Михаил Веллер

Еврейская нота

© М. Веллер, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Соло невидимой струны

1. Открытие

Во втором классе я узнал, что я еврей. Это было сильное впечатление.

Совершенно понятно, что в военных гарнизонах, да в первое послевоенное десятилетие, все были русские. Особенно дети. Были — они: враги, немцы, фашисты. И были — мы: русские. Советские, разумеется. Но русские. Тем более офицерские дети. Дети победителей.

Мы играли в войну. (Пошлого унизительного слова «войнушка» у нас просто не было.) И русские побеждали немцев.

Мы рисовали войну. Много красивых зеленых танков с красными звездами. И один черный, уродливый, со свастикой: горит. Или много красивых голубых самолетов. С красными звездами. А один — черный, кривой, уродливый, со свастикой: горит.

Наши отцы ходили в форме, с погонами и наградными планками. Главными праздниками были 7 Ноября, 1 Мая и 23 Февраля — не считая Нового Года, конечно. Паек был у всех одинаковый, и зарплаты в общем одинаковые, и жилье примерно одинаковое. И одинаковая казенная («кэчевская»: КЭЧ — коммунально-эксплуатационная часть) мебель из досок и фанеры.

Так что про национальность мы понимали правильно. Никаких церквей, молитв, крестиков и прочего опиума для народов прошлого никто и представить себе не мог. А фамилии Фомин, Хомула, Кукуй, Дризгалович или Лапида никаких мыслей не вызывали: фамилия — она и есть фамилия.

А потом мы пошли в школу, научились читать и писать, и мир начал усложняться.

И вот Первое сентября, и грамотные мы идем во второй класс. И учительница, задав нам что-то читать и решать, переписывает всех учеников в классный журнал. А нас человек сорок пять — время было такое. Не дописала всех она до звонка. И вышла на перемену. А журнал остался на столе.

И грамотные мы кучей побежали читать, что она там понаписала про нас. Фамилия, имя, год рождения, адрес, телефон (их почти ни у кого не было, конечно). И национальность.

Графа национальность была заполнена очень однообразно. Или единообразно, как хотите. Разница только в окончании мужского или женского рода: русский — русская. И только против моей фамилии стояла какая-то фигня…

Очкастый, но здоровый Валера Маркин поднял голову, посмотрел на меня и сказал:

— Все — русские. Один Миша… — он запнулся и сделал паузу, подбирая тактичное слово: — нерусский.

То есть он хотел показать, что нормально ко мне относится и обижать не хочет: зачем же так сразу, при всех, ни с того ни с сего говорить в лицо человеку: «Еврей».

Я все осознавал написанное слово «еврей», и мне было не по себе. Голова кружилась и звуки отдалились.

Что-то в слове «еврей» было ужасное. Хотелось и казалось, что, может быть, это неправда. И уже было понятно, что раз в классном журнале, то написана правда.

— Что за ерунда! — с усиленной искренностью закричал я. — Откуда она это взяла?! Вранье, вы что. Ошибка!

Что-то во всем этом было от нехорошей открывшейся тайны. Что-то позорное. Что лучше скрывать. Просто катастрофа на меня обрушилась ни с того ни с сего. И катастрофа укреплялась в сокрушенном сознании как непоправимая. Суки, вы мне что написали, вы что со мной сделали?..

Мой лучший друг и сосед по парте Серега Фомин сильно взволновался. Мы дружили с детского сада, все друг другу рассказывали, играли и ходили вместе, и ему совершенно не хотелось, чтобы друг оказался вдруг нерусский. Это было бы как-то неправильно и плохо.

— Ты у родителей спроси? — сказал и потом напомнил он. — Может, так и есть? Ты узнай!

— Да вранье это все, — как можно тверже и спокойней уверил я.

— Да я тоже думаю, что просто ошиблась она! — поддерживал Серега. — Не может быть.

До конца уроков я сидел оглушенный. Меня никто не дразнил, никто ничего не напоминал, все было нормально. Но ощущалась в этой нормальности какая-то нарочитость, скрываемая напряженность в том, как на меня смотрели, как разговаривали. Вроде не хотели что-то задевать.

С сознанием отдельным от меня, я вернулся домой, постучал в квартиру, открыл своим ключом дверь в нашу комнату, разделся и стал думать. Положение мое было загадочным и ужасным и требовало разрешения. О национальностях в нашей семье никогда не говорили. Вообще. (По крайней мере я не слышал.) В памяти обнаружились какие-то непонятные слова, которые говорила иногда маме бабушка, когда мы были в отпуске в Каменец-Подольске. Я запомнил слово «готыне», но смысла его не знал.

Очевидно, тогда впервые во мне проявилась логичность и последовательность аналитического мышления. В очень простом виде и верном направлении. От сильного эмоционального импульса. Стресс как запуск процесса познания.

Я подумал, что если я и правда еврей — то должен от русских чем-то отличаться. Иначе как Валентина Кузьминична могла узнать, что я еврей?

Никаких бытовых отличий не могло мыслиться: мы все жили совершенно одинаково, как я упомянул. Одежда, разговор, привычки — мы все были абсолютно же «единообразны».

Следовательно, должно быть какое-то отличие во мне самом — физическое отличие. Я встал перед зеркалом и принялся себя исследовать, начиная с пальцев ног. Методично и с волнением добрался вверх до макушки и никаких отличий не обнаружил. А тем более когда одет. Половина мальчиков носила серую школьную форму: гимнастерку под широкий черный ремень и такие же брюки: я тоже. Другая половина — вельветовые куртки, коричневые или черные. И все подшивали белые воротнички.

Тогда я установил зеркало на столе, сел перед ним и начал детальнее изучать то, что торчало над воротничком.

Всех нас заставляли стричься под ноль. Форма моей головы мне никогда не нравилась. Какая-то она была некруглая. Слегка вытянутая, затылок слегка квадратный, а макушка на треугольник. Не то что у Витьки Мясникова — ровный красивый шар. Но в принципе голова терпимая. Вон у Кибали вообще тянута назад, как стамеска. А у Обуха бугристая, как посадка картошки.

На лице был нос, рот, подбородок и глаза. С бровями и ресницами. Сверху лоб, по бокам уши. Всё как у всех. Никаких отличий.

Я не имел национальных примет ни одной национальности. Мама моя была золотоволосой сероглазой красавицей с точеным профилем. Папа чрезвычайно походил на молодого Василия Сталина.

С сердцем, замирающим перед тайным открытием, я искал разгадку. Должен же быть какой-то ответ!

И в результате все-таки обнаружил. Зрачки у меня были почти во весь этот цветной кружочек посередине глаза. А когда я старательно припомнил, у всех в классе были зрачки довольно узкие, под яркими лампами, а хоть и днем под солнцем это было отлично видно.

Отличие было! Значит, у евреев большие зрачки.

Я понял, что я еврей, и сердце мое ухнуло в бездонную безнадежность.

…Пришли на обед родители. Первым делом я спросил, что такое еврей. Мама с папой переглянулись, и что-то открылось в этом переглядывании такое, что от меня скрывалось. И спросили, почему я спрашиваю. Я рассказал про журнал. Они опять переглянулись, и опять с каким-то смыслом. Слегка улыбнулись. И сказали, что евреи — это просто люди.

Стоп. А русские? А русские тоже просто люди. Люди бывают разные. Русские, евреи, украинцы, татары. Но они все одинаковые.

Что значит одинаковые?! А почему тогда разные?! Ну, потому что когда-то давно были разные народы. А теперь в Советском Союзе народ один — советский. Мы все — советские. И все теперь одинаковые.

Стоп. Так мы — не русские? — Мы евреи. Но это совершенно не важно. Не имеет никакого значения. Все совершенно одинаковые.

А чем мы отличаемся? — Ничем не отличаемся.

А почему тогда мы не русские? — Просто потому, что есть разные названия.

Возникший ниоткуда и тайный кошмар состоялся как правда и сделался бесповоротен. Явилась некая необъяснимая и неотменимая невидимая черта, отделившая меня от всех остальных.

Я принял эту неразрешимую загадку как данность своей жизни. Загадка не имела ответа, и однако этот отсутствующий ответ был плохим, стыдным, позорным, и его следовало скрывать.

Утром мы встретились с Серегой внизу — мы жили в одном ДОСе, десятом, — чтобы идти в школу.

— Ну, ты у родителей спросил? — первым делом закричал он. Он еще вчера днем спрашивал, когда мы гуляли, но тогда я сказал, что не успел спросить, когда они на обед приходили.

— Спросил, — солидно и уверенно кивнул я, глядя в сторону.

— Ну, они что сказали?

— Русский, конечно.

— Ну я так и думал, — сказал Серега с облегчением. — Просто там она что-то в журнале напутала.

Больше мы к этой теме не возвращались.

2. Татарин

Как-то осенью Серега болел, я возвращался из школы один. По дороге, по пустой песчаной улице, встретил Муху, он неторопливо загребал навстречу во вторую смену. Муха — Мухин — учился на два класса старше и был знаменит в школе тем, что хорошо дрался. А вообще по жизни он был высокий, худой и спокойный, сам никого не задирал. Он был из гражданских, у нас разделение на них и военных имело значение.

Муха остановился передо мной, посмотрел сверху вниз и спросил мирно:

— Ты что, еврей?

— Да, — выговорил я.

— А я татарин, — вздохнул Муха. Улыбнулся невесело и покровительственно и дальше пошел.

3. Израильтянин

Леня Урбан был храбрый, наглый и заводной. Он вот так прямо предлагал девочкам вместе снимать трусы. Он писал на заборах неприличные слова и меня наставлял. Он был на год старше и руководил.

Наши родители на отпуск приехали в санаторий Дарасун, а нас пристроили рядом в поселке. Дом почти пустовал, и хозяйка сдавала летом комнаты.

Среди прочих дел Леня заинтересовался моей фамилией. Я с умеренным возмущением отвечал, что конечно русский. Он велел спросить у родителей. Этот номер я уже проходил.

Назавтра я сказал, что спросил, а он спокойно сказал, что я вру. А когда я сказал, что не вру, он так же спокойно ответил, что, значит, мне соврали родители. Зачем им врать?! Они не хотят, чтобы ты знал. Он был старше, значительно крупнее и сильнее, и драться не представлялось возможным.

— Ты кто сам, Урбан?

— Я — русский.

— С чего взял? Чем докажешь?

— Я у родителей в паспорте смотрел. Там написано. Оба русские. И ты у своих посмотри. Ты смотрел?

— Где я здесь тебе возьму их паспорта?

— Ну домой когда приедете — тогда посмотри.

Через неделю, мы за дровами играли в ножички, Ленька сказал:

— Я знаю, кто ты. Я узнал.

— Чего ты узнал?.. — Я, конечно, напрягся. Сжался внутри. Собрал все силы для спокойствия и равнодушного отрицания. Как он мог узнать, где, от кого — я даже не задавался вопросом; да и некогда было думать.

— Ты — израильтянин! — весомо объявил Ленька.

Облегчение от того, что он не сказал еврей, и удивление от того, что при чем тут израильтянин, слились в праведную страсть:

— Че-воо?!

— Израильтянин, — убедительно повторил Ленька.

— Ты вообще, — сказал я.

Он назидательно покачал головой.

Слово «Израиль» я в принципе знал. В 1956 году агрессивная израильская военщина напала на мирный Египет. То есть ничего хорошего. Но я-то при чем?! Кто я и кто они?..

Это было какое-то политическое, географическое обвинение — косвенное и не такое опасное. Не знаю, как я стал догадываться, что в Израиле живут евреи, дома ничего подобного я не слышал. В воздухе обозначилось родство. То есть Ленька меня обвинял, но при этом щадил мое самолюбие. Слово «еврей» было неприличным, и в общем я его ничем не заслужил. Такой грязноватый удар Ленька немного смущался наносить. Но надо было дать мне понять, кто я такой.

Между нами ничего не изменилось, но наступило какое-то отдаление.

Драки

Дрался я редко, и все это были в классе середнячки, которые хотели самоутвердиться, а на бойцовых пацанов не замахивались. В четвертом классе Голобоков сказал, что «вообще ты еврей» и ждал, судя по лицу, что я его вызову после уроков драться. А что еще. Дело шло к лету, за школьным забором была танцплощадка в парке среди кустов, там всегда и дрались.

Голобоков был выше, но своими длинными руками он как-то по-деревенски размахивался аж из-за спины, и я ему навтыкал, но получалось не сильно, даже синяков не осталось.

Уже в восьмом классе, в другой школе другого города, я точно так же дрался с Мартыном — Мартыновым, крупноватым, но слабоватым середнячком. Он тоже озвучил, что еврей ему не нравится. И тоже выступил после уроков за туалетом как-то неуверенно. И тоже не то чтобы получил, но все решили, что победил точно я.

Раза три за школу мне вламывали, но это были обычные пацанские дела, не имевшие никакого отношения к национальному вопросу. И я пару раз камрадам разбивал носы — без обид.

Травля

Есть такой стереотип: евреев в детстве называют на всех углах жидами, бьют на улице и во дворе и портят жизнь разными способами. Не знаю. Лично не наблюдал, от знакомых конкретно не слышал, на себе не испытывал. Может потому, что в Забайкалье и на Дальнем Востоке не было такой традиции.

Нет, в паре школ, где я учился, возникал еще поначалу какой-нибудь мелкий насмешник, развлекатель класса, который кричал «жид, жид», или «еврей, еврей» — один еще посылал как дразнилку «полужидок»: видимо, метисизацией он разрешил для себя мой нетипичный, по его мнению, облик. Их невозможно было треснуть: они смеялись и юрко убегали, прыгая через парты; но зла в них не чувствовалось — они развлекались. Можно даже сказать — невинно развлекались. Драться после уроков отказывались — опять же с мелким веселым смехом. Класс внимал развлечению снисходительно и в общем их не поддерживал. Через неделю-другую им надоедало, и они унимались. И я был своим: нормальным, как все.

И с этими ребятами потом отношения были совершенно нормальными. Более того, они вели себя скорее дружелюбно. Нет, не извинялись, разумеется, что за фигня, но словно чуть-чуть заглаживали прошлый инцидент.

Если ты никогда не плачешь, не ябедничаешь и не жалуешься, всегда даешь списать и даешь сдачи, никак не выпендриваешься, не жадничаешь и никогда не подхалимничаешь — то чего, собственно, тебя травить?

Правда, были две вещи. Во-первых, все знали, что до какого-то предела я тихий и очень вежливый — а дальше соскакиваю с винта и полный псих: разбить пеналом нос или зубы, ткнуть ручкой в глаз или куда ни попадя, орать как бешеный не разобрать что и не чувствовать никаких ударов. И на фига с таким связываться, если он сам не лезет.

Во-вторых, у меня не было ничего еврейского во внешности. Вполне нейтральная рожа.

Я не вписывался в трафаретный образ еврея. А образ этот за века нарисовался прочими народами такой, что мама не горюй.

Галя Кубдут

В третьем классе в нам пришла девочка бурятка, Галя Кубдут. Тихая, спокойная и аккуратная. Выделялась только личиком: смугловатое и плосковатое, с узкими раскосыми глазами, а вообще даже милое. Училась она средне, и жили они средне — это легко определялось: кто жил получше, носил шелковые пионерские галстуки за 53 копейки, а кто победнее — штапельные за 27.

Она несколько недель проучилась, а потом на перемене Валерка Маркин стал листать оставленный на столе классный журнал, он тут был любопытнее и быстрее всех. И закричал:

— Бурятка! Бурятка! — смеясь, дразнясь и тыча пальцем в Галю.

И несколько пацанов обернулись от стола и закричали, указывая:

— Бурятка! Бурятка!

И уже полкласса пританцовывало, высовывая языки и глумясь:

— А‐а! Бурятка! Кубдут бурятка!

Несчастная Галя сжалась на своем месте за партой, голову уткнула в руки и беззвучно рыдала.

Чувствовал я себя отвратительно. Я был в той половине класса, которая молчала. И я тоже молчал. И ничем не заступился. Чувство было гнетущее и подлое. Было ужасно, что несчастную одинокую беззащитную девочку травит вся куча, и ведь все свои, нормальные ребята. И было трусливое облегчение, что травят не тебя. Вообще она мне чужая. А получается как громоотвод.

И только несколько наших девочек сказали, чтобы мальчики перестали. Девочки вообще добрее.

Прозвенел звонок, и вошла наша Тамара Федоровна, и увидела плачущую Галю, и спросила, что случилось, и ей сказали девочки, что мальчишки дразнили, как, что бурятка, кто, а они все, ну, почти все. И она обняла Галю за плечики, и стала гладить по голове, а та совсем разрыдалась, и Тамара наша Федоровна вывела ее, не сопротивляющуюся ничему, к доске перед классом, и все обнимала и гладила по голове, и говорила, что мы поступили отвратительно, что все народы у нас равны, что только фашисты могут ненавидеть людей, которые из каких-то других народов, и чтобы она никогда даже не слышала ничего подобного, ну и всякое такое.

Все и так понимали, что говорили и сделали, и слова Тамары Федоровны казались совершенно правильными, но не совсем искренними, что ли, ну, по обязанности, для воспитания, правильные, конечно… но как бы это сказать: до сердца не доходили. Вот что нехорошо сделали — это и так понятно. А слова — правильные, как должно, но не душевно звучали, что ли.

До конца уроков Галя не поднимала глаз и ни с кем не разговаривала. Она проучилась у нас до конца четверти, а потом исчезла. Родители забрали, значит. В другую школу перевели. А может, переехали.

…Прошло шестьдесят лет. Мелкий школьный эпизод из сотен и тысяч прочих. Всю жизнь это помню.

Дети очень жестоки. Возраст. Инстинкт стаи. Выбраковка чужих и слабых. Естественный отбор. Не дай бог.

«Бурят» и почти ему синонимом слово «дундук» означали у нас тупого, отсталого, малограмотного Пренебрежительно-ругательное.

…Много позднее, много позднее узнавали мы — те из нас, кто хотел знать — что степи эти и сопки, берега Ингоды и Онона, были родиной Чингиз-хана, и отсюда начался великий поход монголов, создавших величайшую империю в истории, покоривших Китай и Хорезм, дошедших до Адриатики и Египта. И сама-то Московия была северо-восточным улусом Орды, и после ее распада Иван IV, гордый родством чингизид, объявил себя царем, наследником Великого Хана в Сарае, и стал собирать под себя отпавшие ордынские земли от Казанского ханства до Сибирского. И что, пардон уж, мозг среднестатистических бурятов крупнее среднеевропейского, и АйКью выше, как у всех восточных азиатов. Хотя все это, конечно, в данном случае не важно.

Просто, наверное, на другом человеке травлю ощущаешь яснее и печальнее, чем на себе самом. И если раз ощутил — всю жизнь ненавидишь и презираешь, когда все травят одного. За то, что он не такой, как остальные. И придумывают причины.

Марик и Дудик

В пионерском лагере я был только раз, после пятого класса, и это был хороший пионерский лагерь — Забайкальского военного округа. Но весь пионерский сахар вожатые, тем не менее, клали в собственный чай и пили сироп. Лагерь располагался в сосновом бору на берегу реки, и мы купались — за месяц два раза по пятнадцать минут.

В лагере было восемь отрядов, и в шестом отряде на месяц угнездились два еврея: я и мой приятель на год старше, мы жили в одном ДОСе и ходили в одну школу, Марик Лапида. Специалист по расовому вопросу тут был лишний. Марик был выразителен, как хвост фазана: черные густые кудри, большие навыкате темно-карие глаза, закругленный горбиком нос и что-то неуловимое в интонации. Никого он не волновал, пока от лагерной скуки к нему не приколебался славянский ариец. У него была кличка Дудик, и фамилия Дудик, и был он худой, жилистый и русоволосый. А Марик, того же роста и возраста, был рыхловат.

Неделю в отряде, в бараке то есть нашем дощатом одноэтажном под соснами, Дудик проповедовал точечный еврейский погром.

— Пора этому вашему еврею морду начистить, — протяжно убеждал он, подходя к нашей половине. Мальчики шестого и седьмого отрядов жили в одном бараке, разделенные проходом между рядов кроватей.

Общество относилось к провокациям индифферентно, пока не созрело для гладиаторских боев:

— Марик, да дай ты ему! Ты ему дашь.

Седьмой отряд, соответственно, убеждал в победе Дудика.

Итак, назначили время после мертвого часа. На большой поляне в лесу, окруженной кустами.

Болельщики выстроились двумя подковами и напутствовали своих бойцов навстречу друг другу. Дудик смотрелся выигрышнее и улыбался. Марик был напряжен.

Мгновенно выяснилось, что Дудик быстрее, но Марик сильнее и злее. Его превосходящая масса не оказалась пассивной. Кулаки Дудика попадали в цель без видимого эффекта, а Марик бухал по нему гулко, как по мячу. Дудик стал улыбаться криво. Он отлично приседал под удар в голову, но когда выпрямлялся — как раз получал в живот. Марик стал распаренным, оскаленным и пробивал его защиту только так.

Дудик уже только защищался и пару раз качнулся, когда его сторона закричала, что пора на полдник. Мы закричали, что вот через минуту Марик его добьет, да и хрен с ним, с полдником. Те обещали, что после полдника продолжим.

На полднике Марик сидел красный и потный, а Дудик опять иронически улыбался и выглядел как ни в чем ни бывало. Но после полдника его сторона заявила, что дрались вничью, а Марик нечестно бил Дудика в живот.

— Что нечестно! — орал Марик, уверовав в свои силы изуродовать Дудика. — Пошли додеремся!

Дудик улыбался и смотрел в сторону, оказавшись как-то в заднем ряду.

На том и кончилось. Марика никто не трогал. Свой. Утвердил себя. Дудик никогда не оказывался поблизости. Он не знал, что Марик любил драться. Просто он боялся родителей, если исключат за драку из лагеря.

Ломка стереотипа. Еврею не подобает. Кто ж знал.

Русский второгодник и еврейский друг

Во втором классе я зимой болел и за неделю подробно вылепил из пластилина очень красивый самолет: зеленый, с красными звездами, а снизу голубой; остекление кабины было сделано из кусочков прозрачного целлофана конфетной обертки, а внутри сидел крошечный летчик в шлемофоне. Второклассник Доронин, проходя мимо моей парты, смял его в кулаке. Мое рыдание его смутило, он не имел в виду ничего такого худого: вообще я не плакал никогда. И когда с началом урока учительница озаботилась моим горем, Доронин каялся, что нечаянно, и предлагал помочь исправить. Он был совершенно нормальный пацан, ну просто учеба не шла.

Это я к тому, что когда классе уже в шестом друг Марик Лапида украдкой спихнул со стеллажа на пол картонный полигон с моей пластилиновой техникой — танки, бронетранспортеры, самолеты и даже санитарная машина, внутри которой лежали на носилках раненые — все сильно помялось!.. — он сделал это куда как намеренно и без всяких раскаяний. Причем свалил на своего отца, у нас гости были, и закатил ему обвинительную истерику. Через несколько лет, уже из разных частей страны, мы случайно пересеклись — и он признался: это он сбросил. Завидовал. Не умел так.

В Кейптаунском порту

В лагере мы обязаны были петь пионерскую песню «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих». Мы ее ненавидели.

Ребята собрались со всего Забайкалья, и кто-то понахватаннее, читинский, знал такую замечательную песню: «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту, “Жанетта” поправляла такелаж…» В песне ликовала мечта и свобода: там пили и дрались, трещали узкие юбки и лилась кровь, и бесшабашные суровые моряки бороздили дальние моря и гуляли в портовых тавернах. Кто раз услышал, как в другом отряде пели эту захватывающую романтику — искал переписать слова. К концу срока она звучала гимном из всех корпусов.

Я привез ее домой в Борзю и научил своего друга Витьку Соловьева, а потом еще нескольких из класса. Летом мы с учительницей географии пошли в многодневный поход, человек двадцать из трех классов. Ночевали в палатках, а трижды — в деревнях, и там давали пионерские концерты. А перед концертом, за углом на завалинке или на траве, для души исполняли c аморальным энтузиазмом «В Кейптаунском порту» — под рев походного баяна. Боре-баянисту, из класса старше, мы напели, он сказал: «А, так это ж “Бабушка”» — и с ходу подобрал мелодию.

Это стала наша любимая и единственная неофициальная песня; не считать же похабные неуклюжие куплеты.

Понимаете, в те времена, до магнитофонов, не говоря о прочем, песня могла быть только официальной. Которая звучала по радио. Или входила в сборники песен для школьников и для художественной самодеятельности. Все. А барды начали появляться только в Москве и Ленинграде, но остальная страна этого даже не знала. «В Кейптаунском порту» была отдушиной, протестом, неофициальной и неподцензурной, и это чувствовалось запретным и интимным.

…Полвека спустя, в эпоху Интернета, мне подумалось вдруг, почудился некий легкий-легкий, малый-малый смысл в том, что в Борзю, своим друзьям и одноклассникам, а потом по деревням (местные пацаны завидовали и переписывали слова) эту песню принес именно я.

Эту песню — «Бай мир бисту шейн» — написал в 1932 году американский еврей, российский эмигрант Шолом Секунда — для нью-йоркского мюзикла на идише. Переведенная на английский и ставшая всемирным хитом в исполнении сестер Эндрюс, она дошла и до Леонида Утесова, который смастерил на мелодию русский текст «Старушка не спеша дорожку перешла» и исполнял со своим легендарным джазом. В этой обработке ее услышал и ленинградский школьник Павел Гандельман и написал на мелодию свой текст «В Кейптаунском порту» — с бесчисленными вариантами какового текста песня и разошлась в народе безымянно.

Евреи Секунда, Утесов и Гандельман. Так еще я тут с внедрением их творчества в среду русского народа Забайкалья. Почему я?!

Комсомол

В комсомол я горел и вступил сразу, как только исполнилось четырнадцать лет. В седьмом классе. Стояла весна 1962 года. Это был пик исторического оптимизма советского народа. Гагарин в космосе, советский вымпел на Луне, впервые в истории — фотографии обратной стороны Луны! ракета на Венере! Кубинская революция, Братская ГЭС, отдельные квартиры, «Голубой огонек»! (Анекдоты про Хрущева и Ленина — свободно!..)

Однако школьное начальство постановило, что прием в комсомол будет осенью, группой из обоих параллельных классов, уже восьмых. Организованно. И это возмущало меня страшно. Что значит «организованно»?! Это личное, по убеждению, индивидуально! Что-то в кино мы не видели и в книгах не читали, чтобы в комсомол принимали «группой, организованно». Заявление, желаю в первых рядах, взволнованный голос и горящие глаза, старшие товарищи доверяют и поздравляют, вручая комсомольский билет!

Наверное, кровь еретиков и вольнодумцев дала себя знать. Я отправился в школьный комитет комсомола брать рекомендацию. Мне удивились и поотговаривали: к чему спешка? Осенью человек пятнадцать-двадцать лучших примут организованно… Я волновался. Они переглянулись. Сказали, что наступают каникулы — лето. Я сказал, что буду поступать в райкоме. Согласно Уставу ВЛКСМ. Статья номер. Комитетские девятиклассники снова переглянулись с девятиклассницами. Я был то старостой класса, то звеньевым, то еще кем-то; и хорошо учился. Что возразишь? Они сказали «ладно» и написали характеристику.

Райком помещался в бревенчатом одноэтажном доме. Наш райцентр был невелик и небогат. Девушка в комнате за тамбуром приняла заявление и рекомендацию, записала в журнал и велела зайти через неделю узнать срок приема. Через неделю она поводила ручкой по странице и назвала день и час. Дня не помню, помню только, что начало июля. А час — к часу дня.

Я пришел в пионерском галстуке, но речь не о нем. Я пришел с приятелем Мариком Лапидой. Он окончил уже восьмой, а не седьмой. Но учился на тройки, был разгильдяем, и его в прошлогоднюю осеннюю группу «приема лучших и достойных» не включили. Узнав о моем предприятии, он решил пойти по тем же следам. Собственно, только из-за Марика я и рассказываю эту историю.

Первого секретаря райкома звали Сергей Востриков, и он был симпатичный страшно. Небольшого роста, складно сложенный, крепкий и улыбчивый, светловолосый такой и очень приветливый. Он читал наши заявления, а мы стояли перед его столом и ждали. А за отдельным столом поменьше девушка, секретарша, видимо, заполняла два комсомольских билета и учетные карточки, списывая наши имена-фамилии из журнала перед собой.

Вот она остановилась и спросила:

— Веллер Михаил, национальность какая у тебя?

Это было неожиданно. Бестактно и лишне. От этого удара я покачнулся внутри себя и поплыл. И в этом полуоглушенном состоянии, здесь, в райкоме, принимаемый в комсомол, чего так хотел и добивался, я проговорил с максимальным спокойствием, небрежностью, твердым достоинством и уместной скромностью:

— Еврей. — Но как бы ни казалось это произнесенным моему внутреннему я, из внешней среды я услышал свой голос немного сдавленным и затравленным.

Ни секретарша, ни секретарь на эту новость никак не отреагировали. Вероятно, они уже видели евреев.

— Лапида Марк, а у тебя национальность?

Марик побагровел, вспотел и выдавил:

— Как у него.

Я оглядел его с презрением превосходства. Если когда-то в пионерском лагере я позорно не поддержал его — то сейчас он трусливо выехал за мой счет.

Востриков правильно понимал жизнь. Он взял наши два комсомольских билета и сначала вручил Марику:

— Поздравляю, Марк! — И со сдержанной приветливой мужественностью улыбнулся и крепко пожал ему руку. А может, потому что Марик был старше. Но все равно.

— Поздравляю, Миша! — Я был вторым.

Все закончилось отлично и нормально. Сгладилось и исчезло.

Серега Востриков мог бы сделать карьеру. Редко обаятельный был парень. Летом я несколько раз видел его: всегда в белой рубашке, он гонял по улицам на тяжелом «Урале» без коляски, вздымая веера песка на поворотах.

Тайная организация

К тому времени я уже прочитал «Бравого солдата Швейка». Гениальность Гашека постигается все глубже с возрастом.

«Кадетский корпус выработал из него хамелеона. Когда он преподавал в школе для вольноопределяющихся, состоявшей сплошь из чехов, то говорил им конфиденциально: “Останемся чехами, но никто не должен об этом знать. Между нами — я тоже чех…”

Поручик Лукаш считал чешский народ своего рода тайной организацией, от которой лучше всего держаться подальше.»

Кто б мог подумать о братстве чешского и еврейского народов. Ну-ну.

За отсутствием негров

После восьмого класса, уже в Белоруссию отца перевели, сидим летом, поздним вечером, во дворе в беседке, пацанов десять. Гитар ни у кого нет, не умеют, денег на портвейн нет, дел нет, а по домам расходиться неохота. Погода хорошая…

— Скучно сидим че-то… — подает голос Шурик Лепендин.

А Юра Цумарев предполагает задумчиво:

— А давайте жидов бить. Негров у нас нету, так хоть жидов бить.

Темно, и в этой темноте я, совершенно свой, с нашего двора, мгновенно понимаю, что не свой. Хлоп! — открылась неожиданная шторка, и за ней оказалось то, чего прежде здесь не существовало. Для меня. Это я так думал. А на самом деле, оказывается, существовало.

Офицеров всего двое на все подъезды двора: мой отец и Леши Карповича. Остальные гражданские. Город. Друг мой Леша сидит рядом. И молчит, и все молчат. Никто не поддержал. И никто не возразил.

Национальный вопрос — дело тонкое. Если не все тут одной национальности. Русские и белорусы были одно, разница чисто протокольная. Но не всем же так везет.

А Юра Цумарев по-доброму уважаем. Он маленький, но очень крепкий, уверенный, бесстрашный, справедливый при этом, и с хулиганским налетом. «А дерется так, будто создан для этого!» — как выразился Леша Карпович. Возражать Юре нет причин. А поддерживать неловко — из-за меня. А он не в курсе явно. Он не из нашего двора, заходит иногда просто, он везде свой.

И я молчу, что неправильно и погано. Унизительно и гнусно. Мысленно я уже встал и сказал раз десять: «С меня не хочешь начать, Юра?» «Юра, а ты в СС не служил?» «Поганый антисемит, а еще чего хочешь?» и так далее. Но во всеобщей наступившей неловкости все молчат, из-за меня молчат, это чувствуется, и особенно я молчу, и уж именно мне-то неловко.

Ситуацию заело. Юра еще раз вяло повторил:

— Побьем жидов, что-нибудь будет. А то что так сидеть… — Он почувствовал ситуацию, но должен был подтвердить себя.

В тишине посидели еще и стали расходиться.

При встречах мы нормально с Юрой здоровались. В пацанской табели о рангах он стоял гораздо выше меня, его даже в других районах за драки и характер уважали: однажды он вообще директора своей школы по коридору гонял, передавали.

И во дворе, в нормальных наших отношениях с ребятами, дружеских и коротких, совершенно ничего не изменилось. Но что-то, вынесенное за скобки и скрытое от глаз, не существующее ни в каких проявлениях ежедневной жизни, за порогом сознания свой след отпечатало.

Репетитор

Учился я хорошо, и только весну одиннадцатого класса, часть третьей и четвертую четверти, ходил на частные занятия к математику. Школьный математик, Игрек наш, был мужик хороший и легкий, но бестолков. После его объяснений запутывались все. А мне нужна была пятерка в аттестат.

Репетитора, с репутацией лучшего в нашем городе, звали Рувим Абрамович. Фамилия Риднер. Лет ему было под пятьдесят. Небольшой, сухощавый, волос черный с проседью. Левой ноги у него не было под самый корень, ходил враскачку на тяжелом протезе, пристегивавшимся широким ремнем через плечо. При ходьбе он заносил протез по дуге вперед, а когда садился или вставал, поправлял его в нужное положение руками.

Преподавал он блестяще. И пособия давал какие-то собственные. Знаки и степени в формулах с ясностью вставали на свои места, и решать задачи было нечего делать.

Раз в месяц я приносил в конверте плату. А 8 мая отец дал мне денег вне расписания: на занятие принести Риднеру цветы — к Дню Победы. Его как раз в прошлом году сделали выходным и стали широко отмечать. За цветами я сходил на рынок — недалеко еще. Больше негде купить было.

Риднер был в другом пиджаке, не затрапезном. И белой рубашке. Справа на пиджаке был орден Отечественной войны и Красная Звезда. Над ними приколота маленькая колодочка: одна желтая полоска и под ней две красных. Нашивки за ранения. А слева — две медали: «За отвагу» и «За оборону Кавказа».

Я отдал цветы и поздравил с наступающим Днем Победы.

Листья уже распускались, учебники были приготовлены на столике в саду, под деревьями. Он жил в собственном маленьком доме с участком, тогда таких много еще было почти посреди города.

Мы сели за столик и он закричал в дом:

— Раечка, принеси нам два бокала и наливку!

От него пахло вином и одеколоном, и он был очень чисто выбрит.

— Сегодня занятия у нас не будет, — сказал Риднер. — Всю программу мы уже прошли, сейчас повторяем, на дом я тебе задачи дам.

Жена принесла два бокала, графинчик и мои цветы в вазе.

— Ну, за твое поступление, — поднял бокал Риднер, и мы чокнулись.

Потом я сказал в его честь и за День Победы, а потом он — за всех живых, и не дай бог, если еще раз. Похоже, у него легло на старые дрожжи, и он поплыл.

— Видишь эти цацки, — показал он на ордена.

Я был немного шокирован.

— Побрякушки это все. Для таких дураков, как мы тогда были. Это уж я так… ради памяти. — Он качнул головой и налил себе еще, и мне — немного:

— Будем здоровы.

И заговорил со мной как с равным:

— Я тебе скажу то, что от родителей ты не услышишь. И им можешь не рассказывать.

Видишь эту мою деревянную ногу? Это 4 апреля 1943 года, под Крымской. В наступлении. Я полтора года на передовой был, Мишенька. Пехота. Ротой командовал, до этого взводом. Странно, что раньше не убили.

И вот что я тебе скажу. Ни хера бы я сейчас воевать не пошел. За этих негодяев? — он указал пальцем вверх. — За этих палачей, которые за нашими спинами прятались? За то, что после войны всех евреев собрались уже на Дальний Восток переселить? Если б Сталин не сдох.

Я обмер и открыл рот. Ничего подобного я никогда не слышал. В нашем доме это было невозможно. Немыслимо.

— Ты еврей, и поэтому должен знать одну вещь. Справедливости для тебя нет и никогда не будет. Что бы ты ни делал — впереди тебя всегда будут ставить русского. И если ты хочешь сравняться в чем-то с другими — ты должен быть на пять голов выше их. Твой ум, твои способности, польза, которую ты можешь принести — никого не волнуют. Здесь всем на все наплевать. Ты должен без сомнений, бесспорно, на пять голов быть выше других — только тогда тебе, может быть, — может быть!.. — позволят занять место рядом.

Ты меня понял? Ты запомнил? Вот так.

Он выпил и налил еще, себе, — и немного мне.

…Через пятнадцать лет, перед Московской Олимпиадой, они с женой и взрослыми детьми уехали в Израиль.

Мамин наказ

— Никогда не надо жаловаться. Наши горести обрадуют наших врагов и огорчат наших друзей.

Жид в школьной программе

Слово «еврей» в книгах попадалось советскому школьнику нечасто. И синоним. В специфическом контексте.

«Ох, проклятый жид!.. как под мышками режет!..» Лермонтов, «Герой нашего времени».

«— Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы… …и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.

Бедные сыны Израиля, растерявши все присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили». Гоголь, как вы понимаете, «Тарас Бульба».

«Входит жид. Жид: “Слуга ваш низкий”. Альбер: “Проклятый жид, почтенный Соломон…” Наше все Пушкин, «Скупой рыцарь».

Радость школьников энной национальности легко себе представить. Отрок порочного происхождения с плевком в душе постигает свое место в русской культуре.

Русская классика — наше сокровище, эталон высокой духовности. Школьная программа легализует печатное слово — оно легитимно.

…Бабеля читали только те, у кого он был дома. Единственное издание за послевоенные тридцать лет. В томике была жутковатая «Конармия» и феерические «Одесские рассказы». Там было полно как евреев, так и жидов, всех видов — от беспомощных жертв до победоносных бандитов. Это оказалась ни на что не похожая книга: евреи раскрывались в полном диапазоне от беззащитных калек до разухабистых героев, и вызывали чувства от жалостливого презрения до торжествующего восторга. Оказывается, естественный и нескрываемый (не замалчиваемый) еврей мог восприниматься с симпатией и уважением. Само собой; без ущербности и с достоинством.

Меж стихов

Мне было семнадцать, а в доме всегда были книги: много, с годами стеллажи встали во всю стену до потолка. Это было все нажитое родительское добро, они покупали («доставали») их везде и возили в ящиках из гарнизона в гарнизон.

В этом возрасте родители, сами начав самостоятельную жизнь в войну семнадцатилетними, сочли меня взрослым.

Однажды мама, мы были дома вдвоем, вытащила с полки синий томик Надсона в Малой серии «Библиотеки поэта» и прочитала вслух, как будто приоткрывая тихое напоминание:

«Я рос тебе чужим, отверженный народ, и не тебе я пел в минуты вдохновенья…» — и до конца: «Когда твои враги, как стая жадных псов, на части рвут тебя, ругаясь над тобою — дай скромно стать и мне в ряды твоих борцов, народ, обиженный судьбою».

— Вот так вот, — вздохнула она.

А после заключительного занятия у Риднера он через стол протянул мне двойной тетрадный листок в клеточку, мелко исписанный почти в столбик:

«Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу».

Ни автора, ни названия на листочке не стояло — ни сверху, ни в конце.

— Кто это? — спросил я, дочитав.

— Евтушенко. А ты думал, он только про стиляг и Братскую ГЭС писал?

Бабий Яр был запрещен цензурой к упоминанию. Как и Холокост вообще. Про могилы тысяч и десятков тысяч гражданского населения, даже если все убитые были евреями, установлено было писать: «Уничтоженные фашистскими палачами мирные советские граждане». С незначительными вариациями: «советские люди», «гражданское население». Могли упомянуть: «женщин, детей, стариков». Иногда могли перечислить национальности: «Тысячи советских граждан — русских, украинцев, татар, евреев, узбеков». Евреев в перечень могли включить, могли нет. Никогда не называли на первом или втором месте — даже если на тысячу евреев было трое иных.

…Чуть позднее попали мне в руки стихи опять же, без автора и названия: «И, в чужом жилище руки грея, старца я осмелилась спросить: кто же мы такие? — Мы евреи! Как ты смела это позабыть?! — …Я спрошу у Маркса и Эйнштейна, что великой мудростью сильны — может, им открылась эта тайна нашей перед вечностью вины?»

Это оказалась Маргарита Алигер. Непечатавшаяся глава из поэмы 1946 года «Твоя победа». Ходили списки, некоторые строфы не совпадали.

Медаль

Я кончал школу в 1966 году, очередная реформа: с одиннадцатилетнего обучения перешли обратно на десятилетнее. В нашей лучшей в Могилеве школе № 3 было семь выпускных классов: три одиннадцатых и четыре десятых. Двести тридцать человек.

Обе золотых медали получили евреи: Веллер и Негинский. И три из пяти серебряных: Коган, Цедик и Куявский. Еще две серебряных получили русские: Курачков и Коваленко. При том, что евреев училось человека три на класс, в среднем. Человек двадцать всего, может двадцать пять, получается.

Директора звали Таисия Ивановна, белоруска, завуча — Станислав Янович, поляк. Подход к оценкам был жесткий и честный: в прошлом году школьные медалисты посыпались при поступлении в минских и московских вузах, и РОНО сделало суровый втык школьному начальству: у них там выполнялись какие-то свои планы и методички, в которых надо было отчитываться не только за количество, но и качество товара, в смысле соответствия медалистов требованиям высшей школы. Так что национальный фактор был выключен, давайте объективный. (Что касается здесь взяток и услуг — в те времена об этом даже не слышали. В Белоруссии и России, во всяком случае.)

Филфак ЛГУ

Поступать я хотел только на филологию Ленинградского университета, и все сообщали, что меня туда не примут. Идеологический факультет и вообще. Не с моим копытом в калашный ряд.

Конкурс в тот год был на русское отделение 12,9 (на английское переводческое вообще 34). Никак не могу сказать, чтоб на вступительных экзаменах меня резали — нет, отношение совершенно же доброжелательное было.

На курсе у нас училось триста человек — на стационаре, не считая вечернего и заочного. Да, так я хотел только сказать, что еврей там оказался я один. Ну как-то так. Поздней знающие люди объяснили: из провинции, отличник, отец военнослужащий, член партии — я подходил: анкета успокоительна, а нужен пример демократизма, равенства и непредвзятости, на случай предъявлять друзьям и врагам.

Курсов было пять, полторы тысячи человек, стало быть, и «аид» на все полторы тысячи был еще один — Аркашка Спичка с чешского отделения, на два курса старше. Инаф. Аллес капут.

Комсорг

Я был, что называется, пламенный юный коммунист. Идейный и наивный. На первом курсе я был комсорг группы — двадцать три человека. На втором — комсорг курса, то бишь секретарь курсового комсомольского бюро; это уж триста рыл, значит. Потом я дорос до председателя стройкома факультета — организация и координация, как бы это выразиться, филфаковских ССО — студенческих строительных отрядов, сектор факультетского комитета ВЛКСМ; я ездил в дальние стройотряды на Мангылшак и в Норильск после первого и второго курсов.

Национальность здесь не имела никакого значения, и только однажды, уже в конце третьего курса, когда мы сидели после занятий в комитете и пили пиво, меня по-доброму, свои ребята, с юмором, спросили:

— Ну а ты-то, Веллер, за каким хреном в комсомольскую работу влез? Для тебя же все равно Монголия заграница.

Они все были с английского, испанского, французского отделений, им нужно было вступать в партию и иметь хорошие анкеты — все хотели работать за границей, в странах языка, переводчиками или клерками любого рода. Валюта, мир и карьера. Хорошие ребята. Всему свой возраст и свое время.

Мало того, что я с русского отделения, так еще и еврей. Мало того, что еврей, так еще вообще с русского отделения. Мы поржали. Веселый цинизм. Ничего недоброго. Исполненная энергии и жизнелюбия юность констатирует факт, и под некоторым углом рассмотрения факт забавен.

…Я вспомнил товарищеский прогноз десять лет спустя, когда въехал с сезонной бригадой скотогонов в Монголию принимать гурт барана и сарлыка в перегон до Бийска.

Библия

Университетский филфак раскрепощал. На первом же занятии по старославянскому языку преподавательница шутливо, но наставительно попеняла:

— Милые мои, филолог, который не читал Библию — это же нонсенс!

Мы раскрыли рты. Половина группы — медалисты. В своих провинциях мы такого не слыхали и помыслить не могли. Религия — опиум для народа. Статья в «Правде»: «Не заигрывать с боженькой!». Библия — это сказки для темных людей прошлого.

Образование лишает ум невинности.

Библия оказалась написана евреями. И все ее герои были евреи. Они страдали от угнетателей и в славе героев побеждали врагов.

Библия была запрещена к продаже, ее ни у кого не было и невозможно достать, но в факультетской читалке выдавали несколько экземпляров: просто Синодальная Библия, шесть огромных черных томов из одиннадцати «Толковой Библии с комментариями» Лопухина и также дореволюционный один том из трехтомной Библии с иллюстрациями Густава Доре.

Христос оказался еврей, мать его, она же дева Мария, носила еврейское имя!!! и двенадцать апостолов (кто такие?) тоже евреи, и так далее… И все эти еврейские истории и подробности две тысячи лет почитались всеми народами, в смысле всеми цивилизованными народами.

Мир был странен и противоречив. И евреев в нем делалось все больше.

Русская филология

Куратором нашей первой русской группы был блестящий лингвист Владимир Викторович Колесов, интеллигентнейший ум старой петроградской школы. Кафедрой русской литературы заведовал знаменитый Макогоненко, щеголь и звезда, советской — Выходцев, кудрявый седеющий гигант, геройский фронтовой разведчик в прошлом и бездарный прохиндей в настоящем. Фольклор первому курсу читал Горелов, а четыре лекции нам в первом нашем семестре еще прочел в последний раз великий и легендарный Владимир Яковлевич Пропп.

Мы были советские интернационалисты и воспринимали многонациональность страны как естественное. Пропп оказался немец, что с того. Владимир Иванович Даль был датчанин, Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ — поляк с французской родословной, что Дитмар Эльяшевич Розенталь еврей мы подозревали еще в школе согласно фамилии на учебнике.

Нам, юным лоботрясам с заоблачным самомнением, университет передавал славные традиции и высочайший уровень Петроградской филологической школы. А это родоначалие всех мировых школ русской филологии. И вот среди блестящей профессуры:

Русскую литературу XVIII века нам читал Павел Наумович Берков, первую часть второй половины XIX — Григорий Абрамович Бялый, вторую часть — Исаак Григорьевич Ямпольский. Георгий Пантелеймонович Макогоненко (1-я половина XIX) с его блеском и авторитетом возглавлял и покрывал эту сомнительную, выразимся так, шайку. Он превосходил лекторским талантом и обаянием всех прочих, студенты его обожали и предавались предмету беззаветно — он легко был снисходительным и справедливым.

Кафедра же советской литературы это сионистское гнездо ненавидела, но в силу малых заслуг и бездарности деяний была бессильна бороться. На ней еще работал Лев Абрамович Плоткин, один из двух авторов школьного учебника советской литературы. Старшекурсники нам поведали, что в 1946 году после Постановления ЦК ВКП/б «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» и начала травли Ахматовой и Зощенко, в номере 7–8 «Звезды» вышла статья Плоткина «Проповедник безыдейности М. Зощенко» — и в читалке журнал выдают.

(…Мне было уже под тридцать, мы шли летним вечером с другом по улице Ракова, ныне Итальянской, и на газетном щите я увидел некролог — умер Плоткин. Рефлекторно, не рассуждая, с мстительной злобой я плюнул на этот некролог. Единственный раз в жизни делал я подобное. Мы не были равнодушны к истории литературы, которую нам передали.)

На той же кафедре работал соавтор Плотника по школьному учебнику — Евгений Иванович Наумов. Этот евреем не был — напротив: когда гениального литературоведа Григория Александровича Гуковского, завкафедрой русской литературы филфака ЛГУ и бывшего декана факультета «подвергли общественному осуждению и ходатайствовали перед органами» в 1949 в ходе процессов над космополитами, любимый аспирант Женечка Наумов выступил и полил его грязью больше всех. Гуковский через год умер в тюрьме, а Наумов начал писать докторскую.

Литературный Ленинград оказался неслабо замешан на еврейском вопросе. Вместе с Гуковским тогда втаптывали в грязь академика Жирмунского, профессоров Азадовского и Эйхенбаума. Знаковые все фигуры! Всех выкинули из университета и Пушкинского дома, все перебивались бедной и позорной поденщиной; двое вернулись к работе только после хрущевского ХХ Съезда. Азадовский не дожил — умер раньше.

Борис Эйхенбаум, мало того, всю жизнь трясся: его брат Всеволод, знаменитый анархист, был идеологом у Махно под псевдонимом Волин, дважды арестовывался большевиками, бежал за границу и прожил жизнь во Франции. Расстреливали людей и за куда меньшее по обвинению в шпионаже на Францию и зарубежные разведки.

Да, а поскольку показателем вкуса и компетентности был у нас тогда в поэзии Серебряный Век, а в литературоведении ОПОЯЗ — декаданс и формализм в пику осточертевшему и осмеиваемому официальному соцреализму, — мы погрузились в эти открывшиеся посвященным, запретные миры.

ОПОЯЗ — Общество изучения поэтического языка, возникшее в Петрограде в 1916 и рассосавшееся в середине бурных тридцатых. Так мы сейчас сидим на еврейской теме и на ней же едем:

Главный основатель — Шкловский, с ним — знакомый нам Эйхенбаум и Тынянов (все трое, не сомневайтесь). Это — в литературоведении. А в лингвистике — Якобсон, Якубинский, Поливанов. Стиховедение: Брик, Бернштейн. И в разное время примыкавшие к ним Гинзбург, Векслер, Слонимский, Ховин, Томашевский — то есть подавляющее большинство сей могучей кучки. Отъявленные русисты.

Это они создали теорию изучения литературы как прежде всего изучение законов структуры вербального носителя, формы как суммы приемов художника, определили появление структурализма и постструктурализма, двинули на новый этап семиотику и проложили путь ее развития в литературоведении и языкознании.

Такая штука: изучая русскую литературу, еврей перестает быть национально одиноким. Национальность уже в силу профессии ассимилирует в русскую сторону. Внося в русское дело и вещество жизни еврейскую неугомонность, изобретательность и страсть.

1967

Май — Шестидневная война. Израиль разгромил: Египет, Сирию, Иорданию, а также помогавшие им контингенты Алжира и Ирака. Советский Союз, оскорбленный поражением своих друзей и союзников, накачанных советским оружием и обученных советскими советниками, разорвал отношения с Израилем. Газеты наполнились карикатурами: горбоносый еврей в огромной каске тянет окровавленную когтистую лапу к сияющим мирным землям арабов в белых одеждах. На книжные витрины пошел поток брошюр: «Сионизм — это современный фашизм» и тому подобное.

И было задействовано неофициальное правило — «Три “Не”»: евреев не принимать, не продвигать и не увольнять. Действовало оно исправно. То есть никого никак не репрессировать, работающих не трогать, пусть дорабатывают на местах, а вообще дистанцировать их от большой жизни.

В результате одновременно прорастал необнаружимый еврейский национализм. Он появился (далеко не у всех) двадцатью годами раньше в ответ на гонения, унижения и страхи процессов космополитов и врачей-убийц. Ассимилированным советским интернационализмом, исполненным коммунистического мировоззрения, евреям напомнили, что они евреи.

А после победоносной Шестидневной войны евреи выяснили, что могут быть не только жертвами, но героическими и торжествующими бойцами. И Москва бессильна что-либо с ними сделать: евреи перемололи горы нашего оружия и осрамили наших советников. Май 1967 послужил к еврейской гордости. Причем! — изрядная доля советской интеллигенции эту победу поддерживала! Потому что фанфарное пение и барабанный треск к 50-летию Великой Октябрьской Социалистической Революции всем изрядно осточертели. Оппозиционные настроения и чувство эмоционального и стилистического протеста выразились в солидарности с Израилем, а не арабами. Которым реально никто не сочувствовал, считали бездельниками и трусами.

Из знаковых анекдотов эпохи:

— Вы слышали? Вчера наши сбили семь наших самолетов!

Короче, после мая 1967 советские евреи стали более евреями как объективно, на правовом уровне, — так и субъективно, по самоощущению. Любой еврей воспринимался властью как скрытый потенциальный оппозиционер, то есть антисоветчик, и власть принимала разумные меры.

Двадцатилетние студенты университета в курсе уже всех новостей…

1968

Сути волнений и бунтов 1968 на Западе мы, советские комсомольцы, не понимали совершенно. Более того — подавление нашими танками Пражской весны мы полагали правильным и необходимым. Но от старших мы узнавали о закручивании гаек, о конкретном решении бороться с политическими анекдотами и «армянским радио». А главное — после 1968 усилили все закручивания‐1967.

Еврейский вопрос приобретал прокурорскую строгость — и вдруг в воздухе проступали невидимые ранее нити некоей двухуровневой паутины особого отношения к евреям — государственного и народного. И ты обнаруживал себя точкой на пересечении нескольких нитей.

Случайные слова

После стройотрядов на Мангышлаке и Таймыре, заработав впервые весомых собственных денег, поздоровев и войдя в авторитет на факультете, забываешь о стеснительности и застенчивости. Комплекс неполноценности исчезает и заменяется странным другим комплексом — некоей дополнительной инаковостью по сравнению со всеми. Ты как все — плюс еще немножко. Немножко — это еще и еврей. На тебе, таком как все, где-то оттиснута дополнительная печать.

И когда как-то в подъезде мы зацепились случайными словами с поддатым мужиком, на его: «Ты вообще кто? Русский?» — я ответил с прямым вызовом: «Еврей!». «Вот то-то!» — сказал мужик. «Что — то-то?» Мужик осмотрел меня и кратко подумал. «Да нет, я вообще-то ничего», — мирно сказал он: «Ну, еврей, так какая разница…»

Или летом во дворе играли в настольный теннис. А в тени на лавочке старушки обсуждали свои проблемы. И из тихой пересыпи речей выделилось мне в спину: «Еврей парш-шивый…» В голове взорвалось, я шагнул с ним и сдавленно и бешено просипел: «Кто это сказал?» Бабки поджались. «Кто это сказал?» — повторил я. Хотел бы я знать, что бы я сделал, если бы мне ответили. Ничего я не мог им сделать. Но они молчали. «Антисемитские морды, мать вашу ёб», — прохрипел я. «И что тут такого, — сглаживающим тоном сказала одна. — Если я вашу нацию оскорбила — ну, и вы мою оскорбите». «И рук ваших здоровых мы не боимся», — добавила другая.

Я заметил, что стою напряженный сгорбившись, немного раздвинув полусогнутые руки, в одной держа ракетку. Сделалось неловко. Я вернулся к столу и продолжил играть, не попадая по шарику. Друг мой после паузы поддержал, обратился осуждающе: «Как вам не стыдно». И как-то тихо-незаметно и они с лавочки снялись, и мы пошли портвейна купить.

Я к чему эти ничтожные мелочи всю жизнь помню. Они — как игольные неразличимые точки наколоты на окружающем зелено-голубом и солнечном пространстве. Но точки эти намеком на скрытый узор обозначают окружающую тебя сферу, и сфера та — отведенное тебе, еврею, пространство с барьерами и минами за этими значками.

Инка

Был в Ленинграде знаменитый «Сайгон» на углу Невского и Владимирского, а был рядом бар, он же коктейль-холл «Подмосковье» — за стенкой, при холле гостиницы «Москва». И весенним вечером я, студент третьего курса, пил там на свои три рубля два коктейля. Мудрость веков и несправедливость жизни продавили мне психику. Двадцать один год, кризис молодого возраста.

Приходили люди, бар наполнился, за столик подсели, завязывались разговоры, взрослые специалисты ставили бедному студенту, а через столик сидела в профиль девушка, от которой холодело в животе. Мягкие черты, белокурые волосы, и светлый плащик затянут на тонкой талии. Воплощение юной женственности, рождающее тоску по сказке. Я только на нее и глазел. Бар, табачный дым, опьянение, вечер и неожиданная любовь. Но с ней был тридцатилетний верзила в нелепом фирменном прикиде, а у меня не было ни копейки и некуда вести.

И вот полдвенадцатого, и я уже набрался угощений, и давно стараюсь на нее не смотреть, чтоб не травить душу и не давать повод меня презирать, сейчас она уйдет.

И вдруг слышу над ухом голос: нежный, высокий, тихий девичий голос:

— Молодой человек, как вас зовут?

В полном же обалдении оборачиваюсь — и вижу над собой ее серые глаза, и розовые губы, и тонкую точеную фигуру, и с деревянной глупостью вешаю звук:

— Может быть, мы отойдем куда-нибудь?

— Нет, — возражает она ровно, — я не одна.

— Миша, — говорю я механически.

— Миша, я хочу, чтоб вы мне позвонили, — и сует мне в руку бумажку с телефоном.

Бредя ночью влюбленный, я и придумал эту фразу: «Раз в жизни сбывается несбыточное».

Это я к тому, что. Через два дня мы выпили кофе в «Сайгоне», потом по коктейлю рядом, ее звали Инна, и она была потрясающая. И смотрела на меня своими серыми прозрачными глазами, и жила одна в квартире родителей-полярников.

Ей было двадцать, мы гуляли по Фонтанке, курили на скамейке в Летнем саду, нас так и клонило друг к другу, и она спросила (тоже хотела в университет, из любопытства посмотрела мой студенческий):

— Миша, вы чисто русский?

Я был не готов. Откуда, и здесь, опять. Менее всего я собирался сейчас утверждать свое национальное достоинство. Любовь — это когда ради нее ты можешь предать Родину.

— Чисто, — отвечал я с легким ласковым недоумением. — Особенно после душа, — плоско шутил. — Фамилия? Прадед был эстляндский немец, ничего?

— Просто я считаю, что не должна иметь дело с людьми ниже меня, — сказала Инна. — Верно же? Какого черта.

…Черт возьми, я никогда не считал, что потом она долго имела дело с человеком ниже ее. Ничего подобного близко не выказывала. А прелесть и красавица была редкостная.

Вот и разберись: я позорно и малодушно не признался в еврейской национальности — или обманул честную открытую девушку, преследуя собственные намерения? Острая и восхитительная дилемма: борьба противоположностей, которые хотят слиться.

Отец

В 1968 году отец получил назначение на начальника крупного госпиталя под Москвой — полковничья должность. Он был призван в армию в июле 1942, сразу после школы за две недели до семнадцатилетия, и по военкоматовской разнарядке тут же направлен в Военно-Медицинскую Академию, как окончивший десять классов, да еще на все пятерки. К 1968 дослужился до подполковника, начальника областного госпиталя, защитил кандидатскую и писал докторскую. В Управлении кадров медслужбы Министерства обороны сообщили, что его кандидатура идеальна, чего уж там: член партии, 26 календарей, служба в Германии и отдаленных районах, все ступеньки службы, начиная с младшего полкового врача, кандидат наук, научные внедрения, награды. Верти дырочку в погонах, подполковник, с тебя причитается.

Приказ все не утверждался, суетиться под начальством в армии не принято. После нового года выяснилось, что место уже занято. В Москве был старый сослуживец с министерскими связями. Какого хрена ты сразу не позвонил? — спросил он по телефону. А в конце утешил: — Плюнь, здесь все равно ничего нельзя было сделать. Просто твоя фамилия и графа. Новые ветры с прошлого года. Вернее, старые.

Маршруты космополитов

Когда я был дома на каникулах, отец кратко помянул несостоявшийся перевод и сказал в утешение про старого приятеля и однокурсника Макса Кушаковского, уже доктора и профессора в Ленинграде, знаменитого кардиолога: в 1951 Макса, кандидата наук и молодую звезду кафедры, выперли из Академии врачом аж в Красноводск. И сидел он там тише воды ниже травы пять лет, пока не пошли хрущевские послабления.

Года с 1947 и до смерти Сталина евреев старались выпихивать со всех мест куда подальше. Поскольку, скажем, сопки Маньчжурии на монгольско-китайской границе — это вполне подальше, то в борзинском военном госпитале евреев была половина врачей. По северам и дальним востокам можно было формировать еврейские офицерские роты.

По редчайшей случайности доводилось мне в студенческие годы сидеть за одним столом с физиком, ядерщиком из первой курчатовской группы, последним из живых. Вот он рассказывал: Курчатов заходил на экзамены старших курсов в МФТИ, слушал и после тыкал пальцем в список: мне этого, этого и этого. Игорь Васильевич, но ведь Лазарь… и Герштейн… вы понимаете. Этих, я сказал! Его курировал Берия лично, их ограничения не касались — дай результат.

К чему эти сведения общего характера? А это все капает и капает на темя информация, воспринимаясь как сугубо тебе личная: когда узнаешь это впервые, да еще в двадцать лет. Сталь не сталь, хрен его знает, что там закаляется.

Родня

Перед смертью бабушка, мамина мать, рассказала мне, что всю их каменец-подольскую родню расстреляли не немцы, а украинские полицаи. А выдали полиции соседи. Люди все сказали, когда она с дочерью, моей мамой, вернулись из эвакуации. Они успели убежать пешком, сутками на ногах.

Голос крови

Другая бабушка рассказала другую историю. Когда молодой отец, слушатель Академии уже в офицерских погонах, вернулся ненадолго в родительский дом в Ленинграде, пара милых однокурсников евреев же, научили его прочувственному традиционному тосту на идише. На идише отец не понимал ни единого слова, в их доме язык вообще не звучал, и ему написали текст русскими буквами на бумажке.

На день рождения матери собрались выжившие родственники, а было их когда-то семь сестер-братьев у папиного отца и десять у матери, и почти половина выжила, да с женами-мужьями, все немолоды. За праздничным столом молодой офицер встал и произнес заученный тост. Женщины побагровели, мужчины загоготали и сползли под стол. Бабушка, отцова мать, закрыла глаза и провалилась сквозь землю. Это был набор отъявленных и неприличных ругательств, смесь солдатской грубости и сексуальных извращений, сулимых всем присутствующим.

Это был первый и последний опыт отца на идише.

Вот в такой сугубо советской семье я рос.

Горизонты карьеры

Таким образом, к четвертому курсу я лучше представлял себе то будущее, которого никогда не будет, чем то, которое возможно. Запрет вообще конкретнее разрешения.

Там, где ты ничего не можешь, ты ничего не должен хотеть, на грани издевки и стоицизма сказал Сенека. Мне чудовищно повезло: я не хотел того, чего не мог.

Я не хотел оставаться в аспирантуре. Не хотел писать кандидатскую и докторскую, вообще не хотел быть литературоведом, доктором, профессором. Лингвистом тем более не хотел. Жизнь облегчалась. Меня бы туда никто и не взял. В обозримом будущем.

Еще я не хотел работать за границей. Увидеть ее — о да! Но быть там переводчиком или преподавать иностранцам — мы уже видели на факультете стажеров из Франции и Штатов: редко тупые ребята.

Я хотел в жизни две вещи. Первая — написать книгу рассказов. Пусть даже одну за всю жизнь — но хорошую. И вторая — все остальное. Остальное — это видеть мир и работать самые разные работы. Пиратом уже нельзя. Но моряком рыбфлота, лесорубом, промысловым охотником — можно.

Еще меня интересовали девушки, и они тоже не спрашивали национальность. Кроме одной (которая все равно привела меня в постель).

Таким образом, у работяг национальность роли не играет — если только не за границу. А там, где она играет, мне ничего не нужно.

Вы чувствуете: я как-то пристроился со своей национальностью так, чтобы она мне не мешала. Я не пробивал головой стены не потому, что слаб или труслив, а потому что мне там ничего не надо было. Это примечательный психологический феномен.

Бородатая советская шутка

Объявление:

Меняю одну национальность на две судимости.

И ведь смеешься без всякого трагизма! И хрен поменяешь.

«Нева»

На пятом курсе вместо распределения учителем в сельскую школу открылась сияющая возможность: журналу «Нева» дали третью ставку в отдел прозы, младшего редактора. Это был толстый литературный журнал, престижный и уважаемый, с редакцией в начале Невского, почти угол Адмиралтейского проспекта. Эркер второго этажа выходил окнами на Дворцовую площадь, и оттуда можно было смотреть парады (правда, на это время милиция перекрывала все ближние подъезды и проверяла пропуска).

В прозе «Невы» прошлой весной я месяц читал рукописи и редактировал идущие в набор, отрабатывая журналистскую практику (вместо фольклорной). Отдел одобрил, и еще дважды по месяцу меня приглашали делать то же самое, когда редактор или завредакцией отъезжали на разного рода семинары и совещания в Дома творчества. Оплачивали меня из редакционного бюджета, то есть давая рукописи на платное рецензирование. И.о. младшего редактора на доб-ровольно-доверительных началах. В сущности, я был подготовленный и проверенный кандидат на знакомое место.

— Миша, — с добрым цинизмом улыбнулся старший редактор, мой шеф Саша Лурье, принимая от меня заполненную анкету, — вы ведь понимаете, что шансы близки к нулю. В отделе из двух человек один еврей у них уже есть — это я, и это больше, чем они хотели бы. Если взять еще вас, то тут возникнет 66,6 % процентов потенциальных сионистов, и никакой обком это не пропустит в страшном сне, хотя ему это не грозит, потому что не пропустит наш собственный отдел кадров, его за этим и держат.

Я не возлагал надежд на пустой номер, и когда вопрос о моем приеме растворился в пустоте, не переживал. Попытка не пытка, не правда ли, товарищ Берия.

Взяли на место Лешу Иванова, хорошего парня, начинающего писателя из спортсменов, бывшего гребца.

Антисионистский комитет

Советская идеология требовала борьбы. Америку перестали обвинять в империализме, ФРГ — в реваншизме, и даже Китай — в гегемонизме. Рейтинг Израиля в советском информационном пространстве резко вырос — он обвинялся в сионизме, худшем из всех пороков.

Быть евреем стало означать причастность к преступлениям против человечности.

Для мобилизации рядов и консолидации взглядов создали Советский Антисионистский Комитет. Его направленность была предельно проста: советские евреи — против сионизма и расистской военщины Израиля. Иногда Комитет заседал в телевизоре и клеймил убийц беззащитного арабского народа.

Представительствовали уважаемые лица еврейской национальности: израненный Дважды Герой танкист Драгунский, любимая народом Аксинья из «Тихого Дона» — Элина Быстрицкая и т. д.

От Белоруссии там никого не было. Отца решили пощупать на амплуа рядового советского еврея с идеальной биографией: офицер, коммунист, врач, кандидат наук, в семье никто не был репрессирован. На работу пришли двое приятных ребят в серых костюмах. Как живете, слышали ли о Комитете. Отец дистанцировался: офицер, коммунист, присяга и приказ, занят работой. Дали прочитать страничку и предложили подписать: статья для «Литературной Газеты». Спасибо, я не публичный человек. А для «Советской Белоруссии»? «Могилевская Правда»? Нет? А вы никогда не думали об отъезде в Израиль?

Отец поставил им на вид:

— Молодые люди, я офицер, вы обратились не по адресу.

— Ну вот, вы можете написать, почему никогда не собирались уезжать.

— Знаете, пусть пишут те, кто этим занимается.

Современный фашизм

Ленинград, лето, Невский, впереди меня гуляет юная субтильная пара, и мальчик авторитетно объясняет своей девочке:

— Потому что сионизм — это современный фашизм.

Говорю сзади:

— Молодой человек, фашизм — это однопартийная система, цензура, военные парады и никакого инакомыслия. А там — много партий, сто мнений по любому вопросу и никаких парадов. И езжай свободно в любую страну. А теперь думайте.

Они обернулись и смотрели растерянно. Мальчик подумал и сказал:

— С чего вы взяли.

Народ насчет евреев

В скотоперегоне на Алтае, уже спустились с высокогорья и в появившихся деревнях меняли бараньи туши на выпивку, нажрались мы в хороший вечер на удобной стоянке. Прошлой ночью я дежурил со скотом и рано ушел спать, ребята гуляли. Проснувшись от жажды, услышал разговор у костра: бригада обсуждала личности. «Нет, ну Миша, он, конечно, еврей. Но старается! Нет, нормально работает». Пить расхотелось. Больше я про себя ничего не услышал и заснул. Нет, ты понимаешь! Все нормально, слова никто плохого, ни сном ни духом, все свои, бригада друг другом держится — ан еврей. Ничего плохого. Но знают и помнят. И нет в том ни вины, ни беды — а вот просто знак. Ваня полицай, отсидев десятку ограничен на поселении по Горно-Алтайской области, Женька детдомовский чечен, сидел за драку, Володя Камирский с зоны: одиннадцать лет от звонка до звонка, Вовка Каюров в бегах из Владивостока от семерых с алиментами, Вовка Черников только пятерик оттянул — двинул инструменты ансамбля песни и пляски, — а Миша еврей. Придя осенью в Бийск, неделю квасили в общаге, ждали из бухгалтерии расчета — у народа в уважухе: ну же у вас бригада, змеи!

…И мне близилось тридцать пять, когда вышла первая книга, я жил один в Таллине, и штабель книжных пачек громоздился в углу ободранной обители. И свалились без звонка и письма Саша с Лидочкой, промысловики с Таймыра, год назад мы работали сезон вместе в охотбригаде. Матерые северяне гуляли свой полугодовой раз в три года отпуск со всеми оплаченными дорогами. Утром Лидочка, балдея от роскоши эстонской жизни, легко вызывала такси и таранила с рынка парную телятину и горы овощей. А супруг, Саша, стало быть, отправлялся со мной в магазин и неуклонно начинал день с двух бутылок «Вана Таллина». Фейерверк жизни гремел десять дней, после проводов я еще неделю плакал «Вана Таллином», сморкался, писал и потел «Вана Таллином», и до сих пор видеть его не могу.

Это к тому, что паспорт у меня валялся рядом с остатками гонорара прямо на дареном дряхлом письменном столе, и Лидочка взяла его посмотреть. Посмотрела и перевела взгляд на меня:

— Миша, так ты чо… еврей, что ли?

На Севере вопросов не было. По умолчанию я канал за эстонца — фамилия, Эстония, без вопросов, все тактично.

— Да, — сказал я.

Саша протянул руку, взял у Лидочки мой паспорт, тоже прочитал и ничего не сказал.

После паузы, из которой все искали как лучше выйти и вернуться к взаимной любви, Лидочка по-доброму посоветовала:

— Ты им не открывай, что ты еврей.

— Кому?

— Эстонцам.

— А что?

— Да они, знаешь, не очень советские все же люди. От них всякого можно ожидать…

И все продолжалось отлично. Но к вечеру ежедневно были пьяны, и случайно я услышал из второй своей комнатушки, где спали Саша с Лидочкой:

— Да ты чо, еврею разве можно верить.

Расставались мы в поцелуях, с пьяными слезами на глазах.

«Скороход»

Единственная в мире ежедневная газета обувщиков, четырехполосная, двенадцать тысяч тираж, шла на четырнадцать обувных фабрик Ленинграда, Архангельска, Петрозаводска, Невеля и еще не помню куда. «Мамка»-редактриса подбирала мальчиков «с головами, но без штанов», как выражаются наши друзья немцы. Она получала премии и призы, ее ставили в пример на совещаниях. А мы получали зарплаты, облегчали жизнь вступлением в Союз Журналистов, могли нам дать комнату в общежитии, а со временем и квартиру, нацелившиеся на карьеру получали возможность вступить в партию — со своих фиктивных рабочих ставок затяжчиков, вырубщиков и намазчиц: якобы рабочий класс.

Таким образом, половина редакции была, естественно, евреи. И даже однажды Вовка Бейдер, земляк мой, оказавшийся по рождению из Каменец-Подольска, пригласив пару человек в субботу в гости, поставил какие-то фрагменты сервиза, полагающегося на Песах, и сделал шутливый, а отчасти соответствующий жест:

— Евреи, — сказал он, — прошу за стол.

И все заржали, вложив в ржание массу чувств, где главными были — причастность и одновременно непричастность к этим словам и церемонии. Ирония и самоирония, ностальгия и гордость, тоска и вечная мимикрия, неуверенность во всем и самозащита, комплекс национальной неполноценности и начавший противостоять ему комплекс подвига трехтысячелетней истории — легкий смех советского еврея был непостижимо многозначен.

Таково было первое мое прикосновение к «еврейской жизни», если тот обед с тостом «Ле хаим!» можно считать еврейской жизнью. Точно помню, что на небогатом столе наличествовали масло и колбаса рядом. Слова «кашрут» никто из собравшихся советских журналистов не знал.

Все выше сказано как предисловие к появлению в редакции практиканта. На дворе стоял 1975 год, а юноша приехал на журфак из Сирии. Дружественный араб. И его направили к нам на практику. И в редакции спихнули мне. Мы сели за длинный редакционный стол и закурили, а из кухонного закутка ребята принесли кофе и присоединились.

На правах замредактора обстоятельный Вовка Бейдер приступил к процедуре введения практиканта в курс дела:

— Али, это будет руководитель твоей практики. Его зовут Михаил, можешь звать просто Миша. Фамилия — Веллер. Он лучший очеркист у нас в редакции, слушай внимательно все, что он скажет.

Араб был маленький, молоденький, хорошенький, смугленький и гладенький, с черными блестящими глазками, черными блестящими волосами и тонким горбатым носиком. Просто сладкий красавчик карманного формата для любительниц восточного типа.

— Веллер — это русская фамилия? — приятно улыбаясь, осведомился он.

— Не совсем, — сказал я тактично, как мог, и ощутил мстительность своей интонации.

И тут народ невольно загоготал. Ситуация обернулась изящно. Гоготал горбоносый лупоглазый Иоффе с козлиной бородкой. Гоготал Ачильдиев, укрупненная копия арабчонка, но из бухарских евреев. Гоготал сам Бейдер, внешностью тип молодого поселенца-головореза с черной бородой, орлиным носом и прицельным взглядом. Подвизгивал толстый Аркашка Спичка с круглыми чертами всех мест лица и тела. Мужественно гоготал Серега Саульский с лицом молодого гладиатора перед убийством врага. Самым русским выглядел я, но моя фамилия уже прозвучала, и смех был так же бессердечен.

Али сжался в комочек и сделался размером с кошку. Он затравленно озирался. Это не литературная фигура и не преувеличение: именно озирался по сторонам, и со всех сторон были мы, и вид он имел именно затравленный.

Это было идиотство, его было жалко, и это было смешно.

— Нет, это не русская фамилия, — сказал Бейдер, захлебываясь клекотом, и хохот прорвался опять.

Видимо, Бейдер, Иоффе и Ачильдиев были избыточно похожи на израильских убийц с арабских плакатов. Али пытался улыбаться, гримаса получалась растерянная, жалкая и льстивая, под тонким слоем каковых чувств ясно проступали изумление, страх, злоба и ненависть. У миловидного мальчика было очень выразительное лицо.

Мы сказали, что ждем его завтра к десяти — и больше никогда не видели.

…Это очень примечательная сцена. Мы не испытывали к нему ни малейших плохих чувств. Напротив — нам было неловко за свое невольное глумление при его полной беспомощности и безответности. Мы не были сионисты — мы плохо представляли, что это такое; но, видимо, учение о превосходстве евреев над всеми прочими; что, может, кому и приятно, но во‐первых нехорошо, а во‐вторых неправда.

Но. Присутствовавшие. Не агрессивные, не мачо, не супермены. Не националисты. Вдруг и неожиданно ощутили свое превосходство над кем-то другим. Дикая, невозможная ситуация: несколько евреев ощутили свое превосходство над одним маленьким арабом. Кретинское превосходство, по ситуации, и ситуация глупая, и гордиться нечем. И тем не менее. На одну минуту. По ничтожному поводу. В ничтожной форме. Несколько евреев открыто ощутили себя не униженными кем-то — но сами унизили кого-то. Хотя не собирались это делать и в виду не имели.

Чисто психологический экзерсис. Упражнение для подсознания. Ощутить себя — впервые и единственный раз! — не ниже кого угодно по причине своей национальности — а выше.

Удивительное чувство. Представителям большого народа этого не понять.

Автобус

Если тыкать иголочкой в больную точку, она станет привычно незаживающей.

Мелочи быта.

Ленинград. Автобус. Час пик. Толкотня у дверей. Поехали. С передней площадки — пьяный голос:

— Видишь, он еще как! И хоть бы человек! А то — еврей!

Народ молчит. Невидимый пьяный — настаивает и обвиняет:

— Да хоть бы человек! А то — еврей!

Молчание в автобусе застывает и сковывает, как гипс. Надо бы протолкаться и дать ему в рыло. Далеко, тесно. Хоть голос подать, обхамить, оскорбить, заткнуть. Но — тоже скован. Молчишь.

В автобусе общая неловкость. Но. В этой неловкости не чувствуется осуждения. Там, впереди, вокруг него люди, вплотную. И никто слова не скажет.

Тот не унимается:

— Да хоть бы человек! А то — еврей!

Едем.

Не добил

Попав на Конференцию молодых писателей Северо-Запада — был такой слив юных дарований в болото мимо кассы — я познакомился в семинаре с Юрой. На десять лет старше, обтерся в этих играх: давал советы и звал в гости. С бутылкой я приехал к нему во Всеволожск.

Собственный домик, печка, читаю с тоской его рассказы, заготавливаю в голове похвалы; жрать и выпить охота, когда за стол-то.

Приезжают родственники под шестьдесят: дядя с женой. Люди по манерам простые, что называется, и приветливые. Сели, выпили, едим борщ, еще налили.

С чего разговор зашел про евреев — ума не приложу. Никаких поводов. Я сижу за своего. Молчу. Юра тоже молчит, с выражением лица: «И вашим, и нашим». Решает для себя вопрос: черт меня знает, а я часом не еврей?.. Да нет, по всему совершенно же свой, а фамилия — так мало ли в Ленинграде Уклейнов, Ургантов и прочих фон Штернбергов со Штильмарками, седьмая вода на киселе немцев и шведов.

А дядя хлебает борщ и рассуждает к сведению общества:

— Да-а, Гитлера, конечно, уничтожить надо было, и всех их там под корень. Но с евреями он вот правильно поступил, что уничтожал. Жаль вот недоделал это дело, не всех уничтожил…

Сижу я идиот идиотом. Юра тут, сука, хлебосольный хозяин. И проступает у него на роже трепетная любовь ко мне. Любовь эта состоит из сомнения в моей национальной принадлежности и трепета, что сейчас я устрою им семейный погром с политическими обвинениями.

Дядя смотрел на меня крайне доброжелательно и предлагал присоединиться к разговору.

Мысленно я репетировал, как встаю, плюю ему в тарелку с борщом, говорю сильные слова, на стол кидаю последний рубль за угощение и ухожу презирающий и оскорбленный. Но тетя была так добродушна, дядя так искренне расположен ко мне, а Юра с умоляющим лицом так извивался, словно сел на спицу, что я тупо ел борщ, старательно попадая ложкой в рот.

Прощался я от дверей. Юра проводил меня до электрички, как родного.

Радость первой публикации

Я был готов к тому, что меня не будут печатать сразу. Потому что мои рассказы не были похожи на то, что печаталось в журналах. У меня хватит стойкости и веры в себя, чтобы рассылать их хоть год. Я был готов получать поначалу отказы из редакций: два, пять, пятнадцать! А хоть сорок. «Мартин Иден» был настольной книгой молодых советских писателей.

Через два года, после сотого отказа из всех толстых журналов, старик Ромуальдыч заколдобился. Я озверел. На смену озверению пришел цинизм. Так рождаются профессионалы. Шакалы пишущих машинок, гиены издательских планов. Перебрав одну из папок с сюжетами — условно юмористическую — я настругал десяток хохм: написал за месяц десять юморесок, исключительно с расчетом на публикацию. Стандартного ходового объема: по две с половиной машинописные страницы. Три дня на штуку: один на писание, два — на отделку. Для меня — халтурная молниеносность. Никакого высокого искусства и художественных открытий. Диверсанты низкого жанра, расходный материал наступления.

Я распечатал их по пять экземпляров и отправил во все места. Вплоть до многотиражных газет.

Мне необходимо было уйти из-под гибельного литературного статуса «Его знают, он пишет, но не печатается». Каждый день работал против меня, утверждая в положении обреченного маргинала: таких редакторы не воспринимают всерьез.

И хохмы выстрелили! Все! Я мог теперь с достоинством писать в сопроводительных справках: «Печатается в газетах».

И первой газетой была ленинградская областная молодежка «Смена», где отделом юмора заведовал к тому времени мой однокашник Аркашка Спичка, мы дружили с факультета.

Он напечатал мою хохму в ближайшем воскресном номере. А подпись под ней стояла такая: «В. Михайлов».

Я испытал истинно амбивалентное чувство. Напечатали. М. Веллер, получите: это — вам.

Блять! Совсем не то обещал мне ярл, когда звал в викинг.

— Аркашка, — спросил я, в понедельник явившись в редакцию, — на хера ты это сделал? Ты чего? Ты зачем? Это что?

Аркашка покраснел, засуетился за столом и стал крутить телефон.

— Я сейчас узнаю, — повторял он. — Это не я. Это дежурный редактор. Кто там был? Или зам ответсекра. В типографии, скорее всего, перепутали.

Все было понятно. На полосе и так стояла пара еврейских фамилий. И редактор полосы еврей. Перебор. Он заменил простейшим способом. С чужим надо еще договариваться, чтоб не возник. А с другом проще: свой.

Любой писатель знает это чувство: первая публикация! Ну так у меня оно тоже было осложнено еврейским вопросом.

Псевдоним

Семинар молодых фантастов Бориса Стругацкого я посещал три сезона, и как обозначение некоторой избранности был несколько раз приглашаем в гости. На маленькой кухне двухкомнатной хрущевки Стругацкий варил кофе в медной джезве, с парой зернышек перца, сахаром и кардамоном, мы курили, и он задавал направление разговора. Он был, как раньше сказали бы, дьявольски умен, все суждения развивались от провокационных поощрительных посылов, выводы многослойны и без ощутимого дна.

— Миша, — сказал Стругацкий, — вы пришли в семинар с готовыми вещами, конечно выше среднего уровня публикаций. Но за те два года, что мы знакомы, сдвигов в публикации ваших рассказов, к сожалению, нет. Проломить эту стену сейчас молодому писателю, конечно, очень трудно. На то, как мы знаем, много причин. И здесь писателю иногда следует быть прагматиком и даже циником. Просто такова литературная кухня. Или, если хотите, помойка. Вы не думали о том, чтобы взять псевдоним?

Воздух в кухне хлопнул, как выбиваемый коврик. Я не думал об этом ни одной секунды. Никогда. Этого варианта не существовало. Только последняя мразь отказывается от фамилии отца.

И это Борис Натанович Стругацкий. С его носом, с его темными мудрыми глазками — ехидными, сочувствующими, насмешливыми и печальными, с каким-то смиренно-высокомерным выражением они смотрели на все. И это он — он! Натанович! — предлагает мне брать псевдоним. Господи, ведь из добра предлагает!.. Прекрасно зная, с каким почтением и любовью я к нему отношусь.

Ёбаная жизнь.

— Я ни в коем случае вам ничего не предлагаю, — успокоительно, мирно сказал Стругацкий, естественно поняв, что там у меня в голове. Да поди на роже все отразилось. — Это совершенно обычная в литературе вещь, как вы знаете. У нас в писательской организации таких едва ли не четверть, наверное. Обычный способ иногда чуть уменьшить некоторые несправедливости нашей жизни. Просто вы подумайте, Миша.

Смерть под псевдонимом

Есть много анекдотов на ту тему, что настоящая фамилия Ломоносова была Ораниенбаум. Революция сделала из Бронштейнов, Цедербаумов и Розенфельдов Троцкого, Мартова и Каменева — так до Иегуды-Ягоды и далее к послевоенным космополитам. Светлов — Шейнкман, Утесов — Вайсбейн, Каверин — Зильбер, Ильф — Файнзильберг. Список длиннее Волги.

Если в первые пятнадцать лет советской власти граждане меняли еврейские фамилии на русские из искренней ассимиляции в великой социалистической стране полного равенства и атеизма, «быть как все», — то после сталинской борьбы с космополитами, сионистами и врачами-вредителями евреи категорически не стремились размахивать своей национальностью. Не надо выделяться. Ничем. Ивановым быть лучше, чем Рабиновичем.

В одном гарнизоне в Забайкалье жил в соседнем ДОСе Саша Петровский, так фамилия его папы была Перельман. У Василия Аксенова отец и был Аксенов, а мать Гинзбург, все правильно. Э, это все описано-переописано.

Интереснее. Обнаружилось в 1970–80-е годы. Люди, пережившие послевоенные черносотенные кампании и зная о препонах продвижению евреев повсеместно, своим детям при дальнейшей советской власти устраивали в пятой графе национальность «русский» любыми ухищрениями. Или «украинец», «белорус» — не важно; годилось и «армянин», «грузин», «узбек». Только не еврей.

И следовала такая комбинация. Папа — еврей. А мама — полукровка. Причем с еврейской фамилией по своему отцу. Если мама была записана русской — она просто меняет фамилию с еврейской отцовской на русскую материнскую. Если же в паспорте значилась еврейкой — то меняет на материнские и национальность, и фамилию. После чего ребенок записывается на русскую фамилию с русской национальностью по маме — а на самом по одной из бабушек: на три четверти он еврей. Официально может значиться украинцем, армянином и т. д.

Некоторые из таких «скрытых евреев» — чистые мараны: по воззрениям, симпатиям, кругу общения и прочее. Другие — ассимилянты. Третьи же стараются всячески дистанцироваться от всего еврейского, испытывая болезненные уколы самолюбия, если сталкиваются с антисемитизмом в свой адрес.

Национальная страсть

С годами у советских евреев вырабатывалась страсть, в сущности свойственная любому народу: среди героев и знаменитостей выискивать своих. Но у евреев она подогревалась государственным сокрытием «лиц еврейской национальности» во всех сферах: от науки и искусства до политики и истории. Официально легитимных евреев было пять-шесть от силы: Левитан-художник и Левитан-диктор, композитор Рубинштейн, один из главных в ленинском правительстве Свердлов, писатель Эренбург, ну и уже рейтингом ниже физик Ландау и политическая проститутка Троцкий.

Был еще ряд канонизированный, святцы гениев такого масштаба, что лишались национальных признаков: Маркс, Фрейд, Эйнштейн.

А далее акцентировали внимание на знаменитостях, чья национальность целенаправленно обходилась властью: Дважды Герой генерал Драгунский, Маршак, Элина Быстрицкая, Валентин Гафт, Татьяна Лиознова, Валентин Зорин, Агния Барто.

Знание настоящих фамилий, скрытых под громкими псевдонимами, воспринималось как признак вольномыслия и компетентности: Саша Черный — Гликберг, Александр Володин — Лифшиц, Давид Самойлов — Кауфман, Григорий Бакланов — Фридман.

Отыскивали еврейское происхождение под фамилиями настоящими и совершенно нетипичными: герой Малой Земли майор Цезарь Куников, Герой Советского Союза подводник Владимир Коновалов, авиаконструктор Лавочкин, физик академик Халатников.

И на волне национальной гордости приписывали еврейство людям в нем неповинным — по сходству лица или фамилии: кинорежиссеру Сергею Эйзенштейну, немцу, или Чарли Чаплину, англичанину.

Еврейская взаимопомощь: свои и чужие

Есть такая легенда, что еврей, пробравшись на какое-либо престижное и выгодное место, тянет туда же «своих», то есть тоже евреев. Такая взаимопомощь и взаимовыручка. Поэтому везде наверху такой непропорционально большой процент евреев.

Этот лестный для еврейской солидарности трафарет не имел ничего общего с советской реальностью. Напротив. После того, как в предвоенные, а затем и в послевоенные годы от евреев постарались очистить не только все руководящие органы, но и НКВД-МГБ, включая разведку, которую в основном евреи и создали. После закрытой инструкции Щербакова, начальника ГлавПолитУправления Красной Армии, в 1943: награждения и повышения военнослужащих-евреев притормаживать. После закрытых же нововведений 1968 г. — «Три “Не”». Образовался сам собой негласный, нигде никак не оформленный, конкретно не прописанный, лимит на количество евреев в любой организации.

Если где-то есть один — ладно: это еще и пример интернационализма как опровержение вражеской клеветы. Если на большой коллектив несколько, чтоб в глаза не бросалось — куда ж денешься. Но если группа инородцев уже заметна, если больше нескольких процентов — это категорически не одобрялось, ни отделом кадров, каковой был филиалом КГБ, ни начальством, ни высшим руководством. Что это у вас там за сионистское гнездо, товарищи? Надо бы обратить внимание, оздоровить кадровый состав. То есть выкинуть хоть часть жидов вон.

Среди евреев начал действовать закон трамвая: я уже зашел, закройте быстро двери, чтоб следом толпа не давила. Пока я в конторе один — ладно: и работать можно, и поощрить могут, и повышение не исключено. Но! Придут еще, и начальство кого-то придержит, или вообще уволит — могу лично я залететь. Нет-нет, тут и меня хватит, больше евреев не нужно.

То есть. Именно евреи старались не принимать на работу евреев, не приводить, не рекомендовать. (Оборонная наука и промышленность бывала исключением — здесь требовали мозги и результат, плюя на все прочее.) Чтоб не дай бог не заподозрили в кумовстве, еврейском национализме и сионистских симпатиях.

Это касалось и меня лично. Старший редактор прозы «Невы» Лурье никогда меня так и не напечатал, даже когда рассказы через его голову были переданы главному редактору Борису Никольскому и назначены к печати. Лурье и тогда возразил, что впереди в очереди тридцать девять рассказов, и надо подождать года два. В номер меня поставил Коля Коняев, когда Лурье отсутствовал в «творческом отпуске».

Аналогично в «Звезде» у меня никогда не принимал рукописи к публикации завпрозой еврей Смолян — и напечатал сменивший его русский Миша Панин.

На излете семидесятых, в итоге Конференции молодых писателей Северо-Запада мне, «отмеченному и поощренному» руководством и ажно ленинградской прессой, ведшие наш семинар Брандис, Стругацкий и Браун не выписали даже вшивой «рекомендации для публикации в печати»; а на всякий случай, некорректно: три еврея рекомендуют четвертого.

Самые грязные и подлые критики, с которыми мне случилось соприкоснуться, все трое были евреями.

Это прекрасно лечит от слюнявого сентиментального идеализма о «национальной солидарности униженных и оскорбленных». Сначала недоумеваешь, потом задыхаешься от негодования, и след остается — горькое презрение. Рабство рождает рабов. Подлость рождает подлецов.

И как вставать в такие ряды? Сука, ни сесть ни лечь. Упал — отжался.

Внутривидовая борьба

Я выделю эту нехитрую мысль. А то не всем понятно. А она важна.

Когда евреев в какой-то приличной, престижной и денежной области деятельности становилось заметно много. И их проникновение туда ограничивали, а пребывание сокращали. То конкурс на место делался двухступенчатым.

Во-первых, еврей должен был так или иначе предъявить свои преимущества перед не еврейским кандидатом на это место. Как более высокий уровень способностей и профессионализма — так и, если он сумеет и это поможет, задействовать связи, покровительство и разного рода услуги.

Но во‐вторых! — еврей должен победить, нейтрализовать, вытолкнуть, ликвидировать, не подпустить, скомпрометировать, любым способом обойти — другого или других евреев, претендующих на то же место. Другие евреи тут — лишние, опасные, мешают, из-за них превышается негласно допустимая национальная квота. И конкуренция между своими гораздо более жестока и подла.

На своих рассчитывать не приходилось. Своих надо опасаться больше чужих.

Сделавший большую карьеру в Советском Союзе еврей — это крысиный король среди соплеменников. К евреям он особенно нетерпим. Он оберегает чистоту своей площадки.

Но там, где требовались реальные таланты — наука, искусство, оборонка, — пробившиеся через двойной фильтр еврейские головы были материалом отборным.

Фашистская Эстония

Единственным, кто мне помог — и очень сильно, поддержал, покровительствовал, поселил на первых порах в своей квартире и ходил ходатайствовать за меня в издательство и Союз писателей — был эстонец Тээт Каллас. По его приглашению, объяснению и рекомендации я переехал из Ленинграда в Таллин. Тээт переводил меня на эстонский, упоминал в статьях и рекламировал коллегам. Я был ему никто. Однажды он прочел мои рассказы.

Таллинский Дом Печати в то время был местом интересным. В трех русских газетах трудились: Цион, Малкиэль, Рогинский, Скульская, Аграновская, Левин, Альперович… много. Приехали все из трех мест: Киев, Ташкент, Ленинград. Там их не приветствовали и для евреев мест в журналистике не обнаруживалось.

Положение евреев в Эстонии было примечательно. Таллинскими русскими они воспринимались как свои: люди родного русского языка, культуры и ментальности. Так же отличавшие себя от эстонцев, людей иных. Культурно-политическая наша ниша. Вторичное по отношению к коренному, титульному народу место. А ведь мы — люди великой и главной России.

Эстонцы же отчасти сочувствовали евреям как соседям по несчастью: вы тоже угнетены этими русскими, вас тоже унижают и ограничивают права. У нас нет независимости, своего государства, мы вынуждены кланяться Москве и подчиняться, республикой руководят вторые (русские) секретари. Вас не пускают на хорошие должности, запрещают изучать свой язык, поливают помоями Израиль, разжигая неприязнь к вам.

Эстония оказалась первым местом в моей жизни, где на уровне неофициального человеческого отношения скорее уж приветствовали евреев, нежели русских. (Позднее я узнал, что во время войны немногочисленная еврейская община была ликвидирована полностью, и Розенберг лично прилетал поздравить Эстонию со статусом «юденфрай». Но — это был другой вопрос, другая эпоха, и законы другие, и порядки: другое измерение.)

Что же касается еврейской взаимопомощи, то видный «русский писатель Эстонии» написал на меня донос в КГБ: живет на неизвестные доходы, уехал из Ленинграда из-за проблем с властями, советскими печатными органами не публикуется, имеет связи с Западом.

Другая коллега той же национальности, когда через четыре года (!) у меня вышла книга «Хочу быть дворником», сорвалась в истерику: да как я смею такое писать, это пренебрежение к читателю!.. Она сама хотела быть тут «главным русским литератором нашего поколения» — на хрен ей этот свалившийся невесть откуда я, о котором говорят! да вдобавок замусоривший место еврея в русской секции — там стариков и так половина евреев, а молодых и ее одной хватит. Творческие люди особенно ревнивы… ну, и завистливы.

«Иерихон»

Много лет я мечтал издавать себя сам. Согласен даже на цензуру, но не надо редакторов и планов — бумагу и типографию найду сам как угодно.

И вот к 1988 году в либеральной (и подспудно всегда антисоветской) Эстонии возникло первое в СССР этническое культурное общество. Разумеется, это было Общество еврейской культуры Эстонии. Автора гениальной идеи я так и не знаю, но десяток инициаторов обнаружилось мгновенно.

Это ничтожное в масштабах Перестройки событие — означало, однако, акт легитимации евреев как нормальной и полноправной… национальности? этнической группы? народа?..

Я понятия не имел об еврейской культуре. Вот об евреях в русской советской культуре — это совсем другое дело. Но идею имел.

На разрешенных кооперативных основах стремительно проклевывался издательский бизнес и сулил горы золотых монет с деревьев Поля чудес в Стране Дураков. Но. Издательство как таковое кооператорам еще не разрешено. С какого конца браться? А откуда деньги, бумага и прочее?

Я предъявил еврейскому обществу, которое на том этапе состояло сплошь из дюжины человек руководства, гениальный план славы и обогащения. Надо издавать литературный журнал, который на деле будет еще и публицистический. Спрос обеспечен: в то время рынок глотал любые тиражи, миллионами.

Надо только достать бумагу. Типография напечатает в долг за договорную цену (от полутора до трех государственных расценок). Весь тираж сдаем оптовику сразу — знакомый в Москве есть. Он платит по факту получения, три дня телеграфный перевод, и с этих денег расплачиваемся за бумагу и типографию.

Остальная прибыль идет Обществу. На жизнь и культуру. Вот калькуляция. Вот цены, вот сроки, вот варианты тиражей. А это — содержание первого номера. Никому никаких гонораров — Конвенцию по авторским правам СССР не подписывал.

Что требуется? Марка «Общество еврейской культуры Эстонии». Оно входит в Культурный Фонд Эстонии, который утвержден ЦК Компартии Эстонии и им курируется. Виза «Ээсти Куультури фонд» — это разрешение на печать.

Все мигом сообразили, что им принесли дармовые деньги, и единогласно утвердили меня главным редактором журнала.

Батюшки-светы! Национальность впервые в жизни запахла привилегиями! Вот так штука.

…Дальше было смешно. Автоматически включились шестеренки еврейского бизнеса. Об этом бизнесе прекрасно писал Шолом-Алейхем — в главах про предпринимателя мальчика Пиню, которого опасались, как чумы.

Первым делом они решили поставки бумаги возложить на братскую и старшую Еврейскую Общину Финляндии. Зачем? Под это дело можно на казенный счет ездить в Хельсинки и жить там несколько дней в отеле. Раза три-четыре в год. Для координации действий.

Вот так невыездной я в одни сутки получил синий служебный загранпаспорт! И в сорок лет впервые посетил заграницу! Финляндию! Без группы, без стукачей, втроем с председателем Общества и зампредседателем Культурфонда. Это отдельная песня.

Вторым делом финские товарищи решили поставить еврейскую культурную инициативу на деловую основу. Они поселили нас в пятизвездном отеле. Выдали на три дня по пятьсот марок (это сто баксов) «командировочных», зная советскую нищету. И составили бизнес-план: братская Еврейская Община Нью-Йорка, у которой, как все знают, денег куры не клюют, будет финским сельтсемеесет жертвовать деньги на еврейский журнал для обретающей еврейское самосознание оккупированной Эстонии. Не много: примерно один миллион долларов в год. Они ведь там в Нью-Йорке тоже что-то себе отщипывают от всех пожертвований — ставки в своем аппарате, поездки, суточные, гостиницы. Им это даже выгодно.

Ну, а финским благотворителям тоже что-то перепадет. Эти деньги пойдут одному члену правления общины, у него своя маленькая бумажная фабрика, и он будет посылать к нам в Эстонию бумагу. Паромом. В порт.

Я не стал ломать хорошим людям планы. В самом деле, чужих денег не жалко. Особенно денег акул Уолл-Стрита любой национальности. Пусть бедный финно-еврей заработает свою копейку. А я буду раз в квартал на халяву кататься в Хельсинки. Жрать фантастические бифштексы в «Рамада-Президенте» и неописуемые пироги в заведении на скалистом берегу и с пианистом за белым роялем под пальмой.

По возвращении в Таллин председатель Общества радостно потер руки и обратился к правлению:

— Ну, давайте думать, как мы будем жить еврейской жизнью!

Они подумали и вскоре все свалили в Израиль или США. Там жить. Еврейской жизнью или какой другой.

…Денег жадные евреи Нью-Йорка не дали. Через полгода из Финляндии приплыли двадцать четыре тонны бумаги в ролях (рулонах). Не того размера. 80 сантиметров. У нас такого стандарта вообще нет.

Типография ругалась. Переналаживать линию. Отходы от обрезки были огромные. Я проклял этих гешефтеров. Но номер раскупили, и прибыль была!

Это был единственный номер первого в СССР еврейского журнала «Иерихон».

Сохнут

1990-й год, Большая Алия валит в Израиль, в Прибалтику прибыл уполномоченный Сохнута, и вот он посетил Таллин. Большой зал, за кафедрой немолодой мужчина: худое лицо, остатки редких волос, нахальные манеры, истеричные интонации. Поучает и стыдит в жанре нотации с претензиями. Почему вы еще здесь? Кто вы вообще такие? Послушайте иврит, послушайте, вам полезно! Я скажу, когда можно задавать вопросы. Вам должно быть стыдно, что вы еще не в Израиле! Возникшие сильные чувства сдерживались с трудом, особенно возмущение.

Потом был перерыв, курили у окна в коридоре, и я сказал этому посланцу Святой Земли про манеры, вызывающие желание пинком вернуть его на родину, и про деньги американских евреев, на которые он разъезжает по миру и имеет наглость хамить тем, кто его принимает.

Сохнутовец сделался тих, печален, миролюбив, вспомнил про Аушвиц, в котором он уцелел ребенком, и здоровья уже нет, а вот он все ездит, делает что может.

С благодарностью и уважением я заподозрил вслух, что если он здесь так выступает, то можно представить, как они обращаются с приезжающими, простите, репатриантами, когда те попадают под их власть в Израиле.

Я не собирался уезжать ни тогда, ни раньше, и все равно мероприятие оставило по себе неприятный осадок.

Брат

Мне исполнилось семнадцать в 1965 году, а брату — в 1973. А это принципиальная разница. Он с ранних лет не питал иллюзий и симпатий насчет Советской Власти. Он хотел свободу, видеть мир и хорошие машины. И заниматься медициной не на советском уровне. В тридцать три года он улетел из Шереметьево — в единственных джинсах и замшевой куртке, с единственным полупустым чемоданом. Таможенники выразили одобрительное изумление.

Через год он встречал меня в Израиле. Старенький деревянный аэровокзал в Бен-Гурион напоминал сибирский областной. Вода и пиво оказались по одной цене! И +38◦ Цельсия — при хорошей влажности: август.

Я ощущал дрожь и вынос мозга при мысли о двух вещах: Средиземное море и Стена Плача. Когда открылось синее пространство за окном автобуса, я потерял самообладание, и от тахана-мерказит в Хайфе пешком, как сомнамбула, устремился через пустыри к воде, разделся дрожащими руками и изрезал ноги о камни, забираясь в волны. Мне было сорок два года. Сорок из них я твердо знал, что никогда в жизни не увижу Средиземного моря — оно было мифом из иностранной жизни в другом измерении. Брат стоял на солнцепеке и смотрел сочувственно.

Брат снимал в Цфате крошечную квартирку, учил в ульпане иврит и готовился подтверждать свою кардиологию. В воскресенье мы поехали в Ерушалаим. Пошли в Старый Город. Я увидел Стену Плача.

Струился нереальный пейзаж. Это уцелевшая стена Храма. Ее видели римляне, ассирийцы, персы. Понтий Пилат, Навуходоносор и Кир. Здесь молились царь Соломон и царь Давид.

Я имею к этому отношение. Здесь жили, работали и сражались предки моих предков. Здесь произнесли впервые, оглядываясь на пожары: «Да отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, Иерусалим!»

Свой своему

Еврей, впервые приезжающий в Израиль, испытывает предварительное чувство всеохватного братства, в которое он сейчас погрузится. Это страна, где все — евреи. Какая бы то ни было готовность к национальному ущемлению исчезает абсолютно. Напротив — здесь все свои. В прошлой жизни так или иначе униженные и оскорбленные, клейменые, неполноценные. Наступает блаженная и благородная компенсация. Здесь мы все уважаем и ценим друг друга, поддерживаем и помогаем, отлично понимаем и сочувствуем, радуемся успеху соседа. Мы в своем государстве, в своем праве и достоинстве — наконец-то.

Вот вам фига. Большая и смачная.

Среди людей нормальных, среди людей приветливых — вдруг нарвешься на грубость, а случаем на хамство — это может неожиданно и на твой взгляд без повода вспыхнуть при таможенном контроле, на рынке, в автобусе. Израильтяне встречаются резки и громкоголосы. Такое редко — но действует сильно. Как?! Здесь?! Меня?! Почему?..

Потом начинаешь различать. Таксист случается хам редкий, но практически всегда это арабы, наглые и агрессивные, если дело касается их удобства и их денег. Евреев различают по странам исхода. Румын презирают за жадность и ложь. Марокканцев — за дикость. К русским отношение неоднозначное: они работящи и образованны — но хотят высоко влезть, а прибыли на готовое. За высший сорт идут американцы и немцы: богаты, высококультурны и сознают свое превосходство.

Адвокаты наивероятнее — эталонно бездушные вымогатели.

Будь готов, что назначенное время встречи или сделки ничего не значит. Не всегда! Но заказанную покупку тебе пообещают привезти завтра в час, раздражаются на вопрос послезавтра в шесть, через три дня ответят, что тебя не было дома, и вдруг привезут через неделю в неожиданный момент. А могут вообще не привезти. Могут потерять. А могут кинуть.

Первое время эти подробности соединения со своим народом шокируют, и вмятину оставляют глубокую. Ты уже было сентиментально расслабился среди сплошных родных доброжелателей — и вдруг, как от укола, собрался вновь, прикрыл ранимое нутро, вернулся в нормальную жизнь, где никто не собирается баюкать тебя режимом наибольшего благоприятствования.

Израильтянин относится к этому спокойно, даже если грозно орет.

Восточная страна — с народом после европейской прокрутки.

Сабры — коренные — то есть израильтяне, родившиеся здесь, иные в третьем-пятом поколении: не европейцы. «Сабра» — плод съедобного кактуса: колючий и жесткий снаружи, мягкий и сладкий внутри. Все самоназвания лестны: зато у нас чудесная душа.

В Израиле все — евреи: каждый думает, что это он схватил Бога за яйца. Там часто так говорят.

Жан

Южнее Мертвого моря, на краю пустыни Негев, есть кибуц. Один из многих. Там выращивали овощи: большая картофельная плантация, помидоры, морковь, кабачки. Жили, естественно, семьями; гастарбайтеров еще не было.

В субботу после завтрака мы сидели с троюродным братом, бывшим ленинградцем же, у бассейна. Бассейн был знатный: метров тридцать, изогнутый, в голубом кафеле, с вышкой над глубокой стороной. Дети плескались, народ пил пиво под пальмами.

— Хочешь, я познакомлю тебя с Жаном? — спросил троюродный. — Тебе будет интересно.

Он подошел к седому старику, отдыхавшему в шезлонге неподалеку, стал говорить, указывая на меня. Потом подозвал.

В 1942 году их семью, французских евреев, арестовали и, набив заключенными автобус, повезли в концлагерь Дранси, под Парижем. Жану было четырнадцать и он, худой и мелкий, на повороте протиснулся в открытую для воздуха узкую форточку, вывалился в кустарник и откатился. Днями он скрывался в зарослях, канавах, заброшенных постройках, а по ночам воровал яблоки в садах и шел на юг. Он хотел пересечь Пиренеи и уйти в Испанию: она не выдавала.

Осенью, на полпути в Испанию, он добрался до Лимузена. И отсыпаясь днем подальше от дороги, в кустах на склоне горы, услышал говор и шаги. Так он наткнулся на маки.

Он сменил план, решил мстить и упросил взять его в отряд. Дежурил по лагерю, собирал хворост для костра, чистил посуду. Несколько раз его брали на операцию: группа минировала дорогу, он стоял в дозоре. Стрелять довелось пару раз, и не знает, попал ли.

В 44-м союзники освободили Францию. Дома Жан узнал, что всю семью вместе с остальными евреями немцы отправили в Освенцим.

Редкие уцелевшие евреи передавали вести о переселении в Палестину: англичане обещают позволить евреям создать Израиль как государство, ведь Декларации Бальфура уже почти тридцать лет. Оставшийся один на свете шестнадцатилетний Жан понял, что поедет в Израиль.

Но англичане не пускали туда евреев. Репатриация была жестко лимитирована ничтожной цифрой. Политика, арабы, нефть, деньги, влияние на Ближнем Востоке… Евреев перехватывали по дороге, суда не выпускали из портов, дошедшим запрещали выгружать пассажиров.

Контрабандисты высадили Жана с катера, вместе с десятком таких же юнцов, ночью на пустом берегу. У репатриантов было полсотни долларов, двадцать фунтов и на пару дней еды. Утром они пришли в городок и объяснились на идише, на нем тут, естественно, говорили все: вернулись на родину предков, Эрец-Исраэль.

Одного взяли в Хагану. Еще одного, механика — в гараж. Работавшего на стройке отправили в какую-то строительную бригаду. Жан не умел ничего. Но стрелять умел. Его отправили в Негев. В организующийся кибуц. Через месяц он отметил там свое семнадцатилетие.

Кибуц был — одиннадцать человек в палатке на голом месте. Десять пахали землю, одиннадцатый с винтовкой дежурил на ржавом остове английского броневика. Остальные десять винтовок стояли прислоненные рядом. По сигналу тревоги все бежали к ним. К нападению арабов были готовы всегда. Раз в неделю им привозили воду и еду.

Все были молоды и самоуверенны, опыта не хватало, агроном был самоучка, они попробовали в самом начале весенних дождей сеять пшеницу, сеяли засухоустойчивую неприхотливую кукурузу, пролетали, жили впроголодь. Людей делалось больше, стали выращивать картошку, продавали, начали появляться деньги, строили после работы самые маленькие простые дома.

Приезжали люди, женились, рожали детей, дети росли, учились, шли работать. Вот и все. Так и прошло пятьдесят лет.

Жан обвел рукой вокруг и стал указывать. Вот это детский сад и ясли. Это школа. Это — синагога и наш культурный центр. Это — столовая. Магазин. Медпункт. Там — склады. Рядом — маленький консервный завод: овощные консервы. Дороги — видишь, какие. Деревья. А был голый песок.

…Первый и последний раз в жизни я видел Пионера. Он пришел сюда юнцом на голую землю, и возделывал ее, не расставаясь с винтовкой. Охранял свою землю, своих братьев и свой труд от врагов. И вот он состарился. Жизнь прожита. Седой старик отдыхает в цветущем саду, кругом дома и поля, играют дети, переговариваются в тени взрослые, блестят машины и застыла зелень пальм над черепичными крышами. И маленькая стела — своим погибшим в войнах за Израиль.

Вот что такое Израиль — его спрессованная новейшая история. Дай Б‐г каждому так увидеть, на что потрачена и во что воплощена жизнь.

Солдаты

Солдаты в Израиле везде: в кафе и на улицах, в автобусах и каньонах (в России они называются торговый центр). С оружием, обычно М16, их носят за спиной стволом вниз; отомкнутый магазин заряжен и закреплен сбоку приемника в гнезде или просто прижат резинкой. Берет под погоном — солдат не на службе.

Форма образца шестидесятого примерно года: однотонный зеленый цвет, плотная ткань, большие накладные карманы, рубаха в штаны под широким ремнем. Никаких комбезов, камуфляжей, свободных курток. Не то экономия, не то смысла не видят в военной моде: на эффективности действий это не сказывается. Армия — ЦАХАЛ — Силы Обороны Израиля — существует исключительно ради военных действий, любая показуха излишня.

Наград здесь нет. Не принято. Есть только три медали, за всю историю во всей стране было награжденных 800 человек. За это время в войнах погибло 20 000 бойцов, 75 000 было ранено, многие тысячи остались инвалидами. Пример: Цви Грингольд не выходил из боя несколько суток, сменил четыре подбитых танка, обгорел, был контужен, уничтожил 50 танков врага, удержал важнейший участок фронта. Награда — медаль «За героизм».

К солдатам все относятся с симпатией и подобающей долей уважения: через армию прошли все, армия необходима.

Мальчики служат три года, девочки — два. В боевые части их (тогда) не брали — но инструкторами во всех учебках девчонок было полно: и гоняли мальчиков, и учили владеть техникой.

Каждый второй шабат — с конца дня пятницы до вечера субботы — солдат отпускают в увольнение домой. Матери стирают белые футболки.

Как-то в автобус входят три солдата: типичный смуглый сабра, второй — типичный рязанский Ваня голубоглазый-курносый, и третий — типичный негр. Такая страна. Все — евреи, солдаты Израиля.

Я упоминаю эти общеизвестные детали только чтобы передать впечатления человека, попавшего в Израиль впервые — и ощущающего прирастания эмоций и смыслов своего существа через причастность к еврейской стране, причастность историческую, генетическую, эмоциональную.

И одновременно возникает и проявляется чувство некоего стыда и позорности: ты не поднимал здесь страну на голой пустыне, не воевал за нее, не противостоишь целому миру, ты даже сейчас не живешь в ней, не разделяешь ее судьбу, ее опасности и риски.

И становится яснее и отчетливее гордость за эту страну — Эрец Исраэль, Израиль — которой хватает мужества, таланта и сил возродиться и жить, побеждать в войнах, растить сады и создавать современную промышленность.

Три танкистки

Для понятности:

Был выпуск из танковой учебки, а на него пускают родителей. И одна знакомая знакомого, русская же, в смысле из Советского Союза, протащила меня с собой — как папу, в смысле своего мужа. Посмотреть. Документов у меня не спросили.

Рядом с частью танкодром, и командование устраивает выпускную сдачу вождения. И танки — «СуперШерман», «Меркава 1» и «Меркава 2» — по одному проходили дистанцию: неслись по пыли, прыгали с горки, вползали на эскарп, преодолевали траншею и ползли по узенькому мостику. Потом наблюдатель объявлял время и очки, зрители аплодировали, и экипажи менялись.

Среди наблюдателей был приглашенный американский генерал. В это время Израиль решал: купить у США «Абрамсы» или выпускать свой «Меркава 3». И два этих «Абрамса» были видны в ряду танков в парке. Их тут испытывали и обкатывали для местных условий.

И генерал попросил командира учебки показать, как они владеют «Абрамсами», а то что ж стоят.

Минут через пять, дистанция освободилась, вылетел из парка «Абрамс». Он пер, как пришпоренный. Хвост пыли до неба, с горки слетел так, что земля вздрогнула, вскарабкался и запрыгнул на эскарп, через мост рванул не сбавляя, юзом вошел в вираж — и у финиша осадил, ткнулся вперед на вставших гусеницах.

Генерал одобрительно покивал, улыбнулся и выразил желание поблагодарить экипаж. Командир приказал в микрофон.

Танк, шестьдесят тонн горячей брони, тихо свистя турбиной пополз и встал без пыли перед начальством. Люки открылись, и на песок спрыгнули три веселые девочки, шпингалетки по полтора метра. Они подбежали, вытянулись и отдали честь.

Слушайте, генерал заплакал.

Память и благодарность

Только в Израиле День Победы отмечался 9 Мая. Не 8, как на всем Западе. Ветераны надевали награды и выходили на улицы. И были тех ветеранов многие десятки тысяч. Им дарили цветы, с ними шли семьи. Такие парады проходили во всех городах, и колонны несли советские и израильские знамена. Звучало «Прощание славянки» и «Ярость благородная». Встречи и объятия, воспоминания и слезы, выпивка после окончания.

Советская Родина лишала их гражданства, называла предателями, приказывала сдать награды. Ордена вывозились украдкой, мимо закона.

Это их Советская Родина клеймила врагами и отщепенцами. Это их стремились уничтожить «наши арабские друзья». Друг Гитлера муфтий Иерусалима. Уничтоживший всю компартию Египта Гамаль Абдель Насер. Милые арабские лидеры, спецслужбы которым создали после 2-й Мировой специалисты из Гестапо и СС, тысячами бежавшие на Ближний Восток и нашедшие там себе применение.

Это для уничтожения ветеранов Войны и их семей Советский Союз привез арабам тысячи танков, самолеты и зенитные комплексы, миллионы автоматов, мины и артиллерию. Для их уничтожения были посланы советские летчики и ракетчики, инструкторы и минеры.

Что плохого видела Россия от Израиля? И что хорошего — от Сирии, Египта, Иордании и Ирака? Такая любовь.

Гиват Шауль

Для моих родителей вопрос отъезда из СССР никогда не стоял. Они родились в 1925 году, были пионерами и комсомольцами, отец надел погоны в 1942 и снял в 1976, — они были советские люди.

В 1991 советская власть кончилась. Кончился Советский Союз, и кончилась КПСС, а в партию отец вступил в 1944. Белоруссия, где он, ленинградец, закончил службу и вышел в запас, стала независимой страной. Как-то на их дверях нарисовали свастику. Это повторилось.

В семьдесят отец заболел раком. И тогда они уехали в Израиль. Лечиться. Уехали поздно.

После его смерти мать осталась там. И в свой срок ушла к нему.

Они лежат на кладбище Гиват Шауль. На Хар ха-Менухот — Горе Упокоения, над Иерусалимом. Их могилы на самом краю террасы, в головах бросает короткую тень кипарис, а впереди и внизу, на западе, простор и выжженные холмы.

Раз в несколько лет, бывая в Израиле, я приезжаю туда. И делаю все, что делают дети на могилах родителей. И по древнему обычаю пустыни кладу камушки в знак свидания. Но не по одному за себя, а от всех родных, что еще остались.

Никто никогда и подумать не мог, что так сложится. Теперь здесь.

Ион Деген

Когда мы познакомились, ему было уже хорошо за восемьдесят.

Ион Деген после отъезда в Израиль был вычеркнут и забыт в СССР. О нем, ветеране войны, танковом асе и авторе знаменитых стихов, вспомнили через треть века, в 2010-х. Евтушенко, составляя свою беспрецедентную по охвату и подробности «Антологию русской поэзии» в пяти томах, нашел адрес и приехал к автору легендарных строк «Мой товарищ, в смертельной агонии не зови понапрасну друзей…».

В июле 1941 шестнадцатилетний Ион Деген, вчерашний девятиклассник, становится бойцом истребительного батальона, потом командиром взвода и роты ополчения, потом от роты остается два человека. Не раз тяжело ранен, был стрелком, разведчиком, командиром отделения разведки, танкистом, командиром танка, танкового взвода, командиром танковой роты. Уничтожил 12 танков и четыре самоходки немцев: «Тигр», «Пантеры», «Фердинанд». Дважды представлен к Герою Советского Союза — не получил из-за крутизны характера в отношениях с политорганами. Комиссован по инвалидности после тяжелейшего ранения весной 1945.

Врач, хирург, доктор медицинских наук. Впервые в стране пришил пациенту отрезанную станком кисть руки.

Уехал в 1977 по причине удушающего антисемитизма и невозможности работать по своему уровню и без унижений.

В интервью со мной плакал, вспоминая погибших боевых друзей.

Для меня было честью собрать и продвинуть в крупнейшем издательстве России его книгу «Война никогда не кончается». Единственный большой тираж в его жизни.

Изя

Еврей, война и судьба — интересная тема. Богатая.

Дядька, брат матери, громоздкостью и шерстистостью напоминал медведя. С маленькими обманчиво-добрыми глазками и широкой улыбкой, чреватой мгновенным оскалом.

В 41 он окончил десятилетку, был мгновенно мобилизован и по грамотности отправлен на лейтенантские курсы. Рослый, здоровенный, со знанием немецкого (в советском школьном объеме) в дивизии был определен в разведку. Воевал командиром взвода и роты дивизионной разведки. Ранен в октябре 1942, год лечился, комиссован по инвалидности. Малый командирский набор: Красная Звезда, Отечественная война, медали «За отвагу» и «За оборону Москвы». С недействующей правой рукой поступил, через дорогу от госпиталя, в ташкентский медицинский, руку разрабатывал по собственной методе и научился поднимать до уровня плеча.

Война кончилась, эвакуированные врачи вернулись в освобожденные города, уровень узбекских медиков вызывал у Изи бешенство. В 49 он переехал в Ригу. Там только что в рамках расцвета Советской Латвии создали НИИ ортопедии и восстановительной хирургии. Красивое имя. Для начала в нем лечили переломы и плоскостопие.

Изю, фронтовика и коммуниста, немедленно взяли на работу. Но подоспела борьба с космополитами, и дышать помногу ему не давали.

И тут Рижский мед оканчивает национальный кадр, сын знатных красных латышей, вчерашних коминтерновцев, присланных из Москвы на руководящую работу в Латвийскую ССР. Чтоб контролировать вливание в братскую семью советских народов.

Национальный кадр. Его надо выращивать. И Исидору Вассерштейну, русскому еврею, объясняют: надо помочь товарищу Калнберзу с написанием кандидатской диссертации. Короче: только после того, как он написал кандидатскую Калнберзу и тот мгновенно защитился — товарищу Вассерштейну тоже разрешили оформить соискательство и защитить кандидатскую. Товарищу Калнберзу такой метод научной работы очень понравился. И в тридцать лет он защитил докторскую, которую написал Изя, и стал профессором, что Изе позволили много позднее. Главное же — в тридцать лет Калнберз стал основателем и директором знаменитого Рижского Института Ортопедии и Травматологии. Который Исидор Вассерштейн десять лет создавал из первоначальной кустарной больнички.

Профессор Вассерштейн оперировал пять дней в неделю. Пять дней в неделю он выпивал после работы поллитра для снятия напряжения, а два выходных — для отдыха.

— Неделю назад я делал хер маршалу Якубовскому, — рассказывал он, грызя огромный кус жареного мяса. — Знаешь такого? Так он мудак. Как такого мудака держат в Генеральном Штабе? Что, он в ГлавПуре? Тогда понятно, там все мудаки, на фронте все это знали.

Главным хозрасчетным направлением Рижского НИИ ТО было лечение от импотенции. Механическим способом. Под кожу члена вставлялись две полуцилиндрические пластмассовые пластинки.

— Хер-полуавтомат, — объяснял профессор медицины, знаменитый хирург Вассерштейн. — Поднимаешь рукой, а падает сам.

Я редко приезжал в Ригу. Изя сграбастывал меня в медвежью горсть, совал трешку и гнал за бутылкой. Принесенную ставил в холодильник, а оттуда доставал холодную. Чтоб всегда имелась холодная.

— Когда не было боев, или во втором эшелоне — я менял папиросы или махорку, что выдавали, на водку. Я же не курю. У меня каждый день пол-литра была! — с одобрением в свой адрес рассказывал он.

И каждый раз у него в спальне листала журналы и ждала очередная платная девица, порой ошеломительно профессиональной внешности.

— Мне необходимо снимать напряжение, — медицинским тоном пояснял он.

В книжном стеллаже за стеклом, развернутые обложкой в комнату, стояли его книги. Он еще в 49 году разработал методику удлинения конечности до 24 сантиметров — 12 см бедро и 12 см голень. Приживление отрезка консервированной кости в распил родной кости пациента с растягиванием тканей и последующей фиксацией аппаратом собственного изобретения. Этот аппарат — охватывающие ногу кольца и соединяющие их спицы, проходящие сквозь ткани и кость — был почти как аппарат знаменитого некогда доктора Елизарова. Только намного раньше сделан. Тот был копией.

Разница между Вассерштейном и Елизаровым была в том, что Елизаров подавал себя как сын маленького горского народа — что правда, если горских евреев считать маленьким горским народом. Вассерштейн же громогласно заявлял: «Я — еврей, а кому не нравится — может идти на хер!». Научное окружение и латышская публика его достали.

Он уехал в Израиль перед Московской Олимпиадой, в 1979 году. Я приехал попрощаться и заполнял ему многочисленные документы: он не любил писать, истории болезни заполняла медсестра: правая рука ныла всю жизнь. Он тратил усилия только чтобы работать скальпелем, узлы вязал левой.

— Вот трехкомнатная квартира, — он обвел рукой. — Гараж, «Жигули»-шестерка — все у меня есть. Ничего не надо! Все им оставляю! Пусть подавятся. Только чтоб выпустили. Вот как они мне все надоели.

Он прилетел в Израиль, предъявил достижения, срочно выучил иврит, в травматологии Тель-ХаШомера, центрального госпиталя, быстро переругался со всеми и переехал в Италию. Итальянский его раздражал, он предъявил свои регалии в частной клинике и стал оперировать; административные и профессиональные разговоры — через переводчика. Персонал был туп и уровня его работы не понимал. Он переселился в Германию, там действовали льготы и пособия как для евреев, так и для участников войны, боровшихся с фашизмом. Профессор с немецкой фамилией Вассерштейн усовершенствовал свой школьно-военный немецкий и стал хирургом, а затем завотделением Клиники оперативной травматологии и ортопедии в Бремене. В семьдесят перешел в частную клинику и работал до семидесяти пяти. Ездил на БМВ, отдыхал и лечился в Висбадене, жил в тихом дорогом районе, окнами на зеленый канал в плакучих ивах.

Мы встретились в 1999. Он закончил работать, я выбрался из нищеты девяностых.

— Обед у меня есть, женщина приходит готовить, — сказал дядя и дал мне пятьдесят марок. — Пройдешь налево до угла и еще налево один квартал, там в магазине купишь бутылку водки, голландская, с желтой этикеткой, ноль семь. Ну, давай быстро.

Из любопытства, впервые в Германии, я купил упаковку нюрнбергских колбасок.

— А это еще зачем? — спросил дядя, убирая бутылку в холодильник и доставая оттуда, будьте уверены, такую же охлажденную.

— Из интереса, — сказал я. — Закусить. Никогда не пробовал немецких колбасок.

— Я их едой брезгую, — покривился дядя и разлил по тарелкам борщ с плиты.

— Почему?

— Что говорить. Гансы и есть гансы.

— Дядя, — подъехал я, — ты уехал когда-то из Ташкента в Ригу, потому что тебе не нравились узбеки.

— Это чурки. Кому они могут нравиться. Как с ними можно работать?

— Но латыши тебе тоже не понравились.

— Латыши — это фашисты. Я ненавижу фашистов. Особенно тупых.

— Дядя, — сказал я, — но русские тебе тоже не нравились. И они бы тебе ходу вообще не дали.

— Русские? Русские — это свиньи. И все, что они делают — это свинство. Кому они нужны?

— Так, — сказал я. — Ну, а что ты скажешь об евреях?

— Тебе одним словом?

— Да.

— Евреи — это просто говно.

— Ну — за интернационализм! — поднял стопку я.

— Со свиданьицем, — сказал дядя, и мы чокнулись.

Вторую пили за родителей, третью — за победу. Это было 9 мая.

…Вечером смотрели российское телевидение, последние известия, отрывки утреннего парада с Красной площади, что-то про оборону Москвы, бои и зимние пейзажи из военных хроник.

— О! — вдруг воскликнул дядя. — Это ж мои места! Здесь моя 91-я дивизия наступала!

И здесь я неожиданно заплакал. Без звука. Свет в комнате не включали, и в темноте было не видно.

Мать вашу всех… Вот он был девятнадцатилетним лейтенантом, дивизионным разведчиком. Вот воевал, проливал кровь, получал ордена, был изувечен. И вот сейчас, в конце жизни, он сидит здесь — в поверженной и разгромленной Германии. В хорошей квартире, хорошо поработав в жизни. Спокойный, ироничный, пронзительно одинокий. И по немецкому телевизору смотрит русский парад. Это как устроена жизнь.

Нью-Йорк

Через десять лет после Израиля — брат встречал меня впервые в Нью-Йорке. Из аэропорта повез на огромном белом «Форде Кугуаре» на Манхэттен. Мне было под пятьдесят — я увидел живьем те самые небоскребы, виртуально-условные, как Атлантида, всю нашу советскую жизнь. Мы пили бурбон в его студии. Приходили гости.

В Нью-Йорке проживало полтора миллиона евреев. Почти все — потомки подданных Российской Империи, эмигрантов из Беларуси, Польши, Украины. На Брайтоне сплошь наши, недавние.

Российская эпоха еврейской истории закончилась. Оставшаяся вывеска, административная и телевизионная — выморочная проформа. Гены, мозги, энергия, будущее — съехали в университеты Новой Англии, Кремниевую долину, врачи, юристы, инженеры, изобретатели. Нувориши и жулики с миллиардами и особняками неважны. Огромная тонкая пленка российской интеллигенции, мыслящего и образованного класса — словно стянулась со страны на запад и осела на США, на пространство и города, прижалась, прижилась, добавила себя и растворилась.

Вопрос под телекамеры

В конце нулевых еженедельные ток-шоу Соловьева «К барьеру!» и «Вечер с Владимиром Соловьевым» были безоговорочно лучшими и самыми рейтинговыми в стране. Вопрос чести. То была еще другая страна и другое время; и люди были другие.

Вот на таком «Вечере», три гостя и ведущий, спор сполз на национальный вопрос с касательством еврейской темы. В какой-то момент Соловьев спросил (а мы в те времена дружили):

— Веллер, вот скажите прямо: вы кто по национальности?

В том разговоре была затронута масса проблем российской жизни. А под камерами из четырех участников трое были евреи. Пикантный нюанс и нередкая история. Хотя один под русской фамилией, а другой под грузинской.

И, добросовестно подумав в сконцентрированную секунду, я отвечал:

— Я имею честь принадлежать к двум великим народам: еврейскому — по крови, генам, — и русскому по всему остальному, по жизни и по культуре.

Это прозвучало пафосно и с излишней красивостью. Хотя чистая правда. Но… не так все просто.

Евреи русского завета

Или русские Моисеева завета. Кому как больше нравится. Названия устаревшие. Просто: полностью ассимилированные евреи, то есть русские, а этническое происхождение: «Из евреев». Типа: не из славян, но из татар, из мордвин, из грузин, как ранее — из немцев, из шведов. Фамилии остались, доля крови осталась — а более ничего.

Твой язык, твоя родина, учителя и история, твои друзья, твои девушки — ты как все, русский среди русских. И ощущаешь себя таковым. Чего ж еще.

История показала, что с евреями общий фокус не проходит. Ты можешь быть свой в доску, неотличим ничем и никак, но если узнают, что ты, оказывается, еврей — твой облик обогатился специфической чертой: она отличает тебя от других, и ее нельзя стереть. Так силен мифологический образ народа, так мощно укоренен в коллективном бессознательном еврейский стереотип, что сам факт твоей принадлежности к этой растворенной в социальном пространстве национальной группы делает тебя каким-то не совсем таким, как все прочие.

Это отнюдь не обязательно антисемитизм. Это инаковость. Порой неуловимая, скрытая, неразличимая — и оттого еще более неистребимая.

Это следствие социального инстинкта, требующего единства своей группы и ее противопоставления другой. Это следствие закона самоусложнения социума. Это следствие поиска внешнего объекта как источника своих бед. Человеку, существу групповому, потребны свои и чужие. Друзья и враги. Кого любить и кого ненавидеть. Кому доверять и кого опасаться. Дуалистическое мироотношение. Бинарное, если хотите.

Это отнюдь не прибавляет счастья русским евреям. Это порождает готовность к совершенно неожиданным и незаслуженным неприятностям. Это постоянно натянутая тонкая струнка где-то в глубине оркестра жизни, обычно ее совершенно не слышно — но при малейшем касании она звучит очень отчетливо и расстраивает весь твой оркестр.

Одновременно — это стимулирует. У тебя заранее плохой пиар. На тебя незримо давит груз коллективной ответственности за все грехи и вины тысячелетней мифологии. Не считая грехов подлинных, которые есть у всех. И твой нерв напряжен. Ты должен стараться. Быть лучше себя самого. Лучше других. Пахать до посинения и не ждать пощады. Это полезно. Естественный отбор продолжается.

Потому что вы еврей?

Давным-давно, в интервью на «Эхе Москвы», принимали онлайн вопросы от слушателей, вежливый мужской голос поздоровался и спросил:

— У вас выходит много книг, вы все время выступаете на телевидении, у вас своя передача на радио — скажите пожалуйста: это потому что вы еврей? Спасибо.

Вот так. Шарах. На всю страну. С прямотой пьяного римлянина.

Секунд пять я собирался с мыслями. Все, что сумел сразу — поблагодарить за прямоту и честность: вы озвучили то, что многие думают, но не решаются сказать вслух.

Уж не помню, кто был ведущим — может, Лев Гулько, — он парой общих фраз дал мне политкорректную передышку.

Что я, успокоив дыхание, мог сказать?..

Что если вы решили сделать карьеру путем превращения в еврея, пройти гиюр, или сделать обрезание, или что там еще, купить свидетельство о рождении, сменить национальность в документах и обрести лояльность походами в синагогу — то я вас предостерегаю. Вас постигнет жестокое разочарование, что может вызвать страшную ненависть к ев- реям за их непостижимое коварство. Попортите себе жизнь.

Вот когда я поступал в университет — национальность мне серьезно мешала. И вздумай я остаться в аспирантуре — просто не дала бы.

Национальность не дала мне работать после окончания университета в толстом журнале. Но давала гарантию, что за границу меня не выпустят.

Национальность, обозначенная фамилией, очень сильно препятствовала мне печататься в СССР. Но не давала никаких преимуществ в работе бетонщиком, или слесарем, или скотогоном.

Так что в Советском Союзе это только сильно мешало, а в нынешней России никак не влияет. Смотрят на то, что ты можешь. И если вы придете к издателю или режиссеру с предъявлением еврейства и ожиданием льгот на этом основании — вас сильно не поймут.

Аналогичный вопрос был задан примерно тогда же на «Радио Россия». У меня брал интервью Дмитрий Губин, поднимавшийся в карьере журналиста. Стали принимать звонки в прямом эфире. Голос активной пенсионерки:

— У меня вопрос к радио. К ведущему. А почему на такую тему, важную для России, вы пригласили еврея? Разве русских нет?

Губин растерялся и поступил позорно:

— Михаил Иосифович, что вы скажете? Как ответите слушательнице?

Я ему отпасовал обратно:

— Вопрос был ведущему. А действительно, почему вы пригласили именно меня?

Дальше он проблеял о равенстве и личных качествах, и попросил принять следующий звонок. В кабинете гендиректор с главным редактором веселились, слушая трансляцию, — тем более что директор был русский, а редактор еврей, и насладиться ситуацией они могли в полном объеме.

Литературный салон

Мишка Генделев был поэт от Бога, богема по жизни, необыкновенно хлебосольный хозяин и более всего на свете любил друзей. Собирал всех за огромный стол и потчевал изготовленными кушаньями и настойками. Он был гастроном и кулинар, автор «Книги о вкусной и нездоровой пище».

Нас сдружил в начале семидесятых ленинградский клуб песни «Меридиан». Он писал классные стихи, друг Ленька Нирман клал их на музыку и делал песни. «Корчит тело России…», «Ату меня, мой Петербург…» — их поют под гитару до сих пор. А я просто ходил послушать. Был Генделев мал ростом, тощ, носат, смугл и едко саркастичен. Бабы западали пачками. Он менял красавиц. И мог он принять на грудь огромное количество горючего.

…Мы восстановили знакомство в 1990 в Иерусалиме, где уже пятнадцать лет он жил в мансарде под крышей: суперцентр — на Бен Хилель. Там толпились друзья — любители литературы под водку. Он немедленно погнал меня за двумя бутылками, курицей и картошкой. С неотразимой естественностью он сорил равно чужими и своими деньгами. Был решительно нищ и в сорок лет стал писать гениальные стихи, шедевры; редкий случай для поэта.

В двухтысячном он нашел денежную работу на стыке политики и капитализма, переехал в Москву, в четвертый раз женился на красавице (все его жены были русскими), купил квартиру на Патриарших — и мгновенно, естественным ходом вещей, оброс кучей новых друзей. Из старых оказался один я, а из «до-российских» — Василий Аксенов.

Все это была преамбула — ради следующей амбулы:

Среди друзей Генделева и гостей дома были: Аксенов, Кабаков, Иртеньев, Белковский, Макаревич, Маргулис, Носик, Шварцер, Соловьев, ну и менее вам известные Елин, Аркан и не припомню уж кто еще.

Значит, так. Никакого фейс-контроля не было. Конкурса анкет тем более. Расизм и национализм исключались. Но в этом высококультурном московском салоне, собиравшемся неизменно за огромным пиршественным столом мореного дуба, под зеркалом во всю стену, наличествовали исключительно, как вы заметили, лица еврейской национальности. Хотя несколько были евреи только по матери, галахические то есть, а кто-то по отцу. Но тем не менее.

Как это могло быть? Подобное притягивается подобным? Тайный магнетизм? Все были людьми исключительно и только русской культуры. Совершенно ассимилированными. И жены-то у всех были русские! Ну по всему же и сами русские. Разве что во внешности у отдельных вылезали на свет нетитульные гены.

Никогда больше я не бывал в подобных компаниях. Израиль не считается. Мы в России. И — это был подлинный салон, донесшееся веянье XIX века. Здесь часто собирались люди одного, в общем, уровня, и темы к обсуждению возникали литературные, политические, исторические — под обед, выпивку и табачный дым. Остается добавить, что обсуждения еврейских тем я решительно не припомню; ни разу.

Все были уже немолоды — от пятидесяти до семидесяти пяти. Возможно, возраст как-то повлиял? Как?..

…У Сомерсета Моэма в одном из его блестящих рассказов, «Рыжий», автор замечает, что у туземцев Океании, в молодости светлокожих и почти неотличимых от европейцев, с возрастом расовые черты резко проступают: темнеет кожа, желтеют белки глаз, скрадывается подбородок и выпячиваются губы. Понятия не имею, можно ли предположить, что с возрастом увеличивается некое генетическое притяжение. Или черты мышления и характера вкупе с социальным положением приобретают сходство, что способствует общности интересов и симпатий?

Самооценка

Рассуждали мы с Мишкой Генделевым за рюмкой и сигаретой о сложностях отношений еврейского народа с окружающими.

— Но давай по-простому поставим вопрос: за какие черты людей любят? Народ вообще любят?

Мы стали добросовестно думать и перечислять:

— Щедрость. Открытость. Доброта. Гостеприимство. Скромность. Простота. Сила. Храбрость. Веселье. Красота.

Мы посмотрели друг на друга и хмыкнули. Что имеем?

— Ум. Терпение. Выносливость. Упорство. Хитрость. Работоспособность. Приспособляемость.

— Блять, — сказал Мишка, — так за что таких любить? Я понимаю людей.

И мы заржали.

Неоднозначность

Когда я вижу Кирка Дугласа или Марка Бернеса — я хочу быть евреем. Когда я вижу Вуди Аллена или Романа Абрамовича — я не хочу быть евреем.

Я горжусь принадлежностью к народу Библии и Эйнштейна, и хотел бы провести избирательную чистку в народе Сороса и Чубайса.

Иоффе, Зельдович, Ландау, Халатников, Гинзбург — золотой памятник созданию советской науки и щита родины. Бела Кун, Розалия Землячка, Яков Свердлов, Генрих Ягода, Яков Берман, Самуил Фирин — кровавые собаки, позор еврейского народа.

Ум, мораль и энергетика

Средний IQ ашкеназов составляет 113–114 — при 105 у восточных азиатов, 100 европейцев, прочие ниже по убывающей.

Колокол — гауссова кривая, отображающая на осях координат график интеллекта ашкеназов в масштабе больших чисел — выше, чем у других, поднимается максимумом, т. е. серединой колокола, и шире других раскидывается тонкими краями внизу, влево-вправо к нулевой горизонтали. То есть: средняя величина интеллекта выше, максимальная величина (вправо) достигает огромных отметок — но минимальная величина (влево) тоже достигает огромных отметок. Что означает:

Среди евреев больше гениев и больше идиотов, чем среди других народов.

Почему? Потому что «ум» — это совокупная энергетика центральной нервной системы в зоне коры головного мозга.

Энергетика центральной нервной системы связана с общей и есть часть общей энергетики организма. У евреев в среднем более высокой, чем у других.

Это есть более высокая энергетика национальной группы (она же этническая группа, или видовая группа). И вот эта повышенная энергетика сказывается прежде всего в повышении группового адаптационного ресурса. Это что значит? Это значит, что вся группа, или максимальная ее часть, или хоть какая-то часть — выживет и передаст свои гены при очень значительных, до какого-то предела катастрофических, изменениях окружающей среды.

Это на физиологическом, анатомическом, генетическом уровне — большая приспособляемость к любым изменениям среды. То есть — повышенная выживаемость.

А для этого? А для этого требуется как можно больше самых разных людей. С максимальным разбросом всех качеств и способностей.

Мутация как феномен Природы не носит направленный характер, как давно выяснено. Мутации происходят совершенно беспорядочно, случайно, по всему спектру качеств и возможностей, по всей сфере вариантов. Потом очень небольшой процент мутаций оказывается полезен или даже спасителен в существующих или измененных условиях проживания.

Так движется эволюция. Таково эволюционное преимущество. Более подвижная изменчивость, более адекватные реакции на среду.

Но. Природа слепа. И не выводит самых умных «целенаправленно». Она создает самых разных. И чем больше разных — тем больше вероятность, что некоторые выживут успешнее прочих, и дадут потомство вероятнее прочих.

Большой разброс в уровне интеллекта — это лишь один из аспектов благотворного разнообразия. Хотя и важнейший для человека.

Но. Уж разные — так разные во всем. Чем больше разницы во всем — тем выше вероятности выжить. То есть: тем выше видовой адаптационный ресурс. Чем шире разброс — тем больше вероятность попадания в цель. Природа — не снайпер. Природа — это массированный огонь по площадям в разные стороны: раньше или позже попадет куда надо.

Вот поэтому больше мудрецов и больше идиотов. Идиоты — эволюционный балласт, зато мудрецы — определяющая и движущая сила групповой социальной эволюции.

Но еще, еще, еще! Евреи осудили Иисуса на распятие — но евреи и понесли его учение по миру и стали первыми святыми мучениками за Веру. Среди евреев — много людей светлых, бескорыстных и добрых, подвижников и самосожженцев во имя Человечества и Истины. Но мерзавцев и подлецов, продажных тварей и бессовестных карьеристов — тоже много!

Разброс по морали — не меньший, чем разброс по уму. То есть — разброс по социальному качеству, по групповой ориентации.

Много созидателей и много разрушителей. Много ученых — и много революционеров.

Еврей — первый парень на деревне: жених на каждой свадьбе, покойник на каждых похоронах. Революция? — даешь! Банки? — двигаем в банкиры. Искусство? — в музыканты и писатели. Институты? — идем в профессора. Следователи НКВД, создатели ГУЛАГа? Придумаем, создадим, обнесем колючей проволокой, выбьем показания и подведем под расстрел. Разведка? — лучшие разведчики Второй Мировой.

Это просто. Три с половиной тысячи лет рабства, пустыни, войн, скитаний и погромов. Уцелели и вырастили детей очень немногие: вот такие.

Еврейская самокритика

Я не знаю народа, более нетерпимого к любой критике в свой адрес, в том числе и самокритики, чем евреи. Дежурная установка такова: евреи никогда ни в чем не виноваты, но всегда во всем правы — или же были просто вынуждены обстоятельствами, так что их поступки нельзя ставить им в вину.

В евреях ярко проявлено чувство избирательной коллективной ответственности. Я принадлежу к великому древнему народу: евреи славны Библией, Марксом и Эйнштейном, Фрейдом и Спилбергом, атомная и водородная бомба и 30 % нобелевских лауреатов, в конце концов Великая Русская Революция: в руководстве большевиков, меньшевиков и эсеров большинство было евреями. Евреи умные, изобретательные, выносливые и упорные.

Но! Я не имею никакого отношения к еврейским ростовщикам и банкирам. Я никак не отвечаю за евреев-чекистов Гражданской Войны, садистов и убийц. Евреи-олигархи эпохи накопления первоначального капитала в постсоветской России, жулики и воры, взяточники и бандиты — какое имеют отношение ко мне?! И нынешние уроды типа Вассермана или Слуцкого — я их даже не знаю.

Евреи очень склонны к коллективному самоутверждению — но категорически не приемлют ни малейших намеков на коллективную ответственность.

За хорошее я отвечаю — за плохое я не отвечаю.

Англичане много издевались над пороками англичан. Американцы громогласно критикуют недостатки Америки. Русские говорили такое о русском уме, нравственности, доброте и прочем — что за агрессивную русофобию и очернение надо пересажать минимум половину знаковых фигур русской истории и культуры.

Бичевание своих пороков — признак духовной зрелости нации и сознания собственной полноценности. Сильный и уверенный в себе — может подсмеиваться над собой и ругать себя за недостатки.

Еврейское отрицание критики — в чем-то симметрично антисемитизму и отчасти уравновешивает его в массовом еврейском самосознании. Реакция на отношение. Тебя столько критикуют другие, а также поносят, обливают клеветой и громят, что только дай слабину, признай что-то — и смешают твой народ с дерьмом; что и так стараются делать тысячи лет с переменным успехом и разной интенсивностью. Сегодняшние благословенные толерантные времена — кратки и редки в истории, что такое полвека или век…

Но. Если ты отказываешься признавать свои пороки — то другой будет их обличать с утроенной силой, и думать о тебе будет хуже.

Еврейская зависть

Кстати, это определение — из устной традиции еврейского народа — как раз пример если не горькой самокритики, то жестокой самоиронии: вот такое исключение из правила:

Самая простительная зависть — это: у тебя есть больше, а у меня меньше — я хочу, чтоб у меня тоже было столько, сколько у тебя. Белая зависть.

Обычная зависть: у тебя есть больше, а у меня меньше — я хочу, чтоб у меня было больше, чем у тебя.

Черная зависть: у тебя есть больше, а у меня меньше — я хочу, чтоб у меня было как у тебя, а у тебя — вообще ничего.

Смертная зависть: у нас всего поровну — так пусть у меня будет много, а у тебя ничего.

Еврейская зависть: у меня есть много, а у тебя мало — так вот пусть у тебя даже этого малого не будет.

Лично никогда не встречал, но сам факт печалит. Автор сентенции явно имел дело с юристами и ростовщиками. Милый пиар у евреев.

Максима

Именно потому, что репутация евреев во мнении многих народов и многие века была столь низка, презренна и позорна — ты обязан поступать только самым безупречным, самым достойным, эталонным образом. Тень твоих пороков ложится на весь народ. Любой твой проступок подтверждает худшие подозрения об евреях. Твоя коллективная ответственность неизбывна и неотменима, несмотря ни на какие лозунги политкорректности и гуманизма. Тебе надо быть лучшим, чтобы не быть худшим.

Антисемитизм

Не было бы антисемитизма — не было бы давно и евреев. Это просто, понятно и старо. Внешнее давление антисемитизма отграничивало и выделяло евреев как группу, и эту группу обжимало, сплачивало и побуждало к сопротивлению.

Человеку как существу групповому потребно противопоставлять свою группу чужой. Группа актуализируется и структурируется именно в отделении себя от другой группы и каком-либо противопоставлении ей. В нахождении или создании каких-либо групповых отличий.

Любить своих и ненавидеть чужих — основа социальной структуры человека. А если чужих нет — их надо найти или создать.

Это — социальный инстинкт. Это аспект эволюции — биологической и социальной. Стремление к видовому единству, к генетической близости внутри группы — и стремление к усложнению и многообразию вида путем создания разных групп, отличающихся друг от друга. Тем самым повышается устойчивость всего вида при непредсказуемых переменах среды обитания: — особенности какой-то группы дадут ей наибольшее преимущество в выживании и дальнейшей передаче генов. (Так что «ксенофобия», используя сленг леваков и глобалистов — это проявление естественного инстинкта самосохранения генетического фонда группы — и естественного эволюционного давления, направленного в сторону разнообразия групп.)

Гонения выбивают слабых, ассимилируют в окружающем народе неустойчивых — и закаляют сильных в результате такого естественного отбора. Жестокого, но полезного.

Антисемитизм — это налог на живучесть и талант.

Антисемитизм — это своего рода социальный балансир, уравновешивающий групповые преимущества: те самые ум, образование, жизнелюбие и жизнестойкость, и пр.

Там, где нет евреев, не любят кого-нибудь другого: ирландцев, шведов, поляков, корейцев… крайний найдется всегда. Просто в христианских странах — евреи всегда были под рукой и отличались больше других: они даже не христиане, и суббота у них вместо воскресенья, и не желают жить, как все люди, и язык не такой, и вообще не такие. Ну, так чего вы хотите. Потом осталась традиция, историческая память и т. д…

Еврейская самоненависть

Все смуглые, черноволосые, мелкие народы норовят реконструировать историю в том направлении, что их предки были — светлокожие рослые блондины. Таков стереотип коллективного подсознательного белой расы и всех, кто имеет претензию к ней принадлежать, включая греков и итальянцев.

Белокурый Давид не дает евреям покоя. Горбатый нос, черные курчавые волосы и карие глаза не всем внушают чувство прекрасного. Короче, согласно старому замечанию, нет худшего антисемита, чем только что выкрестившийся еврей. Ну не нравится ему его народ.

Стремясь избыть комплекс гонимого, склонный к ассимиляции еврей мечтает выглядеть белокурой бестией. О, не всегда, не все, не надо вульгарных упрощений. Но тем не менее. Не нравится ему выглядеть объектом для неожиданного и возможного презрения и поношения. Человек хочет быть героем. Сменить статус он хочет. Он хочет видеть в зеркале не рожу эту ушастую, а Дольфа Лундгрена.

Убегая от статуса гонимого, человек ненавидит свое национальное несчастье. Вариант стокгольмского синдрома. Стремится идентифицировать себя со своими мучителями — храбрыми, сильными, победительными хозяевами жизни. Это ведь куда легче, чем им противостоять и утверждать собственное достоинство.

Случаи евреев — фанатичных национал-социалистов III Рейха — вполне известны. Известен и случай, когда уличенный товарищами по партии, такой еврей покончил с собой, написав перед смертью на зеркале славу арийской расе, без которой незачем жить презренным евреем. О — вот это самоненависть.

…Однажды обвинили в еврейской самоненависти и меня. В тексте «Евреи как авангард самоуничтожения цивилизации» я анализировал феномен американских евреев-демократов. Они составляют три четверти евреев США. Голосовали за Байдена против Трампа. Поддерживают лютых антисемиток-конгрессменок, урожениц черных и южноамериканских стран. Осуждают Израиль и поддерживают Палестину. Процветая в США, как никогда в истории евреи не процветали — они способствуют уничтожению США, словно у них парализовало мозги. Что навлечет на них самих огромные беды.

Поскольку евреев критиковать нельзя ни по какой причине (см. выше), несколько советско-российских евреев-эмигрантов обрушились на меня с обличениями, затрудняясь сформулировать суть претензий. А вот не понравилось им это.

Но. «Еврейская самоненависть Веллера» — этот заголовок предпослал своей статье вполне русский человек Игорь Яковенко. Аргументом об хоминема — интересный человек. Во второй половине 1970-х — освобожденный секретарь комитета комсомола, в 80-е — инструктор и завотделом пропаганды и агитации райкома КПСС, годы перестройки — преподаватель Высшей партийной школы. Заметьте: это уже время полного безверия и цинизма, где подобную стезю избирали только законченные приспособленцы, кому ложь и бессмысленность их деятельности не мешали получать посильную выгоду от жизни. Такой послужной список — это уже характеристика. Затем — конец СССР: наш герой — резко демократ, либерал, член меняющихся партий, депутат ГосДумы, Генеральный секретарь Союза журналистов; за хищение средств выгнан, бежал в Чехию, стал блогером, горячий демократ, придерживается западных ценностей в леволиберальном каноне.

И вот на сайте «Каспаров. ру», исповедующем либерал-социализм в левом американском варианте, Яковенко разразился чеканными советско-коммунистическими штампами: «Чем же это не угодили Веллеру американские евреи?» То есть: я, гнусный самоненавистник — против политической позиции трех четвертей евреев США, голосующих по сути за отмену свободы слова, фальсификацию выборов, построение социализма, уничтожение американской идентичности, выступающих против сионизма и Израиля, поддерживающих уличных погромщиков и объявляющих их жертвами; против тех, кто вложил свои голоса в нынешнее падение экономики, инфляцию, преступность и развал страны.

Да, я считаю: сенатора Чака Шумера следует выпороть на площади, а политтехнолога Дэвида Аксельрода приговорить к пожизненным каторжным работам. И еще с кучей народу. За преступную глупость мировоззрения.

Невозможно любить людей по национальному признаку, даже евреев, и объявлять их вне критики. Особенно в наши времена массового и злокачественного идиотизма. Забавный русский хамелеон, подмахивающий левому курсу, решил побыть святее Папы Римского, защитник сирых и обиженных.

Выжить и стоять

Да простит мне Всевышний эти слова…

Ведь похоже, что. Из огромного послевоенного поколения 1946–50 гг. рождения, пришедшего когда-то в литературу, устоял я один. Сейчас, на семьдесят пятом году жизни, я решаюсь это сказать.

Мы пришли в начале семидесятых. Мы были энергичны, веселы и уверены в себе. Нас было так много. Мы были полны планов. Среди нас было столько талантов, и гении тоже были.

Нас всех поглотила глухая глина семидесятых. Заглушила и задушила трясина. Наши нервы разъела неумолимая, кастрирующая редакторская машина. Сам воздух лжи сводил с ума. Бесконечные издательские сроки стирали годы и годы жизни. Мы уходили из нищих семей, спивались, превращались в люмпенов, вешались. Издерганные неврастеники ломались и бросали писать.

Нас было не надо. Перепроизводство писателей времен оттепели. Нам, лишним, не было места. И нужды в нас не было. Государство правило бал в сонном дворце, уже отобранные слуги толпились в очередь, а шедевров не требовалось.

Мои сотни отказов, выкинутые рукописи, нищета, отъезд из родного Ленинграда, четыре года выхода первой книги и четыре года второй. Но они вышли такими, как я хотел. Вопреки теории вероятности. «Судьба благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет», прочитал я у Галлая. В какой-то связи с этой максимой — первый в СССР летчик-испытатель с инженерным дипломом Марк Галлай, в конце карьеры — инструктор по пилотированию первого советского отряда космонавтов — был еврей.

«Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Этот девиз помнили миллионы советских людей — они читали «Два капитана» Вениамина Каверина. Почему фамилия Каверина была Зильбер? И через него, еврея, мы узнали эту фразу — надпись на могильном кресте капитана Скотта, достигшего Южный полюс вторым — на месяц позже Амундсена. А фраза та — из поэмы Теннисона «Улисс».

«Приказано выжить» — назвал одну из книг о Штирлице Юлиан Семенов — Ляндрес.

Был успешный Виктор Ерофеев, сын дипломата, кандидат наук в ИМЛИ; был Евгений Попов с двумя рассказами в «Новом мире»: оба жили уже в Москве, обоих запретили к печати после разгрома «Метрополя» в 1979. Оба вздохнули и всплыли уже в Перестройку, к 1990-м. Тогда же вышел первый сборник Толстой, члена влиятельной семьи, начавшей писать уже в середине 80-х. Жестокую давильню застойных семидесятых живьем не прошел никто. Н и к т о.

В январе 1983 у меня вышла в Таллине книга «Хочу быть дворником», сданная в издательство в 1979. Первая ее редакция была написана к весне 1974. И десяти лет не прошло.

Уже никто не поймет, как это было трудно. Как это было чудовищно трудно. Мучительно, убийственно, невозможно. Какие бездны терпения, упрямства, надежды, веры в себя это требовало. Сколько унижений приходилось хлебать в общении с редакторскими ничтожествами, «творческими наставниками», бандами безнаказанных идиотов. Какой спесью, каким величием сочилась официозная литературная рать, сборище бездарей и прихлебателей, исчезнувшее с концом социализма, как вампиры при первом солнечном луче.

Оглядываясь назад — я не понимаю, как я выжил. И на что я жил. На что надеялся. И как упорно работал, отрешась от всего.

Я думаю, что гены здесь сказываются. Беспощадный опыт тысячелетий. Жестокая тренировка всей предшествующей историей. Морально-волевая подготовка, так сказать. Сделать или сдохнуть. Никто не может — а ты сможешь. Не сдох? — значит, еще не все сделано.

Рассеяние

Эмиграция из СССР в Израиль, она же для Израиля репатриация, носила в брежневскую пору единичный характер. Гремели беспрерывные скандалы на международном уровне, отказники писали письма властям вплоть до Политбюро и ООН. В конце семидесятых, перед Московской Олимпиадой, приоткрыли кран, струйка сбрызнула на свободу, и тут же закрутили. А через десять лет произошла Перестройка, народ рванул смотреть мир, Союз затрещал и вообще рассыпался; эмиграция стала делом обычным.

Первый привет от уехавших из СССР (а их провожали в Пулково и Шереметьево навсегда) я получил в 1992 году: телехроника показала известного немецкого галерейщика и мецената Натана Федоровского, который что-то ценное привез и куда-то в Москве подарил. Рыжий Натан с улицы Восстания, из Сайгона, с философского факультета ЛГУ, мы пили в одних компаниях и ржали над родной властью.

Второй привет прилетел в Иерусалиме, где я неделю жил в мансарде у Генделева, мы не виделись пятнадцать лет. И там же — все встречаются вечером на Бен-Иегуда! — мы обнялись с Даней Клугером: десять лет прошло с семинара писателей в Малеевке.

Саул читал мне лекции о винах, угощал отборными и только из моря устрицами в маленьком ресторанчике «для своих» на задах рыбного рынка и возил по Парижу, где прожил две трети жизни. А младший брат его, Киса Вовка Саульский, явился ко мне в гримерку после концерта в Хайфе, мы долго обнимались и разглядывали друг друга, узнавая и привыкая после тридцати лет перерыва.

В Сан-Франциско мы с Мариком Лапидой, давно американцем, подробно вспоминали детство — в заведении на берегу залива, с видом на Алькатрас. А Саша Каганович живет в Пало-Альто, при Стенфордском университете.

На мое выступление в Бостоне пришел Олег Оппенгейм — бывший молодой писатель, ныне развозчик пиццы. Зато дочки учатся одна в Гарварде, другая в Музыкальном Колледже Беркли.

Аркаша Розенштейн в Майами. Саша Дудельзак в Торонто. Боря Фрейдин умер в Австралии.

Боб Даревский ждал меня у зала «Миллениум» на Брайтоне, под афишей. Боб Даревский, наш могилевский двор 25-го дома на проспекте Мира. И вот он неким волшебством нисколько не изменился.

В каком городе США Ленька Негинский я не знаю, он уехал давно.

Эхо

«Тяжелым басом гремит фугас…» — музыка Марк Вайнберг, слова Марк Соболь.

«Есть город, который я вижу во сне…» — музыка Модест (Монус) Табачников, слова Семен Кирсанов (Кортчик). Исполнение — Леонид Утесов (Лейзер Вайсбейн).

Американская трагедия

Пролог

Желтые звезды

I. Постановление Сената 1218/JH602

Согласно постановлению Комитета по Надзору за Государственной Безопасностью Конгресса Демократических Штатов Америки, принятому Конгрессом и утвержденному Сенатом.

В целях дальнейшего достижения все более полной социальной справедливости, руководствуясь заботой о безопасности, соблюдении гражданских прав и свобод и совершенствовании мер по обеспечению всех расовых, национальных, сексуальных групп населения, а также людей с ограниченными возможностями и особенных людей равными материальными и социальными благами, правами и возможностями, всем органам государственной власти предписывается и народу ДША объявляется:

1. Все лица еврейского вероисповедания, а также лица еврейского этнического происхождения других вероисповеданий и конфессий, равно как и атеисты, а также породненные с евреями лица, состоящие с евреями в зарегистрированном браке или сожительстве, а также их прямые родственники по боковой, восходящей и нисходящей линиям (братья, сестры, дети, внуки, правнуки, родители, родители родителей и их родители), а также лица в отсутствии живых родственников, имеющие 1/2 еврейской крови, обязаны:

С 1 по 15 сентября сего года зарегистрироваться как евреи на сайтах своих муниципалитетов или тауншипов.

2. Отказ, уклонение, сокрытие национальности или любые другие формы саботирования регистрации влекут за собой наказание в виде увольнения с работы, или ликвидации бизнеса, а также штрафу в размере 50 % всего движимого и недвижимого имущества и накоплений, а также ограничения в передвижении радиусом не более 30 миль от места проживания.

3. Всем гражданам вменяется в обязанность информировать местную полицию обо всех случаях уклонения лиц еврейского происхождения от регистрации, о которых им станет известно. В случае подтверждения сообщения и задействования п. 2 настоящего постановления информатор получает бонус в размере 25 % от стоимости конфиската по оценке муниципальной комиссии.

4. Окружные судебные органы и местные полицейские управления обеспечивают соблюдение закона в случаях, предусмотренных п. 2 и п. 3 настоящего постановления.

5. Муниципалитеты обязаны до 31 августа в целях обеспечения регистрации создать для этого регистрационные страницы на своих сайтах. До 30 сентября муниципалитеты и тауншипы обязаны проконтролировать регистрацию и передать данные в окружные управления.

6. Окружные управления обязаны проконтролировать проведение регистрации и 15 октября предоставить данные в службу исполнения и надзора своего штата. Службы исполнения и надзора штатов контролируют деятельность окружных управлений по проведению регистрации.

7. Личная ответственность за проведение кампании возлагается на окружных прокуроров и генеральных прокуроров штатов.

8. Кампанию контролирует генеральный прокурор ДША.

II. Речь преподобного пастора Джереми Райта в Объединенной Церкви Троицы.

Много лет сионисты угнетали нас, и мы не раз говорили об этом. Терпение чернокожих беспредельно. Мы терпели, когда они порабощали нас в Африке и в бесчеловечных условиях, как скот, везли в тесных темных и душных трюмах в Америку на продажу, и половина людей умирала в пути. А оставшуюся половину еврейские работорговцы продавали на рынках, и мы были обречены до смерти гнуть спины на плантациях под бичом надсмотрщика, обогащая белых.

Но мы добились свободы, как ни старались сионисты удержать нас в вечном рабстве! Мы проливали свою кровь за свободу всех чернокожих мира, и мы умирали за то, чтоб стать равными среди равных, какими создал Господь всех людей.

И что же мы увидели, когда вырвали у белых из глотки, из их лживой глотки и из их жадных рук, свое равенство? Что увидели мы, когда, не ожидая себе никакой награды за века тяжкого и унизительного рабства, мы хотели лишь по праву завоеванного места в братском кругу народов и рас Америки? Мы хотели той же любви и уважения, той же работы и достатка, той же справедливости и уважения, что и все люди на Земле. В наивности и доброте своей мы думали, что имеем такое же право на счастье и американскую мечту, что и все остальные.

Что мы увидели, братья, я вас спрашиваю? Что мы получили?

Да! Да! Мы ничего не получили! За все наши мучения, за всю нашу кроткую терпеливость, за нашу нищету и за тяжкую работу, на которой выросло богатство белой Америки — мы ничего не получили! Кроме презрения. Кроме трущоб. Кроме высокомерия белых, насаждающих агрессивный миф о своем превосходстве. Кроме унижений на экзаменах и приеме на работу, кроме изобретенных белыми псевдонаучных «тестов» — никчемных бессмысленных головоломок, якобы доказывающих их ум.

Я спрашиваю вас: кто изобрел эти дурацкие и ничего не показывающие головоломки, которыми пытаются объяснить, почему черных не пускают в руководство, на лучшие места, в лучшие профессии? Вы знаете ответ. Евреи!

Сколько среди вас здесь журналистов? А почему так мало? А почему две трети журналистов — евреи? Вам еще надо объяснять, кто занял наши места?

Банкиры, финансисты, миллиардеры — почти все это евреи. Владельцы телевизионных компаний и газет, Кремниевой Долины и Голливуда — евреи! Почему? Каким образом это произошло? По какому праву? Кто дал евреям право захватить все лучшие места? И какие места они оставили нам? Разве мы меньше трудились? Разве мы меньше страдали? Разве мы меньше сделали для Америки? Разве мы меньше пролили за нее крови?

Вы знаете историю Израиля. Мир знает, как угнетают сионисты Израиля своих соседей, беззащитных мусульман, исконно живших здесь арабов. Как убивают женщин и детей, разрушают арабские дома и сажают в тюрьмы всех, кто протестует. Этот современный фашизм — суть еврейского отношения к другим людям, гоям, как они презрительно называют нас. Лишь в одном месте мира евреи забрали полную силу и создали собственное государство — так посмотрите на преступления этого фашистского государства.

Братья, будьте бдительны! Не верьте убийцам и кровососам, не верьте хитрым обольстителям, севшим вам на шею!

Время справедливости настало! Пробил час сбросить их вечное иго! Оторвать пиявок, присосавшихся к нашему телу! Отомстить за миллионы погубленных наших братьев! Настало время вернуть себе нашу землю, нашу страну!

Но мы великодушны. Мы добры и справедливы. Мы не станем убивать их — хотя они убивали нас. Мы не станем обращать их в рабов — хотя они обращали в рабов нас, свободных людей своей земли. Мы даже не станем заставлять их работать на нас — хотя они заставляли нас работать на себя. Мы выше ненависти и презрения — хотя они ненавидят и презирают нас — за наше простодушие и честность, трудолюбие и готовность к бескорыстной помощи ближнему. Мы не призываем к мести, не зовем смерть на их головы.

Но пусть они уйдут. Люди устали от жидовского племени. Они всех достали. Хватит выкачивать из нас деньги! Хватит приписывать себе все заслуги! Жиды получают все премии и занимают все лучшие места! Но мы живем в Америке, а не в Жидовии! Они заняли лучшие участки и лучшие дома — но это наша земля и наши дома! Вы видели, как еврей строит дом черному? Да, только смех ответом на этот вопрос, такого не бывает. А мы строим им дома — почему? По какому праву?!

Вышвырнуть жидовских паразитов со всех теплых мест! Да здравствует справедливость! Да здравствует равенство! Вернем себе нашу страну!

Объединимся же в святом деле справедливости, братья!

Амен.

III. И возопили о горькой доле.

— Загадка антисемитизма вечна. То наша горькая доля, ее послал Б-г избранному народу своему, чтобы проверить его верность и укрепить веру.

Кто больше нас боролся за справедливость и равенство всех людей Америки? Кто больше нас помогал черным в ХХ веке сбросить все путы сегрегации, обрести гордость и самосознание и встать вровень с белыми и всеми людьми Америки? Кто вставал во главе борцов за свержение власти капитала? Кто внес столь большой вклад в славу и величие Америки?

Евреи создали фабрику грез, фабрику американской мечты — Голливуд. Евреи создали Америке атомную бомбу, а после — водородную… Зависть к нашим успехам, зависть к нашему уму создает нам врагов…

— Ой, ну хватит, завел шарманку. Тридцать процентов нобелевских лауреатов, великие физики и психологи, скрипачи и композиторы, врачи и финансисты. И такие тихие, такие законопослушные, трудолюбивые и образованные, просто сил нет. И никому не делали ничего плохого, ну просто идеальные люди.

— Кстати, была и еврейская мафия, и еврейские киллеры, и герои войны евреи. Да ничем мы не отличались от всех прочих американцев, разве что поумнее были и привыкли добиваться своего, даже если надо работать ради этого круглосуточно.

— За что… За что же теперь…

IV. ФБР, Департамент этнических конфликтов, оперативная инструкция.

Под особый контроль должны быть взяты следующие заметные фигуры из числа этнических евреев, могущие в случае определенных событий оказать негативное влияние как на еврейскую общину США, так и на СМИ и определенные политические круги:

Сенатор Чак Шумер.

Сенатор Берни Сандерс.

Сенатор Бен Кардин.

Сенатор Брайан Шатц.

Сенатор Ричард Блюменталь.

Конгрессмен Стив Коэн.

Конгрессмен Алан Ловенталь.

Конгрессмен Ли Зельдин.

Конгрессмен Энди Левин.

а также

Энтони Блинкен, Госсекретарь.

Меррик Гарленд, Генеральный Прокурор США.

Эврил Хэйнс, Директор национальной разведки.

Алехандро Майоркас, Министр внутренней безопасности.

Джанет Йеллен, Министр финансов.

а также

Дэвид Аксельрод, политический консультант.

Дэвид Рэмник, редактор журнала «Нью-Йоркер».

Барбара Стрейзанд, актриса.

Стивен Спилберг, режиссер, продюсер.

Майкл Блумберг, бизнесмен, политик.

Пол Кругман, экономист, Нобелевский лауреат.

Ричард Талер, экономист, Нобелевский лауреат.

а также

. . . . . . . .

. . . . . . . .

V. Не разрушай дом свой.

— Сколько раз предостерегали вас, идиотов? Сколько лет убеждали, что этим все кончится? Чего вам в Америке не хватало?

Сто лет вы лезли во все социалистические кружки и движения с вашим поганым марксизмом, троцкизмом и коммунизмом. А потом сбежали от Гитлера неомарксисты из Германии — сплошь евреи, Франкфуртская школа, все эти Адорно и Маркузе — и начали разрушать Америку, которая их спасла и приютила. Стали разрушать нашу семью, нашу религию, нашу трудовую этику, а главное — стали отравлять и растлевать нашу молодежь.

Движение гомосексуалистов — впереди евреи. Лесбиянки — впереди еврейки. Однополые браки — и здесь еврейка, член Верховного Суда США, заставляет узаконить их во всех штатах!

А этот Макиавелли американской политики — Сол Алински? Который учил приемам демагогии, издевки и пропаганды: уничтожай противника всеми способами, не давай ему передышки, хитри, лги, мошенничай — и опрокидывай, ломай положение вещей в свою пользу, любой ценой!

А ваша политкорректность? Кто был за привилегии для негров, для гомиков и лесбиянок, для инвалидов и слабоумных, для бездельников и мигрантов? И вы что думали — что уроды рода человеческого будут вам за это благодарны? Да они в гробу вас видали!

Вы финансировали фашистских штурмовиков на наших улицах? Вы поощряли их сжигать американские флаги, громить полицейские участки и грабить магазины? Пришла ваша очередь получать по хребту.

Вы боролись за уравниловку умных с дураками, а работяг с паразитами? Ну так пожинайте благодарность тех и других!

Вы ненавидели Трампа и любили Обаму? Слушайте, а как вам удалось за одно поколение стать идиотами? А идиоту полагается по башке! Ну так получайте и не нойте!

Ваши пейсатые ортодоксы — люди. Они хоть соображают. А вы — говно. Вам что, мало было уничтоженной России? Как там евреи ринулись строить социализм! Как расстреливали дворян! А потом прищучили их — то-то они запищали: ой, как же так?.. А вот так, блять!

Если вы не знали, что социализм всегда кончается диктатурой — вы все кретины. И если вы не знали, что власть черни всегда сопровождается еврейскими погромами — вы тоже кретины.

Но вы, лучше всех процветая в Америке, построенной белыми христианами, предали ее и способствовали разрушению. Вы помогали разорять работяг, унижать белых и запрещать христианские ценности. И теперь белым работягам есть за что вас ненавидеть. А черные ненавидели вас всегда. А желтые в гробу вас видали, да вдобавок вы им конкуренты.

Счастливого пути, идиоты.

VI. Из дневника Ханны Марк.

«16 сентября. Сегодня после большой перемены меня вызвали к директору школы. Он сказал, что пока я временно отстраняюсь от занятий. Я ни в чем не виновата, но это пока такое распоряжение. А потом мне сообщат, что дальше.

Тогда я спросила про дистанционное обучение, и он сказал, что про дистанционное тоже сообщат. Это странно.

Когда я зашла в класс за вещами, Рита Пирс хорошо со мной попрощалась и сказала, что скоро увидимся. А Итен мне подмигнул и, по-моему, я немного смутилась. Это зря, если он знает, что он мне нравится.

Мама сказала, что это к лучшему, потому что время сейчас неспокойное, а учить меня они с папой будут дома. Времени свободного будет, конечно, много. С друзьями, конечно, видеться пока будет трудно. Как-то я странно себя чувствую. Но нее хочу об этом писать.»

«19 сентября. Оказывается, папу уже неделю назад уволили из фирмы. И по их с мамой разговорам я поняла, что он не собирается никуда устраиваться. Этого я не понимаю. Он всегда рассказывал дома, как рассчитывает на повышение, как его ценит миллион раз слышала мистер Боуман, и какой он ожидает бонус за свои внедрения.»

«20 сентября. Болтала с Ритой по скайпу, и вдруг она спросила, когда мы уезжаем, и тут же как-то замолчала и стала смотреть в сторону, и вдруг сказала, что вообще все нормально. Я стала из нее вытягивать, что она имела в виду, и она сказала, что это ерунда, но ходят слухи, что все евреи собрались куда-то переселяться. Но нигде ничего не передавали и не писали, так что это просто слухи. Но мне стало как-то не по себе.

Мама сказала, что все это ерунда, чтобы я не обращала внимания. Но я ее знаю. Мне очень все не нравится.»

«21 сентября. Мама весь день наводила порядок. Но в основном перебирала одежду. И сказала мне, что у нас набралось много ненужных вещей, надо кое-что отдать на благотворительность, а новое и нужное отобрать отдельно. Папа до ночи возился в гараже.»

«24 сентября. Ну вот, все стало ясно. Мне немножко страшно. На телефон пришла эсэмэска из муниципалитета. В трехдневный срок вместе с семьей приготовиться к выезду к новому месту жительства. Папа говорит, что ему сказали друзья из округа, что распланированы новые районы для проживания евреев вместе. Культурные округа. Типа неотчуждаемых территорий — резерваций. Где мы сможем спокойно жить своей культурной и религиозной жизнью. Уж не знаю, сколько у нас было религиозной жизни. Но вообще это может быть интересно.»

«28 сентября. Хотела попрощаться с Итеном и Ритой. И пригласить к нам на новое место когда-нибудь — это тут миль двести, не так далеко. Но мой телефон оказался заблокирован. Родительские тоже. Папа сказал — это во избежание всяких осложнений, вдруг кто захочет помешать.»

VII. Забота и безопасность

С собой разрешалось брать по 50 фунтов личных вещей на человека. Недвижимость (дома и квартиры), мебель, автомобили сдавали под опись окружным комиссиям. Переселенцы могли нанять автотранспорт за свой счет. В случае пропажи багажа они имели право подать заявление в полицию.

В городах муниципалитетами выделялись кварталы и районы для расселения прибывших. Площадь квадратных футов жилья на человека и количество продовольственных магазинов на душу населения рассчитывались по санитарным нормам.

Чтобы обезопасить жителей района от нападений экстремистов, кварталы были обнесены колючей проволокой и охранялись национальной гвардией.

Жители имели право выхода в город по собственному желанию. Заявку на получение пропуска для выходя следовало подавать за 10 дней.

СМИ отмечали повышенную заботу федерального правительства о защите конституционных прав еврейского населения США.

Знаменитые евреи — кинопродюсеры, юристы, ученые — регулярно выступали по телевидению и благодарили государство и американский народ за создание прекрасных условий для жизни и работы.

VIII. Прапамять

Изгнание наша судьба, дорога наша судьбы, чаша судьбы и горькое счастье до краев, чужой среди своих, на дне памяти сжался от недоумения и боли мальчик: он узнал, что быть евреем плохо и стыдно, до этого дня он был как все, а от этой черты он живет с границей в душе, граница тонкая, как разрез от бритвы, и такая же непоправимая, этот невидимый разрез отделяет его от всех, кто не еврей, кто уверен в себе и своей земле, кто может травить, бить и гнать, все против одного, друзья и учителя, пьяницы и начальники, и твоя земля оказывается не твоей, твоя жизнь уже не твоя, и только дорога из одной неволи в другую, как это было три с половиной тысячи лет, от оазисов Двуречья до пустынь Ханаана, от египетских пирамид до зеленых кущ Иордана, от святого Ерушалаима до Масады и от Ерушалаима до Рима, Александрии и Константинополя, до Гранады, через земли франков и германцев до Польши и России, от Вавилона до Хорезма разбросан народ мой, все земли мира орошены его слезами, во всех краях света лежат кости праотцов, и рождались мальчики, чтобы учить и блюсти Закон, и рождались девочки, чтобы беречь огонь Закона и передавать его в поколениях; помнишь, как мы ходили по горячему песку, и ремешки сандалий трескались от жара? как пасли скот в голой степи, и как распахивали каменистую, неподатливую землю, как гнали стада на водопой, скудные стада к иссякающим источникам, как матери ткали нам одежду и как отцы учили ходить за плугом, класть стены и владеть копьем и топором, чтобы защитить это поле и этот дом; и сияющий Храм на горе, и торжество Двенадцати колен Израилевых, и подвиги отважного и жестокого Давида, и славу мудрейшего из людей — царя Соломона; и была Ассирия, и чужбина, и старики, которые детьми покинули родину, вернулись на родные пепелища и построили Храм вновь; дым истории сплетается в пелену, и сыплются даты и годы, как зерно из порванного мешка, в выстелевшейся по бесконечному времени струе лет остались Масада, последняя крепость на последней горе над Мертвым морем, и наши мертвые, которые выбрали вечную свободу в смерти, не приняв жизни рабами; и александрийская резня, и сожженный Ерушалаим, и Великий Рим, столицы и страны мелькают в золотой струе зерен времени, прячутся в пыли, блестят под солнцем, а поверх всего стелются без края черные дымы над лачугами гетто, костры из горящих книг и горящие на кострах седобородые старцы, обрывки смиренных и отчаянных молитв сквозь пламя, полные черной тысячелетней мудрости детские глаза, скорбные глаза старцев тлеют черным закатным огнем под детскими лбами, гладкие детские лица будущих старцев и мудрецов, врачевателей и поэтов, еще отливают вороным глянцем седины просветленных цадиков, и тянутся бесконечные шествия изгнанников из черного зева веков в бесконечную тьму грядущего, вечное странствие суждено нам, жестока любовь Того, кто избрал нас между всеми народами, тяжка ноша, что взвалил он на избранный народ свой в знак великой миссии нести Свет и Истину в мир, утверждать верность Его заветам, Его заповедям и законам, сияет золотое солнце в голубом небе над градом на Семи холмах, да отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, Иерусалим, сойдет Мессия и восторжествует мой народ над другими народами и врагами своими, на будущий год в Иерусалиме, и никто не узнает, как сгинули те неверные, что остались в Египте и не пошли с народом своим через море и пустыню, как растворились в вечности и мире оставшиеся в Вавилоне, кто не вернулся на пепелища, чтобы восстановить Храм, сгинули те, чья кровь лилась по улицам Александрии, растекся по странам и землям и высох, растворился в воздухе чужбин пот тех, кто был продан в рабство на рынках великого Рима, кто предпочел стать рабом, но не умереть в Масаде, чья твердыня высится ныне и присно и во веки веков, а выступающие из тьмы небеса уже прорезаны минаретами и мавританскими башнями, расчерчены колоннадами Альгамбры, протканы арабской витой речью, Кастилия, кастаньеты, перезвон музыки ладино, а уже собираются латные рыцарские колонны крестовых походов, и прах еврейских местечек отмечает их движение, и бегут со скарбом и без скарба, восходят на костры, принимают крещение, чтобы ночью за закрытыми дверьми извлечь из потайных мест священные свитки, чтение и молитва, жалоба и молитва, молитва и надежда, надежда и вера, и скорбь, и принявший крещение Кристобаль Колон стремится на неведомый и свободный Запад, ветер истории гонит суденышки через океан, шрамы памяти, шрамы истории, изгнание из Англии, из Германии, погромы и резня, грабеж и погромы, летящий пух из распоротых перин и изнасилованные дочери, треск выломанных дверей и звон разбитых окон, нескончаемая украинская резня и границы гетто, нищета и черта оседлости, завораживающие легенды о всемогущем банкирском доме Ротшильдов, изуродованные тела в грязи, беспомощность безоружных, и слух о новой земле, новом свете, земля обетованная, гражданская война в России и погромы, казаки, сладкая доля комиссарской власти и вновь разоренные синагоги, тюрьмы для помнящих молитвы и блюдущих закон; а уже звенит стекло Хрустальной ночи, дымят крематории, миллионы уходят в их топки, возносятся дымом в небеса, нет больше менял и ювелиров, врачей и аптекарей, портных, сапожников, нет ученых и мудрецов, но уже в Америке и в России евреи делают чудовищную бомбу, конец мира близок, и та же скорбь в глазах, и тот же юмор — победа и утешение гонимых, и уже пускают вчерашних жидов в университеты и правительства, это мы делаем кино и создаем новую философию, наживаем миллиарды и делаем открытия, но там, в глубине души, в подсознании, в генной памяти — все тот же страх, та же готовность к Катастрофе, к дальней дороге и казенному дому, к поношению и побоям, две тысячи лет оскорблений не отзвучали еще в генной памяти, в слухе, разбирающем шепот и мольбы предков и поколений, и скрип двери, стук шагов, лязг оружия, наглый голос и злой навет — звучат где-то глубоко-глубоко, стоит только замереть и прислушаться: заношенные лапсердаки, замурзанные дети, загнанные жизнью жены и тощие куры в нищих двориках, а если деньги, золото, лавка, сукно — по согнутый хребет, подлая улыбка, угодливость и услуга, и вечная, постоянная, неизбывная готовность к пинку и плевку, смеху и оскорблению, пыль польских шляхов и сетчатая тень испанских олив, английские туманы и веселая брань южных базаров, погоны царских жандармов и колья толпы, и крик, крик, крик, стон, страх, страх, и если пришли деньги, и права свободного человека, и дети выучились и вышли в люди, и никто не оскверняет синагогу, и тебе уже нечего бояться — ты знаешь, знаешь, это не ты, это сто поколений твоих предков — сто поколений, готыне! — знают: все равно впереди Судный День, бешеный огонь и беспощадный шторм, развеваются черные и седые волосы по ветру, рушится кров твой и пуст стол, беспомощные толпы бегут прочь от насиженных мест, и снова нет спасения, и мертвецы народа твоего вновь останутся без погребения, раздирать тебе одежды твои и читать кадиш, и ты готов, там, в глубине тысячелетней души твоей ты всегда и в любой миг готов к этому, пылают костры истории, костры памяти, погребальные огни судеб, летят во мраке искры надежд, стынут за спиной обломки былого счастья, и вот тогда ты вспомнишь все грехи свои пред ликом Его, все преступные и позорные слабости и ошибки, и захочешь изблевать из уст своих мерзость свою и глупость свою, которая хуже мерзости, но уйдет уже время для этого, и только вечное отчаянье останется тебе, безнадежные жалобы и бесполезные молитвы останутся тебе, потому что виновен ты пред лицом Его: ты не умышлял Его волю, не понял Его наказ, ты занесся и возгордился, ты уподобился язычникам и тешил гордость свою, и обрек себя на тяжкую участь, уготовил себе страшную стезю, и поэтому были скорбны глаза твои, и горек смех довольства твоего, потому что пришел час — теперь встань и иди, и не сам ты пойдешь по воле своей, но погонят тебя те, кому в гордыне своей ты решил уподобиться, отринув заветы отцов твоих. Настало твое время плакать, и не будет тебе утешения, ибо сам взял ты на себя тяжкий грех: последовал Злу, забыв… забыв… вспомни, вспомни!

IX. Забытое

Очень многое забывается навсегда. Гибнет вместе с жертвами и свидетелями. Засекречивается в архивах, а потом уничтожается. Извращается пропагандистами, идеологами и историками. Или просто отторгается человеческой памятью.

Неким образом живет слух, который уже невозможно проверить: как на углу Мелроуз Авеню и Северной Гарднер стрит в Лос-Анджелесе собравшаяся толпа евреев линчевала еврея же, журналиста, который всячески поддерживал борьбу с системным расизмом и превосходством белых, что и окончилось массовым увольнением евреев отовсюду. Несчастного избили до потери облика и вздернули на уличном фонаре, причем собравшаяся вокруг толпа латиносов громко смеялась и била в ладоши, когда он задергался в петле.

Это очень, очень длинная глава. И очень страшная. Просто она не сохранилась.

Х. Антисемитизм

Антисемитизм — это реализация имманентно присущего человеку социального инстинкта группового самоопределения по принципу: свой — чужой. Чужой, враг, противостоящий — всегда психологически потребен сознанию — чтобы во вражде к чужому сплотились свои. Это, повторяем, имманентное свойство человека группового, каковым и является хомо сапиенс.

Для детей в детском саду, младших классах школы: чужой — это выделяющийся чем-то, что дает повод противопоставить его команде и травить. Травимый обладает (или наделяется) неким отличием, качеством не полезным и не престижным: это не может быть сила, не может быть возможность доминирования в принятой системе ценностей и отношений. Но даже ум, богатство и причастность к высшим кругам могут быть основанием для травли, если остальные в коллективе бедны, неумны и принадлежат к низам общества. Особенно если таковы лидеры — самые сильные и харизматичные.

Красота девочки может быть предметом и поводом для зависти и травли, ненависти со стороны остальных девочек. Богатство мальчика может быть причиной травли даже без зависти: он не такой, как мы, он отличается — мы преследуем и дразним его, и вот в этой травле мы становимся сочувствующими друг другу, помогающими друг другу, делаемся своими, более близкими.

А уж жирные, хилые, очкастые, рыжие, слабые, трусливые — они просто предназначены для травли. И это объединяет остальных! Но ведь одновременно — это проявление ценнейших социальных качеств: выбраковка слабых, самоутверждение сильных, желание каждого занять самое высокое из возможных место в социальной иерархии, сплачивание группы через согласованность и солидарность действий и взглядов.

Там, где не слышали об евреях, хуту режут тутси, японцы китайцев, мусульмане христиан, католики протестантов, негры белых.

Для антисемитизма достаточно факта наличия евреев и их инаковости, отличаемости. Причем — отличаемость может быть даже условная, реально не существующая — но утвержденная номинально в сознании большой группы.

Тысячи лет гонений, уничтоживших большинство евреев, заставили эволюционировать тех, кто сумел выживать. Они делались живучими, гибкими, цепкими, выносливыми, хитрыми — и умными. Вследствие чего — богатыми и преуспевающими в разных сферах. Что, в свою очередь, дополняло вражду к чужому — завистью: чужой рядом со мной преуспел больше меня! Как это так?! Гадина.

XI. Комиссия по Внутренней Миграции

Архив. Отдел 4.

Мероприятие: «Новая родина».

Том 3. Содержание: Гетто.

Стр. 24–30: репортаж CNN.

«…на центральной площади этого прекрасного города! Вы видите новую синаногу, она построена на средства еврейских бизнесменов. А посмотрите на деревья этого парка, на чистые улицы! Здесь люди, наши граждане иудейского вероисповедания, могут спокойно жить и трудиться, окруженные приветливыми единоверцами, и соблюдать все традиции своего народа. В городе идеальный порядок. Муниципальная полиция также сформирована из евреев. После работы люди могут отдохнуть в кошерных ресторанах. У каждого есть возможности реализовать себя в избранной профессии: работают отделения банков и крупнейших компьютерных компаний, большой госпиталь и фитнесс-центр. Безработица в городе упала до нуля буквально через месяц заселения новых жителей. Мы все знаем, как трудолюбивы и предприимчивы евреи, и нет сомнения, что в самом скором времени… О! Вот идет житель, у него явно деловая походка, он спешит по своим делам, но мы надеемся, что он уделит нам минуту своего времени, дорогие телезрители. Скажите пожалуйста, как вас зовут?

— Саул Ратнер.

— Вы давно приехали в Кирьят-Рецах?

— Уже семь месяцев.

— Можно сказать, вы старожил?

— Да.

— С чего началась ваша новая жизнь на этом месте? Вам понравилось это благоустроенное место?

— Началось с того, что нашу колонну остановили, сгрузили с машин колючую проволоку и колья и велели нам обнести территорию для лагеря. И мы…

— Кен, отверни камеру, микрофон я выключила…»

Том 6. Содержание: «Письма знакомым»

Стр. 19. Аляска.

«…красота первозданной природы. Чистый холодный воздух очень полезен для моих легких. Питание у нас очень хорошее, трехразовое, каждый день птица или мясо, причем специально для нас готовят все кошерное. Эта забота правительства о своих еврейских гражданах трогает до слез.

Рабочий день 5 часов, два выходных в неделю, и еще дают выходной на семейные праздники — день рождения, бар-мицва. Так что мы почти не устаем. Физический труд очень полезен, мышцы крепнут прямо как в молодости, большое бревно легко несем вдвоем. А если указали копать яму, то два человека, один с киркой, а второй с лопатой, работают прямо как экскаватор. Никаких снотворных я теперь не принимаю, готов спать сколько угодно…»

Стр. 133. Калифорния, пустыня Мохаве.

«…аконец загорел, как карибский пират из старого кино. Температура здесь не такая высокая. Руководство заботливое, везде есть зоны отдыха, снабженные навесами для тени. Во многих рабочих и спальных помещениях регулярно работают кондиционеры. С водой у нас здесь хорошо, перебоев с доставкой практически не случается. Врачи говорят, что высокая температура очень полезна для тренировки сердца, а потоотделение очень способствует выведению шлаков из организма. Так что мы здесь, можно сказать, на курорте. Работаем на строительстве стратегического объекта, об этом подробнее писать нельзя…»

Том 9. Содержание: «Режим и сроки».

Стр. 3. Инструкция по длительности использования.

«Заключенный должен отдать все силы в течение двух месяцев. Это оптимальное соотношение затрат на его содержание, объема работ, которые он может выполнить, и коэффициента использования человека-места в трудовом концлагере.

Рацион определяется из расчета 1 200 ккал/сутки.

Рабочий день устанавливается 14 час/день без выходных.

Норма выработки задается, исходя из местных условий.

Отработанный материал отправляется для утилизации с дальнейшим захоронением в пункты отдыха».

XII. Отчет службы внутренней информации отдела «J».

Сентябрь, 2 декада.

Содержание: Слухи и высказывания.

1. В зоне Р‐017 рассказывают о встреча профессора математики со своим сыном, членом национальной лагерной полиции, конвоировавшим старшую возрастную группу на работу. В результате возникшего между ними спора возникли волнения. Полицейский погиб. Была назначена к утилизации вся группа. Информация подтверждена.

2. Утечка информации по зонам о том, что Израиль блокирован силами ООН и не принимает еврейских беженцев.

3. Пересказывают доклад Комиссии по внутренней миграции о превышении норм уплотнения в гетто Пуэрто-Рико. 6,5 кв. футов на заключенного. Пункт отдыха не справляется с приемом умерших.

4. С одобрением передаются слухи о выявлении и убийстве заключенными сотрудничавших с нами информаторов. Особенно популярен слух о повешении раввина, нашего агента, на дверях барака.

5. Постоянный сюжет рассказов о конфликте между сотрудниками-евреями и руководителями-афроамериканцами в закрытом институте, разрабатывающем ИИ для боевых роботов нового поколения по заданию Министерства Обороны. Евреи между собой говорят о необходимости лишить полномочий афроамериканское руководство, оставив за ним чисто номинальные функции, поскольку своей некомпетентностью оно дезорганизует работу, выполняемую собственно заключенными-евреями.

6. Австралия отказалась принимать беженцев-евреев, мотивируя тем, что они своей агитацией развалят государство — такие слухи циркулируют в накопительных зонах PH‐02 и PG‐06b.

7. З/к с22Рм0691 инженер Вульфсон сказал: «А не хер было голосовать за нелегальных мигрантов, правительство крышует их наркоторговлю, вот выйду отсюда — хоть парочку демократов пристрелю».

8. З/к н24Ра0447 врач Бергман сказал: «Досюсюкались жиды с черножопыми — вот теперь китайцы править будут, они Белый Дом давно купили».

9. З/к к29Ро0551 журналист Йоффе сказала: «Всех этих ебаных мусульман — на пароходы и немедленно обратно, в их родное говно, азиатские пески. Я два года в редакции в никабе ходила. Выйду — начальнику, арабской свинье, голову отрежу! Научили».

XIII. Поздравление

Президент

Содружества Штатов Свободной Америки

Александрия Окасио-Кортес

и

Спикер Палаты Представителей Конгресса США

Рашида Тлаиб

поздравляют руководство и народ штатов:

Аризона, Калифорния, Иллинойс, Массачусетс, Мэриленд, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Орегон, Пенсильвания

со славным достижением движения этнической диверсификации

и победой над общими врагами — внутренними террористами,

и решением Сената и Конгресса СШСА объявляют их

зоной «Джуиш-Фри».

Все народа Америки выражают уверенность в новых славных свершениях на пути к справедливости и всеобщему счастью.

XIV. Агентство по оптимизации распространения информации.

Для ознакомления всех

федеральных, региональных и окружных

СМИ, а также электронных сетей и платформ.

Циркуляр.

С 1 августа сего года необходимо упорядочить все формы хранения и передачи информации, как на бумажных, так и на электронных носителях, в аудио, видео и графической форме, включая новостные программы, спортивные состязания, концертные номера, театральные представления, сайты, видеохостинги, социальные сети, а также книги художественные, документальные, популярные и учебные.

Необходимо не допускать попадания в информационное пространство упоминаний об евреях, обозначения их фамилий, изображений, биографий, бывших должностей, ученых степеней, премий, наград, открытий, научных трудов, книг, выступлений и иных деталей, касающихся их проживания и какой-либо деятельности на территории США в настоящее время или в прошлом.

В уже имеющихся книгах, монографиях, статьях и иных печатных публикациях, а также в титрах видео-, теле- и кинофильмов, а также в их аудиоряде уже зафиксированные фамилии евреев, причастных к их созданию или содержанию, необходимо изъять или заменить афроамериканскими, латиноамериканскими или европейскими христианскими фамилиями и именами. В текст должны быть внесены исправления или сделаны купюры.

В тех случаях, когда по обстоятельствам непреодолимой силы это частично или полностью невозможно, упоминаемому еврею создается новая биография с новой родословной, в которой не было предков-евреев.

Часть первая

Глава 1

Пророк, бутылка и пустота

Почему евреи работают на социализм, мусульман и негров — которые их ненавидят и бьют? И в случае победы — начнут погромы евреев и их дискриминацию? И социализм будет грабить трудолюбивых хозяйственных евреев — отдавая их деньги бездельникам. И наступит развал всего.

Так они еще гомиков, трансов и феминисток продвигают. Разрушают семью и мораль. Делают миллионы, сотни миллионов людей одинокими, изуродованными и несчастными. И думают, что им это не припомнят.

Евреев объявят виноватыми. Негры ненавидят их и так. И мусульмане хотят убить и так. Но и белые — возненавидят их как идеологов социализма, мозговиков, агитаторов, проводников разрушения — которые принесли горе всем белым и гибель стране.

Они не понимают? Нет — дело в другом.

Повышенная энергетика евреев и их высокий IQ — то есть повышенная энергетика центральной нервной системы, психики. Это требует максимума действия. А что такое действие? Это значит — максимум изменений. Крушить отжившее и строить новое!

Евреи как авангард и передовая движущая сила социальной и информационной эволюции. Маркс, Фрейд, Эйнштейн, ядерщики и социалисты. Новаторы!!! Сделать максимум всего!!!

Только в новаторстве, в переделе мира — можно реализовать весь свой талант, энергию, способности, жажду жизни и перемен. Здесь стремление к идеалу и всеобщему счастью — это рациональное оформление, аргументирование инстинкта полной жизни — стремления к максимальным делам. Благие мысли как маскировочная раскраска максимальных дел.

Идеал жизни — как максимальный ее передел: сделай все, что можешь, переверни все, что удастся — и будет тебе счастье.

Это — подсознательное, объективное стремление, инстинктивное, энергетическое — сделать в жизни как можно больше, изменить как можно больше!

А идеология убеждает — потому что это хорошо! Человеку подсознательно необходимо рационально обосновать правильность и хорошесть своего стремления и своих дел.

Он думает — идеал первичен в его чувствах, мыслях и действиях. На деле же — инстинкт максимального действия первичен, а идеал — производная от него: нарисован, подогнан, механизм рационального обоснования подсознательных стремлений к максимальным действиям.

А там, где уже нечего создавать нового и совершенного — необходимо разрушать!!! Ибо человек — изменятель!!!

Вот в чем трагедия и преступление интеллектуального левого еврейства в XXI веке!!!

Глава 2

Политика и любовь — это одна страсть!!!

Говорит страстная и разочарованная социалистка:

— Политика и любовь — очень близки в одном принципе:

В любви — может понимать человек, что добра ему не будет, что боль впереди, измены, обманы, крушение жизни, потраченное время, отчаяние на грани самоубийства — но так хочется, что сил нет! и думать невозможно — любовь всего важнее и дороже, в ней весь главный смысл. А все прочее по сравнению с ней — уже не так важно.

И даже если она (он) явно не очень казиста, не королева, есть же другие, лучше! — но для влюбленного их вдруг не оказывается, а эта — желаннее жизни.

…Аналогично умный человек идет в политику и становится социалистом. Если подумать — ужас, разрушение, что он делает!!! Но его глазами, его внутренним зрением, его личным пониманием и предощущением — это будущее прекрасно. Ибо страсть влечет его! А политика настоящая — это страсть, да еще какая! И его любовь к будущему, какое он видит — перевешивает все рациональные моменты.

А самые энергичные люди — всегда новаторы. Переделывать, отрицать и рушить старое и придумывать и создавать новое — это всегда креативнее, интереснее, требует больше таланта, ума, энергии, эмоций, сил!

И когда всё вокруг, всё в жизни, кажется, хорошо и в порядке — самые эмоциональные, креативные, талантливые и интересные из людей — начинают переделывать этот мир — веря в свою цель!! Они не видят правду — они видят только свою мечту.

Мечтатель и борец — создает из Хаоса Идеал. И мечтатель же и борец — этот Идеал превращает в Хаос. Что бы ни имел романтик и созидатель будущего — ради него он должен разрушить настоящее!..

…Вот так евреи-социалисты сегодня рушат Америку и готовят будущий Холокост для своих детей.

Глава 3

Евреи и революции

Что сказал уволенный из Гарварда профессор истории Моня Лившиц, внук секретаря комитета Коммунистической Партии из Бреста, Беларусь, и правнук ученого рава Арона Шварцера из Бердичева, выпивший накануне полбутылки бурбона «Whild Turkey 101» и проснувшийся после сна, в котором горела синагога, а по небу летела еврейская свадьба:

— Ну, c Главной Революцией Мира, имевшей несчастье случиться в ХХ веке, с Русской революцией все понятно. Евреи России были поражены в ряде прав, черта оседлости, запрет на столицы, невозможность государственной карьеры и так далее. Но когда летом 1917-го там уже было равенство и демократия — какого черта им надо было в большевики, и далее — в диктатуру пролетариата, а вернее диктатура ЦК коммунистической партии и ЧК? И ведь в результате чуть не огребли по полной: если бы не мутная смерть Сталина — выслали бы всех на Амур, уничтожив элиту. А уж прижимать сынов Сиона начали непосредственно годика с 37-го достопамятного. Ну, и ограничения «золотой эпохи застоя», умеренного брежневского режима. Так чего лезли-то идиоты в 1917-м году, зверствовали в 1919-м?

Вообще можно сказать, что всю дорогу от самого от начала, с середины 19-го века в полный рост, евреи усиленно шли в социализм и революцию. Хоть Маркс, хоть Лассаль, хоть кто. Ну, это тоже ясно: невозможность полностью реализовать свой интеллектуальный и энергетический ресурс. Не всем же быть торговцами и ростовщиками, а больше никуда и не пускали. Ну, вот люди с идеалами и энергией шли бороться за светлое будущее.

Господа мои и страдальцы. И Библия, и Евангелие, и последующий социализм — все это порождения воспаленного еврейского мозга и беспокойной еврейской души. Тяга к организации и последующему переустройству мира как аспект повышенной энергетики, потребности в максимальных свершениях. А насчет еврейского интеллекта и нервной возбудимости дело известное. Потому, кстати, с одного конца у них физика — а с другого скрипочка. Мысли и эмоции — порождение одной и той же центральной нервной системы. Способной к сильным возбуждениям.

Но! Сейчас-то, сейчас! В нашем, скажем, 2008 году! Им чего неймется на изобильном и толерантном Западе? Ведь нарвутся! Уже равенство, и любые работы и должности, и никакой дискриминации, гуманизм и комфорт — чего еще надо?

Давайте сформулируем вопрос четко. Почему на свободном демократическом Западе евреи почти все — леваки, и борются за изменение общества и государства в сторону уравнительного социализма с позитивной дискриминацией — что неизбежно, обязательно приведет к ухудшению положения евреев и гонениям на них же?! Или негры с мусульманами сильно евреев любят?.. Вы в Сирии не хотите пожить? А на Гаити? А в Детройте не поселитесь? Вы представляете, что будет в случае прихода к власти этих милых меньшинств? Хавать вас будут, ням-ням!

У них что — мозги отшибло? Еврейское коллективное бессознательное решило устроить суицид? Давайте еще проще: они все чего, вообще охренели?

Проще всего — на примере Франции, прекрасной Франции, ля белла Франсе. В Марселе евреев практически не осталось — город стал наполовину и более арабским, мусульманским, там бьют прямо на улице, иногда палками, иногда ножами. Так ведь и в Париже не мед: синагоги под охраной автоматчиков, еврейские школы аналогично. Из Франции в последние годы больше всего евреев уезжает в Израиль, если брать в процентном отношении. И при этом! — при этом! — евреи левые, выступают за прием мусульманских беженцев и борьбу с исламофобией. Хотя ярый антисемитизм в арабской среде высок как нигде, практически стопроцентен. Евреи Франции — за приезд тех, кто их ненавидит и мечтает вырезать.

Заметьте: за исключением этих безумных самоубийственных взглядов — французские (да и германские) евреи вполне разумные люди. Хорошо сдают экзамены, занимаются преимущественно умственным трудом, достигают разных успехов и не дают поводов обвинять их в умственной отсталости. А вот здесь — мозг как кнопкой отключили.

…Но в США. Сложнее и забавнее… Евреи традиционно левые, демократы. Но когда семьдесят лет назад их не принимали в престижные университеты или тормозили по службе — это понятно. Однако полвека уже все иначе. Полное равенство и больше того. И еврейская община — самая преуспевающая в США.

И вот из этого положения евреи поддерживают практически любые левые движения. Более того: часто создают их и возглавляют. Это относится к коммунистическим и социалистическим партиям всех мастей, к Индустриальным Рабочим Мира и Фронту за Свободу Гомосексуалистов. И тут случаются прелестные казусы типа:

Молодые лесбиянки еврейского происхождения на параде гордости ЛГБТ в Чикаго развернули радужный флаг с могендавидом. И их погнали вон! А потому что люди были резко против Израиля, и тем самым против евреев вообще. Или евреи хотят поддержать местное движение черных против господства белой расы — а те посылают поганых жидов подальше. От обиды умереть можно… Взывают: мы же за то же, за что и вы! А им в ответ: без ваших харь обойдемся.

Элементарный вопрос: когда (если) эти милые африканцы, жертвы белой власти, сами станут властью — евреи кому жаловаться будут? Когда их будут выпинывать отовсюду? Белый антисемитизм сегодня сильно ослаб, растворился, официально запрещен, законом преследуется, общественным мнением осуждается. Это — при белой власти. При власти черных и мусульман — вам билет в один конец до Гренландии, ребята.

Зацените красоту картины: евреи боролись за позитивную дискриминацию в пользу черных — и когда в Нью-Йорке надо было уволить тридцать белых преподавателей, чтобы на их место принять черных, то уволили евреев. То-то они завозмущались антисемитизмом!

Евреи США, будучи активной частью левых движений, работают на хаос в США, развал институтов, торжество агрессивной дури и паразитического мировоззрения. И убеждены, что это прогресс.

Апофеоз одеревенения головного мозга — борьба евреев за права народа Палестины против Израиля. Пусть израильтяне уйдут отовсюду, откуда их просят — и тогда все будет мирно и хорошо. То, что арабов учат ненависти к евреям в семье и школе с младенчества, что все евреи из исламских стран давно сбежали в Израиль, что Палестина живет за счет Израиля, США и Саудов и полагает необходимым Израиль уничтожить — не считается. Что Израиль и возник как убежище евреев, которых гнали и били всегда и везде, а уж особенно во 2-ю Мировую — не считается. Не было 2 000 лет Израиля — и что, сильно хорошо было вам, дорогие левые евреи? Нет ответа из деревянного мозга, только глухой стук.

До умников не доходит, что не просто нет никакого «народа Палестины» — но что это элементарный филиал и проект арабского мира: проект буферного государства с буферным народом, созданный исключительно для удобства уничтожения Израиля: якобы мы ни при чем, мы не воюем, наши руки развязаны. Палестина — это хорек, право которого жить в курятнике и его грызть защищено волком и медведем.

Но — этот идиотизм всем известен. Интереснее другое. Почему евреи поддерживают левые движения, помогая уничтожить нынешние США, где евреям хорошо и вообще всем хорошо — и установить безумные порядки социализма доминирующих меньшинств? Что ясно и неизбежно приведет к жестокости, крови, падению экономики, разрухе, хаосу и гражданской войне? Потому что сами эти меньшинства жить государством не могут. Приведите хоть один пример за. А против — сколько угодно.

То есть: почему левые евреи США действуют себе и стране во вред, не будучи глупцами и самоубийцами по жизни?

Иначе: почему они объективно стремятся к результату, которого субъективно не хотят и даже в виду не имеют?

…А вот здесь следует плюнуть на могилу Карла Поппера, пожать плечами над наивной трактовкой тезиса о свободе воли, и вспомнить, что мы — система атомов, возникших миллиарды лет назад при взрывах сверхновых. И что история человечества — процесс объективный, будучи частью общего процесса эволюции Вселенной.

Что из этого следует? В частности, необходимой для понимания того феномена, который мы сейчас рассматриваем. Существование — это действие, и это изменение. Прежде всего изменение во времени. Даже на клеточном уровне в состоянии покоя организма — происходят электрические, химические, физико-химические изменения. И чем активнее жизнь как форма существования — тем активнее изменения материи и энергии в единицу времени.

Если же брать социальную систему — социальная система имеет свои законы существования. Она проходит фазы — зарождение, подъем, расширение, плато, пик, спад, гибель. Всего от тысячи до полутора тысяч лет.

И кстати поэтому все разговоры о «конце истории» и совершенном государстве наивны и малограмотны. Это все равно что объявить человека двадцати восьми, скажем, лет, достигшим венца и идеала своей формы (что правда) и на этом основании полагать, что развитие закончено и теперь остановится (что бред). Никакое развитие никогда не закончится до самого конца. Заканчивается развитие только у тупиковых систем, превращающихся в реликтовые совершенства — как тараканы. Но генеральный ствол развития растет всегда вплоть до гибели.

…Мы несколько удалились от цели нашего скромного рассуждения. И подошли к его концу. Конец заключается в следующем:

Революции, бунты, свержения государств и реформы обществ — это мощнейшие социальные действия. Связанные, как правило, с действиями и чисто физическими, материально-энергетическими.

А к чему стремится человек? К максимальным действиям, связанным с максимальными ощущениями. Чаще это называют потребностью в самореализации. Выложить все свои силы, умственные и физические, применить все свои умственные возможности и напрячь весь эмоциональный аппарат.

Человек стремится к большим действиям, как мотылек на свет! Сгорит — но летит на огонь! Инстинкт его жизненный таков, самый главный инстинкт. И рациональное рассуждение тут отключается. Это — кайф, это — надо, и мозг подыскивает рациональные объяснения мощному доминирующему стремлению.

Так что — основной мотив жизни человеческой иррационален? Да нет, вполне рационален. Только на другом уровне. На общеприродном, Вселенском уровне, и в масштабе больших чисел. Любой отдельный человек может быть кретин — но человечество в целом движется в природном, заданном Вселенной направлении.

И вот евреи, в силу генетики и истории народ повышенной энергетики, повышенной интеллектуальной и эмоциональной возбудимости — в силу натуры своей влекутся к большим действиям. Большим свершениям. Но и большим переменам!

А когда цивилизация и социальная система простроены хорошо, логично, эффективно, и людям там комфортно — то перемены могут быть уже только к худшему! Но они заданы природой, эволюцией, устройством Вселенной и всем ходом вещей!!!

Новаторы всегда интереснее, умнее, энергичнее консерваторов. Новаторы все строят — консерваторы противятся и хранят то, что есть. Но когда все уже толково построено и ресурс данной системы исчерпан — новаторы превращаются в разрушителей!!! С вершины все тропы ведут вниз!

Вот ведь евреи в основном создали атомную (и водородную) бомбу. Не сговариваясь насчет национальности, так сказать. Ну скажите, что это случайность, скажите.

…Вот посему сейчас евреи Европы и США работают на разрушение и уничтожение нашей цивилизации. В которую вложили немалую свою лепту, начиная с алфавита и Библии. И в которой наконец добились равенства и процветания. Это потрясающая трагедия…

С тех пор, как им дали волю — они на острие социальных бурь и реформ. Но направление реформы и результат бури объективно зависят не от них!

Еврей — парадоксальный гибрид землекопа и серфинга. Он поразительно трудолюбив, кропотлив и упорен. И в то же время он норовит оседлать самую большую волну и лететь на ее гребне. Но будучи по натуре не только серфингистом, но и землекопом, он эту волну посильно поднимает и подгоняет.

Почему столько евреев было среди кровавых чекистов Русской Гражданской войны и ГУЛАГа? Ведь народ скорее сентиментальный, чем жестокий. А сплошь еврейский Коминтерн!.. А Франкфуртская философская школа неомарксистов, будь она проклята, сколько зла Америке принесла?.. А вот большие дела влекли! Притягательность больших дел — а уж что может быть больше, чем решать миллионы судеб! — эта притягательность и работала. Да, иначе это называется реальная власть. А мораль? Ну что мораль, она революционная, коммунистическая, ее и отформовать можно. Мораль убийц и разрушителей ради миража, одурманившего горячие головы до слепой злобы.

Психически мощные, активные евреи инстинктивно, нутром, по натуре своей, стремятся в те области, в те течения, где сейчас творятся самые большие и решающие дела, и завтра эти дела определят судьбы страны и мира. Ученые — и чекисты, скрипачи — и физики, философы — и банкиры. Реализовываться в противоположных областях! — но в максимальной степени.

Подлинная суть еврейства — быть первым парнем в округе: жених на любой свадьбе, покойник на каждых похоронах. Что дают? не важно — прибежал и встал первым.

…Вот по этому по всему евреи Запада не ведают ныне, что творят. И работают на самоуничтожение. И в делах своих не умнее неграмотных африканцев. Глупее! — те хоть свою пользу видят.

Пройдет время, и всё встанет на места. Только черепки брызнут! Антисемиты будут, как всегда, во всех бедах цивилизации винить подлых евреев, а сами были вроде ни при чем. А евреи, как всегда, будут скорбеть над антисемитизмом и, как всегда, ни на йоту не признают своей вины и преступной глупости.

Но готов предупредить. Если все так и дальше пойдет, то потом евреев будут сильно бить. И те, кого они защищали, и те, от кого они отреклись. Одни из злобы, вторые за дело. А евреи опять будут сильно жаловаться.

Не могу я видеть этих придурков, которые рушат общий дом и ведут к власти своих будущих погромщиков.

Глава 4

что сказал дух Генри Форда устами его правнука Бенсона Форда младшего:

Евреи — катализатор самоуничтожения цивилизации

«Евреи как самые активные, умные и энергичные, предприимчивые и креативные, при прочих равных условиях вечно вылезают наверх и встают в авангарде переделывателей мира, наук и быта.

И в наше время спуска цивилизации с вершины, перехода ее развития в дегенерацию, ее самосхлопывания — евреи есть идеологи и стимуляторы самоуничтожения нашей цивилизации. Самые талантливые — в фазовый период саморазрушения — есть самые разрушительные.

Единобожие, алфавит, Библия, христианство, апостолы — евреи заложили основы современной евроатлантической цивилизации наряду с греко-римлянами — но несколько иначе и в ином: вера, мораль 10 Заповедей, несокрушимое упорство, грамотность для всех. Их идеологически-культурная лепта неоспорима. И вот сейчас — когда система дошла до края пропасти — авангард превращается в провокаторов и уничтожителей. Поводырей в никуда.

То самое, что заставляло идти вперед, делать открытия и революции, получать нобелевские премии и создавать новую физику и философию — то самое перешло в стадию дегенерации и самоуничтожения вместе со всей культурой.

Традиционный антисемитизм — это перенос причин зла и неудач с собственных действий на чужаков, назначенных врагами. Такова человеческая природа. Но идеологизированный сегодняшний антисемитизм — это избывание тревожного чувства самоуничтожения своей цивилизации, каковое самоуничтожение реализует себя на личностном уровне через мысли, чувства и мировоззрение людей. Вина за непостижимый механизм объективных катастрофических тенденций возлагается на внешние чуждые факторы. Внешний чуждый фактор — это евреи. И горе в том, что — это чувство не лишено истинности! Ибо когда процесс превосходит меру — лучшие, продолжая те же свои качества, становятся за гранью меры худшими.

Не банкиры и торговцы высасывают мир ради своей выгоды! Это бы мелочь, это поправимо. Но хуже и безнадежнее в силу объективности процесса вот что: талантливые самим развитием и направлением своих талантов способствуют дегенерации саморазрушающейся цивилизации.

…Поразительно: три четверти американских евреев голосовали за Клинтон против Трампа! А четыре года спустя — те же три четверти американских евреев голосовали за Байдена против Трампа. Его зять еврей, его дочь приняла иудаизм, он произраильски и антимусульмански настроен, он стоял за признание Иерусалима столицей Израиля — но три четверти американских евреев голосуют против! Жизнь ничему их не учит. Они слепы и глухи. Они равнодушны к исламским связям и коррупции своих кандидатов. Так если они поступают губительно по отношению к себе самим — можно ли ожидать, что в своем ослеплении они поступят благотворно по отношению к другим?..

Европейские евреи стоят за глобализацию и борются против исламофобии — поддерживая право всех народов — а конкретно это сейчас получается мусульманских народов и африканских дикарей — без ограничений переселяться в Европу! Это при том, что ислам — провозглашая единство мусульманской Уммы — открыто выступает за уничтожение евреев вообще! За уничтожение и резню Израиля — того самого отечества евреев после Холокоста!

Во Франции мусульмане режут евреев уже открыто, захватывают заложников в кошерных магазинах, режут преподавателей в еврейской школе, синагоги и еврейские кварталы стоят под охраной автоматчиков, будто кругом враги — а евреи Франции — переселяясь из нее ради безопасности детей — стоят против «исламофобии» и за поддержку несчастных исламских мигрантов!!

На этих еврейских примерах самоуничтожение цивилизации видно яснее всего — помрачение разума видно яснее всего!! Люди в действиях руководствуются не разумом — но личным или социальным инстинктом!! — а разум лишь аргументирует их стремления, придавая им видимость рационально мотивированных!!

На словах европейские ценности святы — права личности, свобода, самореализация, безопасность — а на деле это военное положение во Франции, расцвет криминала во всей Европе, изнасилования и грабежи, страх ходить ночью — то есть на деле с правами и свободами стало хуже!! Бандитам и дикарям лучше — а свободным цивилизованным людям хуже!!

Декларации все эти, Европейские конвенции, ля-ля — каждый человек вправе искать и находить убежище в любой безопасной стране. На деле — получите переход количества в качество: один человек, тысяча человек — да. Но десять миллионов человек, сто миллионов, пятьсот миллионов самочинных переселенцев! — тогда надо менять текст и смысл статьи: каждый НАРОД, если ему голодно и опасно на родине, а в другой стране жизнь лучше, имеет право переехать в другую страну, где хорошо и безопасно. Вся Африка, вся Азия — в США и Европу! И пиздец нашей цивилизации, затопленной дикими народами!

И сегодня евреи — вечно гонимые и несчастные! — во главе этой супердиверсии, этого самоуничтожения. Ну не суки ли? Про социализм я сейчас вообще молчу, это отдельный разговор…»

Глава 5

Евреи как идея

Евреи существуют благодаря антисемитизму — и до тех пор, до каких будет существовать антисемитизм (тогда, возможно, вечно).

Антисемитизм — создает фактор типа естественного отбора: чтобы выжить — ты должен постоянно противостоять этому социальному давлению. А оно обеспечивает еврея трудностями: угроза террора, постоянное ожидание любых неожиданных препятствий в связи с национальностью, возможность ежеминутного оскорбления и физического воздействия.

Еврей проводит всю жизнь в атмосфере психологического и социального давления, которое необходимо преодолевать. Его подсознание воспринимает неравенство, несправедливость, в которых он существует, как естественные условия среды обитания. То есть:

Всегда надо быть настороже. Всегда надо быть готовым решить неожиданные проблемы. Всегда надо быть готовым сделать больше других, чтобы встать с ними вровень. Всегда надо найти нестандартные пути и решения — потому что на стандартных путях тебя оттеснят и затенят в силу твоей национальности.

Действие рождает противодействие. Человек — наложение фенотипа на генотип — несколько эволюционирует в двух аспектах, по двум направлениям:

Во-первых, выживают и получают преимущество для продления рода, создания и обеспечения больших семей, люди более выносливые, живучие, гибкие, приспосабливающиеся, энергичные — а также умные, хитрые, изворотливые (и, увы, эгоистичные и подлые).

Во-вторых, постоянное давление способствует развитию энергии преодоления, развитию мощности центральной нервной системы, создающей как можно большее число информационных моделей и прогнозов — еврей вырастает и формируется более умным, понятливым, расчетливым, упорным, хитрым, работящим — нежели сформировался бы из ребенка взрослый человек без воздействия постоянного фактора антисемитизма.

Антисемитизм означает для еврея: справедливость не для тебя. Жизнь такова, что ты должен сделать ровно столько, сколько необходимо, чтобы у тебя получилось что нужно. Никакие непреодолимые обстоятельства в расчет не принимаются.

Причина антисемитизма глубинная и вечная — потребность группы иметь близкого внутренне-внешнего врага, наделяя его при этом всеми отрицательными чертами. Это — аспект самоструктуризации социума. Наличие врага необходимо не только для сплочения — но вообще для самоидентификации социума: через отграничение себя от других он себя и осознает. А с чего вы взяли, что можно вообще устранить жестокость из жизни и при этом не вымереть всем от слабости и собственной аморфности?..

В детской группе всегда есть изгой. Жирный, или рыжий, или слабый, или богатый, или бедный, или приехавший из другого места. Его дразнят, бьют, отнимают игрушку или кусок, не принимают в игры или принимают на последние или отрицательные роли. Тем самым — группа утверждает свою внутреннюю норму, утверждает ценность этой нормы (все остальные члены группы одинаковы по каким-то параметрам). И — группа сплачивается в противопоставлении чужому, иному, отличающемуся, пораженному в правах. Это — естественная, инстинктивная социальная потребность.

Взрослая группа может болеть в футбол против другой группы болельщиков за другую команду. Крупнейшая группа — народ — составляет себе самовозвеличивающую историю, противопоставляя себя реальным (либо же вымышленным!) врагам.

Враг — это социальный и психологический архетип!!!

Индивидуальное сознание обычно не имеет потребности во враге — ибо личность соответствует единому и единичному, целостному биологическому существу, организму. Индивидуальный человек автоматически противопоставлен и отделен от любого другого человека. Даже любимые члены одной семьи являют не только единство социально-генетического гнезда, но и единую модель противоречий: все они — отдельные люди, чем и противопоставлены друг другу. Индивидуум не нуждается во враге, в чужом другом человеке, чтобы осознать свое единство (оно же в ином смысле одиночество) как цельной личности. Тут природа как биология уже позаботилась обо всем.

Социум же состоит из монад, автономных как индивидуумы. И однако социум имманентно стремится структуризировать себя из аморфной людской массы. То есть: социуму нужны единые для всех взгляды, единые симпатии и антипатии, единые оценки, единые объекты (информационные либо материальные) притяжения и отталкивания. Только тогда масса превращается в организованную систему, обладающую качествами, не равными арифметической сумме качеств единиц толпы.

Социуму на уровне народа — потребно единство: языка, территории, власти, религии, ментальности, культуры, истории. А также — единство на уровне: мы — и они. Свои и чужие. Наши и не наши. Такие, как мы — и не такие.

Враг внешний всегда наличествует в явном либо латентном состоянии. Народы (страны, государства) «дружат» между собой до первого столкновения государственных и/или национальных интересов. Нейтральный или дружественный сосед превращается во врага мгновенно — в считаные дни после условного сигнала. Церковь, газеты, телевидение — любые СМИ быстро настраивают народ против любого внешнего соседа. Многие конфликты и войны прошлого и настоящего дают массу примеров.

С внутренним врагом сложнее.

Во-первых, внешний враг далек, абстрактен и иногда отсутствует в зоне враждебности вообще. А кого-то не любить, испытывать к кому-то неприязнь — социуму, группе, потребно в силу такого своего устройства.

Свой-чужой — это диалектическая пара. Одного нет без другого. Потребность во враге живет в социальном человеке, входит в структуру его сознания и подсознания.

Поэтому у любого народа есть анекдоты о малом народе — входящем в состав своей страны как часть ее либо иммигранты. О чукчах, поляках, шведах — у каждого свой объект юмора, свой иной народец, этническая группа. Эта группа отличается на самом деле — или же условно, как некий выдуманный трафарет. Малая группа внутри большой — отличается. Не важно чем. Это отличие может быть выдумано отчасти или вообще полностью.

А евреи веками действительно отличались. Религией, ритуальной одеждой, своими праздниками и традициями, языком или акцентом, внешностью. А также — поражением в правах, проживанием в своих гетто (кварталах), запретом для евреев на некоторые профессии — и вследствие этого сконцентрированность евреев на кратком перечне профессий разрешенных.

Того, что они — иные, было в принципе достаточно для назначения на роль внутреннего врага. Отклонение от нормы как чужеродность. Запрет на карьеры и землевладение, а также на цеховые профессии — собирал значительный процент умных энергичных людей в ростовщичество и торговлю, что увеличивало отделенность и неприязнь. Мало того, что иные — еще и богатые среди них, и очень богатые. Не сеют не пашут (а запрещено), чинов не имеют (а запрещено), молятся иному богу — а денег у них до хрена. Скверна же и противоположность таким, нищие, — вонючие чесночные неряхи, противные, еще хуже богатых.

По нехитрому закону психологии отрицательные черты во враге складываются вместе: чесночные неопрятные богачи и ростовщики. Силы нет, закон защищает их мало — значит, хитрые, подлые и очень жадные, коли при таких качествах и ограничениях сумели разбогатеть, не горбатясь в тяжком физическом труде.

А если еврей еще смеет быть умным, честным и полезным стране — так эта сволочь просто маскируется. Если он умнее и полезнее меня — это просто оскорбительно и унижает мое нееврейское достоинство!

И вот уже все видные личности, которые патриотами из народной гущи сочтены вредными для страны, объявляются евреями! Ибо еврей — это просто собирательное название внутренних врагов, пьющих соки страны и кровь народа.

То есть:

Евреи для антисемитизма необязательны.

Евреи — это бренд. Вывеска для внутренних врагов, расхитителей, узурпаторов, воров и казнокрадов, богачей и всех, кто высказывает вредное для народа (по мнению патриотов из гущи народа) мнение.

А также — все, кто слишком высоко высунулся, будь то в телевидении или культуре, науке или политике — коли эти люди не проповедуют открыто и последовательно исключительно патриотизм, народный по форме и православный по содержанию. (Так ведь и те — маскирующиеся враги и провокаторы.)

Поскольку евреями объявлены в ряде национально-патриотических течений кто ни попадя и без числа — евреев просят не беспокоиться. Их может не остаться в стране ни одного — но информационно-идеологический каркас останется! А архетип врага требует наполнить идею конкретным содержанием.

Но еще долго христианство и ислам посредством негативного давления будут заботиться о высокой выживаемости евреев, их повышенной энергетике, уме и предприимчивости. Хочешь жить — научишься добиваться своего не мытьем, так катаньем. (Извольте результат естественного отбора, обеспеченного еврейству антисемитизмом: средний IQ евреев-ашкеназов, по массе статистических обработок, систематизированных вполне англосаксами Ф. Раштоном и Р. Линном, шотландцем Ч. Мюрреем и прочими — 112–114, при среднеевропейском 100. Хорошо били? Недобитые стали умнее всех. Природа. Умные всходят наверх. Такое несчастье. И ужасно неполиткорректно звучит…)

Парень Наверху позаботился об избранном народе своем — хотя не так, как думают раввины, и не так, как считают антисемиты. А по своему: пусть живет в условиях, не позволяющих расслабиться и благодушествовать, пусть жесткий тренинг поддерживает его в форме. Девять забей — десятого представь! Евреи — это потомки каждого десятого: того, кто выжил и пробился. Прочие сгинули давно.

…Антисемитизм не мог бы существовать, если бы в нем не было имманентной потребности.

. . . . . . . . . . . .

запись на обороте:

ЕВРЕИ КАК ИДЕЯ И САМОСОХРАНЕНИЕ —

Евреи выжили как идея. А идея несравненно долговечнее и неистребимее, чем вещественный объект.

В течение двух тысяч лет рассеяния и гонений на огромных пространствах среди многочисленных и могучих народов — малочисленный, раздробленный, зависимый и слабый еврейский народ выжил отнюдь не только благодаря своему уму, энергии и естественному отбору как результату гонений. И даже не только благодаря компактным гетто и невозможностью ассимилировать во враждебной среде народа-хозяина. И не только благодаря нетерпимой и жестко требовательной религии.

Но еще и благодаря повторяемой клятве: «Да отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, Иерусалим».

У евреев отсутствовала государственность; не было своей политики, экономики, завоевательных и оборонительных войн, династической борьбы, объединений и распадов, международных союзов и социальных перспектив, дворянства и простолюдинов; не было социальных лифтов, карьер, военной службы; не было разрешений на большинство занятий и ремесел, на владение землей.

Национальность превратилась в секту, отторгаемую и гонимую по факту принадлежности к этой национальности.

И вот в отсутствие ОВЕЩЕСТВЛЕНИЯ всего того, что составляет жизнь народа как политического субъекта — тем большую силу набирала ИДЕЯ народа, у которого и нет ничего в жизни, кроме этой идеи. Идеи Богоизбранности и своего Высшего предназначения, великого прошлого, идеи верности своему Богу, идеи возращения на Родину, идеи соблюдения всех своих традиций — ибо кроме традиций, кроме своей культуры исключительно как традиции — ничего и не было.

Национальность стала идеей. За эту идею следовало держаться, не отступать, хранить даже ценой жизни. Лучше умереть, чем перестать быть евреем.

Евреи не могли бороться за свою землю, свою страну и свою независимость — ибо всего этого были лишены от рождения. Им оставалось лишь быть носителями идеи народа. Освобожденные исторической судьбой от прочих нагрузок — всю свою жизненную энергию они обратили на сохранение и укрепление идеи.

Их не спрашивали о социальном строе, о политике и экономике государства, о войнах и перемириях с соседями, о законах и налогах. Они обязаны были приспосабливаться к тому, что ставили перед ними владетельные народы как факт.

В результате еврейская культура свелась к изучению Священных Книг — Торы и Талмуда. Собственно интеллектуальна деятельность заключалась в заучивании, толковании и постижении мест из Книги. Уважаемые и мудрые равы знали их наизусть и до обмороков спорили о толкованиях, обсуждая в стотысячный раз те же фразы.

Две тысячи лет, пребывая преимущественно в нищете, зарабатывая на жизнь мелкими ремеслами, торговлей и ростовщичеством, всю свою интеллектуальную энергию, всю страсть угнетенных они вкладывали в то, чтобы быть евреями: жить мыслью в лоне еврейской традиции и еврейского самосознания.

Они придумывали нелепейшие запрет и обычаи, и следовали им с фанатизмом самоотверженных борцов. Их еврейство отгранивалось в массе установлений, которые требовали неукоснительного соблюдения. Питание и одежда, брак и супружеская жизнь, ритуал событий радостных и скорбных — с веками регламентировалось все подробнее.

И с точки зрения здравого смысла — часто все нелепее. Запрет на разжигание огня в шабат — чтобы избавить женщин от куховарения в посвященный Богу день отдыха — превратился в запрет пользоваться автомобилем или лифтом, хотя пешком можно топать до посинения…………………

………но тупость запретов и приказов — зато помнить и объединять, что евреи. Вот и выжили.

Часть третья

Глава 6

Донос

— Они думали, блять, что если они Брауны, так никто не узнает, что они жиды. Не-ет, люди все знают! И так маскировались, суки, так прикидывались. И внешне-то не пойми кто, на евреев в общем не похожи. Жиды вообще мастера на притворство. И тихо все у них, и аккуратно, да вообще все как у всех. И на барбекю звали, и дети, значит, в школе нормальные, умничали только, учились хорошо, да кому какое дело. За BDS выступали, против Израиля: притворялись, что за права угнетенных палестинцев, ты понял?

Спрятаться хотели. Избежать депортации. Не выйдет, суки! Закон надо соблюдать, мы американцы. Народ все знает.

Так что письмо я лично написал, по всей форме, и свои данные все указал, и перечислил их имущество. Чтобы, значит, по закону мне мои 25 % выдали, а то знаем мы их дележки: Служба Социальной Безопасности все разворует сама, а информатору — соси хуй, спасибо если сто баксов оставят. И еще поют: это все в бюджет, для бедных, на нужды народа… а я что, не народ?

Письмо заверил и отправил, все зафиксировано, а потом уже позвонил: так и так. И сижу, жду.

Ну что, прикатили среди ночи, как у них водится. Фары в окна, рупор, ордер, дверь пинком. Личности удостоверили, как полагается, выводят — жалкие такие, трясутся, в соплях, щенки их воют. Наручники всем четверым, и мужу-жене, и детям, значит. По морде всем дали раз-другой для порядка, под жопу пинками — и в машину. Хватит, значит, народ обманывать. Довольно крови нашей попили. Разжирели тут на нашем-то горбу. Все. Убыли в места поселения согласно закону.

А дом опечатали, желто-черной лентой этой обтянули, а я смотрю — точно: сами туда полезли и начали выносить — что из одежды, компьютеры, коробки какие-то.

Но у меня список основных вещей был составлен. Я там еще предположительно драгоценности упомянул. И сразу указал, что на денежную компенсацию не претендую. С них все равно хуй получишь — оценят все как мусор, и не докажешь. Так что мне достался его новый совсем «лексус», кожаный диван с двумя креслами и из одежды нашей семье кое-что. В общем, разжились немного.

А что, разве это не нам все принадлежит? Разве евреи не паразиты, которые хитростью и обманом у нас все вытягивали и присваивали? Я выполнил свой гражданский долг, способствовал соблюдению закона. И получил свое по закону. И все так должны.

Глава 7

Погром — четыре карты

Нарратив, ребята — это такая херня, которую придумали постмодернисты, чтобы пиздеть без стеснения о чем угодно. Вот рассказ — это ты что-то видел, слышал, узнал — и рассказываешь. Честно рассказываешь, все как видел и слышал, как понял. А другой обдолбался и вместо драки двух пьяных увидел сражение дракона со слоном. Ты ему: не пизди! А он говорит: у тебя такой нарратив, а у меня такой, и ничем один нарратив другого не лучше и не хуже. Я ему: ты что несешь, я-то правду видел! А он: никакой объективной истины вообще не существует, так что тебе одно правда, а мне другое, и отвянь.

Короче: запись в вахтенном журнале авианосца от малайской народной сказки ничем принципиально не отличается. Просто разные нарративы. Ты понял?

Так что нарратив — слово уважаемое, и понятие важное и общепринятое. Ну так и получайте ваши на хрен нарративы:

РАССКАЗ ЕВРЕЯ

Слухи о погроме ходили по нашему городу уже несколько дней. Нужно было бы сбежать, но как? И куда? Все автомобили были уже конфискованы, а на выездах из города дежурили патрули социальной защиты. Герстайны, наши соседи, ушли ночью, не взяв с собой ничего. Больше мы о них не слышали, и когда назавтра их дом заняла семья латиносов, там страшно ругались, что не нашли никаких денег и драгоценностей.

А у нас Эмили исполнилось только пять месяцев, а бабушка Джудит, которая жила тогда с нами, она успела сбежать из Балтимора, про него рассказывали страшные ужасы, я потом ночью просто трясся от страха, так она еле ходила, куда ее возьмешь?.. Так что мама успокаивала, что у нас со всеми были хорошие отношения, и с черными тоже никогда не было конфликтов, так что все обойдется, за что нас обижать? Мы никому плохого не сделали.

В субботу утром мы все пошли в синагогу, и Эмили взяли, и Джудит в ее кресле покатили, обычно-то только папа с мамой ходили, но тут как-то не хотелось им нас одних дома оставлять. И только за угол Мэйпл Стрит завернули — видим из окна синагоги дым идет, черный такой, не очень много. А потом видим — толпа у входа, разные там, и белые, и черные, и мексиканцы, всякие. И один поднимает над головой факел, а это не факел, а свиток горит. И видим — евреи из синагоги пробиваются сквозь толпу, а их бьют, подножки ставят и пинают лежачих. Ну, мы побежали обратно домой, быстро как могли.

Еды у нас был запас, и водопровод работал, конечно, так что стали сидеть дома. А по телевизору показывали только шоу и новости про всякое хорошее, а Интернет давно отключили. И телефоны не работали, в смысле не соединяли.

Когда стало темнеть, папа достал пистолет. Он его достал прямо из задней стенки полки на кухне, я подсмотрел, да он и не особенно скрывал. Вот тогда мне стало страшно по-настоящему. Потому что за хранение оружия полагался расстрел. Ничего, сказал папа, обойдется.

Короче, к нашему дому они пришли уже ночью, много, человек наверно сто. На улице у ворот был фонарь, и напротив тоже, и над домом, так что их было хорошо видно.

Папа вышел на крыльцо с пистолетом и его сразу застрелили. Он даже сказать ничего не успел. И сразу стали бросать камни в окна, все разбили, и в комнате тоже, ворвались и стали все ломать. И кричали всякое… сами понимаете. Джудит битой по голове. Эмили… тоже ударили. И все. Мама… Ну… В общем.

Потом мама в меня вцепилась, не отпускает, нас так вместе и кинули в грузовик, отвезли прямо ночью на какую- то ферму, в загон для скота, а там уже много наших, евреев, все избитые, одежда рваная, даже боялись друг с другом разговаривать. Даже если кто-то кому платок дает перевязаться, или еще как помогает, так и то молча, почти шепотом несколько слов скажет, и все.

А мама стала рыть яму возле столба изгороди. Потом притащила обломок доски какой-то, банку смятую из-под кока-колы. И говорит: ложись, говорит, я тебя закопаю, не бойся, только присыплю немного, чтоб не видно было, а где лицо — доску эту и банку положу, чтоб ты в щелочку дышал. Ты уж потерпи этот день, а когда нас увезут всех — вылезай тихонько и иди от города подальше. Ты на еврея не похож, встретишь белых — скажи, что ты из Роквилла, там федералы весь ваш квартал уничтожили за поддержку партизан, ты один в гараже спрятался, а фамилия твоя Бишоп, и все тут. Держись, сынок, терпи. И поцеловала меня и поплакала.

Самое трудное было не чихать и не закашлять. И пить очень хотелось. Ну… Хочешь жить — потерпишь.

Днем их погрузили в трак и увезли. Кричали: быстро шевелитесь, путешествие, будет вам земля обетованная! В концлагерь, куда ж еще увозили.

А я до вечера пролежал так, там никого не осталось, заброшенная ферма. А потом вылез и пошел. Как машина на дороге — я ложусь в ложбинку какую-нибудь. А к вечеру речка была, напился там, выкупался, легче стало. А на следующий день вижу ферму, и лошадь с телегой едет, женщина правит. Ну, я вышел к дороге, встал. Хорошие люди были.

Мне восемь лет тогда было. Сам-то я не помнил, как Америка была великой страной, от океана до океана, самой сильной и богатой. Папа с мамой иногда рассказывали. Я мало помню, конечно. Но помню, говорили, чтобы я другим не говорил, а то нас всех в лагерь посадить могут.

Все равно посадили. Кто жив остался.

РАССКАЗ МУСУЛЬМАНИНА

Вот тогда наконец мы с ними поквитались! Оттянулись от души, сколько лет сдерживались! Они сеяли ненависть по всей земле, они хитростью захватили все деньги, они веками натравливали мусульман друг на друга, и наши братья убивали друг друга во имя их целей! Эти порождения Иблиса наводят порчу на людей самим своим вонючим дыханием, они всегда говорят сладко и ласково, а за словами скрывают змеиные мысли их черных сердец. Они высасывают все из людей, все силы, все деньги, все добро, и там, где они поселились, вскоре остается только пустая скорлупа жизни, как скорлупки выеденного яйца.

После пятничного намаза Асхаб сказал, чтоб мы не расходились и собрались в саду за мечетью. И он сказал, что завтра начнется, настала наша очередь присоединиться к джихаду. И напомнил хадис аль-Бухари:

«Пророк сказал: И не настанет тот час, пока вы не сразитесь с евреями, и камень, за которым укроется еврей, возопит: О правоверный, здесь скрывается еврей, приди и убей его!»

Мы не боялись закона неверных, и у некоторых было оружие, плевали мы на запреты. И когда кончилась пятница, мы собрались утром у их синагоги, и когда туда вошло побольше евреев, кинули в окна зажигательные бутылки, а потом ворвались внутрь и давай метелить их битами и арматурными прутьями! Касым так приноровился, что он кончиком биты старался попасть точно по этой их, на макушке, по кипе: шпок! — и готов.

Но охранник — вот же сука! — он еще у двери успел троих наших застрелить, и откуда пистолет запрещенный у гада, ну его просто в фарш размесили. И свитки эти их поганые сожгли, и синагогу потом всю обоссали. Хватит, достаточно выпросили у своего бога денег для себя и несчастий для всех остальных.

Полиции к тому времени в городе уже вообще не было, свиньи поганые, закрыли их расистское полицейское управление. Так что мы шли себе по улицам, как хозяева. А дома евреев у Асхаба уже отмечены были, так что он нас вел, человек уже двести нас было, наверно. Жители все попрятались, и правильно сделали, трусливые шакалы.

В первом же доме хозяина сразу отоварили, а две сучки молодые еще оказались, ну этих блядей ебли в очередь, пока они не сдохли. Может, потом отдышатся, так Рустам им на всякий случай глотки перерезал. Бусы там, браслет красивый, сережки всякие, ребята кое-чем поживились, а остальное все разломали. Столько зла на этих жидов накипело!

И тут на Восточной Аллее, только со Второй мы идти начали — нас встречают огнем! Обычный домишко, и со второго этажа пистолет хлопает, а из другого окна — штурмовая винтовка очередями! Ты понимаешь, гады жидовские?! Им законы не писаны, они оружие хранили, хотя за это сразу в лагерь положено. Салиха убили, раненых много, мы отбежали сразу. Потом наши вооруженные окружили жидовское гнездо, за другими домами пробрались, изрешетили все и бутылками сожгли. Еще стрелять смеют, суки!

Потом мы сразу как колонной идем, вроде мимо, с домом только поравняемся — и сразу сотня камней в окна, кричим: «Открывай!» А четверо со стволами стоят вдоль дома и страхуют нас: кто рыпнется — сразу в лоб. И так ловко дело пошло! Окна — дзень! Двери — тресь! Мебель трещит, посуда вдребезги, мужикам по яйцам, бабам по ебалу — и засаживай между ног. Вот это праздник так праздник!

К одному заходим так, семья наверху прячется, как принято, а он, значит, вперед выходит, мужество хочет показать. А какое мужество, сам сутулый, плечики узенькие, очки толстенные на горбатом носу, борода клочьями, и эти их завитые косички, пейсы перед ушами болтаются. Их этих, значит, сильно верующих. Консервативный иудей, или как их там. Рожа бледная, смех один.

Асхаб говорит:

— Вы, евреи, меня убедили. Суббота главнее пятницы. В пятницу мы только молились, а в субботу Аллах дал нам возрадовать души угодным ему делом. Благодаря вам мы этот день навсегда запомним и радоваться будем.

А этот, раввин он у них или кто, говорит:

— Этот день все запомнят, и Всевышний вас покарает.

— Зачем тебе Всевышний, — говорит Асхаб, — я сам тебя покараю.

Одной рукой поднял ему бороду, а другой — мгновенно так! — ножом махнул, и перерезал ему горло до позвоночника. И отошел сразу. А Таир не успел отойти, его кровью брызнувшей всего окатило.

Выродков их поменьше просто головой об пол. А побольше — ну, некоторые использовали, конечно. Это же враги, нелюди, с ними — это не грех. Чего их жопам зря пропадать.

…До конца, честно скажу, мы не дошли. Устали уже. Да и удовольствие как-то уменьшилось. Спать уже хочется. Так что потихоньку стали расходиться. Первыми те отвалили, которые много барахла набрали, с двумя сумками в руках не будешь же по домам бегать.

Да, а знали бы — может, и не разошлись бы. Потому что утром их, недобитых, всех собрала специальная служба, и началась эта, депортация.

РАССКАЗ ЛАТИНОСА

Когда я ушел из Монкловы и под Охинагой пересек границу по Рио-Гранде, мне еще девятнадцати не исполнилось. И кем я только в Штатах ни работал. Посуду мыл, фрукты собирал, парковщиком был, окномоем. Лет через пять обтерся, осел в Восточном Лос-Анджелесе и стал пушером. Меня наркоторговля не влекла, но что делать, если выгоднее драга ничего нет. Дали кредит, научили бодяжить, все как обычно. Главное что? — не подсесть самому и не влезть в долг.

Но я всегда был упрямый, и через два года поднакопил деньжат и соскочил. И свалил на Запад, с концами. Осел здесь. За те два года я присмотрелся, что к чему у людей, так что купил здесь магазинчик, лавочку такую, товара на первый оборот и стал заниматься бизнесом. Не скажу, чтоб резко подпрыгнул, но и не прогорел. Поднимался потихоньку. Женился на хорошей девушке, тоже из Мексики. Родилась у нас с Габриелой Агата, потом Энрике, купили дом, выплачивали кредит, все как у людей. Дети в школу пошли.

Ну, а потом была Катастрофа. И всему наступил конец.

Пришла повестка, потом федеральный чиновник, и мне установили минимальную заработную плату работнику, и страховку на него надо. Через два месяца я его уволил, слишком дорого; но это не помогло. Потому что мне установили максимальные цены на основные товары, и запретили повышать. А инфляция, все кругом дорожает. Потом пришла повестка за неправильную уплату налога, еле отделался штрафами, но все остальные деньги ушли на адвоката.

А потом мне сказали, что мой магазин теперь принадлежит народу. И от имени народа им будут управлять чиновники. И приказывать, что мне продавать и по какой цене.

Сбережений у меня не осталось, и за дом платить было нечем. Банк его забрал. А мы стали снимать квартиру с двумя спальнями в плохом районе.

А потом меня арестовали на шесть месяцев за то, что я ругал Вашингтон и социализм. Это оказался внутренний терроризм и преступление ненависти.

Пока я сидел, мою дочь изнасиловали, прямо днем, на улице. И никто не заступился, все боялись — сейчас ведь сажают за что угодно, за то, что гада ударил.

Политикой я никогда не интересовался, но в тюрьме мне объяснили, кто устроил такое в Америке, что невозможно жить и у тебя все отбирает правительство, а всякая мразь издевается. В молодости в Лос-Анджелесе я бы перестрелял гадов, прирезал бы тех, кто насиловал. А теперь — оружия нет, полиции нет, никого не найдешь.

И когда пошли разговоры, что евреи должны ответить за свой социализм и диктатуру правительства, у наших ни у кого не было сомнений: необходимо отомстить тем, кто уничтожил нашу жизнь.

Да, мы им устроили. Теперь нам некуда бежать. Из Америки бежать некуда — больше на земле хороших стран не осталось, нигде уже нельзя жить по-человечески.

Я уже немолод, как видите. Но две глотки я перерезал. Месть за всю мою жизнь, которая пошла прахом. В моем сердце не осталось жалости. Я поджигал их дома, я смотрел, как насилуют их дочерей, и думал: теперь вы почувствуете то же, что чувствовал я. Будьте вы все прокляты.

РАССКАЗ БЕЛОГО ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНОГО ПРОТЕСТАНТА МУЖЧИНЫ

Они, наверное, думали, что им все сойдет с рук. Что они придумали свой марксизм и социализм, захватили школы и университеты, скупили газеты и телевидение, интернет весь с фейсбуками и твиттерами, заебали всем мозги своей критической расовой теорией, расплодили гомосеков и всяких извращенцев, натравили весь народ друг на друга… блять, они уничтожили страну! Они растлили молодежь, обосрали нашу историю, надругались над верой, превратили негров в зверей, организовали террор в городах — и думали, что будут торжествовать! Хуй им!

Где они были, когда мы отвоевывали дикие земли у природы и индейцев? Где они были, когда мы воевали за независимость? Где они были, когда Север воевал с Югом и отменил рабство? Проклятые умники, торгаши, болтуны, банкиры, продюсеры ебаные! Всегда прибегают на готовенькое. Доктора, профессора, журналисты, режиссеры, кровососы-адвокаты — хер кто когда-нибудь занимался честной тяжелой работой!

Это они изобрели эту свою херню нам на погибель: что дебилы равны умным, инвалиды — здоровым, пидоры — нормальным, черные — белым, женщины — мужчинам, поэтому всех надо перемешать поровну на всех работах и всем платить одинаковую зарплату. И однажды я подумал — честно! вот так взял и подумал! — что тогда, раз все равны, мертвые равны живым. Понял, сука? Тогда мертвый жид равен живому жиду — и вот тогда будет полное равноправие.

Если вы с вашим ебаным учением уничтожили нашу страну — ну так и вас надо уничтожить. Это ведь справедливо, верно?

Так что когда мусульман стало делаться в Америке все больше, и в нашем городке они начали пиздить евреев прямо на улицах — мы мусульманам не мешали. Евреи же сами были против полиции и за въезд мусульман, верно? Вот и пусть огребают по ебалу.

И когда негры все больше пиздили жидов и поливали их, мы не мешали. Наоборот. Втихаря поддерживали. А нехуй было пихать в их тупые черные головы мысли про равенство результатов. Что можно валять хуи, но требовать себе хорошей жизни. И обвинять белых вообще во всем. Блять, дикари слезли с пальмы, им потом дали все права цивилизации, так они еще кусают кормящую руку. А эти пидоры со своими синагогами только подзуживают.

Короче, когда все поотключали, и электричество подавали на три часа в сутки, и жратва по талонам, и оружие конфисковали, потом машины, потом интернет отключили — народ озверел. Ну, а где народ озверел — там и погромы.

Если все начнут громить всех с накипевшей злобы — ну, это просто пиздец. Перебить всех негров и муслимов профилактически, чтоб не они тебя убили? Тоже не очень: приедут федеральные каратели, эта, как ее, «социальная служба безопасности», перестреляет полгорода, а другую половину в лагерь, на государственные работы. Так что — никуда не денешься: сам Бог определил евреев под погром.

Муслимы очень бестолковые, но негры еще глупее. Я знаю, кто составил список наших еврейчиков с адресами. Такие дали и арабам, и неграм. Ну, а они уж и так рвением горели.

Впереди этих тупых погромщиков на самом деле шли наши из Антифа — как обычно. Это мы первыми приходили к синагогам, били окна и бросали коктейли Молотова. Первыми бросали камни в еврейские дома и ломали двери. Те тупые сами ведь даже прийти куда надо не могут, а придут — так пока все не разломают, не разграбят, всех не выебут и не зарежут — дальше ведь не тронутся. Одно слово — скоты. Но скоты тоже могут на дело сгодиться.

Наши тоже многие присоединялись, конечно. Громить — это дело такое, заразительное. Битой — по столу! по стулу! по посуде! хуяк! дзынь! а там и прямо битой по морде, вдоль рта, чтоб зубы крошкам разлетелись! — затягивает, конечно. У любого человека есть такие садистские мечты, честно говоря.

Кровищи, конечно, немало. Вообще зрелище не для слабонервных. Стекло под ногами хрустит, двери разбитые хлопают, евреи недобитые воют. Утром мы прошли, покидали всех в грузовики и свезли на ферму старого Густафссона, за город. Из мэрии еще с вечера позвонили в округ, у них телефон работал еще проводной, и на следующий день оттуда пригнали транспорт, четыре трака, запихали туда всех этих — и в лагерь, голубчиков. Ну а потом — сами знаете.

Но, между прочим, мы позаботились: у них там на ферме колодец был и ведро, так что вода была, чтоб пить, все же сутки там они были в загоне на солнце. Пусть пьют, мы ж не звери все-таки.

Глава 8

Пароход

— Почти месяц продолжалась затянувшаяся стоянка круизного лайнера «Свобода морей» в порту Бреста. Пять тысяч нелегальных мигрантов, прибывших из США, запросили политического убежища во Франции. Белоснежный трехсотсорокаметровый корпус лайнера, возвышавшийся на высоту двадцатиэтажного дома, стал на этот месяц главной достопримечательностью Бреста.

Как помнят наши зрители, переговоры о сходе мигрантов на берег и предоставлении им какого-либо статуса, хотя бы временного, перешли с муниципального уровня на уровень национального правительства. Мэр Бреста Франсуа Кюйяндр, член Социалистической партии, после голосования в муниципалитете вынес решение о невозможности принять такую большую группу мигрантов единовременно. В условиях продолжающегося кризиса город не располагает ни жилым фондом, ни соответствующим бюджетом для размещения прибывших.

Совет департамента Финистер во главе с президентом Натали Саррабезоль (Социалистическая партия) поддержал решение мэра.

В порту, а также в центре города неоднократно проходили митинги и демонстрации против приема приезжих. Приходится констатировать, что эти события послужили к разжиганию национальной розни и случаям исламофобии, а также отдельным инцидентам антисемитского характера.

Объединение Исламских Общин Франции выступило с осуждением зачинщиков этих волнений, каковыми вольно или невольно явились прибывшие мигранты.

Еврейская община Франции выразила озабоченность по поводу имевших место столкновений, осудив экстремистские действия и высказывания как со стороны отдельных евреев, так и некоторых мусульман.

Управление муниципальной полиции Бреста и Управление окружной жандармерии сообщают, что на данный момент легко ранены и травмированы 127 полицейских, находятся на излечении с ранениями средней тяжести 59, 14 в реанимации и 4 человека скончались вследствие полученных ранений и травм. Число пострадавших в столкновениях демонстрантов не уточняется.

Многолюдные демонстрации протеста против приема мигрантов из США прошли в Марселе, Лионе, Тулузе, а также Париже. Президент Макрон осудил антисемитскую агитацию отдельных служителей Ислама, две мечети временно закрыты, рассматривается вопрос о привлечении к ответственности виновных лиц. Также Президент выразил сожаление по поводу решения Американского Еврейского Комитета, зафрахтовавшего лайнер «Свобода Морей» и направившего его в Брест без всякого согласования с правительством Франции вразрез с принятым дипломатическим протоколом.

Сенатская Комиссия по социальным проблемам категорически отвергает обвинения в адрес социальных служб Департамента и Республики, якобы отказывающим мигрантам по причине их еврейского происхождения.

Продолжают приходить неподтвержденные сообщения о нападениях на синагоги и избиении евреев на улицах. Генеральная Дирекция Национальной Полиции предупреждает об ответственности за распространение ложной информации, ведущей к росту напряжения в обществе.

Французская Республика, верная своим славным традициям свободного общества, мультикультурализма, интернационализма и открытых границ, руководствуясь великими принципами Свободы, Равенства и Братства, приняла в свое лоно многие миллионы страждущих всех религий и рас из разных стран мира. Но это не значит, что любой желающий может пользоваться нашим гостеприимством без нашего согласия, в ущерб законным интересам наших собственных граждан. Пусть и другие страны мира выполнят свой долг так, как выполнили его мы, французы!

С печалью, но и удовлетворением вынуждены сообщить, что все незаконные попытки пассажиров «Свободы Морей» проникнуть на территорию Франции вплавь, по причальным канатам, под видом членов экипажа и прочее были пресечены портовой службой безопасности.

Сегодня в 16.20 лайнер «Свобода Морей» покинул порт Брест и взял курс в открытое море.

Глава 9

Зал славы

НАГРАДА.

Между прочим, к работе привлекли психологов, не просто так в лагере все делалось, это тебе не примитивный процесс. Психологию контингента учитывать надо.

Построили им зал. Ну, может зал — громкое слово, но помещение большое. Типа разового павильона для выставки. Такой ангар из гофрированного железа. И окошечки под крышей — для света.

А по стенам развешали огромные такие портреты — футов семь на десять. Самые великие евреи Америки. Эйнштейн, Стивен Спилберг, Элизабет Тейлор, ну, Голдвин с Майером, раз уж речь о кино, компьютерщики, конечно — Цукерберг, Брин, фон Нейман, Норберт Винер, потом все эти создатели атомной и водородной бомбы — Оппенгеймер, Силард, Теллер, ну и нобелевских лауреатов у этих евреев до черта, хоть по физике, хоть по экономике… мы все хуели от их пробивной силы, когда составляли список на все портреты: Фейнман, Фридман (аж два Фридмана, ты понял), Стиглиц, Кругман, Боб Дилан (еврей оказался, ты представляешь)… Леви Страусс с его джинсами (ни хрена себе), ну и главное — Джордж Сорос, Майкл Блумберг, Уоррен Баффит, Джозеф Пулитцер, Эсте Лаудер, Меир Лански до кучи (пусть гордятся своим великим гангстером)… слушай, у нас места не хватило, вдруг полезли Гугенхайм, Арманд Хаммер… а как тебе агентство Рейтер, которое основал Исраэль Йошафат, сын раввина? А в центре поместили — ты сейчас упадешь — их Моисея, но Святую Деву Марию и двенадцать апостолов тоже изобразили. Верят они, не верят, но решили, что евреям будет приятно — все-таки их люди основали наше христианство. Говенная подробность, кстати, в этом-то смысле.

Короче, любой еврейчик, войдя в этот зал, должен лопаться от гордости. Хуже другое: персонал, кто заходил туда, тоже проникался каким-то не то сочувствием к евреям, не то уважением. Так ни хера себе — столько гениев. Ну, мы ограничили доступ персонала, выделили самых идеологически стойких.

Короче, за хорошее поведение мы им разрешали фотографироваться в этом зале на фоне портрета, который еврей сам себе выберет. Одевали его в чистый костюм, четыре размера у нас было, сорочка, галстук, все культурно. И потом он письмо с этой фотографией посылал на волю своим родным, куда хотел — ну, тем, у которых еврейской крови не было или мало. А мог просто друзьям. Чтоб они знали, как хорошо ему живется в охраняемой зоне.

Нет, письмо соответствующее, по образцу. Они просто переписывали в канцелярии, вставляя имена, ну и кем работают, смотря по возрасту, специальности и прочее такое.

Но еще награда-то в чем состояла? На этот день такой счастливчик, награжденный, значит, освобождался от работы. И чтоб веселей выглядел — ему давали выспаться сколько хочет, кормили получше обычного и давали перед фотографированием выпить. Так что смотрелись они просто блеск. И стройные все, конечно. Писали, что спортом тут занимаются и питание полезное, диетическое. Костями, конечно, гремели на ходу, как жестянка с гвоздями. Но на фотке под костюмом не видно, верно?

Нет, положительные стороны были.

ПРОЦЕСС.

Ну, как вы понимаете, это все для особо пронырливых из прессы. Принудительные работы, недостаточное питание, фейковая информация для масс и мировых СМИ — вот, мол, засекреченные жестокости режима. Зачем это делалось? Да чтобы те недоверчивые и сильно умные, кто не верил в процветание евреев, помещенных в гетто — ах, простите, на «безопасные территории», — поверил в такой концлагерный режим с обманом общественности.

Несколько раз специальные комиссии, даже международные, посещали еврейские лагеря, и наша фирма оставляла у них самое благоприятное впечатление. Как они входили в эту Галерею Еврейской Славы, так прямо умилялись нашему гуманизму и уважению ко всем национальным и религиозным меньшинствам. Что мы, значит, воздаем должное всем, кто внес вклад, и всякая такая мутотень.

Действительность была куда проще и грубее. Дело делать надо. Понимаете, человек ведь не машина. Чтобы уничтожать врагов, он должен их ненавидеть. Чтоб совесть была спокойна. А когда надо ненавидеть — тут человек сам в себе поощряет садизм, куда денешься. И в жестокости начинает находить кайф. Убийства его возбуждают, радость какая-то появляется, психованное веселье. Слово это, ну… эйфория! У нас психолог объяснял.

Так что назначенных к ликвидации заводили в этот зал и предлагали выбрать себе портрет. Нравится? Уважаешь? И лицом к этому портрету вешали. Пусть перед смертью насмотрится на великого собрата-еврея. Там вдоль барака трубы проходили, на высоте футов восемь, и на них крючки надеты. А на крючки проволочные петли крепили.

Ну, выбирали портреты, конечно, только первые. А остальных уж ставили перед кем придется. По пятьдесят человек в ряд. Лицом к портрету, к стене то есть. Каждый со своей подставкой, подставки у входа брали, на них потом и влезали, когда петлю надевать. А потом проходишь вдоль строя у них за спинами и подставочки эти ногой выбиваешь. Ребята наши от этих портретов уссывались. Любуйся, значит, в петельке на свое величие, блять. Ой, извините. Я в смысле — нервное напряжение необходимо же снимать. Вносит какой-то элемент юмора. Это тоже психологи все придумали.

Раз пробовали расстреливать, и специально двадцать второй калибр пистолеты, чтоб крови меньше было, но все равно это потом такая уборка нужна, что отказались. А так им сутки пить-есть не давали перед акцией, значит, пустые кишечники, чтоб нечистоты у висельников не стекали, и все аккуратно. А потом в ров, экскаватором в песке за проволокой прямо ров вырыли, и все.

Да, и еще заводили им на прощание еврейскую музыку. Не знаю, какую, я в этом же не разбираюсь. А ребят развлекало. Так и говорили: «Сегодня играем еврейскую музыку!» А иногда надоедало, и тогда рэп какой-нибудь ставили, кстати блюз неплохо шел под это дело.

ИТОГ.

И находились идиоты, верившие в эти бредни. Послушайте. В США до распада и Катастрофы было восемь миллионов евреев. Это только официально. А все эти скрытые, нерелигиозные, сменившие фамилии, женившиеся на неевреях и так далее — сколько сигналов на них поступило от населения! Милые мои, надо называть цифру в десять миллионов человек. И что ты будешь с ними делать? Замучишься вешать, руки отсохнут.

Эта проблема решалась на высоком уровне. Но выселить всех — хоть на Мадагаскар, хоть в Антарктиду — не получалось. Ни от одного государства сочувствия и понимания вопроса мы не дождались, невозможно договориться о сотрудничестве, всем плевать.

Посадить всех на корабли и затопить в Марианской впадине? Это сколько же надо кораблей, экипажей, топлива, и что потом будет с экологией — в комиссии были зеленые, так они прямо завопили, что скинуть в Мировой океан десять миллионов евреев — это экологическая катастрофа.

Но жизнь настоятельно требовала решения! В суровые времена кто-то должен брать на себя ответственность.

Вот поэтому остановились в результате на газовых камерах. В конце концов, это гуманнее многих других способов. Но гораздо более эффективно. И позволяет резко сократить время всей кампании. А это уже благо. И не только потому, что экономятся бюджетные средства. Но и с точки зрения гуманизма. Меньше времени для слухов, переживаний, стрессов тех, кто определен к демографической оптимизации.

То, что демографическая оптимизация — не просто благо, но социальная, политическая и экономическая необходимость, никто не возражал. Но сходились на том, что производственный процесс должен быть не только эффективен, но и щадящ в гуманитарном аспекте.

Так что кроме камер, площадь и объем которых соответствовали нормам комфорта эконом-класса, и комбинированной газовой смеси, которая гарантировала сравнительно безболезненное засыпание, мы обратили внимание и на психологическую подготовку контингента.

Огромные портреты множества великих сынов еврейского народа должны были вселять в подготавливаемых к акции кандидатов гордость за себя, уверенность в себе, сознание своей духовной силы. Они должны были проникнуться отважной верой в то, что еврейский народ велик, мудр и неистребим в тысячелетиях. Прекрасно! С такими чувствами люди куда легче и спокойнее идут на смерть.

А пока колонна медленно тянулась через этот «Барак Славы», под тихую еврейскую музыку звучала речь — не только на английском, но с вкраплениями слов на идише и иврите. Мы долго искали актера с мужественным харизматичным голосом, большой кастинг провели; простите, имя назвать нельзя, засекречено было сразу, ну, понимаете, репутация, то-се. Речь нам составил один специалист по иудаизму, профессор.

И вот они идут в последний путь, и с обеих сторон их напутствуют великие и знаменитые евреи, слава и гордость их народа, и звучит речь, вселяющая мужество и достоинство — о героях Масады, о жертвах гонений, восставших из пепла, о бессмертии еврейского народа, пережившего Великий Египет, Вавилон, Рим, Третий Рейх и все такое. И они идут спокойно. Что и требуется.

Нет-нет, мы никого, разумеется, не раздевали, звери, что ли. Что у нас, одежды в стране не хватает? Люди должны сохранить достоинство. Семьи не разделяли, родители утешали детей, все было гуманно, человечно. Вообще живописное было шествие: и старики, и мужчины, и женщины с детьми, и молодежь. Прямо такой исход евреев из Египта в Землю Обетованную. Только не из Египта, а из Америки. Ну, а Земля Обетованная — это Горние Кущи, это всякому понятно.

И вот в широкие ворота с одного конца барака они все входят, идут и идут, а барак длиннейший, и с другой его стороны — выход в газовую камеру. Через такой короткий тоннель из пластиковых секций. Разгружалась камера после акции с другой стороны, через раздвижные створки.

Крематорий был в полумиле, туда вел транспортер. Надо же было материал утилизировать. Нет, дыма почти не было, форсунки под высоким давлением, кислородный поддув, так что никаких этих шлейфов копоти через все небо. Да нам бы с грязной технологией разрешение на эксплуатацию не дали, экологические нормы, зеленые съедят.

Глава 10

Сон разума

Дух Рембрандта притворился духом Франсиско Гойи и рисует призрак картины:

Большой-большой зал. Над крышей — огромная Звезда Давида. А в самом зале стоят круглые столы, и за ними сидят знаменитые евреи.

За одним столом сидит Йоахим Ганс, первый еврей в Америке, еще с 1584 года, Элиас Легард, Соломон Франко и прочие пионеры-ветераны XVI–XVII веков. За другим — бойцы Революции: Фрэнсис Сальвадор, Хаим Соломон, Дэвид Фрэнкс там, и Мордехай Шефтол читает им письмо от Джорджа Вашингтона:

«Пусть дети Авраамовы, поселившиеся на нашей земле, приумножат свои заслуги и смогут насладиться доброжелательностью остальных жителей. Все должны жить спокойно под своей виноградной лозой и смоковницей и не должно быть никого, кто заставит людей бояться».

Соседний же столик блещет эполетами на мундирах: девяткой генералов Гражданской Войны дирижирует Фредерик Нефкер.

Здесь собрались звезды первой величины, но у нас не хватит времени даже поздороваться со всеми, поэтому перейдем в центр зала, сияющий избранными суперзвездами.

Вот Леви Штраус со своими джинсами, его современники конгрессмен Левин и сенатор Юли, вот троица финансистов братья Леманы… нет, мы еще не дошли до центра.

О — дамский кружок: Эмма Лазарус, ненавидящая ее анархистка Эмма Голдман и самая умная из них — Айн Рэнд. И совсем близко — когорта конструкторов смерти мира: ядерщики Силард, Оппенгеймер, фон Нейман, Теллер. Эйнштейн норовит отодвинуться, держится наособицу. Заметив нас, показывает язык.

Здесь — мечтатель, идеалист Жан Фреско, у другой стены — неостановимый изобретатель Реймонд Курцвейл, придает себе доброе выражение старый индюк Сорос и резвятся компьютерные мальчики Цукерберг, Брин и свита из Кремниевой Долины.

Мы чуть не пропустили Ноама Хомски — удивительный случай, когда лингвист становится мыслителем, все мысли закручены налево; у евреев это бывает.

…А за окнами люди в черных комбинезонах, со штурмовыми винтовками в руках, проходят нескончаемой колонной под знаменами «Смерть Америке!». И древко каждого знамени венчает, вместо орла, могендовид.

И сидящие в зале яростно спорят, как это вышло, и есть ли доля их вины в Катастрофе; и доля их труда, их пота и крови, преданности и жертв — перевесит ли она долю вины?

— А нас за что?..

— Каждый отвечает за всех.

— Даже за тех, с кем не согласен? Почему?

— Потому что тех, кто пришел за платой, не интересует твое согласие. Хватит и того, что ты с несогласными одной крови. Судьба народа — это цена крови, а не цена веры.

— Такова история. Каждый еврей отвечает за всех.

В зале распахиваются все двери, черные фигуры с винтовками занимают проходы, и железный голос командует:

— Все на выход! Руки за голову!

Эпилог

Глава 11

Гангстер и провокатор

Записка в уголовном деле:

«Саул, отмени сегодня встречу на 13-й Ист. Ребята сказали, что могут быть неприятности. Профсоюз договорился с бандой. Нам нужно собрать тебе большую охрану».

Показания свидетеля в полиции:

— Он уже собрался входить в клуб, как вдруг его схватили двое и кинули в машину, а еще двое с револьверами держали народ. И увезли. Позвонили в полицию, но куда там.

Что рассказал в кибуце Кфар ха-Хореш его житель, старик Ротштайн:

— Голландец Шульц, он ведь страшно гордился своей внешностью. Такой статный голубоглазый блондин. Он потому и носил всякую дешевку, считая, что его внешность не нуждается в модных тряпках. Скупой был, кстати, страшно, это все знали. За пять центов убьет. Никакие ирландцы не решались ему дорогу переходить.

Он был старше Алински лет на семь. Но никакого Алински он знать не знал до поры до времени. Пока Алински не полез со своей пропагандой на предприятия и в профсоюзы, которые Шульц курировал. Ну, или рэкетировал. Или покровительствовал им. По-разному сказать можно.

Отменили сухой закон, буттлегерство кончилось, ребята стали искать другие бизнесы. Ну, подгребали под себя и профсоюзы в том числе.

Прокурор Томас Дьюи, знаменитейший, кто помнит, цепной пес Закона, арестовывал Шульца без счета, и трижды доводил до суда. Блондин Шульц выскальзывал! А мне дали двадцать три года, выпустили через девятнадцать, и я сюда приехал, но это вы знаете…

Шульцу было замочить кого вообще как нечего делать, да это за него быстро другие делать стали. Ну, а боссы там кинули зелени, чтоб от Алински избавиться — он науськивал работяг и профсоюзников, как свои бабки выгрызать ловчее. Немалые деньги на кону стояли.

Не было там никакого похищения, сплетни это все. Он покупал в киоске газету. Проходил мимо парень. Достал ствол, выстрелил в затылок и пошел дальше. Одна секунда. Никто и не дернулся, все как обычно.

Что рассказал раввин Синагоги Шарай Цедек в Бруклине через тринадцать лет после происшедшего:

— Я знал семью Флегенхаймер, у отца Артура был салун, он еще и конюшню свою держал, очень достойный был человек. Хорошие пожертвования вносил. И отец потом со мной о том деле говорил, у нас хорошие отношения были.

Артур сказал отцу, что не хочет он убивать еврея, да еще из-за каких-то паршивых денег. Денег у него и так куча, он сроду жадным не был, просто он человек принципа: должен — отдай. Был бы Алински другой человек — он, человек-легенда, Голландец Шульц — да он бы его отмазал и еще приплатил, чтобы хороший человек жив остался. Но этот Сол Алински — это дьявол: он учит, как разрушить Америку.

А старый Флегенхаймер сказал: разрушить Америку, которая дала приют всем евреям, сбежавшим из проклятой антисемитской России? Америку, где мы начинаем жить как люди? Он к чему ведет? Когда его ученики разрушат Америку и настанет и здесь нищета и бесправие — кого будут бить, Артур? Ты не знаешь? Ты знаешь! Нас будут бить! Евреев будут бить. Пойдут еврейские погромы.

Спасибо, папа, сказал Артур. Я сам так думал.

Что вспоминал незадолго до смерти вышедший на покой резник Абрам Ковнер:

— Нашего тогдашнего резника так и звали: Резник. Макс Резник. Небольшой был худой человек, с тонкими руками. И в очках. Очень умелый и спокойный. А я у него был тогда учеником. Помогал, значит. Он добрый был, Макс.

И вот однажды привозят нам на телеге ящик. Деревянный. И говорят: это от Голландца Шульца. Сделайте все как надо. И двое этих парней, крепкие такие ребята, и вид — типичные гангстеры — открывают крышку и вынимают сверток. Большой сверток, длинный. Человек в свертке спеленут.

Они его за ноги и плечи заносят к нам на задний двор. Где, значит, птицу режут. Ну, или скотину. И говорят:

— Этот, — говорят, — еврей предал наш народ и хочет обречь его на смерть. Он придумал, как разрушить Америку. А нас потом всех за это вырежут. Вы поняли, какой гад?

Из них один страшила, а второй на вид милый и молодой, только плечи ярда два в размахе. И он милым голосом сообщает:

— Он учил Малкольма Икса и Барака Обаму, Хиллари Клинтон и Джо Байдена — учил и научил, как уничтожить Америку вместе с нами. Что кругом происходит — вы в курсе вообще?

Ну, они там еще такого наговорили, что мороз по коже. И говорят, что сам Любавический Ребе это дело одобрил и сказал, что необходимо. И еще всякие подробности. Сам бы не слышал — решил, что это черная клевета. Но сам слышал, и Макс слышал.

А в конце предупредили, что если мы не сделаем все как надо, то Голландец Шульц приказал нас пришить тут же.

Вот так мы в первый и последний раз увидели Сола Алински. Рот у него был заткнут, и он даже не извивался. Видно, смирился.

— Любавический Ребе сказал, что это сакральная жертва. Вроде как Исаак принес на заклание своего сына в жертву Б-гу. Ради жизни нашего народа. Иначе будет на вас смертный грех, и на нас тоже.

Макс спрашивает, а он-то почему резать должен? А тот из них, кто пострашнее, объясняет, как слабоумному, что все должно быть сделано кошерно. Иначе нельзя. Смотрит на Макса долго. И вынимает из кармана револьвер. Хотя понятно, что это лишнее.

Положили мы этого Алински на нужное место, Макс под шею тазик для крови поставил. А страшный мне велел бидончики какие-нибудь принести. Для крови, чтоб перелить. Сказал, что так надо.

Алински лежит тихо спиной вверх, лицом книзу, щеки голубые и пот по ним льется. Макс приподнял ему голову и перерезал горло, только хрустнуло. Ножи у нас как бритва, одно движение — и все.

Он задергался, а я ему ноги держу, как положено, чтоб вся кровь вытекла и кошерно все было. А кровь темная ударила в жестяной тазик, так и хлещет, потоком выплеснулась, как из теленка. И пена по ней сверху.

Он подергался еще с минуту и затих совсем. А кровь мы с Максом в бидончики перелили и тем отдали. И Макс так спросил тихо, зачем она им.

Тогда второй, молоденький крепыш, объясняет:

— Про кровавый навет слышали? Клевета черная антисемитская, что евреи в мацу кровь христианских младенцев добавляют?

Ну, что-то мы такое вроде слышали…

— Скоро Песах, — говорит молоденький. — Вот решили хорошие люди мацы заранее напечь. Да не простой, а с этой кровью.

Макс побелел весь и говорит:

— Вы там совсем с ума сошли? Это вы кому ее давать будете?!

А страшила улыбается кривой своей ужасной улыбкой и говорит:

— Вот именно. Правильно думаешь. Вот всякой мрази ее и дадим. Они заслужили. Пусть причастятся крови своего бога, собаки. Он, Кто Наверху, он нас простит. Он сам парень крутой и правильный. А мразь всякую, предателей и подонков, мы опомоим и в мразь втопчем этим угощением. Этих социалистов с коммунистами, пидарасов со шлюхами, всех этих еврейских борцов за победу черножопых и мусульман, за равенство идиотов с мудрецами, паразитов с трудягами. Пусть левая шваль жрет сама себя, пока не передохнет.

Глава 12

Темные века

Когда-то в телефонном справочнике одного только Нью-Йорка было штук двадцать Рут Фридман. Имя и фамилия куда как нередкие. Среди американских Рут была знаменитая певица кантри, знаменитый лоер, знаменитый профессор чего-то. Рут Фридман, о которой речь, была не очень знаменита. Но вполне известна в своих кругах.

Она родилась, естественно, в Бруклине, ее отец был, естественно, доктор и владелец маленького медицинского офиса, чьи доходы позволяли ему существовать на границе верха среднего класса и низа класса богатых. Знаете, на такой границе вполне можно жить.

К сожалению, Рут нельзя было назвать красавицей. Она была толстовата, рыхловата, лишена грации, это бы ничего, но совершенно лишена сексапильности. Из этого следуют две вещи. Первое. Зато у нее была богатая внутренняя жизнь. Что объяснимо и естественно. И второе. По закону женской дружбы у нее всегда была красивая лучшая подруга — и в начальной школе, и в старшей, и в колледже.

В рамках богатой внутренней жизни она рано начала задумываться о разных сложностях и трудностях. Мир несправедлив — это очевидно. Надо понять, почему. И надо его исправить. Ее кипучая сексуальная энергия сублимировалась в это русло с такой энергией, что руслу грозили разрушения — преобразования как минимум.

Ее неказистая внешность подчеркивала красоту подруг — как оно у женщин и заведено. (Все это происходило задолго до эпохи сексизма, харрасмента и гордости ЛГБТ). Для того некрасивые подруги и существуют. Хотя красавицы обычно не позволяют этому простому и здравому расчету подняться из подсознания в сознание. Напротив: красавицы немного умиляются своей доброте и благотворительности, с которыми они одаряют дурнушек сердечной дружбой.

Когда в компании собираются юноши и девушки, то прекрасная половина общества расслаивается на две фракции: красавицы принимают ухаживания мальчиков, а напарницы-дурнушки, которым из вежливости тоже перепадает пара комплиментов и ощупывание ягодиц после выпитого, образуют свой узкий кружок. Не то чтобы горничные или официантки, но вы поняли.

В этом кружке возникает классовая солидарность и скрытая ненависть к антагонистическому классу-угнетателю. Господствующий класс имеет сильных, красивых и богатых мужчин и выбор любой семейной перспективы. Угнетенный класса формирует из сознания своего положения тихую ярость отчаяния, беспощадность и жажду мести. Мести красавицам, удачницам, несправедливо одаренным судьбой. Унижение объедками и обносками удачи, которыми они милостиво одаряют подруг-дурнушек, невозможно пережить.

Так рождается лютая жажда переустройства благополучного самодовольного мира. Потребность в низвержении его бенефициаров.

И тут мир стал переустраиваться! Тлеющее движение битников вспыхнуло — и грянул великий и веселый 68-й год! Дети-цветы, ЛСД, делай любовь, а не войну! А тут просияла и битва в Стоунволл Инн, когда обретшие гордость геи отпиздили полицейскую облаву, а за ней прогремел на весь мир Вудсток — и этот самый весь мир стал иным.

Мы не будем подробно углубляться в вопрос, как молодые девушки причащаются радостей Сафо. Что? Как становятся лесбиянками, ну что кому неясно. Темперамент, нежность, ласка, потребность в любви духовной и плотской — а тут тебе еще раскованное сознание и повод для гордости: мы не буржуазные лицемеры! Современной женщине, которая придерживается прогрессивных взглядов и борется за уничтожение эксплуатации и построение справедливого общества — современной женщине подобает. Подобает отрицать патриархат, презирать самцов, добиваться отмены традиционной буржуазной семьи и утверждать, что женщины вообще выше мужчин во всем и отлично без них обходятся.

Вечеринка, комната, полумрак, выпивка, травка, доверительный мат современных людей, ночевка в одной постели с новой подругой, ласковые прикосновения, нежный шепот, тихий смех — понеслась душа по кочкам в рай. И не нужны нам эти уроды, только и умеющие втыкать свой пенис.

Еврейская пылкость Рут и унаследованный ум сделали ее активисткой. Активисткой чего? Феминизма, социализма и лесбиянства. Прогрессивизма, короче.

Они носили майки с Че Геварой, изучали в кружках труды Троцкого и Мао, собирали деньги для «Черных Пантер» и продвигали афроамериканцев на все возможные должности. Устраивали демонстрации за разоружение и обличали преступления американской военщины во Вьетнаме.

Рут некрасиво разжирела. Разжиреть красиво вообще трудно. Она выпустила брошюру о феминизме и брошюру о лесбийской любви, чистой и духовной, имеющей преимущества над любовью традиционной, двуполой и буржуазной. Произносила речи о похотливых тиранах-самцах. Новому времени подобает новая любовь — бескорыстная, искренняя, одухотворенная родством тел и душ и абсолютным взаимопониманием. Потом были овации.

Жизнь шла: менялись любовницы, писались статьи и звучали из колонок обличения и призывы, разводов и одиночек делалось все больше, детей — все меньше, прав у женщин все прибавлялось; и прибавлялось седых волос, морщин и фунтов. Но уже женщины служили на подводных лодках и в морских котиках, выходили в мантиях Верховного Суда и заседали в Сенате, их училось в университетах больше, чем мужчин, и они гордо венчались друг с другом.

Старость без детей и семьи всегда печальна — но сознание того, что жизнь была отдана самому главному — борьбе за свободу, равенство и справедливость — это сознание наполняло ее гордостью.

С этой гордостью она повела свою организацию — бруклинскую еврейскую секцию ЛГБТ и феминизма, если можно так выразиться — в Браунсвилл, на демонстрацию «ЛГБТ против белого супрематизма». Она хотела присоединиться к колонне, чтобы показать, что еврейки вместе с афроамериканками за прогресс.

У большинства стариков наступает момент, когда мозг, стоптав ножки на длинном жизненном пути, отстает от поезда Истории. Человеку кажется, что он еще едет, а на самом деле старик сидит на своем чемодане, и иллюзия пейзажа мелькает перед его мысленным взором.

Рут Фридман, старая лесбиянка и идеолог феминизма, шла впереди своей группы и держала израильский флаг. А рядом с ней вышагивала здоровенная бабища, мускулистый трансгендер, и несла в своей руке атлета флаг большего размера — радужный шестицветник.

Произошло соприкосновение еврейской группы с афроамериканской колонной, и настал момент дружеских объятий и приветствий. К этому моменту еврейки изготовились с подачи мудрой и авторитетной Рут. Негритянки трактовали и использовали этот же момент иначе.

Накачанная черная девка вырвала у Рут бело-голубой флаг и со словами: «Пошла на хуй отсюда, ебанная жидовка!» треснула ее этим флагом по боку. Бок был толстый, но слабый. Рут задохнулась от боли и изумления. Знаменосец-трансгендер мгновенно дал оскорбительнице пинка под мощный зад, пустившего ее кубарем по мостовой — и был тут же снесен и избит набежавшей толпой.

Лозунгов над дракой звучало два, и ни один не феминистский: «Бей жидов!» и «Смерть Израилю!». Еврейской стороне, обычно говорливой, красноречие отказало. Отдельные выкрики: «Ведь мы же за вас» успеха не имели.

Игра произошла с нулевой суммой: сколько удовольствия получили размашистые и азартно-злые негритянки — столько скорби и боли отразилось в глазах (и отобразилось на лицах) избитых и разогнанных евреек. После чего черная колонна продолжила свое шествие с заметно поднявшимся настроением — белая же рассеянная кучка брела прочь с видом подавленным.

Рут поддерживали. Ее шатало. Время для нее остановилось. Когда-то давно полицейский ударил ее дубинкой, когда-то в молодости ее задерживали, но это было совсем другое: мы — и они. А сейчас та, за которую они боролись так долго и упорно, с размаха била ее по лицу. Грянул гром, мир померк. Кто-то поднял с асфальта и подал ей выскочивший зубной протез; она сжала его в руке. Ни разу в жизни ее не били. По лицу. И так сильно.

За что? Ведь она любит их! Она столько для них сделала. Она пришла с любовью и поддержкой… Боль обиды была непереносима. Спазм сжал ей горло. Она судорожно всхлипнула. Еще раз, и еще, она не могла остановиться. А потом полились слезы. Это была тихая неутишимая истерика. Безнадежное отчаянье. Несправедливость сокрушала все ее существо. Ее, старуху, которая пришла с добром, с любовью, ударить, по лицу, по лицу, так жестоко, незаслуженно, с тупым зверством.

Плюха по морде интеллигентной женщине очень способствует формированию здорового мировоззрения. Шоковая терапия.

Но сначала Рут впала в депрессию. Она лежала в своей квартирке. Попросила подругу временно съехать. Одна молодая девочка из их организации носила ей продукты. Как-то Рут строго велела ей принести бутылку виски. Переспрашивать и комментировать девочка не посмела. Рут глотнула «Джек Дениелс», обрела дыхание, прокашлялась, и облегченное тело слегка всплыло над собой. В старых английских романах это называлось: «Старушка пристрастилась прикладываться к бутылке».

Так или иначе, она выползала из депрессии. Думала иногда, что если бы Пирс Джанетти на той школьной вечеринке трахнул ее в своей машине, то жизнь могла бы пойти иначе. Что ее высокое счастье какое-то несчастливое. Что ей все осточертело. И в конце концов, она американка — она отправилась к психоаналитику. Ей посоветовали хорошего.

Это был обаятельный средних лет мужчина, в черных брюках и черной рубашке с серым галстуком, с маленькой аккуратной бородкой, с выразительными руками, которыми он как-то мягко и округло жестикулировал.

Руфь прилегла на удобную кушетку и впервые в жизни захотела стать католичкой — чтобы раз в неделю исповедоваться своему духовнику, который наложит наказание и отпустит все грехи. Причем бесплатно (вот грешная невольная мысль!). За неимением такового она последовала приятным интонациям доктора Хергенразера, постаралась расслабиться, полуприкрыла веки, переспросила о тайне исповеди, простите, доктор, о конфиденциальности, и начала тихо тонуть, нырять в глубину души, или сознания, или подсознания, или чего там еще. И вдруг сказала, что ей никогда не нравилась вагина. Но когда она была молода, операции по коррекции пола еще не проводились.

Хотя она, в общем, не хотела менять пол. Но вагины так неаккуратны, и столько лишнего, и все время надо промакивать или подмывать, и не так уж приятно все это трогать, иногда это такая лохань, только ради подруги все делаешь, потому что она тебе тоже, а пенис такой твердый, чистый, аккуратный, и его так удобно и приятно держать в руке, и можно совершать фрикции, и брать его в рот, она несколько раз вызывала мальчиков по телефону, с ними было так хорошо, но после оргазма все проходило и делалось неприятно, потому что нет никакой духовной близости, никаких общих ценностей, а с женщинами иначе, после оргазма так хорошо, нежно и ласково, потому что вы друзья, и единомышленницы, и так хорошо и полно понимаете друг друга, и вся ваша жизнь общая, а вообще у нее есть несколько фаллоимитаторов и вибраторов, это соответствует философии феминизма — женщина свободна от мужчин, но, с другой стороны, ЛГБТ — это несколько другая философия, хотя будущее, вероятно, за виртуальным сексом, а виртуальный секс — это то же самое самоудовлетворение, только технически изощренное, только и всего, и если честно, если бы развитие техники уже сегодня достигло такого уровня, чтобы любая женщина могла получить неотличимую копию идеального партнера для секса — как были бы счастливы все женщины! потому что мужчина по своей биологической природе разбрасывает семя в как можно большее количество самок, ему бы только всунуть и кончить, а женщине требуется идеальный партнер на всю жизнь, и тогда, наверное, она заказала бы себе мужчину по своему вкусу, сильного и нежного, внимательного и распутного неутомимого любовника, и жить было бы легче, потому что все-таки надо стремиться к красоте, а жирные уроды-геи на парадах гордости ей мерзки, и старые жирные похотливые лесбиянки тоже мерзки, и мужчины без членов и яичек, накрашенные и одетые как женщины, ей мерзки, и тупые суки с хирургическими имитаторами фаллосов из пластика и собственной кожи ей отвратительны физически, и если честно — ниггеров она терпеть не может, они всегда ненавидели евреев, завидовали их успехам, их уму, а сами упорно трудиться никогда не желали, и IQ у них низкий, и когда она видит черного дикаря с низким лбом, скошенным подбородком и размазанным на пол-лица носом с огромными ноздрями — не желает она жить рядом с этими обезьянами, пусть они живут сами по себе, она жизнь положила, чтобы черные имели все то же, что и белые, и вот под конец жизни вонючие черные макаки ее смеют избивать за то, что она их поддерживает и за них борется, да будь они прокляты, пусть валят назад в свою Африку, Господи, я хочу любить их, я люблю их, сердце мое болит их болью, их страданиями и их унижением — как их любить, скотов тупых и неблагодарных?.. А в школах упрощают программы: если черные не могут стать умнее — пусть белые станут глупее, главное — чтоб все равны, и в университетах отменяют и адаптируют многие курсы, чтобы неуспевающих черных стало меньше, и в результате молодежь делается все тупее, все необразованнее, куда мы катимся, куда мы катимся, мы сами делаем себя все глупее и разобщеннее, все слабее беспомощнее, да я бы эту черную суку раньше пристрелила бы на хуй, а сейчас эти бляди живут на наши налоги и еще смеют пасть разевать, китайцы умнее нас, мусульмане сильнее нас, негры наглее нас, мир идет в пропасть, в пропасть, на что ушла моя жизнь, Пирс Джанетти, отдай мне мою жизнь, я хочу быть свободной, я хочу быть счастливой, здоровой и молодой, суки, как вы мне надоели, но вы — моя жизнь, я вас люблю, а вы меня высасываете, как крабовую клешню, как хорошо быть убийцей, убийство — это свобода: ты сбросил все путы, ты властен над миром, над жизнью своей и других! а когда придет расплата — я расплачусь, и сдохните все…

…Наверное, доктор Хергенразер был неплохим специалистом, потому что буквально через три сеанса Рут изменилась. Подавленность рассеялась, а возникло, наоборот, самоощущение агрессивное и твердое. Рут оглянулась на жизнь со злым прищуром, и с таким же злым прищуром смотрела в зеркало в ванной. Жирная седая старуха отражалась в зеркале, но (она презирала себя за такое пошлое литературное сравнение, но не умела найти точнее) — с морщинистой маски бывшего лица смотрели блестящие, азартные карие глаза: они лучились злым весельем и обещали возмездие.

Старуха Фридман пересматривала свои принципы. Стекляшки в калейдоскопе пересыпались от одного малого поворота — и сложились в новый узор. «Жизнь идет в жопу», — сказала себе старуха и отхлебнула из горлышка.

На пороге выхода из нашего балагана и приобщения к Вечности беспокойная еврейка, феминистка и лесбиянка, присоединилась к легиону тех, кто пытается понять: как мы пришли — самостоятельно и добровольно — к разрушению устоев общества, узакониванию и пропаганде любого разврата, оболваниванию своей молодежи, ликвидации своей культуры и возвеличиванию всех чужих, уничтожению своей расы и лести всем другим. Горе тебе, Вавилон, город крепкий!

Ей принесли Тору, Библию, Коран. Потом она попросила книги по социологии и психологии: презираемого ею Дейла Карнеги, Эрика Берна, «12 правил жизни» Джордана Питерсона (этого правого ублюдка) и наконец «Дорогу к рабству» чертова фашиста фон Хайека. Чертов фашист фон Хайек ее добил.

Она вспомнила молодость и закурила травку. Легкие у старухи были хоть куда. Сладкие видения поплыли за раздвинувшимися стенами комнаты. В них преобладали розовые и голубые тона, фигуры людей изящно вытягивались и вились, рассеянный солнечный свет и был счастьем, и неслышное пение райских птиц вызывало легкий неудержимый смех.

Она купила кабельный пакет образовательных программ и смотрела телевизор, когда прихлебывание тенессийского бальзама делало чтение слишком трудным процессом. Долго следить за мыслью лектора Рут было в таком состоянии трудно, а вот ток-шоу на интеллектуальные темы оказались в самый раз. Она вслушивалась в голоса дискуссии, стараясь вникнуть в смысл, а сама в это время думала о роли книг в прогрессе, о том, что молодежь ничего не читает, что информация приняла какие-то антигуманные, машинные формы. И о том, что пессимисты были правы: Темные Века надвигаются на нас. Да собственно они уже пришли. Они пришли, и она ощутила этот тяжелый удар своим лицом и своей душой…

Она щелкала пультом, и на очередном канале очередной интеллектуал проповедовал:

— Для того, чтобы понять какой-либо объект или процесс, необходимо рассмотреть его во взаимосвязи трех подходов:

Во-первых, систематика. Любой объект или явление необходимо рассматривать как систему, которая не является просто суммой составляющих ее частей — и которая всегда существует в динамике, в развитии количества и качества ее монад и отношений между ними. То есть: система проходит все фазовые цикла ее существования: зарождение, развитие, подъем, плато, пик, спад, крушение. Необходимо всегда это учитывать — и определять, в какой фазе существования система находится в момент рассмотрения. Заметим: любая система абсолютно стабильна в любой произвольно малый отрезок времени — и всегда нестабильна в любой произвольно взятый большой отрезок времени. Это относится как к неорганическим и органическим (биологическим), так и социальным системам.

Во-вторых, эволюционизм. Ни одна структура не вечна, но всё развивается от простого к сложному, от энергетически менее потентного к энергетически более содержательному, концентрированному и мощному. Для этого поэтапного усложнения необходима гибель старых систем и образование новых — из того же материала, тех же элементарных частиц, все более и более сложно комбинирующихся. Рождение и гибель неразрывны и есть аспект способа существования материи и энергии.

В-третьих, для рассмотрения и анализа любого объекта и процесса необходимо выбрать единую — и общую — систему координат, систему отсчета. Общая, единая система — это эволюция энергии и материи Вселенной. Все процессы в сумме, в общем конечном результате, в принципе — направлены к усложнению структур — и в то же время и тем самым к ускорению и росту масштаба энергообмена с окружающей средой. Или, что то же самое, ко все ускоряющемуся и увеличивающемуся преобразованию окружающей среды.

Только при таком триедином подходе к анализу сущего можно вообще что-либо понять.

Иначе философа, мыслителя, теоретика, аналитика — можно уподобить столяру, который измеряет табуретку линейкой и сравнивает со столом и шкафом, определяя, что она равна одной двадцатой шкафа по весу и половине стола по высоте. И на этом основании пытается постичь функцию табуретки и происхождение материала, из которого она изготовлена.

Сплошь и рядом — да что я говорю, чаще всего — философ уподобляется именно такому столяру, подходя к явлению с произвольной, релятивистской системой координат, с произвольной, условной измерительной сеткой, соотнося объект своего теоретического рассмотрения не с устройством и законами Вселенной, а со взглядами оппонента, который и сам-то пытался измерить массу в дюймах, а эмоции в децибелах.

К сожалению, этот хулиганский, я бы сказал, релятивизм стал основой постмодернистской философии, которая напоминает разборку автомобиля в сумасшедшем доме с целью научиться вождению.

Да, спасибо, я слышу возражения слева и готов ответить. Конечно, конечно, оценка с точки зрения добра и зла, вреда и пользы необходима. Добро и зло — категории моральные, в природе не существуют, они привносятся человеком и зависят от целеполагания. Накормить голодного — добро, а больного ожирением — зло; спасти человека — добро, но спасти приговоренного за зверские преступления убийцу от казни — в течение всей истории почиталось злом. Увы! — наша мораль сейчас сильно изменилась, сплошь и рядом добро и зло поменялись местами, так же как порок и добродетель, нет смысла говорить о том, что совершенно ясно. Добро и Зло с точки зрения верующего — вопрос скорее теософии, здесь мы вводим в анализ доминирующую фигуру Бога, простите великодушно. С пользой и вредом — аналогично: кому и для чего полезно, оно же может быть вредно другому человеку в других условиях…

…Наскучив переключать кнопки, Рут убрала звук и перелистала первый попавшийся журнал, остановившись на предваряющей статью справкой:

«ВИКТИМОФИЛИЯ — любовь к жертвам, конструирование образа жертвы из живого или умершего человека с тем, чтобы возвысить его как объект поклонения и культ. Идеал виктимофилии — распятый Христос».

Журнал безусловно формировался в парадигме постмодернизма. То есть: смешение стилей, жанров от академического до вульгарных просторечий, и не только отрицание каких-либо канонов, но напротив — эпатаж буржуазных вкусов и приличий.

Похоже, автор просто отдал в редакцию аудиозапись своего монолога для распечатки и публикации:

ВИКТИМОФИЛИЯ

Я настаиваю на этом термине! Понятие это давно уже есть, и политика есть, и идеология виктимофилии сыграла огромную, решающую роль в разрушении страны! А слова, видите ли, у них в словарях нет.

Виктимофилия — это непросто. Основа любви к жертвам и превозношение жертвенности лежит глубоко в нашем подсознании. Простите за грубую оговорку — в над-сознании! Виктимофилия — важнейший элемент, важнейший социопсихологический фактор нашего социального инстинкта. Я как-то не так выразился… Но, в общем, вы меня поняли. Вернее, вы ничего еще не поняли, но я сейчас все объясню.

Вот Христос был распят на кресте — и тем самым принял на себя все муки рода людского. И мы его чтим, и мы в него веруем. Что доказал Господь через распятие Сына своего? Что любовь к людям и идея Добра для него выше и дороже собственной жизни.

А коли есть что-то дороже собственно жизни, и отдана она за нас — это что значит? Что в чем-то этот человек — я уже о людях! — этот человек выше нас. Вот у него есть такая идея великая, такое стремление к чему-то высшему ради общего блага, что жизнь ему — тьфу ради этого.

И мы ценим! Раз дороже жизни ему это — значит, он искренне верил и делал все, и значит — это истинно. Он это поставил выше собственной жизни — и тем доказал истинность своей веры, своей цели, своего поступка.

Начало это берет у предков наших древнейших. Отдал человек жизнь свою в бою за свой род — он герой, он высший из нас! Только так должен поступать мужчина — чтобы выжил весь род, дети, женщины, мы все. Герой, пожертвовавший собой ради людей своих — высшее существо!

Отданная жизнь — мера истины. Раз он так убежден, так верит, так знает, что делает, что жизнь отдаст — но убеждению своему не изменит — значит, убеждение его истинно. Выше жизни, дороже жизни. Это убеждает. Внушает уважение.

Готовность умереть — мера истины.

Готовый на смерть — высшее существо.

А страдание? Что такое страдание? Это — степень смерти, стадия смерти, уже частичный переход в смерть, готовность умереть. Человек идет на муки и лишения — но верит в свое дело, убеждения и дела его выше самой жизни.

И что получается? СТРАДАЮЩИЙ — ПРАВ! Он выше нас, прочих людей, потому что у него есть великая надличностная ценность. Его дух, его личность принадлежит чему-то более важному, более главному и более высокому, чем сама жизнь.

Страдание — божественно! Увечный — отмечен Всевышним и приближен к нему. Через страдание открывается человеку суть Мира. Страдание возвышает над суетой и заставляет думать о главном — о Добре и Зле, о смысле жизни и смерти, о цели нашего бренного существования.

И вот мы видим, что жертва за ближних — идеологически и психологически, я бы осмелился выразиться, видоизменяется в нечто иное — в страдание без конкретной цели. Но, уважаемые персоны! Это процесс постепенный.

Сначала, когда род и племя живут скудно и жизнь людей проходит на грани выживания — увечных бросают при любых трудностях. Больных, стариков, калек — могут кормить и давать место у огня, когда вдоволь пищи и не угрожают враги. Но если предстоит тяжелый переход, опасная битва, если голодная зима — их бросают без сожаления. Ибо таков закон жизни. Выжить должны здоровые и сильные, выжить должны воины, женины и дети — ибо только в них залог существования всей группы.

Но! Цивилизация идет вперед семимильными шагами, поднимается вверх все выше и выше! Она принимает христианство и проникается его мировоззрением. Она производит все больше — и уж не затрудняется кормить всех: больных и старых, немощных и даже ленивых. Наступает царство изобилия.

И одновременно — наступает насыщение системы. То есть: сколько в нее чего ни добавляй — принципиально в ней уже ничего не изменится. Путь ее пройден.

И милосердие — вдруг становится буквально профессией. Более того — помощь убогим ставится во главу угла, ложится краеугольным камнем в систему ценностей зажиревшей цивилизации. Ей низачем не нужны калеки — но так только кажется.

Во-первых, людям необходимо чувствовать себя значительнее и выше кого-то. Таков социальный инстинкт. Находя тех, кто явно ниже их на социальной лестнице, они самоутверждаются в собственных глазах.

Во-вторых, людям потребно быть в собственных глазах достойными, хорошими, нравственными — соответствовать требованиям усвоенной морали. И более того: соответствовать личной, внутренней морали — совести. Помощь бедным, сочувствие несчастным — дает людям такое удовлетворение собой.

Милосердие повышает самооценку благотворителя.

Повышается не только моральная самооценка — но и осознание своего статуса: благотворитель выше принимающего помощь.

В милосердии кроется немалая доля нравственного эгоизма.

В-третьих. В силу того, что человеку (по сути своей, по устройству) всегда необходимо усовершенствовать этот мир — то есть его переделывать — человек в массе своей всегда неудовлетворен этим миром. Этот мир в его глазах несовершенен, плох, но главное — несправедлив.

Несправедливость мира прежде всего сказывается в том, что люди умные, достойные, хорошие, переносящие трудности, честные и работящие (а в принципе каждый считает себя достойным — даже преступник и паразит всегда находит себе оправдания) — люди несчастны, так устроено; и это несправедливо! Приличный человек просто не может быть счастлив и достойно вознагражден в этом мире!

Ты не имеешь нравственного права благоденствовать в царстве горя и несправедливости! Эта максима очень важна, принципиально важна для многих культур, для многих эпох. Раз мир несправедлив — удачник и счастливец в нем человек порочный, скверный. А бедный и гонимый — очевидно хорош и достоин, раз его отторгает подлая реальность. Это положение — стержень почти всех видов гуманизма, христианства, искусств, литературы в первую очередь.

Удачник пользуется незаслуженными привилегиями. А неудачник, страдалец, жертва — честный хороший человек, с которым общество обошлось по-скотски.

(А вот сейчас запылают пожары и прольется кровь! Борцы за справедливость выходят в крестовый поход.)

Любовь к жертве — это выражение ненависти к несправедливому обществу. Государству, цивилизации, народу.

Усилия уравнять обделенных и преуспевших — материально, социально, в престиже — это форма переделки мира, когда цивилизационная система завершена и переделать ее без ущерба и развала уже невозможно.

Любовь к жертве — это протест. Это несогласие с порядком вещей, который установлен. Любовь к жертве и предпочтение ее благополучному работнику — это бунт на коленях!

Спасибо, сэр, я вижу, я слежу за временем, я уже заканчиваю. Собственно, даже закончил. У меня есть еще полторы минуты? Тогда позволю себе напомнить старинный анекдот:

Пьяный ганфайтер в баре замечает мальчика и с умильной улыбкой протягивает ему монету: «На, сиротка, возьми доллар!» — «Простите, сэр, — говорит мальчик, — я не сиротка, вон сидят мои мама и папа». Ганфайтер выхватывает кольт — бах! бах! двое падают — «Сиротка, возьми доллар!..»

Это иллюстрация в стиле кантри к нашей нынешней ситуации, уважаемые персоны. В государстве всеобщего благоденствия необходимо определить и назначить жертв, чтобы было кого жалеть. Жалость — тоже инстинкт. А вот в государстве нищем и тоталитарном жертв действительно жаль — но нельзя же презирать и порицать героев и работяг, которые есть и там: человек всегда имеет свой шанс, судьба каждого в его руках!

Так что любовь к жертвам и возведение их в ранг достойнейших членов общества, одновременно с принижением роли воинов, ученых и работяг, на плечах которых стоит наша страна — это психопатология и саморазрушение.

Почему? Потому что жертвы, войдя в статус столпов общества, как правило оказываются не только некомпетентны, но также авторитарны, нетерпимы и жестоки, склонные увековечить свой паразитический образ жизни в законодательном порядке и подкрепить силой.

Жертва, вознесенная во власть, стремится превратить подчиненных сограждан в рабов. Бойтесь этого!

…Рут постепенно стала выползать из своей берлоги, уходила на полдня гулять в Проспект Парк, берег зеленого озера настраивал ее на умиротворенный лад; в холщовой сумке через плечо лежала какая-нибудь книжка, «Джек Дэниэльс» в поллитровой бутылке из-под кока-колы, сэндвич и зонтик. Однажды мимо ее скамейки проехали полицейские на велосипедах, парень и девушка со светлой косичкой из-под шлема, Рут демонстративно хлебнула из бутылки и откусила сэндвич, девушка ей улыбнулась. Впервые в жизни Рут читала не политическую литературу, не исследования по гендерной психологии или наставления по тактике уличной борьбы — она читала беллетристику. Современные поделки вызывали пожатие плеч, Буковски и Чак Паланик оставляли чувство брезгливой жалости. Она читала теперь Торнтона Уайлдера и Пенн Уоррена. «За рекой в тени деревьев» Хемингуэя вызвала слезы, и хотя это были не совсем трезвые слезы, но этот большой мальчик сам всю жизнь пил от горя, сказала она себе. Снизошла в поисках хорошего настроения до О. Генри, и он определенно привел старуху в восторг. А затем открыла для себя Джека Лондона (токсичного маскулиного расиста), и впервые оказалась в возрасте четырнадцати лет: романтика суровых пространств увлекала ее, сильные молчаливые мужчины былых времен заставляли блестеть ее глаза, напряжением всех сил они вырывали свой кусок хлеба и счастья у жестокой жизни, и в этом был смысл, не требующий поисков…

Потряс ее Томас Вулф, под впечатлением от него она так и осталась: всё в мире взаимосвязано, все люди повязаны друг с другом, домой возврата нет, каждый как паутинка на скале, оглянись на дом свой, ангел… что мы делаем друг с другом, куда мы все идем…

Если бы Пирс Джанетти трахнул тогда ее в машине, если бы она стала профессором литературы… Квинтилий Вар, верни мне мои легионы! Откуда она всю жизнь знала эту фразу?..

Рут неотвязно думала теперь о мошенничестве с информацией, о литературе прошлой и нынешней, сомнения в светлом социалистическом будущем подтачивали сознание, как древоточец ножку дубового стола. Она стала носить в сумке приемник, на скамейке слушала его, прихлебывала из кока-коловой бутылки и крутила в поисках какой-нибудь лекции по искусству или истории, литературе лучше всего. Трансляции ток-шоу ей особенно нравились и не затрудняли внимание:

— Послушайте, ну сколько можно повторять, что молодежь совсем не читает. А отцы-пилигримы много читали? Переселенцы, идущие через Великие равнины, много читали? Фермеры и рабочие, бизнесмены и водители, моряки и шахтеры — очень много они читали? Читали исключительно люди образованные, студенты, учителя, журналисты. А прочие вообще не соприкасались с узкой образованной прослойкой. А сейчас — все на виду: Интернет, Фейсбук, Твиттер, Инстаграм, что там еще — это же как на заборе писать и читать, как на вечеринке поболтать, как за барной стойкой. Вот все, кто вообще хоть как-то писать умеет, вылезли на свет божий. Как клопы из всех щелей. Много их, оказывается! И все малограмотны. А было еще больше! Просто речь о них вообще не шла!

— Для молодежи социальные сети — это как столбик для собачки: обнюхать следы других и пописать самой — вот и все чтение.

— Раньше большинство читало только Библию. Так ведь и ее не читало! Раз в неделю ходили в церковь, слушали проповедь — уже спасибо.

— Позвольте! Спасибо… Да. Книга, печатная книга — лишь один из видов носителей информации. До изобретения письменности — литература была устной. Гомер был неграмотен. О нет, уже существовала буквенная азбука финикийцев и евреев, а в Двуречье клинописью стали записывать сказания. Но в общем был дописьменный период.

А появилась письменность зачем? Долги записывать. Налоги распределять. Бухгалтерские документы. А потом? Государственная пропаганда: прославление подвигов царей. А потом? Создание истории: цари, царства, войны, победы, пленные, захваченные страны. А потом? Личные письма — они еще в Месопотамии были: отец сыну, муж жене, подчиненный начальнику.

Итого. Можно сказать. Письменная литература возникает в Древней Греции, расцвет Афин VI–V веков до нашей эры.

— Позвольте! А религиозная? Тора? А законы Хаммурапи? И «Эпос о Гильгамеше» был куда раньше, чем ахейцы пришли на Балканы!

— Простите, да, согласен; я для краткости. Эллада — это диалоги Платона, это Аристотель, это огромный письменный массив. Но читателей был — узкий круг. Рукописи дороги! Философских школ мало. И что? И ходили в театры, смотрели трагедии и комедии. Дело это почиталось важным! Государство — город — платил гражданам по два обола, чтобы они в этот день оставили дела и шли в театр! То есть — понимали: литература — это важно, это воспитание граждан, это просвещение, нам нужны умные и добродетельные люди. И литература несла сильнейшую воспитательную функцию. Учила мужеству, мудрости, исполнению долга; высоким чувствам учила. И чтоб не пригибать этим грузом — разгружала смехом, сарказмом, издевкой. Нет неприкасаемых тем, даже богов создали с пороками, все подвергается критике!..

— Простите, вы превысили свой лимит, у нас регламент. Да, пожалуйста, ваша очередь.

— Коллега, прошу меня извинить. Если позволите, я продолжу с того места, где вы остановились. После Античности наступило Средневековье, и народ стал поголовно неграмотен. Возникает рыцарский роман — манускрипты на пергаменте чрезвычайно дороги, знать держит для чтения книг вслух специальных чтецов. Ну, а потом Иоганн Гутенберг изобретает печатный станок, наборный металлический шрифт, бумага в Европе дешевеет, и к 1500 году открывается эра книгопечатания. К этому времени в Европе уже множество университетов! Отметим с удовлетворением: число книгочеев растет! И к 1800 году все приличные люди уже читают романы, классицизм сменяется романтизмом, школа «штурма и натиска» в Германии, немецкая классическая философия, французское просвещение, английская политическая экономия. И великий XIX век — золотая классика. А к концу его возникает всеобщее школьное образование, и вот тут мы можем говорить о массовом чтении впервые в истории, потому что…

— Да гоните его вон! Мы тут что, второгодники?! Он что, учитель?!

— Я прошу ведущего разрешить…

— Почему все читали Дюма? Или Диккенса? Потому что делать им было нечего! Ни кино, ни радио, ни телевидения, не говоря о компьютерах. Газеты? — только новости и объявления. Вот в газетах — ежедневно, с продолжением — романы и печатали. Их и читали. Вместо сериалов. Но газет было мало, а писателей мигом развелось много. И почти все романы входили отдельными книгами. В газете-то — это все равно как сейчас телесериал сделают.

Литература несла главную не только эстетическую нагрузку, но и духовную, идейную, психологическую, познавательную. Из романов узнавали, как любить, как добиваться женщины и мужчины, что испытывают люди в разных ситуациях, как живут в деревне и во дворце, за морями и в горах. В романе были герои и злодеи, знойные страсти и кровавые преступления, битвы и клятвы… То есть!! Да не держите вы меня! Вот собственная, личная жизнь человека была маленькая, серая, ограниченная и монотонная — а в романе он выходил, как через дверь — в огромный мир, пестрый, красочный, разный, опасный и прекрасный! Ну так конечно читали. А что еще было делать?..

— Учебный, педагогический, дидактический аспект художественной литературы мы обязаны учиты…

Резкое дреньканье звоночка:

— Прошу соблюдать протокол!

— У меня только реплика!

— Я думаю, наши гости со мной согласятся: мы тут уже достаточно выслушали гуманитаров, литературоведов, историков. Пора дать слово и представителю естественных наук, человеку рационального мышления, специалисту по информатике (я правильно вас представляю?), так сказать. Взглянуть на вопрос с другой стороны. Прошу вас.

— Благодарю вас. Вы знаете, в художественной литературе я, разумеется, не специалист. Но и беллетристика — прежде всего это информация.

Любое существо для поддержания жизни нуждается в информации, более того — в обратной связи с окружающей средой, с внешними факторами. Пища или опасность, благоприятные условия или угрожающие — эта информация жизненно необходима. Ее надо улавливать, отфильтровывать от не важной, анализировать и делать практический вывод. Поэтому первобытный человек, «человек естественный», отлично разбирает звуки и запахи, приметы погоды, следы на земле и деревьях, знает полезные и опасные растения, умеет ориентироваться в пустыне и джунглях. Таков его багаж информации, необходимый его операционной информационной системе для выживания.

А вот Античный мир, или позднее Средневековье. Есть класс обеспеченных людей с избытком свободного времени, причем им не надо трудиться для добывания пищи. Их «информационные операционные емкости» недогружены, полусвободны — и требуют добавочной информации, так уж сформировалась высшая нервная деятельность: узнавать больше, познавать больше. Давай развлечения! Танцовщицы, флейтистки, певцы. Ну — а чтоб грузить мозг, чтобы больше, активнее узнавать, думать, участвовать в информационном процессе? Человеку это по жизни требуется. Так возникает альтернативная реальность — литература.

Литература — это жизнь, в которой ты интеллектуально и эмоционально участвуешь, не участвуя физически, энергоматериально. Воображаемая реальность. Виртуальная жизнь. И она может быть такая яркая, насыщенная, энергичная, пестрая! А ты остаешься цел и невредим. Как из дальнего путешествия с чудесами и приключениями вернулся.

Милые мои. Литература — это наркотик. Аспект эскейпизма, мы ведь не забываем?

Как всё искусство в принципе, литература условна. Во-первых, условен носитель: папирус, глина, пергамент, бумага. Условна графическая передача: клинопись, иероглифы, алфавит. Во-вторых и главных — условна суть: ты воспринимаешь рассказ о том, чего никогда не видел или, еще более, чего вообще не было. То есть:

ЛИТЕРАТУРА ЕСТЬ ИНФОРМАЦИОННАЯ ИМИТАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ ГРАФИЧЕСКИМ СПОСОБОМ, КОДИРУЮЩИМ ВТОРУЮ СИГНАЛЬНУЮ СИСТЕМУ — ЯЗЫК.

Отличие ее от устного творчества, театра, кино, телевидения — в том, что слово само по себе крайне богато разнообразными смысловыми и эмоциональными оттенками в зависимости от личности читателя.

Но! В чем главная опасность и трудность информационной революции рубежа XXI века? В том, что изображение несет несравненно больше конкретной информации, нежели слово.

Картинка, особенно движущаяся и говорящая картинка — несравненно богаче конкретно, во всех деталях. Ее восприятие легко и комфортно. Но! При этом форма говорящей картинки предельно ограничена и бедна с точки зрения индивидуального видения, индивидуальных интерпретаций. Движущаяся и говорящая картинка — абсолютно ограничена формально. Ее форма дает воспринимателю единственный и готовый вариант: смотри и слушай — все вот так.

(Простите, что некоторые фразы и формулировки я повторяю, иногда дословно, но опыт показывает, что с одного раза аудитория плохо усваивает мысль, не успевает.)

Слово же — универсально. Слово — это идея объекта, идея формы, движения и звука. А их уже каждый мысленно реконструирует согласно собственному воображению, образованию, склонности, интеллекту, настроению. Слово — это фата-моргана, принимающая любую форму в зависимости от того, кто и зачем на нее смотрит.

Слово — еще надо себе вообразить, возникший образ интерпретировать, наполнить эмоциональным содержанием и семантическими связями. То есть:

Литература требует от читателя создания конкретного образа из универсальной идеи.

Стул, лес, мужчина, обед — это надо же как-то себе представить: увидеть и почувствовать. Человеку с бедным воображением и низкой эмоциональной возбудимостью это трудно. Читать — это мозговая работа по перекодированию информации из условных примет в значимые объекты.

А кино? Оно богато красками и картинами, движением и звуком — можно не думать! Информация подается объемно и мощно — но разжевано и универсально, анти-индивидуально: создатель фильма увидел все вот так — и вставил тебе в мозг собственную интерпретацию. Информация более не многозначна — она однозначна.

Богатство средств передачи — дает бедность самостоятельного мышления и чувствования.

Подведем итоги.

Менялись носители информации. Нарастал информационный поток. Дифференцировались и множились виды, роды и жанры искусства и литературы в частности.

И. Все более широкие слои населения вовлекались в чтение. Всеобщее школьное образование. Демократия. Социальные лифты. Расширение рынков потребления.

Появляется «массовая литература». Приключения, детективы, фантастика, любовный роман. Появляются комиксы — они доступны даже самым малоразвитым. Лишь малая часть литературы остается «серьезной» и обретает статус «элитарной». Основная же часть литературной продукции потакает низкому вкусу малограмотного большинства.

И вот — компьютерная революция! Появляются социальные сети, твиттер и фейсбук, появляется Википедия! Плюсы всем понятны. А минусы?

Малограмотная масса мгновенно объединяется горизонтальными связями, становится виртуальным большинством, заполняет собой электронное пространство и диктует своим спросим предложение IT-гигантов. В несколько касаний молодежь получает желаемую, адекватную своим запросам информацию: какую косметику потребляет девушка, какие кроссовки носит парень, какой певец самый крутой — и: фото еды подруги, фото машины друга — да сотни фото прилетают! Я пошел и пришел, я купил и потанцевал — девяносто процентов информации сводится в примитиву дикаря.

А информационный поток в мире нарастает! И этот водопад отторгается нормальным сознанием, переводится на уровень белого шума: мне нет дела до Зимбабве, байдарок, черных дыр, марок шампанского и биографии Цезаря!

Образованность перестает быть престижной: Интернет и так знает все.

Какие книги?! Порнография, компьютерные битвы и империи, беспрерывный обмен частными новостями с кругом друзей и мнения твоего круга обо всем на свете.

Ну, а если прибавить к этому кризис большой литературы, оформившийся в середине ХХ века, и скверное качество современной беллетристки — бедность стиля, убожество мыслей, пошлость чувств, а главное — примитивность общего уровня и запросов — то возникает вопрос: а зачем это читать? Что это дает? Это не развлекает, не делает умнее и не делает лучше.

Массовая литература ничего дать не может, а элитная литература эпохи постмодернизма есть игра в бисер и тоже никак не обогащает личность. Старая классика? Молодежь не может ее читать, ну подумайте: вся классика в эпоху написания была современной литературой!

Что? Литература историческая? А в школах сегодня учат, что там токсичная мужественность, гетеросексуальный шовинизм, милитаризм, насилие и гомофобия. Воспитали? Поучайте ваших умственно отсталых неграмотных тинейджеров…

«Все, что меня не убивает, меня закаляет, — с сарказмом сказала себе Рут. — Старой жидовке очень полезно получить по ебалу от крепкой негритянки, чтобы мозги встали на место. Где ты была раньше, черная блядь. Попалась бы ты мне раньше — я бы растлила тебя, как мартышку. Впрочем, откуда я знаю, может ты и сама в этом преуспела. Но выпивку тебе я бы поставила». Ее охватило сентиментальное еврейское желание найти старого врага и объясниться ему в любви.

Она любила человечество месяц, а потом настала настоящая осень, красные и желтые листья поплыли в черном зеркале пруда, дорожки парка шуршали под ногами, понеслись серые облака, в сумке Рут прибавился термос с горячим кофе, а книжка в тот день называлась «Гибель Запада» Патрика Бьюкенена, и эта книжка скосила ее под корень.

Мимо ее сознания всю жизнь проходило, что черные насилуют и убивают белых раз в сто чаще, чем наоборот. Что культура коренных американцев, афроамериканцев и прочих пакистанцев — это культура белых, какими они были десять тысяч лет назад. Что когда отменят все наследие отцов-основателей — Америка кончится, но это будет не тот желанный конец, когда на смену капитализму придут счастье, справедливость и равенство, а жестокая борьба радикального ислама, африканского разгильдяйства и терпеливой, коварной азиатской беспощадности.

Она стала вести дневник. Прошедшая депрессия переродилась в жутковатое и гордое ощущение своей миссии и даже избранности. Рут избрала себе типа преемницы и обратила на нее нереализованные материнские чувства. Девочку звали Шарон Лапида, ей было двадцать два года и она, конечно, чем-то напоминала Рут в ее возрасте. А может, это только казалось? Сердце видит только внутреннюю внешность, если вам понятен такой неуклюжий оксюморон.

Сначала Рут делала в дневнике записи — то есть набирала на компьютере и распечатывала на принтере, чтобы потом сложить в папку. Ее огорчала эта офисная процедура, но писать от руки в красивой толстой тетради было очень неудобно, медленно и вообще нелепо; хотя романтично и значительно. Появлялось ощущение причастности к мировому философскому процессу, к треску свечей и гусиным перьям, кружевным воротникам, заброшенной могиле в монастыре и посмертной славе.

Но рука уставала и начинала болеть, буквы выходили корявые и через пять минут неразборчивые, не надо глупых сантиментов. А зачем вообще писать, если у нее теперь есть помощница, доверенное лицо, наперсница и наследница? Она называла Шарон дочкой, хотя по возрасту девочка была ей уже внучкой…

Она садилась за компьютер, открывала на мониторе фотографию Шарон с внимательными ждущими глазами, включала запись — и поверяла ей свои выстраданные мысли. Ей они казались бесконечно ценными откровениями. Хотя, между нами, для людей сведущих кое-что выглядело бы банальным. Но какое дело до людских мнений тому, кто ощутил дыхание Вечности и обращается к ней?

А у себя в студии на Флэтбуш Авеню Шарон пропускала полученные откровения через голосовую печать с программным редактором, спускала с принтера и для страховки еще сбрасывала на флешки. Она готовила книгу Рут Фридман. Книга должна была называться «Темные века».

По поручению Рут она принимала участие в композиции книги — какую главу — или это эссе? — после какой ставить, и разбить ли весь текст на несколько частей. А главное — свежим непредвзятым взглядом оценивать стиль: легко ли читается, понятно ли будет молодежи, нет ли огрехов, повторов — то есть исполнять обязанности редактора. Что было весьма эгоистично со стороны Рут, чтобы не назвать это хамством. Редактор — серьезная, тяжелая работа. Но, по секрету, Рут испытывала слабость к Шарон, угрызаясь своим влечением как кровосмесительством. И ничего не могла с собой поделать: творчество и плотская любовь оказались для нее неразрывны. Шарон же из глубокого почтения не могла отказать заслуженной наставнице. Тем более что это нормально и прогрессивно.

Шарон гордилась своей бисексуальностью, и когда к ней приходил бой-френд, студент Медицинской школы Нью-Йоркского университета, она — часто среди ночи между сексом и продолжением — ставила ему записи Рут. Ей хотелось поделиться с Дани, так его звали, этими сокровищами мысли, хотя многие мысли она сопровождала комментариями довольно критическими: Дани был нормальный левый, а она сама уже болталась в неопределенности и не хотела его провоцировать.

Свет уличного фонаря лежал желтыми ромбами на постели, на их голых телах, горлышко бутылки звякало о стаканы; чертов Дани был умным и любопытным и, слушая экран компьютера, забывал о Шарон, думал о том, как ему-то предстоит жить в этом мире, который делается непонятным и непредсказуемым прямо сейчас и очень быстро. А Рут вещала:

«Большинству надо читать что попроще: комиксы, триллеры, любовную чушь, а лучше всего — сообщения в твиттере и картинки в Инстаграме. Новая эпоха — быстрой, короткой, отрывистой информации. Умение думать, анализировать, сопоставлять и делать выводы — требует тренировки на обширных материалах, а этого давно нет. Выросло поколение идиотов».

«Дети компьютерного века даже не понимают, что сами замещают себя машинами. Машины делают за них все больше и больше. Все идет к тому, что машинам уже не будут нужны люди. Это и будет концом человечества».

«Письменность и литературы были уделом интеллектуальной элиты. Эта элита имела свой престиж, свою притягательность, внутри нее существовала своя иерархия, своя зависть и свое честолюбие. Она стояла над простонародьем и была отделена от элиты властной и экономической.

Книгопечатание запустило социальные лифты: грамотность стала средством выбиться в люди, подняться над нищетой и бесправием.

Всеобщая компьютеризация стерла границы между социальными слоями в информационном пространстве. Нобелевский лауреат и бездомный наркоман встретились в виртуальном цифровом мире. Дураки затопили собой мир, и умные стали почти незаметны среди них.

В информационном пространстве наступило господство быдла. Быдло перестало тянуться вверх: уже везде верх, оно уже и так рядом с богатыми и заслуженными, более того — у идиота миллионы поклонников, а у гения — лишь сотни тысяч максимум.

Быдло перестало стесняться себя, но более того — стало гордиться собой. Утверждало свои вкусы и воззрения, презирая инакомыслящих. И производители виртуальных продуктов — игр и прочего — в качестве рекламы потакают вкусам быдла и поощряют их.

Низший класс унтерменшей (да простит мне Всевышний это слово) уже сформировался. Они еще не знают, что обречены на вымирание в первую очередь.

Новый низший класс, недоумки и паразиты, повторяющие то, что вбила им в головы пропаганда, не понимают главного. Социальные лифты остановлены. Высший класс, господствующий класс, уже никогда не допустит их наверх, в свои ряды. Они не нужны.

Уже наступила Новая Новая Эра — эпоха господ при всесильных машинах — и эпоха рабов, которым кидают объедки: рабы уже не нужны, но пусть вымирают спокойно и без бунтов.

Расслоение на элиту и быдло все беспощаднее, между ними уже пропасть, она ширится.

Глупость и необразованность — это отбраковка Homo Sapiens, не прошедших естественного отбора: эволюция назначает исчезнуть людям, ум и знания которых не позволяют им возвышаться над Природой.

С тех пор, как Человек построил шалаш, сделал каменное рубило и овладел огнем — именно Ум и Знание определяли его господство над всем окружающим.

Ум и Знание — это перспектива, это будущее, это могущество.

Глупость и незнание — это смерть на обочине, в придорожной канаве Эволюции.

Всевышний, смилуйся над идиотами! Увы — этого не булет…»

— Еб твою мать! — сказал Дани. — Твоя старуха прямо пророк какой-то. Нехуево наворачивает.

Шарон прижалась к нему (а что ей еще с ним делать ночью в постели):

— Хочешь еще?

Прозвучало двусмысленно.

— Давай — сказал Дани, показывая голосом, что предпочел незнакомую виртуальную старуху молодой обнаженной любовнице.

Шарон стало лестно и обидно одновременно. Она чуть отстранилась и щелкнула клавишей:

«Опускаться вниз всегда легче, чем карабкаться в гору. Легкая сладкая жизнь развитой цивилизации — это и есть съезжание вниз.

Когда ты тяжело трудишься — это и есть подъем к достижениям и совершенству. Когда живешь легко и безбедно — это и есть деградация: твои нервы не напряжены, твой ум не трудится в полную силу, твои мышцы не сводит усталость. И тело твое слабеет, ум слабеет, комфорт порабощает тебя подобно наркомании.

Человечество без трудов и страданий обречено на вымирание».

«За год я прочитала двадцать семь книг по сексологии, и лучше бы не читала ни одной.

Сложись моя жизнь иначе, и живи я в другом обществе, я не стала бы лесбиянкой: строго говоря, я никогда себя ею на сто процентов не чувствовала. И теперь, все обдумав, я обязана признать:

В итоге, в результате — все виды ЛГБТ-секса, все виды феминизма, весь современный левый активизм — ведет к вымиранию человеческой расы. То есть: это величайшее, тягчайшее преступление перед Всевышним и людьми.

Конец моей жизни трагичен. Я могу лишь поделиться своим опытом, своими размышлениями».

— Ни хуя себе!.. — сказал Дани. — Да она альт-правая. Слушай, ты же связалась со старой фашисткой.

— Ты совсем ее не знаешь, — отстранилась Шарон в раздражении. — Включи голову:

«Демография — это судьба. Огюст Конт. Если женщины перестают рожать и народ исчезает — к чему все идеи и занятия? А ведь нас все меньше и меньше.»

«Искусство прошло вершину. Литература прошла вершину. Новое стало просто разрушением старого. У бывших гурманов возник спрос на невиданную еще еду — на говно под соусами. А ведь это верный показатель того, что и цивилизация прошла вершину. Шпенглер навертел много культурологической дури. Но в сути он был прав… Дегенерация и вырождение искусства — это лакмусова бумажка вырождения цивилизации. Простите неуклюжий оборот.»

«Если человечество заменяет себя машинами, причем процесс этот постепенный и облечен в заботу о новизне и удобстве — то и книги перестают быть нужны, делаются все примитивнее, а потребность в чтении исчезает.

Исчезновение потребности в чтении — это исчезновение потребности быть людьми. Это машинизация существ, сегодня по инерции еще человеческих, а завтра уже механических.»

«Где нет борьбы насмерть, где нет готовности и необходимости убивать и умирать во имя сохранения своей семьи и рода, где нет жестокой нужды трудиться в поте лица своего ради выживания, ради пропитания семьи, где нет нужды и желания рожать много детей, ибо от них зависит твоя старость, сохранение семейного очага и жизнь народа и государства — там вместе с безопасностью и комфортом приходит расслабление и дрябность души и тела.

И тогда женщины и мужчины делаются мало способны к рождению детей, ширится бесплодие, кости делаются тонки и хрупки, мышцы мягки и слабы: наступает физическая дегенерация, физическое вырождение. Это самая страшная беда нашей расы, европейцев, белых людей.

Так говорит нам физиология. Так говорят и селекционеры. Это свидетельствуют и подтверждают заводчики собак и лошадей.

Нагрузка делает людей сильными. Выжившие и победившие в борьбе — сильные. Комфорт делает слабыми.

Комфорт убивает народ и расу. Это блаженная наркомания, сладкая смерть.»

«Отделение секса от деторождения — есть ослабление воли к жизни, энергии жизни. Либидо делается бесплодным, расходуется на наслаждение помимо продолжения рода. Весь пар от машины идет в свисток и декоративную вертушку.

Традиционная сексология, социальная сексология — права:

Любые замены нормального двуполого секса отклонениями, однополыми наслаждениями и союзами, всеми видами мастурбации и сексуальных игрушек и машин — это уничтожение человечества.

Учитывая, что мы стремительно вымираем — все это должно быть объявлено тягчайшими преступлениями против человечества!»

— Старая блядь! — с чувством выразился Дани. — Но она права, твоя поганая старуха. Какого хера она к тебе пристает?

— Не смей так говорить, — всхлипнула Шарон. — Она прекрасный человек. Она очень добрая. И несчастная. Я не могу бросить ее — это ее разрушит. И потом — я обязана помочь ей закончить книгу. Ты слушай:

«Когда нетерпимую тоталитарную идеологию ставят выше научных истин — это фашизм. Это самоуничтожение.

Идеология вопреки науке — это ложь, а ложь в масштабе народа и цивилизации — это нарушение обратной связи. А нарушение обратной связи — это гибель. Если животное считает врага другом, яд — пищей, а убежище — опасностью, оно обречено на смерть. Это постигло нас.

Страшно произнести правду, но правда бывает страшной:

Расы не равны по своим умственным способностям, темпераменту и склонности к организации. В равных условиях они ведут себя немного по-разному. Вообще все это всегда знали, пока не началась эпоха саморазрушения, названная «политкорректностью». Отрицать эту разницу, установленную серьезными добросовестными учеными и доказанную статистикой — означает разрушать цивилизацию.»

«Называть изучение особенностей разных рас расизмом, а достоверно установленные факты различия рас в некоторых деталях — научным расизмом есть сознательное преступление против человечества.

Ужас в том, что сегодня ложь и преступление во имя идеологических догм приказано считать единственно моральными, а противоречащую им правду — преступной.

Когда правда объявлена преступлением — эту цивилизацию уже ничто не может спасти.»

…Шарон не довела до конца редактирование этой книги. Потому что Рут ее не закончила.

В поисках ответов на главные вопросы она увлеклась историей и, поскольку зрение садилось от компьютера, накупила массу книг. В томительный предутренний час, когда все чувства угнетены смертной перспективой бытия, она предвидела, как ее тело найдут в неопрятной квартирке среди книжных завалов и клочков исписанной бумаги.

В полусне она как-то произнесла:

— Эта тьма никогда не рассеется.

И когда светало и становилось легче, заварив кофе и глядя в окно на редкие машины, она представляла, как читает лекцию по Древней истории в университете:

Конец Бронзового Века был неожиданным, необъяснимым и неотвратимым, говорила она. В XII веке до нашей эры неведомые ранее Народы Моря, воинственные и жестокие варвары, нахлынули на процветавшие государства Средиземноморья и Востока: Микены и Греция, Междуречье и Египет, великое Хеттское царство — все были сметены ими. Долгая засуха и ослабление развитых держав предшествовали разгрому и падению.

Дальше наступило страшное. Триста и четыреста лет длились Темные Века. Разрушалась и исчезала культура, забывались ремесла, утеряны были секреты строительства. Уже никто не верил, что были до них дома в несколько этажей, и водопровод с холодной и горячей водой, исчезла письменность и не осталось грамотных людей, забыты оказались науки и искусства.

Но нравы были просты и суровы. Необходимость выживать заставляла напрячь все силы. А главное — у них было время. И кроме примитивной металлургии и плотницкого инструмента, колеса и весла, холодного оружия — у них не было никакой техники. Пришли и ушли десять и двадцать поколений — и люди начали подниматься вновь.

Нам трудно представить, что цветущая цивилизация сменилась дикостью, бедностью, примитивностью и упадком. Но так было.

А если времени нет? Если цивилизация сама организовала нашествие варваров на себя? Если сама запрещает сопротивляться варварам, но велит им подчиняться и кормить их? Если сама учит и заставляет людей не рожать новые поколения? И самое страшное — если сама заменяет себя машинами?

Раньше или позже Темные Века должны были закончиться Армагеддоном и концом времен.

И тогда узкое длинноносое лицо прусского короля под суконной треуголкой просунулось в серое рассветное окно и закричало ехидным фальцетом:

— А вы что, канальи, собрались жить вечно?

И фальцет превратился в гром и скомандовал:

— Гвардию в огонь!

Авангард

Евреи как авангард самоуничтожения цивилизации

Сначала, по традиции последних времен, полагается выражать благодарности. Всем, то есть, кто своим трудом и всей жизнью помог и сподвиг, и так далее: дли-инный подробный список. Таким образом, я приношу свою глубокую благодарность всем, кто посылал меня подальше — либо наоборот, проигнорировал тактично — со всей этой тематикой, проблематикой и сопутствующими хлопотами, как нечто малоинтересное и не имеющее к ним отношения. А именно:

Директору Московского Еврейского культурного центра (кажется, так) Смирнову Иллариону Геннадьевичу;

Руководству еврейской конференции ЛИМУД Москва‐2019 (разумно пожелавшему сохранить инкогнито);

массе мечтавших, чтоб меня никогда не было;

также необходимо помянуть и изъявить особую признательность тем, без кого эта лекция могла бы вообще не возникнуть — славным сынам еврейского народа:

Старшему советнику президента Обамы Дэвиду Аксельроду и

Главному редактору журнала «Нью-Йоркер» Дэвиду Ремнику;

— и всем тем, неведомым и далеким, но оттого не менее заслуживающим жизни и сочувствия евреям, которые будут с мучительным недоумением и еще более мучительной болью вопрошать, почему и за что, опять и в который раз, тяжкая кара постигла Избранный Народ Божий на тернистом пути гонений и казней.

Амен.

Теперь — эпиграфы.

Первый — из «Рэгтайма» Доктороу:

«— Евреи, — сказал Форд. — Эти ни на кого не похожи. Они-то могут вашу теорию спустить в сортир».

А второй — из предваряющего появление социальной психологии Стендаля:

«Сильные души требуют пищи».

И третий — «Черная стрела» Стивенсона:

«Повесить этих храбрых джентльменов!»

Переходим ко вступлению.

Итак, в августе 2018 года едем мы в Пекине из университета, где и проходят заседания Всемирного Философского Конгресса, к себе в отель с одним славным профессором, помнится, из Омска. И он все изумляется и возмущается: сошли все эти западные либералы с ума! Эта борьба за свободу нелегальной миграции, за права шариатских судов, за однополые браки, за женщин в спецназе! Они вообще идиоты?! Нет, они реально понимают, что делают? Они же бесплодны, они вымирают, они замещают себя малограмотными чужаками из другой культуры, средневековой! Да они чего??!! Это что у них — болезнь такая?.. Вот такой философ, но непосредственный. На фоне мелькающей гигантской урбанистики солнечного социалистического Пекина.

Я, оказавшись в уготовленной мне роли оппонента и носителя западной идеологии, принялся объяснять. Что это не глупость — это такой ум. Что за точкой зрения западных либералов стоит своя идеология, свое мировоззрение, своя философия: и картина мира у них другая, и шкала ценностей другая.

Но мне попался такой философ-консерватор, такой русских человек со здравым смыслом вместо философских теорий. Учился он еще в канонах советского марксизма, диссертации защищал по темам типа доминирования общего над частным в историческом материализме Энгельса, и все изыски постмодернизма скользнули по его сознанию, как костяные стрелы дикаря по толстому черепу бизона. Защита его была непробиваема: «Послушайте, но неужели они сами не понимают, что это, простите, страшная херня?» Мне попался здоровый человек, не засвеченный радугой высокоинтеллектуальной шизофрении; он противостоял европейским ценностям, как свинцовая стена противостоит невидимой, но губительной радиации.

Через полчаса автобус подрулил к отелю и мы вышли, прервав дискуссию на пике парадокса: почему западные евреи отчаянно борются за въезд мусульман, в массе своей мечтающих вырезать Израиль и прочих евреев заодно, и за всеобщее социалистическое равенство — при котором, во‐первых, их-то раскулачат в пользу бездельников, и во‐вторых, назначат виновными за все ужасы победившего социализма, которые неизбежно наступят: разруху, концлагеря и идиотизм?

Потом все сели в баре и выпили с китайскими друзьями за дружбу и философию. 52-градусная рисовая водка «Маотай», необычайной чистоты и легкости, придала беседе лучезарную перспективу.

Похмелья она не дает, наутро голова была ясной и бодрой, и в поднебесной прозрачности обнаружилось, как перечное зернышко, что-то хрупкое и колючее. При увеличение этот кристаллик оказался нерешенным и закукленным вчерашним вопросом:

Почему американские евреи, давно добившись равноправия и успеха в обществе, голосуют за Демократическую партию и борются за социализм и расширение прав меньшинств — при том, что негры и мусульмане их ненавидят и мечтают пригнуть и выгнать, а социализм неизбежно приведет к тоталитаризму, концлагерям и нищете: СССР, Куба, Северная Корея, читайте «1984». Они идиоты и не понимают этого? Нет, они умны. Но этого не понимают. Так почему???!!!

Тот день я не поехал на секции, гулял по городу, пил пиво и думал. Но это длинная проблема. И додумал я уже зимой, в Москве: длинные темные вечера, снег и грязь, и прочая лирика.

Значицца так, как говорил красноармеец товарищ Сухов.

Во-первых, надо разобраться насчет евреев: чем отличаются и как это у них всю историю выходило.

Во-вторых, надо разобраться насчет самой истории: с чем ее едят, какие основные законы в ней действуют.

И в‐третьих, необходимо нам понять, какова же суть данного этапа истории — что впереди, чем обусловлен настоящий день.

Традиционные ответы на эти вопросы всем хорошо известны. Евреи умные, битые и живучие. История развивается от первобытного человека к торжеству науки, техники, комфорта и прав человека. А суть данного этапа — мы должны преодолеть в себе потребительство и вернуть в свою жизнь утраченный смысл.

А теперь попробуйте свести все три ответа воедино и ответить: так чего евреи пилят сук, на котором сами сидят? Или так ненавидят народы, среди которых живут, что готовы уничтожить их даже ценой собственной гибели — вот такой сверхвредный народ? Или античное «Кого боги хотят покарать — того лишают разума»? А за что карать?

Или что — антисемитизм разумен, логичен и справедлив?

Или пусть все сдохнут — зато среди справедливости и счастья? Счастье и справедливость на уровне нищеты и возвышения слабых и глупых над умными и сильными?

По порядку!

1. Евреи первыми пришли к Единобожию. Если оставаться на позициях атеиста и материалиста, честного аналитика, — можно говорить о повышенной креативности коллективного сознательного и бессознательного народа Израиля. Грубо выражаясь — евреи единого Бога придумали, изобрели; и плодотворность этой гениальной идеи невозможно переоценить. На стержне Единобожия создана и существует вся наша иудеохристианская цивилизация, и мусульманская тож.

Мощь мысленного и идейного посыла еврейского народа выражена в Едином Боге.

Заметим: созданием Единобожия евреи выделились среди прочих кочевых семитских племен, живших в тех местах. И сопровождалось это — жестокой системой императивов и табу.

То есть. Евреи проявили высокое социальное качество — создали сильно неравновесную идеологическую систему, положив ее в основу социальной структуры. Резко повысили упорядоченность материального быта (правила питания, отдыха, молитв и т. д.), скрепив это мотивировкой Завета, договора с Богом, Высшей Волей.

Все это — аспекты и свидетельство повышенной энергетики народа психической, и как основы — общей, базовой жизненной энергетики.

2. Четыреста лет рабства в Египте — первая проковка еврейского народа. Тяжелая работа, униженное положение, невозможность изменить его. Слабые и неосмотрительные должны были вымереть. Рабство означает: для чужих ты не человек, рассчитывать можно только на своих, жалобы бессмысленны, умей терпеть, работать и выживать. Рабство как школа противостояния силе, выживания и национальной солидарности.

2-А. С точки зрения не верующего иудея или христианина, но атеиста-аналитика, имеет смысл заметить, что. Если Египетский плен определяется в 200–400 лет (по разным источникам), время Исхода — с 1445 по 1212 годы до Н.Э. (по разным источникам), а время написания самых древних книг Библии — ХV век до Н.Э. (самая ранняя дата в источниках), получается следующее. Самое вероятное хронологически. Что Иудаизм как категорическая и нетерпимая религия Единобожия, как заключение Всевышним договора с Избранным Народом своим — возник как религия морально непокоренных рабов, либо же как рабов только что освобожденных, которым предстоит найти и отвоевать свое место в мире.

Это религия тех, кто силой обращен в рабство, но не покорен духом. Слабые вымерли. Подлые раньше или позже найдут способ пойти в услужение к угнетателям и переместиться в их лагерь. Упрямые, выносливые, гордые и нетерпимые — противостоят угнетателю своей верой, убеждением, духовными ценностями. Мой Бог все равно истиннее и сильнее ваших — и хоть сдохните.

Единобожие иудеев — это религия гордецов, познавших свою силу, выносливость и упрямство: нас можно гнуть и убивать, но дух наш непобедим.

Иудаизм — это рациональное оформление эмоционального посыла: ни хрена вы с нами не сделаете! Но! Храбры, живучи и горды были многие дикари. Евреи первые и единственные, кто додумался (кому хватило ума как производной от энергии страсти и воли к жизни) — кто додумался создать из своего чувства абсолютно устойчивое и всепобеждающее мировоззрение Единобожия.

То есть? Сочетание физической выносливости, крепости духа и силы ума. Да: все, что меня не убивает, меня закаляет.

2-Б. Из множества теорий возникновения алфавита — библейская говорит, что буквы Господь дал Моисею: в Скрижалях и вообще для записи главных дел народа и его взаимоотношений с Богом. То есть Пятикнижие было записано с Исходом из Египта. Тут наличие Яхве и договор с ним «документально» зафиксированы с достоверностью впервые.

Представляется, это также подтверждает точку зрения, что Единобожие у евреев оформилось в результате Плена Египетского и Исхода.

2-В. Известна точка зрения, что на возникновение культа единого Яхве у евреев оказало влияние введение культа Атона в Египте Эхнатоном в ХIV веке до Н.Э., то есть к концу Плена и при жизни Моисея. Очень возможно. Однако этот «первичный египетский монотеизм» исчез через полвека, канул в истории и сам народ египетский с его высочайшей культурой. Иудейский же Бог торжествует и ныне. Это еще одно подтверждение: единым и нетерпимым Богом евреи укрепили себя и отделили от поработителей — а затем и от всех прочих.

3. В VIII веке до Н.Э. большая часть Израиля была захвачена Саргоном II, и 10 из 12 Колен Израилевых были угнаны в Ассирию. Откуда не вернулись. Ассимилировали. Но не совсем. Позднейшие персидские евреи, грузинские евреи, евреи разных областей Индии и Пакистана — сохранились как этнические группы и возводят свое происхождение к этим изгнанникам.

Однако две с половиной тысячи лет! Крепко сцементированный народ. Дух един и вера едина — и энергия нужна для поддержания на уровне этого духа и веры.

4. Изгнанный и плененный еще через двести лет Навуходоносором, еврейский народ (его остатки!..) в чуждом многочисленном окружении сохранил себя — через свои законы, мораль, категоричность и нетерпимость. И вернулся на свою землю, и восстановил разрушенный Храм. То есть: можно говорить о сильной этнической и социальной спаянности народа. О повышенной социальной энергетике, позволяющей обеспечить единство вопреки сильному внешнему давлению и внешнему стремлению к раздроблению и ассимиляции.

Отметим: социальная энергетика есть производная от суммы энергетик личных. Сплоченный народ может составиться только из сильных духом людей — людей высокой психической энергии.

5. Как гордимся мы колыбелью своей культуры — великой Элладой! Ее духом, ее искусством и наукой, ее ценностями. Евреям и это не подошло! Вот всему Средиземноморью подошло — а евреям не подошло. Не будем по-вашему ни одеваться, ни питаться, ни молиться. И прославленные мои братья — Маккавеи — начинают непримиримую, многолетнюю и жестокую борьбу против эллинизации. Вполне просвещенной и эстетически высокой. Мы будем драться против любой силы и соблазна — за свои ценности, свой образ мыслей и действий, за своего Бога. Это ж сколько энергии и страсти!

Инстинкт и идеология национального самосохранения приняли жесткие, совершенно нетерпимые, агрессивные формы. Не смей покушаться на наши святыни, наши ценности, образ жизни и мыслей!

6. Римляне были очень веротерпимы и умели обращаться с народами, включенными в состав Империи, как никто. Гении администрировании, непревзойденные законодатели. Нет, наместники подворовывали и наглели. Но в меру! Все как-то уживались обычно. С упертыми евреями эти номера не проходили. За полторы тысячи лет народ стал исключительно солидарен и ершист!

Первая Иудейская война. Взятие и разрушение римлянами Иерусалима и Храма. Покарали и развезли по Империи: началось Изгнание.

Вторая Иудейская война. Восстания от Египта до Месопотамии. Избиение греков и прочих, сотни тысяч убитых. Рим покарал.

Восстание Бар-Кохбы. Евреи вцепились в свою землю, их невозможно было изгнать надолго и полностью: почти отбили Иерусалим. Легионы вырезали мятежников.

7. Вот в канун этих войн евреи изобрели христианство.

Еретиками и пророками Палестина полнилась, и каждый второй религиозный диссидент проповедовал реформы. Иешуа из Назарета с дюжиной учеников создали открытый, космополитичный и либеральный вариант иудаизма. Всякий может без проблем принять его. Земные несчастья — ерунда перед вечной жизнью, вот там-то тебе воздастся за добро и зло.

Христианство явилось гениальной религией. Абсолютно терпимое и мягкое внешне — оно было категорически нетерпимым и жестким внутри. Терпи любое страдание — тем больше будущее блаженство. Люби всех. Будь покорен всем превратностям земной жизни — но ни на йоту не поступись духовной добродетелью и истиной.

Христианство явилось непобедимым и победоносным. Категорический императив поведения. Системообразующая идеология. Идеал добра и табу на зло.

Рабы и граждане всемогущей Римской Империи, трескающейся от завоеванного добра, утеряли ориентиры и смыслы жизни. Христианство дало их. Спрос на него определил победу.

Мы не можем бежать из римского плена, как бежали из египетского: Рим — везде, Рим — это мир. Ладно. Подавитесь. Это ненадолго. Тогда нам принадлежит Царствие Небесное, Истина и вечное блаженство принадлежат нам — и ничего вы с нами не сделаете! А сами проведете Вечность в муках.

О, это было титаническое свершение, величайшее в истории — из лона своего пустить в мир христианство.

7-А. А если бы не случилось вообще на свете евреев? (Какое радостное облегчение для всех антисемитов, правда?) Не было бы тогда Единобожия? И не было Иисуса?

Из двух одно. Или не было бы монотеизма и христианства, и с иной моралью и мировоззрением история пошла бы другим путем. И тогда цепь случайностей — голод в регионе, переселение одного из кочевых семитских племен в Египет, рождение Моисея, казни египетские, — ничего этого могло не произойти. И были бы у всех свои боги, и прекрасный Пантеон античных греков распространился бы в сознании народов, и ничего, и все отлично. Но — иначе. И уж подавно бы не родился в семье некоего плотника некий младенец, и не ушел юношей в бродяги, не стал проповедником, не имел учеников, и распят-то не был. И сторонники непредсказуемости и случайности Истории закивают головами.

Тогда роль евреев в истории просто невообразимо важна и судьбоносна. Действительно — народ какой-то божественной креативной силы! Без них не существовало бы всей нашей христианской цивилизации!.. Кстати, и мусульманской заодно.

Или иначе? Раньше или позже, не у этого народа — так у другого, не под этим именем — так под иным: появился бы Бог единый и всемогущий, и принес бы в искупительную жертву не сына, так дочь или животное, — и под иными именами, с иными праздниками и церемониями, История вершила бы течение свое в том же, в общем, направлении: те же открытия и свершения, тот же уровень цивилизации и те же кризисы… История носила бы другое платье, двигалась бы другими тропинками в том же направлении, к тем же вершинам.

В этом случае гениальность и избранность евреев в том, что они были первыми. Именно они сделали необходимое и логичное — в нужное время и в нужном месте. Выиграли забег. Первыми перехватили эстафетную палочку из руки Бога.

7-Б. С точки зрения эволюции, структуризации социальной формы материи, стремления к повышению неравновесности самоорганизующихся систем — появление и распространение Единобожия логично и закономерно. Множество разных примитивных племен сливается в немногие мощные народы, сложно организованные и высокопотентные. Множество идолов и божков, богов разных рангов и «профессий» — соединяются в одного Всемогущего Бога, возвышающегося над ними и всем миром, как дерево над травой.

Появляется только то, что должно появиться. Детали не принципиальны. Евреям первым явил себя Бог. В их отсутствие — явил бы другим, возможно, что позже. Или вы полагаете, что наличие Бога прямо зависит от наличия евреев? Не было бы евреев — и Бога бы никакого не было? То есть евреи первичны — Бог вторичен? Это вы сами придумали, или прочитали где?

8. О Рассеянии и диаспоре написаны библиотеки. Иногда евреям позволяли жить вровень со всеми. Но общий вектор — поражение в правах гражданских и имущественных. Ограничение в профессиях, должностях, месте жительства. Унижение и несправедливость.

Следствий тут несколько.

Во-первых, рабство рождает рабов. Где нет у тебя силы исправить несправедливость — там ты гнешься и стараешься достичь своего, оставаясь слабым и огибая несправедливость. Упрямый раб — хитер, лицемерен, смекалист и умел. Только ум, упорство, умение и хитрость позволят тебе добиться желанной цели.

Во-вторых, если раб сдохнет — это его проблема. Особенно если владелец не несет убытков. Хочешь жить? — научишься выживать. Питаться крохами, носить обноски, переносить болезни и жить в трущобе.

В-третьих, когда начинается погром — сумей спрятаться, бежать вовремя, укрыться у верного друга-христианина, умолить убийц пощадить тебя.

В-четвертых, если тебе невтерпеж такое прозябание, если чувствуешь ты в себе силы необъятные и ум кипучий — никто тебя, гевер, в евреях не держит. Крестись! И крестились, и шли — в чиновники, в ремесленники, даже в казаки уходили!

То есть. Две тысячи лет естественного отбора — выбраковали слабых, глупых, неумелых и недалеких. А также тех, для кого святыни дедовской веры высшей ценностью не были, и не была высшей ценностью принадлежность к своему народу. Ушли во внешний большой народ многие самые сильные, энергичные и благородные — но те, кому не хватало гордости и духа единства народа превыше всего: то есть социального инстинкта не хватало по сравнению с оставшимися евреями, вот какое дело.

А остались живучие, выносливые, хитроумные, с повышенным инстинктом самосохранения, способные поладить с самим чертом, остро реагирующие на изменения в окружающей среде, наученные выкручиваться из любого положения. Чемпионы по выживанию и приспособлению остались.

9. А пятое следствие надо считать первым. Человек почему стал царем зверей — без когтей и клыков, рогов и копыт, теплой шерсти и дубленой шкуры? Умный был. Придумывал, как быть сильнее силы.

Первое: ум помогал выкручиваться, выживать и подниматься. Умный был социально значимее.

Второе: когда ты под вечным гнетом несправедливости — это сильнейший стимул к размышлениям: как же так устроен мир? Почему же он несправедлив? В чем же счастье, и по заслугам ли одаривает им Всевышний? Как же надо жить правильно, чтобы было хорошо хорошим людям и плохо плохим? Это естественно и неизбежно: чем хуже живется человеку — тем больше он пытается понять, почему же мир так устроен; если не вовсе оскотинел, конечно, и не зациклился умом.

Но третье: образ жизни не позволял впасть в тупость и умственное оцепенение. Евреи читали Танах, Мишну и Талмуд. Были поголовно грамотны. Специфическая еврейская культура сводилась к изучению и толкованию тестов. Учились думать об абстрактных вещах и осмысливать отвлеченные суждения. Жили в гетто по завету предков и на светские соблазны не отвлекались: а их никуда особо и не пускали. Пусть с поправкой на схоластику — но умственное развитие евреев было образом жизни.

И четвертое. Когда все более или менее равны в нищете (хоть и не совсем, конечно) — престиж ума и образованности очень высок. Если социальный статус и условия жизни у всех сравнительно одинаковы — ум и образованность весьма выделяют из общей массы. (Ну, вспомните лучших учеников в классе — во времена, когда деньги решали не все.)

Так вот. Не просто выживали и поднимались прежде всего умные. Но! Ум оказывался фактором естественного отбора. Умный и образованный жених был несравненно престижнее и предпочтительней глупого. (Кстати, к невестам это тоже относилось.) Знатный и богатый дворянин, но дурак, здесь не канал.

Итого — умные давали лучшее потомство. При этом успешнее выживали и устраивались в жизни.

Эта селекция, этот, простите, опыт евгеники продолжался две тысячи лет — почти сто поколений!

10. В результате чего у евреев, и до Рассеяния психически энергичных и креативных, образовался Коэффициент Интеллекта 113 средний, на минуточку. У ашкеназов.

И вот вам 30 % всех нобелевских лауреатов. И толпы знаменитых физиков, изобретателей, писателей и прочих торжествующих пролетариев умственного труда. А также финансистов, промышленников, всевозможных спекулянтов и советников по любым вопросам.

11. Но мы забежали. После переселений, крещений и аутодафе, изгнаний и погромов, наступил век капитализма, а с ним просвещения и демократии. Ротшильды создали гигантский транснациональный банкирский дом, Наполеон дал все гражданские права евреям, богатство народов росло, и нищета пролетариата росла вместе с ним. Возник социализм.

Еще Сен-Симон говорил о возвращении евангельской морали и справедливом общежитии. Еврейские мечтатели и финансисты не остались в стороне от социальных экспериментов. Мозес Гесс заложил основы социализма в Германии, полагая его правомерным для Франции и Англии также. Ну, а потом за дело взялся Карл наш Маркс.

То есть евреи не остались в стороне от новой — и передовой! — идеологической смуты. Несправедливый мир нуждался в реформе. Святому делу освобождения трудящихся от эксплуатации можно было посвятить жизнь: в том был смысл! Было к чему приложить энергию и мозги! Благородство, милосердие к обездоленным и борьба за всеобщее счастье явились основой социалистической морали. Чем она отличалась от евангельской? Тем, что доброе слово, подкрепленное террором, должно было действовать куда эффективнее, чем просто доброе слово.

Лассаль, Бернштейн и многие другие занимают весьма видное место среди множащихся немецких и французских социалистов.

12. В первой марксистской социалистической организации в России — «Освобождение труда» — из пяти человек евреями были двое: Аксельрод и Дейч. Лиха беда начало. Через несколько лет организуется «Всеобщий еврейский рабочий Союз и Литве, Польше и России». Он примыкает к Российской социал-демократической рабочей партии; через двадцать лет происходит ее раскол, меньшевиков (большинство!..) возглавляет Мартов (Цедербаум).

Еврей Парвус — серый кардинал русской социалистической революции (Октябрьского переворота); финансовый и мозговой центр. Троцкий (Бронштейн) становится вторым человеком у большевиков (РСДРП/б) и образует тандем с Лениным (евреем на такую же четверть по крови, как и русским). Роль Троцкого колоссальна: он был первым председателем первого в России совета рабочих депутатов в 1905 году; он руководил партией летом-осенью 17 года в отсутствие скрывавшегося Ленина, руководил Октябрьским переворотом, создал Красную Армию, написал текста Присяги, придумал и ввел первый советский орден — Красного знамени, был фактическим главнокомандующим, выиграв Гражданскую войну.

Перечислять многочисленных еврейских комиссаров, чекистов, командиров и агитаторов не имеет смысла. Да — часть зажиточных и пророссийски настроенных евреев была на стороне белых. Но основная масса — ринулась в революцию. Революция — это было: полное равенство, абсолютный интернационализм, выдвижение только по способностям — и преданности, «классово чуждые» отсеивались и часто уничтожались. Российские евреи ринулись в большую жизнь и мир максимальных возможностей. Мечтатели с наганами.

13. Причин огромного успеха и огромной роли евреев в советском проекте можно назвать, пожалуй, три:

Первая — изголодались по большим возможностям, по равной жизни в большом мире, стремились к максимальной самореализации, а также к успехам и карьере, к высокому социальному положению. Две тысячи лет сдерживаема и давимая энергия этноса — выплеснулась, и волна пошла высокая.

Вторая причина — уничтожение едва ли не всей русской интеллигенции и чиновничества — по классовому признаку: а буржуи! Образованный, в очках, руки белые, книги читает, живет чисто? К ногтю его! Так что вакансий образовалось множество — как вакуум втягивал грамотных и классово близких людей в государственную пирамиду.

Третья причина — никуда не денешься: умные, энергичные, с жаждой знаний и учения. Честная победа в конкурентном отборе.

Но была, однако же, и четвертая причина. Еврейская мечтательность и идеализм. Народ, создавший евангельскую модель социализма — способен скорее других отдаться убеждению в достижимости рая земного, в возможности построить счастье человеческое здесь, в бренном мире. Ибо марксизм выдавал себя за науку, а авторитет науки после великого рационализма XIX века был высок.

Да три четверти прославленных советских песен написан евреями! Писатели, инженеры, конструкторы и директора чего угодно. Вся советская Бомба — еврейская: Иоффе, Зельдович, Харитон, Ландау, Халатников, Гинзбург… и даже американские секреты Оппенгеймера, Силарда и Теллера крали для нас Фукс, Голд, Кремер и супруги Розенберг! Так что когда появился равный гений Сахарова, в Кремле облегченно обрадовались и мгновенно наградили всем возможным: вот, чтоб евреи не мнили о своей исключительности.

14. Примечание первое. Расстрельщики и тюремщики. Весомо войдя во власть, где карательная функция была одной из важнейших, евреи проявили жестокость, рвение и изобретательность удивительные. Руководители крымских расстрелов Бела Кун и Розалия Залкинд стали фигурами легендарными. Улицы и проспекты имени кровавого пса Куна сохранились со времен Советской власти до сих пор.

Раскулачивание, расказачивание, расстрел царской семьи, расстрелы заложников, травить крестьян газами, сгонять рабов в лагеря, организовывать поголовное доносительство — во все эти необходимые советские процессы евреи вносили свою весомую долю, иногда решающую.

Блюмкин, Серебрянский, Эйтингон, Трилиссер — славные основатели отделов и направлений ЧК-ОГПУ-НКВД, асы спецслужб. Изобретатель и организатор трудовых лагерей ГУЛАГа Френкель, нарком НКВД Ягода, пыточных дел мастера Лубянки знаменитые Родос и Шварцман — евреи достигали высоких результатов и здесь. Всех не перечислишь.

Так что иллюзий о сентиментальных беззащитных евреях не должно быть. Наступает время — и обнаруживаются возможности. Жертва и палач — братья, передай только наган из руки в руку. Энергия — она ищет применение.

15. Примечание второе. От создателей и столпов режима — в его жертвы. Когда Зиновьев, соратник Ленина, глава Коминтерна, говорил, что 10 % народа уничтожить для достижения коммунизма очень даже нормально — это, значит, было ничего. Когда расстреляли самого Зиновьева — кому как, но ему стало гораздо хуже.

Террор диктатуры пролетариата был предуказан еще Марксом. Верные и пламенные коммунисты, романтики с маузерами — этот террор осуществляли. Евреи в первых рядах — как самая, в общем, революционно сознательная и преданная идее этническая группа.

Наглядная модель любой революции такова: террор расходится из центра широкими кругами, волны достигают невидимых краев — и, отражаясь от них, возвращаются в центр. Революция пожирает своих детей. К власти приходит стабилизирующий элемент — и неизбежно уничтожает элемент разрушительный, дестабилизирующий, собственно революционный.

Реформаторы делают революцию, затем контрреформаторы уничтожают смутьянов и закрепляют постреволюционный порядок. Таков социальный закон. Двухтактный человеческий двигатель революционных реформ.

Когда китайские отряды Якира наводили ужас на русских крестьян, Троцкий расстреливал каждого десятого дезертира, а Сольц был «совестью партии» — все казалось в порядке. Когда Сталин подготовил этническую чистку, и евреев погнали отовсюду — это явилось логическим завершением роли евреев в русской революции и создании Советского Союза. Антисемитизм Сталина и его загадочная смерть-убийство — частности. Не меняющие общую схему, принципиальную последовательность исторических этапов. За частными подробностями — объективный принцип истории.

За что боролись — на то и напоролись. Выжили. Но придуманный евреями социализм, без их участия не осуществленный бы — их же поставил наконец в самое дискриминируемое из всех народов положение.

16. И пару слов о мировой революции. Германия 1918. Оружие и деньги идут через советского посла Абрама Иоффе. Партия «Спартак» — там Роза Люксембург. Вскоре возникает Баварская Советская Республика — лидеры Курт Эйснер и Евгений Левине. Евреи за революцию! Венгерская Советская Республика — верный Бела Кун.

Социализм становится господствующей политической идеологией образованных евреев Запада. Мы разрушим мир эксплуатации и капитала — и построим новый, справедливый мир счастья, равенства и гармонии.

Репрессиям и нищете в СССР Европа не хочет верить! Интеллигенция презирает буржуа! Русские строят новый мир, мир будущего!

Новое мессианство, новая религия — ширятся. Нас, евреев Запада, презирают и ставят ниже других? Мы еще построим счастливый мир для всех!

Отделения Коминтерна созданы по всем странам мира. Они работают на Советский Союз — родину всех трудящихся. А кто ж из трудящихся угнетен — и при этом образован и энергичен — больше, чем евреи?

17. Еще два шага — и мы окажемся в долгожданном настоящем.

Франкфуртская философская школа. Карл Грюнберг, Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Эрих Фромм, Герберт Маркузе, Вальтер Беньямин, Лео Левенталь, Фридрих Поллок. Столпы философии ХХ века. Все — евреи. Все первое поколение основателей, двадцатые-тридцатые годы. И их знаменитый друг и единомышленник Дьердь Лукач — основатель Будапештской школы, коминтерновец и советский гражданин. Вола ваша, но немцев там до войны затесалась как-то пара человек.

Суть в том, что пролетариат продался капиталистам, встроился в общество потребления и утерял свою революционную сущность. На баррикады не пойдет.

А еще: у нас нет сил сокрушить капитализм вооруженным восстанием, свергнуть силой. Как быть?..

Ответ первый: необходимо искать другой революционный класс. Других угнетенных и обиженных. А это — все дискриминируемые группы и меньшинства. Национальные, расовые, религиозные! А также сексуальные. И женщины — они не равны мужчинам в мире капитала! Феминизм — наш первейший союзник!

Ответ второй: не мытьем — так катаньем. Не сокрушим снаружи — развалим изнутри. Мы уничтожим устои капитализма, разрушим его институты, ликвидируем буржуазную мораль! Без них — любое общество рухнет. Вот на обломках и построим новое, справедливое и счастливое.

Долой семью, моногамию и верность — все это буржуазные предрассудки. Главное — чтоб человек был свободен и счастлив! Долой церковь с ее ложью и запретами на секс и свободную жизнь. Долой трудовую этику — не хрен горбатиться на карман эксплуататора.

И долой уважение к родителям и почитание традиций. Отец и мать замшелые пни, отравленные буржуазной моралью, а традиции заложены эксплуататорами, чтобы выжимать соки из работяг. Надо быть людьми нового мира!

Поэтому. Нам нужно новое искусство — чтобы через него нести новые взгляды и привлекать интеллигенцию. И нам необходимо захватывать университеты и школы — чтобы формировать молодежь в новом духе. Духе неомарксизма, который есть учение о справедливости, счастье и равенстве.

17-А. Очень важно. Зигмунд Фрейд. Кто? Да, он тоже. Очень полезный еврей. Франкфуртская школы стала неомарксистско-неофрейдистской. Это как? Очень просто.

Маркс: это все зависит от экономики, производства, классов, угнетателей и угнетаемых, распределения продукта, присвоения прибыли, эксплуатации.

Фрейд — психоанализ применительно к социальным процессам: человек подсознательно и прежде всего стремится к удовольствию. И если это никому не приносит вреда — то удовольствие есть его святое человеческое право. А угнетатели лгали ему про долг, патриотизм, традиции, законы — чтобы в своем эксплуататорском обществе его эксплуатировать. И человек в таком обществе несчастен. Страдает вместо удовольствий. Его личность под постоянным психологическим гнетом. Это преступно и античеловечно! Не сметь лишать человека законного удовольствия! Секс, свобода, досуг, любые занятия и искусства — человек имеет право! И мы — социалисты — сокрушим мир буржуев, чтобы освобожденный от предрассудков и эксплуатации человек не страдал, а получал все свои удовольствия! Вот!

А по природе человек гуманен, и будет гармоничное общество. Всем вам! Вот.

17-Б. …Прошло почти сто лет. Большинство населения Франкфурта, знаменитого центра европейских банкиров, сегодня состоит из мусульман, мигрантов из Африки и арабского востока. Их все больше, и ведут они себя все наглее. Больше всех они ненавидят и презирают евреев.

18. Потом пришел Гитлер, и школа бежала от войны в США. Марксистская бацилла поблагодарила организм, который ее приютил, и стала размножаться.

19. Но сначала. Большинство великих разведчиков Второй Мировой войны были евреями. Шандор Радо, Леопольд Треппер, Лев Маневич, Лиза Зарубина (Эстер Розенцвейг) и их группы; в США воровали секреты союзников Жорж Коваль, Гриммель Хейфец и масса других. По Жванецкому: «Вообще евреев меньше, но везде их больше». Повышенные способности к адаптации? Умение входить в доверие и добиваться своего? Не показывать внешне свою внутреннюю сущность? Да: эти на все способны.

20. Настало послевоенное восстановление. Холокост стал знаком скорби и трагедии. Установили директиву: евреев жалеть, что можно — компенсировать. Но Израилю помогать оружием против арабской агрессии запретили! (Один СССР помог, это отдельный интерес.)

Германия стала выплачивать уцелевшим из пострадавших евреев и родственникам жертв Холокоста огромные репарации. Приезжающие в Германию евреи получали всевозможные льготы и пособия. На халяву потянулись, естественно, и жулики: которые лично не пострадали, но могли раздобыть справки, что потерпели от войны урон.

Ограничения на прием евреев куда бы то ни было отменили во всех западных странах. Дискриминации больше не было. Университеты и любые должности за милую душу. Полное равенство во всех правах наконец наступило. Свободный мир!

21. Но! Тысячелетние унижения развили в евреях повышенную тягу к справедливости!

Из этого следует, что:

Первое. В США евреи активнее прочих этнических групп включились в борьбу за равноправие негров. Политические движения и демонстрации, солидарность и программы интеграции. Они читали лекции, писали листовки и брошюры, выступали на митингах и гибли от рук радикал-националистов.

Второе. Еврейки были в самыми активными сторонницами деятельницами феминизма. Полное равноправие женщин с мужчинами: в профессиях, зарплатах, должностях и социальном статусе!

Третье. Евреи практически всегда стояли во главе студенческих бунтов, протестов и всех политических групп. Долой любые виды неравенства, угнетения, эксплуатации, буржуазного потребительства и лжи!

Четвертое. Евреи были лидирующей и направляющей силой едва ли не всех социалистических течений, движений, направлений и партий США. Ну, потому что в США теперь жило больше половины всего мирового еврейства. В Европе, по понятным причинам, после войны их стало гораздо меньше; хотя некоторые вернулись из американской эмиграции.

В США, вполне естественно, евреи тяготели к Демократической партии, что сложилось с конца XIX века — демократы выступали за интернационализм, профсоюзы, права рабочих, регулирование корпораций. То есть уже более ста лет Демократическая партия несла в себе ряд черт и аспектов социалистического переустройства общества. Что было прекрасно в годы нещадной эксплуатации наемных работников, массовой нищеты тяжелых времен и этнической дискриминации. Демократы, черт возьми, были за справедливость и равенство! 90 % евреев голосовало за «новый курс» Рузвельта — местами жестко социалистический!

23. К 1968 году Запад расцвел и забогател в небывалом комфорте. Телевизоры и холодильники, кондиционеры и газонокосилки, автомобили у шестнадцатилетних юношей и полеты через океан на каникулы у студентов. Еда и одежда баснословно дешевы, любые профессии доступны. Рожденное после Второй Мировой поколение достигло совершеннолетия — и вступило в приготовленную ему сладкую жизнь.

Бэби-бумеры отведали сладкого — и заблевали окружающее пространство, включая ошеломленных родителей. Чего им не хватает?! — застонали трудолюбивые родители.

Дети видали их в гробу. Их достаток, их беспрерывный бессмысленный труд, их лицемерную мораль и скучные семьи. Также они видали в гробу социальный успех, богатство, буржуазное самодовольство и капиталистическое неравенство. Их лживую церковь, пресный секс и кучи запретов на все на свете. Их войны. Их пещерную отсталость.

Дети стремились к другому. Счастье и смысл! Эпатаж и новый счастливый мир! Рваные жизни, кайф наркотиков, свободный секс и групповой тоже, революции Иисуса, ЛСД, хиппи, уклонение от армии и работы, коммуны, рок.

В первом ряду европейских бунтарей был, разумеется, еврей. Кон-Бендит.

…Но погодите. Мы опять забежали вперед.

24. Даже в самые тяжкие времена запретов евреям не могли запретить пользоваться деньгами — есть-пить-то все же надо. А если у кого есть деньги — у него можно взять в долг: христиане не запрещали себе брать в долг у экономных, прижимистых и жадных евреев. Иногда долги приходилось отдавать: а то евреи деньги копить вообще перестанут, если просто отбирать. А также для своей выгоды — не стоит запрещать христианам покупать товар у евреев, или наоборот — продавать им.

К концу XVIII века, когда возник банкирский дом Ротшильдов, еврейские купцы и ростовщики были вполне известны в Европе. Всеми гражданскими правами отнюдь не обладали — евреи-с… — но с деньгами, бизнесом и деловой значимостью у некоторых все было в порядке.

А затем, в течение XIX века, евреи получили равные гражданские права. Политическая, административная дискриминация кончилась. И:

Евреи пошли в университеты, в чиновничество, в культуру и науку, в промышленность и в армию. Мог сохраняться бытовой, неофициальный антисемитизм — но официально-государственного, узаконенного, не стало. Мендельсон и Сара Бернар, Маркс и Фрейд, Гейне и Дизраэли, Леви Стросс, Гугенхайм: перечислять очень долго.

А в ХХ-то веке, да в Америке, да с русской эмиграцией, — это просто начался золотой еврейский век. «Метро-Голдвин-Майер» стала главной из голливудских компаний, еврейские продюсеры и сценаристы фактически решают дела Голливуда. Все области: Хаммер и Сорос, Брин и Цукерберг, Керк Дуглас и Барбара Стрейзанд, про Эйнштейна с Оппенгеймером и Теллера с Силардом мы вообще молчим. Магнаты газетные и телевизионные, нобелевские лауреаты по экономике и литературе, огромный процент университетской профессуры, юристов, врачей, менеджеров всех уровней. Итожа:

Из всех этнических групп США евреи являются наиболее образованной и наиболее преуспевающей. Наконец они получили равные с другими права — и вот как воспользовались ими. Две тысячи лет поводок сдерживал и ноги скребли по земле, развивая усилие — но вот поводок обрезали, и привычные к усилиям ноги рванули вперед.

25. И вот теперь мы задаем главный вопрос, ради которого затеяли весь этот разговор:

ЧЕГО ЖЕ ЕВРЕЯМ ТЕПЕРЬ ЕЩЕ НЕ ХВАТАЕТ?

Они преуспевают во всех областях. Они богаты и влиятельны. Занимая важное положение в финансах, промышленности, бизнесе, передовых технологиях, СМИ, университетах, коммерческом и элитарном искусстве, идеологии, науках точных, гуманитарных и общественных, они во многом определяют политику и идеологию Запада вообще и США в частности.

То есть. По простому говоря. Евреи в начале ХХI века процветают, будучи богаты и влиятельны, и преуспевают во всем, чем решают заняться, — так, как не бывало никогда раньше в истории.

ДЛЯ ЕВРЕЕВ НАСТАЛ ЗОЛОТОЙ ВЕК.

По элементарной логике, при минимуме здравого смысла, совершенно же понятно, что

ЕВРЕИ БОЛЬШЕ ВСЕХ ПРОЧИХ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ СОХРАНИТЬ ЭТО ПОЛОЖЕНИЕ.

Так ведь?

Хрен вам на всю лысину, чтобы глаза не вылуплялись.

26. Представляем вниманию публики краткую увертюру к реквиему:

— они выступают за неограниченную неконтролируемую иммиграцию из неблагополучных и бедных стран Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока;

— они голосуют за Демократическую партию, будучи сторонниками построения социализма в Америке (80 % евреев США);

— они сторонники «позитивной дискриминации» для негров, в чью пользу введены расовые квоты в учебных заведениях и на производстве, снижается уровень тестов и экзаменов, чтобы уравнять менее способных черных с более способными белыми в оценках, дипломах, должностях и зарплатах;

— они приветствуют феминизм, причем в его ныне диких формах;

— они поддерживают борьбу ЛГБТ за полное равенство всех прав;

— они категорически отрицают значение наследственного фактора для уровня интеллекта;

— и наконец они активно осуждают Израиль как оккупанта арабских земель, расистское государство-угнетатель, дискриминирующее как собственных граждан-арабов, так и палестинцев.

Речь здесь идет не о 100 % евреев — но 80 %. Основная масса.

27. Может, сегодня у кого-то расслабление мозга вследствие похмелья и перемены погоды — и плохо понятно, что означает вышеизложенное? Ладно: краткий комментарий для альтернативно одаренных:

мусульмане-негры с мусульманами-арабами плюс католики-латиносы — естественно сделают из Америки подобие собственных исторических родин. Вспыльчивость, безалаберность, лень, агрессивность, похотливость, склонность ко лжи, анархии и культу силы — и любовь к веселью и безделью в сочетании с нелюбовью к работе и самоограничениям. Везде, где этих ребят делается больше — там помойка, безделье и криминал. Этнические гетто уже разъедают Америку, как язвы: любые денежные вливания там исчезают без следа. А работяги платят налоги и беднеют;

социалисты в США — фанатичные идиоты-фантазеры, не нюхавшие социализма и не желающие ничего о нем знать. СССР, Монголия, Северная Корея, Куба. Восточная Европа — сбросила с себя «социализм», как только рухнул надсмотрщик — СССР. Чили — социалисты в три года развалили экономику. Венесуэла — социалисты прикончили все хозяйство в считаные годы. Благие начинания — уравниловка — бесплатное все, что можно — дефицит — обнищание — бунты — военная диктатура с концлагерями и цензурой. Вот эволюция любого социализма! (Скандинавы со «скандинавской моделью» доедают былое благополучие, их наука, образование и медицина опускаются все ниже.)

Советский Союз уже имел счастье пользоваться услугами специалистов, подготовленных по квотам для «национальных кадров». Туркменский врач, таджикский инженер и узбекский завкафедрой университета (а уж особенно женщины) — это было нечто! Но русские, которые тянули за «начальство» всю эту работу, номинально числились на вторых ролях, их зарплаты и должности были на ступень ниже. Среди африканцев есть гениальные люди и блестящие специалисты — но среднее большинство с «тянутыми» дипломами заваливает все уже сейчас. Это серьезный фактор опускания страны;

главное в феминизме — женщины не рожают, народ сокращается и вымирает. Палубные летчики, спецназовцы, пожарные и прочее — профанация: женский организм не приспособлен к этим нагрузкам, женщины становятся обузой и головной болью команды и начальства, им снижают нормативы, но трудно удержаться — на хера это нужно?! Уродливые штангистки, омерзительные борчихи, скелетоподобные марафонки. И одинокая старость без детей и родных;

геи, лесбиянки, бисексуалы, трансгендеры и размножающиеся почкованием представители неведомых и небывалых полов — эпифеномен вырождения цивилизации. Выморочное явление. 1 % врожденных плюс 7 % вовлеченных. 8 % мужчин и женщин чадородного возраста изъяты из репродуктивной цепочки. Уже это очень весомо для уменьшения прироста! И так вымираем, так и это еще! И что за «парад гордости» старой жирной лесбиянки? А интимная форма «половой жизни» ее не устраивает? А что скажут психологи насчет конкурентного аспекта мужской сексуальности — соперника превзойти, победить, уничтожить — и передать собственные гены лучшим самкам? И тогда мысль, представление, воображаемое ощущение полового контакта с другим самцом — вызывает отрицание, брезгливость, неприязнь? Ах, инстинкты нужно преодолевать? А чего ради? Запуганы психологи, не размножаются гомосексуалисты, копится ненависть в том самом здоровом большинстве народа, который взорвется раньше или позже — инстинкт жизни себя раньше или позже всегда покажет;

и сколько можно врать, что интеллект зависит только от условий развития ребенка! В одной семье — и то дети разные, два умных, а третий Иван-дурак! В одном районе, в одном классе — разного ума дети! И любой учитель это знает. У всех животных интеллект наследуется, у суки в помете один щенок может быть умнее других, а другой глупее, и все заводчики всегда это знали. И стотысячные статистики складываются в закономерность — неполиткорректную и неопровержимую (Р. Линн, Ф. Раштон, многие другие): аборигены Австралии — IQ 60 пунктов, африканцы — 70, афроамериканцы — 85, белые — 100, китай-япония-корея — 104, евреи-ашкеназы — 113. Объем черепа и масса мозга — соответственно. Цифры средние. Гении и идиоты есть среди всех. Но процент вам понятен. Кстати — ужас! ужас! у — женщин IQ на 4 пункта ниже, чем у мужчин. И голова меньше. Так что если все виды работ и отношений закладывать одинаково для всех этносов, рас и полов — результат будет плохой; разрушительный;

и про Израиль. Как нет немецкого народа Восточной Пруссии, финского народа Карелии, японского народа Курил — нет арабского народа Палестины.

Арабский народ един — по религии, языку, истории, этническому происхождению, ментальности. Границы нарезали Англия и Франция после Второй Мировой. В ночь после провозглашения Израиля в ООН — все арабские соседи напали, пытаясь уничтожить. Но были разбиты. А мир заключать отказались! Израиль не признали, целью провозгласили вырезать и сбросить в море! Еще через три проигранные войны Египет признал Израиль и заключил мир. А Сирия отказывается! Не быть Израилю! Когда территория Палестины была у арабов — никакого государства было не нужно: Иордания, Египет и Сирия владели кусками этой земли, и арабы жили дома, в этих своих странах. Когда в результате арабских агрессий Палестина была занята Израилем — арабы решили: пусть арабы, живущие в ней, воюют с Израилем вплоть до его уничтожения. А мы ни при чем: обучаем, вооружаем, подкармливаем — и кричим, что Израиль ответными ударами угнетает наших братьев. И когда Израиль пробовал «обменять территории на мир» — ответ один: территории отдайте без разговоров, а потом посмотрим, что делать с вами дальше.

28. И первое объяснение и обвинение — в вечной жажде евреев поработить все народа и эксплуатировать их. Проникнуть внутрь, высосать все соки, реализовать свою тысячелетнюю ненависть к гоям и спесь избранного народа. Уничтожить благодетеля, приютившего тебя.

Классический и научный антисемитизм сегодня:

Все — все! — действия евреев объясняются стремлением ослабить народ, среди которого они живут, раздробить его и подчинить себе.

Свободная иммиграция: тогда будет много этнических групп, и евреям, самой сплоченной группе, будет легче управлять ими.

Евреи мечтают взять в свои руки вообще все командные вершины и управлять любой страной, где они есть, для своего блага.

А почему они за коммунизм? А чтобы разрушить наши страны.

Зачем?! А чтобы полностью подчинить.

29. О’кей, пусть так. Но необходимо понять несколько вещей:

Во-первых, почему большинство евреев Запада считают Израиль расистским государством-оккупантом и осуждают его на всех углах? Требуют всемерных санкций и освобождения занятых территорий, что явно во вред еврейскому государству? По логике — наоборот: они должны всячески способствовать расширению и усилению Израиля и обвинять во всех грехах его врагов-арабов? Почему они поддерживают палестинцев, ненавидящих евреев?

Во-вторых. Зачем они выступают за свободную иммиграцию мусульман, в массе своей лютых антисемитов? Зачем борются с «исламофобией»? Две мусульманки в Конгрессе США уже показали евреям свои зубы!

В-третьих. Зачем поддерживают любые движения негров за их безграничные права — негры их ненавидят: «за хитрость, лживость, захват всех лучших мест в жизни, богатство, былую работорговлю»?

В-четвертых. Для чего выступают за социализм, при котором бездельники будут объедать работяг, а тупицы занимать должности наравне с талантами? Ведь евреи с их мозгами и энергией от этого только пострадают? Ведь богатым евреям придется на свои доходы содержать бездельников! А дачи членов Политбюро ЦК КПСС были ничтожны и бедны по сравнению с дворцами акул западного капитализма?

То есть. Если евреи хотят извлекать пользу из своего положения в США — так они уже прекрасно устроились. Их интересы — сохранить это положение как можно дольше, навсегда! Зачем им поддерживать своих врагов? Зачем уничтожать страну и народ, в среде которого они и процветают? Кого они будут эксплуатировать при социализме? Неработающих негров и мусульман? Каким образом?

…Мы пошли на второй круг и возвращаемся к прежнему вопросу…

30. Со второй половины XIX века два процесса в развитии европейского еврейства носят параллельный, но разнонаправленный характер.

Один процесс — успешная интеграция в общество и личное процветание: богатство, должности, влияние, слава в науке и искусстве.

Другой процесс — социалистическая борьба: у богатых отобрать, бедным раздать, счастливое общество справедливости построить.

Богачи покупали имения и дворянские титулы, входили в большую политику и финансировали правительства. А социалисты болели чахоткой, писали брошюры, выступали на митингах и умирали в нищете. Одни добились счастья для себя — другие мечтали о счастье для всех.

Словно два полюса: эгоистичные ростовщики — и альтруистичные романтики. И что характерно: разъезжаясь все дальше, преуспели и те, и другие! Выдающиеся богачи — и выдающиеся идеалисты революционеры.

31. И они сошлись! Настал час! Те, кто построил личное благополучие — решили, что и всеобщее благополучие не повредит. Зингер с его всемирной швейной машинкой финансировал социал-демократию, Джордж Сорос финансирует просто водопад социалистических подвижек.

32. Можете вы это себе представить?! Те же люди, которые обогатились и преуспели при капитализме — финансируют его уничтожение!

Господа. Я прошу очень серьезно отнестись к этим словам:

ЕВРЕИ КАК РАВНОПРАВНЫЙ НАРОД СТРАДАЮТСОЦИАЛЬНОЙ ШИЗОФРЕНИЕЙ

Это не метафора и не гипербола. Это диагноз.

Посудите сами. Один и тот же народ — один социальный субъект, в некотором роде, — стремится одновременно и к процветанию — и к уничтожению общество, где процветают. А один и тот же человек трудом достигает богатства — и одновременно способствует уничтожению этого своего богатства.

При этом — смотри выше: они не идиоты. И не самоубийцы. Они умны и живучи, хитры и изворотливы, изобретательны и упорны.

Учебник логики трещит и самовоспламеняется.

33. Согласно масштабным статистическим выкладкам, африканцы наименее интеллектуальны и наиболее эмоциональны. А юго-восточные азиаты наоборот: наиболее интеллектуальны — и наименее экспансивны, их эмоциональность словно утоплена и приморожена. Это соответствует и сексуальной активности: африканцы наиболее сексуальны с большими гениталиями — азиаты наименее сексуальны с маленькими гениталиями. Европейцы занимают среднее положение: и по интеллекту, и по эмоциональности, и по сексуальности. Но сочетание качеств — обеспечило европейцам преимущество в креативности и экспансии.

Чертовы евреи выламываются из правил. Этнически они семиты — ближайшая родня арабов. Физически ашкеназы часто неотличимы от европейцев и сильно растворились в европейской культуре. Интеллектуально — выше азиатов. Сексуальная активность — где-то на верхней границе европейцев. А вот эмоциональная возбудимость высокая. Но идет не в прямую агрессию, как у африканцев, а кроме крика — в поиски долгосрочных решений, в стратегическое достижение отложенных результатов.

Да — шумливость итальянская, суетливость. Но за ножи не схватятся! А при этом — типично еврейское сочетание юмора и грусти, эдакая ироничная еврейская мудрость. Что это?

34. Пока не постигнешь целое — не поймешь и его части. Несколько слов об уме. Который заставляет делать глупости.

Разум не руководит всеми планами и действиями человека. Это распространенное житейское заблуждение. Хотя масса ученых веками строили сугубо рационалистические теории, где человек выступал сугубо рассудочным существом и действовал по логике пользы, своей и общественной. Из теорий на практике ничего хорошего не получалось.

Первичен в человеке — инстинкт жизни. Дышать, есть-пить, укрыться от опасности, секс, отдых. Мотивационный механизм ка действиям — желание: утолить голод, потребность в сексе и так далее: инстинкт. А разум — планирует, как лучше это сделать, с большей вероятностью и меньшими затратами. Разум — строит информационную модель утоления желания.

То есть. В основе — мощный эмоциональный посыл. Мощная психическая энергия. А разум — строит планы, как лучше, оптимальнее реализовать эту эмоцию, эту энергию психики, в достижение какого-то желания. А энергия пищи и эндокринная система дают человеку устойчивую потребность в действии. Тело требует применения — и ум требует применения!

Пока человек был первобытным — энергия, свободная от простого жизнеобеспечения рода, шла на примитивные игры или наскальные рисунки; а также, крайне постепенно, на изобретение чего-нибудь нового. Человек задумывался о жизни, и возникали примитивные верования.

Когда цивилизация поднялась, и появилось сословие, которому прокормиться было легко, мозговая энергия кинулась в науки и искусства с огромной силой. Жажда деятельности искала себе применения буквально везде — и ум искал себе применения во всех областях. Так появлялись безумные изобретатели, путешественники и авантюристы. Но некоторые из них — вполне не безумные, а очень даже здравые и полезные.

35. Разум — не командир! Разум — начальник штаба дивизии: составляет наилучший план сражения. Разум — не сила! Сила — это 15 тысяч бойцов при артдивизионе, танковом батальоне и личном оружии: им сражаться и обеспечить победу. А командир — это жажда действия, импульс энергии, он глава дивизии — выслушивает начштаба, проверяет полки, принимает решение и отдает приказ: наступать здесь! или — отступать сюда! или — обороняться вот так! Потому что задача и смысл существования командира — чтоб дивизия воевала, и максимально эффективно! Потому что война идет — это вообще форма существования и командира, и начштаба, и каждого бойца. Они для войны только и созданы.

Вся наша жизнь — война с энтропией за свою жизнь, индивидуальную и социальную.

Психическая энергия побуждает к действию. Физический ресурс организма обеспечивает практический, житейский уровень этого действия. А разум — разум намечает цель действия и план ее достижения.

36. Еще раз. Когда базовые, житейские потребности человека полностью удовлетворены — здоров, сыт, в тепле и безопасности, секс есть, социальный статус приличен. То! Жажда действия все равно остается! Таково психическое и физическое устройство человека.

Тогда. Если он умственно неразвит — он скучает. Он не знает, чем заняться. Его жажда действий не утолена, он киснет.

Если он туп, но активен — он дерется, пьет, лучший вариант — уходит в спорт. Или — экстремальный спорт тупых, типа тарзанки.

Если неглуп и активен — у таких свой мир моды: альпинизм, сплав по горным рекам, вокруг света на велосипеде.

Умные не скучают: им всегда есть о чем думать, что узнать и что создать.

Умные и активные — это все интеллектуалы типа: изобретатели, конструкторы, ученые, писатели, менеджеры, юристы, политики. Там можно пахать с интересом 24 часа в сутки.

37. Вы обращали внимание, что в науке, искусстве, технике, политике — умные всегда новаторы, а консерваторы обычно люди ограниченных дарований? И то: чтоб создать новое — необходим ум, да еще необходима энергия, чтобы новое пробить. А чтобы отстаивать старое — иногда вообще ума не надо: охраняй крепче то, что сделали до тебя.

Да — бывает новатор идиот и консерватор мудрец. Но идиот — не тот новатор, который что-то реально новое и дельное создал. Новаторских теорий любой задира настругает, а подтвержденное практикой, пользой и любовью людской новое — тут ум необходим.

38. Ум требует пищи. Уму необходимо создавать новое. Чем энергичнее психика и настырнее характер — тем вернее умный человек будет стремиться переделать мир.

Потребность переделывать мир — первична.

Цель, найденная разумом — вторична.

39. Тайм-аут! Возвращение на площадку! К нашим баранам!

Относительно евреев — что следует из вышеизложенного?

Евреям сильнее, чем прочим гражданам, потребно переделывать мир.

И это переделывание более принципиальное и радикальное, чем в среднем у прочих граждан.

Из чего это следует?

Из уникального сочетания в среднем более высокого интеллекта с большей в среднем возбудимостью психики. Сочетание более высоких уровней как интеллектуальной, так и эмоциональной энергии.

40. А вот теперь про социализм! Когда он пошел в буйный рост? Во второй половине XIX века. Что утверждалось в науке? Торжество эволюционизма. А что такое социализм?

СОЦИАЛИЗМ — ЭТО СОЦИАЛЬНЫЙ ЭВОЛЮЦИОНИЗМ КАК НАУКА.

Простая неорганическая материя эволюционирует в более сложные неорганические молекулы и структуры, а далее осуществляется переход в качественно сложнейшую органическую материю, в жизнь, и она развивается от простейших к млекопитающим, к приматам, — и появляется человек, создающий род, племя, государство: то есть формы общества, социума, государства с его институтами.

По мере развития знаний и усложнения техники растет производительность труда — и земледельцы с ремесленниками могут обеспечить средствами к существованию все больше ученых, воинов, чиновников, купцов. Возникают школы, армии, растет сбор налогов, растет население, и государство все усложняется: рабовладение, феодализм, капитализм. (Вот вам в одном абзаце истмат Энгельса.)

Но рост науки, техники, производительности труда и численности населения — неостановим! И количество должно перейти а качество — согласно закону диалектики. И капитализм должен смениться более прогрессивным строем — более производительным, во‐первых. И более свободным, во‐вторых. Так было в течение всей истории!

И это логично! Свободный крестьянин производительнее раба. А свободный предприниматель, с его умом и знанием, производительнее феодала: нанимает свободных рабочих, и они пашут до смерти. Чем свободнее труд — тем он производительнее! А чем труд производительнее — тем человек свободнее и счастливее: бросил хозяина и перешел к другому, получше, а не привязан к земле, как раньше.

А если в этом уравнении мы сократим капиталистов — и оставим одних рабочих? Ха! Они станут совсем свободными! И будут работать только на себя! Как сами захотят! Свободно, добровольно и по собственному свободному разумению! Это ж как взлетит до небес производительность труда! И как счастлив будет совершенно свободный человек!

…Вот вам вся теория социализма на одной странице — и не ждите, что вам кто-нибудь скажет что-то принципиально новое.

41. А капитализм времен Чарльза Диккенса был жесток. Аморален. Дети в шахтах работали. А иначе работягам не прокормиться было.

Борьба за свержение капитализма обрела высокий нравственный смысл. А социалистическая теория придала ей научное обоснование и прогрессивную направленность.

Учтите: рубеж ХХ века был временем небывалой, абсолютной веры в науку и прогресс во им счастья человечества!

Социализм — прогрессивен, гуманистичен и высокоморален, неизбежен, научен, предопределен.

Ну так долг каждого приличного человека, разумного и гуманного, бороться за свержение бесчеловечного эксплуататорского капитализма — чтобы построить социализм: справедливый, счастливый, гуманный, свободный — при этом высокопроизводительный, с расцветом свободных наук и искусств!

Социализм исторически неизбежен! Все равно придет. Но мы должны поторопить его. Чтобы уменьшить ежедневные жертвы эксплуатируемых пролетариев. И приблизить светлое будущее всего человечества.

(И не смейте ржать, вы там, в третьем ряду! Люди жизнью жертвовали, на каторгу шли! Потому что верили! Екалэмэнэ…)

42. Вот евреи и бросились в социализм. Максимально переделать наш мир — для всеобщего счастья, наконец-то! Согласно науке, заметьте! И мораль на нашей стороне. Со всей умственной активностью и нервной страстью толпы евреев предались борьбе за создание рая земного. Привести в соответствие сущее с должным. Привычное дело, традиция.

43. Все слышали, что из великих грешников порой выходят великие святые. Игнатий Лойола, причисленный к святым основатель Ордена Иезуитов, в молодости сильно грешил. Будда до просветления был благополучнейшим потребителем, наследником царского рода. Примеров много.

Энергия страсти сохраняет величину, хотя и меняет знак. Знак можно вынести за скобки — сила, как способность побеждать, сохраняет величину.

Ученый может изобретать бомбу или вакцину. Строитель строить роддом или тюрьму. Солдат воевать за правое или неправое дело.

Еврей может делать миллиарды или бороться за социализм. Как и любой другой. Что ж тут удивительного.

44. А удивительного тут то, что если процент евреев-магнатов непропорционально велик — то процент евреев-социалистов вообще зашкаливает. Часто они там в абсолютном большинстве.

Но сейчас уже нас это не может удивлять:

Повышенная психическая энергия, возбудимость, активность, потребность в действии, креативная способность.

Повышенная креативная способность и потребность. Повышенная тяга к новациям. Что и выражается народной фразой: «Шило в заднице».

Сочетание повышенного интеллекта с повышенной психической энергией — и дали высокую потребность в новаторстве. Двинули в первых ряд тех, кто переустраивает мир.

45. А вдобавок. Поскольку иудейская религия чудовищно консервативна и нетерпима. И энергию своих адептов может обращать только в рьяное ее отстаивание. Мудрецы дико спорят друг с другом — но в отведенных рамках, еретики невозможны. То вся энергия переустройства направляется вовне. Во внешний мир.

Так возникает ересь Иисуса, перевернувшая мир.

46. «Но неужели они не понимают?! Что делают?!»

Нет. Не понимают.

Потому что ум обслуживает желание. А желание проистекает из инстинкта жить. А жить, коли все у тебя есть, — означает переделывать мир без прямого корыстного расчета. Из высших соображений.

А высшие соображения, необходимо заметить — это конкретное благо конкретных людей, просто отодвинутое и абстрагированное.

Любая абстрактная социальная идея — есть идея конкретного блага конкретных людей, просто стратегически далеко отодвинутая и размытая. Это отложенное благо для многих. А человек, пригодный и перспективный для цивилизации, тем и отличается от животных и беспечно-нетерпеливых недоумков, что способен откладывать желание, чтобы через неудовольствие и труд сейчас достичь удовольствия и комфорта позднее, причем большего и вернейшего.

Социалисты потеют сейчас — чтобы добиться счастья для всех в будущем.

Но! В туманной перспективе будущего расплываются детали, невозможно учесть все — и очерчены только главные контуры идеи. Они прекрасны. Мелкие подробности, которые сгрызут величественное здание социализма, отсюда не различаются.

47. Ребята! А что альтернативой? Общество потребления? Тяжело трудиться на нелюбимой и неинтересной тебе работе? Ради того, чтобы приобрести излишние и по жизни не нужные тебе вещи? Чтобы утвердиться в глазах соседей, которых не больно-то уважаешь? Вставать рано, приезжать домой поздно, терпеть выговоры начальства и тупость подчиненных, весь год мечтать об отпуске? Это — счастливая жизнь?

Поймите! Когда ты нищ и бесправен, мечтаешь о крыше над головой и твердом заработке, и возможность бы семью как-то содержать, да машину бы еще купить — о, достичь этого уровня — твоя мечта и счастье. А когда у тебя это все есть, и ты тяжко за это не боролся, и с детства был обеспечен — твоя жизнь лишается цели и смысла.

Лишь меньшинство может обрести смысл в науке или искусстве, открытиях и создании шедевров. Меньшинство мечтает о карьерах кинозвезд или генералов, миллиардеров или политиков. А большинство, 95 % населения — это люди простые, средние: не соль мира, но хлеб мира, его масса, его кирпичное здание.

И вопрос смысла жизни встает перед ними. Но и перед избранными он встает! Зачем жить? Чего ради? В чем наше предназначение?

48. Мы об этом так долго говорим, потому что для понимания человека необходимо уяснить себе его мировоззрение, его шкалу ценностей, его характер и ум, тип его нервной системы. Увидеть картину мира его глазами. Ощутить жизнь, влезя в его шкуру.

Он не такой, как ты! Его мир — не такой, как твой! И если ты будешь «приставлять ему свою голову» — ты с ним никогда не договоришься, потому что никогда его не поймешь. А большинство людей — как и большинство «ученых» — пытаются анализировать социально-психологические проблемы сугубо рационально: типа человеческая личность есть комплекс рациональных черт и стремлений. Что попросту означает: судят других по себе — но при этом оставляя за скобками собственные чудачества, капризы и глупости.

Почти всегда другого человека представляют интеллектуально-эмоциональной копией тебя самого, словно ваши личности с одной матрицы, отличаются в отдельных непринципиальных деталях.

Поэтому не понимают друг друга израильтяне и арабы, белые и черные, русские и чеченцы. И никто не понимает сегодня евреев-социалистов, кроме них самих.

49. Честность! Как все нормальные люди, я считаю величайшим злом Октябрьский переворот 1917 года, чекистские расстрелы и диктатуру компартии при советском социализме. Но еще у меня хорошая память. И всю жизнь я учил себя быть честным. Не выдавать желаемое за действительное, должное за сущее.

Так вот. Я представляю себя двадцатилетним в 1918 году. На чью сторону я бы встал, кем быть стремился? Зная все, что я знаю сейчас? И помня себя, каким я был в двадцать лет?

В ЧК бы я пошел! Черную кожанку и маузер в деревянной кобуре захотел! И чтоб своей рукой наводить счастье и справедливость согласно товарищам Марксу и Ленину, и чтоб ни одна контрреволюционная сволочь пикнуть не смела!

Да почему?! Да на хрена ж?! А потому что в кайф. Хозяин жизни, творец истории, создатель небывалого светлого будущего. Аж спина холодеет от ужаса и восторга. Это самое великое, самое счастливое и невообразимое, что только может быть. Это путь в новый прекрасный мир. Никто, кроме нас!

И мне скажут: что ж ты творишь, ты же все знаешь — про лагеря и расстрелы, про цензуру и милитаризм, про равенство в бедности и тотальную ложь!

И я отвечу: мы сможем! Мы преодолеем! Мы свернем рога бюрократам, расстреляем вредителей, поставим рабочих в правительство, воспитаем нового человека! Освобожденный труд явит чудеса производительности, ученые на службе свободного народа совершат головокружительные открытия, религиозное мракобесие уступит место научному мировоззрению, и счастливые мужчины и женщины всех народов, равные и гармоничные, построят рай на земле.

Мне скажут: ты бредишь! Ты отлично знаешь, что большинство начнет искать собственную выгоду, любые протесты запретят, инакомыслящих будут сажать, что науку подчинят коммунистической идеологии, что мгновенно появятся дефицит и черный рынок, радио и телевизор оболванят людей, разовьется повальное мелкое воровство и кумовство, правящая верхушка ожиреет и переродится, никто ни во что не будет в конце концов верить, все завистливо захотят капиталистического изобилия и свобод — и в конце концов все рухнет!

Иди ты на хер, враг народа! — отвечу я. Ты вонючий пессимист, ноющий скептик и контра! Мы умеем хотеть, мы умеем работать и добиваться своего. И никакие неудачники нам не указ. История не предопределена! История такова, какой мы ее создаем! Лучшие люди с нами!

Но ты же знаешь будущее!!! — закричат мне.

А хер его знает, это будущее, скажу я. Что же мне, так и сидеть жопой на печке? Веселей надо, ребята! Прогресс — он есть! Однова живем! Гуляй, братва, сегодня наш день — а утро вечера мудреней.

50. Потому что жажда жизни, охота жить, — тянет и влечет нас галопом через степи и буераки. Потому что мы должны сделать самое большое, на что способны в жизни — пока живы. Это — наша доля, наша правда, наше предназначение, любовь наша великая, и не можем мы противиться этой великой страсти.

Потому что в маузере моем десять патронов, на кожаном картузе моем красная звездочка, и проложим мы путь к сияющему счастью для всего простого люда хоть через гранитные скалы, хоть через горы трупов. Не становись поперек, не пой панихиду — зашибем.

Через двадцать лет тебя расстреляют свои же, кретин!..

А это мы еще посмотрим.

…Психология, говорите, социалистической революции?.. А литр под огурчики выпьешь? Понимал ворон сокола, ага.

51. Помните старую романтическую песенку про бригантину: «Пьем за яростных, за непокорных, за презревших грошевой уют! Вьется по ветру «Веселый Роджер», люди Флинта песенку поют»? Ее еврей написал. Он не знал, что пираты — просто жестокие и жадные разбойники, убивающие и грабящие на море, а не на суше? А как вам вообще все эти капитаны Блады, Киды, Морганы, грабители и убийцы с их шайками подонков? А-а-а — романтика, битвы и подвиги сквозь флер веков!..

Вы не слыхали, что отважные викинги — безжалостные убийцы, варвары, жившие грабежом? О, но как романтично: северное море, узкие драккары, бесстрашные бойцы, побеждавшие толпы врагов.

А как вам римские легионы? Тяжкие переходы, тяжкая ноша, жажда, жара, изматывающий труд, однообразное питание, лагерный быт. И многочасовые рубки — лицом к лицу, в мясо, короткими мечами. Но Голливуд! Мерная поступь! Ровные шеренги! Суровые лица! А где-то в Риме рабы пашут на хозяев, бездельники требуют корма, гладиаторы умирают на аренах, а император наслаждается казнями и развратом. Хороша доля легионера, велик смысл его жизни? А прокисший пот и лагерный сортир вы нюхали?

Но: храбрость, сила, готовность к борьбе и смерти покоряет нас. И — романтика.

А что такое романтика? Это — не здесь и не сейчас, а далеко во времени и пространстве. И в этом удаленном измерении — преодоление опасностей, достижение победы, торжество духа над скучным бытом, явление силы и доблести.

Но во имя чего?! О, это очень тонко… Сильный всегда прав, даже когда он — павший герой трагедии. Ибо суть жизни, смысл и сущность ее — мерится самой жизнью: где напряг дел больше, где дух сильнее, где человек героичнее и неустрашимее — там и правда: там замес жизни круче, концентрат ее сильнее; там и жизнь. Жизнь — сама себе мера.

Великие люди и великие дела — не просто стрелка компаса истории и прогресса. Это указательный ручеек, промывающий в массиве событий русло реки, которой потечет история. Это результат естественного отбора: все последующее наследует победителям. Генетические потомки жертв, правнуки побежденных и подчиненных — все равно ощущают и позиционируют себя наследниками и продолжателями победителей.

Историю пишут победители — это неточная формула. Победители торят тропу, по которой движется история. У успеха много отцов — но детей еще больше. Победа порождает историко-социальную мутацию, превращающую всех детей в потомков победы.

Величие и подвиги как воображаемого прошлого, так и воображаемого будущего, воспринимаются человеком как истина жизни — высшая истина. Влечение к ней необоримо.

52. Романтика великих и славных дел влечет нас. И чем больше сил в душе — тем сильнее влечет. То есть чем выше психическая энергия, жизненная сила — тем более влечет человека к великим делам, грандиозным предприятиям, куда можно приложить все силы. Где можно реализовать все свои возможности. Где нервная система твоя испытает максимальные ощущения от дел твоей жизни.

Вот эта тяга — первична. А рассудок — вторичен. Где бесхитростный юный плебей рассчитывает длину тарзанки — чтоб и кайф падения испытать и не разбиться, — там умник строит план создания рая на земле и отдается его построению. Разница в человеческом качестве, я бы сказал. В качестве мозгов и объеме запросов.

В глубине подсознания интеллектуала пружинит неосознаваемая тарзанка. Поэтому художник сжигает себя в погоне за шедевром. Финансист напрягает все силы в достижении очередного миллиарда. Политик грезит о верховной власти. А романтик и альтруист идет в социализм.

53. Социализм как цель имеет то преимущество, что он есть идеал общественной морали, верх добродетели, высшее олицетворение гуманизма, единственно справедливое общество, только в котором все люди смогут быть свободны и счастливы.

Социалист ощущает и осознает себя благородным борцом за святое дело. Апостолом земного рая. Кандидатом в святые.

Социализм есть высший смысл существования человека. (Ибо смысл жизни, повторяю я, есть ощущение и осознание своей причастности и нужности общему, единому, необходимому и благому делу, которое гораздо больше и значимее тебя самого.)

54. А противопоставляется он тупому обществу потребления, перепроизводства, эксплуатации и уничтожения природы.

Так выбор ясен!

55. И самые энергичные и умные, романтичные и жаждущие справедливости, непримиримые к жестокости и злу нашего общества, сострадающие обездоленным и несчастным — мечтают улучшить жизнь, дать возможность людям быть счастливее: переделать страну и мир, разрушить обитель зла и скверны.

Интеллигенты и ботаники, избегающие индивидуального риска в побоищах и войнах, бросаются в социализм и революцию, как их тупые плебейские собратья собираются в банды или старинные искатели приключений шли в разбойники и пираты. Это безопасный и респектабельный бунт сытых, у которых излишек адреналина. Здесь не требуется личной отваги и силы, хамства и наглости.

Революция социализма — это пиратский корабль интеллигенции.

56. Как же действовать? А вот как мы уже говорили. Равенство, братство, справедливость и счастье — и всем, независимо от личного вклада, равные результаты. И — сквозь тернии к звездам.

57. Внимание! О невозможности социализма! О провалившихся опытах!

Вранье это все, и оно антинаучное. Потому что установил Карл Поппер. Что предопределенности истории не существует. И нет никаких таких объективных исторических законов. Потому что все в истории всегда зависело от многих случайностей, от оказавшихся в нужном месте и в нужное время великих личностей, от климата и неурожая, от эпидемий и рыночных ссор. И все это невозможно было ни предсказать, не предвидеть, ни спланировать заранее.

Что из этого следует, как учил великий мыслитель и философ ХХ века Карл Поппер? Понятно из его теории. Что если напрячь все усилия, продумать все шаги, заручиться всеобщей поддержкой, подстраховаться получше, действовать осмотрительно, последовательно и упорно — то все получится! Потому что люди творят историю, и все зависит от нас. Будущее таково, как им мы его сделаем!

Мы учли весь опыт предшественников! И будущее — в наших руках! Оно лучезарно! И позор невежам и маловерам, глупцам и архаичным фашиствующим уродам, расистам и сексистам.

И это — научно! Это современная наука ХХ века. А устаревший объективизм XIX века про законы истории — для невеж.

58. Вот такова историческая, культурная и социальная подоплека революционно-социалистической увлеченности евреев. А также психологическая и философская.

И хоть ты им всем кол на голове теши. На революционной-то на умной головушке, ох да которой зазря пропасть.

59. И! Когда антисемиты обвиняют евреев в национальном суперэгоизме — развалить государства и всю цивилизацию, чтобы властвовать самим, — они не принимают во внимание еще одну вещь. Израильских левых. Которые составляют сегодня, если верить итогам выборов, минимум треть населения, если не половину.

Оцените степень безумия. Крошечная страна. Клочок орошенной, возрожденной к жизни пустыни. Мечты и жертвы, кровь и пот трех поколений. В окружении огромных мусульманских государств с сотнями миллионов арабов. Израиль победил во всех войнах — первое и единственное поражение означает гибель людей и ликвидацию государства. К чему открыто и стремятся арабы Палестины, Сирии, мусульмане Ирана и многие другие. Израиль в постоянном напряжении противостоит сильнейшему враждебному напору. Напору политическому, военному — и демографическому! Его врагов поддерживает сегодня весь мир — одни лишь США помогают.

И вот в этих условиях — левые евреи Израиля борются за то, чтобы отдать арабам все земли до границы 67-го года, ликвидировать все еврейские поселения на еврейских же исторических территориях, которые ООН нарисовала арабам при образовании Израиля и Палестины — плюс вернуть в Израиль всех «беженцев»: которых реально сейчас 20 000, но с детьми и внуками, женами и мужьями, всей выросшей за 70 лет родней и потомством — считается почти 6 000 000. Что автоматически приведет к ликвидации Израиля — арабов станет больше, а настроены они непримиримо, и всю эту землю считают исключительно своей. Но. В 1948 году арабы в Палестине свое государство создавать не стали — напали на Израиль, желая уничтожить и забрать все, — а после поражения свои земли присоединили к Иордании и Египету. Не заморачиваясь бюрократическим оформлением излишней братской страны.

Левые борются за самоликвидацию. Страстно и убежденно. Любя и уважая себя за справедливость. Уверовав в счастливое сожительство двух народов. Один из которых воспитывает детей в духе ненависти и декларирует уничтожение другого.

Да — они не понимают и не желают понимать. Они измыслили себе гуманную модель человека, уверовали в нее — и сквозь этот автопортрет человека гуманного и бескорыстного смотрят на всех. Всех мерят по себе. Приставляют каждому на плечи свою голову.

Они идиоты?! Нет. Их страсть к переустройству мира, к созданию нового, стремление приложить все силы души и ума к великому праведному делу, стремление жить всем, наконец, в мире счастья и справедливости — сильнее их рассудка!!! И они несут дикую херню!!! Потому что здравый смысл покинул их! Замененный теориями. Созданными для того, чтобы аргументировать потребности духа.

Семьдесят лет назад — они взрывали бы англичан, запрещавших возвращение в Израиль, отстреливались от арабов, распахивали землю, орошали сады, строили дома, тяжело работали, скудно жили и мечтали о подъеме страны. И вот цветущая страна! Что нам теперь делать? К чему приложить все силы?.. Где наши великие свершения?..

Они искренне не понимают, что затягивают петлю на своей шее.

60. Не ругайтесь, что так занудно и долго, с повторами и вариациями, мы топчемся на важнейшем вопросе: каким образом человек может не соображать, что он делает. Вернее даже так: предаваться своей страсти, будучи влеком ею в дали и бездны, не в силах противостоять ей — и не в состоянии даже дать себе отчет, к чему он движется.

Это проблема сложнейшая, и постижима она немногими и с огромным трудом. Не просто разум подчинен страсти — но разум даже не фиксирует того, что он именно увлечен страстью и подчинен ею.

СТРАСТЬ БЛОКИРУЕТ АНАЛИТИЧЕСКУЮ РЕФЛЕКСИЮ РАЗУМА

Сознание не хозяин подсознанию своему — это знает любой психолог. Но более того: подсознание диктует сознанию, что ему сознавать — а что нет.

СВОБОДА ВОЛИ — ПОДРАЗУМЕВАЕТ СВОБОДУ РАЗУМА. Что себе захотел и наметил — то и можешь сделать. Но если не разум — а неподконтрольное ему подсознание диктует желание и цель — какая ж тут свобода? Ты слуга своего внутреннего «Я», а «Я» твое подчинено законам психологии личностно и социальной, и нет ему свободы.

61. Фрейд вывел и решил, что принцип удовольствия руководит подсознанием человека. А пророки и еретики, самосожженцы-художники и жертвенные революционеры? А они получают от этого удовольствие. А самоубийцы? Это патология. А открыватели земель, бродяги и авантюристы, наемные солдаты и профессиональные нищие? А тоже удовольствие.

Почему же тогда люди так часто страдают и так редко счастливы?..

Не удовольствием единым. Большие дела и большие страсти влекут человека. Как можно больше всего потребно ощутить ему за срок жизни — потому что жизнь и есть сумма ощущений, субъективно рассуждая, а жить ему диктует главный и базовый из инстинктов — инстинкт жизни.

Страсть есть потребность в сильнейших ощущениях и сами эти ощущения. Это эмоциональное напряжение и стремление к нему — есть мотивационный механизм к свершению максимальных дел жизни, на которые человек способен.

И когда делать вообще нечего — являющееся неотъемлемой частью высшей нервной деятельности стремление к сильным ощущениям и сознанию свершения больших дел — стремление это врожденное и безусловное способно избрать любую точку приложения. Буквально любую.

62. Вот самое простое и известное многим. Девятнадцатилетний юноша любит девушку. Сильно, взаимно, о свадьбе решено. И вот он на полгода, скажем, уезжает куда-то. По делам, вынужденно. Скучает. А связи нет: ну не берется там никакая связь. В эпоху тотального Интернета это даже необычно. А во все прежние времена — очень даже обычно. И почта иногда не ходила.

И вот если есть в той дали другие девушки — он добро бы просто с ними по возможности спал. Да может даже и не спал, не то главное. Он в них то и дело влюбляется! Думает о такой очередной, переживает, добивается, страдает, понимаешь! При этом полагая, что ту, другую, любимую, продолжает любить и в свой срок они поженятся! А вот по этой мимолетной все равно страдает! То есть не злится, добиваясь тела — а именно страдать способен при отсутствии взаимности. Дурак? Сбрендил?

Ну, тут у людей готовая этикетка: влюбился. Влюбчив. Или даже — ветреный, стрекозел, изменщик. Но страдания искренние вы куда денете?! Он же любви от нее хочет, аж сам не свой, спит плохо — а сам же знает, что вернется к своей постоянной. Так хрен ли страдать?!

А — страсть. Гормоны. Нейроны и возбуждение. Чувства играют — предмет вынь да положь.

ЧУВСТВО ПЕРВИЧНО — ПРЕДМЕТ ВТОРИЧЕН

Кому хочется и свербит — тот всегда что-нибудь найдет.

63. Я хотел только сказать, что вот и у пчелок с бабочками, в смысле у социалистов, — точно то же самое.

ПОТРЕБНОСТЬ ДЕЙСТВОВАТЬ ПЕРВИЧНА — ОБРАЗ И ЦЕЛЬ ДЕЙСТВИЯ ВТОРИЧНЫ

64. Самый крайний пример — самоубийство. Любой понимает, что этот не выход, это не рационально, это не решение. Если покончить с собой означает прекратить муки, не совершить предательства, сохранить честь семьи — аргументы понятны. Страдания несчастной любви — тоже понятны. Но в этом случае: подожди, возможны перемены, возможно смягчение боли, возможны многие еще радости: но сильная страсть, отвергнутая и тем сменившая знак плюс на минус, настолько непереносима и лишает смысла все в жизни, что разум бессилен и отключен: жить не могу, не хочу, не вижу смысла, прощайте. А схватить вовремя, связать, увезти на год в лагерь на тяжелые работы и кормежку впроголодь — немного очнется, полегчает.

Суицид медицина рассматривает как патологию. А это просто классический случай перехода количества в качество: эмоциональное возбуждение, не имея возможности реализоваться в действия, ищет любой вариант быть снятым — и согласно на крайний вариант: перестать чувствовать вообще.

А самоубийца бывает таким умным — прямо академик.

Страсть требует приложения! И это требование может быть вообще дороже жизни.

65. Но что бы ни писали товарищи евреи Поппер, Фрейд, Фромм, Франкл, Адорно и Маркузе, еврей товарищ Маркс тоже кое-что понимал. Насчет законов истории. Может, мы с ним и далеко не во всем согласны, и вообще Конт придумал первым насчет этих законов, но все же люди всегда знали. Что вечных государств не бывает. Что отмерен срок и их жизни. И традиционно считался этот великий срок в тысячу лет. Максимум в полторы, как пример государственного долгожительства. Тысячелетний Рим. Смотри сам историю мира.

И полагали незнакомые ни с Контом, ни с Поппером люди, что любое государство проходит рождение, детство, молодость, зрелость, дряхлость, упадок и смерть. Языком более современным: проходит фазовый цикл возникновения, развития, подъема, плато, пика, спада и крушения.

Иначе и невозможно. Любая система проходит свой цикл существования, и для каждой системы он свой. Свой для галактики, звезд и планет — систем материи неорганической. Свой для микроба и червя, свой для собаки и человека — органических материальных систем: молодость — зрелость — старость. Свой для социальных систем, то есть государств и цивилизаций.

Попросту говоря, люди всегда знали, что варвары активны, витальны, храбры, жестоки, неприхотливы, а молодые государства — воинственны, живучи, бедны, работящи, в государстве же старом, устоявшемся, завоевавшем окрестные земли, благоустроенном и богатом — люди обдрябли от сытости и мира, утеряли воинственность и задор, отвыкли от лишений и привыкли к сладкой жизни, — и скоро этому государству конец: чиновники вороваты, воины трусоваты, граждане ленивы, и они прожирают то, что создали и накопили предки. А подует ветер истории, случится неурожай, нападут варвары — и все рухнет.

Можете посмотреть цикл картин Томаса Коула «Путь империи».

66. Вообще это диалектика. Все элементы, силы и устои государства укрепляются, надстраиваются, совершенствуются и накапливаются в таком количестве, что переходят в конце концов в иное качества — и перегруженное, переусложненное, дегенерировавшее государство постепенно делается недееспособным, плохо управляемым и слабым.

Это мы назовем: социальная система выработала свой системный ресурс. Ей некуда больше развиваться. Ничего принципиально нового она изобрести внутри себя больше не может. Может увеличивать то и это, улучшать третье и пятое, менять моды автомобилей и повышать гонорары спортсменов. Но прерии распаханы, самолеты летают, страховки надежны, а университетские профессора эрудированы. Жизнь благоустроена!

А это значит — развитие системы закончено. Но!!! Не надейтесь на спокойную жизнь!!! Потому что развитие системы — это ее форма существования во времени. И часто — в пространстве тоже. Завершение развития — означает завершение жизни. Остановка есть смерть. Перенасыщение, гниение, застой. Гангрена.

Наше общество больно гангреной. Оно заражает само себя. Благоустроенный Запад гниет быстрее. Разворовываемая до костей Россия сидит на вынужденном голодании, и это замедляет процесс.

А гангрена означает: гулящая мать с детьми неизвестно от кого получает государственного обеспечения куда больше, чем мать с детьми и мужем в нормальной семье — то есть распад семьи материально поощряется; хороший футболист получает больше ста шахтеров, хотя его личный труд экономически вообще равен нулю; солдат не может пристрелить террориста, если тот сейчас без оружия, и бить его, даже ради спасения людей от взрыва; привилегии при поступлении на учебу и работу имеют представители умственно отстающих групп; однополый секс поощряется, безделье не осуждается, зато курение карается как главный порок; и так далее. Это все аспекты дегенерации и развала. И он идет быстро! Полвека — миг для истории.

67. Эволюция. Она вполне в дружбе с диалектикой. Более того — диалектика ее отражает на абстрактно-информационном уровне, так сказать.

Все на свете, и цивилизации в том числе, в процессе существования все усложняются — и исчезают, чтобы уступить место более совершенным: сложным, энергосодержащим, изощренным, многосторонне развитым. Чтобы завтра или через тысячу лет, здесь или в другом месте, возникла более совершенная цивилизация — менее совершенная должна исчезнуть, перестать быть. Так вымерли динозавры, чтобы воцарились млекопитающие; исчезли гигантопитеки и австралопитеки, чтобы появился человек. Исчез Рим — чтобы поднялась великая европейская иудеохристианская белая цивилизация.

Палеоантологи могут строить теории, как уменьшение солнечной радиации и кормовой базы уничтожило динозавров, а историки-античники спорят, свинцовые водопроводные трубы, упадок нравов или Великое переселение народов прикончили Рим.

Но определяющий факт — то, что цивилизация не просто объективный феномен. Не только высшая (на сегодня) стадия развития материи в ее социальной форме. Но и — одновременно! — совокупный результат действий, желаний и мыслей людей. Отдельных, единичных людей, из которых цивилизация состоит.

Соотношение субъективного и объективного в развитии цивилизации — также один из основных и сложнейших вопросов миропонимания. С одной стороны — каждый человек хочет жить лучше, и множество индивидуальных воль координируется в коллективную, чтобы лучше жил весь социум, ибо иначе невозможно. При этом индивидуальные воли находятся между собой и с общей коллективной в постоянном конфликте — развитие как следствие единства борющихся противоположностей.

С другой стороны, любому энергоматериальному, физическому действию — предшествует мысль о действии, план: информационная модель этого действия. Она вызывается к возникновению желанием, эмоцией, потребностью в этом действии для достижения какой-то цели. То есть. Потребность в социуме и его развитии первична — план его организации вторичен — создание же его реализуется уже в третью очередь. Сначала чего-то хочется — потом о достижении чего-то думается — потом действуется.

С третьей стороны. Как уже понятно. Все и любые социальные изменения. Могут происходить только потому. Что конкретные люди хотят что-то изменить. Строят планы изменений. И действуют.

Результат!!! Не только зарождение и подъем цивилизаций происходит через желания и мысли людей! Но и:

КРУШЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ ПРОИСХОДИТЧЕРЕЗ ОБРАЗ МЫСЛЕЙ И ДЕЙСТВИЙ ЛЮДЕЙ

68. Но! Лишь явные враги и ненавистники цивилизации хотят ее уничтожения. Основная масса никогда этого не хочет. Сознательные действия народа никогда не направлены на самоуничтожение.

И однако оно регулярно в истории происходит.

Мы говорили, что всем было давно известно: в мире и довольстве люди обленились и обдрябли, потеряли охоту к борьбе и риску, чиновники заворовались, жулики обнаглели, богачи погрязли в роскоши, правители развратились властью — и разложившаяся цивилизация пала. Прошла и завершила свой жизненный цикл.

Но для этого. Должны достигнуть вначале. Мира, порядка и процветания. А потом и вследствие того — прийти к такому состоянию желаний, мыслей и действий, которые ведут к гибели. Помимо их желаний — и вопреки их намерениям! Субъективно — люди хотят добра. Объективно — их субъективное добро уже переходит в объективное зло.

(Люди ведь никогда не планировали создать союз племен, государство или цивилизацию ради них самих. Нет. Как правило, думали они о другом и стремились к другому. К сытости, безопасности, могуществу. А также к власти, самоутверждению, величию. Стремились к счастью, справедливости, постижению мира и смысла жизни. А в результате — строили планы, создавали государства и разрабатывали политико-экономические теории.

Сложнейшие практика и теория государства строятся из множества маленьких индивидуальных желаний и планов. Которые по логике достижения результата складываются в общую систему, и в этой государственной системе качественно преумножают свою эффективность.

То есть. Государство и цивилизация — не есть прямой и рационально спланированный результат общего движения людей. Но косвенный и объективный результат множественного движения — каковое множественное движение в своих частностях разноречиво, противоречиво, по отдельностям эгоистично — и сплошь и рядом не имеет ничего общего с конечным общим результатом, созданием вот такого именно государства! Угнетающего и насилующего массу индивидуумов! Но все-таки позволяющее сносно жить большинству.

Набираясь ума и опыта, совершенствуя теорию, люди постигают объективные социальные законы — и вот уже способны изначально планировать такие разумные государства, как США. С учетом того, что США — уникальный опыт создания европейской колонии с нуля на пустом месте, когда вся предшествующая теория была максимально учтена и адаптирована к данному народу в данное время.

Но что главное надо понять именно сейчас. Что как зарождение и подъем государства — есть объективное следствие желаний и действий многих людей, и одновременно — косвенный результат, косвенное следствие их индивидуальных мыслей и желаний о личном счастье и величии, их личных представлений о справедливости и эффективности — и этот объективный результат в реальности никогда не совпадает полностью с их начальными стремлениями! — так и крушение цивилизаций никогда не совпадало с их личными желаниями и стремлениями, но было лишь косвенным и объективным следствием их мыслей и действий.

То есть. Говоря с краткостью армейского политработника. Из твоих действий получается не то, что ты воображал — но то, что спланировал штаб и приказал командующий. А ты — фронтовой исполнитель, и общего замысла знать тебе и не положено. Бывают в окопе сильно умные. Но их умность ничего не меняет.)

То есть. Мы о чем:

Объективно люди разрушают свою цивилизацию. Только через их действия она и может разрушиться. (Если не геологическая катастрофа.) Но субъективно — это для них невозможно!!! Они всегда хотят как лучше!!!

И субъективно люди создают себе разные и любые системы аргументации, образы мыслей, философские учения, должные убедить их, что они действуют всем во благо.

И тогда они не сомневаются в своих губительных, самоубийственных шагах! И клеймят позором всех инакомыслящих и возражающих! И глухи к контраргументам!

Самоубийственный образ мыслей и действий людей, губящих в наставший срок свою цивилизацию, объясняется не только психологически, социологически, политически, экономически и этнически. Самое неотвратимое и базовое обоснование — эволюционное.

Неотвратимый шаг эволюции гонит не только леммингов в реку, но и цивилизации в пропасть. Посмотришь со стороны — так сами бегут. Да нет. Каждый сам — а всех вместе закон эволюции гонит.

69. Господа. Возможно, это кажется длинно и нудно изложенным. Но. Несколько этих просто изложенных и таких понятных мыслей. Очень трудно постичь, и очень трудно изложить просто.

СОЦИАЛИЗМ — ЭТО ФОРМА САМОРАЗРУШЕНИЯНАШЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

То, что евроамериканские идиоты называют социализмом — это оправдание своих неосознанных действий по уничтожению своей цивилизации. Будет им обещанное счастье. Бюрократия, распределение, подавление протестов, цензура, бедность, лагеря. Плюс драки этнических клочьев.

Через непродолжительное время наша цивилизация — евроатлантическая, иудеохристианская, белая, созданная гетеросексуальными мужчинами прежде всего протестантских конфессий, а также католиками, при активном участии иудеев, пившими, курившими, переедавшими, нетолерантными, — наша цивилизация вступит в эпоху явственного крушения и обвала.

Мусульман, африканцев и арабов, в Европе станет гораздо больше: в США к ним добавятся латиносы. Уровень преступности возрастет, а уровень жизни упадет: у этих этносов иная ментальность, трудолюбие и лояльность не входят в число их типичных и массовых добродетелей. Безграмотные глупцы будут все чаще руководить компетентными трудягами, ибо национально-расовые квоты ведут к этому. Производство ускорит бегство в третьи страны. Банды захватят улицы, а возможности полиции продолжат сужаться. Бездельники и нахлебники все тяжелее оседлают шею трудяг — и трудяги побегут туда, где порядки будут разумнее: от Аргентины до Таиланда. Страны «золотого миллиарда» ускорят свое превращение в туземные трущобы.

Это неизбежно будет сопровождаться нарастанием негативных настроений и социального напряжения. Отрицательная энергия, порожденная лишениями, разочарованиями и трагедиями, будет искать выход и находить точки приложения. Начнутся бунты и поиски виновных. Определят врагов, испортивших жизнь народам и ввергнувшим мир в смуту и разруху. Кто те гады, разрушившие наш чудесный мир?

Когда плохо — всегда ищут виноватых.

У вас есть сомнение насчет евреев?

70. Кто изобрел и насаждал социализм?

Кто разрушал устои нашего традиционного христианского общества?

Кто уничтожал семью и добродетель?

Кто боролся за пропаганду гомосексуализма и однополых браков?

Кто придумал «позитивную дискриминацию» в пользу черных?

Кто призывал принимать полчища мусульман из диких стран?

Кто требовал открыть границу всем латиносам?

Кто поощрял черный расизм?

Кто запрещал говорить о преступлениях против белых?

И кто при этом больше всех богател и процветал промеж нас?

Господа евреи — есть сомнения в том, что вам это предъявят?

71. И вот тогда, в условиях развала бывших цивилизованных стран и паралича полиции, начнется страшное. Тогда страны начнут разваливаться на куски — и власть переходить к полупреступным группировкам. Этнические группы поделят районы власти.

И.

Мусульмане будут бить евреев, потому что давно хотели и призывали их бить — за все злодеяния мира: расизм, сионофашизм, оккупацию, исламофобию, ограбление всего мира, захват богатств, поругание святынь — и вообще Коран учит, как возопит даже дерево: «За мной прячется еврей, приди и убей его». Они бы давно это сделали, но мировое сообщество и израильская армия несколько мешали. А здесь — всеобщая неразбериха: пора исполнить мечту и выплеснуть праведную ненависть!

Негры будут бить евреев, потому что хитрые, подлые и жадные евреи захватили все лучшие места и придумали законы и науки в своих интересах, чтобы не пускать наверх простодушных африканцев, умных и трудолюбивых, но прямых и наивных. Будут бить за работорговлю: это евреи возили негров из Африки в американское рабство. Бить за спесь и высокомерие: эти евреи вечно разговаривают так умно и намекают на свою образованность, чтобы подчеркнуть свое превосходство над черными. Бить за лицемерие и ложь: они еще притворяются, будто борются на наше равенство, втираются к нам в доверие — а потом оказывается, что все лучшие места принадлежат им, и они хотят вложить нам в головы собственные мысли, норовят писать речи нашим лидерам и исподтишка руководить нами — чтобы все лучшее захватывать себе! Хватит! Обойдемся без этих обманщиков и воров!

А белые христиане — будут бить за неслыханное предательство и черную неблагодарность. Евреи жили в наших странах, среди наших народов, мы дали им все равные права, они имели все те же возможности, что и мы. И получали при этом больше нас! Они стали самой преуспевающей этнической и религиозной группой: самой образованной, самой богатой, очень влиятельной: среди евреев был самый большой процент работников умственного труда, ученых, интеллектуалов, изобретателей, врачей и юристов, голливудских продюсеров и университетских профессоров, миллиардеров и издателей. И что в ответ?.. Что в благодарность?.. Разрушить и уничтожить нашу мораль, религию, семью, культурную и этническую идентичность, превратить наши цветущие страны в помойку!!!..

Поистине верно все плохое, что говорили об этом проклятом народе. Поистине это чума на тех, кто приютит его. И теперь, разрушив наш очаг, он будет торжествовать свою победу?! Не бывать этому!..

…И выроют рвы, и погонят колонны, и запылают печи. Ибо праведный гнев оскорбленных народов будет велик.

72. Вы не верите, что Холокост повторится? А почему, собственно? Разве к нему не будет оснований? Разве Германия начала ХХ века не была самой культурной, развитой и терпимой страной?

И разве мало симптомов мы наблюдали уже вчера и наблюдаем сегодня? И разве «первый мир золотого миллиарда» не охвачен вздымающимся антисемитизмом — под картонной маской «антисионизма»? Когда евреи Израиля виноваты во всем! — при любых недовольствах арабов?

И разве раздутая до слащавого лицемерия любовь к евреям после Второй Мировой, когда мир впечатлился Холокостом — разве эта чрезмерная и показная любовь, качнув маятник в обратную от антисемитизма сторону, — разве эта любовь, как любое надуманное чувство, которое люди заставляют себя испытывать под диктатом морали и разума, — не должна раньше или позже кончиться? Утомить психику, вызвать в раздраженном подсознании желание избавиться от насильственных предписанных чувств и начать перерождаться в чувство противоположное — по принципу компенсации, уравновешивания, психической реакции на насилие над собой?

А власти в экстремальных условиях катастрофы нужно назначить общего врага — объединитель и громоотвод.

73. Вы думаете, будущее может быть иным?

Вообще — да. Вообще — может.

Глобальный мир, генная инженерия, киборгизация человечества, единство мирового рынка, искусственный интеллект, взрывной рост машинной производительности.

Большинство человечества становится экономически ненужным. Его выгоднее снабжать всеми видами хлеба и зрелищ. Этот плебс вымрет сам от социальной ненужности, перестав размножаться, утонув в пороках и охваченный общей вялостью, которой не изменят бессмысленные бунты.

Меньшинство составит кочевую элиту: умные, здоровые, живущие долго и с удовольствием. Единые с миром машин и необходимые в нем. Хотя тоже не навсегда…

Но на страшном переломе к этой последней стадии столь недолгой и славной истории человечества на Земле. В пароксизмах самосохранения народов и государств. В последних отчаянных схватках консерватизма с чумой, заживо разлагающей человеческую цивилизацию и пресекающую саму жизнь рода людского. Еще будут смертельные бои, когда с врагов слетит забытая шелуха политкорректности.

И вот тогда самым рьяным проповедникам Конца Цивилизации припомнят все. Всю изощренность, всю демагогию, всю интеллектуальную оболочку тупости, все упрямство, всю гибельность прекраснодушных и лживых проповедей; всю разрушительную деятельность, приведшую к ужасному и бесперспективному концу.

И вот тогда упаси нас всех Боже.

74. Прах гения и великого пророка сэра Герберта Джорджа Уэллса был развеян над Ла-Маншем, но эпитафия его сохранилась на мемориальной табличке:

Я ВАС ПРЕДУПРЕЖДАЛПРОКЛЯТЫЕ ВЫ ДУРАКИ

. . . . . . . . . . .

Заметки в черновиках:

1. Знаменитая Эвианская конференция 1938 года, когда все цивилизованные государства отказались увеличить квоты на иммиграцию и принимать европейских евреев, практически обрекла их на Холокост, чем и знаменита. А на тот момент антисемитизм в мире за границами Германии выглядел куда как более мирно и прилично, нежели сегодня.

Во-первых, это продемонстрировало истинное отношение европейцев и американцев к евреям, что все осознали, но позднее подзабыли: общий антисемитизм в мире перед Второй мировой вполне процветал.

Во-вторых, отношение Советского Союза к Эвианской конференции, где он отсутствовал, сегодня затемняется: его не пригласили, или он отказался участвовать, или выдвигал какие-то условия? Так вопрос о приеме еврейских беженцев Советским Союзом вообще вставал? Это он не хотел или они не хотели? СССР же был еще членом Лиги наций.

В-третьих. Считается неполиткорректным упоминать какие-либо причины этого нежелания пускать к себе евреев. Но! Вспомните, как ни одна страна Запада не впустила к себе изгнанного Троцкого. Весь мир опутала сеть Коминтерна с его вспомогательными и партнерскими организациями, и роль евреев в этом всемирном коммунистическом заговоре с центром в Москве была велика. Распространенный левацкий интернационализм евреев внушал опасения. Социалистические идеи и сочувствие Советскому Союзу были очень сильны в еврейской среде. Увы — но евреи рассматривались как потенциально социалистическая, революционная среда. Никто не хотел ввозить к себе своих могильщиков капитализма. Этого никто не мог сказать открыто, но примеры Русской революции, почти удавшихся попыток в Баварии, Венгрии, Турции и роль евреев в них были слишком хорошо известны.

В-четвертых. Сегодняшнее отношение Запада к Израилю и евреям в связи со всеми израильско-арабскими конфликтами — весьма напоминает по внутреннему настроению 1938 год. Задумайтесь! Как бы арабы ни взрывали и резали евреев — но обсуждается всегда, как Израиль угнетает арабов, которые вообще-то открыто борются за его полное уничтожение.

2. Когда в 1940 году (всего два года спустя!) Советский Союз ввел войска в Прибалтику и аннексировал ее, немалая честь евреев поддержала вхождение в СССР как страну, во‐первых, социалистическую и справедливую, а во‐вторых, где евреи — «наши» — играют такую большую государственную роль. На должности, очищенные от «классово чуждых национальных кадров», заметно часто ставили евреев — как «национально угнетенных» и идеологически близких. Местным населением, естественно, это воспринималось как предательство. И зверское уничтожение евреев после ухода советских войск в 1941 еще до вступления немцев, бывшее нередко, нельзя считать абсолютно немотивированным иррациональным антисемитизмом. Ведь до прихода советской власти евреи там жили достаточно мирно и благополучно.

(А запрет коллективной ответственности возможен как закон де-юре, но как закон социальной психологии коллективная ответственность существует всегда…)

Массовые убийства непрощаемы. Но мотивы и причины должны вскрываться беспощадно — чтобы трагедия не повторилась впредь.

3. Почему бы вам не перечитать статью Черчилля от 1920 года: «Сионизм против большевизма — борьба за душу еврейского народа». Разумный человек был сэр Уинстон.

4. Знаменитых и знаковых евреев — социалистов и прогрессивистов — на Западе просто пруд пруди. Боб Дилан (Циммерман), Аллен Гинзбург, Эмма Лазарус с сонетом на Статуе Свободы и анархокоммунистка Эмма Голдман, лидер феминисток Бетти Фридан (Гольдштейн) и борец за права черных и голубых Белла Абзуг, философствующий лингвист Ноам Хомски и актриса Барбара Срейзанд — это просто чума в розовых очках! Поверни талант налево — и завтра он воспоет Беломор-канал!

Политические взгляды таланта подобны тонкому слуху глухаря: когда он сам поет — ничего не слышит.

5. Наш мир схлопывают — лучшие и худшие: с двух концов. Одни переделывают его ради счастья всех — а другие принимают и поддерживают эти изменения для безделья и счастья себя. Лучшие опускают потолок ниже, кормя маргиналов. Худшие поднимают пол выше, пожирая кормежку. Пространство сужается, пожиратели наглеют, а производителей становится все меньше. Конечно грохнет!

6. Глобальный мир един — связь, деньги, сырье, производство, люди — в общем пространстве.

Останутся две прослойки: элита и вымирающих плебс.

Но до этого — страшный бунт народов, не желающих вымирать и лишаться своих государств и культур. Бунт обреченных…

Грядет отлив к консерватизму — и развал на отдельные, разные страны. И вот там — будут все погромы. Большинство евреев убьют. Меньшинство — войдет в кочевую элиту.

И будут дальше, как вечно в истории, работать — снимая с себя проклятие. В котором на этот раз будет основание.

Элита ассимилирует в процветание. Плебс деградирует в исчезновение.

…Если вариант? Нет вариантов.

…Но попробовать можно!!! Хотя я в это не верю…

7. Теперь немного психологии и статистики — честной, внеморальной, научной, объективной.

Если построить график интеллекта народа, где от нулевой точки по вертикали вверх отмечается количество людей, а по горизонтали направо — их коэффициент интеллекта от 0 до 250, то кривая образует колокол. На отметке 15 пунктов кривая линия графика начнет отделяться от горизонтальной прямой вверх, на отметке 70 ощутимо поднимется и полезет вверх круто, на 95 станет закругляться, на 100 самый верх, плавное плато, и далее — симметричный подъему плавный спуск. К 170 линия графика опять сливается с горизонтальной прямой.

Тонкий край близ нуля, слева, малых значений — это идиоты, тонкий приплюснутый к горизонтали край справа, больших значений — это гении. Идиотов и гениев, как показывает график, мало. А вся средняя, основная масса со средним интеллектом — это основное тело колокола.

Так вот. Мужчины чуток интеллектуальнее женщин. И женский колокол компактнее — более широк вверху, над отметкой 100 и влево-вправо, зато и тонкие края не так растянуты в стороны. Среди женщин — в среднем — нет таких гениев и таких идиотов, как среди мужчин. Разброс меньше.

Внимание. Чем интеллектуальнее этническая или социальная группа — тем острее и уже вершина колокола и шире растянуты узкие его края. То есть: чем выше средний Ай-Кью — тем больший разброс между низшими и высшими значениями.

То есть. Умный и глупый китаец сильнее различаются между собой, чем умный и глупый бушмен. В среднем менее интеллектуальные бушмены не так сильно отличаются друга, как умные китайцы. Или евреи. У них колокол торчит вершиной и растянут краями вовсе далеко. И что? И мировым гениям противостоят редкостные идиоты.

Компенсаторный механизм природы мудр и в чем-то справедлив. Груз уравновешивается балансиром. Мутация происходит по всем направлениям. Кретины уравновешивают мудрецов. Просто о кретинах меньше говорят, от них след меньше.

Самый высокий из всех средний АйКью ашкеназов (112–114), позволивший многим гениям стать мировыми знаменитостями и обеспечивший евреям преуспевание во всех сферах интеллектуальной деятельности — создал народу репутацию. За этой репутацией другие народы часто считают идиотов необыкновенными негодяями и хитрецами. Еврей-идиот отличается редким апломбом. Он несет чушь необыкновенно амбициозно. Он думает, что он тоже умный, раз еврей. Вот этого заблуждения придерживаться не надо.

8. Нельзя забывать, что социалисты — и евреи не исключение — всегда хотели как лучше! Чтобы счастье, справедливость, без бедности и эксплуатации — в равенстве и всеобщей гармонии.

История социализма — это история Прокруста, которому для идеального общества требовались идеальные люди, и приходилось делать косметические операции, чтобы они правильно вписывались: рубить или растягивать ноги и головы.

И негодующие граждане вопят: социалисты что, не понимают, что их идиллический социализм невозможен?! Не понимают. Они что, не знают примеров СССР с ГУЛАГом, Кубы с нищетой и так далее? А это был «неправильный» социализм.

9. Знаменитая книга фон Хайека «Путь к рабству», вышедшая аж в 1944 году, обязательна для прочтения — и осмысления! — каждым, кто является левым, считает себя левым, воображает себя левым, социалистом, коммунистом, «прогрессистом» любого оттенка. Ты начинаешь с планирования экономики и распределения благ — и заканчиваешь концлагерями со всей неизбежностью. От социализму к братскому фашизму дорожка пряма и коротка. Беда в том, что левые бывают прекрасно образованы и красиво излагают наукообразные вещи — но всегда неумны. Логическая цепь в пять звеньев непосильна их уму, для обоснования своих взглядов на объективном, научном, ясном и бесспорном уровне — у них не хватает терпения, аналитических способностей и умственной честности. Все левые учения базируются на моральных допущениях и благих представлениях. Это наборы слов, не выдерживающие серьезной критики. Поэтому левые агрессивны и нетерпимы. Они не могут доказать — они должны заклеймить одних и увлечь других.

10. Ввоз цветных мигрантов и мусульман — с пропагандой всеобщей одинаковости и умственного и ментального равенства — это величайшее преступление!!! Злобно упорная ошибка из идеологических соображений!!!! Как уничтожение «кулаков и буржуев» в СССР. Это — самоуничтожение и отрицательная селекция!!!!!

11. Та же еврейская энергия разброс дает — на самый верх и самый низ — святые и мерзавцы — скупые богачи и благородные революционеры — от страшной жадности и животного эгоизма до святого самопожертвования, сожжения себя для науки, искусства, истины, людей, — причем иногда это в одних и тех же людях. Как Джордж Сорос — огромный меценат, умнейший спекулянт и негодяйский, смертоносный политик со своими фондами иммиграции и лоббирование социал-либерализма. Азеф и Парвус — инфернально двузначные, двуличностные фигуры.

Самые рьяные разбойники и самые блаженные святые из таких выходят: та же самая энергия перенаправляется со Зла на Добро.

12. ……… в ХХ веке пошли два параллельных разнонаправленных процесса: богатели-поднимались одни — и одновременно боролись за социализм и равенство другие. Многогранный народ — две формы самореализации — но! — это часто оказываются два аспекта реализации одного человека. А Савва Морозов? А все спонсоры революций всех стран и народов? — уже очень богат — но справедливость для всех!!! Просто у евреев это выглядит особенно ярко и идиотски. С учетом их-то биографии народа. И это губительно…

13. Да не было злого сговора евреев против мира — на хрена это кому надо! Но есть закономерности сложной и энергичной натуры! — Различать: разоблачение обвинений антисемитов в заговоре против цивилизации — и реальные действия против цивилизации, вызванные святыми чувствами и самоубийственной глупостью!! (вспомни Октябрьскую революцию и как в результате Сталин уже пости успел уконтропупить советских евреев вообще, как народ)

14. Современ. социализм — идеология, отрицающая науку. Мораль важнее фактов! Это не заговор — это инфекция. И не учение — это религия. Вера без проверки фактами. Если научный факт или закон противоречат социалистической теории — его отрицают, замалчивают, зашучивают, глумятся, объявляют отсталым и неверным, и в упор знать не желают. Несогласный всегда неправ. Социалист не спорит — он доказывает свою правоту любыми способами.

Социализм — это ложь и агрессия. Возьмите американскую прессу и противников Трампа. Он мешает им строить либерал-социализм — потому и враг! Социалисты избивают сторонников Трампа и глумятся над ними, устраивают скандалы и разрывы внутри собственных семей, замалчивают барство и вульгарность прошлой президентской семьи и травят нынешнюю. Их не интересует правда, их не интересует процветание страны — их интересует победить и сделать Америку социалистической.

Если социалисты лгут сейчас — так сколько они будут лгать, придя к власти? Если запрещают говорить неполиткорректную правду сейчас — то что совершат, взяв всю полноту власти?

Кто думает, что на лжи и насилии можно построить справедливое и счастливое общество — тому надо лечиться от олигофрении.

15. (личное примечание. Самое большое говно, что я встречал — евреи: Лурье, Топоров, Митволь и еще пара вонючек. То есть нет смысла классифицировать сорта дерьма, но некоторые еще более подлы, завистливы и злобны, чем другие. Не стреляйте в пианиста — он сам пианист. А самые умные? Хорошие?.. Да, деление талантов: чекисты, пропагандисты, жулики, лакеи всех мастей — и Эфроимсон, Ландау, Галич, Лотман.)

16. Сейчас не время бороться за права матерей-одиночек, мигрантов, мусульман, бездельников и гомосексуалистов, ассоциация которых называется уже ЛГБТИК. Сейчас время бороться за сохранение своих народов, стран и культур! Против вымирания! Потому что христиане вымирают, страны меняются на глазах и перестают принадлежать своим народам, которые их создали в веках, культуры растворяются в воздухе, ментальность включает все больше исламских черт.

Мы исчезаем с лица Земли! Наша культура, наша идентичность — перестает быть! А вы — о психическом комфорте бесплодных извращенцев и паразитов!

Враги — те, из-за кого рождается все меньше детей, существует все меньше семей, среди нас все меньше настоящих мужчин и настоящих женщин. Не смейте называть инстинкт самосохранения народа пещерным консерватизмом, а влечение к разрушению и уничтожению нашей цивилизации — современными взглядами и правами личности!

Мы не атомы в пространстве — мы команда одного корабля, из этого и надо исходить. Любое разрушение команды и порча корабля — преступление.

Судите по делам!!! Если следствия дел преступны — то благими намерениями вымощена та самая дорога в тот самый ад! Слова — всего лишь одежда дел. Под одеждой может скрываться то, чего совсем не ожидал увидеть. Если народ вымирает, а страна начинает принадлежать чужому народу, а ты больше не хозяин в собственном доме и дармоед диктует тебе…

Заговор сионских мудрецов

Не знаю, знакомо ли вам это странное ощущение, оцепеняющее однажды ужасом, когда смотришь в зеркало и вдруг понимаешь, что видишь там еврея.

Поздно. Безнадежно поздно. Уже ничего нельзя сделать.

Перестает действовать утешительный самообман мифов о «засилье малого народа» или «господстве мирового еврейского капитала». Все гораздо безнадежнее; пронзительная непоправимость.

Дело не в том, что у них деньги. Деньги у всех. Дело в том, что деньги — уже суть еврейство. Желтое золото дьявола, более трех тысяч лет назад пройдя через их цепкие торговые руки и обретя форму денег, растлило и повязало мир. Если в изобретениях проявляется и воплощается характер нации, то в изобретении денег дьявольский характер еврейства проявился сполна. Бокастые финикийские корабли из желтого кедра ливанского разнесли эту пагубу, изготовленную по семитскому рецепту, по вольным просторам Средиземноморья. И вот уже тысячелетия все люди повязаны меж собою еврейскими — денежными — отношениями: теми отношениями, которые евреи в древности скомбинировали и построили для своих должников, тех, кому с коварной услужливостью и ненасытной хваткой сбывали товары с выгодой для себя. И невозможен, немыслим уже возврат к наиву меновой торговли, честной и простой… А были! — быки, овцы, мечи и соль; а если и золото и серебро — то просто на вес, а не деньги. Существуя и функционируя в структуре денежных отношений, мы уже тем самым живем в еврейском морально-интеллектуальном пространстве и по еврейским правилам, так ловко навязанным нам когда-то. Мы послушно подчинились и стали поступать как они; подменяя их — им уподобились. Победа еврея не в том, что его банк могущественнее, а в том, что вообще существуют банки: ибо это изначально их мир, созданный ими согласно их натуре. Звон денег — еврейский гимн, и каждый поющий его — поет осанну им и сам становится одним из них.

А для этого они с непостижимым умением внушили всем свой способ передачи мыслей. Буквенное письмо — это их еврейское изобретение. Алфавит — это «алеф-бет». Коварные, напористые и жадные финикийские купцы, семитские спекулянты, высасывающие деньги со всего Средиземноморья — это они придумали буквенные записи, подтверждавшие их сделки и прибыль.

«Алеф» — это еврейский «бык». «Бет» — это еврейский «дом». Дом еврейского золотого тельца — вот чем стал наш мир. Вот что кроется за трагедией преемственности греческой «альфа» — началом всего сущего нам.

Ибо, изобретя прежде деньги, они поняли, что только этого — мало. Дьявол, через них уловивший в эту сеть все человечество, не удовлетворился властью над земным добром и бренным телом. Души нужны были ему.

И народы, более прямые и простодушные, менее искушенные в искусстве спекуляции и наживы, купились на мнимое удобство алфавитного письма. Арийские руны и египетские иероглифы канули в небытие. Уже никто не прочтет памятников великой и древней эт-русской цивилизации. А ведь средство выражения и передачи мыслей неизбежно накладывает отпечаток на сами эти мысли и их восприятие. Форма передачи сообщения уже есть сама по себе сообщение.

Античные эллины, сильные и храбрые дети природы, владели некогда всем Средиземноморьем. Ни персидские орды, ни ножи Маккавеев не могли сокрушить их мощь, не могли исказить их гармонию. Но соблазненные пурпурными тканями, кедровым деревом и аравийским золотом семитских купцов, в общении с ними они невольно испытывали неощутимое и тлетворное, как микробы проказы, семитское влияние. Заключая сделки и подписывая кабальные купчие договора, они научились разбирать еврейское письмо, а потом — кто знает, ценой каких подкупов и льстивых посулов? — и сами переняли эту манеру буквенных записей. И вот уже забыта древняя ахейская грамота, и еврейский алфавит лег в основу древнегреческого…

Великий Гомер не знал этих ухищрений. Символично и не случайно, что он ослеп раньше, чем его грандиозные поэмы, эпосы, легшие в основание всей европейской литературы, были записаны алфавитным письмом, изобретенным евреями для удобства торговых сделок и опутывания всего мира своей ростовщической идеологией.

Вдумаемся, сколько исторического сарказма, сколько глумления над святынями заключено в том факте, что величайшие достижения человеческого духа сохранились в тысячелетиях и передавались поколениями исключительно еврейским способом, алфавитным письмом! И невозможно уже вычленить чистую суть поэзии и мысли великих народов из той еврейской по сути формы, в которой они существуют.

Великий Рим, потрясатель и владетель Ойкумены, обольщенный эллинской культурой, перенял греческий — от-еврейский — алфавит. И этим алфавитом писались законы народов и цивилизаций. И Юстинианов кодекс лег в основу правовых уложений всех стран современности. Непреодолимый парадокс в том, что ненавидевшие евреев народы стали писать так, как писали евреи: и отпечаток еврейской формы выражения мысли лег на все развитие мысли мировой. О боги, древние и бессильные боги мои!..

«В начале было Слово, — записали мудрецы древнего Сиона, — и Слово было Бог». И по мере того, как перенималось это слово, еврейский бог становился богом всего мира.

Наследники великих, изначальных человеческих цивилизаций Египта и Вавилонии инстинктивно ощущали смертельную опасность, исходящую от незначительного и малочисленного полукочевого народа, обосновавшегося на пустынных взгорьях Палестины. Но, привыкшие брать силой и явными достижениями культуры, они проиграли судьбоносное соревнование в живучести, приспособляемости и коварстве. Кир отпустил евреев из вавилонского плена и позволил восстановить Иерусалимский храм; Александр сокрушил тысячелетний Египет Сынов Солнца, фараонов.

И не ведали, что творили, суровые римляне, сокрушая спесивую Иудею и сметая навечно с лица земли еврейский храм. Так наивный и измученный болью человек давит гнойную флегмону, и зараза разносится по всему организму. Ибо еврейское рассеяние по миру можно справедливо считать инфицированием человечества.

Ибо к тому времени, отравив мир своим способом выражения Слова, и тем самым преодолев иммунитет человечества к своему влиянию — этот своеобразный и всемирный СПИД древности, — евреи уже создали своего бога «для внешнего употребления»: еврейского бога для всех неевреев.

Когда ты раскрываешь Библию или входишь в христианский храм — задумайся же, что ты читаешь и кому ты молишься; несчастный ты человек.

Еврейкой был рожден Иисус, и обрезана была его крайняя плоть на восьмой день по еврейскому закону, и гражданином был он еврейского государства. Евреи воспитывали его, и еврея называл он своим земным отцом. Еврей крестил его, и евреям он проповедовал. Евреями были святые апостолы, и еврей Петр заложил первый всемирный христианский храм. И еврейскими именами стали называть с тех пор люди детей своих. Иоанн и Мария — еврейские имена это.

И был рожден этот «бог для всех», бог для всеобщего пользования — от бога собственно и только еврейского, бога для пользования внутреннего. И ведь говорят вам, говорят толкователи, что Бог-Создатель, Отец, и Бог-Сын — две ипостаси одного и того же, и, стало быть, молясь Иисусу, вы тем самым молитесь и другой Его ипостаси, Яхве! — но не хотят задумываться над этим наивные и жаждущие веры люди.

Несколько веков сопротивлялся Рим иудейской заразе в христианском обличии. И таково необоримое коварство этой заразы, что римляне, верные богам своих предков, преследовали и травили римлян же, все более охватываемых верой в бога еврейского производства. Верой в бога смирения, покровительствующего в первую очередь рабам и беднякам, убогим и сирым. Нищих духом и плачущих объявил он блаженными, и велел подставлять обидчику щеку для удара.

А для себя оставили евреи законы своего бога: око за око и зуб за зуб.

Евреи пропагандируют легенды о своих страданиях, причиненных христианами. Но попробуйте сравнить: сколько христиан истребили друг друга во имя бога, данного им евреями? Сколько детей погибло лишь во время Крестовых походов детей? Сколько миллионов «протестантов» приняло мученическую смерть от «католиков»? а ведь они исповедовали веру в одного и того же бога! Весь цвет европейского рыцарства сложил головы под лозунгами веры в Иисуса и Марию!.. Вчетверо сократилось население несчастной Германии за сто лет гражданских войн «реформации» христианской веры.

Чего ради миллионы европейцев веками гибли под мечами мусульман, покинув свои очаги и семьи для вящего торжества дела Иисуса, сына еврейки и еврея самого?

А вы повторяете об экономическом засилье евреев… Это мелочь, следствие, верхушка айсберга. (Айс-берг… «Ледяной камень». Вот — их сердце.)

И смертоносная мудрость древнего и страшного иудейского племени сказалась даже и прежде всего, быть может, в том, что они всегда были готовы обрести власть над миром и остальными народами даже ценой собственных страданий и ненависти к себе. Чтобы вера была крепкой и победоносной, объединяющей народ, — народу необходим постоянный враг, враг внутренний, который всегда рядом, инородный элемент в собственном теле. В противопоставлении себя чужаку рождается нация как единое целое.

И ненавидя евреев — народы ненавидят их во имя еврейской веры, молясь еврейскому богу, имя которого записано еврейскими буквами. Таков был сакраментальный тысячелетний расчет.

Почему за две тысячи лет евреи не растворились в многочисленных и сильных народах, среди которых жили? Потому что народы эти исповедовали веру, исторгнутую евреями из своего лона для внешнего применения. И рассчитанно вызванная ненависть скрепляла еврейский народ в нерасторжимое и крепкое целое — так давление в сотни атмосфер превращает мягкий графит в искусственный алмаз.

Обостренный инстинкт самосохранения научил евреев, как сохранить свой народ. Говорят, что они интеллектуальны и изобретательны. И плоды их изобретений сделали сегодня христиан болезненными и слабыми, естественный отбор прекратился, все снижается рождаемость, все реже встречаются сильные и красивые люди. А естественный отбор среди евреев не прекращался никогда — ибо неприязнь и гонения со стороны окружающих народов заставляли евреев изворачиваться, напрягать все жизненные и умственные силы для выживания, и выживали только самые стойкие, гибкие и умные.

И когда ты обрушиваешь гонения на евреев — ты уподобляешься стае волков, которые уничтожают больных и слабых, а ускользнувшие от клыков вскоре размножаются и делаются только здоровее. Три с половиной тысячи лет уничтожали люди евреев — и вот евреи живы, и процветают, и многие из них наверху. И народы поклоняются их богу и их святым, и пишут свои истории их алфавитом.

Так можно ли было всерьез рассчитывать на уничтожение евреев, если мир продолжал держаться на трех главных элементах еврейства: деньгах, буквах и боге? Именно эти элементы, въевшиеся в плоть и кровь европейцев, и более того — ставшие солью их, сутью их, и не могли позволить им довести дело до конца: но лишь устраивать регулярные погромы, оздоровляя тем еврейскую нацию себе на горе.

Смешно и глупо полагать, что еврейское владычество в России началось тогда, когда евреи пришли в Киев или в Хазарию. Где та Хазария? И что ныне тот Киев?.. И где те евреи после погромов и поголовного, как свидетельствуют летописи, изгнания славянами прочь со своих земель?

О нет… Когда пришли на Русь со своей заемной грамотой Кирилл и Мефодий — пришло на Русь еврейское Слово, записанное еврейским алфавитом. Ушли в небытие древние письмена предков, и ушло с ними что-то неуловимое из духа народного, что выражало себя в записи для потомков изречений дел и мыслей своих. Унифицированная еврейская форма простерла свое перепончатое крыло на русскую историю и культуру. «Вхождение в семью цивилизованных народов Европы» по сути было присоединением объевреенного русского народа к объевреенной ранее Европе.

Когда Ольга крестилась в Византии — началось владычество еврейского духа и еврейской мысли на Руси. И не ведал Владимир, что творил, когда крестил народ русский — подобно тому, как в далеком палестинском Иордане крестил еврей Иоанн еврея Иисуса, сына еврейки Марии. И вместо древних славянских богов предков стали поклоняться русские изображениям евреев, которые были объявлены святыми и подлежащими поклонению — но только для неевреев.

Это ли не глумление над миром? «На тебе, Боже, что нам не гоже».

И веками талантливейшие из европейских художников писали гениальные картины, изображая на них евреев из древней еврейской мифологии. И отцы в кругу семьи читали по вечерам историю еврейского народа, написанную евреями. И строили прекрасные храмы, посвященные богу, изготовленному евреями for use outside only, и поверяли ему в молитвах свои заветные чаяния.

И умнейшие и образованнейшие из людей, философы и богословы, писали книги, посвященные еврейскому богу и проникнутые еврейским миропониманием. Ибо ведь Библия написана евреями, и идет от евреев все, что идет от нее.

Вот в чем состоит истинное владычество евреев над миром. Это владычество над душами людей, а не над жалким и бренным их скарбом. И вот как исполнилось воочию обещание Яхве, изложенное в Библии: «Избраны вы из всех народов, и дарую я власть над всеми народами избранному народу моему».

И когда несчастный русский человек декларирует любовь исключительно ко всему русскому, сберегая как святыню еврейскую Книгу и молится в храме изображениям евреев; и пишет статьи об освобождении от еврейского засилья придуманным евреями алфавитом, — он не сознает, что уже поздно, уже давно свершилось в веках, и делает он то, что было предначертано мудрецами Сиона тысячи лет назад.

Теперь уже можно уничтожить всех евреев — это ничего не изменит. Ибо даже если на земле не останется ни одного еврея — дух, за тысячелетия вложенный в народы евреями, все равно пребудет: ибо народы в безысходной наивности своей полагают, что это суть их собственный национальный дух. Христианство стало их собственной культурой, все записи алфавитом стали их собственной культурой, и другой культуры у них давно нет.

И страшная догадка рождает прозрение, которое невозможно избыть и с которым выше сил человеческих смириться: да! — неоднократно уже в истории евреи бывали поголовно уничтожены, — да и не могло быть иначе при таком-то тщании, при таком-то соотношении сил; да элементарный здравый смысл, элементарный арифметический подсчет свидетельствуют неопровержимо, что подлинные евреи, первоначальные евреи были поголовно уничтожены давным-давно, еще в древности.

Каждый, кто бывал в Израиле в новые времена, поражался: среди евреев там и близко нет одного или даже господствующего этнического типа. Сами они так друг друга и определяют: «эфиопы», «марокканцы», «румыны», «немцы», «русские», «аргентинцы». Черные и белые, смуглые и веснушчатые, рыжие и вороные, курчавые и прямоволосые. Где горбатые и жирные еврейские носы? Вот облупленная рязанская картошка, вот тонкий англосаксонский крючок, вот медальный римский профиль, вот вывернутые ноздри негроида… и это — евреи? Не смешите; имеющий очи да отверзнет их.

Секрет бессмертия евреев — в той квинтэссенции своего существа, которую они впрыснули в человечество. Деньги, буквы, бог. И когда все они бывали в очередной раз уничтожены — в освободившейся этнической атмосфере эта квинтэссенция отчетливее проявлялась в генетически лабильных особях, вновь создавая евреев из вчерашних германцев, кельтов и славян. Лишенные родовой памяти манкурты, они переставали иметь в сознании свою тысячелетнюю национальную сущность — и, искренне полагая себя евреями, становились таковыми сами перед собой и перед теми народами, из лона которых были рождены.

Так несчастная мухоловка, трудолюбивая и беззащитная, насиживает подброшенные ей в гнездо яйца кукушки, прожорливые и коварные птенцы которой выбрасывают из гнезда ее собственных детей. Так паразит хищный, оса-наездник, откладывает яйца в мощное тело другого живого существа — и несчастная куколка уже никогда не превратится в бабочку, но превратится в выводок ос, служа им укрытием и пищей!..

Все сегодняшние евреи — это дети вчерашних наших предков: они рождены были стать нашими братьями, но дьявольское наущение сделало их под оболочкой людей вампирами, нежитью. И истина эта наполняет безнадежностью…

Ненависть народов к евреям — это акт бессильного отчаяния сменить свой пройденный исторический путь и самих себя на других — каких? иных; лучших; свободных; счастливых и всемогущих.

Отказаться от христианства? Принять поголовно ислам или буддизм? Это уже будут другие народы, с другой ментальностью, с другими верованиями. Но как отказаться вообще от единобожия, которое есть еврейское изобретение? Ведь даже ислам — постиудейская религия! даже Магомет сначала пытался явить себя еврейским пророком и занять достойное место в еврейской общине, пока не был высмеян спесивыми еврейскими богословами (на их собственное горе).

Но как отказаться от алфавитного письма, этого дьявольского изобретения евреев, ибо только многомудрый Змей-искуситель мог вложить в умы людей такое орудие познания! Ведь обрушатся наши история и культура, и погребут под обломками невинные народы!

Есть только один радикальный способ покончить с этой заразой, этой раковой опухолью человечества. Этот достойный античных героев путь — сурово и мужественно взглянуть в лицо правде и покончить с собой. И с собою навсегда унести в могилу эту проказу, спасая тем самым чистоту грядущих рас и будущее человечество.

Но страшное опасение останавливает бестрепетно разящую руку. Ведь тем самым исполнится тысячелетняя мечта евреев: уничтожить всех своих врагов! И разящий меч вложить нам в собственные руки, чтобы своими руками поразили мы всех врагов племени иудейского.

Уже и Азия и Африка давно заражены ими. Уже пигмеи из экваториальных джунглей обучены арийскими (!) миссионерами буквенному письму, денежному обращению и единому еврейскому богу.

Еще Киплинг писал: «Вокруг всей планеты — с петлею, чтоб мир захлестнуть, вокруг всей планеты — с узлами, чтоб мир затянуть! — Здоровье туземца — наш тост!» Кого имел в виду великий поэт под «туземцем»? Это даже не нуждается в специальном разъяснении… Конечно его — туземца везде, представителя «малого народа», «инородца», выходца с «той земли» (о-«бет»-ованной). И с восторгом арийские завоеватели читали и печатали эти стихи — не ведая, кого славят и чьей воле служат, отправляя лучших сыновей на тяжкий труд за тысячу морей. Строго говоря, жизнь оставляет нам два выхода. Или ножом по крайней плоти, или ножом по горлу. Или пусть в мире будет одним явным евреем больше — и тогда я, по крайней мере, буду пытаться извлечь личную и шкурную еврейскую выгоду из своего положения, — или пусть в мире станет хоть одним тайным евреем меньше, а главное — лично я навсегда избавлюсь от этого нечеловеческого, непереносимого племени, бороться с которым иначе, как показала вся история, просто невозможно.

Я специально купил наилучший, вечный, золингеновской стали нож. И этот Золинген тоже был еврей!..

И будучи такими, какими нас сделали евреи, мы шлем им свои праведные и бессильные проклятия.

Еврейская угроза

Ну а как же Россия без евреев! Плюнь в проблему — попадешь в еврея. «Француза» носатого, жидомасона тайного, христопродавца.

Что, г. г. Макашов, Шафаревич, Куняев, Лысенко — потешим душеньки? Побьем жидков, обличим малый народец-паразит, дадим по когтистым лапам мировому сионизму?

Россия к евреям неравноду-ушна. Поглядите вдоль книжных лотков — где есть уголок истории-религии-идеологии, там обязательно о пархатых суровая правда. Вот «дуэлянт»-патриот Мухин Юрий Иванович объясняет, что они породили Гитлера и развязали II Мировую войну. А вот классика — Генри Форда перевели про евреев. И так далее.

Неглупо, неглупо сказал еврей Жванецкий: «Вообще их меньше, но везде их больше». Правда, в последнее время появился еврей-оленевод — Абрамович, лондонский губернатор Чукотки. Но по-прежнему землю они пахать не хотят, а в олигархах или в телевизоре — не протолкнуться. Музыка Яна Френкеля, слова Инны Гофф, поет Иосиф Кобзон: «Здравствуй, русское поле, я твой тонкий колосок!» И не колышет, что вся страна лежала. Юмор такой.

Возможно, в коллективном бессознательном русского народа еврей персонифицирует собой квинтэссенцию абстрактного зла. Реинкарнация Сатаны на Земле. Образ еврея, как древесный уголь в кишечнике отравленного, абсорбирует в себя все яды. Самым простым и рациональным образом объясняет попадание в ухабы родной истории: а подтолкнули. Психогигиеническая функция еврея в русском социокультурном пространстве: все нормально, если бы не эти гады.

ЕВРЕЙСКАЯ УГРОЗА КАК СРЕДСТВО ОТ НЕВРОЗА

И так трудно, и так жить тошно, а тут еще вы! Да еще устраиваетесь! Хилые, спесивые, наглые, жадные… собственно, кроме ума и взаимовыручки — никаких положительных черт, да и те две даны нам во вред и направлены на нашу погибель.

Нет, польза от евреев России была. Но вреда — гораздо больше. И сальдо — в пользу того, чтоб ехали они все куда подальше. Или вот вождь немецкого трудового народа предлагал радикальное решение. Хлопцы из украинской полиции, надо признать, внесли вклад немалый, но — не сложилось.

1

Любой честный человек и любой благородный народ начинает выяснение отношений с другим народом с того, что кается в своих винах. Признает честно и «Прости!» говорит. И, по чести и совести говоря, евреям есть в чем покаяться перед русским народом. Есть, господа, есть. Если уж вы такие страдающие и обижаемые другими — сначала повинитесь в обидах, причиненных вами.

Да, я имею в виду революционеров. Большевичков, и не только. А меньшевики кто были? Мартов — он Цедербаум или, может, Турсун-заде? А эсер Блюмкин — чукча? Троцкий — Бронштейн. Каменев — Розенфельд. Зиновьев — Аронов. Урицкий — Моисей Соломоныч. Кто в Одессе и Крыму командовал расстрелами десятков тысяч русских юношей, сдавшихся в белых частях под условие сохранения жизни и свободы? Евреи Бела Кун и Розалия Землячка. Листните историю ЧК-ГПУ-НКВД, листните историю ГУЛАГа — сколько там всех этих Берманов и Шварцманов. Каратели России под управлением «комиссаров в пыльных шлемах».

Так вот для начала. Если евреи хотят жаловаться на антисемитизм в России. То по чести и совести они должны признать смертные грехи и преступления против России и в первую очередь именно русского народа — преступления многих и многих людей своей крови. Отмежеваться. Покрыть их вечным позором. Снести памятники и плюнуть на могилы палачей. Ибо роль евреев «в эпоху становления и укрепления советской власти» была велика. И не дай Боже подобной.

И вот очистив собственную совесть признанием, очистив душу покаянием и замолив грехи, хотя не все грехи замолить можно, но было бы хоть понимание и желание, — можно вести разговор дальше: ну-ну, «пархатые большевистские казаки», сейчас мы пересчитаем ваши вины и кости гнилые!

2

Россия — страна православная, христианская… Стоп, братья мои любезные, окоротите победную поступь, витязи славные! Вы случайно Иисуса в русские не записали? Нет на то указаний в Священном Писании. А есть зато указания на другое. И однозначные такие записи, хоть плачь, хоть святых выноси.

Дело было в Израиле. А там жили евреи. И Дева Мария Пресвятая была еврейка. И Иисус, Сын Божий, по матери, Его родившей, был еврей. Или этого кто-то не знал?..

Иоанн Креститель, совершивший первое крещение святое, был еврей. И все четыре автора Евангелий были евреи. И все двенадцать апостолов.

«С нами Бог и Андреевский флаг!» Андрей тоже был еврей. Его на том косом кресте и распяли.

Про царя Соломона премудрого и отца его Давида псалмопевца говорить вообще не приходится.

Евреи распяли Христа? А сняли его с креста, и оплакали, и понесли по миру его учение, и отдали за то жизнь — одиннадцать апостолов из двенадцати — кто? китайцы? тоже евреи, понимаешь. У римлян была своя религия, а о русских тогда не слыхивали.

Строго говоря, глубоко верующий иудей Иисус провел великую реформацию закосневшего к тому времени и расколотого иудаизма. Предельно упростил обряд и открыл реформированную форму религии для всех желающих и стремящихся душой.

Если кого затрясло от злобы — то при чем тут я?

Исконные боги восточных славян — Перун, Ярило, Даждьбог — были отменены и запрещены после крещения Руси по решению Киевского первопрестольного князя. Как языческие.

Так что Святые Иконы Божьей Матери изображают сами знаете кого и какой национальности.

Законы психологии человеческой таковы, что если факт нельзя отменить, то виновного в самом факте чего-то нежелательного хочется бить сильно.

Всю дорогу христиане били евреев за то, что эти суки, эти поганые падлы таки создали и родили из лона своего веру и религию и святых, которым мы поклоняемся. А сами при этом и верят не так, и молятся не так.

И вот почитаешь Библию, древними евреями написанную о делах их, возьмешь с собой иконы, где изображены древние евреи, за Христа жизнь отдавшие — и айда хором бить тех жидов, которые еще живы.

А кого?!

3

«Алфавит» — от древнегреческого «Альфа, Бета», — первые две буквы греческого алфавита. А они, в свою очередь, от древнееврейских «Алеф, Бейт» — что означает: «Бык, Дом» на иврите. Видите ли, когда евреи писали первые книги Библии, греки были еще неграмотны. Создателями всей Средиземноморской культуры они стали несколько позднее. А буквенное письмо взяли у евреев. Такая штука. Получает первоклассник «Алфавит» — а это сионистская диверсия: ивритское слово. Да?

А на Русь заразу эту принесли, как известно, Кирилл и Мефодий.

Так что, прочитав очередное правдивое и страстное сочинение благодарного русского патриота о мировом еврейском гадстве, пошлите проклятия тем, чьей письменностью вы пользуетесь и которой написана вся великая русская литература.

Если вы еще нестары — можете пойти и сжечь дом своей первой школьной учительницы, которая научила вас читать и писать этими жидовскими значками. Правда, из иврита через древнегреческий в средневековый и церковнославянский с латинским влиянием — значки изменили начертание изрядно. Но суть прежняя.

4

Вы что думаете — жалкие пейсатые дохляки с сутулыми спинками на тонких ножках — это евреи? Это слезы луковые, рахиты дрожащих гетто, а не евреи. А все жалкие подпрыгивания и пение на идише (то есть пиджин-немецком) под пилящую скрипочку — это «еврейская культура народа ашкенази»? Это — самодеятельность изгоев, саморазвлечение второсортных.

Еврейская культура — это хранить дух и завет Бога, Единого, Всевышнего и Сурового. Крут и нетерпим еврейский Бог, и не прощает Он слабости и отступления детям своим избранным.

СДЕЛАЙ ИЛИ СДОХНИ. Эту формулу отчеканили в лучшие времена владыки мира — англичане. Вот вся суть еврейской культуры вкладывается в тот же девиз от начала.

Кто был в Израиле — видел выжженную солнцем пустыню: родину народа. Вот за нее полторы тысячи лет евреи дрались со всеми, кто был там и кто приходил — пока их не вышибли оттуда римляне, первые бойцы мира. Это вам не рейд легкой монгольской конницы. За покорение Иудеи и взятие Иерусалима Тит Флавий удостоился триумфа. И шли десятилетия, и вспыхивали восстания, и отказалась сдаться осажденная Масада, и в последний штурм защитники крепости перебили мечами друг друга и себя, чтобы умереть свободными на последнем клочке своей свободной земли.

Можете учиться, господа патриоты.

5

Если на вашей свадьбе звучал марш Мендельсона — ну так вы женились под музыку еврея. Если 9 Мая вы слушаете «Этот День Победы порохом пропах!..» — ну так автор, Давид Тухманов, не ариец. Весь этот еврейский джаз с Гленом Миллером, Бени Гудменом и Леонидом Утесовым мы похерим, и «Темная ночь» без Бернеса обойдется. Но «Катюша»! — которую пела страна, и немцы, и союзники, и весь мир! — жидовина Матвей Блантер.

Была еще одна «катюша». Та самая, легендарная, все кинохроники, гвардейский реактивный миномет, все дела. Гвай, Шварц, Слопимер, Гантмахер, Левин, Шор. Вот такой конструкторский коллективчик. В III Рейхе таких не было.

Автора КВ и ИС звали Жозеф Яковлевич Котин. А истребители МиГ — наше истребительное все от МиГ‐15 до МиГ‐31 — угадайте с двух раз, Микоян и Гуревич — кто армянин, а кто еврей. Про ракеты и атомные бомбы мы не будем. Эти евреи написали полку книг, где скрупулезно перечисляют заслуги соплеменников.

6

Кто такой был Трепер? Великий разведчик II Войны.

Кто такой был Маневич? Этьен, «Земля, до востребования»? Великий разведчик II Войны.

Кто такой был Арнольд Дейч? Великий разведчик, «Кембриджская пятерка» — это его вербовка.

Я еще могу понять, что евреи — Нострадамус и Керк Дуглас. Но каким образом венгерский еврей Дитмар Розенталь столько лет был в СССР главным специалистом по русскому правописанию?!

7

КПСС и «красные директора» приватизировали страну. Каким образом в гонку включились всякие научные сотрудники еврейской национальности, не имевшие отношения к власти и администрации? Чужаки, никто. Всемирная еврейская мафия? Генетическая способность паразитировать на других? Нет, русские гады-олигархи тоже есть. Но среди евреев процент-то кровососов какой высокий!

Однажды еврейский ребенок узнает, что он еврей. Это значит, что от дразнения и мордобоя справедливого спасения нет. Он — не русский. Справедливость существует не для него.

Он такой же, как все. Только — «опущенный». Выражаясь современным языком — языком тюрьмы и концлагеря. Бить, дразнить, отбирать что-то, и только за то, что он — еврей, — входит в правила детского общежития. И никакие родители, никакие деньги от этого спасти не могут, если даже они и есть.

Более того: быть евреем — стыдно. В этом есть что-то нехорошее. Грязное. Чего не должно быть. Это лучше скрывать, умалчивать, не касаться этой темы.

А чтобы как-то компенсировать свое непоправимое несчастье — надо делать что-то сверх того, чего ожидают от всех. Ну… помогать делать уроки. Никогда не жалеть пол-пирожного и вообще ничего. Приветствуются лихие проделки: «Еврей, а тоже что-то смелое может».

У еврея с раннего детства больше оснований для задумчивости. Больше принципиально непреодолимых препятствий и запретов: ну, в СССР его не пошлют работать за границу, не сделают начальником и т. п.

И формируется мировоззрение: «Если ты хочешь чего-то добиться — ты должен думать, как обойти запреты, как найти решение. Ты должен работать упорно, сколько угодно, пока не добьешься. Ты должен делать больше других, чтобы тебе позволили — может быть! — стать вровень. А жаловаться некому. Так устроен мир».

И вы интересуетесь, почему евреев процентно больше на всех хороших местах? Потому что они привыкли сносить тычки и унижения. Хлебать дерьмо полной ложкой и улыбаться на людях, а блевать только вдали от чужих глаз. Вставать на раз больше, чем упал, и не жаловаться, что подножка была нечестной — честных приемов по отношению к себе они и не ждут.

ЕСЛИ ЖИЗНЬ НЕ ПРЕВРАЩАЕТ ЕВРЕЯ В ЛАКЕЯ — ОНА ПРЕВРАЩАЕТ ЕГО В ГЛАДИАТОРА

Лакеев гораздо, гораздо больше. Рабство порождает рабов. Но гладиаторы — на виду, бросаются в глаза.

Вот так и формируются слагаемые успеха: упрямство, упорство, старательность, вдумчивость, терпение, изобретательность, хитрость и ум. Плюс врожденный темперамент южного народа — и любовь к знаниям: как-никак тысячи лет подряд евреи были поголовно грамотным и читающим народом Книги.

8

Аракчеев довел до сведения и исполнения офицеров-воспитателей требования к подготовке кантонистов: «Девять забей — десятого представь!» Десятый выходил — откован: служба — штыком шла.

Жизнь — неплохой офицер-воспитатель, и забитых евреев много. Вам она представляет десятого. Когда вы завидуете его успехам — не забудьте позавидовать унижениям, побоям и упорству.

9

Хитрость — сила слабых. Когда и прямая сила, и закон, и симпатии окружающих — не на твоей стороне, ну таки уже приходится думать, как тихой сапой добиться своего.

Так развивается комбинаторный ум, поливариантное мышление.

ЧЕМ В МЕНЕЕ ВЫГОДНЫЕ УСЛОВИЯ ТЫ ПОСТАВЛЕН ИЗНАЧАЛЬНО — ТЕМ БОЛЬШЕГО ТЫ ДОБЬЕШЬСЯ В КОНЦЕ, РАЗВИВ УМ И ВОЛЮ ПРЕОДОЛЕНИЕМ ПРЕПЯТСТВИЙ. Если раньше не сломаешься и не сдохнешь, что и происходит с большинством.

Страшная, удивительная вещь, наводящая на мысль о Высшем Промысле и действительно Избранном Народе. Этот народ надо бить, гонять, ограничивать, унижать, — т. е. ставить в условия постоянного решения задачи по выживанию и самосохранению. Таким образом, среди других народов рассеянное еврейство оказывается в положении человека среди животных — о нет! я не ставлю евреев выше других! и никакой народ не ставлю ниже евреев! я говорю это лишь в том смысле, что первобытный человек был лишен когтей, клыков, шерсти, панциря — голый, слабый, безоружный, бегал медленней оленя, лазил хуже кошки, рыл хуже крота и т. д. И ему приходилось напрягать ум и волю — как быть? как спастись? как прокормиться? как найти жилище? как не замерзнуть? Ум и воля, постоянно напряженные решением этой задачи, и сделали его царем природы.

ГОНЯЯ ЕВРЕЯ — ТЫ ТОЛЬКО ТРЕНИРУЕШЬ ЕГО.

Гонения сделали евреев живучими, умными и пронырливыми.

10

Евреи завладевают СМИ. Кино, телевидение, журналистика, эстрада. Это наблюдение сделано еще в XIX веке.

Дорогие мои. Вот унижаемый ребенок. Его лупят, причем несколько на одного, драки нечестные — не стычка, а просто избить. Он долго переживает каждую такую несправедливость и унижение. И при этом — в одиночестве — произносит внутренние монологи и диалоги! Он тренирует свой вербальный аппарат, свое воображение — да как! со страстью! на адреналине! переживая недавнее! в нежном возрасте созревания, когда гормоны начинают бить фонтаном! А утешение спокойное, развлечение одинокое (прежних времен) — книжку почитать, с капитаном Бладом забыться.

Вот так — так! — вырастают люди, любящие и умеющие говорить, представлять, вешать народу информацию чаном лапши на уши. Он к этому занятию всей жизнью тренирован и направлен — заточен на это.

Мечтательный мальчик, робкий и слабый, в воображении повелевает толпами и произносит речи. Месяц произносит, пять лет произносит! И вот из этой школы внутренней самовыучки вылупляются телеведущие и киномагнаты.

Если человек хочет, а его унижают, — он мечтает.

А если он мечтает — то у некоторых это получается в жизни.

Белые смокинги. Прожектора. Канны. Светские львы и златоусты.

Сказку о Гадком Утенке написал, кстати, не еврей, а датчанин. Чтоб никто не сомневался — германцы ничуть уж не менее мудры, чем евреи. А уж датчане — племена были крутых и ярых германских кровей.

Если кто вдруг не в курсе — Рюрик был из данов.

11

В те времена, когда бремя белых было цивилизацией мира дикарей, и Старой Англией правила Старая Вдова Виктория, сын мелкого колониального чиновника и первый поэт мира Редьярд Киплинг написал:

И гордость других оцените,

Свою до конца оценив!

12

Я вижу этих жирных брюнетов с глазами. Косыми и масляными от пьянства. Ревнители интересов и чистоты русского народа, знающие свою историю, как бушмен знает тонкости чайной церемонии в Киото. Они похожи на славян из учебника, как я на вождя апачей. Непохожесть на идеал подстегивает их комплекс неполноценности. При слове «жид» ноздри их трепещут, как крылья бабочки над кокаиновой дорожкой.

Я долго думал — но я понял, понял, понял!

БИТЬ ЖИДОВ ЛЕГЧЕ, ЧЕМ ПОМОГАТЬ РУССКИМ

Враг — оправдание их несостоятельности.

Кто хочет что-то делать — находит способ, кто не хочет ничего делать — находит причину.

Оцените степень шизофрении: ничего, что исламские террористы убивают русских — зато евреев они тоже убивают, а вот это хорошо! Уже дома в Москве взорваны, уже арабские добровольцы среди трупов чеченских боевиков идентифицированы — а наши патриоты все шлют приветы и поддержки арабским террористам, которые любезны нам, раз жидов мочат.

13

Десятилетиями крошечный Израиль противостоит исламскому окружению, превосходящему его в сотни раз (!) по численности и территории.

Откровенно декларируя целью уничтожение Израиля — на карте стереть, людей вырезать, кровью все смыть в море! — исламское окружение проиграло все развязанные войны.

Первая война началась с нападения всех пяти арабских государств, окружающих Израиль, в день провозглашения его как государства в ООН. Последняя на сегодняшний день — в 1982 г. в Ливане, когда евреи сбили 96 сирийских МиГов, не потеряв ни одного своего «фантома».

А в 1973, после детальной советской авиаразведки, Египет и Сирия одновременно напали на Израиль многократно превосходящими силами — и через несколько дней ООН категорически запретила евреям входить в Каир, а СССР заявил, что если они приблизятся к Дамаску — мы высаживаем десант и открываем военные действия на стороне Сирии.

А мы десять лет не можем разобраться с крошечной Чечней, где погибло 120 000 мирного населения, из которых — масса русских в первую кампанию.

Может, пригласить на Кавказ бригаду «Галани», которая в 73 сожгла сирийские бронетанковые силы в количестве тысячи единиц и погнала сирийскую армию?..

14

Крошечный Израиль, стоящий в выжженной пустыне, принял в считанные годы 3 000 000 человек — удвоил собственное население! С очередями и трудностями — но все, бывшие нищие советские граждане, получили деньги на первые полгода и на обзаведение (до 10 000 долларов), какое-то жилье, курсы языка, какие-то работы. Ни один! — не остался без крыши, без денег — сразу! — без вещей на первое время, без медицинской помощи, без школ для детей. Упирались, мыли лестницы в переходах, помогали друг другу — но все оклемались и встали на ноги.

А мы бросили за границами разваленной державы двадцать пять миллионов своих! Бросили, как собак! И вопим, что «русская нация вымирает!» Судя по скотскому отношению к братьям — в вашем лице, доброхоты, и вымирает — начиная с отмирания участков мозга изнутри!

Россия — огромная, с ее землей, с ее ресурсами, с ее нехваткой рабсилы и гастарбайтерами — не может принять русских из-за границ на родину?! Почему?! Денег нет?! Ложь!!! Денег русских в Америке лежат сотни миллиардов. Ума нет! Совести нет! Чувства своего народа нет!

И заметьте — русские в Россию особенно не едут. Знают, что к чему. Бардак, нищета, воровство, бюрократия. Чиновники заедят, замордуют, замучат.

Ну? — вперед! — идите громить жидов, за то что русским на русских насрать! Ублюдки — они ублюдки и есть…

Вот что я вам скажу. Повесить всех евреев, в сущности, недолго. Вопрос: как это будет способствовать решению задач по улучшению жизни?

15

Советские евреи давно ведь перестали быть народом. Русский язык, русская советская ментальность, советский атеизм, советская идеология, ассимиляция. Антисемитизм превратил русских евреев — боже, все уехали, сколько их там осталось-то?.. — в своего рода аморфную секту: на нас соответствующая печать и соответствующие поражения в реальных правах и возможностях. Ну, типа каста такая.

И разве не забавно, как висят в соответствующих комнатах и коридорах КГБ-ФСБ портреты всех этих Урицких и Трилиссеров, основателей, понимаешь, конторы, куда теперь евреев на дух приказано не подпускать.

«Вы же знаете, как фюрер болезненно относится к еврейскому вопросу». Ну и как — много мышей наловили, расово чистокровные наши? Да у вас собственные ракеты с собственных лодок — и то не летят.

16

Генерал с большим носом, похожий на перекормленного вальта! Встать! Смирна! А вы знаете, что организатором и создателем Красной Армии является товарищ Троцкий? Еврей заледорубленный?

В элитные военно-морские училища евреев давно не принимают. То есть радиоинженером морским или механиком можно — но строевым командиром нельзя. По этому случаю еврей Розенбаум надел форму флотского военврача (как выпускник меда с военной кафедрой) и погоны аж полковника (как депутат Думы) и пришел поздравлять расово чистых лейтенантов с выпуском. Азохенвей! Ле хаим, господа офицеры!

Одна из тайн русского флота — что адмирал Нахимов тоже был еврей. Указываемое энциклопедиями «сын мелкого дворянина Смоленской губернии» означает лишь, что отец его из кантонистов принял крещение и стал младшим офицером, что давало личное (не наследное) дворянство — с правом поступления также крещеных детей в военные училища. Однако жена Нахимова креститься отказалась категорически, сыновья на восьмой день подвергались обрезанию, и прожили они всю жизнь в гражданском браке — без венчания и без еврейского обряда. Ну и что?

17

Мнение о высокой интеллектуальности евреев сильно и злостно преувеличено. Я лично встречал среди них массу фантастических идиотов.

Преувеличено и мнение об интеллигентности. Это, может, в Ленинграде и Москве было много наинтеллигентившихся. А что касается наших парней со Жмэринки и Конотопа, шо ныне уси в Израиловке — эдаких жлобов любо-дорого поискать.

Зато масса замаскированных. На три четверти еврей, причем эти три четверти стоят иных пяти — а по паспорту, как гневно писал пролетарский писатель Бабель, «русский… такой русский, хучь в рабины отдавай».

Кстати, если сравнить и общую, и летную, и физическую, и идеологическую подготовку русских и израильских летчиков — ребята, вы что, там авиация — элита элит, конкурс — сто на место, отсев жестокий, — те парни держат в руках судьбу и жизнь своей страны, буквально. Так-то.

Еврей — фрукт с оттяжкой. Ты его сожрешь если — а потом эта, ни с чего вдруг подохнешь. Там кот был, типа Леопольд звали, ребята, давайте жить дружно. Вы эта, православный если? Библию дома имеете? Перечитайте чо-нибудь на ночь. Хоть Книгу царя Соломона. Успокаивает.

СПРАВКАевреи в России

На побережьях Черного и Азовского морей евреи жили со II века до н. э. в греческих полисах. Среди них воины и знать; общины имели синагоги и кладбища.

С IV века евреи — среди народов Боспорского царства, располагавшемся на территории Крыма, Таврии, Кубани.

В конце VIII века иудаизм как государственную религии принимает Хазарский каганат — огромное государство, включавшее в себя Кавказ и Закавказье, прибрежья Арала, Каспия, Азова и Черноморья, низовья Волги, Дона и Днепра. Жили там и этнические евреи.

С распадом Хазарии часть населения мигрирует на запад, среди прочих евреи расселяются по Киевской Руси. С XI века образуются еврейские общины в Чернигове и Владимире-Волынском.

В Киеве еврейская община известна с X века, в XI–XII веках она занимала уже целый квартал, одни из ворот городской стены назывались «Жидовские ворота».

С XIV века Киевская Русь входит в состав Великого Княжества Литовского, Русского и Жемойтского, и евреи распространяются на землях будущих Украины, Беларуси, до Смоленщины.

В том же XIV веке ашкеназы, евреи Западной Европы, изгоняемые из земель Германии, и в разное время из Франции, Англии, Испании, по приглашению короля Казимира III и массово переселяются в Польшу. В 1569 г. Польша объединяется с Литовским Княжеством в Речь Посполитую — а в 1772–1795 гг., в результате трех ее разделов, часть Польши аннексирует Россия. Семьсот тысяч польских евреев становятся подданными России.

В 1815 г. Россия присоединяет Великое Герцогство Варшавское и Бессарабию, и с ними получает еще триста тысяч евреев. Еще сто тысяч жили в присоединенных позднее Грузии, Дагестане, Азербайджане, Бухаре.

Итого. Расширяющаяся Российская Империя включила в свое население более миллиона евреев. (До XVIII века в Московии евреям жить воспрещалось вообще.)

К 1900 г. число их выросло до 5 млн. (4 % населения России, прирост чуть выше среднего по стране).

Эмигрировало в 1880–1914 гг. 2 млн (в основном в США).

В 1939 в СССР — 3 млн евреев.

1941–4,9 млн (1,9 млн на аннексированных землях).

Из них уничтожено в Холокосте — 2,5 млн.

Погибло на фронтах — 200 000.

1945 — в СССР 2 млн евреев. В 1989–1,5 млн.

В 2021 г. в России жили 150 тысяч евреев.

Легенды

Легенда о родоначальнике фарцовки Фиме Бляйшице

1. Еврейчик

В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем годе, как известно, Вождь народов и племен решил устроить евреям поголовно землю обетованную на Дальнем Востоке, и сорока лет ему для этой акции уж никак не требовалось. И составлялись уже по домоуправлениям списки, и ушлые начальницы паспортных столов уже намечали нужным людям будущие освободиться квартиры, и сердобольные соседи в коммуналках делили втихаря еврейскую мебелишку, которую те с собой уволочь не смогут, и громыхал по городу Питеру трамвай с самодельным по красному боку лозунгом «Русский, бери хворостину, гони жида в Палестину». И евреям, естественно, все это весьма действовало на нервы и заставляло лишний раз задуматься о превратностях судьбы, скоротечности земного бытия и смысле жизни.

В двадцать два года людям вообще свойственно задумываться о смысле жизни. Студент Кораблестроительного института, Ефим Бляйшиц писал диплом и остраненно, как не о себе, соображал, удастся ли ему вообще закончить институт — может быть, заочно? — и как насчет работы кораблестроителя в Приморье. Амур, Тихий океан… да ничего, жить можно. Жил он, кстати, на Восьмой линии Васильевского острова, в комнатушке со старенькой мамой. Мама, как и полагается маме, в силу возраста, опыта и материнской любви, смотрела на развертывающуюся перспективу более мрачно и безнадежно, чем сын, и плакала в его отсутствие. Друг же друга они убеждали, что все к лучшему, жить и вправду лучше среди своего народа, и в Биробиджане, слава Богу, никто их уже не сможет обижать по пятому пункту; а может, все и обойдется.

Пребывать в этом обреченно-подвешенном состоянии было неуютно, особенно если ты маленький, черненький, очкастенький и картавишь: и паспорт не нужно показывать, чтоб нарваться по морде. Фима нарвался тоже раз вечером в метро, несколько крепких подвыпивших ребятишек споро накидали ему по ушам, выдав характеристики проклятому еврейскому племени, и, обгаженный с ног до головы и насквозь, на темном тротуаре подле урны он подобрал окурок подлиннее и, не решаясь ни у кого попросить прикурить, выглотал колючий дым ночью в сортире; кривая карусель в голове несла проклятия и клятвы. Мама проснулась беззвучно, почувствовала запах табака и ничего не сказала.

Будучи человеком действия, назавтра Фима совершил два поступка: купил пачку папирос «Север», бывший «Норд», и пошел записываться в институтскую секцию бокса.

— Куришь? — спросил тренер, перемалывая звуки стальными зубами.

— Нет, — ответил Фима. — Случайность.

— Сколько лет?

— Двадцать два.

— Стар, — с неким издевательским сочувствием отказал тренер, хотя для прихода в бокс Фима и верно был безусловно стар.

— Хоть немного, — с интеллигентской нетвердостью попросил Фима.

— Мест все равно нет, — сказал тренер и брезгливо усмехнулся глазами в безбровых шрамоватых складках. — Но попробовать… Саша! поди сюда. Покажи новичку бокс. Понял? Только смотри, не очень, — сказал им вслед не то, что слышалось в голосе.

— Раздевайся, — сказал Саша и кинул Фиме перчатки.

Стыдясь мятых трусов и бело-голубой своей щуплости, Фима пролез за ним под канат на ринг, где вальсировал десяток институтских боксеров, и был избит с ошеломляющей скоростью и деревянной, неживой жесткой силой, от заключительного удара в печень весь воздух из него вышел с тонким свистом.

— Вставай, вставай, — приказал спокойно тренер, — иди умойся.

— Удар совсем не держит, — якобы оправдываясь, пояснил Саша.

— Иди работай дальше, — сказал ему тренер. И Фиме, растирающему до локтя кровь из носу: — Сам видишь, не твое. — Неприязненно: — Покалечат, потом отвечай за тебя.

Очки сидели на лице как-то странно, на улице он старался прятать в сторону лицо, дома в зеркало увидел, что его тонкий ястребиный носик налился сизой мякотью и прилег к щеке.

— На тренировке был, — пояснил он матери, и больше расспросов не возникало.

Нос так и остался кривоватым, что довершило Фимин иудейский облик до полукарикатурного, «мечта антисемита».

В портфеле же он стал носить с тех пор молоток, поклявшись при надобности пустить его в ход; что, к счастью, не потребовалось.

Тем временем соседки на кухне травили мать тихо и въедливо, как мышь; об этом сын с матерью тоже, по молчаливому и обоим ясному уговору, не разговаривали.

Это неверно, когда думают, что евреям так уж всю историю и не везет. Потому что смерть Сталина в марте 53 была замечательным везением, вопрос о переселении отпал, врачи-убийцы как бы вместе со всей нацией были реабилитированы, и по утрам соседи на кухне стали здороваться и даже обращаться со всяким мелким коммунальным сотрудничеством. И Фима благополучно получил диплом и был распределен на завод с окладом восемьсот рублей.

Но так и оставался, разумеется, маленьким затурканным евреем.

2. Открытие

Сначала появились стиляги. Сначала — в очень небольшом количестве.

Пиджаки они носили короткие, а брюки — легендарно узкие. Рубашки пестрые, а туфли — на толстой подошве. И стриглись под французскую польку, оставляя спереди кок; а лучших мужских парикмахерских было две: одна — в «Астории», а другая — на Желябова, рядом с Невским.

В милиции им норовили — обычно не сами милиционеры, а патриотичные народные дружинники — брюки распарывать, а коки состригать, о чем составлять акт и направлять его в деканат или на работу. Пресса рассматривала одевающихся так молодых людей как агентов ползучего империализма:

Иностранцы? Иностранки?

Нет! От пяток до бровей —

это местные поганки,

доморощенный Бродвей!

Затем прошел исторический XX Съезд Партии, была объявлена оттепель и чуть ли не свобода, и страху в жизни стало куда поменьше, а надежд и оптимизма куда побольше.

А еще через год состоялся впервые в Союзе Международный фестиваль молодежи и студентов, наперли толпы молодых со всего мира, и после этого (мы отслеживаем сейчас только одно из следствий, которое и вплетено нитью в нашу историю) стиляг стало хоть пруд пруди: представители прогрессивной молодежи западных, южных и восточных стран покидали гостеприимную Советскую Россию в туфлях на босу ногу, запахивая пиджачки на голых, без рубашек, грудях: гардероб оставался на память о дружбе и взаимопонимании их московским и ленинградским приятелям.

Стукачей участвовало в празднестве уж не меньше, чем иностранцев, и дружили только самые безоглядные и храбрые, — кроме специально выделенных для дружбы, разумеется, и проинструктированных, как именно надо дружить.

Фиму с его рожей никто дружить не уполномачивал; он и не дружил — опасался: дурак, что ли. Но глядя, как переходят на тела земляков шикарные и тонные шмотки, все крутил он и обдумывал одну нехитрую мыслишку.

Он эту мыслишку не один, уж надо полагать, обдумывал, но именно он, похоже, подошел к ней первый со всей еврейской глубиной и основательностью. Потому что на второй день фестиваля сообщил маме, что ему надо поговорить с хорошим старым адвокатом, какой, вроде, был среди ее знакомых.

— Что случилось? — испугалась мама.

— Ничего не случилось, — твердо заверил Фима.

— Так зачем тебе адвокат? — побледнела мама.

— Чтоб и впредь никогда ничего не случилось, — твердо заверил сын.

Адвокат, разумеется, тоже был еврей, и принимал Фиму в такой же комнатушке коммуналки. Фима развязал испеченный мамой пирог, размял папиросу и посмотрел на адвоката.

— Розочка, сходи в булочную, — попросил адвокат жену.

— Так какие же у вас неприятности? — спросил он. — Слушаю.

— Слушайте внимательно, — сказал Фима, — и если можно, тут же забывайте. Никаких неприятностей нет и быть никогда не должно. Может ли иностранец подарить мне галстук?

— За красивые глаза? — поинтересовался адвокат.

— В знак дружбы, — серьезно сказал Фима.

— У вас есть друг-иностранец? Кто? Где вы его взяли — на улице?

— На улице, — сказал Фима.

— И каким образом?

— Он спросил, как пройти к памятнику Ленину у Финляндского вокзала.

— И что же?

— Я его проводил к святыне нашего города и рассказал о приезде Ленина в апреле 17 года.

Адвокат укусил пирог, с удовольствием пожевал, запил чаем и посмотрел на Фиму.

— Он снял галстук прямо с шеи? — спросил он.

— Я долго отказывался, но он обиделся, а я не хочу, чтобы иностранцы обижались на ленинградцев, — ответил Фима.

Адвокат кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Иностранец может подарить вам галстук.

— Я так и думал, — сказал Фима. — А рубашку он тоже может мне подарить?

— Он тоже снял ее с себя под памятником Ленину?

— Нет. Он попросил проводить его обратно до гостиницы.

— Он боялся заблудиться?

— Совершенно верно.

Адвокат подумал.

— А на каком языке вы говорили? — торжествующе выкрикнул он.

— На английском, — слегка удивился Фима.

— А откуда это вы знаете английский?!

— Как откуда? — еще больше удивился Фима. — Я учил его восемь лет: шесть в школе и два в институте. Я советский инженер с высшим образованием. Советское образование — лучшее в мире! Я был отличником.

— Да, — согласился адвокат, — это правда… Советское образование — лучшее в мире.

— Еще он подарил мне пиджак и туфли, — добавил Фима.

— За что?! — поразился адвокат.

— А я подарил ему свой пиджак и свои туфли.

— Зачем?!

— Ему нравятся наши товары.

— Так почему он не купил?!

— У него кончились деньги.

— Почему кончились?

— Он был накануне в ресторане.

— В каком? — быстро воткнулся вопрос.

— На «Крыше» в «Европейской», — так же быстро последовал ответ.

— А больше денег у него не было?

— Я должен был попросить его показать мне бумажник? или счет в банке?

Адвокат доел кусок и облизал пальцы.

— Хорошо, молодой человек, — одобрительно признал он. — Он может подарить вам галстук, рубашку, пиджак и туфли.

— Носки и плащ, — добавил Фима. — Он сказал, что жена купила ему носки не того размера, а плащ дал мне надеть, потому что пошел дождь; дома я выгладил его и хотел вернуть, но он уже уехал.

— Что еще? — спросил адвокат.

— Две пары чулок и французское белье для моей мамы.

— Зайдите в субботу, — сказал адвокат. — Я должен изучить этот вопрос так, чтоб не было сомнений.

— Да, — согласился Фима, — сомнений быть не должно. Но не в субботу, а завтра. Время дорого.

— Молодой человек, — сказал адвокат.

— Дружба дружбой, а служба службой, — сказал тогда Фима. — Вы даете мне эту консультацию и получаете гонорар по высшей ставке. Ставку назовете сами.

Адвокат сдвинул очки на лоб. Фима вынул из кошелька полученную вчера зарплату и положил на стол. На ближайшие две недели они с мамой оставались с сорока копейками.

— Хорошо, — сказал адвокат. — Завтра в шесть.

— Подарки являются моей собственностью?

— Безусловно.

— Я могу их выкинуть?

— В первую же урну.

— Могу подарить?

— Первому встречному.

— Могу продать?

— Ага… Вероятно.

— Что значит — вероятно? Это мои вещи или нет?

— Вас интересуют статьи о спекуляции?

— А где вы тут видите спекуляцию?

Адвокат закурил Фимину папиросу и улыбнулся вошедшей с сеткой жене.

— Идишекопф, — ласково сказал он, кивая на Фиму. — Мать этого мальчика не умрет от нищеты.

* * *

Вот так в городе Ленинграде летом пятьдесят седьмого года в голове молодого и нормально задавленного жизнью восьмисотрублевого инженера и вполне типичного еврея Фимы Бляйшица родилась гениальная идея фарцовки.

Название это родилось позднее, и не у него, но название его мало заботило, потому что Фима был нормальным советским материалистом и прекрасно знал, что было бы дело, а название ему всегда найдется.

Нет, и до него, разумеется, всю жизнь скупали барахло у иностранцев и толкали его на барахолках и среди знакомых, но он первый подошел к проблеме серьезно и научно. Он первый исчерпывающе выяснил, что в уголовном кодексе нет статей, карающих за получение денег по дивной модели, безукоризненно им отшлифованной.

А также, будучи молодым, умным и энергичным человеком с высшим образованием, изучавшим также и политэкономию по Марксу, он прекрасно понимал важность первым реализовать ценную идею и перспективу монополизации рынка и эксплуатации чужого труда.

Взрывчатая энергия свершений и карьеры, глухо запертая Законом в его курчавой голове и узкой грудной клетке, обрела выход и направление и всепробойной струей ударила наружу.

3. Начало

Назавтра он, во‐первых, назанимал у всех, кого мог, полторы тысячи рублей — по десять, пятьдесят, сотне, — «до получки», срочно «на костюм»; и, во‐вторых, записался в бригадмил, то бишь в народные дружинники, о чем и получил полезные красные корочки.

Первого своего фирмача он разбомбил в Эрмитаже, в нижнем гардеробе у выхода, рядом с туалетом. В том тесном и летучем столпотворении за каждым уследить невозможно, контакт выглядел естественно и невинно, и заход вдвоем в туалет никак не может выглядеть специальным умыслом.

Группу он отметил, определяя английский экскурсовода, в малых голландцах, наслаждаясь искусством следом за ними, не пялясь и не приближаясь. Выцелил добродушного на вид парня под тридцать, рассеянно обогнал их перед лестницей, подождал в гардеробе, поправляя прическу перед зеркалом за женскими спинами.

— Сори, — сказал он, попятившись и ненароком слегка толкнув парня.

— Сори, — приветливо улыбнувшись, в свою очередь ответил тот.

Фима, сияя доброжелательством ему в глаза, краем зрения зацепил галстук и сделал потрясенное лицо.

— Ар ю фром Парис? — умирая от восторга, спросил он непосредственно у галстука.

— Ноу, фром Свиден, — ласково ответил владелец.

— Зис ван из май оулд дрим, — мечтательно пожаловался Фима галстуку. — Свиден из вандерфул кантри, ай ноу. Ай вонт мэйк ю литл призент фром Раша. Хэв ю ван минит?

Швед покосился на дам из своей группы, выстроившихся в хвост привычной советской очереди, загибающейся в женский туалет, и отвечал утвердительно, что он хэв.

Фима чуть заметно подмигнул, чуть заметно двумя пальцами за рукав задал ему секундно направление в мужской туалет, там внутри тоже была очередь, и он небрежно, как бы одной рукой уже расстегивая штаны, другой сунул шведу семерную матрешку.

— Оу, сэнк ю вери мач, — рассыпался донельзя счастливый швед.

— Нот ит ол, — печально ответил Фима галстуку. — Из ит вери експенсив синг фор ю? Ченч, иф ю плииз, ес?

Швед секунду поколебался, наметив движение руки к галстуку — не то щедрое, не то наоборот, защищающее.

— Фор э мемори оф ауэ мэн френдшип, — со сдержанной мужской грустью расставания произнес Фима и отвел полу пиджака, показывая торчащую из внутреннего кармана бутылку водки.

Швед узнавающе посмотрел на водку и приязненно улыбнулся. Не то он решил, что это тоже презент, не то вознамерился выпить сейчас тут же безотлагательно, но как-то храня во взгляде память о бутылке, щедрым запорожским жестом сдернул галстук и удивленно обернулся: галстук бесследно исчез вместе с Фимой.

Достоявшись в очереди на мочеиспускание, швед с постепенным приятным облегчением подумал о загадочной русской душе и исчез, первая ласточка, из Фиминой судьбы и тем самым из нашего повествования. Экая жалость, что История не донесла до нас имени первого объекта того громадного бизнеса, который именуется фарцовкой.

Фима же, небрежно при выходе нацепив галстук на собственную шею, как бы приводя себя в порядок после духоты и толкотни музея, погулял небрежно в Александровский сад и шлепнулся на скамью у памятника Пржевальскому.

— Это тебе не верблюдов доить, — с назидательной покровительственностью сказал он памятнику.

Перечитал, смял и на всякий пожарный случай выкинул в урну листочек с самодельным своим русско-английским разговорником: английским он владел, как всякий нормальный советский инженер, несколько лучше обезьяны, но гораздо хуже эскимоса.

— Боже, какой писк моды! потрясэ! — оценили в отделе буйный попугайский колер его добычи. — Где оторвал?

— Дядя в подарок привез, из Швеции, — с удовольствием поведал Фима, легко опровергая теорию о невозможности для мужчины родить, причем сразу пожилого ответственного двоюродного дядю, бывающего в загранкомандировках.

Галстук он загнал одному из жаждущих пижонов прямо на работе, выгадав на своей первой сделке всего пятнадцать рублей.

И твердо решил на работе больше никаких сделок не совершать.

Лиса не трогает ближний курятник.

4. Бомбардир

Есть много способов бомбить фирму.

В гостиницах и прямо в аэропортах, в кабаках и в театрах, в музеях и непосредственно на улице.

Можно просто клянчить мелочи на бедность, брать мелочи покрупнее в благодарность за общение или гостеприимство, можно менять на сувениры или на водку, можно покупать за рубли, можно принимать в уплату за девочек, такси и угощение в ресторане. Можно споить или припугнуть.

Отшумел достославный Московский Фестиваль, и вряд ли кто из знаменитых на весь мир его участников извлек из него столько пользы, сколько маленький и незаметный Фима Бляйшиц.

В течение месяца, методично и крайне осмотрительно, избегая оперов, дружинников, а главное — страшное КГБ, подозревая стукача в каждом и тщательно выстраивая каждый вечер несокрушимую версию абсолютной своей невиновности в случае если чего, не появляясь дважды в одном и том же месте, прощупывал и познавал он все ходы.

Открытия, которые насмешили бы своей наивной очевидностью барыг и знатоков уголовного мира, он делал самостоятельно, сам искал решений и — новичок, не знающий законов, не ведает и запретов, — шел в мыслях и планах дальше тех, кто был до него и вокруг него.

Открытие первое: будь ты хоть трижды чист перед Законом, но коли контакты с иностранцами негласно не одобряются и находятся под особым контролем, тебе всегда сумеют поломать ребра в милиции и вломить срок, или в крайнем случае накатят телегу и уволят из комсомола и с работы, а потом от черного досье век не избавишься.

Вывод — древний: не подмажешь — не поедешь.

Он занялся определением тех, кому надо совать в лапу, и поисками путей к ним.

Швейцары брали поголовно, но поголовно же и стучали.

Поголовно были осведомителями ГБ гиды и шофера «Интуриста» (и остаются поныне).

В каждом кабаке и в каждой гостинице постоянно дежурили менты и гэбэшники в штатском.

Практически всех иностранцев «водили» беспрерывно.

— От всех на свете не отмажешься, — поучительно сказал Фима полюбившемуся ему Пржевальскому. — Информация — королева бизнеса.

Трудно сказать, знал ли он тогда о Ротшильде, которому голубок принес весть о Ватерлоо в несведущий Париж, но он уяснил это задолго до пресловутого информационного бума.

«Платить надо хозяину, а не шестеркам». В безумном приступе гордыни он мечтал взять на содержание прямо начальника ленинградского КГБ. К чести его надо отметить, что здравый смысл одержал верх, и он для себя остановился на противоположной модели: платить именно шестеркам, а уж они пусть сами, блюдя свои интересы, разбираются со своим начальством. Если он сумеет платить им больше, чем начальство, то и работать, естественно, они будут на него, а не на начальство.

Эта удобная и естественная пирамида с широким основанием и узким верхом стоит и поныне.

Второе же открытие заключалось в следующем: не крутись сам, заставляй крутиться других — ты один, а их много.

Он насел на сбор информации, прокачивая всех одноклассников, друзей детства, их друзей и родственников: он выходил на систему «Интуриста» и треста гостиниц.

По ночам он срочно учил английский; знакомая учительница ставила произношение.

В транспорте на работу и обратно обдумывал схемы всеохватной и подстрахованной сети.

По вечерам и выходным фарцевал, не стремясь урвать большой кусок сегодня, но дальновидно проверяя варианты для светлого завтра.

Бабки летели вихрем: постановка дела требовала расходов.

Он тренировал зрительную память, как примерный ученик разведшколы: в театрах и кабаках уже отмечались им маловыразительные постоянные лица без признаков любви к искусству и разгулу.

Шмотки сдавались сначала в комиссионки, он строго чередовал магазины по списку.

Через полтора месяца он ощущал себя абсолютно другим человеком — да он и был другим: деловар с башлями. Это категория особая, это по натуре эдакая акула-истребитель, гроза Уолл-стрита и мафии одновременно, беспощадный профессионал-боец за денежные знаки, притворяющийся окушком под сплошным и частым советским бреднем. Волк и волкодав в одном лице. Короче, характерная биологическая особь. Где Закон не защищает бизнес — там бизнес показывает Закону, кто такая мать кузьмы и кто платит за музыку, под которую Закон пляшет.

5. Бросай крючья

Была некогда такая команда на флотах, когда крючья с тросами летели в такелаж и фальшборт вражеского корабля и, вцепляясь, подтягивали его вплотную для абордажной добычи.

Первым сел на Фимин крюк шофер интуристовского автобуса, который, как все наши шофера, любил после работы крепко врезать и плотно закусить, вознаграждая себя за вынужденное воздержание при баранке.

Шофера Фима целенаправленно встретил в одной компании, где и подружился с ним до чрезвычайности, имея приготовленную дополнительную бутылку в кармане плаща на вешалке и приготовленную речь на как бы развязавшемся языке: он завидует шоферу, его мужской работе, полной интересных впечатлений, его заработку и эффектной мужественной полноценности.

Дружба продолжилась назавтра в «Метрополе», куда Фима пришел со знакомой, каковая безусловно и предпочла мужественного шофера ему, а Фима оплатил счет и посадил их в такси.

Шоферу понравилось как угощение, так и знакомая, и Фиму он презирал за ничтожество, но от повторного приглашения не отказался, ощущая себя, однако, не только высшим существом, но слегка все-таки обязанным этому доброму растяпистому еврею существом.

Выпив и размякнув, он Фиме посочувствовал и поучил его жизни, и согласился помочь ему в осуществлении мечты — доставании модного заграничного пиджака.

За пиджак он получил более, чем рассчитывал, и через недельку также более получил за шуйзы — дивные такие туфельки на толстенном микропоре.

Если на свете и затаился где-либо в темноте шофер, не любящий левых денег, так это был не тот парень. Поднатужившись в арифметике, он вычислил, что его заработок удваивается, и испытал к Фиме бережливое уважение. Совместное питье вскоре кончилось, чего нельзя сказать о совместном бизнесе.

Кстати, шофер вскоре пить тоже бросил, как это ни смешно. Поскольку портят человека, как признали наконец и на родине социализма, не деньги, а их отсутствие, то шофер с деньгами вдруг ощутил реальность, так сказать, голубой мечты любого, опять же, шофера, — иметь собственный автомобиль, купил на фарцованные деньги «Победу», переехал в одну из первых в Ленинграде отдельных кооперативных квартир и стал до невозможности порядочным гражданином. Он и поныне жив, на пенсии уже, живет у метро «Электросила» и по воскресным утрам, опохмеляясь у пивного ларька (уж субботняя банка — это святое), все порывается рассказать какому-нибудь новичку о Фиме как примере гениальности и масштабности личности, несмотря на национальную ущербность.

А шмотки он сдавал, после первых встреч, уже не самому Фиме, а «мальчику», из улично-ресторанных бездельников, которого Фима, опять же, хорошо угостил, и повторил, и предложил в третий раз, но сначала — рассчитаться невинной переноской невинных вещей до парикмахерской, где портфель с барахлом был отдан расторопной мастерице. Первая цепочка заработала: Фима лишь получал от парикмахерши процеженные деньги, которые и распределял по справедливости между всеми трудящимися в этой маленькой фирме.

Цепочка, естественно, попыталась отделаться от босса как от нахлебника и захребетника и утаить груз, но на то и босс, чтобы уметь ремонтировать цепочки: мальчик, конечно, отнюдь не хотел знакомить шофера с парикмахершей, чтоб не стать ненужным самому, и именно он-то, связующее звено, возомнившее себя мозгом, был по безмозглой-то голове и другим нежным органам жестоко отметелен приблатненным с Фиминого двора (и вся-то любовь за две бутылки, а бойцу одно удовольствие) и предупрежден о неполном служебном соответствии: в следующий раз вообще в канал сбросят.

И к первой цепочке стали быстро подсоединяться разнообразные другие: фирма превращалась в концерн.

Рисковые одиночки поняли и оценили преимущества организации труда и гарантированного заработка. Ершистых карали беспощадно. Нищих уличных милиционеров купили на корню: в такие мелочи Фима быстро даже перестал вникать.

6. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью

И вскоре это выглядело так:

К дому двадцать два по Восьмой линии подваливал сияющий интуристовский автобус. Оттуда выходил вальяжный молодой человек с двумя чемоданами, поднимался на второй этаж и звонил в дверь Фиминой квартиры. Дверь распахивалась — и он оказывался в приемной, где за огромным столом сидел другой вальяжный молодой человек. Последний бегло смотрел на содержимое чемоданов и швырял их в угол, из ящика стола доставал пачку денег и швырял посетителю. Дверь захлопывалась, автобус уезжал.

Квартира сияла простором. Соседи были выселены посредством дорогой комбинации: дом поставили на капремонт, указанным жильцам предоставили новую (лучшую) жилплощадь, после чего новая комиссия признала дом годным без капремонта, а негодными объявила только их комнаты, каковые Фима и отремонтировал, оставшись хозяином двухсотметровых хоромов.

Продукты привозились исключительно с рынка и кладовых Елисеева.

В подъезде дежурила пара денди с широкими плечами.

Два телефона звонили круглосуточно и говорили непонятным разведческим языком.

А в маленькой задней комнате, привычной с детства, сидел Фима в дешевом костюмчике фабрики Володарского, в скороходовских туфлях, с часами «Победа», и координировал движение маховика.

Он не изменил своих привычек ни в чем. Мало ел, практически не пил, тихо и вежливо разговаривал, и только для передвижения, абсолютно необходимого в деле, купил старый подержанный «Москвич».

Милиционер на углу пытался отдавать ему честь. Через неделю льстивого милиционера перевели в Москву. Милиционерам вообще не полагалось знать о существовании Фимы Бляйшица. На то были мальчики.

7. Шляпа

Тем временем «открыли» финскую границу — для финнов сюда, но уж не нашим туда, ясно. И водкотуристы валом повалили в Питер отдыхать на уик-эндах от своего полусухого закона. Общение с иностранцами росло, и Фима рос вместе с ним.

Среди прочих инспекторских вылазок отправился он по весне на Выборгское шоссе, где подвижные пикеты его мальчиков останавливали и трясли автобусы с финнами, снимая сливки еще до города, прямо после границы.

Он оставил «Москвич» на обочине перед поворотом и закурил за кустиком:

Первый мальчик сидел с бутылкой наготове в коляске мотоцикла, а второй поворачивал на костерке шашлычки.

Автобус показался, мальчики приветствовали, лица за стеклами радостно оживились и готовно откликнулись на приглашение к десьтиминутному пикничку, прямо так, запросто, без потери времени и без всяких хлопот и расходов. Шофер принял полтинник, в багажнике люльки открылся ящик водки, и интернациональное братание на лоне природы естественно перетекло в алкогольно-вещевой обмен.

Фима утвердительно кивнул и направился обратно к машине.

Но в последний момент глаз зацепил что-то, заинтересовавшее его.

Из автобуса вывалился здоровенный дородный мужичина, розовый от свинины и пухлый от пива. Замшевые шорты обтягивали его откормленные ляжки, а клетчатая безрукавка — нуждающуюся в бюстгальтере грудь. Он был похож скорее на тирольского немца, нежели на турмалая. Он и оказался тирольцем, а в Финляндии просто гостил.

А на голове у упитанного тирольца была шляпа.

Это была не простая, а какая-то необыкновенная шляпа.

Она была белая, как синий снег, и поигрывала искристой радугой, как бриллиантовое колье королевы. Драгоценным муаром опоясывала ее орденская лента, и горделиво подрагивало стрельчатое рыцарское перо, горя алым знаком доблести. Короче, какая-то офигенная шляпа.

Фима задумчиво вернулся на свой наблюдательный пост.

Мальчики не оставили необыкновеннейшую шляпу без внимания. Тирольцу вручили шашлык и стакан. Он выпил и закусил. Мальчик указал на шляпу и изобразил, что тирольцу представился единственный в жизни шанс толково пристроить эту в общем-то малоинтересную вещь. Тиролец качнул отрицательно.

Мальчик похлопотал еще пару минут, а после перешел к более сговорчивым гостям нашего города, бо их было сорок пять, а наших умельцев всего двое, и за часок максимум надо было всех обработать.

За кустом Фима сплюнул окурок и направился к пикнику.

Мальчики приветствовали босса навытяжку, изображая ошеломление, хотя такая проверка была в порядке вещей. Шофер посмотрел на часы, а финны — на солнце, садящееся в озере: они хотели в гостиничный ресторан, но не раньше, чем выпьют все здесь.

Фиме постелили чехол у костерка, спихнув с места пару финнов, спешно ополоснули в озере и подали стакан, налили, сняли лучший шашлык и распечатали пачку «Мальборо». Такое отношение впечатлило окружающих. Фима встретился взглядом с тирольцем, поднял стакан и предложил жестом сесть рядом. «Это большой босс. Миллионер. Очень сильный человек», — значительно шепнули мальчики тупому тирольцу.

Тот достойно присел к Фиме и чокнулся. Они обменялись фразами о прекрасной природе и необходимости дружить. Мальчики кончали потрошить автобус, затискивали сумки в люльку.

Фима достал из кармана золотой паркер и подарил тирольцу на память. Тиролец с благодарностью обогатил свою память, но расстаться со шляпой отказался.

— О’кей, — сказал Фима. — Сто рублей.

— Найн.

— Двести. Я хочу сделать подарок одному знаменитому кинорежиссеру. Эйзенштейн, может, слышал? броненосец «Потемкин»?

— О, йа!

Тиролец соглашался слушать об Эйзенштейне, но решительно глох, когда речь заходила о шляпе.

— Тысячу, — сказал Фима.

Мальчики вылупили глаза. Финны приостановились допивать.

— Слушай, ты, дубина стоеросовая, — нежно сказал Фима по-русски, обнимая тирольца за трехохватную талию. — Хряк баварский. Какого хрена тебе надо, скажи? сдай чепец и канай кирять, животное!

Он кинул мальчикам ключи от машины, и через минуту тирольца в два смычка накачивали коньяком: слева армянским, справа французским. Тиролец выжрал литр благородного напитка, довольно рыгнул, утер губы и подтвердил свое намерение никогда не расставаться с дорогой его сердцу шляпой.

— Сниму и уеду, — раздраженно предложил старший мальчик.

— Не трогай, — холодно приказал Фима.

Тиролец заплакал, перешел на немецкий и стал сбивчиво бормотать романтическую историю, связанную с этим необыкновенным головным убором.

— Гитлер капут! — оборвал Фима. — Что ты делал во время войны? Служил в СС? Воевал в России?!

— Найн! — завопил тиролец. — Их бин швейцарец!

— Швейцарская гвардия французских королей, — польстил эрудированно Фима. — А в армию тебя не взяли по здоровью? — презрительно хлопнув по заколыхавшемуся животу. — Сердце больное, небось? еле ходишь?

— Я был спортсменом, — обиженно заявил тиролец.

— И что за спорт? кто больше пива выпьет?

— Ватерполо! Я даже играл за сборную Швейцарии!

— Такая туша умеет плавать?

— Жир потонуть не даст, — презрительно включился старший мальчик. — Пора ехать, Ефим Данилович.

— Да я, наверное, плаваю и то лучше, чем ты, — сказал Фима.

И вот Фима с раздразненным, как бык, тирольцем начинают сдирать с себя одежды. Вода в озере Красавица, что по Выборгскому шоссе, заметьте, и летом ледяная, а в мае просто в свиное ухо закручивает.

Фима остается в семейных трусах и первым шагает к берегу, кося на тирольца. Старший мальчик заводит мотоцикл, младший делает стойку на шляпу.

Тиролец остается в плавках и в шляпе. И в таком виде идет к воде.

Шофер непроизвольно гогочет. Фима бледнеет. Мальчик спотыкается.

В воде Фима сдергивает с тирольца шляпу и бурля воду, как сумасшедшая землечерпалка, суматошно плывет вперед. Тиролец делает несколько мощных гребков кролем и начинает задыхаться в обжигающе холодной воде. Фима, взбивая пену, безоглядно прет по прямой, и на голове его сияет белоснежная дивная шляпа. Тиролец пытается его нагнать, оглядывается, до берега уже далеко, финны машут и свистят, мальчики стоят, расставив ноги, в позе наемных убийц. Тиролец пугается, останавливается и начинает потихоньку тонуть. Фима прет, дробя и разбрызгивая багровую солнечную дорожку, в безумную даль.

Мальчики впадают в панику, прыгают на месте, толкают финнов в воду — спасать тонущего. Пьяная орава лезет в воду, ухает, орет, булькает, выволакивает ограбленного шляповладельца и отчаянно галдит.

А Фима суетливо барахтается где-то уже посередине озера, еле голова чернеет, а озеро там километра под два шириной, а длиной — и краев не видно, оно длинное, километров в пятнадцать, не обежишь.

Мальчики в ужасе: утонет босс — заказывай гробы, головы не сносить. Прыгают, матерятся, вопят, врезают от отчаяния по морде потрясенному тирольцу, скачут на мотоцикл и прут по лесу и болоту вокруг озера на тот берег, потому что шеф, при всей беспорядочности и неуклюжести своих судорожных движений, продолжает продвигаться по прямой, и уже ближе к тому берегу, чем к этому, явно не собираясь поворачивать.

Подскакивая и кренясь на корнях, обдираясь в зарослях и буксуя в болоте, измученные поспешностью и страхом, они выбираются из чащи на противоположный берег, и видят, что Фима уже в сотне метров от спасительной суши, глаза его бессмысленно вытаращены, а изо рта и носа идут пузыри. Мальчики скачут в воду, выволакивают босса, в бешеном темпе проводят спасательные работы: зачем-то от растерянности энергично проводят искусственное дыхание, льют в рот водку из горлышка, со всех сил растирают только что сфарцованным свитером, расшвыривают барахло из сумок, укутывая Фиму во все самое теплое.

И все это время, в изнеможении подчиняясь их заботливым действиям, Фима бдительно следит за наличием на голове драгоценной шляпы.

Его посадили в люльку, пошвыряв не помещающееся барахло, довезли до машины, доставили домой, причем мотоциклист понесся вперед, и дома Фиму уже ждал личный врач, горячая ванна, перцовый пластырь, ром, малина, горчичники, аспирин, черт, дьявол, нервничающие приближенные и испуганная мама.

— Фимочка, — спросила она, — что это у тебя на голове?

— У тебя недавно новые очки, — ответил сын. — Их подобрал вполне приличный профессор, он произвел на меня хорошее впечатление. Это шляпа, мама. Я что, не могу носить шляпу?

Он стоял в твидовых брюках, верблюжьем свитере под коричневой кожаной курткой, в клетчатом шарфе на шее и высоких туристских башмаках на ногах, щурясь сквозь запасные очки взамен утонувших, и на курчавой голове его горела царской короной бриллиантовая шляпа.

Ночью мама поила его горячим молоком и разговаривала.

— Зачем она тебе? — спрашивала она.

— Нравится, — со странным выражением отвечал он.

С тех пор без этой шляпы его никто никогда не видел.

8. Зэк

Раздраженный медленным продвижением к коммунизму, Хрущев решил, что одна из тому причин — что граждане многовато воруют, и ввел новые законы за это, придав им обратную силу, — вплоть до высшей меры. Были велены показательные процессы, пару человек шлепнуть и нескольких наказать примерно, для неповадности другим.

Фимина судьба была решена на высшем ленинградском уровне, хотя его дело не приобрело такого всемирного звучания, как дело Бродского: что ж, удел поэта — слава, удел бизнесмена — деньги; каждому свое.

К нему явились домой, для пущей важности — ночью, предъявили постановление и ордер, перевернули все вверх дном и отконвоировали в Кресты. Они знали, с кем имеют дело, и на всякий случай были вежливы. Он тоже знал, с кем имеет дело, причем знал заранее, но он был прикрыт и отмазан слишком хорошо, куплены были все, и он счел правильным спокойно ждать и подчиниться Закону, чтобы потом тем чище утвердить свою чистоту и невинность.

На суде адвокат пел, как Карузо. Свидетели мычали и открещивались. Зал рукоплескал. Прокурор потел униженно. Фима действительно выходил пред лицом Закона чище, чем вздох ангела. Тем не менее двенадцать лет с конфискацией он огреб, потому что этот приговор был заранее вынесен в Смольном.

Для лагеря, в который его этапировали, это был небывалый и длительный праздник, — точнее, для начальства лагеря. Потому что ленинградская мафия, блюдя честь корпорации, взяла начальство на содержание. Ежемесячные оклады и подарки — машинами, гарнитурами, телевизорами — получали начальник колонии, зам по воспитательной работе, начальник отряда и прочие. Авторитетные воры вдруг стали получать посылки с деликатесами и водку от неизвестных благодетелей. Фима жил, как принц Уэльский, — его оберегали от пушинок. Он был определен библиотекарем, жил в собственной комнате, не ходил на разводы, не брякал палец о палец, не прикасался к лагерной жратве, носил собственное белье, слушал радио, читал книги и занимался гантелями. Однажды, забавы ради, Фима пригласил к себе на рюмку коньяка начальника колонии и главвора зоны одновременно, видимо наслаждаясь светским профессионализмом беседы и пикантностью ситуации. Прислуживала на этой исторической вечеринке официантка из офицерской столовой, каковая и оставалась спать с Фимой, ценя французские духи, французское белье, деньги, и более всего — отдельную однокомнатную квартиру в единственном благоустроенном доме в поселке: в ее зачаточном сознании Фима был чем-то средним между царем Соломоном и Аль Капоне, если только она когда-нибудь слышала об этих двоих.

Фиминых миллионов хватило бы, чтобы купить всю Пермскую область и обтянуть ее лагеря золотой проволокой. Миллионы верно работали на него, как он работал раньше на них, и на воле за него хлопотали.

В результате седьмого ноября шестьдесят седьмого года он с удовольствием прошел в замыкающей колонне демонстрантов по Красной площади, помахав сменившимся за три с половиной года его отсидки вождям на трибуне Мавзолея, патриотично выкрикнув: «Слава труженикам советской торговли!» и громко поддержав не менее патриотический призыв «Да здравствуют славные советские чекисты!»

Он был одет в кирзовые ботинки, синие холщовые брюки и черный ватник. Его окружали несколько крепких молодых людей со значительными взглядами. Внедрение его в колонну остается загадочным, но оттого не менее достоверным фактом.

О молодецкой русской тройке Брежнева, Косыгина и Подгорного он отозвался так: «Они бы у меня не поднялись выше смотрителей районов».

Непосредственно с Красной площади он отбыл на Ленинградский вокзал, где друзья ждали его в абонированном целиком спальном вагоне с пиршеством, закончившимся как раз на Московском вокзале в родном Ленинграде.

Фима покачивал кирзачом, нехотя цедил «Наполеон», лениво пожевывал икру и рассеянно выслушивал доклады, возвращаясь к своим обязанностям. Большая амнистия к 50-летию Советской власти прервала беззаботный период его жизни, который позднее он вспоминал как самый счастливый.

И на голове его сияла, разумеется, невредимая, неприкасаемая шляпа, которую он с честью пронес сквозь все испытания. Она составляла дивный контраст с зэковским одеянием, на Красной площади балдели и оглядывались.

9. Любовь

Свой путь земной пройдя до половины и вступая в гамлетовский возраст, Фима, кремневый деляга, влюбился, как великий Гэтсби.

Анналы не сохранили ее имени, и наверняка она того не стоила. Ничем не приметная милая девочка, которая любила другого, который не любил ее, и слегка страдала от Фиминой национальности в неказистом воплощении.

Фима потерял свою умную голову и распушил свой сюрреалистический хвост. По утрам ей доставляли корзины цветов, а по вечерам — билеты в четвертый ряд, середина, на концерты мировых знаменитостей. Он снимал ей люксовые апартаменты в Ялте и Сочи и заваливал их розами, а под окнами лабал купленный оркестр. Это превосходило ее представления о реальности, и поэтому не действовало.

Лощеные хищники на Невском кланялись ей, а подруги бледнели до обмороков; это ей льстило, как-то примиряло с Фимой, но не более. Он купил бы ее за трехкомнатную квартиру, «Жигули» и песцовую шубу: дальше этого ее воображение не шло, прочее воспринималось как какая-то ерунда и пустая блажь. Как истинный влюбленный, он мерил не тем масштабом.

Когда выяснилось, что она собирается замуж за своего мальчика, уеденного соперничеством всемогущего миллионера, Фима пал до дежурств в подъезде, умоляющих писем и одиноких слез.

На свадьбу он подарил им через третьи руки ту самую квартиру и две турпутевки в Париж. А сам в первый и последний раз в жизни нажрался в хлам, поставив на рога всю «Асторию», а ночью снял катер речной милиции и до утра с ревом носился по Неве, распевая «Варяга», причем баснословно оплаченные милиционеры должны были подпевать и изображать тонущих японцев.

10. Венец и конец

А тем временем прошла ведь израильско-арабская война шестьдесят седьмого года, и все события годочка шестьдесят восьмого, и гайки пошли закручиваться, и в Ленинграде, как и везде в Союзе, но довольно особенно, стал нарастать вполне негласный, но еще более вполне официальный, государственный то есть, антисемитизм, три «не» к евреям: не увольнять, не принимать и не повышать, на службе, имеется в виду; и пошла навинчиваться спиралью всеохватная и небывалая коррупция, облегчающая расширение дел, но раздражающая буйной неорганизованной конкуренцией, на подавление которой стало уходить много сил и средств, и исчезал уже в деле былой спортивный азарт и кайф, деятельность бесперебойного механизма концерна стала отдавать повседневной рутиной; и началась понемногу еврейская эмиграция.

И Фима решил сваливать. Он выработал Ленинград и Союз, здесь он поднялся до своего потолка, и пути дальше не было, и стало в общем неинтересно.

Дело надо было продавать, а деньги превращать в валюту. Информация разошлась по Союзу. Колесо завертелось. Все рубли были превращены в максимальной ценности камни. Камни было выгоднее обратить в доллары на месте.

Уже пришел вызов, и было получено разрешение, и куплены билеты на «жидовоз» Ленинград — Вена, что празднично и нагло взмывал по четвергам из Пулкова.

Последнюю операцию Фима проводил лично. Речь шла о чересчур уж гигантских деньгах, и здесь доверять нельзя было никому.

Славным летним днем, под вечер, он вышел из своего дома и по Большому проспекту пешочком двинулся к Невскому. Он помахивал пузатым старым портфелем, из которого спереди торчал край березового веника, а сзади — пивное горлышко. Все знали, что он любил попариться. Точно так же все знали, что он никогда ничего не носил с собой из ценностей и барахла, и никогда не имел при себе суммы крупнее ста рублей: на то имелись мальчики, а он был чист и ни к чему не причастен, скромный стапятидесятирублевый инженер. Благодушно улыбаясь, он погулял по Невскому до молодой листвы на тихой улице Софьи Перовской, и на протяжении всего маршрута через каждую сотню метров скользил взглядом по очередному мальчику из сторожевого оцепления своих боевиков.

Во внутреннем кармане у него лежал мешочек с отборными бриллиантами и изумрудами, а в подмышечной кобуре — взведенный «Макаров».

Он шел пешком, потому что на улице, да в час пик, человека труднее взять и легче уйти, чем в транспорте.

Никто не был посвящен в его тайну. В квартире на улице Перовской ждали человека с товаром, не зная, кто это будет; посыльный. Охране вообще знать ничего не полагалось. Портфель был набит газетами.

Дом был оцеплен его людьми. За окнами следили. Максимальное время его пребывания там было им сказано. Выйти он должен был только один.

Он благополучно вошел в квартиру, где его ждали.

Он пробыл там положенное время.

Вышел один и спокойно зашагал домой тем же путем.

Камни были сданы.

Он был упакован пачками долларов, как сейф Американского Национального банка. Портфель был набит долларами плотно, как кирпич. Он нес состояние всей своей жизни.

Плюс тот же демократично торчащий банный веник и пивное горлышко.

Он шел спокойно, и через каждые сто метров мигал своим мальчикам. И мальчики мигали в ответ и снимали оцепление, освобождаясь по своим делам.

Так он дошел до своей линии и позволил себе закурить. И у подъезда глубоко вздохнул, кивнул мальчику на противоположной стороне, выкинул окурок и взялся за ручку двери.

И тут услышал за спиной властное и хамоватое:

— Стойте!

И ощутил, увидел на своем плече грубую крепкую руку в милицейском обшлаге.

С деревянным спокойствием он отпустил дверь и обернулся.

— Ну что? — осклабясь, спросил милиционер.

— Простите, не понял? — ровно ответил Фима.

— Как называется то, что вы делаете? — карающе и презрительно допросил мент.

— Что же я делаю? — еще ровнее спросил Фима и поднял брови.

— А вы не догадываетесь?!

— О чем? Я иду к себе домой.

— Домой, — со зловещей радостью повторил милиционер. — А это что?

— Это? Бутылка пива. После бани.

— Бани, значит. А в портфеле что?

— Мыло, полотенце, мочалка и грязное белье, — ровно до удивления сказал Фима. — А что?

— Что?! — грянул милиционер. — А эт-то что?! — И ткнул пальцем к окурку, брошенному в метре от урны. — Окурок кто на тротуар швырнул?! — слегка разбудоражил он в себе сладкое зверство справедливой власти над нарушителем, тупой лимитчик, белесый скобской Вася, вчера из деревни, осуществляя власть в явном своем превосходстве над этим… жидовским интеллигентом в шляпе.

— Простите, — вежливейше сказал Фима и только теперь услышал нарастающий потусторонний звон.

Он наклонился и взял окурок, чтоб бросить его в урну, и в этот миг его шляпа свалилась с головы прямо на асфальт, и нечем было ее подхватить, потому что одной руке нельзя было расстаться с портфелем, а другой следовало обязательно кинуть сначала окурок в урну. И, наклоненный, он увидел, как большой, грубый, черный, воняющий мерзкой казенной ваксой милиционерский сапог глумливым движением близится, касается белоснежной драгоценной шляпы и, оставляя отметину, откидывает ее по заплеванному асфальту в сторону.

Звон грохнул беззвучными небесными литаврами, Фима выдернул из-под мышки пистолет и трижды выстрелил милиционеру в грудь.

Потом поднял шляпу, медленно и бережно вытер ладонью и надел на голову.

Не взглянув на тело, растер ногой окурок и тихо вошел в подъезд, аккуратно закрыв за собой дверь.

Двое мальчиков спускались навстречу с площадки с раскрытыми ртами.

— Свободны, — устало сказал им Фима. — Вас здесь не было. — И стал подниматься по лестнице к себе домой.

— Мама, — сказал он, — я хочу отдохнуть. Если позвонят — проводи ко мне.

На суде, уже после его последнего слова, расстрел шел однозначно, судья не выдержала:

— Ну скажите, за что вы все-таки его убили?

— За шляпу, — ответил Фима.

Океан

Как начинал другую повесть, о другом герое, другой ленинградский писатель, некогда гусар Империалистической войны и поэт: «Это был маленький еврейский мальчик». Да… Ну так мы о другом мальчике. Он жил в Ленинграде, чисто мыл шею и ходил со скрипочкой в музыкальную школу. Его, естественно, били; и он мечтал вырасти большой и дать всем сдачи.

Потом была Блокада, и мальчик едва жив остался, голодный и дохленький. Ладно дядя не забывал. А дядей его был военно-морской журналист и известный флотский драматург Александр Штейн. Он им помогал, поддерживал, и идеалом мальчика стал военный моряк. Дядя приезжал с друзьями, в черных шинелях, в блестящих фуражках, с умопомрачительными вкусными вещами из флотского пайка — люди высшего мира! Мальчику завидовали во дворе, временно переставали бить, а наоборот — спрашивали: верно ли это его родной дядя. Такое родство его необычайно возвышало в глазах самых страшных хулиганов: морские офицеры, орденоносцы, фронтовики — герои!

Естественно, флотский офицер выглядел в его глазах венцом эволюции. Он понял свое призвание и начал готовиться к военно-морской карьере. Принялся читать книжки про корабли и сражения, делать по утрам зарядку, и летом учился плавать на Неве. Последнее, правда, ему плохо удавалось по причине крайней хилости интеллигентского организма. Согласитесь сами — а интересно представить себе еврейского скрипача в качестве бравого военно-морского командира.

Дядя сажал его на колено, угощал сгущенкой и пайковым шоколадом, и спрашивал:

— Ну, вырастешь — кем будешь?

И мальчик, жуя шоколад и восторженно глядя на ордена, исправно отвечал:

— Военным моряком!

Что приводило в восторг дядиных сослуживцев и являлось поводом налить еще по одной.

И, кончив школу и отпиликав на выпускном балу, он решительно зашвырнул на шкаф проклятую скрипочку и объявил, что поступает в военно-морское училище. В доме наступил ужас и большой бенц. Но мальчик проявил библейское упрямство, и все доводы о неинтеллигентности военной профессии от него отскакивали, как ноты от полена. Родители дали телефонный сеанс дяде: это он заморочил голову мальчику своими жлобами в черных шинелях!.. Но дядя за годы сотрудничества с флотом проникся военно-морским духом: загрохотал, одобрил, успокоил, и сказал, что все прекрасно, там из их хилого сына сделают настоящего мужчину, пусть выпьют валерьянки и радуются! а на скрипочке он сможет играть во флотской самодеятельности, чего ж лучше!

Ну, в первое училище Союза — имени Фрунзе, бывший Императорский морской кадетский корпус, ему не светило: там готовили чистокровных командиров, строевиков-судоводов, флотскую аристократию, и еврею там ловить было нечего. Тем более на дворе стоял пятидесятый год — не климат пятой графе. Имени Дзержинского тоже не шибко подходило — блеску много. Но Высшее военно-морское радиотехническое имени Попова (изобретшего в девятьсот пятом году то радио, по которому в девятьсот четвертом броненосцы в Цусиме переговаривались) тоже было ничем не хуже. Это черное сукно формы, это золото шевронов, эти тельники в вырезе голландок — дивное училище. Тем более что радио — это нечто вполне научное и интеллектуальное, тут мало кулаком и глоткой брать, еще и головой соображать надо: и мальчик решил, что это — самое для него подходящее, прекрасное военно-морское училище.

Он подал документы, и их у него в приемной комиссии неохотно взяли, с непониманием и жалостью глядя, и переспрашивали, туда ли он пришел? И ласково советовали поступать в Институт связи или в Университет, или в крайнем случае играть на своей скрипочке в консерватории. И вообще интересовались, кто это у них в роду был моряком, а если да, то в каких именно морях плавал: с чего это мальчику пришла в голову такая странная, знаете ли, мысль?..

Но мальчик убежденно объяснял, что он с детства готовил себя к морской карьере, отличный гимнаст, замечательно плавает, и они зря сомневаются. А дядя его — морской офицер и любимец флота, журналист и драматург Александр Штейн.

При этом известии комиссия переглянулась сочувственно, и морского племянника направили сдавать экзамены.

Ну — вот такой был юный еврейский романтик моря, которому дядя, совершающий морские геройства в своем уютном книжном кабинете за письменным столом, загадил мозги. Мальчик читал Киплинга: «Былые походы, простреленный флаг, и сам я — отважный и юный!» Он уже стоял на мостике, корабль пенил море, пушки громили огнем врага, и белокурая невеста на берегу заламывала тонкие руки.

Он благополучно сдал экзамены и был вселен в казарму.

Совсем не о казарме мечтал он, когда его в детстве били. Настала суровая проза флотских будней. Романтику в ней не удалось бы найти и саперу с миноискателем и собакой, только флотскому любимцу-журналисту. Дрючили курсачей в хвост и в гриву, царил культ грубой физической силы, по ночам его за разные интеллигентские упущения гоняли драить гальюн, и до прискорбного не наблюдалось военно-морского благородства и подвигов.

Но он вздыхал, сжимал зубы, крепился, говорил себе и окружающим, что адмирал Нельсон тоже был хилого сложения и здоровья и не переносил качки, вечно командовал с брезентовым ведерком на мостике; его выслушивали с интересом, а потом давали по шее и гнали драить палубу шваброй — чтоб понял службу и много о себе не воображал. Это тебе не на скрипочке играть.

Ему вечно хотелось спать, хотелось есть, от тупых разговоров в роте о бабах и деньгах он изнывал; в город в увольнения его за недостаток военной бравости выпускали очень редко, и он через пару лет стал сурово задумываться, что, может быть, и в самом деле избрал не ту карьеру. Тем более что все окружающие его в этом усердно уверяли. Но, знаете, уже самолюбие не позволяло дать задний ход.

На четвертом курсе самолюбие поумнело и стало сговорчивее. Набив мозоли шваброй и турником, ободрав ногти за плетением матов, нажив гайморит вечными простудами в бассейне и радикулит за шлюпочной греблей, он утомился. Осознав это, он известил училищное начальство о своей утомленности и разочарованности: решил расстаться с военно-морской службой.

Если б он это раньше осознал, его бы обняли и прослезились; и выписали сухой паек на дорогу. Но он принял решение уже после принятия присяги: крайне удачно!.. Душа его была уже внесена в реестры Главного управления кадров ВМФ. И хода назад не существовало. На него наорали — у них тоже свой план по успеваемости и выпуску офицеров! — и приказали оканчивать училище: а там пусть катится хоть к черту! И он стал доучиваться.

Подошел выпуск, и бравому курсанту Штейну вручили кортик и лейтенантские погоны. К этому торжественному и трепетному моменту выпуска и посвящения в офицерское звание он дошел уже как раз до той кондиции, что готов был погоны съесть, а кортиком — заколоться, и только врожденная еврейская застенчивость помешала ему поддаться порыву прямо на церемонии — что внесло бы в эту единообразную и монотонную процедуру несомненное художественное разнообразие.

Тем более что почти весь курс гремел на Тихоокеанский флот, а новоиспеченный лейтенант Штейн не любил ни камчатских крабов, ни японских самураев. И вообще это слишком далеко, а кроме того, его укачивало. Потом, за дальностью расстояний слава дяди-драматурга могла туда не дойти, кто ее знает, сик транзит глория мунди, что дополнительно осложнило бы службу. Как можно заметить, в его взглядах на службу начала проявляться первая необходимая черта настоящего командира — спокойная циничная трезвость.

С этой трезвостью он во второй раз в жизни прибег к помощи дяди (если считать моральную поддержку при поступлении за первый): в конце концов, это ты меня совратил своими шоколадками и пропойцами в черных шинелях, так помоги же родному племяннику избежать харакири близ японских вод.

И дядя устроил ему чудесное распределение на Балтику, в Таллинскую базу флота — Палдиски. Прекрасный климат, близость от культурного центра, ночь на поезде от Москвы, пять часов на машине от Ленинграда. Сказка, а не распределение.

Вот так нежданное наказание постигло Таллинскую базу Балтфлота. Потому что офицерская служба по-своему не слаще и уж тем более не романтичнее курсантской. Ты отвечаешь за подчиненных матросиков, а матросик по природе своей любит облегчить себе работу, сходить в самоход, выпить, а с целью последнего — стащить втихаря все, что можно обменять на выпивку. Хотя в основном тащат старшины. В море, конечно, легче, но, во‐первых, в море Советский Военно-Морской Флот выходил редко, и это событие гордо называлось — поход. За это даже значки давали личному составу — «За дальний поход». Что, значит, был в море. Во-вторых, опять же, в море бывает качка, в качку тянет блевать; пардон.

А о чем думают лейтенанты? О карьере думают. Чтоб средь подчиненных царили тишина и порядок, а начальство ценило и продвигало. О чем же, в свою очередь, думает лейтенант Штейн? Он думает о жизни, о человечестве, литературе, и чтоб флот не мешал этим мыслям, надобно с него скоренько и половчей уволиться. Он интеллигент, он творческая натура, он пишет стихи и печатает их во флотской многотиражке: «Задрайка люков штормовая и два часа за сутки сна!»

Сочиняет он, значит, такие стихи, а на борт поднимается для проверки командующий базой. И притопотавший по трапам дежурный по кораблю лейтенант Штейн молодцевато отдает ему рапорт.

— Лейтенант! — с омерзением цедит адмирал. — Что означает повязка «рцы» на вашем левом рукаве?

— Дежурный по кораблю, товарищ адмирал!

— Дежур-рного не вижу.

— Й-я!

— Не вижу дежурного!

— Э?.. Лейтенант Штейн!

— Штейн… Что должен иметь дежурный офицер, кроме повязки?!

— Э-э… знание устава? голову?..

— Головы у вас нет и уже не будет!!! И я позабочусь, чтоб по бокам головы у вас не было погон!!!

— Так точно, товарищ адмирал!

— Оружие! Оружие должно быть! Личное! Пистолет!

— Так точно — личный пистолет! Системы Макарова!

— Макарова! Идиот! Где?

— Что?

— Где должно у дежурного офицера находиться личное оружие?!

— В кобуре?..

— Так! А кобура где должна быть?

— На ремне, на ремешках… на поясном ремне…

— А ремень? Где должен быть поясной ремень?

— На поясе?

— На поясе!!! Где у вас пояс? Талия у вас есть?!

— Ну… так точно.

— Где?! Где?! Где!!!

— Вот здесь… примерно.

— А ремень? Где на ней ремень?!

— А-а… нету? Нету…

— Я хочу видеть вас без ремня на поясе в одном-единственном случае: если вы на нем повеситесь, лейтенант Штейн!!! Где ваш ремень!!!

— Простите, товарищ адмирал… забыл надеть…

— Где может дежурный офицер забыть поясной ремень?!

— В гальюне.

— Что!!!

— Простите… я был в гальюне… по нужде, товарищ адмирал!.. услышал свистки… торопился к трапу для рапорта!

— Командира! — хрипит адмирал на грани удара. — Эт-то… Бардак!!! пистолеты по гальюнам… дежурный без ремня… объявляю служебное несоответствие!.. на консервы пойдешь!!! Наказать! Примерно наказать!

И Штейн получает пятнадцать суток береговой губы.

Он вообще быстро стал местной достопримечательностью.

Это было время, когда офицер мог быть уволен из кадров по статье за морально-бытовое разложение. И не желавшие служить это использовали — умело и демонстративно разлагались. Они пили и куролесили, пока их не выгоняли, и тогда, с облегчением сняв погоны, устраивались на гражданке. Существовала даже целая лейтенантская наука, как уволиться из армии. Целая система приемов и уловок. Типа: лейтенант с опозданием прибывает утром прямо к полковому разводу на двух такси: первое с ходу тормозит прямо у ног командира перед строем, и оттуда торжественно выходит пьяный расстегнутый лейтенант, а из второго шофер бережно выносит его фуражку и надевает лейтенанту на голову; шик состоит в том, чтобы начать движение отдания чести еще при пустой голове, закончить же прикладыванием ладони уже к козырьку.

И Штейн куролесил как мог. Но перебороть интеллигентность натуры он все-таки не мог, и куролесил как-то неубедительно. Тоже пробовал пить, но мешало субтильное сложение и оставшийся слабым после блокады желудок, и банку он не держал. Пробовал выходить на развод в носках, отдавая честь адмиралу на стенке ботинком. Выпадал во время инспекции за борт. Вверенная ему радиослужба на учениях ловила то шведский сухогруз на горизонте, по которому, к счастью, промахивались, то вражьи голоса, которые каким-то удивительным образом усиливаются по корабельной трансляции, так что все в ужасе представляют себе поражение в неожиданно начавшейся Третьей Мировой войне и уже захваченный врагом Кремль… Другого бы уже под барабанный треск расстреляли.

Но ему не везло. Как-то к нему относились снисходительно. Он обрел репутацию вот такого поэта, интеллигента, человека тонкой душевной организации и романтика — безвредного, то есть, дурачка, потешающего моряков в их трудной службе. Офицеры, в скуке гарнизонной жизни, его обожали — кроме непосредственного начальства, которое увлеклось своего рода спортом: кто быстрее спихнет его со своего корабля. Щегольством было спихнуть его недругу.

Пробовали сплавить его с командой на полгода на Целину, и потом еще полгода вылавливали по степям его дезертиров. Если отправляли на берег перебирать с матросиками лук или картошку, матросики неукоснительно загоняли овощ налево и, перепившись, дрались с комендантским патрулем. На него можно было твердо рассчитывать — что все будет именно не так, как надо.

Тем временем, заметьте, проходит то самое хрущевское сокращение миллион двести. Офицеров увольняют с флота, они плачут и молят оставить, потому что любят море и жизни на гражданке не представляют, — а лейтенант Штейн плачет и молит, что не любит море и хочет на гражданку, и продолжает служить. Такова особенная военная мудрость. Все наизусть знают, что драматург Штейн, личный друг главных адмиралов, его родной дядя и протежирует племяннику, и предпочитают не встревать в родственные отношения. Вдруг дядя куда стукнет, лапа неслабая; себе дешевле помогать расти молодому офицеру.

И Штейн вырастает до старшего лейтенанта. Этот праздник он отметил пропиванием месячного жалованья и безысходным рыданием.

Офицер рыдает, а служба идет. И он постепенно приспосабливается. У евреев вообще повышенная приспособляемость. Он ведет в Доме офицеров флотское ЛИТО. Ездит на совещания флотских корреспондентов. Посылает в издательство сборник стихов. И подходит время, и ему присваивают капитан-лейтенанта.

Жизнь кончена… Тянуть лямку еще пять лет… зато потом он выйдет с этим званием в отставку — и вот тогда, на закате зрелости, начнется вторая, она же настоящая, жизнь. И все будет еще хорошо. Он считает календарь…

А проверяющий кадровик, между делом:

— Как там у тебя этот чудик, ну, поэт, племянник Штейна? служит? жив?

— Ничего, товарищ адмирал. Конечно, не моряк… но старается.

— Ну хорошо. Дядя высоко вхож… ты не очень, в общем… понимаешь. Я б его, конечно, сам удавил… но ты не зажимай там особо. Срок очередного звания когда? представь, представь…

Штейн уже сговорил себе работку на берегу, уже купил ящик коньяку для отвальной, и тут ему сообщают радостную новость:

— Ну… ставь!.. Причитается с тебя.

— Да уж! — счастливо соглашается он.

— Представили на капитана третьего ранга. Слыхал?

— Кого, — говорит, — представили? Куда?..

— Тебя! Иди — покупай погоны с двумя просветами.

Штейн оседает на пол, потом встает и идет в гарнизонный магазин покупать веревку. Господи, не по вине кара. Это означает ждать отставки еще пять лет! Этого он не вынесет.

Сказано — сделано. Вместо хождения на службу он садится вплотную к праздничному ящику коньяка и неделю справляет по себе поминки. А выпив ящик, последнюю бутылку сует в карман, садится в поезд и едет в Москву. К дяде. Плюнув на гордость, он решает обратиться за помощью к великому драматургу и каперангу в отставке своему дяде в третий и последний раз в жизни.

И он вваливается в дядину шикарную квартиру на Кутузовском. И дядя встречает явление племянника-обалдуя с неудовольствием. Потому что такой родственник-недотепа несколько марает его моряцкую репутацию. Помогал ему, помогал, а все без толку…

Племянник снимает шинель, трет лапкой трещащий лоб, получает добрый шлепок по загривку и добрую чарку на опохмел:

— Ну… как служба идет? Чем порадуешь? Пора и очередное звание получать.

При слове «звание» племянник искажается обликом, приземляется мимо стула, плачет и говорит:

— Дядя! Ты же знаешь, что я, в общем, не офицер. Я по натуре сугубо штатский человек. Я учился играть на скрипке и окончил музыкальную школу. Я поэт. Я пишу стихи. У меня даже книжку хотели в издательстве принять…

— Что же — скрипка! — гремит дядя, человек крупный и удачливый, без сантиментов; набрался душевной грубости у адмиралов. — Римский-Корсаков тоже был композитор, а какой морской офицер был!

— Дядя, — говорит Штейн. — Я не Римский, а ты не Корсаков. Ему хорошо, он бронзовый памятник. А моих сил больше нет. Если мне дадут капитана третьего ранга, я застрелюсь.

— Странное отношение к карьере, — не соглашается дядя. — А чего ж ты хотел — сразу прыгнуть в адмиралы? Послужи сначала.

— Не буду служить! — буйствует племянник. — Это ты во всем виноват!

— Ах ты щенок! — говорит дядя, каперанг в отставке и великий военно-морской драматург. — Да если бы не я, ты бы вообще в училище не поступил…

— Да, — вопит племянник, — и был бы счастлив! Это ты — «кем ты хочешь быть! кем ты хочешь быть!» — погубил мою жизнь!..

— …тебя бы законопатили на Чукотку, там бы ты хлебнул лиха по уши!

— И прекрасно! на Колыму! и давно бы застрелился и не мучился!

— Я все для тебя сделал! Чего ты теперь еще от меня хочешь?

Подведя беседу к нужному вопросу, племянник переселяется с пола на стул. И внушает вкрадчиво:

— Слушай… ты ведь запросто за руку со всеми адмиралами… с нашим командующим…

— Да уж… — кивает дядя не без самодовольства. — Потому что — уважают!

— Вот. Послушай. Ты бы не мог встретиться с адмиралом Головко, и раз в жизни попросить… если б он подписал… он ведь тебе не откажет… — И подает дяде заготовленный рапорт об увольнении в запас.

— Нет, — говорит дядя. — С такими просьбами я к нему обращаться не буду. Наши отношения, знаешь, иного рода. Нет. Не стану я его о таком просить.

Штейн принимает позу, по сравнению с которой умирающий лебедь Плисецкой — это марш энтузиастов. И тихо шепчет:

— Тогда прощай, дядя… Я тебя любил. Я гордился тобой. Прости, что причиняю вам такое горе… прошу никого не винить…

Выдергивает из брюк ремень и норовит пристроить петлю к оконному карнизу.

— Прекратить!! — грохочет кулаком бездушный дядя, солдафон от маринистики.

Тут в комнату впадает его жена, племянникова тетя, которая всю эту душераздирающую сцену подслушивала за дверью, и говорит:

— Сашенька, есть у тебя душа или нет у тебя души? Ты посмотри — на мальчике ж лица нет. Он же над собой что-то сделает, ты что, не понимаешь?.. Я всегда говорила, что нельзя отдавать мальчика во флот. Все эти твои матросы — они такие грубые. Они пьют, как биндюжники, они ругаются — это тихий ужас! Я после них неделю мою квартиру и проветриваю от табака и портянок.

— Моряки не носят портянок!!!

— Скажите пожалуйста! А что они носят? Это так важно? Или у тебя много племянников?..

— Не лезь не в свое дело! — гремит дядя.

— Это мое дело! — кричит ему тетя. — И не смей на меня кричать! Кричи на своих адмиралов, так их ты боишься!

— Я боюсь?! — орет дядя. — Да я — член правления… кандидат ЦК…

— Так почему ты не можешь пойти в гости к этому Головко? Он к тебе прислушивается, я же знаю. Они же понимают, что ты умный человек. Что тебе стоит? Ну хорошо — выпей с ними, посиди, я тебе разрешаю.

— Никуда не поеду, — отрубает дядя.

Штейн подставляет стул к своей петле на окне и закрывает глаза.

— У тебя есть сердце? — спрашивает тетя. — Или у тебя нет сердца? Ты посмотри, что делается с ребенком. Если бы я была его министром, так я бы давно отпустила его куда он хочет. Какое море? Только Черное. Мальчику необходимо курортное лечение, это кожа и кости. У него совсем слабые нервы. И вообще ему нисколько не идет эта форма, ты посмотри на него — и это матрос?..

В конце концов дядя плюет, звонит Головко домой, надевает свою шубу на бобрах, сует в карманы две бутылки армянского коньяка, вызывает из гаража свой персональный «ЗиМ» и едет к Головко.

Головко принимает его сердечно, ставит, в свою очередь, свой коньяк, вестовой накрывает стол — серебряные подстаканники, нарезанный кружевом лимончик, балычок-икорка с разных флотов; пьют они коньяк и чай по-адмиральски (а чай по-адмиральски — это так: берется тонкий чайный стакан в серебряном подстаканнике, наливается крепчайшим горячим свежезаваренным чаем, бросается ломтик лимона и сыплется три ложечки сахара; а рядом становится бутылка коньяка. Отхлебывается чай, и доливается доверху коньяком. Еще отхлебывается — и еще доливается. И вот когда стакан еще полный, а бутылка уже пустая — это и есть настоящий адмиральский чай). И с удовольствием беседуют. Головко говорит о литературе, Штейн говорит о флоте, и очень оба довольны поговорить с понимающим и компетентным собеседником.

И дядя, как бы между делом, в русле застольного разговора, повествует в юмористическом ключе, чтоб никак не дай Бог не отягчить настроение хозяина, всю историю злоключений своего племянника — как отвлеченного флотского офицера, не называя фамилий. И адмирал совершенно благоприятно это воспринимает, заливается смехом и переспрашивает подробности, войдя во вкус, слезы утирает и за живот держится. Такой юмор ему в кайф: до боли знакомая фактура.

А в заключение рассказа дядя эффектным жестом выдергивает рапорт своего племянника и кладет перед Головко. Головко, еще похрюкивая, тянется за очешником, надевает очки, читает рапорт и закатывается диким хохотом:

— Ох-ха-ха-ха! — лопается. — Так это что — с твоим племянником все это было? Ха-ха-ха! Ну, ты драматург!

Это, значит, дядя придумал такой драматургический ход. И теперь с удовлетворением видит, что все он рассчитал правильно — ударный сценический ход по адмираловым мозгам, сюжет свинчен истинным драматургом, что адмирал и признал: никакого неудовольствия у него, а сплошные положительные эмоции. Хороший дядя драматург. Настоящий. Крупный.

— Вот, — говорит, — хо-хо-хо! такая, понимаете, история. Так что, если можно… не моряк, что поделать.

— Ох-ха-ха-ха! — надрывается Головко. Развинчивает авторучку, чертит в углу рапорта собственноручную резолюцию, размашисто подписывает, складывает лист и швыряет через стол дяде. — Ну, спасибо за спектакль! потешил старика! А я-то думаю, откуда это ты в таких подробностях все это знаешь!.. Погоди-ка, — и жестом велит вестовому поставить еще бутылку. — Выпьем еще, посидим. Давненько я так не веселился! Ну-ка расскажи еще раз, как это он шпалер в гальюне забыл… ха-ха-ха!

И к двум ночи вдребезги пьяный дядя, знаменитый драматург Штейн, является на своем «ЗиМе» домой. Шофер его вводит в двери, дядя, с красной физиономией, сильнейше благоухая на весь дом хорошим коньяком, благодушный и снисходительно-гордый, падает в своей распахнутой шубе в кресла.

А племянник, уже синий от непереносимого волнения — судьба решается! — бегает по стенам в полубессознательном состоянии. И смотрит на дядю, как блоха на собаку, которою можно прокормиться и выжить, а может она тебя и выкусить.

Тетя говорит:

— Сашенька, не томи же душу. Мальчик весь извелся. Ну что, таки он подписал это заявление? Прошу тебя!

Дядя лыбится и извлекает из себя звук:

— Ы!.. салаги!.. на!

И гордо пускает племяннику через комнату порхающий рапорт.

Тот его ловит, вспыхивает счастливым лицом, дрожащими руками разворачивает, и читает наискось угла крупным твердым почерком резолюцию:

И этот личный верховный приказ так шарахнул его по нежному темечку, что он беспрекословно убыл к месту службы и безмолвно тянул лямку положенные еще пять лет. И больше он к дяде не обращался ни по каким вопросам никогда в жизни.

Но дядя же недаром был великий драматург. Он был крупной и сообразительной личностью, и ежели бы угодил на флот самолично, а не племянник, то уж он бы дослужился точно до адмирала, невзирая на образованность и национальность. Потому что он, в отличие от неудачника-племянника, обладал в полной мере главным достоинством людей, умеющих добиваться любых целей, — умением обращать свои поражения в победы.

Потому что все это он скомпоновал в форме пьесы, использовав все детали и подробности, вплоть до включения в текст подлинных стихов бедолаги-племянника. А идея пьесы полностью соответствовала командной директиве Головко: пускай послужит! Пьеса получилась в меру смешная, в меру драматичная, и вполне назидательная для среднего флотского комсостава. И театры ее взяли на ура.

Называется пьеса «Океан». Люди постарше хорошо ее помнят.

Премьера состоялась в БДТ у Товстоногова, и билетики стреляли за два квартала. Вот что значит подойти к делу с умом и талантом.

Характерно, что недотепу-старлея играл Юрский, и зал аплодировал его выходкам и речам, а его положительного командира — сугубо положительный Лавров, игравший всех положительных от Молчалина до Ленина; этот расклад ролей в полной мере отразился на их собственных судьбах, когда первый много лет бедствовал, а второй процветал. Товстоногов умел видеть суть актера!.. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

Легенда о Моше Даяне

Народ сам пишет биографии своих героев, ибо народ лучше знает, какой герой ему потребен. Биография героя — общественное достояние. Как все общественные достояния, она подвержена удивительным метаморфозам, а особенно, конечно, в Советской России, которая и вся-то есть такая метаморфоза, что аж Создатель ее лишился речи и был разбит параличом при взгляде на дело рук своих.

Правда же проста и отрадна. Когда в мае шестьдесят седьмого года победные израильские колонны грянули через Синай, взошла и в ночных ленинградских кухнях шестиконечная звезда одноглазого орла пустыни генерала Моше Даяна. И люди узнали, что:

Одноглазый орел (приятно ассоциировавшийся с великими Нельсоном и Кутузовым) не всегда был одноглаз и даже не всегда был израильтянином, по причине отсутствия тогда на глобусе государства Израиль. А родился он в Палестине, территории британской короны, и был соответственно подданным Великобритании. Профессиональный военный, кончал офицерское училище, а в тридцатые годы учился какое-то время в советской Академии Генштаба, тогда это было вполне принято (происхождение, в родительской семье еще не забыли русский язык, — нормальная кандидатура для знакомства с военной доктриной восточного соседушки). Сейчас трудно в точности утверждать, на каких языках он общался с Гудерианом и де Голлем, посещавшими означенную академию в то же время; интересный там подобрался коллектив. По ним судя, учили там тогда неплохо.

Будучи здоровым парнем и грамотным офицером, в начале Второй мировой войны Даян служил капитаном в коммандос. И с началом боевых действий естественно оказался на европейском материке. Сохранился снимок: боевой офицерюга сухощавой британской выправки стоит, раздвинув ноги, на берегу Ла-Манша, в полевом хаки, со «стеном» на плече и биноклем на шее. Пиратская повязка через глаз придает ему вид отпетого головореза. Ла-Манш, из любви к истории заметим, снят с английской стороны, потому что глаз Даяну вышибли в сороковом году немцы в Дюнкерке, боевое ранение, они там вообще всех англичан вышибли со страшной силой вон за пролив, мясорубка знаменитая.

По натуре рьяный вояка (дали оружие и власть дитю забитого народа!) и ненавидя немцев не только как английский солдат, вдобавок потерпевший от них личный урон, но еще и как еврей, Даян настоял остаться в действующих частях, но его часть уже находилась вместе с прочими в Англии и никак не действовала. И он в нетерпении сучил ногами и бомбардировал начальство рапортами о диверсионной заброске на материк, в чем ему осторожные англичане предусмотрительно отказывали под предлогом холерического темперамента и ярко запоминающейся внешней приметы — одного глаза.

Ну, двадцать второго июня сорок первого немцы напали на Союз, Черчилль возвестил, что протягивает руку помощи даже Сатане, если в ад вторгся Гитлер, эскадрильи «харрикейнов» грузились на пароходы, и Даян навел орлиное око на Восток. Срочно формировалась британская военная миссия в Москву. Даян подходил: фронтовой опыт, образование, знание страны и языка. И осенью сорок первого года он вторично прибыл в Москву в качестве помощника британского военного атташе.

Миссии союзников, естественно, сидели в Москве и пробавлялись процеженной советскими службами информацией о положении на фронтах. Положение было горестным, и информацию подслащали. Даян рвался увидеть все собственным глазом и видел регулярную фигу, равно как и прочие: во‐первых, нечего им смотреть на разгромы, драпы и заградотряды, во‐вторых — шлепнут ведь еще ненароком, кому охота брать на себя ответственность за то, что не уберегли союзника: головы и за меньшую ерунду летели горохом. Даян сидел в посольстве, пил на приемах, матерился на английском, русском и иврите и строчил бесконечные отчеты в Лондон.

Но после Сталинграда и Курской дуги ситуация изменилась. Пошли вперед. Запахло победой. Было уже что показать и чему как бы и поучить в упрек: мол, вот так вот, а вы чего там сидите. А поскольку взятие Киева было запланировано на 7 Ноября сорок третьего года как первая показная победа к назначенной торжественной дате, — последовало высочайшее указание допустить отдельных союзных представителей к театру военных действий. Чтобы убедились воочию в мощи и сокрушительном натиске Красной Армии и оповестили о них все прогрессивное человечество, трусливо и шкурнически отсиживающееся по теплым домам. Вот так Даян оказался командирован в качестве наблюдателя британской военной миссии под Киев, имеющий быть взятым к годовщине революции.

1-м Украинским фронтом, на каковой была возложена эта почетная миссия, командовал тогда генерал армии Рокоссовский.

И вот в ставке Рокоссовского от всех дым валит, форсировать осенний Днепр, с левого пологого берега на правый, крутой, укрепленный, под шквальным эшелонированным огнем, плавсредства в щепки, народу гробится масса, резервов не хватает, боеприпасов не хватает, сроки трещат, вся карьера на острие — сталинский нрав Рокоссовский на своей шкуре испытал, — и тут ему телефонист подает трубку ВЧ: «Вас маршал Жуков».

— Как дела?

— Действуем, товарищ маршал.

— Тут к тебе прибудет наблюдатель английской миссии.

— Слушаюсь, товарищ маршал.

Только этого мне еще не хватало для полного счастья!..

— Отвечаешь головой.

— Понятно, товарищ маршал.

Сожгли бы его самолет по дороге — и нет проблемы.

— Нос ему много совать не давай.

— Не дам.

— Майор Моше Даян.

— Как?

— Еврей, — поясняет Жуков.

— Так точно, — дисциплинированно подтверждает Рокоссовский.

А Рокоссовский был, как известно, человек характера крайне крутого и, как всякий порядочный поляк, антисемит отъявленный. И вот ему для облегчения штурма Киева английский еврей под нос. Для поднятия бодрости духа.

И сваливается это мелкое недоразумение: в уютной английской экипировке, с раздражающей повязкой вкось крючковатого носа, и с анекдотическим английско-еврейским акцентом докладывается, подносит свои комплименты и просится на передовую. В воду бы тебя да на тот берег! Зараза. Союзник. Дипломатия. Реноме. И высится над ним рослый, статный, белокурый красавец Рокоссовский, глядя своими светлыми холодными глазами, как дипломат на какашку за обеденным столом, и тут же спихивает его к чертям свинячьим с глаз подальше в сторону, в 60-ю армию к Черняховскому. Которая стоит себе давно уже на том берегу выше по течению, осуществляя ложный маневр: отвлекая на себя внимание и силы немцев. И входить в Киев и участвовать в основных боях вообще не должна. Вот тебе тот берег, вот тебе передовая, и торчи-ка подальше от штурма; все довольны.

— Отправляю вас в самую боевую армию, вырвалась вперед, привет союзникам. — Чтоб они сгорели. И перестает об этом думать. Благо думать ему при штурме Киева и так есть о чем.

И счастливый, как блоха на лидере конных скачек, Моше Даян отправляется под конвоем усиленного взвода автоматчиков чуть не на сотню километров в сторону, на тихий край фронта, и командир взвода готов прикрыть его собственным телом от любой капли дождя, иначе головы не сносить, уж в этом Рокоссовскому доверять можно было всегда. Кротостью и всепрощением прославленный полководец не отличался.

И прибывает Даян в штаб командарма‐60 Черняховского, жмет всем руки от имени фронтовиков братской Британской империи и достает много всякого хорошего английского пойла, и как-то они с Черняховским друг другу очень нравятся. Черняховский молод, удачлив, весел поэтому и дружелюбен, опять же приятна честь и доверие первому принимать союзника. И он отпускает Даяна в дивизию, где потише, поглядеть, наконец, на передовую, раз уж ему так невтерпеж:

— Обеспечь! Мужик понимающий, фронтовик, глаз в бою потерял.

Таким образом боевитого и любознательного Даяна с бережностью царствующей особы эскортируют в траншею, где всем строжайше приказано каски надеть, дерьмо присыпать, котловое питание подвезти, выбриться, предметы трофейного обмундирования убрать и идиотскими бестактными вопросами важного политического гостя в неловкое положение не ставить и вообще не ляпать чего не надо.

И сияющий Даян, именинник, Дед-Мороз, гордый представитель Ее Величества Королевы, раздает вокруг сигареты, шоколадки и презервативы, и торжественно наливают ему в солдатскую манерку супа, и подают из-за голенища ложку, обтерев ее деликатно об рукав под страшными офицерскими взглядами, и тут с немецкой стороны с жутким воем летит чемодан и покрывает весь этот праздник братания землей и осколками.

Немецкий край ревет артиллерией, массированный артналет, сверху сваливаются «юнкерсы» и перемешивают все в окрошку: все правильно, контрудар по фланговому выступу русских, угрожающему Киеву с севера. Черняховский ведь по замыслу командования оттягивает силы немцев на себя — ну и оттянул. А сил у немцев до черта, хватит и на недобитого английского наблюдателя. И все зарываются поглубже в землю и Даяна под себя зарывают.

А когда стихает весь этот кошмар, уходят бомбардировщики, артогонь перекатывается дальше вглубь, оглушенный Даян кое-как приходит в себя и приподнимает нос поглядеть, что там вокруг делается, выкапывается наружу из-под земли и тел, и обнаруживается, что он влип. Завязывается бой, и рядом с ним во всей этой каше и неразберихе как-то вдруг не оказывается никого живых, и бежать некуда: сзади перепаханное сквозь простреливаемое пространство. А на него прет цепь автоматчиков. Сдаваться в плен никак невозможно, еврею в плену ловить нечего, да и английская миссия, долг, честь обязывает. А рядом стоит пулемет, вполне знакомой старинной американской системы «максим». И поскольку делать ему все равно больше ничего не остается, он ложится за пулемет, и пулемет, слава Богу, работает, исправен.

И он вцепляется в пулемет и начинает садить по этим наступающим автоматчикам, благо стрелять его учили хорошо, а патроны пока есть. И всех мыслей у него, чтоб пулемет не заело и патрон не перекосило, потому что ленту подавать некому. А также чем это все кончится и когда кончится. И сколько это продолжается, в бою сказать трудно.

Короче, когда туда подошли наши и выровняли край, оказалось, что весь тот пятачок держал он один со своим пулеметом, из которого пар бил, в лохмотьях английской шинели, рожа копченая оскалена и глаз черной тряпкой перевязан. И куча трупов перед ним на поле. Поглядел он уцелевшим глазом, вздохнул и отвалился.

Дальше получается, что в лоб через реку Рокоссовский Киев не взял. А взял его самовольно без приказа его подчиненный Черняховский. Двигаясь с севера посуху, так развил успех своего отвлекающего удара, что уж вошел заодно с ходу в Киев. За что и должен был получить от разъяренного командующего фронтом Рокоссовского здоровеннейшей п…. Только решение Жукова и спасло: победителей не судят, главные лавры все равно комфронта, пусть считается, что так и было задумано.

А когда взяли Киев, и установили всю связь, которая в наступлении всегда рвется, и доложились по команде, и все разрешилось ко всеобщему удовольствию, то получилось, что Даяна надо награждать. А награды за Киев, кто под взгляд попал из живых в строю оставшихся, давали довольно щедро. И обойти союзника как-то совершенно невозможно, неловко и дико недипломатично.

Рокоссовский между делом вспоминает:

— Что там у тебя этот одноглазый?

И Черняховский с некоторым садистским злорадством докладывает, что чуть и второй глаз не выбили, так и так, товарищ командующий фронтом, пустили посмотреть на передовую, и… того… угодил под обстрел и немецкую контратаку.

— Н-ну? Я т-тебе что!!!..

Никак нет, все благополучно и даже отлично. И Черняховский блестяще аттестует Даяна, и получается по докладу такая картина, в общем соответствующая реальности, что данный английский офицер личным участием, собственноручным огнем из пулемета удержал важный участок плацдарма, уничтожив при этом до роты живой силы противника и проявив личное мужество, героизм и высокую боевую выучку. Чем лично способствовал успешному развитию наступления, завершившегося освобождением столицы Советской Украины города Киев к назначенному сроку. И укладывается описание совершенного подвига абсолютно точно в статут о Герое Советского Союза. Стратегически важный участок, спас положение, предотвратил вражеский прорыв нашей обороны, сам стрелял, уничтожил, удержал, плацдарм, наступление, победа. Привет. Положено давать.

Рокоссовский плюет, он всегда знал, что от этих евреев и англичан одна головная боль, никаких наградных листов с разгону не подписывает, а в докладе Жукову упоминает: с союзником тут небольшая заковыка.

— Что такое.

Да как-то ненароком, недосмотрели, на Героя наработал.

— Твою мать. Я предупреждал.

Личное мужество. Плацдарм. Совершил. Настрелял. Так чего?..

Но таких указаний, чтоб английским наблюдателям Героя давать, не предусматривалось. А Хозяин никакой непредусмотренной информации не любит. Хотя в принципе наградить союзника будет уместно, правильно.

И Жуков с медлительностью скалы роняет:

— Значит, так. Дай ему своей властью Знамя. Хватит.

То есть Героя дает Верховное Главнокомандование и подписывает Президиум Верховного Совета, Москва, а Боевое Красное Знамя командующий фронтом вправе дать на своем уровне, и дело с концом.

И гордый Даян щелкает каблуками и летит в Москву хвастаться перед коллегами.

Вот так командующий Армией обороны Израиля Моше Даян стал кавалером ордена Боевого Красного Знамени.

Американист

Была в ходу в Ленинграде после шестьдесят седьмого года и такая шутка: «Чем отличается Суэцкий канал от канала Грибоедова? Тем, что на Суэцком евреи сидят по одну сторону, а на Грибоедова — на обеих».

На канале Грибоедова, а отнюдь не на Суэцком, родился некогда и известный советский политический обозреватель-американист, комментатор, политолог и обличитель Валентин Зорин. Правда, фамилия его была тогда не Зорин, а несколько иная, более гармонирующая с внешним обликом. Про Зорина была и шутка персональная: Родилась она во время визита в Союз Генри Киссинджера и основывалась на необычайном их внешнем сходстве: Зорин был вылитой копией Киссинджера, прямо брат-близнец, только в одну вторую натуральной величины — тот же курчавый ежик, оттопыренные уши, жирный подбородок и роговые очки. «Скажите, пожалуйста, господин Зорин, вы еврей? — Я — русский! — А-а. А я — американский».

Вот этот Валентин Зорин, знаменитый в те времена человек, лет двадцать безвылазно просидел в Америке. Он был собкором ТАСС, и АПН, и «Правды», и всего на свете. Он в этой Америке изнемогал и жертвовал жизнью на фронтах классовой борьбы. Он жил в американском коттедже, ездил на американской машине, жрал американскую еду и носил американскую одежду. В порядке ответной любезности он сумел рассказать об Америке столько гадостей, что будь она хоть чуть-чуть послабее и поменьше — давно бы рухнула под тяжестью его обличений.

В профессиональной среде он имел среди коллег кличку «Валька-помойка».

Зорин был профессионал, и не было в Америке такой мелочи, которую он не обращал бы ей в порицание и нам в хвалу. Умел отрабатывать деньги. А деньги были неплохие; зеленые такие. Баксы. Не каждый сумеет за антиамериканскую неусыпную деятельность получать в американской же валюте.

Такое было время акробатов пера и шакалов ротационных машин.

И вот он однажды под вечер выходит из одних гостей. Его там в доме принимали прогрессивные американцы, кормили его стейками, поили виски и говорили всякие приятные вещи. И он уже обдумывает, как сделать из этого антиамериканский материал. И повыгоднее его пристроить.

И идет он к своей машине, припаркованной в сотне метров у тротуара. И тут сзади ему упирается в почку что-то вроде пистолетного ствола, и грубый голос приказывает:

— Не шевелиться! Бабки гони!

Ограбление, значит. Типичный нью-йоркский вариант.

Зорин, как человек искушенный и все правила игры знающий, не дергается. В нагрудном кармане пиджака у него, как советуют все полицейские инструкции, лежит двадцатка. И он ровным голосом, стараясь не волноваться, отвечает, что у него с собой двадцать долларов всего, в нагрудном кармане.

— Доставай, но без резких движений!

Он осторожно достает двадцатку и протягивает за плечо. Ее берут, и голос угрожает:

— Пять минут не двигаться! А то — покойник!

И тихие шаги удаляются назад.

Когда, по расчетам Зорина, времени проходит достаточно для того, чтобы грабитель удалился на безопасное расстояние, он оглядывается — и видит, как за угол скрывается поспешно негр. Самый такой обычный, в синих джинсах, в клетчатой рубашке, в белых кедах.

Зорин садится в свою машину и едет. А сам обдумывает. Это ж какой случай замечательный! Средь бела дня советский корреспондент ограблен в центре Нью-Йорка вооруженным преступником! Вот уже до чего дошел разгул безобразий! И полиция их продажная бессильна! Прекрасный материал сам в руки приплыл.

И чтобы сделать очередной журналистский шедевр более убедительным, емким и панорамным — показать всю прогнилость и обреченность ихнего строя, он гонит к ближайшему отделению полиции. Стреляный воробей: а то завопят потом — лжет этот красный, никто его не грабил, почему не обратился в полицию, если грабили?! Пожалуйста — обращаюсь.

А поди ты его поймай: лица не видел, примет не знаю, а таких ограблений — да тысячи ежедневно. Стрелял наркоман двадцатку на дозу — это как промысел: верняк.

Он тормозит под вывеской полицейского участка и просит проводить его к дежурному — он должен заявить об ограблении.

В отделении сидит под кондиционером здоровенный сержант с красной ирландской рожей и голубыми глазками, вытянув ноги на стол, и жует жвачку.

— Привет! — говорит он Зорину. — Какие проблемы?

— Я советский журналист! — заявляет Зорин. — И меня сейчас ограбили прямо на тротуаре в вашем городе!

— Да, — сочувствует детина, — это бывает. Кто ограбил?

— Приставили пистолет к спине и отобрали деньги.

— Приметы, — говорит детина, — приметы! Подробности потом. Если вы заинтересованы, чтобы мы нашли преступника — давайте попробуем.

— Черный, — описывает Зорин ехидно. — В синих джинсах, в клетчатой рубашке. В белых кедах. Роста так среднего. Не старый еще, конечно.

— Так, — спокойно говорит сержант. — Понятно. Где это, говорите, случилось, мистер? Сколько минут назад?

А во всю стену мигает лампочками подробнейшая карта города.

Сержант щелкает тумблером и говорит:

— Алло! Джон? Фил? Уличное ограбление. Квадрат 16-Д. Тридцать шестая, близ угла Второй авеню. Девятнадцать пятнадцать плюс-минус минута. Чернокожий, среднего роста, синие джинсы, клетчатая рубаха, белые кеды. Давайте. Он бомбанул русского журналиста, тот волну гонит. Да. Сколько он у вас взял, сэр?

А говорить, что весь этот сыр-бор из-за двадцатки, как-то и неудобно. Не того масштаба происшествие получается. Попадет потом в газеты: коммунистический журналист хотел засадить в тюрьму бедного представителя угнетенного черного меньшинства за паршивые двадцать долларов. И Зорин говорит:

— Триста долларов.

— Алло! Он с него снял триста баков — вы пошустрите, ребята.

Придвигает Зорину пепельницу, газету, пиво:

— Посидите, — говорит, — немного, подождите. Сейчас ребята проверят, что там делается. Да, — признается, — с этими уличными ограблениями у нас просто беда. Уж не сердитесь.

— Ничего, — соглашается Зорин, — бывает. — А сам засекает время: чтоб написать потом, значит, сколько он проторчал в полиции, и все без толку, как его там мурыжили и вздыхали о своем бессилии. Отличный материал: гвоздь!

Он располагается в кресле поудобнее, открывает банку пива, разворачивает газетку… И тут распахиваются двери, и здоровенный полисмен вволакивает за шкирку негра:

— Этот?

И у Зорина отваливается челюсть, а пиво идет через нос. Потому что негр — тот самый…

Сержант смотрит на него и констатирует:

— Рост средний. Особых примет нет. Джинсы синие. Рубашка клетчатая. Кеды белые. Ну — он?!

И Зорин в полном ошеломлении машинально кивает головой. Потому что этого он никак не ожидал. Это… невозможно!!!

Нет — это у них там патрульные машины вечно болтаются в движении по своему квадрату, и до любой точки им минута езды, и свой контингент в общем они знают наперечет — профессионалы, постоянное место службы. Так что они его прихватили тут же поблизости, не успел еще бедняга дух перевести и пивка попить.

— Та-ак, — рычит сержант. — Ну что: не успел выйти — и опять за свое? Тебе что — международных дел еще не хватало? Ты знаешь, что грабанул знаменитого русского журналиста, который и так тут рад полить грязью нашу Америку?

— Какого русского, офицер? — вопит негр. — Вы что, не видите, что он — еврей? Стану я еще связываться с русскими! Вы меня с Пентагоном не спутали?

Зорин слегка краснеет. Сержант говорит:

— Ты лучше в политику не лезь. Он — русский подданный. И сделал на тебя заявление. Говори сразу — пушку куда дел?

— Какую пушку? — вопит негр. — Да вы что, офицер, вы же меня знаете — у меня и бритвы сроду при себе не было. Что я, законов не знаю? вооруженный грабеж пришить мне не получится, нет! Я ему палец к спине приставил, и всего делов. А если он испугался — так я ни при чем. Никакого оружия!

— Вы подтверждаете, что видели у него оружие? — спрашивает сержант.

— Побойтесь Бога, мистер русский еврей-журналист, сэр! — говорит негр.

Зорин еще раз слегка краснеет и говорит, что нет, мол, собственно оружия он не видел, но он, конечно, может отличить палец от пистолета, и прикосновение было, безусловно, пистолета. Но поскольку он сначала не оборачивался, а потом уже издали мелкие детали было трудно разобрать, то он на оружии не настаивает, потому что не хочет зря отягчать участь бедного, судя по всему, простого американца, которого только злая нужда могла, конечно, толкнуть на преступление.

— О’кэй, — говорит сержант, — с оружием мы тоже разобрались. Теперь с деньгами. Гони мистеру триста баков, живо, и если он будет так добр к тебе, то ты можешь на этот раз легко отделаться.

Тут негр ревет, как заводской гудок в день забастовки, и швыряет в лицо Зорину его двадцатку.

— Какие триста баков! — лопается от праведного возмущения негр. — Пусть он подавится своей двадцаткой! У него в нагрудном кармане пиджака, вот в этом — и тычет пальцем — была двадцатка, так он сам ее вытащил и отдал мне! Сержант, верьте мне: этот проклятый коммунистический еврей хочет заработать на бедном чернокожем! Что я сделал вам плохого, сэр?! Где я возьму вам триста долларов?!

Зорин, человек бывалый, выдержанный, все-таки краснеет еще раз и вообще происходит некоторая неловкая заминка. То есть дело приняло совсем не тот оборот, который был предусмотрен.

Сержант смотрит на него внимательно, сплевывает жвачку и говорит:

— Вы заявили, что грабитель отнял у вас триста долларов. В каких они были купюрах? Где лежали? Вы подтверждаете свое заявление?

Зорин говорит с примирительной улыбкой:

— Знаете, сержант, я все-таки волновался во время ограбления. Поймите: я все-таки не коренной американец, и как-то пока мало привык к таким вещам. У меня был стресс. Допускаю, что я мог в волнении и неточно в первый момент помнить какие-то отдельные детали. Может быть, там было и не триста, а меньше…

— Вы помните, сколько у вас было наличных? — спрашивает сержант; а полисмен откровенно веселится. — Проверьте, пожалуйста: сколько не хватает?

— Знаете, — говорит Зорин, — я был в гостях, совершил некоторые покупки с утра, подарки, потом мы там немного выпили… Не помню уже точно.

— Выпили, значит, — с новой интонацией произносит сержант. — И после этого сели за руль? Это вы в России привыкли так делать?

— Нет, — поспешно отвечает Зорин, и лицо его начинает чем-то напоминать совет из женского календаря: «Чтобы бюст был пышным, суньте его в улей». — Мы пили, конечно, только кока-колу, я вообще не пью, я просто имел в виду, что у меня было после встречи с моими американскими друзьями праздничное настроение, словно мы выпили, и, конечно, я был немного в растерянных чувствах…

— Короче, — говорит сержант. — Это ваша двадцатка?

— Моя.

— У вас есть еще материальные претензии к этому человеку?

— Я ему покажу претензии! — вопит негр. — Обирала жидовский! Это что ж это такое, сэр, — жалуется он сержанту, — в родном городе заезжий еврей при содействии полиции грабит бедного чернокожего на триста долларов! Когда кончится этот расизм!

Тогда Зорин на ходу меняет тактику. Делает благородную позу.

— Сержант, — говорит он. — Я не хочу, чтобы этого несчастного наказывали. Мне известно о трудностях жизни цветного населения в Америке. Пусть считается, что я ему подарил эти двадцать долларов, и давайте пожмем друг другу руки в знак мира между нашими двумя великими державами.

Но сержант руку жать не торопится, а наоборот, его ирландская рожа начинает наливаться кровью.

— Подарили? — спрашивает, пыхтя.

— Подарил, — великодушно говорит Зорин.

— Так какого черта вы заявляете в полицию, что он вас под револьвером ограбил на триста, если на самом деле вы сами подарили ему двадцать? — орет сержант. — Вы же здесь сами десять минут назад хотели закатать его на двенадцать лет за вооруженный грабеж?!

— Я разволновался, — примирительно говорит Зорин. — Я был неправ. Я иногда еще плохо понимаю по-английски.

— Сколько лет вы в Америке?

— Около двадцати.

— Так какого черта вы здесь пишете, если не понимаете по-английски?

Тут до негра доходит, что двадцатку ему вроде как дарили, и он протягивает руку, чтоб взять ее обратно, но Зорин берет быстрее и кладет к себе в карман, потому что двадцати долларов ему все-таки жалко.

— Ладно, — сплевывает сержант. — Со своими подарками разбирайтесь сами. Это в компетенцию полиции не входит. Если у вас больше нет друг к другу претензий, проваливайте к разэдакой матери и не морочьте мне голову.

— Я напишу материал о блестящей работе нью-йоркской полиции, — льстиво говорит Зорин. — Очень рад был познакомиться. Как ваша фамилия, сержант?

— Мою фамилию вы можете прочитать на этой табличке, — говорит детина. — А писать или не писать — это ваше дело. Не думаю, чтоб мое начальство особенно обрадовали похвалы в коммунистической русской прессе. До свидания. А ты, Фил, погоди минутку. Ты мне пока нужен как свидетель всего разговора.

И Зорин с негром выкатываются на тротуар, где негр обкладывает Зорина в четыре этажа, плюет на его автомобиль, предлагает на прощание поцеловать себя в задницу и гордо удаляется. А Зорин уезжает домой, поражаясь работе нью-йоркской полиции и радуясь, что легко выпутался из лап этих держиморд.

А сержант снимает трубку и звонит знакомому репортеру полицейской хроники, который подбрасывает ему мелочишку за эксклюзивную поставку информации для новостей.

— Слушай, — говорит, — Билл, тут у меня был один русский журналист… Зо-рин… Ва-лен-тин… да, его черный-наркоман грабанул на двадцатку, да, палец сунул к пояснице вместо револьвера… да, так он прикатил к нам и хотел этого бедолагу вскрыть на триста баков… как тебе это нравится, представляешь, закатать его на двенадцать лет?! Да, известный, говорит, журналист…

И назавтра «Нью-Йорк Таймс» выходит во‐от с такой шапкой: сенсация! сенсация! знаменитый русский журналист Валентин Зорин, известный своими антиамериканскими взглядами, пытается ограбить безработного, чернокожего наркомана!!!» И излагается в ярких красках вся эта история — с детальным указанием места, времени, и фамилий полицейских.

После этого перед Зориным закрываются двери американских домов. И его как-то тихо перестают приглашать на всякие брифинги и пресс-конференции. И интернациональные коллеги больше не зовут его выпить, и некоторые даже не здороваются.

И в конце концов он вынужден, естественно, покинуть Америку, потому что скандал получился некрасивый. Сидит в Союзе, и лишь крайне изредка проскальзывает по телевизору.

А когда его спрашивали:

— Вы столько лет проработали в Америке, так хорошо ее знали, — почему все-таки вы ее покинули и вернулись в Союз? — он отвечал так:

— Вы знаете, когда я как-то услышал, что мои дети, выходя из дому в школу, переходят между собой с русского на английский, я понял, что пора возвращаться!..

Рыжик

…Легче перепрыгнуть, чем обойти. Росту в нем сто семьдесят, а веса — сто три килограмма. Эти сто три килограмма он три раза подтягивает на одной руке.

Из одежды по этим причинам предпочитает тренировочный костюм и безразмерную кожанку.

Масть рыжая, веснушки россыпью, нос картошкой, и над добродушнейшими глазками ресницы бесцветные хлопают.

И украшен этот пейзаж златой цепью на манер лорд-мэрской, однако висит на ней не ключ, а откровенный могендовид.

Если б этот парнишечка (сороковник разменял) работал натурщиком у художников-антисемитов, мог бы зарабатывать неплохие деньги. Он и зарабатывает неплохие деньги, но немного в ином качестве. Начальником охраны в одной скромной московской фирме. Фирма свою деятельность не афиширует и на «мерсах» не ездит, но стоит настолько неслабо, что организует всякие международно-культурные сборища и вбивает в благотворительность немереные деньги. А вот такие там ребятки с интеллигентными идеалами подобрались. Все бывает.

И вот в этом-то городишке, где национальным видом спорта стала стрельба по движущимся мишеням, колорит а’ля рюсс, фирма эта крыши не имеет. Крышей работает Рыжик лично.

«Понимаешь, волк ведь в лесу — он не всех дерет подряд, тоже разбирается: зайчик там, барсук, олень. А вот стоит кабан, секач с клыками, боец. Тут серьезно подумать надо. Да ну его на хрен, еще неизвестно, чем кончится. Пойду поищу что-нибудь полегче…»

Тут он как-то в хорошем подпитии провожал друга с Казанского вокзала и только возвращается к ожидавшей машине — вечер, темь, — подходит милая такая девушка с сигаретой и осведомляется насчет зажигалки. Лезет безвредный пьяный толстяк в карман — и получает в лицо струю из баллончика. Уклониться он успел не совсем, нюхнул чуток газку и озверел. А периферийным зрением ловит: двое ребят уже подбегают к нему. Один поехал в реанимацию с переломом позвоночника, второй — с разрывом печени, девушка отделалась переломом руки. «Я все-таки немного подстраховывал, чтобы не убивать. Ситуацию ведь я контролирую». Это оказалась мелкая банда молдавских гастролеров, которую три месяца «не могли» взять.

Всегда симпатичен контраст: внешне человек не может ничего, а на самом деле — все. К Рыжику надо присмотреться — тому, кто понимает, чтобы учесть, что толстые ручки у него в запястье шириной с колено и неплотно прилегают к бокам — под жиром мышцы мешают, и славные глазки иногда принимают выражение, по сравнению с которым актер в роли убийцы — это мать-героиня.

Из кадров он уволился в тридцать семь лет. Спецподразделения рассыпались. Последняя должность его в армии была — инструктор рукопашного боя группы «Альфа». На минуточку. Это трудно себе представить, что должен уметь человек, чтобы в группе «Альфа» быть инструктором рукопашного боя.

Так, вдобавок этот еврей-толстяк-убийца-супермен женат на кореянке. Это не совсем обычная кореянка. Ее дедушка (в переводе с корейского на более доступный нам японский — сэнсэй) до сих пор протыкает пальцем стены, разбивает взглядом бутылки — и тому подобные восточные развлечения. Вы много встречали евреев-альфовцев, которые в отпуск ездят на деревню к дедушке в Корею и там совершенствуют свое рукомесло как дань родственному уважению? Дедушка мечтает, чтобы Рыжик переехал в Корею, и было кому передать свою школу боевого искусства, но Рыжик не хочет в Корею насовсем, потому что там нету евреев и не с кем поспорить о Талмуде и ТАНАХе.

А дедушка души не чает во внуках, рыжих и узкоглазых. Можете себе представить эту гремучую смесь!

Сам-то Рыжик в детстве был существом кротчайшим и забитым. Родом он из местечка под Винницей, классическая черта оседлости. И его собственный дедушка был отнюдь не бойцом. Близко не. Его дедушка был цадик. И не просто цадик, а какой-то уже в особенности почтенный цадик, к которому еще в старые времена знающие люди приезжали со всей Украины, чтобы потолковать о разных святых, но спорных и малопонятных вещах.

Взгляды на святость у дедушки были свои. И он вбивал их во внука в буквальном смысле — палкой по хребту. Невинный хребет отдувался за непослушную голову, которая не успевала вмещать трехтысячелетнюю иудейскую мудрость в дедушкиной интерпретации. Мудрец был хил, но крут. Легок на слово и тяжел на руку.

Тору требовалось знать так.

Дедушка раскрывал книгу наугад и накалывал любое слово иголкой. Нужно было продолжать читать текст наизусть со слова, проколотого не на этой, а обратной, невидимой стороне листа.

Имея натурой копию дедовской, мальчик уважал Писание, но категорически не принимал то, что ему не нравилось. Не нравилось ему уложение о наказаниях, а в особенности его неукоснительное применение. Два полушария юного мозга работали в двух диаметрально противоположных направлениях: одно учило хитросплетения иудейского Закона, а другое алкало мести и торило пути к ее осуществлению.

Поднимать руку на дедушку-цадика было решительно невозможно, но нигде не написано, что нельзя бить всех остальных. Но можно-то оно можно, да кто ж ему даст? Он пробовал бить других мальчиков, менее преуспевших в учении, и в жизни стало одним горем больше: теперь его били все. Хилость и агрессивность — малоперспективное сочетание.

Тем временем мальчик пошел в школу, а в школе были спортивные секции, а в спортивных секциях был недобор, и его взяли на вольную борьбу — для пополнения списка. И вот там он, пыхтя и скуля от злости, стал возиться на ковре, изворачиваясь и напирая на противника всем своим петушиным весом. Он стал бегать, заниматься гантелями, а наибольшее наслаждение доставляло ему подтягиваться рано утром на дедушкином посохе, положив его на открытые двери кухни и сортира. Это был утонченный и даже философский род мести — превратить орудие наказания в орудие своей силы.

В борьбе плохо одно — противника нельзя треснуть. А секции бокса в школе не было. И в четвертом классе, получив третий юношеский разряд по борьбе, он стал ездить на бокс в райцентр. В пятом походя лупил полшколы, и из этой школы его в конце концов исключили вообще за рецидивистское хулиганство — была такая мера наказания.

Тут мнения в семье разделились. Мать плакала, отец держался за голову, зато дедушка встал горой в поддержку, беспрекословно заявив, что будущий великий цадик, надежда семьи, таки должен уметь за себя постоять среди неверных и идиотов, а все эти ложные школьные премудрости его, в сущности, только отвлекают от истинного знания.

Но поскольку учиться все-таки надо, результат этого неординарного коллоквиума оказался вполне в традиции соломонова решения: вундеркинда и хулигана поместили в областную спортивную школу-интернат.

О! Бодливого козленка пустили в огород. В шестнадцать у него были первые взрослые разряды по боксу, вольной и самбо, в семнадцать он стал чемпионом области среди юношей, в восемнадцать был кандидатом в мастера, и его взяли в армию — не за спортивные успехи, разумеется, а на общих основаниях.

На общих основаниях он не прослужил ни одного дня. Сначала естественным путем его зачислили в спортроту, оттуда забрали в спортроту округа, однако после выигрыша окружного первенства выдернули как бы вбок — в спортроту ВДВ, откуда перекинули в спецназ, где недолго погоняли и промяли, как в молотилке, и перевели в часть, условно называемую особым отдельным диверсионным подразделением.

Вот там уже всерьез стали учить убивать всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Если серьезные курсанты-десантники сдают зачет по владению саперным и шанцевым инструментом в качестве холодного оружия, то элитного класса диверсант — это кошмарный сон общества противников смертной казни и предмет черной зависти трюкачей Голливуда. Он рубит руку листом бумаги, за семь метров щелчком метает в горло бритвенное лезвие и является тем бойцовым зверем, который есть тактическая единица сам по себе.

В семьдесят втором году их всемером кинули в Венесуэлу выправить положение у прокоммунистических партизан и взять один городишко, так уже по дороге они напоролись на два взвода американских рейнджеров, и стало у США двумя взводами рейнджеров меньше.

Их ребятки были во Вьетнаме, в Анголе, в Индонезии — солдаты Великой Империи. Ага. Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и им подписали контракт на весь срок.

«И вот, значит, в начале осени семьдесят третьего опять переводят меня в некую отдельную сводную роту хрен знает какого неясного назначения. Комиссия, анкеты. И в лагеря — притереться на взаимодействие.

Странная какая-то рота попалась. Я вожу все, что ездит, и стреляю из всего, что заряжается. А тут и спецназ, и морпехи, и саперы — ни хрена не понять. И дрючат нас на протыкание обороны и уничтожение управления и связи. При чем тут я?! Это чистая задача десанта.

И тут оказывается, что есть еще занятия по языку. И не по какому-нибудь, а представьте себе, по ивриту! Ни хрена себе, думаю. Ага. И нас на иврите двое — я и еще один парнишечка с гебраистики Института военных переводчиков. Я еще смотрел — что за несколько козлов бестолковых, как это чмо сюда попало?! Так еще двое знали арабский.

Ну че, это уже проясняет картину. Можно понять.

В конце сентября нас всех переодевают в штатское, сажают в самолет, и вылезаем мы в Одессе. Сажают по машинам, везут. Куда везут — естественно, не знаем, но догадываемся. Можно представить.

Ночь, порт, пароход, трюм — закачало. Поплыли, значит.

Из трюма не выпускают, пищу доставляют, качать крепко стало, отдельные личности блюют. Материмся. Скучно.

Качать перестает, опять же ночью. «На выход! Вольно, не в ногу». Трап под прожектором, крытые грузовики у стенки и насмешливый голос из темноты: «И этих укачало!»

Привезли в какую-то пустыню под звездами, построили, переодели в непонятное обмундирование и еще выдали сверху какие-то белые бурнусы. Ну-ну. Ждем, когда скомандуют верблюдов седлать, мля! Засекретили…

Подходит какой-то хмырь с носом и усами. Нос морщит, усами шевелит. Среднее между клоуном и тараканом. «Мля, на кого вы похожи… Какой долбак вас так одел?.. Шлют тут, не спросясь! Ложись! Ползком!»

Ползем. Да что, думаю, за херня за такая.

«Стой! Кругом! Лечь на спину! Ползком!» Ползем на спине, такой кроль по барханам. Грюпнулся он, что ли?

— Хорош! Ну-ка… Ну вот, хоть не так вас в темноте видно в этих саванах. В грязи б вывалять, да нет ее здесь, мать их. Так. Сварщики есть среди вас?

Вопрос идиотский. «Сварка» — крупнокалиберный пулемет, чего ж из него не стрелять, но мы ж не специально пулеметчики. И тут один голос подает:

— Я сварщик.

— Слава Богу. Пошли со мной. Так, разобрались в колонну по четыре, правое плечо вперед, шагом марш!

Приводит в какую-то траншею, сварщика тычет к пулемету.

— Видишь — вот там огонек? Погаси-ка мне его.

Тот мнется и говорит:

— Да я вообще-то из пулемета не умею…

— Что-о? — скрипит наш усатый Карлсон. — А что ты тогда умеешь? Ты вообще кто такой?

— Так сварщик я.

— Так какой же ты на хрен сварщик? Ты чо вообще умеешь? Ну, прислали котят на мою голову!..

— Варить умею. Любые сплавы. Сварщик пятого разряда.

Мы валимся на дно траншеи и хохочем. Нет, это спектакль, за это деньги надо платить!

— Тебя откуда такого взяли?!

— Отдельный саперный инженерный батальон.

— Ну, сука, я чувствую, вы мне тут навоюете. — Капитан тычет из станкача в огонек длинной очередью, там гаснет. — И всего-то делов.

А мы что? Спрашивают — отвечаем, не спрашивают — молчим. Не такая часть, чтоб рассказывать кому ни попадя что не надо. Пусть наверху разберутся, что да как и куда нас сунули.

Наверху разбирались еще сутки, и за эти сутки нас выставили в оцепление полигона. Пока вели по косвенным приметам, наши арабисты сообщили, что мы, вероятнее всего, в Египте. Точно, в Египте. Логично.

На полигоне наши специалисты демонстрировали в действии новую ракету класса «земля — воздух» по низколетящим целям. Видимо, ракета была из тех, вместо которых арабы просили потом прислать им ракеты класса «земля — самолет». Либо же она работала исключительно по очень низколетящим целям, выбирая их по принципу меньшей высоты. Потому что самолет-мишень прошел квадрат без всяких помех со стороны этих зенитчиков. Зато где-то вдалеке ехал по гребню бархана «газик» с наблюдателями, так ракета разнесла его в мелкую пыль. Действительно, летел очень низко.

Очевидно, инцидент разобрали с тщанием и оцеплением тоже поинтересовались, потому что у носатого-усатого капитана нас забрали; прощался он с нами, как с родными, и все жалел за неумелость.

А началась ночью какая-то буча, из-за Суэцкого канала стрельба, раздали нам вооружение до зубов, вплоть до станковых гранатометов, поставили уже нашему собственному командованию задачу, и — по машинам, через понтон на Синай, утром ждать в районе задачу по рации.

При этом воды, как водится, по фляжке, и воду мы самостоятельно набрали в пару бочек, слив на хрен солярку. Воняет, но жить захочешь — напьешься.

Однако утром задачу нам не поставили, а напротив — запросили обстановку. Докладываем: обстановка спокойная, пляж чистый, жаль, что купаться негде. Приказ: укрепить и ждать.

Много ты на ровном песке укрепишься. Ждем. Днем: «Ну как?» — «Загораем». — «Ждите».

Так и переночевали. А на рассвете слышим рычание: танковые моторы. Приготовились к бою на всякий случай, запрашиваем наверх: так как, что? Ждите, отвечают. Мы-то подождем, так танки идут. Ах, как, кто, откуда, сколько? А уже видно: до хрена. Не менее полка, отвечаем. И получаем задачу: оседлать стратегически важное танкоопасное направление, держать и не пущать.

Нет, ты понял юмор? Собирать суперэлитную часть в качестве противотанкового заграждения. Вам привет из сорок первого года!

Ну что? Мин у нас нет, а если бы и были — ставить их некогда. Рассредоточились по гребешкам, загнули фланги, выделили резерв. Прикинули, как они будут пытаться нас обойти, как выгоднее пройти к переправе, которая теперь, стало быть, за нами. Ящики и всякое барахло навалили на наши ямки — заместо блиндажей.

Подпустили.

А они бодро так из башен торчат, люки водителей открыты, и головное охранение идет вплотную к походной колонне. Только что музыка не играет, мля. А у нас ПТУРСов четыре штуки.

Бздеть нечего, нам надо задержать их всего на час, и авиация поможет, и противотанкисты через час подойдут. Но взаимодействие в бою у израильтян и Египта налажено по-разному, и эту разницу мы ощутили на себе немедленно.

Потому что самолеты над нами прошли в две волны не египетские, а израильские. Первая волна, как мы узнали позднее, а поняли раньше, разбила аэродромы и сожгла на земле авиацию. А вторая очень профессионально, судя по всему, разнесла переправу.

Пока она разносила переправу, мы под шумок подпустили танки на семьсот метров и врезали со всех стволов. Шесть штук сожгли сразу — головное и боковое охранение.

Остальные попятились за барханы и стали по нам бить. Но, во‐первых, танковая пушка хороша тем, что траектория у нее настильная, это не миномет, и снаряд далеко-о за барханом рвется. А во‐вторых, танк — корова здоровая, его видно хорошо, а из него — плохо.

Пока они так постреливали, мы выдвинули с флангов две группы вперед и еще три машины им сожгли.

Тогда они справедливо решили пустить вперед пешую разведку. Не учли они только одного — что у нас каждый третий — снайпер. Перещелкали с одного выстрела.

Хрен с ним, решили, видимо: раз такие храбрые и упрямые — обойдем. И стали обходить нас справа.

Сожгли двоих ПТУРСами — перестали обходить.

А уже солнце палит, день вовсю, воду с соляркой хлебаем. Но только двое легкораненых, и боеприпасов до хрена.

Подобрались они за ближайший бархан, помахали белой тряпочкой и принялись орать:

— Эй, русские, кончай воевать! Вам-то здесь что? Гарантируем: вода, свобода, возвращение домой хоть завтра.

Наш арабист орет в духе, что арабы не сдаются, святую землю освободим, смерть собакам! Из-за бархана лопаются от хохота и отвечают:

— Мужики, кончай лапшу на уши вешать! Арабы, как же! А то мы не знаем, кто как воюет! Сколько вас там? Откуда будете, землячки?

Тут я ору на своем безупречнейшем иврите, что оборону держит противотанковая бригада, подходы минированы, и не фиг им тут ловить, сожжем всех. Со всеми ругательствами, которые знаю, а знаю я их много, потому что дедушка-покойник не ограничивал себя не только в руке, но и в языке.

Короче, двинули они массой на наш левый фланг, и быстренько двоих головных мы сожгли остатними ПТУРСами. На чем наступление прекратилось.

Если бы мы так берегли свою живую силу и технику — до сих пор бы стояли под линией Маннергейма.

Так весь день до вечера перестреливались потихоньку, а вечером сообщили по радио, что боеприпасы подошли к концу, держать нечем, врукопашную на танки не пойдешь. Или подбросьте — или отводите. Отвечают — постарайтесь ночь их не пускать, а там давайте к берегу — плавсредства перевезут.

В поту, песок под одеждой, мозги плавятся — а тут ночь, прохлада, чего не повоевать.

Они ночью попробовали обойти нас с двух сторон подальше. Но теперь сравни, как виден в ночном прицеле раскаленный танк и как поймать в него голову над барханом. Еще пару сожгли — и они успокоились.

Посветили ракетами, попалили последним для острастки — и бегом к каналу. Из плавсредств плавает у берега разве что дерьмо. Побросали в воду все, кроме личного оружия, — и вплавь».

За эту командировку Рыжику дали Красную Звезду. Хотя его старший лейтенант получил Героя.

В семьдесят девятом за афганскую командировку он получил Красное Знамя, будучи уже офицером в «Альфе». Затирали, подполковника не дали, и в конце концов это ему надоело.

А там начались новые времена, предпринимательство, общества еврейской культуры, и стал он цивильным человеком, хорошо зарабатывающим и уважаемым членом правления Московской еврейской общины. Абсолютный язык, абсолютное знание предмета и необыкновенная общительность и пробивная сила.

И вот на праздновании Дня независимости Израиля, на приеме в посольстве по этому случаю, сидит он за столом как раз напротив знаменитого ветерана посольских дел в СССР, лично посла Арье Левина. Пьют, закусывают и приятно беседуют о разном. И Арье Левин, человек резкий и крутой, несколько даже неприятно удивлен тем, что у Рыжика классический иврит чище, чем у него, а знаний в Законе бесспорно больше. И после очередной рюмки переводит мужской разговор на табак, вино и оружие.

И Рыжик, хлопнув крепко, рассказывает ему всю эту историю.

Арье Левин долго молчит, чернеет лицом. Протягивает руку к бутылке водки и наливает ему не в рюмку, а в фужер. И себе в фужер. Мрачно чокается и выпивает. И после этого произносит:

— Парень, ты сейчас насрал мне в душу. Ты клянешься, что вас было семьдесят?

В октябре семьдесят третьего года подполковник Арье Левин командовал головным батальоном в бронетанковой дивизии «Бен-Гурион», которую Рыжик с ротой и держал сутки.

Вот так становятся друзьями.

Пятикнижие

Сейчас уже невозможно вспомнить, чем, собственно, занимался дедушка Калинин. «Всесоюзный староста». Похотливый старый козел в большой кепке и с седой бороденкой. Но на мавзолее стоял исправно.

И когда прорубали сквозь Арбат новый проспект от Кремля к правительственным дачам, его наименовали в память Калинина. Возможно, здесь вся трудность была в том, что от ленинской большевистской партии не осталось никого, кроме мартиролога врагов народа. Все они оказались со временем или вредители, или шпионы, или троцкисты, или сталинисты, или уклонисты, или раскольники. Генсек косил поляну широким кругом, и от Ленина до Петра Первого все было голо, и только бездарная реакция на уровне асфальта. А Калинин остался исторически нескомпрометирован. Ну, балерины, ну… Во-первых, от него и при жизни ничего не зависело, и он ничего не делал. Во-вторых, вовремя умер. А стране и власти, как всегда, нужны геройские фигуры в славном прошлом. Чтоб от него обосновать прорастание славного настоящего вместо той хренотени, что намозолила глаза за окном. Правительство всегда работает над изображением альтернативного настоящего, которое должно успокаивать нервозность масс от жизни в реальном настоящем.

К тому времени Москва была сформирована, за пределами Кремля и Красной площади, семью сталинскими высотками. Называть их сталинскими Хрущев запретил, он и так немало пострадал от Сталина, когда тот велел на пьянках высшего круга: «Мыкыта, пляшы!» — и толстенький лысенький Хрущев, отдуваясь и брызгая водкой из пор кожи, плясал гопака на глумление соратников. Естественно, после смерти любимого вождя Сталина следовало оплевать, а его советские высотки — переплюнуть. И Калининский проспект было решено сделать парадной дистанцией Советского Союза. Правительственной трассой. Вывеской державы. Чтоб радовало глаз.

Главным архитектором Москвы назначили знаменитого Посохина, лауреата и автора высотки на Восстания, любимого ученика самого великого Щусева, который Мавзолей и усовершенствование Лубянки. Набрали коллектив, разработали Генплан, и тот Генплан утвердили на высочайшем уровне.

И на проспекте, который называется Новым Арбатом, а раньше назывался Калининским, а в описываемый момент еще никак не назывался, повелели возвести ряд современных высотных зданий. Стекло, бетон и взлет в светлое будущее. Указали — побелее и поголубее. Эдакий застенчивый сплав тонкой православной нити с ударным коммунистическим стержнем. Столица социалистического лагеря, оплот трудящегося человечества, город будущего, не хухры-мухры.

Архитекторы засучили рукава; а Никиту Сергеевича Хрущева с его громадьём планов тут поперли на пенсию. Привыкать ли нам к переворотам. Что ни двадцать лет — то новая конституция. Всегда довариваем суп при следующем топоре. Мавр сделал свое дело? Пшел в Мавританию.

Гипропроект потеет с полной отдачей. Подведомственные проектные институты лепят лепту и мечтают ее внести на обещанной конкурсной основе. Главный архитектор придирчиво рассматривает предложения и фильтрует поток пред верховные очи Первого секретаря Московского городского комитета Компартии Советского Союза.

Первый секретарь товарищ Егорычев обозревает с непроницаемым лицом большие цветные рисунки, макет, чертежи, и в немногословной партийной манере роняет:

— Вы что, хотите центру Москвы придать сталинский облик?

Волки от испуга скушали друг друга. Что вы имеете в виду, товарищ Егорычев?..

— Если сняли Хрущева, то можно лепить повсюду этот сталинский (заглядывает в бумажку…) ампир?

А вдоль сияющей перспективы вонзились в небеса изящные башни, и шпили их увенчаны гербами и звездами. Действительно вроде высоток, но вроде как современная модель автомобиля по сравнению с двадцатилетней давности. Так сказать, имперский модерн!

— Демократичнее, товарищи! И в то же время!.. — и партийный руководитель потряс кулаком: общее выражение — прокатный стан, баллистическая ракета, цитадель коммунизма.

Максимум, что могли позволить себе архитекторы — это гмыкать на обратном пути.

Ничто не вдохновляет творческую личность на подвиги лучше, чем провал конкурента. Архитектурная мысль забила копытами, окуталась ржанием и выдала новый проект:

Это был XXI век, но не наш сейчас — а из той дальней перспективы. Мы победили в атомной войне и стали тяжелой супердержавой среди грозной серой пустыни.

— Вы бы уж сразу знак доллара в углу нарисовали, — сказал Егорычев. — Что это за цитадель, понимаешь, империализма? Что это за небоскребы, понимаешь, Уолл-стрита?

То есть подчеркнуто простые бетонные небоскребы ему тоже не приглянулись.

— Как… пастила! — плюнул он, отказавшись от попыток выговорить слово «параллелепипед». — Ну вы сами не видите, что мрачно? Надо же — праздник, веселье людям, жить же лучше становится, чтоб настроение, понимаете!

Его тоже понять можно, оправдывались друг другу прогнанные зодчие. Новое руководство страны, что там за вкусы, что за взгляды… трудная работа наверху! Никита-то поди уж как рад, что вместо расстрела приговорили к пенсии.

Третий проект понравился всем до жути. Это была бесконечная высокая стена с ажурными проемами, стрельчатыми арками и легкими башенками, чуть тронутая вертикальным рельефом. Элементы готики, что-то от лондонского Парламента, ощущение легкости, значимости и истории. То есть просто хотелось на нее смотреть и под ней ходить. А масштаб ее был огромен.

Партия посопела и сказала:

— Тут вам не там. Нашей культуре вот такое не свойственно. Кирха какая-то. Что это у вас за иголочки повсюду кверху торчат? Низкопоклонство не выветрилось?

Партия подняла руководящий палец:

— Наш художественный метод — что?

Светски дистанцируясь от угодливости и униженности, творцы:

— Социалистический реализм?..

— Вот именно. А это: партийность, народность и реализм.

И пошли они, солнцем палимы и ветром гонимы, с этим напутствием.

Если унитаз отличается от унисона тем, что в унисон труднее попасть, то искусство угождать и угодить власти царило над прочими музами безраздельно. Одаренные этой божьей искрой всходили на Олимп по головам коллег. Не угадал? — в пропасть его!

То есть труды и дни гениев советской архитектуры напоминали сказку про курочку-рябу, которая какое золотое яичко ни снеси — все одно серая мышка-норушка… мышь поганая… крыса помойная!.. сука тупая!!!.. смахнет его хвостиком и раскокает вдребезги без понятия.

Советские журналисты говорили о своей профессии: «из дерьма конфетку сделать». Но жизнь советского архитектора была просто издевательством над умственными способностями человека. По стране наладили сеть бетонно-панельных домостроительных комбинатов. Из этих квадратиков с окнами составляли жилища для спартански воспитанного народа. Девиз был: «Без излишеств». Народ радовался, что Никита успел соединить сортир с ванной, но не успел соединить пол с потолком.

Вот из этих панелей можно было архитектурно создавать пятиэтажную коробку с четырьмя подъездами, или семиэтажную с тремя подъездами, или этажей делалось девять; двенадцать; семнадцать. А число подъездов вообще стали варьировать. Что загадочно: в архитектурные институты был конкурс! Оценивая этот разнузданный пир зодчества, каждый ощущал себя гением с огромной потенцией.

Гении напряглись и оторвались от почвы. Они внесли элементы античной классики, торжественные и одухотворенные при соблюдении человеколюбия. Визуальное ощущение, что государство для человека.

— А это что за колоннады с пандусами? (Пандусами?..)

А ведь был неслаб гигантский римский форум во весь размах Арбата! Но ребятам перебежали дорогу две сволочи — Муссолини с Гитлером. Создатели светлого пути с Красной площади на будущую Рублевку опять узнали много горького о себе. О влиянии стиля итальянского фашизма и германского национал-социализма. Те тоже стремились к антично-имперскому монументализму. В отделах культуры партийных органов сидели идеологически грамотные товарищи!

Мудрый народ давно понял начальство: «Поди туда, не знаю куда, подай то, не знаю что». Ну, насчет поди куда — мы знаем. Чтоб вам черт в аду спички подавал.

Разобравшись с гипертонией и язвой, Генплан и Гипропроект приняли за основу Мавзолей Ленина как идеологическую константу и Елисейские поля как уровень жизнелюбия. Полированный гранит, зеркальные витрины и медные козырьки над подъездами.

— Хорошо, товарищи… но как-то слишком… официально. Какая-то помесь министерства и гостиницы со швейцарским банком и комиссионным магазином! Ну — повеселей, а? Поближе к народу!

— А давайте пустим по фасаду такое гигантское панно: слева — сбор колхозного урожая — а справа пуск Братской ГЭС! — предложил Посохин с каменным лицом. — Яркое такое.

Первый секретарь Егорычев иронию не понял. В государственных делах не шутили. Хрущев себе позволял про кузькину мать — вот его и поперли.

— Нет, — решил он. — Это будет вроде ВДНХ. А у нас другая задача. Серьезно! Но радостно.

То есть большевики мучили экспериментами не только рабочих и крестьян, но и творческую интеллигенцию доводили до остолбенения.

— В общем работаете в правильном направлении… но попробуйте добавить еще пятнадцать процентов партийности и так двадцать шесть-двадцать семь народности.

В голове у каждого партийного функционера был встроен такой специальный дозатор партийности и народности — вроде солонки с перечницей на все случаи жизни. Вот те хрен редьки не слаще.

Это есть наш последний и решительный бой! Ма-сква! — зво-нят ко-ло-ко-ллла! Красное, золотое, круглое и высокое. Народно-партийный вариант будущего проспекта иллюстрировал русскую сказку: «Кто-кто в тереме живет?!» Кремлевская зубчатка, храм Спаса на Нерли и бронепоезд на запасном пути. Если собор Василия Блаженного вставить в лентопротяжный станок и растянуть на километр в длину, вы получите представление о реакции Партии на новый проект.

— Еще попов в рясах под куполами развесьте! — негодующе пожелало правительство Москвы в капээсэсном исполнении. — А вы можете не выеживаться?

От стрессов у немолодых людей запускаются болячки. Главный Архитектор, лауреат и академик Посохин от пародонтоза стал сплевывать зубы, как семечки. Под вставной челюстью образовался стоматит. Он держал челюсть в стакане с водой и надевал только перед докладами начальству, с галстуком и лауреатским значком. Форма одежды парадная, при зубах.

— Что это вы на мою челюсть уставились? — спрашивает он неприязненно одного своего молодого архитектора.

— Гениально, Михаил Васильевич! — горячо восклицает тот. — Вот смотрите!

Хватает пластилин и лепит несколько зубов на планшет: с одной стороны пошире и чуть вогнутые, вроде верхних, — а с другой поуже и прямые, вроде нижних. И промежутки между ними в шахматном порядке.

— Поясните! — требует Посохин с обидой.

Пошире — это вроде как книги, источник знаний, а поуже — это как скромные советские небоскребы с читателями и тружениками. А понизу соединить все перемычкой с магазинами и культурными заведениями.

— Допустим… — тянет Посохин.

И взяв за образец и творческий посыл вставную челюсть шефа, растерявшего зубы в борьбе за правое дело, социалистический коллектив ударного труда проектирует здания и трассу. Прикус коммунизма!

Как тогда шутили: первый блин комом, второй парткомом, а третий тюремным сухариком. Семь пар железных башмаков износили, семь железных посохов изжевали, семь железных дверей языками пролизали — и представили царю седьмой вариант архитектурного чуда. И вы знаете — понравилось!

— Здесь уже есть о чем говорить! — одобрил товарищ Егорычев.

— Книги. Стекло. Культура. Легко и современно, — поддержала свита.

— Свой стиль. Прогрессивные материалы. И с новостройками гармонирует.

«Челюсть» — произнес кто-то первым. И — как табличку привинтил. Когда дело дошло до готового Калининского проспекта — его в народе тут же окрестили челюстью. Торчат зубы через один из пародонтозных десен. Но — радостно торчат!

Пока же авторов проекта и макета решили почтить к очередному празднику.

— Вы представьте список наиболее отличившихся товарищей.

И руководство Генплана получает за свои пять двадцатичетырехэтажных книжек, развернутых вдоль Калининского проспекта, награды и премии. Только того молодого, что первый насчет челюсти с зубами шефа придумал, не вписали на награды. Бестактен. Рано ему еще.

Тогда начинается реальная работа. Из городского бюджета выделяются деньги. Направляется техника. Высчитывают плановые задания строительно-монтажным участкам и управлениям. И даже дополнительно повышают квоты по лимиту завозной рабсилы. Плановая экономика!

Н-ну. Теперь необходимо сказать пару слов про товарища Суслова. Это вам не похотливый дедушка-козлик Калинин. Михаил Андреевич был человек серьезный и вдумчивый. Сталинского закала и несокрушимой убежденности в победе мирового коммунизма.

Из себя он был похож на перекрученный саксаул внутри серого костюма. Серый костюм был его фирменный стиль, элитный шик. Все в черном или синем — а идеолог партии в сером. Он знал, что его зовут серым кардиналом: ему льстило. Других слабостей, кроме этого партийного тщеславия, он не имел.

Подчеркнуто аскетичный Суслов поставил дело так, что почести его обременяют, а вот поработать он всегда готов из чувства долга и отсутствия прочих интересов. На всех фотографиях сбоку или сзади. И вскоре все тайные и невидимые нити управления были намотаны на его синие старческие руки в прожилках.

Он сидел на своем посту идеолога партии, как гриф на горной вершине краснозвездной кремлевской башни, и взором острее двенадцатикратного морского бинокля проницал деятельность государства.

Он часто болел. Сложением выдался чахоточным. Грудка узкая, плечики хилые, спинка сутулая, рост высокий: пламенный революционер! Фанатичного темперамента боец. Из больниц не вылезал.

Но иногда он, конечно, вылезал. И вставлял всем идеологических фитилей. Чистый иезуит, и клизму ввинчивал штопором. Бдил, как великий инквизитор.

Итак, он суставчато выполз из кремлевской больницы и на ходу приступил к любимому делу: вгонять в гроб товарищей по партии. Типа: я исстрадался в разлуке. Машет жалом по сторонам. Ну, а как там наша красавица-Москва? А? Не слышу!

Красавица-Москва цветет и пахнет ароматами, Михаил Андреевич. Хотя без вашей отеческой заботы, конечно, всем сиротливо. Но крепимся как коммунисты. Вот — строим Калининский проспект.

Суслов, надо заметить, название не одобрял. Он полагал любые половые связи порочащими истинного арийца. Калинин в его глазах был просто старый кролик с партийной индульгенцией, суетливо сближавшийся с любым грызуном противоположного пола.

— Я обязан ознакомиться с проектом застройки, — негромко и самопожертвенно известил Суслов. Долг и партийная дисциплина изнуряли его, но благо державы требовало не роптать.

Тихий нрав Суслова знали. Сталинская выучка. Назавтра в его кабинете вмиг составили макет всей стройки от Бульварного кольца до Садового.

Михаил Андреевич утомленно насладился игрушечной городской красотой на огромном столе для заседаний. Потом он перекрутился в костюме, будто с вечера его завязали на узел, а утром забыли развязать. Лицо его стало терять цвет и выражение. Сталью из глаз он продрал строй проектировщиков как метлой, сдирая с костей мясо и обнажая преступную суть.

— Кто это сделал? — тихим ровным голосом поинтересовался он. Кровавый призрак занял почетное место. Кто это сделал, лорды?

Посохин набрал воздуха, выдвинул грудь впереди шеренги, показал меж губ зубной протез и признался в авторстве. Хотя мы все, Михаил Андреевич.

— Вы еврей? — спросил Суслов.

Подобный вопрос, в прямой форме и на высшем уровне, звучал тогда обвинением в государственной измене. В сущности, порядочный человек не имел права быть евреем. Тайным сионистом и потенциальным перебежчиком из первой в мире страны победившего социализма; с непредсказуемыми родственниками в несчитаных странах.

— Никак нет, — по-военному четко отрекся Главный Архитектор. — Я русский, Михаил Андреевич. — И всем существом жаждая подтвердить этот факт, придал лицу уставное выражение: преданной и радостной придурковатости.

— Тогда вам не могла прийти в голову идея этого проекта, Михаил Васильевич, — ровным угасающим тоном инквизитора, начавшего пытку, констатировал Суслов.

Архитектор восстановил в памяти зарождение идеи и побелел. Рентгеновская проницательность руководства парализовала его волю. Но отступление было невозможно.

— Авторство мое… воплощение коллективное… — капнул каплю оскорбленности в бочку преданности Посохин.

— С коллективом мы еще разберемся, — мягко пообещал Суслов и стал думать.

— Кто из ваших родственников еврей? — спросил он.

— Жена… вторая… — упавшим голосом сказал архитектор.

— Вторая? — поднял бровь Суслов. — А всего их у вас сколько?

— Первая умерла… Она была русская.

— Я ее понимаю, — скорбно сказал Суслов, и это прозвучало так, что вторая жена уморила первую с целью занять ее место.

— Вот! — подытожил он.

— Я не понимаю… — прошептал архитектор.

— Подпал под влияние, — пояснил Суслов. — Вы любите вашу жену?

— Э-э-э… как все… — выбрал соглашательскую линию архитектор, вертясь в ожиданиях напасти.

— Как все не бывает, — ровно и безжизненно, как танк во сне, наезжал Суслов. — Некоторые от своих жен отрекались. И такое бывало.

Дело врачей-убийц и безродных космополитов гремело не так уж и давно. Архитектор подернулся бело-голубым камуфляжем на фоне своего макета.

— Посмотрите, — указал Суслов. — Эти здания — что они по форме напоминают?

— Книгу. Раскрытую книгу. Немного… возможно… напоминают… нам…

— Да. Именно. Я согласен с вами. А все вместе, взятые рядом, что они напоминают?

Молчание было знаком согласия, поддержки и восхищения любой трактовкой верховного идеолога. Проектировщики от преданности аж рыли ковер каблуками. Вы член Политбюро, Партия — вот наш ум, и честь, и совесть.

— Ну?

— Библиотеку? — неуверенно сказал главный архитектор.

— Стаю птиц… — предположил генеральный директор.

— Путь по предначертанной программе в светлое будущее, — продекламировал главный инженер, лучше коллег владевший новоязом.

Суслов устало прикрыл глаза тонкими складчатыми веками, как старый гриф, пообедавший старым индюком.

— Сколько — у вас — здесь — книг? — спросил он, не открывая глаз.

— Ну, пять… — сказали все, бессильно чуя подвох.

— Разъяснения нужны? — спросил Суслов.

— Э-э-э… мнэ-э… — извивались все.

— Как — называется — это!! — рассердился Суслов, обводя жестом макет.

— Калининский проспект?

— Вы ошибаетесь, товарищи. Коммунист и атеист Михаил Иванович Калинин не может иметь отношения к вашему творчеству. То, что вы здесь изобразили, называется «Пятикнижие».

Недоумение сложило мозги присутствующих в кукиш. Коммунисты и атеисты силились понять смысл загадочного прорицания верховного жреца.

— Что такое Пятикнижие? — допросил экзаменатор.

— Э-э-э… мнэ-э…

— Me! Бе! А по-русски!

— Пять томов «Капитала» Маркса? — просветлел главный архитектор.

— Пятикнижие — это священная книга сионизма, — ледяным тоном открыл Суслов, и авторы посинели от ужаса. — Пятикнижие — это учение об иудейской власти над миром. Пятикнижие — это символ буржуазного национализма, религиозности, идеализма, реакционности и мракобесия. Пятикнижие — это знак власти ортодоксальных раввинов над всеми народами земли.

Авторы втянулись внутрь себя, как черепахи. В их контурах засквозило что-то прозрачное. Они стремились слиться с окружающей средой, задрать лапки и притвориться дохлыми.

— Спасибо за облик Москвы, товарищи, — поблагодарил Суслов. В зал пустили газ «Циклон-Б», и потолок обрушился, прищемив когтистую лапу мировой закулисы.

Незадолго до этого журналу «Юность» приказали заменить шестиконечные типографские звездочки в тексте — на пятиконечные! за политическую халатность главному редактору отвесили пилюлей и строго предупредили с занесением в учетную карточку насчет идеологической диверсии.

— Я. Вспомнил. Товарищ. Суслов. — Покаянно выпадают слова из главархитектора.

— Фью-фью? — свистит ноздрей инквизитор.

Иногда ученик предает учителя, иногда учитель предает ученика, иногда кто кого опередит.

— Это… один из моих помощников… Он… я поручил некоторые детали… черты, так сказать. И он — вот! Предложил… именно пять!.. а я… мы… Утеряли бдительность! Товарищ Суслов! Ваше гениальное видение обстановки!

— Фамилия? — удовлетворенно переспросил Суслов.

— Дубровский!

— Н-ну-с. Ладно. Давайте сюда вашего этого. Если можно, пусть там поторопится. А мы здесь подождем!

Можно! Можно, Михаил Андреевич! Поторопятся, не сомневайтесь!

И перепуганного молодого, архитектора-стоматолога в обнимку с его идеей, швыряют в машину и под сиреной мчат по Москве быстрей последней мысли.

— Ваши товарищи и коллеги утверждают, что автор идеи этого проекта — вы, — доброжелательно обращается к нему Суслов. И строй товарищей дружно кивает: «Он-он».

Охреневший от этой доставки в Политбюро самовывозом, молодой неверно истолковывает альтруизм коллег. Его озаряет, что сегодня в мире победила справедливость. И его талант будет вознагражден непосредственно здесь и сейчас. Его отметят, поощрят и выдвинут, не обходя больше.

— Как ваше имя-отчество, товарищ Дубровский? — интересуется Суслов с сочувствием и садизмом.

— Мое?.. Давид Израилевич.

Суслов вздохнул:

— Как это у Пушкина? «Спокойно, Маша, я Дубровский Давид Израилевич».

Все готовно посмеялись высочайшей шутке, доставшей бедного Дубровского еще в пятом классе.

— Итак, Дубровский Давид Израилевич, это вы придумали поставить пять книг? — зловеще мурлычет черный человек в сером костюме.

— Товарищи тоже принимали участие в работе, — благородно говорит автор.

— Товарищи тоже получат то, что они заслужили. Кстати. Какими наградами и поощрениями вы были отмечены за этот проект?

— Н-н… Д-д… Никакими.

— О? Гм. (То есть идея ваша — пряники наши. Коллектив, значит, использовал вашу идею и пожинал лавры, а про вас вспомнили, когда пришло время получать розги?)

Строй архитекторов скульптурно застыл с незрячим выражением.

— В синагогу часто ходите?

— Ва-ва-вы… вообще не хожу.

— Отчего же?

— Я комсомолец!.. бывший. Атеист.

— Похвально. Почему не в партии?

— Ты-ты-ты… так разнарядка на интеллигенцию.

— А в рядах рабочего класса трудиться не приходилось?

— П-п-п… пока нет… но я готов… если Партия прикажет…

— Похвально. А почему же книг именно пять, Давид Израилевич?

— Сы-сы-сы… столько влезло.

— Влезло?! Столько?! Ты все суешь сколько влезет? А пореже?! А по роже?! А сосчитать?! А чаще — нельзя???!!! Па-че-му пять!!!

— Ах… ах… ах… можно изменить!.. если надо!..

— Почему — ты — поставил — мне — в Москве — пятикнижие!!! А???

Под полной блокадой мозга архитектор выпалил:

— У Михаила Васильевича пять зубов в верхней челюсти!

Суслов вытаращил глаза:

— Под дурака косишь? Психиатра позвать?

— Челюсть! В стакане! Я увидел! И машинально! — горячечно причитал архитектор.

— Пародонтоз! Стоматит! Возраст! Михаил Андреевич! — с точностью попал в унисон подчиненному Посохин, клацая и трясясь.

— Да вы все что — сумасшедшие?

— Пусть достанет! Пусть достанет! Пусть покажет!

— Да! Я покажу! Я покажу!

Суслов растерялся. Посохин вытащил вставную челюсть. Все дважды досчитали до пяти по наглядному пособию. Дубровский развел руками. Посохин неправильно истолковал движение сусловского пальца и опустил челюсть в свой стакан с минеральной водой. Все были на искусственном дыхании.

Суслов пришел в себя первый.

— Еще что вы собираетесь достать и мне тут продемонстрировать? — поинтересовался он. — Михаил Васильевич, вставьте вашу запчасть на место.

Дубровский взмахами рук пытался передать эпопею творческой мысли.

— Прекратите изображать ветряную мельницу, постойте спокойно.

Выведя из строя руководство Генплана Москвы и отправив его восвояси принимать лекарства, Суслов занялся Московским Горкомом. При нем городским властям и в страшном сне не пришло бы в голову называть себя «правительством Москвы». Новые либеральные времена не предсказывали даже фантасты. Услышав оборот «правительство Москвы» при живом государстве с вменяемым правительством во главе, бдительный и принципиальный Суслов не успокоился бы до тех пор, пока городское руководство не было распределено поровну между золотодобытчиками Колымы и лесозаготовителями Коми.

— Товарищ Егорычев, по каким местам Арбата намечено проложить новый проспект?

На доклад ходили подготовленными полностью.

— Малая Молчановка, Большая Молчановка, Собачья Площадка.

— Странная подоплека. Интересный контекст. Вот такая девичья фамилия правительственной трассы. Это намек?

Осознавая начало экзекуции, товарищ Егорычев профессионально одеревенел.

— А как вам эти книжечки? — Суслов щедро указал на макет.

— Мы с товарищами предварительно одобрили… коллегиально. Есть протокол.

— Протокол — это хорошо. Думаю, это не последний ваш протокол. Кстати, про протоколы сионских мудрецов никогда не слышали? Сейчас я вам кое-что разъясню.

После разъяснения товарища Егорычева хватил инфаркт, а после инфаркта его отправили на пенсию. А первым секретарем Горкома стал товарищ Гришин.

Главный архитектор оперировался по поводу обострения язвы желудка, Генплан месяц пребывал в состоянии инвалидности разных степеней.

— Мы одобрили ваш проект, — убил всех Суслов. — Красиво, современно, экономично: молодцы. Ставим на Калининском четыре «книжки». Этого достаточно. Вы согласны, товарищи?.. А деньги, уже отведенные бюджетом на пятую… пятое, пойдут на высотное здание СЭВ: потребность в нем давно назрела. Его следует отнести в сторону, изменить, сделать повыше… — Изрекая соломоново решение, он жег мудростью.

И лег обратно в больницу восстанавливать растраченное здоровье.

Дубровского поощрили премией и уволили по сокращению.

А там, где Арбат выходит к Москва-реке, в рекордные сроки возвели 31-этажное книжно-крылатое здание Совета Экономической Взаимопомощи братских соц. стран, в котором ныне трудится не разгибаясь на наше благо мэрия Москвы.

Мон женераль

1. Юрист, сын буржуя

Венец эволюции — это адвокат. Легко издеваясь над умственными способностями сограждан, он обращает черное в белое и порок в добродетель, смакуя секрет философского камня. Конфликт между совестью и истиной ученик дьявола решает в пользу гонорара. И даже пред Высшим Судом адвокат легализует иммиграцию грешников в Рай, перетолковывая тонкости Божественного Откровения.

Завистливой толпе осталось искать утешения в пошлых пословицах типа: «Чем отличается сбитый на дороге адвокат от сбитой на дороге собаки? Перед собакой видны следы торможения». Или: «Чем отличается адвокат от вампира? Вампир сосет только ночью».

Итак. Давным-давно, в одной далекой галактике… Легенды о советских адвокатах живут в профессиональных кругах и поныне, скрепляя мифологическим раствором фундамент корпоративной гордости. Ибо в советские времена исключительно прерогативой государства было и сбивать, и сосать, и жрать с костями. Адвокат же выступал героем сказки о храбром мышонке, примерившем латы Дон-Кихота. Его благородство обретало форму циничной лояльности режиму. Ненависть к государственно-прокурорскому корпусу прикрывалась маской наивной приверженности Закону. Комары вставали в оппозицию к ветру!

Когда нынешние светила и зубры адвокатуры были юными… о ностальжи!.. нет, юными были Генри Резник и Генрих Падва, а Анатолий Кучерена и Михаил Барщевский еще узнавали на заборах новые интересные слова, — жила в народе легенда о «золотой десятке». Это почти как Чаша Грааля. Это десять лучших в стране (СССР!) адвокатов, которые могли вытянуть самые безнадежные дела. Построить из букв Закона преграду Власти и спасти обреченного. Гм… ну, и еще их услуги баснословно дорого стоили.

И вот на самом западном форпосте страны — не столько даже в географическом, сколько в идеологическом смысле, — в Эстонии, — трудился, посильно мешая государственным прокурорам насаждать социалистическую законность карающей пролетарской рукой, адвокат Симон Левин. Фамилия однозначная, сомнения излишни.

В определенном смысле он из этих золотых был просто платиновый. У него был постоянный загранпаспорт с открытой визой. Миф из быта небожителей. И с этим паспортом он каждое лето ездил отдыхать в Швейцарию. А на Рождество (запрещенное!) — в Париж.

О дети новых эпох! — не пытайтесь вообразить. Полстраны жило в бараках и землянках. Тетрадей в школах не хватало по спискам распределения. Деревня не понимала рассказов о городском асфальте. Мировой империализм грозил войной! А адвокат Левин из сказочно культурной процветающей Эстонии ездил в Швейцарию. Здесь нечего даже напрягать мозги для постижения загадки. Из жизни марсиан.

Многие пытались повторить фокус Симона Левина с постоянным загранпаспортом и открытой выездной визой, но никому больше средь адвокатской братии это так и не удалось. Пришлось уничтожать Советский Союз… стоп, это нас уже не туда заносит.

А если по порядку, то летом сорокового года в Эстонию пришла Советская Власть. Она пришла на хороших танках с хорошими намерениями. Защитить Эстонию от Гитлера. Президента Эстонии взяли за шкварник и отправили куда подальше, Эстонская подсекция Коминтерна въехала под названием народного правительства, объявила социалистическую революцию и попросилась в братскую семью народов СССР. Братская семья распростерла объятиями, зорко прищурилась классовым прищуром и стала сортировать новых родственников. Кого на руководящую работу, кого в Сибирь, кого в концлагерь. В Эстонии возникло ощущение, что Гитлер им теперь просто лишний. И без него новый порядок наведен.

Левины были из старого эстонско-остзейско-еврейского рода. Они жили здесь века, и к 1940-му году владели несколькими домами в Таллине и еще кое-каким хорошим имуществом.

И тут пошел слух, что будут все национализировать. Эстония маленькая, секрет утаить невозможно.

Вечером глава семьи, умный оборотистый дедушка, придя домой, ухарским шулерским жестом, как колоду засаленных карт, шлепнул на стол пачку документов.

— Вот так! — объявил он. — Они решили, что они умнее меня. — Он показал кукиш в сторону Бога и Москвы одновременно, куда-то вверх, но восточнее зенита. — Я продал все!

— Что все? — робко уточнила бабушка.

— Ты не слышала? Все! Все наши дома, постройки, сапожную мастерскую и швейное ателье.

— Готыне… — сказала бабушка. — Что это значит?..

— Это значит, — торжествующе спел дедушка, — что мы нищие! У нас ничего нет! И нечего национализировать! И хрен они с нас что возьмут!

— А… как же?..

— А никак! А деньги в банке! — злорадно ухмыльнулся дедушка. — Воображаю себе их физиономии, когда они это узнают.

Он всегда знал о себе, что он самый умный. Он без особого труда посмеялся над жадной и недотепистой Советской властью. Он был не прав.

Теперь представьте себе назавтра дедушкину физиономию, когда он узнал, что все банковские вклады национализируются. Он потерял вкус к жизни, и вскоре угас, завещав семейству держаться от этой власти подальше.

И семейство, внемля увещеваниям семейного мудреца, расползлось по свету в те бурные и переменчивые года, кто куда горазд. И кого не уничтожили в оккупации, оказались в непредсказуемых точках мира. Разве что один из внуков, Симон, после войны вернулся к родному пепелищу.

2. Здрасьте, я ваш дядя

Итак, молодой специалист Симон Левин, выпускник Тартуского университета, работает себе в юридической консультации, медленно набирается опыта и параллельно — собственной клиентуры, и еще не умеет зарабатывать ничего, кроме зарплаты. Война позади, гонения на космополитов позади, смерть Сталина позади. Слава Богу, настало время, когда можно хоть как-то жить.

И тут у него дома звонит телефон. И голос телефонистки говорит:

— Ответьте Парижу.

Парижу? Почему не Марсу? Это были времена, когда для звонка в другой город люди заранее занимали очередь на городском междугородном переговорном пункте и орали в трубку так, что на том конце можно было слышать без телефона. А родственник за границей квалифицировался как измена Родине.

И он слышит в трубке:

— Симончик, это ты? Как ты себя чувствуешь? Как ты живешь, мой мальчик, расскажи же мне.

— Кто это? — ошарашенно спрашивает он.

— Кто это, — горько повторяет трубка. — Ты что, меня не узнаешь?

— Нет… простите…

— Он уже на вы. У тебя что, осталось так много родственников? Ну! Я хочу, чтобы ты меня узнал.

— Я… не знаю…

— Таки что я могу сделать? Я тебя прощаю. Это я! Ну?

— Кто?..

— Конь в пальто! — раздражается трубка. — Говорится так по-русски, да? Это твой дядя Фима! Эфраим! Брат твоего отца! Сколько было братьев у твоего отца, что ты меня не помнишь?

— Дядя Фима… — растерянно бормочет Симон, с тоской соображая, что близкий родственник за границей, в капиталистической стране, — вот сейчас вот, вот в этот самый миг, бесповоротно испортил ему анкету и будет стоить всей последующей карьеры.

— Ты мне рад? — ревниво осведомляется дядя.

— Я счастлив, — неубедительно заверяет Симон. — Какими судьбами? Откуда ты?

— Я? Из Парижа.

— Что ты там делаешь?

— Я? Здесь? Живу?

— Почему в Париже? — глупо спрашивает Симон, совершенно не зная, как поддержать разговор с родным, но оттого не менее забытым дядей.

— Должен же я где-то жить, — резонно отвечает трубка. — Ну, расскажи же о себе! Сколько тебе лет? Ты женат? У тебя есть дети? Кем ты работаешь?

По молодости Симону особенно нечего рассказывать. Мама умерла в эвакуации, папа погиб на фронте, остальных в оккупации расстреляли, живу-работаю.

На том конце провода дядя плачет, сморкается и говорит:

— Послушай, я хочу, чтобы ты приехал ко мне в гости. Говорил я вам еще, когда они в Эстонии в тридцать восьмом году приняли эти свои законы, что надо валить оттуда к чертовой матери. Вот вы все не хотели меня слушать. А теперь у меня нет на свете ни одного родного человека, кроме тебя. Ты слышишь?

— Да, спасибо, конечно, — на автопилоте говорит Симон.

— Так ты приедешь? Я тебя встречу. Когда тебя ждать?

Симон мычит, как корова в капкане.

— Но, дядя, я же не могу так сразу!

— Почему нет?

— У меня работа… дела… у меня клиенты!

— Возьми отпуск. Клиенты подождут. Объясни им, они поймут, что у них, нет сердца?

И, вытащив клещами обещание вскоре приехать, дядя стократно целует и обнимает племянника.

— Вы окончили разговор? Отбой, разъединяю.

Симон смотрит на телефон, как на злое волшебство Хоттабыча.

И ходит на работу с чувством врага народа, которого вскоре постигнет неминуемая кара. Ждет вызова куда надо. Там все известно. Там всё знают. Скрытый родственник в капстране! Следующее по тяжести преступление — поджог обкома партии.

Проходит месяц:

— Ответьте Парижу.

И Симон отвечает, что занят нечеловечески, и кроме того, болен.

— Чем ты болен? — тревожится дядя. — Так, может, нужно прислать тебе какие-нибудь лекарства? Все равно приезжай, у меня здесь есть хорошие знакомые врачи.

— Да-да, обязательно, вот только калоши сейчас надену.

— Калоши не надо. В Париже сейчас никто не носит калош.

В консультации Симону кажется, что все косятся ему в спину…

При третьем звонке он начинает объясняться ближе к правде жизни:

— Дядя, по советским законам это делается не так! В Советском Союзе плановое социалистическое хозяйство, планирование доходов и расходов, в том числе валютных…

— Тебе нужны деньги? — перебивает дядя. — Я тебе пришлю. А что, юристам у вас не платят за работу? Ты работаешь или нет, скажи мне честно!

— Не в деньгах дело… — стонет Симон. — Просто у нас полагается, если человек едет в гости за границу, чтобы ему сначала прислали приглашение.

— Какое приглашение? — удивляется дядя. — Я же тебя приглашаю? Письменное?

Через полтора месяца Симон получает письмо с кучей ошибок: дядя приглашает племянника в гости.

— Нет, — терпеливо разъясняет он, — приглашение должно быть не такое.

— А что плохо?! Какое еще?..

Ну, чтобы оно было официально заверено в МИДе Франции или где там еще, с печатью и подписью, по установленной форме. Надо обратиться к юристу, тот все расскажет.

— На кой черт все это надо?! — взрывается дядя.

— А хрен его знает, товарищ майор, — меланхолично сочувствует родственнику Симон. — Чтобы был во всем порядок.

— Такой порядок при немцах назывался «орднунг»! — зло говорит дядя. — Ничего, мы им показали «орднунг»! Кстати, с чего ты взял, что я майор? Ты так мелко обо мне думаешь? Или это ты… не ко мне обращался? — вдруг догадывается он. — Там у тебя кто-то есть?..

— Это присказка такая, — отмахивается Симон, и невидимый майор, как далекий домовой в погонах, следит за ним из телефонной мглы. Боже, что за наказание! Ну как ты ему по телефону объяснишь, что все международные переговоры, да еще с капиталистическими странами, обязательно прослушиваются? Что все международные письма обязательно читаются цензурой, оттого и ходят по два месяца?

Через два месяца, к приходу официального приглашения, он уже знает о дяде все, как о родном. Обо всех его болячках. О том, что от круассанов утром у него запоры. О том, что он живет на авеню де ля Мотт-Пике, на шестом этаже с лифтом и видом на Эйфелеву башню. О том, что по субботам он ходит в синагогу, но не всегда.

— Так теперь уже я могу в субботу тебя встречать? — радуется дядя. — Это приглашение тебя устроит?

Это даже поразительно, какая мертвая хватка бывает у некоторых ласковых стариков!

Симон объясняет (а сам непроизвольно представляет кэгэбэшника, который все это слушает, и старается выглядеть пред ним как можно лояльнее: это было свойственно всем советским людям при любых международных переговорах!). Что по советским порядкам полагается, чтобы ехать за границу, быть человеком семейными. (И оставлять семью дома… нет, не то чтоб в заложниках…) А во‐вторых, сначала полагается съездить в социалистическую страну. Так что он должен сначала поехать, летом, скажем, в отпуск, в Болгарию. А уже потом во Францию.

— У тебя с головой все в порядке? — не понимает дядя. — Симон, ты меня извел за эти полгода! Симон, я так долго тебя искал, наводил справки, получал твой телефон! А теперь ты говоришь, что тебе надо в Болгарию для того, чтобы приехать в Париж! Скажи, ты когда-нибудь видел карту Европы???!!! Ты не умеешь лгать, скажи мне, почему ты не хочешь приехать, и закончим этот разговор!

…Ночью Симону снится Париж. Он голубой и прозрачный. На завтрак горячие круассаны. Дядя — румяный старичок, который одновременно является хрупкой и до слез милой пепельноволосой девушкой — она уже жена Симона, и это она его и зовет.

Он просыпается со слезами на глазах, допивает коньяк из дареной клиентом бутылки, курит до утра, и смертная тоска по Парижу скручивает его.

Его не пустят в Париж никогда. Он холост, беспартиен, интеллигент, он еврей, и он никогда раньше не был за границей, даже в братской Болгарии. За границу вообще мало кого пускают. Да почти и никого. А уж таких, как он — никогда!.. Как ты это дяде объяснишь? После таких речей с иностранным гражданином его мгновенно выкинут с работы и не возьмут уже никуда, только дворником. А еще недавно за такие речи расстреливали по статье «шпионаж» и «контрреволюционная деятельность».

3. Увидеть Париж и умереть

И он идет в ОВИР, чтобы покончить со всей этой бодягой. И его ставят на очередь на прием, а потом — на очередь на рассмотрение заявления, а потом велят собирать документы, а потом еще одна очередь, чтобы получить перечень необходимых документов, а только потом выяснится, что там половины не хватало. А каждая очередь — это недели и месяцы, не считая часов и дней высиживания в коридорах.

Он попросил характеристику по месту работы, и родная консультация на удивление холодно отозвалась об его ограниченных способностях и невысоком моральном уровне.

Профком отметил его низкую социальную активность, а спортком — слабую спортивную подготовку и уклонение от мероприятий.

Отдел кадров трижды отказывался ставить печать, требуя перепечатать все по форме и поставить подписи в надлежащих местах.

По вторым и четвертым средам месяца собиралась районная парткомиссия, бдительно утверждавшая идеологическую зрелость выезжантов. Не молотилка, не мясорубка, но душу вынимала до истерики.

— Вы член партии? — с иезуитской доброжелательной вежливостью спрашивают его. — А как же вы претендуете на поездку в капиталистическую страну, в среду враждебного нам идеологического окружения? Там ведь возможны любые провокации, любые идеологические дискуссии! Не в составе группы?.. Без сопровождения?! Индивидуал?! Вот видите… тем более.

О, эпопея натурале! Вояж совка за границу! Пустите Дуньку в Европу! Облико морале! Уно грано кретино руссо! Хоть одним глазом, одной ногой!

Выстроенные в последовательность инстанции сплетались в сеть филиалов сумасшедшего дома. Требования психиатров поражали непредсказуемостью.

У него попросили свидетельство о рождении его дяди — причем подлинник. И свидетельство о рождении отца — чтоб подтвердить родство.

— Ну что значит — сгорели в сорок четвертом году? Вы ведь понимаете, что это не объяснение. Пусть вам выдадут справочку в архиве по запросу домоуправления. Ничего, значит обратитесь еще раз, пусть они войдут в положение. Как же без документов мы можем удостовериться в родстве лица, приглашающего вас?

В ОВИРе стали напирать на наилучшее решение этого сложного вопроса: а пусть лучше дядя сам едет сюда, раз так рвется к племяннику. А какие у племянника жилищные условия? М-да… Ну… А пусть они оба встретятся в Москве! В гостинице! В хорошем советском интуристовском отеле, да.

— Он болен, — повторяет Симон. — Он уже давно никуда не выезжает.

— Так он вас что, для ухода приглашает? А что будет, если, допустим, он захочет усыновить вас? Или напротив, предложит вам оформить над ним опекунство? (Ты, тварь, будешь жировать там — а нас за тебя вздрючат здесь?)

С каждой справкой сказка про белого бычка прибавляет главу.

Он у вас кто, вы говорили? На пенсии. А средства есть? Состояние? Богатый человек? Так это все облегчает! Мы можем обеспечить ему прекрасный уход! Санаторий в Крыму, Минеральные Воды. Наш Внешбанк сам свяжется с его банком, вы узнайте номер счета. Поговорите с ним, у нас пенсионерам прекрасно.

Нет-нет, вынесли окончательный вердикт. Самое милое дело — пусть приедет, и мы оформим здесь, по всем законам, опекунство над ним.

«Он заболел, а не охренел!» — скачет истеричный анекдот из Симона.

Мы думаем, вы сами понимаете, что говорить о вашей поездке во Францию пока преждевременно. Да, когда составите приглашение вашему дяде, принесите нам показать… посоветоваться.

Тому полгода, и Симон валит дяде, что пока у него временные трудности.

— Я не понимаю, — нервничает дядя, — нужно что-нибудь еще? Ты от меня ничего не скрываешь?

И Симон нудно брешет, что очереди большие, что преимущества работникам со стажем, что документы сгорели во время войны, и что процедура это небыстрая!

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь тебе? — печально спрашивает дядя.

— Чем тут поможешь, — вздыхает Симон и успокаивает: — ничего, даст бог все устроится. — И вспоминает рекомендации овировцев. — А не хочешь ли ты приехать в Москву и встретиться со мной там? — весьма фальшивым тоном спрашивает он.

— Ага, — говорит дядя. — Не тебе в Париж, а мне в Москву? Интересная идея. После войны Лео Трепер меня не послушал и уехал в Москву. Недавно я получил весточку, что он вышел из сибирских лагерей. Скажи, это ты сам придумал? Только сейчас?

И дядя сухо прощается. А Симон не знает о разведчике Трепере.

4. Невыносимая сладость бытия

Через две недели звонит треснутый телефон на обшарпанной стене в коридоре:

— Товарищ Левин? Здравствуйте, Симон Рувимович. Это вас беспокоят из Комитета Государственной Безопасности. Майор Ашурков. Симон Рувимович, есть ли у вас сейчас возможность разговаривать? Я вас ни от чего не отвлекаю?

— Н-нет, — говорит Левин и выпрямляется по стойке смирно с государственным лицом, но ватные ноги складывают его на сундучок под стенкой.

— Симон Рувимович, в какое время вам было бы удобно зайти к нам, чтобы побеседовать? — утонченно издевается голос.

— В-в-в какое скажете… — докладывает Левин.

— Но вы ведь заняты все рабочие дни в юридической консультации, мы не хотим нарушать ваш рабочий распорядок.

— Э-э-э… — блеет Симон в полном ошизении. — Н-н-ничего… пожалуйста… конечно…

— Не следует откладывать, — мягко настаивает голос. — Завтра в четыре часа дня вас устроит? А сегодня? В три? А в час? Паспорт с собой возьмите, пожалуйста, пропуск будет заказан. Мы ждем вас по адресу… ул. Пагари… Куда прислать за вами машину? Близко? Как вам удобнее.

Вот и засекся крючок. Открасовался молодой юрист, чей не надо родственник.

— Что ж, — вздохнул он, — это лучше, чем если тебя берут ночью из постели.

Он сел, встал, еще сел, еще встал, свет включил, выключил, в консультации сидел как пыльным мешком шлепнутый, и к нужному часу достиг полной товарной спелости: зеленый снаружи и с мелкой дрожью внутри.

В подъезде за зловещей вывеской, в чистом вестибюле, ему выдали пропуск взамен паспорта и забрали на хранение портфельчик, где была сменка белья, тонкий свитер и умывальные принадлежности, плюс три пачки чая, папиросы и кулек конфет. Симон хорошо знал, что надо брать с собой при аресте.

Вежливый лейтенант проводил его на второй этаж.

— Входите, Симон Рувимович, — встал навстречу от стола приятный мужчина в штатском. — Очень рад познакомиться с вами! — В меру крепко пожал руку. — Присаживайтесь. Чаю хотите? Курите?

Левин двигался, как стеклянный. Он сел, звякая пронзительным колокольчиком внутри головы, и непонимающе уставился на стакан крепкого чаю с лимоном и открытый серебряный портсигар с беломором.

— Итак, вы хотите поехать в Париж, — доброжелательно начал комитетчик, которого Симон про себя окрестил полковником. Это прозвучало как «ИТАК, ВЫ ХОТИТЕ ИЗМЕНИТЬ РОДИНЕ».

«Уже никто никуда не хочет», — с истерическим смешком мелькнуло у Симона…

— Д-да, собственно… и нет, — мучительно сопротивлялся он затягиванию себя в преступный умысел измены родине.

Полковник подвинул ему портсигар и поднес спичку, Симон послушно закурил, выпучил глаза и задохнулся.

— Не волнуйтесь, — сочувственно сказал полковник. — Мы здесь для того, чтобы помочь вам.

Сейчас войдет палач с набором пыточных инструментов.

— На ваше имя пришло приглашение в гости из Франции, — полковник переждал его кашель. — Из Парижа.

— Я не просил… — просипел Симон. — Это дядя… Клянусь, я не знал! В смысле, не просил!

— Когда вам хотелось бы поехать? — Полковник разглядывал его с задумчивым видом, иногда даже чуть кивая собственным мыслям.

— Не знаю… Я еще не думал!

— Возможно, прямо в эту пятницу?

— У меня же работа! — с некоторым даже осуждением возразил Симон, чувствуя себя в этот миг преданным гражданином.

— Ну, возьмете отпуск. Вам дадут, я не сомневаюсь, и не за свой счет, а как полагается, с выплатой отпускных.

До Симона, наконец, дошло. Паранойя. Бред навязчивой идеи расколол сознание. Чтобы сойти с ума, долго пить не обязательно. Отсюда его увезут в желтый дом… а он будет воображать себя в Париже…

Он побелел.

— Или вы предпочитаете весной? Или летом? — любезнейше продолжал выяснять полковник.

Он снял трубку и раздраженно бросил:

— Ну где он там?

Вошел фотограф и снял Симона, велев сесть на стуле ровно и смотреть в объектив.

— А в профиль? — стал помогать Симон, и повернулся боком для второй фотографии.

— В профиль не надо, — приказал полковник.

Утонченная издевка заключалась в том, что ехать Симону предстояло в Магадан, и он прекрасно это понимал. Об играх КГБ страна было наслышана.

— Или вы хотели бы поехать весной? Или летом? — рассыпался полковник. — Но чисто по-человечески, наверное, чего откладывать, правда? Ну, несколько дней на неизбежные формальности… — он посмотрел на табель-календарь: — А вот, хоть суббота второе число, вас устроит?

— А-а-а… да, конечно… Как скажете, я готов… — сказал Симон.

— Хотя можно и быстрее!

Он стал бессмысленно улыбаться и часто кивать. Захотел перестать кивать и не смог остановиться. Полковник вздохнул и деликатно стал смотреть в окно.

— А вы бы хотели как ехать — поездом? Или самолетом? — продолжал он глумиться. — Возможно, паромом до Хельсинки и оттуда поездом? Или можно из Ленинграда до Стокгольма, или до Лондона, а там на самолет до Парижа.

На дальней стене кабинета висела карта мира, и хозяин развивал урок географии, взяв указку:

— Конечно, короче и проще всего — прямым рейсом из Москвы — и прямо в Париж. А если в Ленинграде сесть в беспересадочный вагон Ленинград — Париж, то можно через Минск, Варшаву, Берлин — это двое суток через всю Европу, прекрасная поездка.

Вошла плавных очертаний женщина, туго затянутая в юбку и пиджачок, и велела Симону подписать вот здесь. И вот здесь. Он хотел понять, что он подписывает, но, ясно видя бумаги и читая буквы, не мог понять смысла ни одного сочетания. Его мыслительные способности были парализованы.

— Ну, вот и отлично, — сказал полковник. — Если вам подходит завтрашний рейс «Аэрофлота» из Москвы, то к вечеру вам доставят ваш загранпаспорт с французской визой и билеты.

При этих словах Симон понял, что он подписывал. Это был загранпаспорт с его фотографией и его фамилией.

— …Вы, наверное, последнее время много работали и переутомились, — сказал полковник, поднимая его с пола и брызгая водой в лицо. — Вот и отдохнете. Кстати, в нашей поликлинике прекрасный невропатолог, хотите, я сейчас позвоню?

Он проводил его до двери и подержал под локоть:

— Кстати, я бы как мужчина мужчине порекомендовал вам сшить новый костюмчик. Все-таки Париж, вы знаете. О, успеют, в МИДовском ателье обычное дело за полдня выезжающему шить. Вас уже ждут.

…Он шел домой как зомби. Робот утерял ориентацию в пространстве. Так могла бы перемещаться статуя Командора, забывшая адрес Доны Анны. Город раздвигался, вращался и смыкался за ним.

Дома он закрыл дверь, задвинул шторы, выпил стаканом дареный коньяк и уставился в стену. Он был трезв, он был невменяем, он представлял собой стоп-кадр истерики, законсервированной до температуры вечной мерзлоты.

Он пытался анализировать свое сумасшествие, но мысли соскальзывали с оледенелого мозга.

Потом зазвонил телефон.

5. Контрольный звонок

— Здравствуй, мой мальчик, все ли у тебя в порядке? Але? Ты хорошо меня слышишь? Это я, твой дядя.

Слабо знакомый голос поднимал Симона из глухих глубин на поверхность, как натянутая леска вытягивает рыбку. Он медленно осознал себя в мире и сказал:

— Это я?..

— Удалось ли, тебе что-нибудь сделать? — продолжал дядя.

— В каком смысле? — таращил глаза тупой молодой адвокат.

— В смысле твой приезд ко мне — тебе пошли навстречу? Или тебе по-прежнему отказали? Так ты скажи мне. Але! Але! Почему ты молчишь?

— Я не знаю, что произошло, — истерически хихикнул Симон, — но, наверное, я прилечу к тебе завтра. «Аэрофлотом». Из Москвы. В Орли.

— Это точно?

— Не знаю. В КГБ мне так сказали.

— В КГБ? Что у тебя случилось?.. Но ты дома, тебя не арестовали?

— Я не знаю!!! — заорал Симон. — Я вообще ничего не знаю и ничего не понимаю!!! Мне дали загранпаспорт, и сказали, что все сделают сами, и я могу лететь когда захочу, так что все в порядке, но вообще я не знаю, я чего-то не понимаю, это немного странно, это просто конец какой-то, но вообще вот, значит, решилось…

— Ага, — говорит дядя. — Значит, все-таки, помогло.

— Что — помогло?..

— А, не важно.

— Дядя, — страшным голосом говорит Симон. — Ты что-то знаешь?

— Ну, что-то я, наверное, таки знаю.

— Ты что-то знаешь про то, как меня выпускают? Ты что, вообще имеешь к этому отношение?

— К чему — к этому?

И Симон начинает пересказывать, к чему — «к этому», — и гадкие зябкие волны бегут по коже, когда он представляет, как сейчас сидит на проводе майор и слушает все его песни безумной сирены, летящие во враждебный мир капитализма.

— Значит, надо было поступить так раньше, — заключает дядя.

— Как — «так»? Ты что-то сделал? Что ты сделал?

— Я? Что я мог сделать? Я уже немолодой человек, я уже пенсионер. Я позвонил Шарлю.

— Какому Шарлю?

— Какому Шарлю я мог позвонить? Де Голлю.

Симон ясно увидел свое будущее: рукава смирительной рубашки завязаны на спине, и злые санитары вгоняют в зад огромные шприцы…

Он истерически хихикнул и спросил:

— Почему ты мне сразу не сказал, что шизофрения наш семейный диагноз?

— Тебя хотят принудительно лечить? — подхватывается дядя.

6. Офицеры и джентльмены

После предыдущего разговора с вьющимся от лжи и засыхающим от грусти племянником — дядя, исполненный недоверия, пожал плечами и набрал номер.

— Канцелярия президента Французской Республики, — с четким звоном обольщает женский голос.

— Передайте, пожалуйста, генералу де Голлю, что с ним хочет поговорить полковник Левин.

— Простите, мсье? Господин президент ждет вашего звонка?

— Наверное, нет. А то бы поинтересовался, почему я не звонил так долго.
— Я могу записать просьбу месье и передать ее для рассмотрения заместителю начальника канцелярии по внутренним контактам. Какое у вас дело?

— Деточка. Двадцать лет назад я бы тебе быстро объяснил, какое у меня к тебе дело. И знаешь? — тебе бы понравилось.

— Месье!

— Медам? Запиши: с генералом де Голлем хочет поговорить по срочному вопросу его фронтовой друг и начальник отдела штаба Вооруженных сил Свободной Франции полковник Левин! Исполнять!! И если он тебя взгреет — я тебя предупреждал! Ты все хорошо поняла?

— Ви, месье.

Левин мечтательно возводит глаза, достает из шкафа папку и начинает перебирать старые фотографии.

Вечером звонит телефон:

— Мсье Левин? Вы готовы разговаривать? С вами будет говорить президент Франции.

И в трубке раздается:

— Эфраим, это ты? Что ты сказал Женевьев, что у нее глаза, будто ее любовник оказался эсэсовцем?

— Я сказал, что ты нравишься не только ей, но мне тоже. Шарль, у тебя найдется пара часов для старого друга? Или у президентов не бывает старых друзей?

— Оставь свою антигеббельсовскую пропаганду, Эфраим, война уже кончилась. Я действительно иногда бываю занят. Приезжай ко мне во вторник… в одиннадцать утра.

— И что?

— Я угощу тебя кофе с булочкой. Часа тебе хватит?

— А куда приезжать?

— Пока еще в Елисейский дворец, — хмыкает де Голль.

И к одиннадцати утра во вторник Левин является в Елисейский дворец, и его проводят в кабинет де Голля, и длинный носатый де Голль обнимает маленького лысого Левина и сажает за стол. И лично наливает ему чашку кофе.

— А где же булочка? — спрашивает Левин. — Ты обещал угостить меня кофе с булочкой!

— Я их не ем, — говорит де Голль. — И тебе незачем. Вредно. От них толстеют и диабет.

— Жмот, — говорит Левин. — Ты всегда был жмотом. Приезжай ко мне в гости, в моем доме тебе не пожалеют булочек. И масла; и джема, и сливок.

— Ты стал брюзгой, — говорит де Голль.

— А ты управляй лучше, чтоб подданные не брюзжали.

— Кого ты видел из наших за последние годы? — спрашивает де Голль, и они весь час вспоминают войну, сороковой год, Дюнкерк, Северную Африку и высадку в Нормандии.

Старинные часы в углу хрипло отбивают полдень, и де Голль спрашивает:

— У тебя была ко мне просьба, Эфраим?

— Это мелочь, — машет Левин, — но мне она очень дорога. У меня нашелся племянник в Советском Союзе, это единственный мой родственник. Всех остальных немцы уничтожили. Я хотел, чтобы он приехал ко мне в гости.

— Если тебе нужно на это мое разрешение, — говорит де Голль, — то считай, что ты его получил. А если серьезно, то пока я ничего не понял.

— Его не выпускают, — говорит Левин.

— Откуда?

— Оттуда! Из-за железного занавеса. Из СССР!

— На каком основании?

— Прости, я не понял — кто из нас двоих президент Франции? Ты спрашиваешь меня, почему русские никого не выпускают за границу?

Де Голль начинает шевелить огромным породистым носом злобно, вроде подслеповатого разъяряющегося носорога.

— Значит, — переспрашивает он, — всех остальных боши во время войны убили?

Левин пожимает плечами.

— Он у тебя вообще кто?

Левин рассказывает.

— Напиши-ка мне его основные данные.

Левин достает из кармана пиджака листок, разворачивает и кладет перед де Голлем.

— Соедините-ка меня с министром иностранных дел, — тяжело говорит де Голль. В трубке угадывается бесшумная суета. И через малую паузу он продолжает:

— Это говорит генерал де Голль. У меня сидит мой старый друг, герой Сопротивления, кавалер Почетного Легиона, начальник отдела штаба Вооруженных сил Франции полковник Левин. Запиши. В СССР, в городе Таллине, живет его племянник Симон Левин. Единственный родственник. Все данные у тебя сейчас будут. Его не выпускают в Париж к дяде. Безотлагательно разреши вопрос. На любом уровне. Нет, это не приказ президента. Это личная просьба генерала де Голля. Моя глубокая личная просьба. И сделай это быстро! И не позволяй русским садиться себе на голову!

— Иди, — говорит он Левину, жмет ему руку и провожает до двери. — Ты пересидел двадцать минут. Я помог тебе, чем мог. Будем надеяться, что подействует. Ну — посмотрим? — И подмигивает.

И Левин уходит с восторгом, подпорченным легким недоверием и неизвестностью.

7. Эмбриология мечты

А тем временем министр иностранных дел Франции звонит послу СССР в Париже. И заявляет жестко:

— Президент де Голль поручил мне поставить вас в известность об его личной просьбе. Он озабочен судьбой советского гражданина, являющегося единственным родственником героя Сопротивления, кавалера Почетного Легиона и его фронтового друга. Под надуманными предлогами его уже полтора года не выпускают навестить в Париже его больного дядю, кстати, большого друга Советского Союза. Да, все данные на этого молодого человека сейчас доставят в ваше посольство. Президент де Голль надеется, что этот неприятный инцидент не омрачит налаживающихся отношений между нашими странами. Да. Президент де Голль не сомневается, что этот инцидент будет исчерпан в самое ближайшее время. Президент де Голль не уверен, что при таком недоверии друг к другу дальнейшие шаги к сотрудничеству не замедлятся.

На дипломатическом языке это можно истолковывать как скандал, нашпигованный матом и угрозами.

Послу не каждый день звонит министр иностранных дел Франции. А просьбы президента он ему и вовсе пока не передавал. Посол выпивает коньяку, выпивает валерьянки; вызывает первого советника: курит нервно. И звонит министру иностранных дел СССР. Лично Андрею Андреевичу Громыко. Мистеру «Нет». Ибо случай экстраординарный.

Так и так, товарищ Громыко. Готов выполнить любое распоряжение. Но сам никакого решения принять не в силах. Личная просьба президента де Голля. Так точно! Подготовка к переговорам до настоящего момента шла успешно! В духе взаимопонимания и добрососедского сотрудничества! Никак нет, провокаций избегаем. Данные? Да, могу сию минуту диктовать секретарю. Никак нет! Слушаюсь! Виноват, Андрей Андреевич! Будет исполнено, товарищ министр!

— Соедини-ка меня с Семичастным, — приказывает Громыко секретарю. И своим ровным механическим голосом откусывает слова, как гильотина:

— Слушай, твои комитетчики совсем там охерели? Что? То, что они срывают наш договор с Францией! Как? А вот так!!! Мне сейчас мой посол передал из Парижа личную просьбу де Голля! Слышно хорошо? Личная просьба президента Франции де Голля к Советскому правительству: разобраться с мудаками Ваньки Семичастного, которые не пускают какого-то козла из Таллина в гости к его единственному дяде. Что? А то, что этот дядя — друг де Голля и Герой Франции! А фамилия его Левин, так еще мировые сионистские круги наверняка это дело накрутили. Провокация? А ты не подставляйся под провокацию, не первый год замужем!

Короче: уйми, Ваня, своих опричников, и выпусти мне этого жиденка хоть в Париж, хоть на Луну. И больше не обсирай мне малину со своим государственным рвением! Да, будь любезен!

Семичастный кладет трубку, бьет кулаком по столу, материт всех, нашептывает угрозы непроизносимые и звонит в Таллин. Рвать в клочья заднепроходное отверстие председателю Эстонского КГБ.

— Бдишь, значит, — нежным голосом иезуита в пыточной камере начинает он. — Граница на замке, все просвечивается. Меры принимаются. Ну — готов? Можешь снимать свои штаны с лампасами и вставать раком! И вазелина тебе не будет! Сучий ты потрох, чтобы я из-за твоих мудаков получал втык от Политбюро! По Колыме тоскуешь? Ты, кретин, запоминай: у тебя там живет хрен с горы, которого зовут Симон Левин. Где живет?! А вот найди и доложи!!! Чтобы он мигом — ты меня понял?! — мигом!!! — ехал у тебя в Париж! Летел! Мчался!!! Зачем? А вот разберись и доложи, зачем ему в Париж? Если есть Биробиджан?! И Магадан!!! Из-за тебя, идиота, по этому делу де Голль говорил с Громыкой, ты понял, блоха ты вонючая?! Не-ет, милый, это не высший уровень, это им высший, а для тебя этот уровень расстрельный! высшей меры!

Этот твой еврейский Левин — сын лучшего фронтового друга де Голля! Что — не знал?! — обязан знать! Ты совсем дурак или кто? При Хозяине ты бы уже лежал в подвале с отбитыми яйцами и просил пулю в затылок!

Сутки тебе на исполнение! И делай все, что этот сын моисеев пожелает! Води его в синагогу… купай в шампанском!.. дрочи вприсядку! ты понял???!!!

…Когда врач откачал генерала от сердечного приступа, тот позаботился, чтобы начальник ОВИРа был увезен в больницу с гипертоническим кризом.

— Не сдохнешь — своей рукой расстреляю! — вопил он из окна вслед «скорой помощи».

8. Спецсвобода

…Через полчаса у Симона Левина зазвонил телефон, и сладчайший голос нежно позвал его в КГБ, чтобы удовлетворить все его желания, как явные, так и тайные.

Французская виза, в свете ранее происшедших обстоятельств, была шлепнута в левинский паспорт комитетчиками в консульстве Франции в две минуты. Ставил ее консул лично.

Через двадцать четыре часа!!! — Симон Левин спустился с трапа белоснежного и серебристого аэрофлотовского лайнера «Ил‐18» в аэропорту Орли. Колени его вихляли, стан плыл волной, глаза стояли поперек лба. Он был в новом костюме. Он завертел головой, но из-за спины приблизился молодой человек в неброском сером плаще, под локоть провел его к дяде, встречавшему в толпе, и незаметно растворился.

Вот так знаменитый адвокат и член «золотой десятки» Симон Левин стал обладателем постоянного загранпаспорта с постоянно открытой выездной визой, что в те уже легендарные и непостижимые советские времена уравнивало его с небожителями и ангелами, над которыми земные границы и законы не властны.

Content

Михаил Веллер
Еврейская нота

Соло невидимой струны

Американская трагедия

Пролог Желтые звезды

Часть первая

Глава 1 Пророк, бутылка и пустота

Глава 2 Политика и любовь — это одна страсть!!!

Глава 3 Евреи и революции

Глава 4 что сказал дух Генри Форда устами его правнука Бенсона Форда младшего: Евреи — катализатор самоуничтожения цивилизации

Глава 5 Евреи как идея

Часть третья

Глава 6 Донос

Глава 7 Погром — четыре карты

Глава 8 Пароход

Глава 9 Зал славы

Глава 10 Сон разума

Эпилог

Глава 11 Гангстер и провокатор

Глава 12 Темные века

Авангард

Евреи как авангард самоуничтожения цивилизации

Заговор сионских мудрецов

Еврейская угроза

Легенды

Легенда о родоначальнике фарцовки Фиме Бляйшице

Океан

Легенда о Моше Даяне

Американист

Рыжик

Пятикнижие

Мон женераль