь вспомнить о чем мы не поговорили — о чем? Да ни о чем не поговорили. Открываю дверь, стараясь их не разбудить, захожу — паркет поскрипывает, собака крадется следом цокая когтями, комната еще полна их запахами и ароматом можжевельника, я осторожно обхожу чемоданы, подхожу к кровати, тихо чтоб не разбудить, ложусь рядом, спиной к ним и говорю. Обо всем о чем не успел. Обо всем.

Андрей ААрх

Письмо

Опять она кричит. Каждую ночь в одно и то же время она вскрикивает, пугается своего крика и начинает плакать. Успокоить ее невозможно, мы все перепробовали, можно только ждать, пока она устанет и заснет. Мама говорит — хорошо что соседей не осталось, а то бы она всех будила и нам не миновать неприятностей.

А я потом долго не могу заснуть, лежу в темноте и слушаю как карпусики роются на кухне. Они стараются не шуметь, но то крышку уронят, или там вилку. Мама уже не закрывает кастрюли, но они, когда сьедят все на столе, лезут в шкафы, холодильник все время откроют и не закрывают…

Мама встает, идет на кухню, и они разбегаются по своим норам, топают, а самые медлительные стоят сконфуженно и щурятся от света. Собака первое время боялась их, скулила, лаяла, запрыгивала на диван, под одеяло. Так смешно. Потом мы ее приучили, она даже ходит иногда ночью на кухню, посмотреть как карпусики едят. Они ее тоже угощают.

Когда все наконец-то улягутся становится слышно как Дедик за окном кряхтит и ворочается. Дедик тоже сам пришел, как Собака, но как-то незаметно.

Только когда начали опадать с винограда листья мы его увидели. Маленький, ссохшийся, он свил себе гнездо среди переплетенных лоз и жил там, видимо, давно. Мама на него долго сердилась, через неделю отошла, но окно с тех пор задергивает на ночь шторой. Дедик обижается и скребет коготками стекло. Он совсем никуда не ходит, только смотрит все время что мы делаем.

Если задергивают штору ему скучно. Дедик ест сушеный виноград, который остается висеть на ветках на зиму, и еще мы даем ему сухарики и халву.

Когда стало совсем холодно мама отдала ему большущее старое ватное одеяло, — взамен на обещание не цеплять больше на стекло свои козюки. Теперь он цепляет их на стену и они нам не мешают.

Как только все замолкают за окном начинает светать.

Мне нравится как это происходит — как-то совсем незаметно, а когда краешек неба нагревается докрасна, я засыпаю.

Спим мы кто сколько захочет. Я обычно просыпаюсь последней, когда Мама и Сестричка уже поели. Я тоже завтракаю и мы идем гулять.

Хорошо все-таки что все уехали! Теперь людей встретишь редко-редко, в основном карпусики и кошки. Собаки изредка, им без людей плохо. Пару раз мы даже видели домовых — днем! Но днем они неуклюжие и смешные и выглядят плохо, как больные. Один чуть с Собакой не подрался — встал на четвереньки, зарычал, шерсть вздыбил и стал сам как огромный пес. Но собака его понюхала и пошла дальше, ее уже не удивишь.

Обычно с утра мы ходим по магазинам — выбираем себе новые наряды, игрушки, еды всякой разной. Обратно домой берем машины, обычно две — Мама с Сестричкой на одной, а я с Собакой на другой, и едем домой наперегонки, я обычно проигрываю.

После обеда идем на море. Я люблю ходить на море. Там я сначала Рыба и я плаваю и ныряю, а Мама волнуется и говорит что нельзя так долго быть под водой и давно пора выходить. Тогда я ложусь на живот в горячий песок и зарываюсь в него — я Черепаха и панцырь защищает меня от всего в этом мире, а Мама говорит чтоб я прекратила притворятся. А после я переворачиваюсь на спину и раскинув руки смотрю в небо, где белые облака ждут пока я — Птица, взлечу к ним поиграть, и ветер щекочет мне перья, а Мама сердится и кричит чтоб я спустилась на землю.

Сестричка в это время строит вокруг меня крепости и замки, и несколько раз она меня ловила, замкнув крепостную стену, и приходилось звать на помощь Маму, а Мама ругала нас обоих и вела кормить мороженным.

Вернувшись с моря мы обычно ложимся вздремнуть. Сейчас меня наконец-то начали укладывать отдельно, а то когда мы с Сестричкой спали вместе, она залазила в мои сны и мне, как старшей, приходилось за ней присматривать, а во снах сами знаете что творится, я уставала страшно.

Мы очень рады что все уехали. Сестричку даже не учат читать. Мама как-то начала было, но Сестричка говорит:

— Зачем? Напиши что-нибудь на бумаге.

Мама написала. Сестричка взяла листок между ладошками, лоб наморщила и говорит:

— Ты пишешь что тебе плохо и тоскливо, что твоя жизнь не имеет смысла и если бы не дочки… — тут она немножко запнулась и нахмурив бровки спросила, — мам, а что такое су-и-цид?

Мама выхватила у нее листочек, закрылась в ванной и плакала.

Вечером мы играем, а потом перед сном мама рассказывает нам всякие истории. По ее словам все это правда, но мне что-то не верится. Как-то я спросила ее:

— Почему же мы тогда не уехали?

Она сказала:

— Потому что нас никто не звал, — а потом добавила: — нам же и здесь неплохо, правда?

Когда мы ложимся мама выходит на крышу. Она зачем-то написала там большими белыми буквами «Мы здесь. Ждем», и вечерами сидит, смотрит как загораются звезды.

А я в это время залажу в ее постель и нагреваю ее, чтоб ей не было холодно ложится.

И если вы когда-нибудь выловите эту бутылку с моим письмом, то знайте нам тут очень хорошо. Мы очень рады что вы уехали. Мы тут живем как в раю и если мы еще кому-нибудь нужны, то заберите нас отсюда, пожалуйста!

Content

Аарх Андрей Сны для Масика [Сборник]

Андрей ААрх Аида

Андрей ААрх Арлекино и Пьеро

Андрей ААрх Дорога

Андрей ААрх М.

Андрей ААрх Письмо