Джейн Йолен

Принцесса Шиповничек

Чарльзу и Мэри-Энн де Линт и Сьюзен Шварц —

просто так…

Особая благодарность – Барбаре Даймонд Голдин, Сташеку Родошу, Линде Манхейм, Бетси Поцци, Питеру Герлоне, Мэри Тефке, Алисе Гаан, Сьюзен Ландау и Скотту Скенлону за помощь в исторических изысканиях. Любые допущенные ошибки – всецело моя ответственность.

Предисловие

«Принцесса Шиповничек» – одно из названий старинной сказки «Спящая красавица», вероятно, самой известной и самой любимой сказки в Европе и Америке. Невозможно сказать, как давно существует эта сказка, нет никаких письменных источников, указывающих на то, когда ее начали рассказывать, но одно мы знаем наверняка – нашей уснувшей принцессе по крайней мере несколько веков. Мы находим эту сказку в каталанской рукописи четырнадцатого века («Frayre de Joy e Sor de Placer»), во французском рыцарском романе шестнадцатого века «Персефорест» («Perceforest») и в «Пентамероне» – коллекции итальянских сказок, собранных Джамбаттистой Базиле и опубликованных в 1636 году. Если же взглянуть в сторону Востока, то найдутся и более древние китайские и арабские ее варианты.

В прошлые века сказки предназначались не столько для детей, сколько для людей постарше, и были куда страшнее (и куда грубее!), чем те, что мы знаем сегодня в виде диснеевских мультфильмов. Сказки тогда рассказывали и малым, и старым. Итальянскую Спящую красавицу будит не нежный поцелуй принца, а два младенца, которых она рожает, пока спит беспробудным сном. Исследователи полагают, что именно итальянская «Спящая красавица» вдохновила француза Шарля Перро на то, чтобы сочинить знаменитую версию сказки, опубликованную в Париже в 1697 году. Спящая красавица Перро окружена изысканным королевским двором, наподобие французского, хорошо известного рассказчику. Перро добавил злую фею, задумавшую страшную месть, и другие детали. В его сказке (как и у Базиле) нет никакого «жили долго и счастливо» после того, как принцесса просыпается. Нет – в этих старинных версиях принц увозит принцессу и ее детей домой в свое королевство, которым в его отсутствие управляет мать-людоедка. Принц вынужден отлучиться на войну и оставить семью на попечение матери. Людоедка незамедлительно приказывает кухарке убить детей и приготовить из них жаркое. Она съест мальчика, она съест девочку, а потом и молодую невестку. Но кухарка обманывает хозяйку, да и принц возвращается в самый ответственный момент. Людоедка умирает, и только тут молодые достигают полного счастья.

В начале девятнадцатого века братья Гримм, Вильгельм и Якоб, включили в свой сборник немецкую версию «Принцессы Шиповничек», однако, вероятно, эта версия испытала немалое влияние французской и итальянской сказок. Братья Гримм упростили сюжет, выкинули из него детей и мать-людоедку. В их версии, в отличие от ранних вариантов, принцессу будит поцелуй пылкого влюбленного. Все придворные тоже просыпаются, и сказка заканчивается свадьбой.

В 1729 году сказка появилась на английском в сборнике Роберта Сэмбера «Истории, или Сказки былых времен», а версия братьев Гримм была переведена на английский лишь в 1823 году. Эндрю Лэнг, фольклорист и издатель, живший во времена королевы Виктории, использовал сокращенную версию сказки Перро в своей «Голубой книге сказок», увидевшей свет в 1889 году. Было немало и других изданий, включая роскошный том пересказов сэра Артура Куиллера-Коуча с иллюстрациями Эдмунда Дюлака (1910). Самая знаменитая версия, созданная в двадцатом веке, появилась, однако, не в виде книги – это полнометражный мультфильм Уолта Диснея «Спящая красавица», вышедший на экраны в 1959 году. Как и во всех сказочных мультфильмах Диснея, в «Спящей красавице» многое упрощено, четко расставлены акценты – кто хороший, а кто плохой, ведь зрителями должны были стать юные американцы. В наши дни уже и представить трудно, что «Спящая красавица» может быть какой-то другой.

Джейн Йолен – именно тот автор, который способен вдохнуть в старую сказку новую жизнь. С одной стороны, Йолен опирается на вековую историю и символическое значение волшебной сказки, а с другой – пересказывает ее по-своему, создавая современный текст для современного читателя. Йолен написала немало превосходных волшебных историй для детей и взрослых. Но при этом она еще и всеми уважаемый исследователь сказок, исполнительница устных рассказов и редактор отмеченных множеством наград сборников сказок народов мира.

В 1980-х годах я была начинающей издательницей в Нью-Йорке, и уже тогда Джейн Йолен вызывала у меня огромное восхищение. И не только как замечательная писательница – одна из самых мною любимых. Йолен превосходно разбиралась во всем богатстве мира волшебных сказок. Я тоже невероятно люблю сказки, поэтому мне и пришла в голову идея серии книг, где бы в основу были положены классические сказочные сюжеты. Так появились «Волшебные сказки», куда вошли произведения таких известных авторов в жанре фэнтези, как Патриция С. Рид, Памела Дин, Чарльз де Линт и Танит Ли. Когда Джейн согласилась написать книгу для этой серии, моему восторгу не было предела!

Она выбрала «Спящую красавицу», поскольку всегда восхищалась этой сказкой – при этом, по ее собственному признанию, сентиментальный мультфильм Диснея ее ужасно раздражал. Действие в повести Йолен должно было происходить в современной Америке и в Польше времен Второй мировой войны. Когда она рассказала мне сюжет, сердце у меня замерло. Превосходная идея! Превосходная и пугающая.

Позже Джейн призналась, что писать книгу было невероятно трудно, поскольку пришлось погрузиться в самые тяжелые моменты истории Второй мировой войны. Когда героиня книги Бекка Берлин решает отправиться в Польшу, чтобы понять, есть ли какой-то смысл в путанице бабушкиных рассказов, это путешествие оказывается и мучительным, и целительным – и для Бекки, и для читателя.

«Принцесса Шиповничек» – до сих пор самая любимая и самая известная книга в серии «Волшебные сказки». И я очень рада, что новое издание позволит познакомиться с этим произведением еще более широкому кругу читателей. Это очень важная, очень необычная книга, прекрасно отражающая вечную силу волшебной сказки. На протяжении многих столетий богатый символами язык сказки помогал людям говорить и о страшном, и о прекрасном, и обо всем, что лежит между этими полюсами. Джейн Йолен понимает этот язык лучше многих других. И лучше многих других говорит на нем.

Терри Уиндлинг

Ноябрь 2001 года

Откуда взялась Принцесса Шиповничек

Как и дорога в волшебной сказке, путь к написанию и к изданию книги временами тернист, а временами гладок. Писателю не стоит доверять ни терниям, ни гладкой дороге. Надо искать свой срединный путь, искать своих героев и их истории.

Всего несколькими годами ранее я закончила другую историю о Холокосте – «Дьявольскую арифметику» и поклялась никогда больше не писать на эту тему. Собирать материалы пришлось очень долго, поиски заводили меня в гущу мрачных, кровавых, нечеловеческих, ужасных, ставших настоящей трагедией событий. И в то же время в этих историях хватало доблести, отваги, самопожертвования и любви. Сбор материалов и работа над книгой выжали меня до капли – эмоционально и духовно.

Но потом Терри Уиндлинг, добрая знакомая и издатель серии «Волшебные сказки», пригласила меня на ланч. Она рассказала, что в серии не хватает современного пересказа «Спящей красавицы».

Мне всегда было слегка не по себе от этой сказки (загляните в версию Джамбаттисты Базиле, если не понимаете, что я имею в виду).

Но пока мы разговаривали, я вдруг вспомнила историю, на которую наткнулась, когда собирала материалы для «Дьявольской арифметики». Из документального фильма «Шоа» я узнала о концентрационном лагере Хелмно, который размещался в schloss, в замке. Лагерь окружала колючая проволока, и множество людей – в основном евреев – были убиты там в газовых камерах. Я рассказала об этом Терри и поняла, что это полная аналогия истории «Спящей красавицы»: девушка / женщина в замке, колючая проволока / колючий кустарник, смерть от газа / сон, нацистский комендант / злая фея.

Терри сказала «Напишите мне книгу!» и заплатила за ланч.

Гладкая дорога. Не доверяй ей!

Я вернулась домой и подумала: «Что же я натворила!». Я подумала: «Опять придется закопаться в этот ужас!» Я подумала: «Да что там, пара пустяков, идеальная метафора».

Я вытащила кучу старых материалов: книги, записи, биографии, автобиографии, газетные вырезки и журнальные статьи – никаких упоминаний о Хелмно. Я отправилась в библиотеки Колледжа Смит и Массачусетского университета (я живу неподалеку) – ни малейших упоминаний о концентрационном лагере, который бы размещался в schloss.

Я решила – наверно что-то перепутала, купила диск с фильмом «Шоа» и снова его пересмотрела. Все девять часов. Нашла упоминание Хелмно, подумала, что записала название неправильно, вернулась в библиотеку – ничего!

Вспомните 1987 и 1988 годы. Самое начало Интернета. У меня еще даже компьютера не было, а мой муж при этом работал компьютерным специалистом в Массачусетском университете.

Тернистая дорога. Не доверяй ей!

И тут мне немножко повезло. Случилось это на книжной ярмарке в Еврейском центре на 92-й улице в Нью-Йорке. Я подписывала экземпляры «Дьявольской арифметики» и во время перерыва решила перекусить. Надо было найти книгу, чтобы почитать за едой (вы же тоже за едой читаете?). Обошла несколько издательских прилавков, собирая разные книги. За одним из столов наткнулась на брошюру с рекламой новой Еврейской энциклопедии. В брошюре приводились три энциклопедические статьи. Я села, начала читать – верьте или не верьте – одна из статей была о Хелмно. В полном изумлении я аккуратно засунула брошюру в сумочку. Я уже мечтала о том моменте, когда вернусь домой и позвоню издателю: я готова взяться за книгу!

Что это было – удивительное везение, судьба, подсказка от Бога, случайность, синхронность событий – назовите как хотите. Но в результате я смогла отыскать и многие другие материалы и скоро уже была готова сесть за работу.

Но одно дело – собрать материалы, другое – написать книгу. Тут главное – сюжет и герои. А откуда появляются эти герои? В разных книгах – по-разному.

Я уже знала в общих чертах, где будет происходить действие. В Хелмно – потому что я многое узнала об этом месте. В Хэтфилде – потому что там есть польский клуб и редакция газеты в старой мельнице. И потому что я там жила (и живу сейчас).

Книга начнется в доме престарелых в Хэдли в штате Массачусетс, где мой отец провел последние четыре месяца своей жизни. Я ездила туда почти каждый день, чтобы побыть с ним. Перед этим он четыре года жил с нами, у него была болезнь Паркинсона и другие проблемы со здоровьем. А в Польше? Одна моя знакомая только что вернулась из Польши. Я пригласила ее на ланч и попросила описать те места, где она побывала: аэропорт, поля, дороги, их вид и запах. И все подробно записала.

Я знала – или думала, что знаю – на кого будут похожи мои герои: на разных людей, которые живут в нашем городке. Пусть редактор газеты выглядит почти так же, как муж моей подруги Джейн Дайер – он примерно того же возраста.

Но Йозеф Потоцкий меня удивил – возможно, когда вы будете читать книгу, он удивит и вас. Предполагалось, что он-то и будет дедушкой Бекки. По крайней мере, так написано в моих черновиках. А потом… потом все получилось иначе.

Герои, они такие – берут и удивляют самого автора. Когда это, как по волшебству, происходит, в книге что-то меняется, появляется что-то новое, что-то растет и улучшается.

Другой волшебный момент возник, когда жена моего сына, медсестра, выяснила по моей просьбе, как выглядят люди, отравленные угарным газом. Через два дня она позвонила мне из Миннеаполиса, где они живут, чтобы прочитать страницу из медицинской книги – у жертв газового отравления щеки покрываются розовыми пятнами. Вот она, моя Принцесса Шиповничек. И я, и моя невестка никак не могли успокоиться.

Это и есть волшебство срединного пути.

Самое лучшее волшебство.

Даже когда писать надо о невероятно трудных, страшных, непереносимых вещах.

Даже тогда.

Джейн Йолен

2015 год

Ферма «Феникс», Хэтфилд, Массачусетс

И народные, и литературные волшебные сказки опираются на древнюю историю: они происходят из характерной борьбы за очеловечивание грубых и диких сил, которые вселяют реальный страх в наши души и сообщества, угрожая уничтожить свободу воли и человеческое сочувствие. Сказки пытаются победить этот страх метафорами.

Джек Зайпс «Волшебные заклинания»

Дом

Источниками мифа в гораздо большей степени служат обрывки слухов – от отца к матери, от соседа к соседу, когда они болтают, облокотившись о забор. Намек, старательно перевранный секрет, палец, приложенный к губам в знак молчания, – и рассказы собираются, как дождевые облака. Можно было бы сказать, что ребенку и читать необязательно, достаточно подслушивать. Острый слух и неприметность – вот и все, что нужно. Пусть ребенка не видно, зато ему все слышно.

П. Л. Трэверс «О Спящей красавице»

Кто не любит волшебные сказки? Ведь каждый раз хочется, чтобы все закончилось хорошо. Рассказываешь сказку – и в каком-то смысле говоришь неправду, хотя часто подозреваешь – то, что кажется ложью, на самом деле скрытая правда.

Ральф Харпер «Спящая красавица»

Глава 1

– Гемма, ну пожалуйста, расскажи свою сказку, – умоляла Шана, обнимая бабушку и вдыхая такой особый, такой только ее запах – смесь талька с лимоном.

– Какую сказку? – Гемма продолжала крошить яблоки в деревянную миску.

– Сама знаешь какую.

– Да-да, сама знаешь, – подхватила Сильвия. Она придвинулась поближе к бабушке и вслед за сестрой окунулась в аромат талька и лимона.

– Пятая касава. Пятая касава, – принялась колотить ложкой по чашке крошка Ребекка.

Шана скорчила гримасу. Даже совсем маленькой она никогда не коверкала язык и не лепетала по-младенчески. Всегда полными предложениями, утверждала мама.

– Пятая касава? – улыбнулась Гемма. – Ну ладно.

Сестры дружно кивнули и немножко отодвинулись – словно для сказки нужно было бабушкино лицо, а не только бабушкин запах.

– Давным-давно, в стародавние времена, до всякого времени, но не в самое прекрасное время, – начала бабушка, а две старшие девочки вслед за ней шепотом повторяли зачин сказки, – в одной стране был замок, а в замке жил король, который ни о чем так не мечтал, как о ребеночке. «Твои слова да в Господни уши», – повторяла королева каждый раз, когда он заговаривал о ребеночке, но шли годы, а детей у них все не было.

– Не было, не было, не было, – запела Ребекка, колотя в такт ложкой по чашке.

– Заткнись! – хором велели Шана и Сильвия.

Гемма отобрала у Ребекки ложку и чашку и дала ей взамен ломтик яблока.

– Но в конце концов, в один прекрасный день, в самое что ни на есть подходящее время королева легла в постель и родила девочку с рыжей, как огонь, копной волос. – Гемма чуть дотронулась до своей головы, где седые кудри колючей проволокой перевивались с рыжими. – Девочка была хороша, как полевой цветок, и король решил назвать ее…

– Шиповничек, – хором выдохнули Сильвия и Шана.

– Шиповничек, – повторила Ребекка, но она жевала яблоко, и вышло не очень разборчиво.

Глава 2

Была весна, по крайней мере, по календарю, но всю ночь, укутывая улицы Холиока, падал мягкий снег. «Линкс» карабкался по скользкому холму и уже не мурлыкал, а издавал хриплое рычание, как до того «Мерседес», который пришлось оставить внизу на стоянке.

– Говорила же маме, что «Мерседес» полное барахло, а ей бы только смеяться. – Сильвия вновь принялась теребить витую золотую сережку. На этот раз левую, правую она уже оставила в покое.

– А я ей сказала – раз у папы кризис среднего возраста, ему бы лучше завести любовницу, а не «Мерседес». Любовницы, по крайней мере, обходятся дешевле. – Шана всегда норовила перещеголять сестру в остроумии.

Сестры обменялись понимающими улыбками. Да уж, они за словом в карман не полезут. Обе темноволосые, с широко расставленными глазами и высокими скулами, – похожие, словно близнецы, несмотря на полтора года разницы.

Бекка, младшая, взглянула на обеих и вздохнула – ей в их магический круг доступа нет. И никогда не было. Заставила недовольно урчащую бежевую машину вскарабкаться на следующий, последний, пригорок, удержала уверенной рукой, не дала забуксовать.

– Ну, давай же, еще чуть-чуть, Росинант, – бормотала она. Бекка купила машину весьма и весьма подержанной, и имя Росинант напросилось само. Ей было неуютно, если у верой и правдой служащих механизмов не было собственного имени. – Давай, голубчик, еще немного в горку.

Машина добралась до вершины холма. Бекка привычно свернула направо, на Кэбот-стрит, и затормозила перед трехэтажным кирпичным зданием дома престарелых.

– Ну все, приехали, – сказала она то ли машине, то ли сестрам.

Сильвия и Шана быстро выскочили из машины и, проклиная погоду, поспешили внутрь. Даже не остановились, чтобы стряхнуть мокрый снег с модных сапожек.

Заперев все четыре дверцы автомобиля, Бекка последовала за сестрами. Перед тем как войти в здание, она запрокинула голову и поймала на язык несколько снежинок. Волшебство! Даже если в такую погоду водить машину, снег все равно кажется каким-то чудом. Особенно в этом году, когда по всем телеканалам прогнозы обещали полное отсутствие осадков.

Музыкальный утренник в просторной гостиной дома престарелых был в самом разгаре. Руководил процессом лысоватый мужчина с банджо. Торопливо, от энтузиазма глотая слова, он убеждал присутствующих спеть хором. Его указаниям пытались следовать около сорока обитателей дома. Они образовали пять довольно ровных рядов из кресел-каталок и стульев с прямыми спинками. Все, кроме миссис Хартсхорн. Она, как всегда, сидела в углу и теребила свои длинные выцветшие косички, похожие на дреды. Даже медсестры не обращали на нее внимания.

– Здравствуйте, миссис Хартсхорн, – дружески поприветствовала ее Бекка, проходя мимо. Ответа не последовало, да она его и не ожидала.

Хор нестройно затянул «Сюзанну». Делу кое-как помогала пара медсестер. Бекка машинально посмотрела, не сидит ли там бабушка, хотя знала, что их вызвали сюда именно потому, что Гемма резко сдала. Кое-кто из обитателей дома престарелых узнал Бекку, а мистер Силверс даже помахал. Она послала ему воздушный поцелуй, и он ответил смешной детской гримасой.

Шана продолжала давить на кнопку лифта, словно от этого напора тот не выдержит и приедет быстрее. Сильвия оставила сережки в покое и теперь пыталась натянуть темно-серый свитер на плоский живот.

Бекка не торопилась. Она знала, что капризный механизм по привычке тянет время, а потом придется еще дольше ждать, покуда он соизволит с пронзительным лязгом опуститься на первый этаж.

Дверь лифта наконец отворилась, и оттуда вышли две медсестры.

– Здравствуйте, Бекка, – сказала с улыбкой одна из них. – Сегодня утром она была вполне бодра и спрашивала о вас.

Другая просто кивнула. Это была персональная медсестра миссис Хартсхорн.

Бекка улыбнулась в ответ особенно ласково, словно восполняя то, что Шана и Сильвия не обратили на медсестер никакого внимания, будто белые халаты делали тех невидимыми. Бекка втиснулась в тесную кабинку лифта вслед за Шаной.

– Третий, – подсказала Бекка на всякий случай: сестры были тут лишь дважды за четыре года. Обе жили далеко, – одна в Лос-Анджелесе, другая в Хьюстоне.

– Знаю, знаю, – с нарочитым вздохом произнесла Шана, – я уже здесь бывала.

– Мы обе бывали, – поспешила добавить Сильвия. Теперь она играла толстой золотой цепочкой на шее, словно хотела напрочь сорвать хамсу – подвеску в виде ладони. – Это ж так тяжело, Бекка. Не понимаю, как тебе удается приходить сюда каждый день.

– Ну, не каждый, – прошептала Бекка.

– Уверена, – продолжила Сильвия, казалось, не услышав слова сестры. – Живи я поблизости, все равно каждый день не смогла бы. Не здесь. Не в нынешнем ее состоянии.

Бекка улыбнулась и прикрыла глаза: боялась – откроешь, и сестры заметят подступающие слезы. Тут Шана и Сильвия снова начали рассуждать, как хорошо, что Гемма в ее возрасте, да еще с артритом и диабетом, ничего не понимает, а значит, и не страдает. Будто тело не чувствует боли, если ум заблудился в далеком прошлом. «Но Гемма еще не совсем одряхлела и из ума не выжила!» – сердито подумала Бекка, и гнев немедленно помог справиться со слезами.

Она уже готова была произнести это вслух, но лифт остановился, и дверь открылась прямо напротив поста медсестры. Там никого не было, но открытый блокнот и разбросанные по столу бумаги выдавали недавнее присутствие кого-то из персонала.

– Ненавижу здешний запах, – сказала Сильвия, нервно разглаживая волосы и поправляя черный бархатный обруч. – Не знаю, как люди это выносят.

– Обычно это их отсюда выносят, – отозвалась Шана. – Старые дома и старые люди всегда воняют. Не собираюсь жить в старом доме и становиться старухой.

– А какие варианты? – пробормотала Бекка и тут же прикусила язык: снова попалась на удочку. По отдельности старшие сестры были весьма достойными деловыми дамами. Шана занималась недвижимостью, Сильвия – социальной работой. Но, встречаясь, они непрерывно пререкались, как малые дети. Перед их приездом Бекка настраивала себя несколько дней. Но все равно, стоило им оказаться вместе в доме, где они выросли, тут же начинались перебранки. Все как всегда.

Она закусила губу и в молчании пошла по коридору. Миссис Бентон одна-одинешенька сидела в своей комнате и негромко плакала. Бекка припомнить не могла, чтобы та не плакала и не звала маму. Внизу остальные обитатели третьего этажа уже допевали «Сюзанну» и, скорее всего, собирались приступить к «Клементине», вот только миссис Бентон всхлипывала, словно несчастное дитя.

Бекка резко свернула к триста десятой комнате и привычно оглядела скромную, аккуратную обстановку. Им повезло: Гемма любила солнечный свет, а эта угловая комнатка была необычайно светлой. Однако сегодня за окном валил снег, и здесь было серо и холодно.

– Здравствуй, Гемма, – бодро обратилась Бекка к лежащей на постели бабушке. Ту плотно укутывал пестрый плед, и можно было не обращать внимания, что она крепко привязана к кровати. По телевизору показывали какую-то викторину, и Сильвия, проходя мимо, немедленно его выключила.

Шана подошла к кровати и поцеловала бабушку, еле коснувшись щеки. Как ни легок был поцелуй, он все же оставил след на старой высохшей коже. Сильвия подождала своей очереди и тоже потянулась губами, но до щеки не дотронулась. На глазах выступили слезы. Она опустила загородку кровати и все-таки поцеловала бабушку.

Исполнив свой долг, Сильвия и Шана выпрямились. Сильвия отошла к окну и уставилась на снег. Шана встала у изножья кровати и опустила сумку «Луи Виттон» прямо на плед.

Бекка села на краешек постели и взяла бабушку за руку. Казалось, что в руке больше нет костей, словно все, что раньше было под кожей, исчезло, делось куда-то далеко-далеко.

– Ушла и адреса не оставила, – шепнула Шана, будто читая мысли младшей сестры.

– Гемма! Гемма, это я, Бекка, – хрипло позвала девушка. – Сильвия и Шана тоже пришли тебя повидать. Мы тебя очень любим.

– Мы тебя очень любим, – эхом отозвался хор.

Ответа не было ужасно долго, и Бекке стало казаться, что Шана права и действительно дома никого нет. Потом медленно, словно возвращаясь из далекого путешествия, Гемма снова появилась в своем теле, глубоко вздохнула и открыла глаза. Их выцветшая синева напоминала зимнее небо.

Бекка легонько, помня, насколько хрупка кожа, сжала бабушкину руку и снова позвала: «Гемма!»

– Давным-давно… – начала Гемма пронзительным, по-детски звенящим шепотом, – в стародавние времена, до всякого времени, но… – Остановилась, испустила легкий вздох, который, казалось, снова ее оживил: – …не в самое прекрасное время.

Ее дыхание было таким же хрупким, как и кожа, пахло сухими цветочными лепестками: сладко и немного затхло.

– Боже мой, – пробормотала Сильвия, – только не это.

Она стояла у окна и как завороженная глядела на снег, но плечи ее подрагивали, и Бекке оставалось только надеяться, что сестра не разрыдается. Сильвия рыдала всегда ужасно громко, будто приглашала всех вокруг разделить ее горе, а Гемма начинала беспокоиться, когда поблизости кто-то плакал.

– В одной стране был замок, – продолжила Гемма и снова замолчала.

– Какой замок? – спросила Бекка.

– Мы же знаем, какой замок, Бекка. Не заводи этого снова! – прошипела Шана, снимая с кремового пиджака невидимый волосок. – И так тяжело. Нечего делать еще хуже.

Бекка только собралась возразить, но тут бабушка снова заснула.

* * *

Они ждали уже минут двадцать, но она не просыпалась.

– Ну все, – Сильвия отвернулась от окна и посмотрела на тонкие золотые часики. – Пора идти.

Глаза ее покраснели, а на правой щеке, которой она прижималась к окну, виднелся потек туши.

– Она может снова «вернуться», – почти умоляла Бекка. – Так часто бывает. Вы же издалека приехали. Другого… другого… случая может уже не представиться. До того, как она… – Конец фразы застрял в горле, словно слово «умрет» было жирной точкой. – Давайте еще подождем.

– Еще? Уже три часа, а снег все идет, и скоро начнется час пик. – Сильвия в качестве решающего аргумента подняла руку, ту, на которой были часы. Видно было, насколько ей не по себе, она почти испугана.

– Час пик?

– Ах, ну да, я и забыла, что мы вернулись в захолустье. Какой тут час пик! Это тебе не Лос-Анджелес. И не Хьюстон. – Она бросила выразительный взгляд на Шану.

Шана подошла и обняла Бекку.

– Послушай, мы обе знаем, что тебе досталось больше всех, так что давай хоть сегодня постараемся, чтобы было полегче. Ты ведь только одна ее все время навещаешь.

– Но мама с папой… – начала Бекка.

– Мы знаем, кто приходил чаще всего. Все знают. Хоть раз не пытайся все делать сама. – Шана взглянула на Сильвию и покачала головой, словно о чем-то предупреждая.

– Ты же понимаешь, Бекка, – Сильвия, не обращая внимания на предупреждение, постучала пальцем по голове.

– Она не сумасшедшая. – В голосе Бекки зазвучало привычное детское хныканье. Вот так всегда, если слишком долго общаться с сестрами!

– Конечно, не сумасшедшая, вовсе нет. Просто она считает, нет, верит, что жила в замке! Настоящая Belle au Bois Dormant, – на безупречном французском произнесла Сильвия, которая целый год училась в Сорбонне. – Спящая красавица в заколдованном лесу. Сказочная принцесса, черт ее побери. Только с еврейским акцентом. Если она не сумасшедшая, получается, что сумасшедшая ты. Пора, наконец, повзрослеть, Бекка. Мы с Шаной уже выросли.

– Не в том дело, – попыталась объяснить Бекка. – Не то чтобы я в это верю. Да и она не верит. Это как сказка… как метафора…

Сильвия фыркнула, и привычная перебранка снова вытеснила мучительную печаль.

– Чепухистика. – Это было их любимое детское словечко. – Хорошо еще, что ты застряла в этой дурацкой подпольной газетке и не пошла учиться дальше, а то бы совсем…

– Она не подпольная, она независимая и…

– А какая разница, – Сильвия снова повернулась к окну. – Левые есть левые, выше они пола или ниже.

– Ты даже не хочешь понять… – Бекка почувствовала на щеках слезы, теперь ей точно было куда меньше двадцати трех. Ну почему именно сестрам удается заставить ее заплакать?

– Давным-давно… – Еле слышный голос Геммы прервал спор. Все три дружно повернулись к ней. Старая женщина говорила, не открывая глаз.

– Ну вот, добилась своего? – прошипела Сильвия. – Она опять проснулась и собирается рассказывать свою чудовищную сказку.

– В стародавние времена, до всякого времени, но не в самое прекрасное время, – продолжался шепот, – в одной стране был замок, а в замке жил король, который ни о чем так не мечтал, как о ребеночке…

Гемма говорила и говорила. Голос, казалось, набирал силу, и ей удалось продвинуться дальше привычного начала:

– Но в конце концов, в один прекрасный день, в самое подходящее время королева легла в постель и родила девочку с рыжей, как огонь, копной волос.

Гемма попыталась дотронуться до волос, но не смогла, потому что была крепко привязана к кровати. Она на минутку задумалась, будто рассказ пошел вкривь и вкось. Затем, по-прежнему еле слышно, продолжила:

– Девочка была прекрасна как полевой цветок, поэтому король решил назвать ее…

– Шиповничек, – хором выдохнули три сестры, совсем как те малышки, которые когда-то с восторгом предвкушали продолжение знакомой истории. На самом деле сейчас две были страшно рассержены, а третья – рыжеволосая, как принцесса из сказки, – в слезах.

И, словно дождавшись наконец их дружного ответа, бабушка снова заснула. Заговорщицки переглянувшись, Сильвия и Шана отошли от кровати и направились к двери.

– Бекка. – Шана, стоя в дверях, позвала младшую сестру.

Бекка покачала головой и не двинулась. Этот жест означал, что она остается, что прощает им бегство. И она действительно прощала. Этот дом был ужасен: пропахший мочой, непереносимо печальный и безнадежный, несмотря на то, что его обитатели пили по утрам чай из серебряного чайничка, а днем их всячески развлекали; несмотря на разукрашенную комнату для рукоделия и доносившееся снизу по лифтовой шахте отчаянно фальшивое пение. Она как никто понимала сестер и любила их, даже если ее безумно раздражало то, что они говорили. Но именно то, от чего они бежали, заставляло Бекку каждый вечер после работы в газете приходить в дом престарелых, а каждые выходные проводить с Геммой три-четыре часа. Она боялась, что бабушка превратится в миссис Хартсхорн, которую никто никогда не навещает и которой только и остается, что заплетать волосы в нелепые косички. Или в миссис Бентон, ни на минуту не перестающую плакать и звать маму, которая никогда не придет. Или в миссис Гедовскую со второго этажа – эта сидит в коридоре, непрестанно бранясь. Ее крепким выражениям мог бы позавидовать любой рэпер.

Сестры ушли. Бекка слушала затихающие шаги в коридоре. Она слышала из-за двери шумы всего дома: позвякивал и дребезжал лифт, спускающийся на первый этаж; дважды прозвонил телефон на посту медсестры, наконец она усталым голосом ответила; проехала каталка, прошлепали войлочные тапки другой медсестры; нелепые шутки телеведущего почти заглушили рыдания миссис Бентон.

Бекка подошла к двери, закрыла ее поплотней и вернулась к бабушкиной постели. На этот раз, когда она взяла Гемму за руку, то ощутила слабое пожатие.

– Ребекка? – шепот Геммы звучал громче. – Ребекка!

– Я здесь, Гемма.

Бабушка открыла глаза:

– Я была принцессой в замке в заколдованном лесу. Опустилась ужасная мгла, и мы все заснули. Но принц поцеловал меня, и я проснулась. Только я.

– Да, Гемма, – успокаивающе кивнула Бекка.

Бабушка ворочалась, пытаясь освободиться от пут, привязывающих ее к кровати. Наконец, она перестала бороться и безнадежно откинулась назад.

– Я была принцессой, – повторила она. – Я жила в замке. И принц поцеловал меня.

– Да, Гемма.

– Этот замок твой. Это все, что я тебе оставляю. Ты должна найти его. Замок в заколдованном лесу. Обещай, ты его найдешь. – Она снова попыталась сесть. От напряжения ее лицо покрылось красными пятнами.

– Обещаю, Гемма.

– Обещай, что найдешь замок. Обещай, что найдешь принца. Обещай, что найдешь того, кто наложил заклятье.

– Я обещаю, Гемма, – Бекку поразило, какой силой налилась бабушкина рука.

– Поклянись.

– Клянусь, Гемма.

– Поклянись моей могилой.

– Но, Гемма, ты не умерла. – Это слово далось Бекке с трудом. Когда его произносишь, оно становится таким реальным.

– Поклянись.

– Клянусь… клянусь твоей… могилой.

Красные пятна медленно исчезали со щек бабушки, и теперь она лежала совершенно спокойно, снова закрыв глаза. Бекка, как ни пыталась, не могла разобрать еле слышный шепот.

Бекка еще ниже склонилась над кроватью. Побоялась прижать ухо к бабушкиному рту слишком плотно, чтобы Гемма не задохнулась. В конце концов Бекке удалось разобрать слова.

– Это я – принцесса Шиповничек, – повторяла Гемма. – Это я – принцесса Шиповничек.

Глава 3

– Пора в постель, – скомандовала Гемма.

– Ты обещала, что я могу лечь попозже, потому что мне уже десять лет, – возразила Сильвия. – А ты расскажешь какую-нибудь сказку.

– Только не «Спящую красавицу», – потребовала Шана, – какую-нибудь новую.

– А я хочу «Спящую красавицу», – сказала Бекка. – Я предпочитаю ее.

«Предпочитаю» было новое слово, которое она выучила только что.

– «Спящую красавицу» для Бекки, и она отправляется в постель. А потом другую сказку для двух взрослых дам, – улыбнулась Гемма, но старшие сестры уже выскочили из комнаты.

– Мы вернемся, когда ты кончишь «Спящую красавицу», – крикнула Шана из другой комнаты.

– И не раньше, – крикнула Сильвия.

Но очень скоро – сказка была еще в самом начале – они тихонько пробрались обратно, чтобы послушать знакомые слова.

Гемма рассказывала:

– …И король сказал, что пора позвать гостей.

– Много гостей? – спросила Бекка, хотя знала ответ наизусть.

– Огромное множество гостей. И накормить их всех пирожными и мороженым с золотых тарелок. А главное, не забыть послать приглашение всем добрым феям королевства.

– Но не злой фее.

Гемма крепче обняла девочку.

– Конечно, не злой – не той, что ходит в черном платье, в больших черных ботинках и в шляпе, расшитой серебряными монетками.

– Но она все равно пришла.

– Она пришла, словно ангел смерти. Она пришла и сказала: «Я проклинаю тебя, принцесса Шиповничек, и твоего отца-короля, и мать-королеву, и всех твоих дядюшек и тетушек, и двоюродных братьев и сестер. И всех окрестных жителей. И всех, кто носит одно с тобой имя». – Гемма задрожала всем телом, и Бекка накрыла ладошкой ее руку.

– Все будет в порядке, Гемма. Вот увидишь. Проклятие не подействует.

Гемма обняла девочку еще крепче и продолжила рассказывать.

Глава 4

На похороны собралось немного народа, в синагогу пришли лишь десятка два родственников и знакомых. Гемму мало кто знал, только родные. Раввин говорил о ком-то, слабо ее напоминающем. Бекка с трудом возвращалась из мира сказок, которые всегда рассказывала бабушка, к реальности происходящего. И лишь когда кантор запел, слегка фальшиво, но весьма прочувственно, она сдалась и унеслась в мечтах на поиски замка из любимой бабушкиной сказки.

До кладбища неподалеку от Кинг-стрит людей добралось еще меньше. Мимо грохотали грузовики, заглушая слова заключительной молитвы, которую читал раввин. Резко взвизгнули шины, и нетерпеливо загудела машина, притормозившая перед белкой, в панике перебегавшей дорогу, – во всем этом потерялись тихие рыдания Бекки.

Сильвия, зябко кутаясь в длинную, до щиколоток, черную норковую шубку, повернулась к мужу и сказала, как ей казалось, достаточно тихо:

– Уже десятое апреля, а все еще зима. Почему она не могла умереть во Флориде, как твой отец?

Она хотела произнести эти слова шепотом, чтобы шуткой удержать на плаву свой ослабевший дух, но вышло громче и слышнее еле тлеющего голоса раввина. Бекка обернулась к сестре, от резкого ветра у обеих на глаза навернулись слезы. Сильвия в смущении закусила губу и опустила голову. Когда Бекка снова взглянула на раввина, он уже окончил свою речь и лопаткой сбросил комочек грязной земли в открытую могилу.

«До свидания, Гемма», – прошептала Бекка вслед посыпавшейся вниз земле. Подошла ее очередь. Бекка сначала поднесла горсть земли к носу и понюхала, будто проверяя, подходит ли запах для того, чтобы здесь лежала Гемма. Глубоко, так, что заболело в груди, вздохнув, Бекка опустилась на колени и позволила комку мягко скатиться с ладони.

«Я обещаю, Гемма, – еле слышно сказала Бекка. – Я клянусь». Когда она встала, отец обнял ее и крепко прижал к себе, словно опасаясь потерять в могиле и дочь. Пока они шли к машине, отец крепко держал Бекку за руку, и она не пыталась освободиться, хотя была уверена, что на руке останутся синяки.

Дома на поминках людей собралось больше, чем в синагоге – подошли соседи, которые знали Гемму сорок лет. Это были поляки-католики. Им показалось неудобным прийти в синагогу, хотя церковь этого уже не запрещала. Стол ломился от их подношений: колбасы, голубцов, пышных пирогов, салатов, густо заправленных майонезом.

В доме пахло весной. Ароматы бесчисленных букетов перекрывали даже запахи еды. Сколько Бекка ни пыталась объяснить, никто из соседей так и не поверил, что к еврейским похоронам цветы не полагаются. Но каждый раз, когда дверь открывалась, новый скорбящий приносил с собой еще один букет… От запаха Бекку уже подташнивало.

Сильвия причесывалась перед зеркалом в своей старой спальне наверху. Внизу все зеркала были занавешены – Берлины не были так религиозны, чтобы следовать всем традициям, и сделали это только из-за раввина, который пришел почтить память умершей. Задрапированные зеркала ужасно раздражали Сильвию. Она протопала наверх, оставляя грязные следы, и резким, рассчитано театральным жестом сбросила норковую шубку на кровать. Отряхнув шелковую блузку от только ей заметных волосков, она недовольно уставилась на свое отражение.

Майк, ее муж, стоял у Сильвии за спиной и улыбался.

– Ты отлично выглядишь, детка.

– Отлично – недостаточно, – отозвалась Сильвия, улыбнувшись его отражению в зеркале, будто подтверждая, что выглядит она и в самом деле прекрасно.

Выйдя из комнаты, они столкнулись с Шаной и ее мужем. Щеки Шаны пылали – верный признак того, что они с Хови снова поругались.

– Где Бекка? – спросила Сильвия.

– Внизу. Наверняка разливает кофе. Режет пироги. Развлекает подружек Геммы. Что еще? – из-за недавней стычки с Хови слова Шаны прозвучали куда резче, чем ей хотелось.

Мужчины встретились взглядом поверх голов жен. Хови опустил глаза первым.

Бекка действительно резала пироги, выкладывала их на тарелки из парадного сервиза и не забывала положить рядом вилки. Ей надо было чем-то занять руки – голова была уже заполнена длиннейшим списком дел, которые надлежало сделать. Она без конца повторяла этот список наподобие заклинания, но руки, если были не у дел, продолжали дрожать. Бекка знала, что это нормально: она всегда так реагировала – готова была горы своротить, когда что-нибудь случалось, и немедленно разваливалась на части, когда напряжение спадало. Точно так же, как бабушка – что служило постоянным источником семейных шуток.

В гостиной Буковские – муж и жена, – размахивая руками, громогласно обсуждали Гемму, и их жесты никак не вязались с темой разговора. Дети – две дочери Шаны, маленький сын Сильвии и близнецы Берковичей – играли в салки на лестнице. Бекка понимала, что нужно пойти и утихомирить их, потому что весь этот шум начинает раздражать мать, которая с опухшими от слез глазами сидит на банкетке возле пианино, окруженная непрестанно болтающими соседями. Но сдвинуться с места Бекка была не в силах – оставалось только резать пироги, чтобы унять дикую дрожь.

Спустившись вниз, Сильвия и Шана по-матерински быстро, умело и не слишком справедливо разобрались с детьми, отправив их во двор и даже не озаботившись найти им куртки. Бекка улыбнулась. Обычно сестры, наоборот, слишком кутали детей – кофт и свитеров на тех всегда бывало в избытке. Она сочла это знаком того, что обе сильнее, чем готовы в этом признаться, расстроены смертью Геммы.

– Мне бы не помешала помощь, – произнесла она в попытке примирения. Но сестры уже вышли из комнаты, и Бекка поняла, что надо оставить их в покое – пусть погорюют. Оставалось с удвоенной, полной невысказанного раздражения свирепостью резать персиковый пирог: раздражение, похоже, тоже было частью бесконечной печали этого дня.

Она думала о Гемме. Как та с закрытыми глазами лежит на постели и повторяет: «Это я – принцесса Шиповничек».

Спящая красавица. Что она имела в виду? Тонкие волосы Геммы выбились из заплетенных косиц и разметались по подушке. В них уже совсем не осталось былой рыжины. Кожа, подобно старому пергаменту, натянутому на кости, напоминала карту; глубокие борозды долгих лет показывали, как и где она жила. Но на самом деле никто из родных не знал, где прошло ее детство. Им было известно только, что она приехала в Америку накануне Второй мировой войны.

– Папа, может, она действительно жила в замке где-нибудь в Европе? Ну, как Ротшильды.

Отец, привлекательный лысеющий мужчина с решительным подбородком и усами, белыми скобками огибающими рот, улыбнулся и покачал головой:

– Никаких замков, моя дорогая. Это просто одна из Гемминых сказок.

– Но она говорила с такой убежденностью.

– Ни в чем, что касается твоей бабушки, нельзя быть убежденным. Ни в дне ее рождения, ни в стране, где она родилась, ни даже в ее имени.

– Гемма, – автоматически отозвалась Бекка.

– Это потому, что Шана вместо «где моя бабушка» говорила «гемма бабушка».

Бекка отрезала еще один кусок, слишком тоненький для любого, кто не сидит на диете.

– Я знаю. Я хотела сказать, Аврора. Аврора Принц. По крайней мере, именно так я написала, когда мы в школе в четвертом классе рисовали семейное древо. Я хорошо помню, потому что написала ее имя с ошибкой и уже было собралась все переделывать, но тут мама нашла мне замазку. – Бекка оглянулась, ища, что бы еще нарезать.

Отец отобрал у нее нож и положил на тарелку так же аккуратно, как клал хирургические инструменты во время операции.

– Она сама выбрала имя Аврора, – тихо произнес он. – Но в той стране, где она родилась, я уверен, имя у нее было другое.

– Какое?

– Откуда я знаю, – пожал плечами доктор Берлин. – Я всего лишь зять. Правда, почти тридцать лет. Мне уже повезло, что, когда мы встретились, она хотя бы сказала, как зовут ее дочь. Большая специалистка по секретам была твоя бабушка. – Отец улыбнулся, и Бекка чуть не рассердилась, что он и сегодня, в такой день, ведет себя как обычно. А потом не удержалась и позволила себе счастье привычно, полностью раствориться в отцовской улыбке.

Взяв тарелки, Бекка начала обходить комнату, обменивая куски пирога на соболезнующее бормотание. При ее приближении смешки и улыбки, казалось, увядали. Раздав все, что было у нее в руках, она вернулась за следующей порцией.

К тому времени, как ушли соседи и остались только члены семьи, Бекка уже не могла плакать. Она сидела у кухонного стола с закрытыми глазами и прислушивалась к разговорам. Отец с матерью звучали почти весело, они мыли и вытирали парадную посуду, обсуждая, о чем говорили соседи. Из гостиной доносились звуки телевизионных новостей – Шана, Сильвия и их мужья без сил валялись перед телевизором.

– Тетя Бекка, расскажи сказку.

Она открыла глаза: Бенджамин. Светлые волосы, челка – одно лицо с Майком. Рассказывать сказку Майку? Забавно! Но рядом с ним с умоляющими глазами стояли обе дочки Шаны.

– Хорошо. Но только одну. Какую вам рассказать?

– Пятую касаву, – прошептала Сара.

Бенджамин ущипнул ее за руку.

– Не эту. Эта Геммина!

– Я расскажу эту сказку, – пообещала Бекка. – Именно потому, что она Геммина.

– А она не рассердится? – спросила Сьюзен.

– Не говори глупостей, – ответил Бенджамин. – Она умерла.

– Но дух тоже может рассердиться, – возразила Сьюзен.

– Евреи не верят в духов, – авторитетно заявил Бенджамин и взглянул на Бекку. – Правда, мы не верим?

Она покачала головой, но не потому, что не верила в духов, просто эти разговоры явно пугали Сару, которая все крепче прижималась к Бекке.

– Даже если Гемма и дух, она всех нас любит. И хочет, чтобы я рассказала вам сказку о Спящей красавице. Когда я видела Гемму в последний раз, она мне как раз про принцессу Шиповничек и рассказывала.

Лицо Сары прояснилось, и она улыбнулась, подсказывая: «Давным-давно…» И Бекка, улыбнувшись в ответ, подхватила.

Когда детей наконец уложили, взрослые собрались в столовой.

– Гемма оставила завещание. Вот что значит иметь в семье юриста, – сказал доктор Берлин и посмотрел на Майка. – Но кроме того, Гемма оставила шкатулку, которую мы с вашей мамой решили открыть именно сегодня, пока мы все вместе.

– А что в ней, пап? – спросила Сильвия, снимая черный обруч и легонько массируя шею под волосами.

– Мы не знаем. Это был Геммин секрет. Мама даже не знала о существовании шкатулки, покуда вчера мы не распаковали вещи из дома престарелых. Это…

Миссис Берлин прервала мужа:

– Она полна… всякой всячины.

Она говорила так тихо, что Бекка немного подалась вперед, чтобы расслышать.

Доктор Берлин погладил жену по руке, встал, вышел на кухню и вернулся с палисандровой шкатулкой. На крышке была вырезана роза с шипами.

– Только не еще одна проклятая роза! – воскликнул Хови. – Гемма была просто типичный случай из учебника – невроз навязчивых состояний.

– Что ты в этом понимаешь? – огрызнулась Сильвия. – Ты же зубной врач.

– Врач есть врач, – парировала Шана.

– Вовсе нет, – возразила Сильвия.

– Вовсе да.

– Вовсе нет.

Майк нервно засмеялся, а доктор Берлин поднял руку.

Шана и Сильвия тотчас замолчали, и Бекка услышала тяжелый вздох – так мама вздыхала, когда сестры-подростки ссорились.

– Давайте лучше посмотрим, что в шкатулке, – вмешалась Бекка.

– Пусть мама откроет, – предложил доктор Берлин.

Миссис Берлин медленно подняла крышку, и все уставились на мешанину из фотографий и бумаг. Затем она принялась не спеша вынимать бумаги по одной, аккуратно раскладывая их на обеденном столе, пока стол не стал похож на лоскутное одеяло.

– Посмотрите на фотографию, – воскликнула Сильвия. – Разве это не Гемма?

– И все эти вырезки, – Шана ткнула красным наманикюренным ногтем в пожелтевший листок бумаги.

– Давайте начнем с этого конца, – доктор Берлин перевернул одну из фотографий. «Евка и я, 1945 год», – громко прочел он и пустил фотографию по кругу. Это был черно-белый снимок женщины в плохо сидящем ситцевом платье. На руках она держала девочку со светлыми косичками и огромными глазами.

– Это ты, мама? – спросила Бекка, показывая на девочку.

– Конечно, – улыбнулся отец. – У кого еще могут быть такие глазищи?

– Какое ужасное платье! – воскликнула Сильвия. – Просто мешок из-под муки.

– Тогда такие носили, – пробормотала миссис Берлин. – Но я никогда раньше не видела этой фотографии.

Бекка взяла следующий листок.

– Какая-то бумага, разрешающая въезд в страну. В Америку, – она оглядела всех сидящих за столом. – На имя Гитл Мандельштейн.

– Гитл? – переспросила Шана.

– Может, это и было настоящее имя Геммы, – предположил Хови.

– Никто никогда не называл ее Гитл, – сказала миссис Берлин. – Но я не знаю, откуда она, и не встречала никого, кто бы знал ее до моего рождения. Я думала, ее настоящее имя Женевьева.

– Вы не знаете настоящего имени своей матери? – изумился Майк.

– Я всегда думала, что меня назвали Евой, потому что ее звали Женевьева, – ответила миссис Берлин. – А потом она взяла себе другое имя – Аврора, так что мы были Аврора и Ева. Она шутила, что с нас все начинается – и день, и род человеческий.

– А я всегда думала, что Аврора – это из сказки, – сказала Сильвия.

– Из какой сказки? – недоуменно спросила Шана.

– Из «Принцессы Шиповничек», конечно. Принцесса Аврора, как у Диснея.

– Что-то слишком умно для меня, – вставил Хови.

– Все слишком… – начала Сильвия.

– Сильвия! – предупреждения доктора Берлина было достаточно. Он взял другую фотографию: – Что вы думаете об этой?

На фотографии паспортного формата был красивый молодой человек с высокими скулами и темными усиками.

– Брат Геммы?

– Она никогда не упоминала ни о каких братьях.

– Двоюродный брат? Друг?

– Твой отец, мама? – Бекка тихо высказала то, о чем все подумали.

– Не знаю. Она никогда не говорила ни о каком муже. И о семье вообще. Только о том, что все в замке заснули, а ее разбудил принц.

– Невроз навязчивых состояний, – вставил Хови.

– Рассуждай лучше о зубах, умник, – предупредила Сильвия.

Еще в шкатулке обнаружилось несколько газетных вырезок, несколько фотографий той же самой молодой женщины в компании столь же бедно одетых людей и маленький черный бархатный мешочек. Дрожащими пальцами миссис Берлин открыла мешочек, выудила оттуда мужское кольцо с большим темным камнем и передала его Бекке.

– Может, это кольцо нашего дедушки? – сказала Сильвия.

– Принца? – спросил Хови. – Или мистера Принца?

– Не думаю, что она… не уверена… но мне кажется, что она вообще не знала, кто мой отец. Была война. Все перевернулось вверх дном. Она просто сумела выбраться вовремя.

– Вовремя? – возразила Бекка. – Но, мама, посмотри на дату на въездной визе – 14 августа 1944 года. Она приехала сюда в самый разгар войны.

– Не может быть, – недоуменно посмотрела на дочь миссис Берлин.

– Может, Гемма вовсе не Гитл, – предположил Майк. – Вы же никогда не слышали, чтобы ее так называли.

– А зачем хранить чужую въездную визу? – спросил доктор Берлин.

Бекка поднесла кольцо к свету и прошептала:

– Мама, тут что-то написано внутри.

Доктор Берлин взял кольцо, пошел в кабинет и вернулся с увеличительным стеклом.

– Здесь три буквы и дата – «ЙМП 1928».

– Ни Гитл, ни Мандельштейн, – удовлетворенно произнес Майк.

– Это мужское кольцо, идиот. – В голосе Сильвии звучала неподдельная нежность. – «П» значит Принц.

– Что же это такое? – недоумевала Шана.

– Ответ знает только Гемма, – вздохнул доктор Берлин.

– А спрашивать теперь слишком поздно, – добавил Майк.

– Если только мы не верим в духов, – вставила Бекка. – А Бенджамин убеждал меня, что мы, евреи, в духов не верим.

– Невроз навязчивых состояний.

– Заткнись, Хови, – хором произнесли все три сестры.

Доктор Берлин положил кольцо рядом с фотографией молодой женщины с ребенком:

– Загадка, завернутая в тайну внутри головоломки.

– Это про Россию, – отозвалась Сильвия.

– Согласно Черчиллю, – добавила Шана.

– Мои умненькие девочки, – улыбнулся доктор Берлин.

– Я собираюсь все разгадать. – Бекка накрыла ладонью фотографию и кольцо. – И головоломку, и загадку, и тайну. Я собираюсь найти замок и принца и потребовать наше наследство. Эти фотографии, кольцо и все остальное мне помогут. Я обещала Гемме.

– Невроз навязчивых состояний, – снова повторил Хови.

На этот раз никто не обратил на него внимания.

Глава 5

У Бекки первый раз в жизни ночевала подружка, и Гемма пообещала рассказать им на ночь сказку.

– Она нам расскажет «Спящую красавицу», если попросим, – объяснила Бекка. – Она ее лучше всех рассказывает.

История с проклятьем напугала обеих девочек.

– Когда тебе исполнится семнадцать, – произносила Гемма слова злой феи, – мое проклятье обретет силу. Ты будешь лежать, и страшная мгла покроет весь замок, и все умрут. Ты тоже, принцесса.

Тут Гемма изобразила, как ужасно злая фея смеялась.

– Быстрее, Гемма, рассказывай дальше, – умоляла Бекка, почти целиком спрятавшись под одеяло вместе с прижавшейся к ней подружкой Ширли.

– А про веретено? И про иголку? – прошептала Ширли так, что от ее дыхания у Бекки зашевелились волосы и на шее стало горячо.

Бекка молча ткнула подружку локтем в бок.

– Но одна из добрых фей, – продолжала Гемма, – успела все-таки сказать свое пожелание: «Не все умрут. Некоторые просто уснут. И ты, принцесса, тоже».

Ширли сердито села на постели:

– Это все не так. Вы неправильно рассказываете.

Гемма улыбнулась.

– У нас дома рассказывают так, – заявила Бекка. – Если тебе не нравится, ты мне больше не лучшая подруга.

– Я хочу домой, – сказала Ширли. – Я плохо себя чувствую. У меня живот болит и в горле больно глотать.

Ее отвезли домой. Они с Беккой по-прежнему дружили в школе, но она больше никогда у них не ночевала. Бекка больше никогда ее не приглашала.

Глава 6

Тишину в доме нарушало лишь тиканье старых часов. Бекке никак не удавалось заснуть. Сначала ей казалось, что в комнате слишком жарко, и она решительно, почти королевским жестом отбросила одеяло. Пяти минут не прошло, как ей стало нестерпимо холодно, и она закуталась в два одеяла. После двух часов метаний, когда ее попеременно бросало то в зябкую дрожь, то в жаркий пот, она наконец сдалась и села. Электронные часы-будильник на столике возле кровати показывали без одной минуты два. Пока она смотрела, светящиеся цифры 1:59 сменились цифрами 2:00. Вздохнув, Бекка спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и, уже на ходу завязывая пояс фланелевого халата, пошла вниз.

Она достала остатки шоколадного печенья из фарфоровой банки с голубым рисунком и побрела в гостиную. Пощелкала пультом телевизора. Пробежалась по всем тридцати шести кабельным каналам. Нашлись три эротических фильма, один из которых она уже видела, местные новости и погода – в Техасе дождь, в Фениксе жара. Через минуту, поймав себя на том, что тупо пялится на таблицу настройки, сердито выключила телевизор, хотя он, бедный, совершенно не заслуживал таких эмоций, и вернулась на кухню.

В банке завалялись три ванильных печеньица – ванильное печенье Бекка ненавидела, даже свежее, но все равно их съела.

Она зашла в столовую, зажгла свет. На столе, все так же в беспорядке, лежали рассыпанные бумажки. Бекка обошла стол, раздумывая, стоят ли старые фотографии, таинственные документы и газетные вырезки бессонной ночи.

– В последние дни Гемма была не в себе, – прошептала она. – Все это просто ерунда.

Казалось, что слова прозвучали с чужими интонациями. Больше похоже на Сильвию.

Бекка придвинула стул и села во главе стола. Через минуту она положила руку на крышку деревянной шкатулки и надавила, да так крепко, что на ладони остался четкий отпечаток вырезанной розы.

«Бесполезно, – подумала она, – бесполезно убеждать себя, что эти клочки бумаги не имеют никакого значения».

Ведь Гемма не зря прятала от них шкатулку, не зря взяла ее с собой в дом престарелых. Значит, это было важно. Гемма. Женевьева. Аврора. Гитл. Шиповничек. Кто знает?

Вдруг, словно наяву, Бекка услышала, как Гемма рассказывает сказку о Спящей красавице. Бабушкин голос заполнил комнату:

– Давным-давно, в стародавние времена, до всякого времени, но не в самое прекрасное время, в одной стране был замок… И королева легла в постель и родила девочку с рыжей, как огонь, копной волос.

Бекка дотронулась до собственных рыжих кудряшек и улыбнулась. Папа называл их с Геммой своими прекрасно-красными розами. У самой Бекки, как у большинства рыжих, до двух лет волосы были совсем жиденькие… Но это же сказка! Бекка виновато оглянулась – не видит ли кто. Однако все еще спали.

И король сказал, что пора позвать гостей. И накормить их всех пирожными и мороженым с золотых тарелок. А главное, не забыть послать приглашение всем добрым феям королевства. Но не злой фее. Не той, что ходит в черном платье, в больших черных ботинках и в шляпе, расшитой серебряными…

– Монетками, – громко произнесла Бекка.

Она подозревала, что умение рассказывать истории и додумывать детали у нее от Геммы. Додумывание деталей – совсем не то качество, которое должен развивать в себе журналист.

Я проклинаю тебя и твоего отца-короля, и мать-королеву, и всех твоих дядюшек и тетушек, и двоюродных братьев и сестер… И всех, кто носит одно с тобой имя…

Бекку бросило в дрожь. Это, в конце концов, всего лишь сказка, которую она слышала сто тысяч раз. Вдруг ей пришло в голову – а у Геммы-то не было никого, кто бы «носил одно с ней имя». Ни матери… ни отца… ни мужа. У нее была только дочь и три внучки. Может, поэтому она так навязчиво возвращалась к сказке о Спящей красавице?

– Просто волшебная сказка, – шепнула Бекка. Пыталась утешиться?

Но в доме, куда пришла смерть, утешения нет.

Добрая фея посулила вместо смерти сон. И что в этом такого плохого? Детьми она, Шана и Сильвия снова и снова обсуждали, чем плохо просто уснуть.

Внезапно Бекку осенило, и ответ на детский вопрос нашелся сам собой. Ну конечно! Плохо не тому, кто заснул. Плохо остальным, тем, кто не спит…

В Гемминой сказке счастливый конец ждал лишь принцессу Шиповничек и ее маленькую дочку. В этой истории, несомненно, была какая-то странность. Теперь Бекка это ясно видела. В бабушкиной версии сказки все – кроме принца, разбудившего принцессу поцелуем, самой принцессы Шиповничек, а после и их ребенка – абсолютно все остальные продолжали спать. И что же… Но тут у Бекки в ушах зазвучал Геммин голос, и столовая наполнилась печалью:

Спали все: лорды и леди, учителя и ученики, совы и собаки, кролики и каббалисты. И все-все горожане…

Бекка глубоко вздохнула, Геммины слова постепенно затихали. В книге сказок, которую они читали в школе, поцелуй принца разбудил всех. Но в бабушкином варианте от смертельного заклинания злой феи уснули все. Уснули и умерли. Неудивительно, что Ширли как-ее-там из соседнего дома больше не захотела у них ночевать. Уснуть и умереть.

– Гемма, о чем ты только думала? – сердито прошептала Бекка.

Она зевнула и взяла в руки фотографию женщины с ребенком.

– А потом ты жила долго и счастливо? – спросила Бекка у фотографии.

Женщина на снимке не смотрела в камеру. Черные глаза глядели куда-то мимо Бекки. Как она ни поворачивала фотографию, женщина всегда смотрела вбок. Ребенок лежал у матери на груди и сосал палец.

Утром все спустились к завтраку и обнаружили за столом спящую Бекку. Ее голова примостилась между двух стопок документов. Предметы из бабушкиной коробки были разложены по четырем стопкам: фотографии, вырезки, документы и четвертая – «разное». Там лежали: кольцо, конвертик с двумя прядями волос, золотистой и рыжей, латунная пуговица, на вид форменная, и оторванная половинка итальянского железнодорожного билета.

Вырезки она разложила в хронологическом порядке: первая – от 30 августа 1944 года, последняя – от 3 июня 1956 года.

Датировать фотографии было невозможно. Разве что одну-единственную, хотя на всех была изображена одна и та же женщина. На всех фотографиях она была явственно беременна – кроме одной, где она держала на руках ребенка. На всех фотографиях, кроме последней, женщина была в мешковатом темном платье с белым кантом по вороту и манжетам. Она стояла чуть в стороне от группы людей перед рядом бараков, за которыми виднелся кусочек то ли озера, то ли океана. На всех снимках женщина прикрывала рукой живот и насторожено косилась на фотографа.

Документов было всего семь, и Бекка долго их расшифровывала. Во-первых, американская въездная виза, датированная тем же месяцем, что и самая старая газетная вырезка. Во-вторых, какой-то бланк с тщательно выписанной подписью Гитл Мандельштейн внизу. Тоже похоже на какую-то визу. Еще – свидетельство о рождении Евы Штейн; документ о гражданстве с фотографией серьезной, но все еще юной Авроры Штейн от 6 июля 1946 года; договор аренды квартиры на углу 12-й улицы и Авеню А в Нью-Йорке; справка о вакцинации. И, наконец, в голубой обложке, документы по ипотеке на дом на Школьной улице, где росли Бекка и ее сестры. Гемма купила этот дом в 1953 году за восемь с половиной тысяч долларов. Тридцать восемь лет назад.

– Подсказки, – бормотала Бекка, перебирая документы. – Почему Гемма делала из этого такой секрет? И какое эти бумажки имеют отношение к «Спящей красавице»?

– Видишь, Гемма, я стараюсь, – произнесла она в пустой комнате, уронила голову на стол и заснула.

Ее тихонько разбудила мама.

– Иди ложись, милая. Так и заболеть недолго, а у меня сейчас нет сил за тобой ухаживать.

Бекка сонно заморгала, зевнула.

– Обещай, что ничего не будешь трогать. Я все разложила по порядку. Обещай, что не подпустишь их к бумагам.

Она имела в виду сестер.

– А как же завтрак?

– Можете поесть на кухне, как всегда. И неважно, что они скажут.

Сильвия как-то пожаловалась, что есть на кухне «слишком примитивно». Правда, было это после того, как она вышла за Майка и они завели постоянную няню для Бенджамина. Сильвия брала уроки французской кулинарии, и ужинали они при свечах.

– Обещаешь? – еще раз спросила Бекка.

– Обещаю, милая.

Вздохнув, Бекка встала и неохотно отправилась в спальню. Но ее сон все время прерывался: по лестнице взад-вперед с воплями носились трое детишек.

Глава 7

– Гемма, а почему ты все время рассказываешь про Спящую красавицу? – спросила Бекка.

Это было в Нортгемптоне. Они сидели в кафе-мороженом и праздновали Беккино окончание детского сада. В животе у нее плескался клубничный коктейль, немножко даже пролилось на платье. Как же здорово, что Шана и Сильвия еще в школе, а то бы они стали ее дразнить. Всю дорогу домой распевали бы: «Неряха-растеряха».

– Ты что, не любишь «Спящую красавицу»? – удивилась Гемма.

– Люблю. Но почему ты рассказываешь про нее все-все время? – упорствовала Бекка.

– Потому что я ее тоже люблю.

В машине, когда они ехали домой, бабушка снова принялась рассказывать ту же сказку. Когда она дошла до слов короля: «Пойте и танцуйте, дорогие гости. Пойте и танцуйте. Выкиньте из головы все мысли о мгле. Запрещаю вам об этом думать», Бекка начала повторять за бабушкой слова сказки.

– А дальше помнишь? – спросила Гемма.

– Да! Да!

– Ну, сегодня был твой последний день в детском саду. На будущий год ты пойдешь в трудную школу… (Трудной школу называли Шана с Сильвией, потому что приходилось делать домашние задания.) Может, ты и не захочешь без конца слушать мою сказочку.

Бекка потянулась к бабушке, схватила ее за руку.

– Она мне никогда не надоест! Это же твоя сказка.

– Твои бы слова да Богу в уши, – отозвалась Гемма.

– Это из другой части, глупенькая, – возразила Бекка.

Бабушка улыбнулась, и Бекка начала рассказывать:

– Когда принцессе Шиповничек исполнилось семнадцать – это на двадесять лет больше, чем мне.

– На двенадцать лет больше.

– Когда принцессе Шиповничек исполнилось семнадцать, однажды, без дальнейших предупреждений… Что такое предупреждений?

– Когда тебе говорят «осторожно!».

– А, понятно! Без дальнейших предупреждений на все королевство опустилась мгла. А что такое мгла?

– Туман. Выхлопные газы.

– Мгла, страшная мгла. Она покрыла все королевство. И все люди в королевстве заснули: и хорошие, и плохие, и молодые, и старые, и даже отец и мать принцессы Шиповничек. Спали все: лорды и леди, учителя и ученики, совы и собаки, кролики и каббалисты. И все-все горожане. И так крепко они заснули, что сто лет не могли проснуться. А тебе уже есть сто лет, Гемма?

– Не совсем.

– А мне шесть.

– Не совсем.

– А сто лет – это много?

– Вечность.

Глава 8

Когда Бекка проснулась, был уже полдень. Солнечный свет лился сквозь жалюзи, рисуя на полу знакомые уютные узоры. Бекка знала, что ей приснилась куча коротеньких снов, целая коллекция, но вспомнить ни одного не могла. Она встала, потянулась, сделала десять наклонов и десять приседаний, потом отправилась в ванную почистить зубы.

Ванная была занята. Из-за двери слышалось, как Хови что-то мурлычет себе под нос. Бекка тихонько постучала в дверь и, не дождавшись ответа, пожала плечами и пошла вниз. Кофе, наверно, уберет неприятный вкус во рту не хуже зубной пасты.

Тарелки от завтрака громоздились в кухонной раковине. Кофеварка была пуста, что означало – мама снова легла. Бекка налила в кофеварку воды, достала новый фильтр, выбросила старый, отсчитала пять столовых ложек колумбийского кофе. Дождалась, пока чудо-машина превратит воду из-под крана в горячий темно-коричневый бодрящий напиток. Это покруче любого чуда из Библии – не захочешь, а уверуешь. Кофе закипал, а Бекка тем временем ополоснула тарелки и сунула их в посудомоечную машину.

В кухню ворвалась маленькая фигурка.

– Тетя Бекка, он меня му-у-учит!

– Тише, Сара, тише! Бабушка спит.

Бекка наклонилась и поймала племянницу в спасительные объятия.

Вбежал Бенджамин, и, увидев Бекку, остановился на всем скаку. Надулся.

– Так нечестно! Никаких взрослых!

– Я еще кофе не выпила, – предупредила Бекка.

Бенджамин унесся. Сара, выкрутившись из Беккиных рук, бросилась вслед за кузеном с криком:

– Ты у меня еще получишь!

– Кофе! – В кухню вошел Хови. Налил большую чашку, отхлебнул, налил еще.

Бекка встала, вылила себе остатки и сразу же поставила новую порцию.

– Хови, – начала она медленно, – не мог бы ты…

– Дай мне хоть кофе выпить. А завтрак ты приготовишь? – протянул он просительно, немного по-детски.

Подчеркнуто не обращая на него внимания, Бекка пошла в столовую. Мама сдержала слово – четыре нетронутые стопки лежали так, как Бекка их оставила. Она уселась, поставила чашку с кофе на подставку и стала перебирать бумаги. Наконец, она выбрала фото Геммы с ребенком – как будто одно прикосновение к снимку могло навести на след. Чем дольше она смотрела, тем меньше женщина напоминала Гемму. На снимке была просто плохо одетая незнакомка полувековой давности.

Она наконец отпила чуть теплый кофе, скорчила гримасу. Потом сложила бумажки вместе и убрала в резную шкатулку. Взвесив шкатулку на руке, Бекка поразилась, как уже слабенькая тогда бабушка смогла перевезти такую тяжесть в дом престарелых. Тем более, что мама никогда шкатулку не видела. Но тут она вспомнила, что укладываться Гемме помогала патронажная медсестра. А сама Гемма всегда скрытничала. Особенно про прошлое.

– Загадка, завернутая в тайну внутри головоломки.

Это отец вошел с чашкой кофе и сел рядом.

– Черчилль, – отозвалась Бекка на автомате и добавила: – и Гемма.

Доктор Берлин взял дочь за руку. Все еще держа шкатулку, Бекка встала и чмокнула отца в макушку.

– Я собираюсь в редакцию «Защитника».

– Солнышко, похороны были только вчера. Никто не ждет тебя на работе. Мама хотела, чтобы мы сидели шиву семь дней.

– Я не работать, папа. Мне надо подумать.

– Это ты про шкатулку?

– Да, про шкатулку. Про ее содержимое. Про нашу загадку. Про…

– Про принцессу Шиповничек, – кивнул отец. – Если рядом Шана и Сильвия, думать невозможно. Если бы я не отменил все мои операции…

Он тихонько рассмеялся. Они переглянулись, словно делились семейной тайной.

– Иди, я тебя прикрою.

– Спасибо, папочка. Ты прелесть! Самый лучший папа в мире!

– У меня любимчиков нет, – напомнил отец с притворной серьезностью.

– Конечно-конечно, – улыбнулась Бекка уже на ходу, направляясь к двери.

Шкатулка была тяжелой и неудобной, но Бекка решила идти пешком. Погода была неожиданно мягкой, а здание редакции находилось всего в двух кварталах.

Бекка вышла на Школьную улицу. Возле своего дома пропалывал газон доктор Гренцке. Он помахал, однако ноша была слишком тяжелой, чтобы держать ее одной рукой, поэтому Бекка просто поздоровалась. Когда она миновала бакалейную лавку Монти с яркой неоновой рекламой пива и написанным от руки объявлением о распродаже, угол шкатулки начал больно впиваться в бок. Бекка испугалась, что может ее не удержать, поэтому поставила шкатулку на тротуар и снова подняла, обхватив поудобнее.

Возле Польского клуба шкатулку снова пришлось поставить. Бекка присела на корточки, и в это время кто-то свистнул ей с крыльца. Она обернулась, уже готовая сказать какую-нибудь резкость, но, к ее радости, это оказались мистер Стоковский с сыном Джейми. Джейми, на класс старше, был ее кавалером на выпускном балу. Джейми представлял в одном лице всех сыновей строительной фирмы «Стоковский и сыновья». Скоро уже будет фирма «Стоковский, сыновья и внуки», подумалось Бекке – подруга Джейми была беременна.

– Что это вы бездельничаете? – спросила Бекка, поднимая свой ценный груз.

– Перерыв! – воскликнули они хором. Какие же одинаковые у них голоса, просто жуть!

Бекка рассмеялась и пошла дальше.

Редакция газеты «Защитник» располагалась в перестроенной мельнице с видом на водопад на Мельничной реке. Жители Новой Англии, как частенько замечал отец Бекки, были страшно консервативны, когда дело касалось географических названий. Он знал по крайней мере семь Мельничных рек – в Массачусетсе и Коннектикуте. На мельнице всегда кипели жаркие споры, причем революционный пыл по накалу не уступал религиозному. Двести лет назад пастором в соседнем Нортгемптоне был знаменитый проповедник Джонатан Эдвардс, так что подобная страстность здесь вряд ли кого-то удивляла. Правда, теперь, в эпоху компьютеров, в отделе новостей стало чуточку поспокойнее. Монотонный гул водопада разнообразили только телефонные звонки да изредка – взрывы смеха. В независимой еженедельной газете даже смех был в режиме цейтнота. Когда Бекка только получила работу, Шана воскликнула: «Ну конечно, бесплатно для всех, кроме рекламодателей. Надеюсь, тебе-то заплатят». А Сильвия добавила: «Даже революционерам приходится платить по счетам».

Первые профессиональные статьи Бекки – если не считать опубликованных в «Софии», студенческой газете Колледжа Смит, – были как раз для «Защитника»: статья на разворот о «Доме Джесси» – местном приюте для женщин, пострадавших от домашнего насилия, и полторы колонки о Мерлин Брукс, писавшей лесбийскую научную фантастику на своей ферме в Монтагью. Мерлин один семестр преподавала писательское мастерство в Смите. Бекка училась у нее, пока политиканы и слабонервный Попечительский совет, сговорившись, не вышвырнули Мерлин. Во время встречи выпускников Бекка развесила по всему кампусу плакаты «ВЕРНИТЕ МЕРЛИН БРУКС» и «СОХРАНИМ ВОЛШЕБСТВО В СМИТЕ». Это, а еще две статьи в «Софии» – сердитые и острые – прославили Бекку на весь колледж. Мерлин пообещала ей дружбу на всю жизнь. («Хоть ты и не лесбиянка, – объявила Мерлин высоким, как у маленькой девочки, голоском, – и совершенно не чувствуешь иронии».)

Когда Бекка дошла до редакции, шкатулка уже весила тонну. После весенних дождей водопад стал полноводнее и с грохотом стекал по скалам. Бекка повернулась мимолетно взглянуть на поток – никакая тяжесть не помешает ей отдать водопаду традиционную дань уважения!

Буквально ввалившись в редакцию, она плюхнула шкатулку на стол секретарши:

– Вот и я.

Мирел прикрыла телефон рукой.

– Привет, Бекка! Прими мои соболезнования. А я думала, что тебя не будет всю неделю.

– Спасибо. Это правда.

– Тогда что ты тут делаешь? Нет, – поспешно сказала Мирел в трубку, – это я не вам, сэр. Простите.

Она получше прикрыла телефон и вопросительно взглянула на Бекку.

– Просто надо было уйти из дома.

Мирел понимающе кивнула: у нее в семье было девять человек.

– Да, сэр, чем я могу вам помочь?

Бекка снова подняла шкатулку, на сей раз взвалив ее на плечо, и пошла вверх по лестнице к своему столу. Она кивала встречным репортерам, на ходу отмахиваясь от соболезнований, – большинство и так уже прислали открытки. Бекка поставила шкатулку на стол, и ей показалось, что с плеч упало тяжкое бремя. Она криво улыбнулась и пробормотала: «Ходячая метафора. Мерлин Брукс точно бы понравилось».

– Это ты мне?

Бекка обернулась. В дверях своего кабинета, небрежно опираясь на косяк, стоял Стен, их редактор.

– Нет, – покачала головой Бекка. – Просто называю себя идиоткой.

Она поправила волосы. В присутствии Стена она всегда что-то такое делала: или волосы приглаживала, или юбку одергивала, или натягивала свитер на джинсы. Вела себя как школьница. Кокетничала? Не то чтобы он давал повод. Просто так на нее действовало его присутствие. Стену было тридцать пять. Худой, очки в проволочной оправе только подчеркивают голубизну глаз, темные волосы, короткая немодная стрижка – похоже, стрижется сам перед зеркалом – прямой короткий нос, самый обыкновенный. Низкий резкий голос, взрывающийся смешком. В общем, ничего особенного, и таким уж привлекательным его не назовешь. И Бекка не понимала, почему рядом с ним ей всегда немного не по себе.

– Что ты тут делаешь? Вчера, вроде, собиралась неделю не выходить на работу.

– Собиралась. Но я и не выхожу.

– Бекка, в чем дело?

– Ты разговариваешь как еврейская мамочка.

Он рассмеялся. Они оба знали – Стен был янки чистейшей воды, англиканин. Правда, с тех пор, как он окончил школу, в церкви его никто не видел. И он этим страшно гордился.

– Ну так что?

Ее рука потянулась к волосам, но вместо этого Бекка открыла крышку шкатулки.

– Бабушка взяла эту шкатулку в дом престарелых. Там документы… и всякое другое. Возможно, я сумею понять, кем она была на самом деле.

– Что значит – на самом деле? Она была милой дамой, еврейской бабушкой. Прогуливалась вокруг квартала каждый день в любую погоду – будь то дождь, снег или град. Хатфилдская достопримечательность. Кем она была! Думаешь, она была шпионкой? Русским агентом? Поставщиком оружия для Иргуна? Подружкой мафиози? Тайной музой Харлана Эллисона? Уж не думаешь ли ты, что ее прошлое связано со стриптиз-клубом на 42-й улице в Нью-Йорке?

Бекка понимала – он старается ее рассмешить. Но ответить смогла только:

– Будь я проклята, если знаю.

– А что говорят родители?

– То же самое.

Он склонил голову на бок.

– Правда?

– Ага.

Он отлепился от двери, подошел и уселся на край ее стола. Чего-то ждал, а ждать он умел.

Бекка снова дотронулась до шкатулки – так трогают талисман.

– Никто точно не знает, откуда она приехала. Она никогда не рассказывала. Она … нет, это звучит так глупо…

– Все равно скажи. Если это глупость, а факты ее подтвердят, то ты гений. Если глупость, и факты не подтверждают, рассказ не сделает глупость глупее. И тебя тоже.

Бекка подняла глаза к потолку, вздохнула.

– Иногда я сомневаюсь, знала ли бабушка сама, откуда она родом.

– Все это знают. Или ее удочерили? Меня вот усыновили. Но я знаю, откуда я родом. Я знаю своих приемных родителей. И свою биологическую мать знаю. Это было моим первым журналистским расследованием. Мне было четырнадцать.

– Я понятия не имела, – прошептала Бекка.

Стен только плечами пожал, словно его не волновало, жалеет она его или восхищается.

– Так что ты имеешь в виду? Давай рассказывай.

Бекка открыла шкатулку.

– Я не уверена… Знаю только, что бабушка всегда вспоминала прошлое как волшебную сказку.

Стен положил руку на крышку шкатулки, заглянул внутрь.

– Какую сказку?

– О принцессе Шиповничек. Ну, ты знаешь, «Спящая красавица». Бабушка всегда уверяла, что она – принцесса, и на замок опустилась мгла, и все уснули. Проснулась она одна – от поцелуя принца.

– Всегда?

Стен наклонился, и между ними как будто проскочила искра. Ничего личного, она давным-давно это выучила. Когда разговор его интересовал, Стен обычно наклонялся к собеседнику. Ловил каждое слово. Поэтому и был прекрасным журналистом.

– Она правда так говорила?

Бекка немного отодвинулась, изо всех сил постаралась говорить спокойно.

– Если ты имеешь в виду – до того, как заболела, то да, всегда. Насколько я помню.

Он откинулся назад, помолчал. Потом заговорил:

– А факты?

Он взял верхний документ – визу.

– Какие-нибудь семейные замки? Дворцы? Или, по крайней мере, особняки?

Он внимательно рассматривал визу.

– У нее не было денег, о которых стоило бы упоминать, Стен. Мы всегда считали, что она приехала в Америку до войны, но, судя по всему, она въехала в 1944 году. Она много работала, всю жизнь экономила и копила. Работала, пока не заболела. Стала все забывать.

– У Анастасии тоже не было денег, – спокойно возразил Стен. – Свергнутые монархи остались без своих замков и дворцов…

– Побойся Бога, Стен, она еврейка!

– Она получила въездную визу в разгар войны. Может, она из Ротшильдов. Приехать сюда, не имея достаточных связей, – семейных или дружеских – было бы непросто. Кто-то должен был за нее поручиться. А может, она работала у Ротшильдов в их замке, дворце или особняке. И что там с принцем?

Бекка покачала головой:

– Мы даже не знаем, была ли она замужем.

Бекка чуть не плакала. Стен протянул руку и нежно взял ее за подбородок.

– Моя биологическая мать не была замужем. Ну и что? Значит, ты не нашла ни замков, ни принцев? По крайней мере, пока. Разве что в сказке. Сочувствую, что твоя бабушка умерла. Она мне очень нравилась. Но расследование только начинается.

Он поднялся и, насвистывая, ушел в свой кабинет. Бекка узнала мелодию: Стивен Сондхайм, «В лес». Совсем недавно она видела этот мюзикл в Массачусетском университете. Легонько покусывая нижнюю губу, Бекка вдруг поняла, что все еще ощущает пальцы Стена на подбородке.

Минут пятнадцать она перетасовывала бумаги, пока не почувствовала, что видит их как-то по-другому. Так она поступала при начале любого нового дела. Бекка сосредоточилась, снова просмотрела визу и вырезку, повздыхала. Вырезка была из газеты «Палладиум таймс» в Освего. Обычные местные новости, репортаж о городском совете. На обороте – рекламное объявление. Бекка даже толком не знала, где это – Освего. Кажется, в штате Нью-Йорк. Она направилась к шкафу, где лежали карты.

Освего находился на берегу озера Онтарио, на полпути между Рочестером и Сиракузами. В журнале «Редактор и Издатель», в котором могло найтись все о газетной индустрии, отыскались и выходные данные «Палладиум таймс».

Набирая номер, она шептала: «Озеро Онтарио», вспоминая полоску воды за домами на фотографии.

– Что я делаю? – повторяла она, слушая гудки и раз за разом подчеркивая телефонный номер газеты жирной чертой.

Тот, кто наконец взял трубку, оказался журналистом. Бекка представилась.

– Чем я могу вам помочь как журналист журналисту? – спросил ее собеседник.

– Как вам кажется, с какой стати моя бабушка хранила вырезку из «Палладиум таймс» за 1944 год?

– Кто ж ее знает. Бабушек не поймешь. Вот моя, к примеру, собирает осиные гнезда. Среди прочего.

– Вырезка от того же месяца, что и ее въездная виза, – добавила Бекка.

– Въездная виза?

– Да. Это важно?

– А, так она беженка?

– Вроде того, – ответила Бекка. По спине побежал холодок, кажется, удалось сложить кое-какие детали вместе. – Я точно не знаю.

– Не уверен, что это важно, но в Освего во время войны был единственный лагерь беженцев в Америке. Форт Освего. Рузвельт организовал этот лагерь в августе 1944 года. Тут интернировали около тысячи человек. Из Италии, точнее из Неаполя. В основном евреев и примерно сотню христиан. Мы недавно напечатали об этом серию статей. Тема актуальная – в Форте теперь музей.

Бекка так стиснула телефон, что заболела рука.

– Можете прислать мне копии?

– Конечно, милочка. Давайте адрес.

Она пропустила «милочку» мимо ушей и продиктовала свой адрес.

– Кстати, – добавил он, – могу подсказать пару мест, которые вас заинтересуют. Минуточку…

Было слышно, как он роется в столе и отпускает цветистые проклятья.

– Государственный архив… Да куда ж подевались эти… А, вот они. В Вашингтоне должны быть материалы по беженцам, документы, всякое такое. Думаю, Комитет по военным беженцам. Или Комитет по перемещенным лицам.

Бекка накарябала названия в блокноте.

– У них может быть больше информации, чем в наших статьях.

– Спасибо!

– Пожалуйста. Моя бабушка умерла месяц назад. Вы не поверите, что мы нашли у нее в шкафу. Кое-что… ну… очень неожиданное.

– Не сомневаюсь, – приветливо ответила Бекка.

– Нет, правда, ужасно неожиданное.

– Можете сразу же выслать эти статьи? – спросила Бекка.

– Уже на почте! Если потребуется что-нибудь еще, звоните! Я Аллан. С двумя «л». Профессиональная солидарность, всякое такое.

Глава 9

– Вокруг дворца начала разрастаться живая изгородь из шиповника с острыми колючками, – рассказывала Гемма, укладывая внучек спать. Она вела себя как обычно, хотя и бабушка, и внучки лежали в спальных мешках в большой палатке.

– Что такое колючки, Гемма? – спросила Сильвия. – Ты так и не объяснила.

– Лучше вам не знать.

– Мы хотим знать! – заявила Шана. – Мы хотим знать все!

Малышка Бекка сосала палец и уже почти спала. Из палатки поменьше доносился тихий разговор доктора Берлина с женой.

Не обращая внимания на вопросы, Гемма продолжала рассказывать сказку.

– Выше и выше росли колючки. Они покрыли окна, они покрыли двери, они покрыли высокие башни замка, так что никто не мог заглянуть внутрь и…

– Никто не мог выглянуть наружу, – подхватила Сильвия. – Но ты так и не объяснила про колючки.

– Не мешай слушать, – Шана толкнула сестру локтем.

– И никто не мог выглянуть наружу, – говорила Гемма, не обращая внимания на двух ворчуний. Она смотрела на спящую Бекку. – И никто даже не подозревал, что в замке все спят.

– А я хочу про колючки, – настаивала Сильвия.

– Заткнись, – сказала Шана.

– Гемма, она сказала заткнись!

– А вот и нет!

– А вот и да!

– И никто даже не подозревал, что в замке все спят, – многозначительно повторила Гемма. – Никто про них не рассказывал, да и я не буду.

– Расскажи сейчас, – попросила Сильвия.

– Расскажи! – взмолилась Шана. – Пожалуйста, Гемма! Пожалуйста-распожалуйста! Расскажи про клубнику и про розы.

Но в этот вечер так и не удалось уговорить Гемму закончить сказку.

Глава 10

Аллан – с двумя «л» – послал вырезки только через десять дней. Язык заметок был такой скучный, что Бекка с трудом продиралась сквозь текст. Кое-что отмечала желтым маркером. Письмо из Государственного архива – даже удивительно – пришло в тот же день. Вечером Бекка устроилась с бумагами в столовой.

Дома было тихо. Сильвия и Шана с мужьями и детьми отбыли, наконец, домой, Бекка даже удивилась, насколько неохотно. Бекка пообещала Шане непременно позвонить, если ей хоть чуточку взгрустнется. Сильвия сунула Бекке в карман чек на двести долларов и шепнула: «Купи себе что-нибудь, сестренка. Порадуй себя».

Бекка сидела, зарывшись в бумаги. Мимо нее на кухню прошел отец.

– Старая бумага этого не выдержит, – пробормотал он на ходу. – Твоя бабушка столько лет хранила кучу документов и вырезок, а ты порвешь их за две недели.

Следом появилась мама.

– Оставь девочку в покое, Джеральд. Обещание есть обещание.

Они прошли через кухню и дальше, через другую дверь, добродушно препираясь насчет попкорна, а Бекка снова углубилась в документы.

Статьи Аллана Салембье о лагере в Форте Освего не открыли ей ничего важного о бабушке, однако это все же была отправная точка. С другой стороны, Государственный архив прислал целый пакет документов, имеющих отношение к Освего, в том числе биографические данные. Там не было информации ни по Авроре Штейн, ни по Авроре Мандельштейн, ни по Женевьеве Мандельштейн. Зато чудесным образом обнаружилась Гитл Мандельштейн!

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О ГРАЖДАНИНЕ СОЮЗНОГО ГОСУДАРСТВА, ГРАЖДАНИНЕ США ИЛИ ГРАЖДАНИНЕ НЕЙТРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА – так был озаглавлен первый лист. Гитл Мандельштейн была замужем, прежде жила в Польше, белая, еврейка, трудоспособная. Все написано твердым почерком. Вместо даты вступления в брак стоит пробел, и место проживания в Польше не указано. Ответов на вопросы о профессии и образовании тоже нет. Повис и вопрос: ИМЕЕТ ЛИ ЗАЯВИТЕЛЬ ДОМ, КУДА ХОТЕЛ БЫ ВЕРНУТЬСЯ? Анкета была датирована 1944 годом.

– Гитл, – прошептала Бекка. – Гитл Мандельштейн. Твоя жизнь – сплошные пробелы. Можно ли их заполнить почти через пятьдесят лет? Неужели это ты – моя бабушка? Моя Гемма?

Из гостиной донесся взрыв хохота. Отец всегда веселился от души. Смех прозвучал как ответ на ее вопросы. И этот ответ ее не устраивал.

НАЗОВИТЕ ВАШИ НАСТОЯЩИЕ ИМЯ И ФАМИЛИЮ. Гитл Роза Мандельштейн.

– Роза? Неужели? Это элементарно, мой дорогой Ватсонштейн!

ЕСЛИ ВЫ ЗАМУЖЕМ, НАЗОВИТЕ ВАШУ ДЕВИЧЬЮ ФАМИЛИЮ. Гитл Роза Мандельштейн.

– Поняла ли ты вопрос, Гитл? Английский оказался слишком трудным?

ПОД КАКИМИ ИМЕНАМИ ВЫ ЕЩЁ ИЗВЕСТНЫ? (ВКЛЮЧАЯ ПСЕВДОНИМЫ ИЛИ ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ ИМЕНА, ПОД КОТОРЫМИ ВЫ ИЗВЕСТНЫ.) Księżniczka.

– А еще Ева. Аврора. Гемма.

ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ПОСТОЯННЫЙ АДРЕС. Ответ перечеркнут жирной чертой.

ПОЛ: ЖЕНСКИЙ. РОСТ: 5 ФУТОВ. ВЕС: 139 ФУНТОВ[1]. ВОЛОСЫ: РЫЖИЕ. ГЛАЗА: ГОЛУБЫЕ.

– Точно Гемма! Рост, цвет волос, глаз. Вес… что-то слишком много, – вздохнула Бекка.

На остальные вопросы ответов по большей части не было: имя отца, имя матери, возраст. Она их не знала? Или что-то скрывала? Зачем скрывать, ведь ее война уже кончилась? Она была в безопасности. В Америке, в Форте Освего, в убежище. Бессмыслица какая-то…

Под вопросом: ИМЕЕТЕ ЛИ ВЫ ЖИВЫХ ДЕТЕЙ? кто-то приписал странной здесь готической скорописью: «Со дня на день ожидает ребенка».

– Вот и объяснение весу, – пробормотала Бекка.

Она встала и пошла в гостиную. По телевизору как раз началась реклама. Отец, щелкнув пультом, выключил звук и протянул жене попкорн.

– Мам, когда именно ты родилась?

– Тридцатого августа, милая. Я думала, ты знаешь, раз каждый год даришь мне подарки.

– Я имела в виду год.

– Ну сорок четвертый, а что?

Звук включился, комнату заполнила энергичная музыка – передавали «Закон Лос-Анджелеса».

– Со дня на день! – воскликнула Бекка.

– Что, милая? – переспросила мама.

На экране Майкл Такер громко ссорился с женой.

– Может быть, – повторила Бекка погромче, – от четырнадцатого до тридцатого августа и вправду «со дня на день».

– Так ты думаешь, что Гитл Мандельштейн и есть твоя бабушка и она приехала откуда-то из Польши? – спросил на другой день Стен. Он взъерошил волосы, наморщил лоб и на минуту задумался.

– А то, другое, непроизносимое имя, под которым она была известна, что оно значит?

– Понятия не имею.

– Это идиш?

– Скорее, польский. Но это просто догадка.

– А чего гадать? Выясни. Это твоя единственная зацепка.

Он смотрел ей прямо в глаза. Бекка отвела взгляд.

Стен вернулся в свой кабинет, закрыл дверь. Бекка откинулась на стуле. Под привычный, уютный редакционный шум хорошо думалось. Она писала заметку о забастовке на местной фабрике, составляла рейтинги местных ресторанов и магазинов, а в промежутках успевала повозиться с бабушкиными бумагами. В голове звучал и голос Хови: «Невроз навязчивых состояний», и папино предостережение: «Не порви ветхие документы». Один Стен ее поддерживает!

Следующим утром, как только она появилась в редакции, к ней подошел Стен. Он присел на край стола, наклонился и низким, хриплым голосом произнес:

– Истории. У каждого из нас своя история. И даже те, что кажутся сплошным враньем, скрывают глубоко спрятанную правду. Не думаю, что ты успокоишься, пока не выяснишь все о прошлом твоей бабушки. Как я не успокоился, пока не узнал, кто моя биологическая мать.

Бекка схватила телефон и позвонила в муниципалитет.

Она приветливо поздоровалась с секретаршей.

– Соболезную вашей утрате, – сказала секретарша.

– Спасибо. Я как раз звоню по поводу бабушки.

– Да, в чем дело?

– Ее когда-то называли Кси-еж-ниж-ка. Кажется, это польское слово, а я знаю, вы дома говорите по-польски.

Секретарша рассмеялась:

– Ну и произношение!

– Слишком много шипящих, – смутилась Бекка. – Это обычное имя?

– Совсем не имя. Произносится Кшен-жнич-ка. «Н» носовое, как во французском. Это значит «принцесса».

– Принцесса… – эхом отозвалась Бекка, не веря своим ушам.

– Король, королева и… Точнее, это «юная принцесса». Для старой принцессы есть другое слово. Надо же, Кшенжничка!

– Будь здорова! – отозвалась Бекка, и они обе расхохотались. И правда, получилось похоже на чихание.

Бекка повесила трубку. Сердце колотилось как бешеное. Геммино второе имя – Роза. Другое – прозвище, псевдоним? – Принцесса.

– Ну, Ватсонштейн, – сказала она сама себе, – элементарно, да?

Еще с час Бекка изучала бабушкины бумаги, но больше ничего извлечь не смогла. Наконец, она отодвинула все на край стола и вернулась к статье о забастовке. Тут-то в ее распоряжении фактов хоть отбавляй – все причастные жаждали рассказать о своих проблемах, но она никак не могла нащупать главное.

К полудню в голове у Бекки каша была такая, какой не бывает и после целого дня напряженной работы.

Она вышла на воздух с баночкой йогурта и уселась на все еще холодную землю. Вода, дробящаяся о скалы, заглушала все звуки. Если не считать перебранки двух вьюрков по поводу вчерашних крошек.

– Хотите? – она протянула птицам недоеденную баночку. – Или йогурт вам не по вкусу?

– А я бы не отказался, – Стен присел на корточки рядом с Беккой. Неумолчный шум водопада заглушил его шаги.

Бекка не возражала, когда Стен забрал у нее клубничный йогурт и ложечку, зачерпнул, положил в рот.

Она почувствовала, как неудержимо краснеет.

– Почти ничего не осталось! – разочарованно сказал Стен, заглянув в баночку. – Схожу-ка я, пожалуй, к Монти, куплю себе новый.

Он вернул Бекке остатки йогурта.

– Ну, как расследование? Продвигается?

– Фактов полно, а смысла маловато.

– Не можешь найти стоящие улики?

Бекка на миг смутилась, но потом до нее дошло, что он говорит о бабушке.

– О, это расследование! Я выяснила, что Кшен… жничка… – Она запнулась на сложном слове, – значит принцесса.

– Будь здорова!

Бекка захихикала.

– Принцесса, надо же. Мне все больше и больше нравится эта история. Но не стоит разговаривать об этом на работе. Можно мне зайти вечером, я бы взглянул на документы?

– Нет. Да. Ну… – Она краснела все больше, щеки уже предательски горели.

– Отлично. – Он не показывал виду, что замечает ее смущение. – Я приду вечером, часов в семь, нормально?

– Норма… – начала было Бекка, но Стен уже шагал через лужайку к улице. Она так и смотрела ему вслед с открытым ртом, пока Стен не пропал из виду. Потом опустила глаза на пустую баночку с йогуртом, провела пальцем по краю, сунула палец в рот и со смаком облизала.

Глава 11

– Это продолжалось сто лет, – рассказывала Гемма.

– Почему? Почему сто лет? – спросила Бекка.

Они чистили яблоки для яблочного соуса. Гемма делала лучший в мире яблочный соус! Даже лучше покупного. Так думала Бекка. А Сильвия с Шаной соус ненавидели.

– В нем куски, в нем комки, – распевала Шана.

– В нем семечки, – вредничала Сильвия. Она наотрез отказалась есть свою порцию.

– Сотня лет или тысяча – не имеет значения, – сказала Гемма. – Смерть есть смерть.

– Они же не умерли, – напомнила Сильвия. – Просто уснули.

– Вот поэтому и сто лет. Прошло сто лет, и принц из соседней страны…

– Из Америки? – спросила Бекка. Других стран она не знала.

– Из Англии? – Сильвия уже ходила в школу и разбиралась в таких вещах.

– Из Франции? – Шана тоже кое в чем разбиралась.

– Вижу Лондон и Париж, ну а ты куда глядишь? Вижу Шанины трусы удивительной красы! – пропела Сильвия.

– А вот и не видишь!

– А вот и вижу!

– Ничего ты не видишь! Гемма, скажи ей!

– Я тоже вижу, – встряла Бекка, хотя, конечно, ничего не видела. Ей сразу же стало стыдно, ведь врать нехорошо.

– Принц прибыл из соседней страны… – Гемма попыталась снова завести сказку, но ее никто не слушал – в этот момент трусы оказались куда интереснее принцев.

Глава 12

Стен пришел ровно в семь, будто поджидал за дверью, пока городские часы не пробьют последний миг уходящего часа. И Бекка открыла сразу же, будто не могла ждать ни секунды.

– Добрый вечер, доктор Берлин, миссис Берлин, – он поздоровался с родителями преувеличенно официально, словно явился пригласить их дочь на свидание.

– Все документы в столовой.

– Отлично! Тогда за работу.

– Вы явно не любитель прелюдий, – отметил доктор Берлин.

Бекка покраснела, а Стен рассмеялся:

– Для расследования прелюдии не нужны. Пришел, разобрался, ушел.

Они пошли в столовую, а отец, кивнув на прощание, поднялся к себе наверх. Бекка выдохнула с облегчением – еще слово, и она бы его придушила.

– Ну что ж, будь моим гидом! – Стен широким жестом обвел бумаги, аккуратно разложенные на столе. – Свежий взгляд, всякое такое.

Бекка повела его вокруг стола. Начала рассказывать о том немногом, что удалось извлечь из Гемминого архива. Наклоняясь время от времени над каким-нибудь документом, чтобы получше его разглядеть, Стен сдвигал очки на макушку. Он обошел весь стол, прежде чем позволил себе первое замечание.

– Да уж, коллекция на редкость разношерстная.

Очки снова были у него на носу.

Бекка кивнула.

– Насколько я могу судить, ты извлекла из этой кучи бумажек все, что можно. Настало время поработать ножками.

– Что ты имеешь в виду?

– Завтра суббота. Давай съездим в Форт Освего.

– Но…

Она понятия не имела, далеко ли это.

– Пять-шесть часов езды. У меня однокурсница там живет. Можем остановиться у нее. Я веду, ты прокладываешь маршрут. – Он ухмыльнулся. – Я сужу о людях по тому, умеют ли они читать карту.

Бекка еле удержалась, чтобы не спросить, насколько близко он знаком с однокурсницей из Освего. В конце концов, это не ее дело. Она просто кивнула:

– Когда мы путешествуем, я всегда отвечаю за маршрут. Мама в картах ничего не понимает, путает восток с западом. А Сильвия с Шаной не могут не спорить. Вот мне и пришлось стать штурманом. И я в этом мастер!

– Я знал! Выезжаем пораньше. Не забудь захватить все это с собой. Может, у Саманты возникнут какие-нибудь идеи.

«Саманта, – подумала Бекка. – Естественно».

– До завтра. В семь, не позже. – Он резко повернулся и направился к двери, выкрикивая на ходу: – До свидания, доктор Берлин, до свидания миссис Берлин.

Бекка закрыла за ним дверь. Родители стояли в дверях гостиной.

– Какое короткое свидание, – сказала мама.

– Это не свидание. Мы завтра едем в Освего.

– Куда?

– Это в штате Нью-Йорк, – объяснила Бекка.

– Дотуда добрых шесть часов, – сказал отец. – Планируешь остаться на ночь?

– Не знаю… да… нет… возможно.

– Говорил я, что он не любитель прелюдий.

– Джеральд!

– Мы остановимся – если останемся – у друга Стена по колледжу. – Бекка произнесла это медленно, выделяя каждое слово, как будто разговаривала с иностранцами.

– Отлично, милая. И кто же это?

– Ее зовут Саманта.

– Естественно, – кивнул доктор Берлин.

– Мне двадцать три года!

– Вполне солидный возраст. – Миссис Берлин решительно взяла мужа под руку и увела обратно в гостиную.

Бекка убежала на кухню, налила стакан холодной воды и выпила залпом. Что бы ей завтра надеть?

В конце концов она остановилась на серых шерстяных брюках – в поездке платье может стеснить, а джинсы кажутся слишком повседневными для возможных интервью. Надейся Бекка, что Стен тоже озаботится своим внешним видом, ей пришлось бы разочароваться. Он появился ровно в семь и одет был, как вчера, да и как обычно: вельветовые штаны, рубашка с расстегнутым воротом и вельветовый пиджак, в котором Стен каждый день ходил на работу. На заднем сиденье обнаружилась корзинка для пикника и одеяло. Она не то чтобы подняла брови, но он что-то заметил в ее лице.

– Мы устроим пикник, а земля сейчас слишком холодная. Ты, конечно, сидишь у водопада в любую погоду, дождь там или солнце. Но мы едем на север, там гораздо холоднее.

Это было похоже – и не похоже – на свидание. Они болтали обо всем и ни о чем – о погоде, о политике, о редакционных делах. Все изменилось, когда Бекка спросила Стена о его поисках биологической матери. По тому, как он говорил и внезапно замолкал, какие паузы делал, Бекка поняла – об этом он говорит нечасто, а она коснулась чего-то очень личного. И сама не заметила, как выпалила:

– Почему? Ну, почему ты никогда об этом не рассказывал?

Стен ответил не сразу. Автомобиль мчался по шоссе. Бекка ждала, и ей казалось, она не выдержит. Она уже приготовилась извиняться, прикидывая, как бы сделать это повежливее, но тут он заговорил:

– Когда я узнал, кто моя мать, и поверил, что она и вправду понятия не имеет, кто мой отец, я без сожаления выкинул эту историю из головы. С концами. Сказано-сделано. На работе я поступаю точно так же. Эта женщина не имела отношения к моей жизни, как и я не имел отношения к ее. Я нашел ответы на вопросы и выкинул это из головы.

– Думаешь, у меня будет так же? – спросила Бекка.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда я найду то, что ищу…

– Если найдешь. Понимаешь, может и не получиться.

Она задумчиво покивала:

– Если я найду ответы на все вопросы, думаешь, история на этом закончится?

– Это зависит от истории.

– Как так?

– Какой будет у истории конец – счастливый, как у всех волшебных сказок, или нет?

Стен увеличил скорость, чтобы обогнать медленно ползущие машины.

– У Гемминой истории про Спящую красавицу никогда не было счастливого конца.

– Как же она заканчивается? – Стен вернулся в правый ряд и посмотрел на Бекку.

Она пожала плечами.

– Поцелуем. И свадьбой.

Он рассмеялся:

– Разве это не счастливый конец? Обожаю поцелуи.

И добавил через мгновенье:

– И свадьбы тоже.

– Только про принца потом никто не вспоминал. Как будто после свадьбы он просто исчез. Остались только принцесса и ее маленькая дочка. Осторожно!

Водитель перед ними внезапно ударил по тормозам.

Стен мастерски притормозил и одновременно слегка взял вправо.

– Идиот, – буркнул он себе под нос.

Бекка не поняла, о ком он – о водителе передней машины или о самом себе.

До поворота на Освего они ехали почти семь часов: пикник задержал их на целый час. Стен выложил припасы: куски жареной курицы, вино, хлеб, сыр, сельдерей. Плюс два йогурта. Ложки он забыл.

Бекка, смеясь, залезла в сумку.

– Та-дам! – триумфально провозгласила Бекка, извлекая на свет старую пластмассовую ложечку, явно знававшую лучшие времена.

– Ложка с историей, – сказал Стен, обтирая ложку об рубашку.

Они по очереди ели одной ложкой, и после этого им почему-то стало легче друг с другом.

На въезде в Освего Стен вручил Бекке исписанный его неряшливым почерком листок со множеством указаний по маршруту. Бекка зачитывала эти указания так, чтобы у Стена было достаточно времени перестроиться в другой ряд и повернуть. А поворотов было предостаточно.

– Девочка моя, – пробормотал Стен.

Сказал он это с усмешкой, и Бекка поняла – она и не девочка, и не его.

К середине дня они доехали до нужной улицы.

– Вот – дом девятнадцать, – показала Бекка.

Это был дом тридцатых годов, без претензий, но на вид удобный. По мнению Бекки, слишком большой для одного человека. Она очень старалась не расспрашивать о Саманте, и Стен тоже молчал, что было для него совершенно нехарактерно. Сказал только, что она иллюстрирует детские книги. Уточки, зайчики – что он в этом понимает? Насколько же близким другом была для него Саманта? «Вместе выпускали студенческую газету», – упомянул Стен как бы между прочим. И как же с призывов «Все на баррикады» она скатилась до рисования зайчишек в штанишках?

Через лужайку перед домом девятнадцать пробежала темноволосая девочка. От бега ее пухлые щечки раскраснелись. На мгновение Бекка понадеялась, что это точная копия Саманты. Но следом бежал еще один ребенок, за ним третий. Они забежали в соседний дом, и Бекка тяжело вздохнула.

– Пора бы уже вылезти из машины и размяться. – Кажется, Стен неправильно понял ее вздох.

– Пора.

Они вытаскивали сумки, когда дверь дома девятнадцать открылась и на крыльцо вышла высокая стройная блондинка. (Она просто обязана была оказаться высокой стройной блондинкой!)

– Стен! – воскликнула блондинка и приветственно помахала рукой.

– Давненько не виделись! – отозвался Стен, опуская очки на переносицу. – Инструкции были отличные.

– Кое в чем я сильна, – ответила Саманта, и было понятно – сильна она далеко не только в этом.

– А ты Бекка? Входи же! Вы ели? Линн придет только в семь, детей я покормлю пораньше, но и сейчас найдется, чем перекусить.

Бекка расплылась в улыбке. Линн! Это же женское имя? Ура, Саманта никак не могла быть подружкой Стена.

– Мы поели по дороге, спасибо. Какой чудесный дом!

И Бекка говорила совершенно искренне.

Линн тоже оказался высоким, но блондином он был давным-давно. Сейчас он был почти лысым.

После неизбежных шуток про мужское имя «Линн» и женское «Сэм» и воспоминаний о вечеринках, где их вечно путали, Бекка призналась, что сочла Линна второй половиной лесбийской пары.

– Я – лесбиянка? – Саманта расхохоталась. Стен и Линн вторили ей от души. «Немножко слишком от души», – подумала Бекка.

За едой дети шумели, затевали возню – розовощекая девочка и ее трехлетний братик, как все дети в этом возрасте, похожий сразу и на девочку, и на мальчика. Потом ели взрослые, а дети вели себя тихо – их усадили перед телевизором смотреть диснеевский фильм.

За столом Стен и Саманта повспоминали прошлое, но в основном разговор шел о политике. Линн был более консервативным, чем Стен, и они слегка поспорили о событиях в Советском Не-союзе, как выразился Линн, и о беспорядках на Ближнем Востоке. Саманта подначивала обоих, задавала наводящие вопросы, так что дискуссия грозила затянуться. Казалось, ей доставляло удовольствие их сталкивать. Бекке стало неуютно, она сама не понимала почему. Ей скорее не нравился стиль разговора, чем его содержание.

Подали десерт: превосходнейший крем-брюле (Саманта была сильна и в этом). Дети вертелись вокруг матери, умоляя дать и им по чуть-чуть, а Саманта вдруг сказала:

– Бедная Бекка никак не дождется ответов на свои вопросы. Вы же ехали в такую даль не просто, чтобы поужинать. Я пошла укладывать этих маленьких чудовищ, а ты, Стен, пока все объясни.

Бекка резко повернулась к Стену. Он поднял руки, словно сдаваясь.

– Саманта имеет в виду, что они с Линном пригласили в гости людей, живших тут в сороковые, и те, наверно, смогут что-нибудь припомнить. Линн состоит в совете местного музея, а Саманта иллюстрировала их буклет. Так что они не новички в теме прошлого Освего.

В дверь позвонили. Линн встал, чтобы открыть. Вошли женщина и двое мужчин. Всем троим хорошо за шестьдесят, а может, и за семьдесят.

Линн представил всех друг другу, усадил в гостиной, принес кофе.

Усталого мужчину с гривой седых волос и мешками под глазами звали Рэндольф Фейст. Глаза у него, когда-то, наверняка, пронзительно-голубые, выцвели до водянистого цвета. Он был учителем старших классов.

Женщина, Мардж Пирс, прежде чем сесть, дважды пригладила рыжие от хны волосы. Она заняла самое мягкое кресло, заявив: «Это мое законное место». Бекка заметила и отекшие лодыжки, и слишком тесные туфли.

Но больше всего Бекку заинтересовал Харви Гольдман. Невысокий и поджарый, как бегун, с лицом, похожим на старый пергамент. На пергаменте этом множество раз писали, соскабливали и снова писали. Бекка могла поклясться, что далеко не все надписи были приятными.

Они несколько минут просто поболтали – о погоде, о поездке, о том, как изменился Освего.

– И не к лучшему, – объявила Мардж и тут же добавила. – Далеко не к лучшему.

Пока она рассуждала о состоянии дел в Освего, Бекка встала, вышла в коридор, где оставила палисандровую шкатулку, и вернулась, прижимая шкатулку к груди, как младенца.

Стен как раз заканчивал объяснять причины их приезда.

– Если бы мы смогли узнать что-нибудь о вашей… причастности… к беженцам и «Тихой гавани». И не взгляните ли вы на эти фотографии?

Рэндольф прокашлялся.

– Я был одним из учителей, которые приводили школьников посмотреть лагерь в день открытых дверей.

– Не были они для нас открыты, – буркнул Харви.

– Видите ли, – продолжил Рэндольф, не обратив внимания на слова Харви, – ходили разные слухи…

– Какие слухи? – спросила Бекка.

– Довольно глупые. Что беженцы – а тут их было не меньше тысячи – роскошествуют на деньги налогоплательщиков. И мы, конечно, готовы были этому поверить. Что поделаешь – война! Мальчики и девочки ни о чем другом не говорили. А это значит – их родители дома говорили то же самое, если не хуже. Старшеклассники вечно так – повторяют родительские доводы как свои собственные. Тогда Ральф…

– Мистер Корнелл, – вклинилась Мардж и снова пригладила волосы, – директор школы. Я как раз была одной из старшеклассниц. Слышали бы вы, что все они болтали!

– …Ральф настоял, чтобы старшеклассники пошли и увидели лагерь сами. Хватило одного взгляда на голые бараки и колючую проволоку…

– Колючки, – пробормотала Бекка.

– Колючая проволока? – удивился Стен. – Зачем? Это же беженцы, не преступники.

– Да, колючая проволока, – подтвердил Харви. – И это, имейте в виду, когда в других местах немецким военнопленным даже давали увольнительные на выходные!

– Как только мы их увидели, – пылко перебила Мардж, – многие стали приходить каждый день после школы и приносить сладости и всякое такое.

Харви фыркнул:

– Вы совали свои конфеты сквозь проволоку, как зверям в зоопарке!

Ясно было, что он говорит это не в первый раз.

– Ну, Харви, нельзя же отрицать, – начал Рэндольф, – дети-беженцы даже стали ходить в школу, как только ситуация немного смягчилась. И это было так давно.

– Время не отменяет совести, – отрезал Харви. – Никакое время этого не сотрет.

Он расстегнул пуговицу на манжете, закатал рукав и показал всем выцветший голубой номер, вытатуированный на левой руке.

– Время лечит раны, но шрамы остаются, – примиряюще сказал Стен.

Харви опустил рукав, застегнул пуговицу. Мардж смотрела на свои туфли. Она три раза постучала пухлой ножкой по полу, словно отгоняла злые силы. Рэндольф вопросительно посмотрел на Бекку.

– Что еще вы хотели бы знать? У нас есть музей. «Тихая гавань». Есть книга Рут Грубер. Называется «Гавань». Вы читали?

– Мистер Фейст, я в первый раз услышала о Форте Освего лишь пару дней назад. Когда умерла моя бабушка, среди ее вещей мы нашли вот эту шкатулку. Там были газетные вырезки из «Палладиум таймс» и старые фотографии. Я просто стараюсь узнать хоть что-нибудь о бабушкином прошлом. Возможно, она была в лагере для беженцев. Некоторые ее бумаги на это указывают.

Бекка изо всех сил старалась не проговориться о «Спящей красавице».

– Как ее звали? – спросил Харви.

– Гитл. Гитл Мандельштейн. Или Аврора Штейн. Или Женевьева. Кажется, у нее было множество имен.

– Гитл, Гитл, – Харви закрыл глаза. Он ощупывал левую руку, словно лагерный номер под рукавом рубашки был написан шрифтом Брайля, и медленно качал головой: – Аврора. Женевьева…

– Могу я показать вам фотографии? – Голос Бекки упал до шепота.

– Готово! – В комнату влетела ликующая Саманта и, казалось, вдохнула энергию во всех остальных. – Маленьких чудовищ усмирили. Кому еще кофе?

Чашки были наполнены, и напряжение, чем бы оно ни было вызвано, сразу же спало. Бекке пришло в голову, что это так и задумывалось – эффектный выход, как на сцене. И она немедленно почувствовала себя виноватой, словно подумать такое о старой подруге Стена – настоящее предательство. Бекка поспешно достала фотографии и протянула их Харви.

– Так давно это было, – прошептал он, качая головой.

Вдруг он впился взглядом в одну из фотографий – там Гемма в мешковатом платье стояла в окружении нескольких человек. Он показывал пальцем на одного из молодых людей на снимке. Бекка заметила, что на указательном пальце у него нет ногтя.

– Харви, что с вами? Что случилось? – спросила Саманта.

Харви прикрыл глаза. Саманта взяла его за руку.

– Это я! – сказал Харви. – В нашем музее множество фотографий, но это единственная, на которой есть я. Старые кошмары возвращаются.

Бекка рассматривала фотографию в его руке. Юноша с голодными глазами неотрывно смотрел на Гемму.

– А это Кшенжничка.

– Что? – хором воскликнули Бекка и Стен. Стен, как всегда, подался вперед.

– Так мы ее звали. Это значит «принцесса». Потому что…

Он запнулся – то ли не мог вспомнить, то ли не хотел вспоминать.

– Потому что она родилась в замке? – спросила Бекка. Слова застревали в горле.

– Еврейка – и родилась в замке? – Харви был в замешательстве. – Да нет. Просто она не желала иметь с нами никакого дела. Со мной. Как будто…

Его голос прерывался.

– Все это было… так давно…

– Пожалуйста, вспомните! – Бекка чуть не плакала. – Хоть что-нибудь! Ходила ли она в школу? Рассказывала ли о прошлом? Она…?

– У нее был младенец и не было мужа… Все, что я помню.

– Пожалуйста, мистер Гольдман. Прошу вас.

Тут Рэндальф учительским жестом поднял палец.

– Харви прав. Это было очень давно. Память такая непредсказуемая и ненадежная штука. Запоминаются неожиданные вещи. Помню, одна женщина, когда приехала, поцеловала землю.

– Вы этого не видели, Рэндольф! – прервала его Мардж. – Это было в газете.

– Возможно, – согласился Рэндольф. – Но мне кажется, что видел. Вот что я имел в виду, говоря о памяти. Тем не менее я помню детей-беженцев в школе. Жалкие, голодные, нервные, жмутся друг к другу. Но такие разумные, несмотря на плохой английский. Эта Рут Грубер, написавшая книгу, была одной из тех, кто отбирал беженцев для Форта Освего. И совсем не только евреев. Были и католики – им позволили ходить на службу в нашу церковь, ближайшую к лагерю. Насколько я помню, было и несколько протестантов.

– Нас привезли из Италии, – сказал Харви. – Из жары в холод. Один ребенок умер на пароходе. Вот что я помню. Мать два дня не могла плакать, но и говорить не могла. Когда мы миновали Статую Свободы, все плакали от радости, а она, бедняжка, наконец смогла выплакать свое горе.

На минуту воцарилась тишина.

– И я помню, как думал – мы свободны! – продолжал Харви. – Наконец-то свободны. Но внезапно снова оказались за колючей проволокой. Это было потрясение. Я был уверен – мы проделали весь этот путь, чтобы нас убили в Америке.

– А посмотрите на себя сейчас, – возразила Мардж. – Вы скупили пол-Освего.

– Какие еще пол-Освего? – немедленно возмутился Харви. – У меня только маленький магазинчик. Но мне этого достаточно.

– Прошу вас, – вновь вмешалась Бекка, не обладавшая даром Саманты появляться в самый выигрышный момент. – Расскажите о моей бабушке.

– Она держала себя как принцесса. Это я помню. Как будто вышла из волшебной сказки. Белоснежная кожа, огненно-рыжие волосы. Как будто ужасы войны не смогли нанести урон ее красоте. Вы немного на нее похожи, только глаза другие. У вас взгляд теплый, вы тут, с нами. А она была где-то еще. Мы, мальчишки, были слегка в нее влюблены. Но она с нами не разговаривала. Как будто на нее наложили заклятье.

– Заклятье? – переспросила Бекка.

– Это все нацисты. Они до сих пор наше проклятие.

– Нацистов давно нет, Харви, – Мардж снова поправила волосы.

– Для вас, может, и нет, но не для меня, – он вздохнул и встал на ноги. – Мне пора. Слишком поздно для такого старика.

– Я тоже старик, – проворчал Рэндольф.

– Не такой, как я, – Харви подмигнул Бекке. – Рад был познакомиться с внучкой Принцессы.

Он застенчиво улыбнулся, поцеловал Бекке руку, расцеловал Саманту в обе щеки и вышел.

Остальные вскоре последовали за ним.

Глава 13

– Принц приехал из соседней страны, – рассказывала Гемма. Бекка лежала в постели с воспалением легких. Сестры называли эту болезнь воспалением легким и мечтали тоже заразиться, но Гемма их прогнала.

– У вас не получится так легко прогулять школу, – объявила она.

– Почему ее всегда спасает принц? – спросила Бекка.

– Ты слишком много смотришь телевизор, – вздохнула Гемма. – Насмотрелась всяких ток-шоу. Наслушалась о правах женщин. В стародавние времена это всегда был принц.

У Бекки ужасно болело горло и слишком ныло в груди, чтобы спорить.

– Принц прискакал на коне вместе со своей дружиной. Он увидел живую изгородь и попытался заглянуть поверх нее. Он попытался заглянуть под нее.

– Почему было просто не вырвать ее с корнем? – спросила Бекка. Из-за температуры она капризничала.

– Он бы только изранил свои бедные руки.

Гемма намочила платок и медленно обтерла Бекке лицо, что-то напевая себе под нос.

– Тут подошел крестьянин и увидел, как принц старается заглянуть поверх изгороди, старается заглянуть под изгородь. «Лучше не надо, – сказал крестьянин, – то, что внутри, не должно выходить наружу». «Откуда ты знаешь?» – спросил принц. Крестьянин улыбнулся беззубым ртом: «Мы, крестьяне, всегда знаем такие вещи».

Гемма замолчала. Она опустила платок в тазик на комоде. Бекка уже почти спала. «А знаете ли вы о мужестве?» – спросил принц. И с этим словами он правой рукой схватил колючки.

Бекку бросило в дрожь. Эту часть она любила больше всего. Больше поцелуя, больше свадьбы, больше заклятия! Она сама не знала почему. Но у нее было воспаление легких, и, начав дрожать, она не могла остановиться, ее бил озноб. Гемма укутала ее одеялом и легла рядом – для тепла. Бекка заснула раньше, чем сказка подошла к концу.

Глава 14

Музей оказался сплошным разочарованием. Там были фотографии сотен женщин в мешковатых платьях, но только не Геммы. Харви Гольдман был прав: его на фотографиях тоже не было. Остальная экспозиция одновременно вызывала интерес и наводила тоску.

– Как и все архивы, – прокомментировала Саманта.

Линну, как члену совета, удалось провести их в музей рано утром в воскресенье. Они были одни, поэтому могли разговаривать в полный голос.

– Как и все морги, – заметил Стен. – Я лично предпочитаю новости.

Бекка резко отвернулась от фотографии, которую рассматривала. Стен как будто открывал ей свою душу.

– Пойми, о чем рассказывает прошлое, и двигайся дальше?

– В точку! – Стен ухмыльнулся.

– Ну, пока прошлое рассказало лишь то, что бабушка здесь была, и ничего больше.

– А где она была до того, как попасть сюда? – спросила Саманта.

– Вопрос на миллион долларов! – объявил Стен.

– Вопросы обычно бывают на сто долларов, – возразил Линн.

– Инфляция! – сказали Стен, Саманта и Бекка хором.

Это всех рассмешило, и они хохотали, пока не закрыли за собой двери музея.

Дорога домой показалась слишком короткой. Бекка и Стен распевали старые песни, рассказывали семейные байки и даже обсудили статьи, которые Бекка хотела написать для «Защитника». Две идеи Стен зарубил, но про третью сказал: «Это интересно».

– Закинула удочку, да? – улыбнулась Бекка.

После Олбани она уснула. Проснулась, когда машина уже съезжала с девяносто первого шоссе в сторону Хэтфилда, и сразу начала извиняться.

– Зато у меня было время подумать, – только и сказал Стен. – В твоем присутствии думать не получается.

Бекка решила не уточнять, что он имеет в виду. Эти слова могли что-то значить, могли не значить ничего. В любом случае – жди проблем.

– О чем же ты думал? – спросила она.

– О Принцессе. И о том, где она была до Форта Освего. Я хочу снова посмотреть на документы.

– Завтра.

– За обедом, – кивнул Стен.

Он довез ее до дома, но заходить не стал. Не попытался ее поцеловать, но и руку не пожал. Скорее всего, на свидание их поездка не тянет, но они все-таки ближе, чем просто коллеги. Она подумает об этом позже, когда Стена не будет рядом.

Родители уже спали. Она снова разложила бумаги и фотографии на обеденном столе. Со снимка на нее смотрела Гемма. Позади с голодными глазами маячил Харви Гольдман.

– Ох, Гемма, – шепнула Бекка. – Куда ты смотришь? В прошлое? В настоящее? Или, может быть, в будущее?

Она вздрогнула – кто-то положил ей руку на плечо. У стола стоял отец в пижаме.

– Рад, что ты уже дома, целая и невредимая. Не зря съездили?

– Гемма была в Форте Освего. Я встретила человека, который ее вспомнил. Он называл ее Принцессой.

– А она была принцессой?

– Ну папа, – улыбнулась Бекка.

– В каждой уважающей себя еврейской семье есть балованная дочка-принцесса.

– Ну папа, – повторила Бекка.

Он поцеловал дочь в макушку.

– Ты знаешь, как нам повезло. Откуда бы Гемма ни приехала, помнила она об этом или не помнила – нам повезло.

– Знаю, папочка. Послушав Харви Гольдмана, увидев кучу фотографий и номер на его руке… Папа!

– Что?

– У Геммы не было номера. Она не могла быть в лагере. Почему она была беженкой?

– Не все лагеря накалывали номера. Не во всех заключенные находились достаточно долго.

– Откуда ты знаешь? – спросила Бекка, не оборачиваясь.

– Я читаю не только медицинские журналы, дорогая моя девочка. Ложись спать.

Бекка встала, обняла отца и послушно отправилась в свою комнату. Она не слышала его шагов на лестнице. Представила, как он сидит за столом и перебирает документы – как будто одно прикосновение к ним поможет разгадать загадку.

Бекка и Стен, расположившись на одеяле возле водопада, снова и снова перебирали бумаги. Наконец, Стен остановился на Гемминой анкете с биографическими данными.

– Вот, – он показал на зачеркнутую строчку.

Щурясь на солнце, Бекка прочла: ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ПОСТОЯННЫЙ АДРЕС.

– Не могу разобрать.

– Это наша единственная зацепка. Надо обязательно прочитать. Попробуем увеличить. – Стен встал и помог подняться Бекке. – Пошли.

Бекка торопливо подхватила баночки из-под йогурта и обертку от бутерброда, который ел Стен. Он пока собирал Геммины бумаги. Одеяло оставили до следующего раза.

Стен в три раза увеличил текст на ксероксе, и буквы стали виднее.

– Это «К», – сказал Стен.

– «К»… «е»… «л»… «Кельм», как-то так? – спросила Бекка.

– Больше похоже на «Кульм», – задумчиво протянул Стен.

– Согласна. И то ли «хеф», то ли «хоф». Тут перечеркнуто, не пойму, «е» это или «о». Звучит по-немецки, тебе не кажется? Германия или Восточная Европа?

– Польша, – уверенно заявил Стен, запуская руку в волосы. – Не забудь про принцессу. Это точно по-польски. Она жила где-то в Польше. Наверно, оттуда и приехала.

– Или проезжала Польшу.

– Верно.

– И что дальше?

– Будем продолжать. Посмотрим атлас, позвоним в университет, – он усмехнулся.

– А моя работа? Мне нужно закончить пару заметок…

– Вот настоящая работа! Я чую сенсацию.

Он резко развернулся и ушел в свой кабинет. Захлопнул дверь, словно точку поставил.

Бекка постояла некоторое время перед закрытой дверью, раздумывая, что там делает Стен. Сидит, положив ноги на стол. Бросает бумажные шарики в фотографию Джорджа Буша в машине для гольфа. Машинально чертит на листке бумаги монахов в рясах и без лиц – он их всегда рисовал на совещаниях. А может, звонит бывшим девушкам? Непохоже. Нереально. Реальными казались только документы у нее в руках и это слово – Кульмхеф, или Кульмхоф, или еще как-то – слово, которое ее бабушка зачеркнула то ли в гневе, то ли в ужасе, то ли в печали много-много лет тому назад.

Бекка открыла атлас на алфавитном указателе. Вот и буква «К». Вооружившись лупой, висевшей тут же на красном шнурке, она склонилась над конторкой. Нашла нужное место.

– Кульм, Северная Дакота, – Бекка покачала головой. – Ну конечно…

Она читала вслух:

– Кульм в Швейцарии, сразу в двух кантонах. Кульмайн и Кульмбах, оба в Западной Германии – возможно. Кульмаса, Гана – точно нет.

Бекка выписала два возможных немецких города. Потом на всякий случай приписала оба швейцарских и захлопнула атлас.

– Бекка, к телефону! – позвал кто-то.

Захватив листок с выписанными городами, она вернулась за свой стол. Звонок был по старому делу. Она четко отвечала на все вопросы, одновременно снова и снова подчеркивая на листочке немецкие города. К концу разговора бумага порвалась в двух местах.

Нет, так дело не пойдет. Она тряхнула головой, словно пытаясь избавиться от неотвязных мыслей. Получалось плохо. Тут дверь распахнулась, и появился Стен, как всегда застыв на пороге.

– Что нового?

– Один в Северной Дакоте, один в Гане, два в Швейцарии и два в Западной Германии. Но ни одного Кульмхофа или Кульмхефа.

Стен молча снял очки, потер о рубашку и заговорил, только водрузив очки обратно на нос.

– Давай позвоним другу Саманты и спросим.

– Которому?

Стен состроил гримасу, словно спрашивая: «Издеваешься?»

– Харви Гольдману. – Бекка сама ответила на свой вопрос.

– Где-то у меня была его визитка. – Стен извлек из кармана горсть мелочи, ключи от машины и десяток визитных карточек. – Он мне точно ее давал. Сказал: «На случай, если захочешь еще что-нибудь узнать. Или купить рубашку». Вот: «Галантерейные товары Харви». Ну и ну! Неужели кто-то может так назвать магазин?

Бекка взяла у Стена карточку, стараясь не дотрагиваться до его руки, и вернулась за свой стол. Она набирала номер так медленно и осторожно, словно кнопки были из стекла. И вдруг ей расхотелось звонить. Раньше, идя по следу, она такого не испытывала.

После второго звонка Бекке ответил бодрый девичий голосок:

– Галантерейные товары Харви. Чем могу помочь?

– Могу я поговорить с Харви Гольдманом? Это не деловой звонок, я подожду, если надо.

– Деда! – крикнула девушка, лишь слегка отодвинувшись от телефона.

Бекка услышала далекое бормотание, потом, погромче, укоризненное «Не надо так кричать, Мирра» и, наконец, уже знакомый голос произнес:

– Харви Гольдман слушает.

– Мистер Гольдман, это Бекка Берлин. Я вас расспрашивала о прошлом своей бабушки. Мы встречались в субботу у Саманты и Линна.

– Да-да я помню. У меня хорошая память на имена. Только вот имя вашей бабушки умудрился позабыть. – Он тихонько рассмеялся.

Рука, которой Бекка сжимала трубку, вспотела.

– Я… мы… понимаете, Стен и я увеличили один из документов на ксероксе и кое-что обнаружили. Мы надеемся, что вы сможете нам помочь.

– Чем только смогу. Извините, я на минутку. Мирра, помоги этому джентльмену. Да, так что вы говорили, Бекка?

– В одной из анкет есть строчка: ваш последний постоянный адрес. Ответ был зачеркнут, но мы смогли кое-что разобрать. Вот только ничего подходящего в атласе нет. В точности подходящего. Стен надеется, вы сможете понять, где это.

– Постараюсь. Что там было?

Бекка глубоко вздохнула:

– Похоже на… Кульмхоф или Кельмхоф, может быть, Кульмхеф.

В трубке молчание. Ни слова. Только тяжелое дыхание.

– Мистер Гольдман! Харви!

Тишина.

– Вы тут? Я неправильно произношу?

– Кульмхоф… – прошептал Харви. – Боже мой!

– Что это значит? – спросила Бекка. Голос у нее почему-то срывался.

– Самый страшный угол ада.

– Что, простите?

– Вы спросили, где это, Ребекка, и я ответил. Кульмхоф – это даже не концентрационный лагерь. Просто место… уничтожения.

– И моя бабушка там была?

– Невозможно, моя дорогая. – Теперь Харви говорил как глубокий старик. – Ни одна женщина не вышла оттуда живой.

Глава 15

Принц протянул руку к колючим кустам, и тотчас кости всех принцев, пришедших сюда до него, поднялись и начали петь.

– Что они пели, Гемма? – спросила Бекка.

Раньше она никогда не задавала этого вопроса. Они с Геммой возвращались домой со школьной экскурсии. Остальные ребята в автобусе толкались и швырялись вещами. Геммину сказку слушали только Бекка да еще один мальчик, Барни, у которого была экзема, поэтому никто не хотел с ним играть.

Гемма задумалась на минутку. Потом запела:

Цванцик майл бин их гелофн

Хоб их э штибл онгетрофн

Бейлебос! Гит мир э штикл бройт;

Зет майн понем, ви блейх ун тойт.

Их хоб зих гевашн ун гебеншт,

Из арайн э хаперменш…

Голос сорвался, и она отвернулась к окну.

Слова песни звучали так грубо и страшно, и Бекка побоялась спросить, что они значат. Но Барни оказался посмелее.

– Миссис Штейн, это чепуха или как?

Гемма посмотрела мальчику прямо в глаза:

– Или как.

– Гемма, дорасскажи сказку. – Бекка вдруг ужасно испугалась. – Настоящую сказку.

– Не люблю непонятных сказок, – заявил Барни. – Папа говорит: чего не понял, спрашивай.

Барни и в школе всех донимал вопросами.

– Ну, так что тебе непонятно, Барни? – осведомилась Гемма.

– Что значат эти смешные словечки? Они что-нибудь значат?

Гемма кивнула и снова отвернулась к окошку.

Тут и Бекка осмелела.

– Правда, что это значит? Расскажи!

Гемма вздохнула:

– Это старая песня. Старая песня из старой сказки. Вот что в ней говорится:

Мне еще бежать, бежать и бежать.

До родного дома миль двадцать пять.

Подайте хлебушка, господин;

Я ужасно устал и совсем один.

Я уже умылся и молитву прочел,

Когда хаперменш меня нашел…

– А кто такой хапер… – Барни запнулся.

– …менш? – закончила Бекка.

– Похититель, – отрезала Гемма.

– Похититель? – возмутился Барни. – В «Спящей красавице» нет никаких похитителей!

Гемма сурово взглянула на мальчика.

– Что тебе известно о сказках? Что тебе известно о принцессе Шиповничек?

Под ее испепеляющим взглядом он отвернулся и больше на них не смотрел. До самого дома Гемма не произнесла ни слова.

Глава 16

– Он сказал, что Кульмхоф – один из первых лагерей смерти, – рассказывала Бекка за ужином. Тарелка перед ней стояла нетронутая.

– Ешь, Бекка, – велела мама, хотя сама тоже не притронулась к еде.

– Когда лагерь открылся? – спросил отец.

– В сорок первом, по его словам. У него голос срывался, но, по-моему, не от страха, а от ярости. Он был взбешен. По-настоящему взбешен. И ничего не мог с собой поделать. – Бекка уныло посмотрела на свою полную тарелку. Вообще-то она очень любила мясо в пивном соусе. – Евреи, цыгане – вот кого уничтожали в Кульмхофе.

Доктор Берлин откашлялся.

– Это было так давно. Мы ничего не можем изменить…

– Там была Гемма.

Миссис Берлин обняла дочь. Мамины руки были горячими как огонь. Прожигали насквозь.

– Мистер Гольдман ведь сказал, что ни одна женщина не спаслась, так что Геммы там не было. – Мама перешла почти на шепот.

Бекка не обратила внимания на ее слова.

– Он сказал, Кульмхоф примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Лодзи. Это в Польше.

– В Польше… – эхом отозвалась мама.

– Тут у нас большая польская община, – сказал доктор Берлин. – Теперь понятно, почему Гемма выбрала это место.

– Ни одна женщина из Кульмхофа не спаслась, – прошептала Бекка. – Но почему тогда она выбрала жизнь среди поляков, здесь, в Америке, если…

– Возможно, в Кульмхофе погибла ее семья, – предположил доктор Берлин. – А живя среди поляков, она, быть может, надеялась получить весточку от родных?

– О какой семье ты говоришь? – воскликнула миссис Берлин. – У нее не было никого, кроме меня. По крайней мере, я всегда так думала.

– Пока не появились мы, – добавила Бекка. Она вспомнила, как часто Гемма повторяла: «Это мои внучки». Она громко и гордо заявляла это каждый раз при переходе девочек из класса в класс, на вручении дипломов, на любом спортивном состязании – от чего бедным внучкам становилось страшно неловко.

– Это многое объясняет, – заявил доктор Берлин, отодвигая тарелку.

– Ничего это не объясняет, – еле слышно возразила миссис Берлин.

Бекка дождалась возможности вставить слово и сказала тоже почти шепотом, как мама:

– Есть место, где можно все это выяснить.

– Нет! – Доктор Берлин решительно покачал головой. – Нет и нет!

– В Кульмхофе, если он еще существует. В пятидесяти милях от Лодзи, – Бекка повторила слова Гольдмана и вспомнила его ужасное молчание в трубке.

– Немыслимо! – возразил отец.

– Я обещала Гемме. Я поклялась, что отыщу наше наследство.

– Концлагерь – это не наследство!

– Зачем тебе лишние трагедии и чужие тайны? – тихо спросила мама.

– Я обещала. Поклялась, – повторила Бекка. Она мрачно улыбнулась и встала из-за стола. – И правда же, это все как в сказке?

Родители начали яростно спорить даже раньше, чем она вышла из комнаты.

Бекка думала об этом весь вечер, пока не уснула. И ей снились киношные концлагеря: худые, оборванные люди – ребра можно пересчитать; груды тел в общих могилах, сваленные друг на друга, как в аду; дети за колючей проволокой с тусклыми, как стершиеся монеты, глазами.

Встала она рано, измученная, невыспавшаяся, и раньше всех пришла в редакцию. Стен появился, когда она изучала атлас, обдумывая, как добраться до Лодзи.

Даже не поздоровавшись, он подошел и встал у Бекки за спиной. Ее палец в очередной раз пересекал польскую границу.

– Проснулась страсть к голубцам?

Бекка улыбнулась и слегка отстранилась, будто даже его тень легла ей на плечи тяжелой ношей. Повернувшись, она серьезно посмотрела ему прямо в глаза.

– Я звонила Гольдману.

– Да, ты собиралась.

Он не подгонял, просто спокойно ждал.

– Он сказал – Кульмхоф это лагерь смерти.

– Боже!

– И ни одна женщина не вышла оттуда живой.

Его рука машинально потянулась к волосам.

– Значит, ее там не было. Может, у нее была семья или…

– Я еду, – коротко сказала Бекка.

– Ясное дело. Как бы я хотел поехать с тобой!

Он вошел в свой кабинет и закрыл дверь.

Бекка вернулась к картам.

– Ясное дело, еду, – бормотала она себе под нос.

Если раньше она колебалась, то сейчас решилась окончательно. Оставалось понять, как добраться до Польши, сколько это будет стоить, как найти переводчика. По-польски она знала только названия некоторых блюд – и этого концлагеря.

Знакомые из Массачусетского университета направили Бекку на факультет славистики. Тамошний профессор посоветовал заглянуть в «Автомобильный атлас Польши». Название атласа по-польски Бекка сумела записать только после трех неудачных попыток.

– Я оставлю книгу внизу, в библиотеке, на стойке информации. Когда будете выбирать маршрут, обратите внимание на шоссе номер восемьдесят один. Почти уверен, это именно то, что нужно. Шоссе идет из Варшавы до Плоцка и через Торунь в Быдгощ…

Бекка кое-как записала эти названия, потом попросила профессора произнести их по буквам.

– Хелмно – в получасе езды на машине от Быдгоща.

– Простите, – возразила Бекка. – Меня интересует Кульмхоф.

– Это немецкое название. Немцы, когда пришли, переименовали город в Кульмхоф. Польское название – Хелмно. Так город называется и сейчас.

– Хелмно, – повторила Бекка. Это слово отозвалось в ней так, будто она слышала его раньше, будто знала всегда. – Хелмно.

– По дороге вы будете проезжать множество красивейших мест, – продолжал профессор. – Зеленые равнины, старинные города, непохожие на американские. Один из городов…

Она не слушала. В глазах стояли кадры из страшных фильмов, и вчерашние сны показались реальностью, как будто она наяву увидела прошлое.

– …тринадцатого века, – рассказывал профессор.

– Огромное вам спасибо, профессор Радзивич, – сказала Бекка. – Могу ли я позвонить вам снова, если понадобится?

– Разумеется. И еще вы можете проконсультироваться в Коннектикутском университете в Сторсе. Там есть программа по изучению польско-еврейского наследия. Они, если не ошибаюсь, сотрудничают с Еврейским институтом в Кракове.

Бекка записала всю информацию, еще два раза поблагодарила профессора и повесила трубку. Лист бумаги был исписан целиком, а на полях, как ужасные маргиналии, красовались ряды и ряды свастик. Бекка абсолютно не помнила, что рисовала такое.

Вставая из-за стола, она мельком подумала: «Зачем я это делаю?» Сама себе ответила: «Ради Геммы». И понимала: это не так. «Ради всех нас». Она покачала головой. Пошла в кабинет Стена и без стука открыла дверь.

Он поднял голову. В его очках отразилось солнце, так что не стало видно глаз, как у слепого.

Бекка уселась в кресло для посетителей.

– Расскажи еще раз, почему ты начал искать свою настоящую мать?

– Потому что должен был. Голос крови, всякое такое.

Он перегнулся через стол и внимательно на нее посмотрел. Без слепящего отсвета его глаза были пронзительно голубыми и словно видели ее насквозь.

– Не то, – сказала Бекка.

– Мне было страшно любопытно. Думал – отыщу или умру.

– Уже ближе.

Между ними снова натянулась тонкая нить молчания, и Бекка осторожно шла по ней, балансируя как акробат.

– Все, что случилось с нами, лишь пролог… – прошептал Стен.

– Шекспир. Только забыла откуда.

– «Буря»[2]. Но вообще-то это правда.

– Правды я пока не услышала.

– Я не знаю – честное слово, не знаю. Я просто знал, что должен.

– Ладно, – она встала. – Я беру две недели отпуска и еще одну за свой счет.

– Статью напишешь?

– Если будет о чем.

– Даже если не будет счастливого конца? – Стен говорил совершенно серьезно.

Бекка попыталась улыбнуться:

– Волшебные сказки всегда кончаются хорошо.

Он откинулся на стуле.

– Не всегда.

– От чего это зависит?

– От того, злобный карлик ты или королева.

На организацию поездки ушло больше времени, чем думала Бекка. Только паспорт и виза заняли три недели. Посольство Польши в Вашингтоне было готово помочь, а вот паспортный отдел в Бостоне – не слишком. Польское туристическое бюро в Нью-Йорке снабдило Бекку полной информацией.

– Можете арендовать автомобиль через нас. – У девушки был яркий, сочный голос с легким намеком на акцент. – «Фиат Уно» на шесть дней, меньше чем за двести долларов, выезд из Варшавы. Поездка займет около четырех часов.

Договорившись о «Фиате» и разнообразных картах, получив полную информацию о ресторанах и гостиницах, Бекка повесила трубку.

По совету отца она связалась с программой изучения польско-еврейского наследия в Сторсе и попросила порекомендовать переводчика. Они пообещали, что в аэропорту Бекку встретит студентка. За скромную плату (и две-три пары джинсов пятьдесят второго размера, посоветовала сотрудница университета), Бекка попадет в надежные руки Марты Бронской.

– Звучит как имя полячки из романа – если не графиня, то баронесса.

Сотрудница университета подавилась смешком, но ответ звучал ободряюще:

– Мать еврейка, отец – нет. Девушка в поисках своих корней. Как и многие в наши дни.

– Как и я, – ответила Бекка.

– В Хелмно? – Женщина вдруг помрачнела. – Там все корни обрублены.

Бекка рассказала об этом разговоре Стену. Родителям говорить не стала. Он только головой покачал и сразу же спросил, к какому числу будет готова другая статья. Казалось, его интерес к этой истории стал теперь чисто профессиональным. Дал задний ход? Бекке самой было странно, как глубоко это ее задело.

Отец продолжал волноваться из-за ее поездки. Вскоре Бекке позвонили сестры. Шана даже два раза.

– Это безумие! – кричала Сильвия в телефон.

– Я обещала.

– Предсмертные обещания не считаются.

– Если уж предсмертные обещания не считаются, – возмутилась Бекка, – то какие вообще считаются?

Сильвия немедленно привела целый список обещаний, включая мирные договоры, брачные обеты и новогодние клятвы.

– И даже их все время нарушают, – сердито закончила она.

– Я обещала Гемме, – возразила Бекка и бросила трубку. Споры с сестрами всегда действовали на нее угнетающе.

Вскоре позвонила и Шана. Бекка предусмотрительно не стала обсуждать с ней обещание, данное Гемме.

– Из-за Геммы я не брала отпуск в прошлом году, теперь у меня есть две недели, плюс еще одна за свой счет. Я смогу объехать половину Восточной Европы.

– Папа сказал, ты собираешься в концлагерь. Что это за отпуск?

– Лагерь смерти. Но я буду осматривать костелы, соборы и всякие другие исторические штуки. – Она бросила взгляд на листок, исчерканный свастиками. – Собираюсь посетить несколько городов на Висле. Между прочим, я беседовала со специалистами и знаю теперь о кафедральном соборе тринадцатого века, архитектурном памятнике и объекте всемирного наследия ЮНЕСКО.

– Это тебе в экскурсионном бюро сказали? – недоверчиво спросила Шана.

– Где же еще?

Бекка ненавидела вранье, но споры не любила еще больше.

Шана слегка успокоилась. Но меньше, чем через час, позвонила снова:

– Ты едешь из-за того обещания, а вовсе не ради соборов.

– С Сильвией поговорила?

– Ты не поедешь! Не в нынешней политической ситуации. Там в любую секунду может рвануть.

– Это в Советском Союзе, – терпеливо объяснила Бекка. – Или в Югославии. Но не в Польше. В Польше пока все спокойно.

– Вот именно – пока…

Так продолжалось еще целых десять минут. Бекка была совершенно измучена. Она пошла спать и одолела только пару страниц «Красавицы» Робин Маккинли – книги, которую она всегда перечитывала, когда нервничала.

Бекка понимала, что раньше июня выехать не сможет, так что пятнадцатое июня показалось ей вполне приемлемой датой.

– Самый подходящий план, – объяснила она Стену. – Волокита с паспортом, волокита с визой, и баронесса Магда раньше занята.

– Она правда баронесса?

– А я правда внучка принцессы?

– Не знаю, – а вдруг?

– Вот после пятнадцатого июня и узнаю. – Она улыбнулась, но ответной улыбки не дождалась. – Эй, только не говори никому в редакции, зачем я собралась в Польшу.

– Это твоя сказка, Бекка. Только ты сможешь снять заклятье.

– Заклятье?

– Вот что я наконец понял. Ты спросила, зачем я искал свою мать, и я отделался ответами, которые первыми пришли в голову. В конце концов, все, что я смог придумать – а, поверь, я много размышлял об этом в последние недели – заклятие смогу снять только я. Важно было не найти ее, а искать. И это я должен был сделать сам.

Тут Стен улыбнулся, вернее ухмыльнулся, и протянул Бекке руку.

Их руки встретились, и его крепкое пожатие по-настоящему обрадовало Бекку.

– Имей в виду, что газета тоже заинтересована. Отпуск у тебя будет пополам с репортерской работой. Когда вернешься, сама решишь, кому сколько рассказывать, но… – Стен улыбнулся, уголок рта дернулся, явно дразнит.

– Но тебе нужна история.

– Написанная статья.

– И она будет начинаться: «Давным-давно…»

Его улыбка угасла.

– Не рассчитывай на «Жили долго и счастливо». Мы живем в реальном мире.

– Не буду. Какое уж тут счастье. Гемма умерла.

Бекка вернулась к своему столу – собрать то, что может пригодиться в путешествии. Стен стоял в дверях и наблюдал за ней.

Она попрощалась с остальными журналистами. Джим из производственного отдела подошел и крепко ее обнял.

Когда она была уже у выхода, ее окликнула Мирел из приемной.

– Пока, Бекка! Слышала, ты едешь в Польшу. Тебе стоит обратить внимание на тамошние прорезные открытки из бумаги. Не пожалеешь! Моя подруга Дженни была в Польше в прошлом году. Навещала двоюродных дедушку и бабушку. Никогда раньше их не видела. Они водили ее на ярмарку, где продавали такие штуки.

– На самом деле я еду за сказкой, – сказала Бекка.

– Какой еще сказкой?

– Волшебной.

– Эльфы, феи, всякое такое? Намекаешь на права геев?

– Да нет, сказка про Спящую красавицу.

– Все шутишь? Хорошей тебе поездки! Сними все сливки!

Бекка улыбнулась, кивнула и вышла.

– Скорее уж, сними заклятье, – бормотала она по дороге домой.

Глава 17

– Принц тоже запел, и его голос слился с их голосами, словно принц был свидетелем всех их смертей в колючках. Словно знал о них все: их прошлое, настоящее и будущее.

– Какое будущее, если они умерли? – наконец, спросила Сильвия.

Девочки долго обсуждали этот вопрос, пока играли в гостиной с кукольным домиком. Шана первой заинтересовалась этой загадкой, но обе старшие девочки хотели, чтобы спрашивала Бекка. Но она отказалась. Тогда Сильвия, самая старшая и самая смелая, сделала то, чего хотелось всем трем.

– Какое будущее? – повторила Сильвия.

Гемма поглядела поверх очков.

– Будущее – это когда люди говорят о прошлом. Принц узнает их прошлое и расскажет людям, которые еще придут, вот и получится, что принцы обретут жизнь в будущем.

– Ага, – кивнула Сильвия, как будто поняла. Но она не поняла ничего. А призналась в этом потом, когда Гемма досказала сказку и девочки снова вернулись к куклам. – Ничегошеньки не ясно.

– И мне, – объявила Шана, перенося куклу-маму из гостиной в кухню.

– И мне, – сказала Бекка, хотя она-то поняла. Младшая давно выучила, что сестрам лучше не возражать. Они тогда ужасно сердятся. Она положила кукольного младенца в колыбельку и пошла в настоящую кухню. Там Гемма пекла пирог.

– Я поняла, – сказала Бекка бабушке.

– Ты всегда понимаешь, – отозвалась бабушка, протягивая Бекке мисочку из-под глазури – вылизать. Бекка предпочла бы из-под теста, но ту миску бабушка уже поставила в раковину и залила мыльной водой.

– Всегда, – повторила Бекка, сильно сомневаясь, что это правда.

Глава 18

Самолет опаздывал уже на час. Бекка безуспешно пыталась заснуть. Пилот дважды обещал, что они долетят вовремя: один раз – когда они приземлились в Милане, второй раз – где-то над итальянской границей. Больше он не обещал. Бекка отстегнула ремень безопасности. Стараясь не потревожить соседку, нагнулась, подняла с пола сумку, расстегнула молнию и достала паспорт и конверт с Геммиными фотографиями. Она опустила столик, разложила фотографии, а свой раскрытый паспорт пристроила рядом. Она уже сто раз их сравнивала. Черно-белые, зернистые снимки Геммы – как давно они были сделаны! Паспортное фото Бекки: цветное, блестящее, как будто чужое. Это могла быть одна женщина. Те же удивленные глаза, сжатые губы, широкий лоб, лицо сердечком, сужающееся к подбородку, никаких ямочек. Никто никогда не говорил, как похожи бабушка и внучка – замечали только рыжие волосы. Хотя, конечно, до сих пор никто не видел фотографий молодой Геммы. Это сходство снова и снова поражало Бекку.

– Какие еще сюрпризы меня ждут, Гемма? – прошептала она.

Ей казалось, что слова эти прозвучали совсем тихо, но соседка все-таки проснулась. Едва раскрыв глаза, словоохотливая женщина, у которой оказалась целая куча польских родственников, завела бесконечный разговор о том о сем.

Бекка слушала вполуха – женщина уже в третий раз рассказывала одну и ту же историю. Убрав фотографии, Бекка все открывала и закрывала паспорт. Такой свеженький, такой новенький. Скоро его украсят первые штампы. Пограничные отметки. Польские. Почти осквернение, хотя и желанное. Она вдруг вспомнила – а ведь у Геммы не было паспорта! Ни в банковской ячейке, ни в палисандровой шкатулке. Да и сама Гемма часто с гордостью повторяла, что ей и в Америке хорошо и незачем никуда ехать, границы пересекать. Скорее всего, паспорта у нее и не было никогда. Женщина из Сторса говорила, что у большинства беженцев был статус перемещенных лиц и они получали визы через американские консульства. «Тот, кто в отчаянии бежит от войны, – сказала она, – вряд ли успевает позаботиться о документах».

Бекка думала о бабушке, которая была даже моложе, чем она сейчас, когда убегала от войны. Бекка убрала паспорт в сумку. Молния закрылась с неожиданно резким звуком. Виновато улыбнувшись, Бекка повернулась к соседке и сказала, прерывая ее монолог:

– Я никогда не была в Польше.

– А я уже в третий раз, моя дорогая, – отозвалась соседка. – Моя родня…

– Я вообще нигде не была.

– Как Спящая красавица, да?

Бекка начала хохотать и никак не могла остановиться. Соседка перепугалась и нажала кнопку вызова. Стюардесса решила, что у Бекки истерика, и прибежала со стаканом холодной воды.

Бекке нечего было декларировать, кроме джинсов для Магды. «Даже родственников нет», – подумала Бекка, но вслух ничего не сказала – с таможенниками шутить не стоит. Длинную очередь отстояла без происшествий, но на выходе не обнаружила ожидающей ее студентки пятьдесят второго размера. Бекка остановилась, чтобы оглядеться. Аэропорт был старомодный и совершенно непохожий на американские. Единственное яркое пятно – три женщины в широких расшитых юбках с фартучками. Они держали плакат с надписью по-английски: «Добро пожаловайте, тетя Анна и дядя Стош!». Руки так и зачесались исправить ошибку.

Никто ее не окликнул и не тронул за плечо, так что Бекка уселась на чемодан и приготовилась ждать. Шум голосов убаюкивал, но в голову лезли беспокойные мысли, что без Магды пятьдесят второго размера у нее могут возникнуть серьезные трудности. Ее же не поймут, несмотря на польский разговорник в кармане куртки. И вот через пять минут – довольно долгие пять минут – она услышала:

– Мисс Берлин? – Голос принадлежал молоденькой скуластой блондинке, которой до пятьдесят второго размера оставался не один десяток килограмм.

– Магда?

– Я чрезвычайно рада с тобой познакомиться! – девушка протянула руку. Пожатие оказалось крепким и открытым. – Извини, сегодня много машин.

– Пробки?

– Да, пробки. Надеюсь, мой английский улучшится на эти три недели.

Бекка улыбнулась:

– За.

Магда удивилась:

– За?

– За эти три недели, – Бекка подхватила чемодан. – А может, и я сумею хоть немного выучить польский?

– Все возможно.

Широкая открытая улыбка Магды словно говорила – уж я-то не совру. А брови забавно шевелились независимо одна от другой, как два зверька. Бекка решила, что это ей нравится.

– С чего начнем?

– Тебе надо поменять деньги. Потом поедем к моей тетушке, там переночуем. Уже поздно куда-нибудь выдвигаться без четкого плана. Завтра арендуем автомобиль.

– Можно просто – машину.

– Ладно, машину. Вечером, если ты не слишком устала, повожу тебя немного по Варшаве. Это очень красивый город. Туристам нравится. Мы его восстановили после войны.

Тем временем Магда подвела Бекку к киоску, где меняли деньги.

– Сколько ты хочешь обменять?

Бекка достала дорожные чеки.

– Двухсот долларов хватит?

Магда ухмыльнулась, и ее брови сплясали свой парный танец.

– Этого точно хватит, но оставь и доллары. Люди тут любят доллары. Но я тебе этого не говорила.

Она отвернулась и быстро-быстро заговорила по-польски с девушкой за прилавком.

Девушка наклонилась к ним и произнесла по-английски с сильным акцентом:

– Не волнуйтесь, я говорю на вашем языке. Подпишите чек, и я выдам вам злотые. Но вывозить злотые из страны запрещено. Все нужно потратить здесь.

– Видишь, у нас в Польше многие говорят по-английски, – вздохнула Магда. – Может, я тебе и не понадоблюсь.

– Очень даже понадобишься, – возразила Бекка. – Особенно в сельской местности.

– Особенно там, – не без удовольствия подтвердила Магда.

Из аэропорта они взяли такси.

– Заплати долларами, – предложила Магда. – Так получится недорож… как надо говорить, дешевле?

Через час они добрались до места. По дороге Магда обращала внимание на самое интересное:

– Это Висла, это Старый город, мы тут, может, еще погуляем, купол как луковица – церковь Святого Иоанна, а тут костел иезуитов, это правильно, иезуитов, да? А это…

Бекка отсчитывала водителю деньги по доллару прямо в руку. Его круглое красное лицо сияло от радости.

– Многовато, многовато, – ворчала Магда, но Бекка не останавливалась.

Наконец, на седьмом долларе Магда хлопнула водителя по руке.

– Wistarczy! Хватит! – объявила она. Водитель скорчил гримасу.

Девушки вышли из машины. Они оказались в старой части города, это было очень приятно.

– Тетушка живет здесь. – Магда показала на ряд невысоких домов.

– Могу ли я ей что-нибудь подарить? – спросила Бекка. – В Америке так принято. Если вы у кого-нибудь гостите…

– Ее порадует бутылка хорошей сливовицы, – ответила Магда. – Тут рядом есть магазинчик. Она не часто может себе такое позволить.

Они купили бутылку за жуткое количество злотых и пошли к одному из тех домов, на которые раньше показывала Магда. Тетушка жила на четвертом этаже. Наверх вели неровные ступеньки, и Магде и Бекке пришлось тащить чемодан вдвоем.

– Зачем тебе столько багажа? – спросила Магда, когда они добрались до третьего этажа.

– Я приехала на три недели, – проворчала Бекка.

Крутая лестница выводила ее из себя. Но вдруг ей стало стыдно: зачем было тащить с собой все эти платья? Рюкзак с минимумом вещей был бы гораздо уместнее.

Тетушка оказалась копией Магды – такой же гостеприимной и энергичной, только седой и немножко потолще. Сливовица имела успех, и тетя Ванда тут же предложила всем выпить за приезд Бекки. С непривычки Бекка поперхнулась неожиданно крепким напитком, что ужасно развеселило и Магду, и ее тетушку.

Бекка разобрала чемодан в маленькой комнате, которую должна была делить с Магдой. Как смогла развесила юбки и одно платье, достала из чемодана подарочные джинсы и отнесла в комнату, служившую одновременно и гостиной, и столовой, и кухней, и, кажется, тетушкиной спальней.

– Это тебе – она протянула Магде джинсы. – Мне сказали, что нужен пятьдесят второй размер, и они наверняка будут велики. Ты явно не больше сорок шестого.

– Тем больше ценность.

– Тем ценнее, – поправила Бекка.

– И это тоже. Я продам джинсы на черном рынке, и мы с тетушкой устроим себе чудесные каникулы, – без тени смущения объяснила Магда. – Мои родители умерли, и она меня вырастила. Теперь моя очередь о ней заботиться.

Бекка кивнула.

– А теперь, если ты не очень устала, я покажу тебе мой город.

Было видно, как сильно Магде этого хочется, и Бекка не смогла отказаться.

– Я не устала. Лучше буду спать ночью.

– Ты хорошо выспишься, обещаю, – добавила тетушка. – Моя Магда не храпит.

Варшава оказалась смешением высоких новых зданий, разрушенных войной районов и суматошного Старого города, вытянувшегося вдоль Королевского тракта. Магда настояла, чтобы они дошли до Королевского замка. Теперь замок служил хранилищем картин и бесценных реликвий. На площади с высокой колонны взирал на окружающую суету король Сигизмунд Ваза Третий. Все было такое европейское, такое непохожее на Америку, что Бекка позабыла об усталости и просто получала удовольствие.

Больше всего ей понравился летний дворец последнего польского короля. Замок на крутом откосе над Вислой и классический парк так и просились в сказку.

– А что, если замок моей бабушки похож на этот? – размечталась Бекка.

– У твоей бабушки был замок?

– Так она говорила. По крайней мере, говорила, что жила в замке. Я обещала вернуться и отыскать этот замок.

– Мы его найдем! – правая бровь у Магды изогнулась дугой, а левая распрямилась. Магда протянула Бекке руку.

– Найдем! – Бекка стиснула руку новой подруги и в первый раз сама в это поверила.

Глава 19

– И колючки расступились перед ним.

Когда Гемма доходила до этой простой фразы, немедленно наступала тишина. Слушательницы не смели вымолвить ни слова.

Только однажды Бекка слишком рано нарушила молчание. Ей надо было в уборную, прямо срочно надо, но она не хотела уходить – боялась, что Гемма докончит сказку без нее. Конечно, она знала сказку наизусть, но все равно не хотела упустить ни слова. Вдруг именно на этот раз случится что-нибудь новое?

– И колючки расступились перед ним, – произнесла Гемма.

Три девочки на диване глубоко вздохнули.

– Скорее, Гемма, – вдруг сказала Бекка.

Гемма вздрогнула и широко открыла выцветшие голубые глаза. Прервать сказку – это было совсем непохоже на Бекку. Она лучше сестер улавливала ритм повествования.

– Тихо ты, – Сильвия толкнула Бекку в бок острым локотком.

Бекка почувствовала, что штанишки стали мокрыми и велюровая диванная подушка золотистого цвета – тоже. Она горько заплакала – и сказку жалко, и мокрое пятно скоро обнаружат.

– Смотрите, что она наделала! – Шана первая заметила позор.

– Фу, какая гадость! – завопила Сильвия. – Гемма, она в штаны надула!

– Она еще маленькая, а вы большие девочки. – Гемма взяла Бекку на руки и понесла переодеваться, не обращая внимания на то, что Бекка была вся мокрая. Она извивалась у бабушки на руках и плакала разом и от стыда, и от злости, и от разочарования.

– Я хочу ска-а-азку, – рыдала Бекка. – Доскажи сказку! Хочу про зал, про туман, про поцелуй…

– Ты все это знаешь, – увещевала Гемма.

Она отнесла Бекку наверх, в ванную. Девочка сидела в ванне с пеной, с целыми горами пены, а бабушка рассказывала сказку для нее одной. Сильвия и Шана отказались слушать сказку в ванной комнате.

Глава 20

– Могли бы поехать на поезде, – сказала Магда, когда они вышли из конторы по прокату автомобилей. – Вышло бы гораздо недорож… как вы говорите? Дешевле! Но с пересадкой.

– Я проверяла, – возразила Бекка, устраиваясь на водительском месте. – В Хелмно ходят только два поезда в день. И как мы там будем передвигаться?

Она осторожно повела серый «Фиат» и по привычке уже придумала ему имя: Алмаз. Не столько из-за суммы, которую с нее содрали за аренду, сколько в надежде, что он будет покрепче ее Росинанта.

– Будем ходить пешком, – отозвалась Магда. Она то и дело взмахивала руками, указывая дорогу. – Но я высоко ценю автомобиль. Машину.

Они выехали на восемьдесят первое шоссе.

– Не забывай, я – туристка. Желаю осматривать красивые места, фотографировать, есть в хороших ресторанах.

– Тогда я очень-очень высоко ценю машину. Кроме того, если у твоей бабушки был замок, нам не подобает ходить пешком. Будем держать марку. Этого ждут от внучки кого? Графини? Княгини? Принцессы?

– Кшенжнички, – сказала Бекка.

– Ты знаешь польский? – Магда захлопала в ладоши. – А почему молчала? Но какой жуткий акцент!

– Так называли мою бабушку, прежде чем она приехала в Америку. Мы не знаем, титул это или прозвище.

– Прошу прощения, что значит прузвище?

– Прозвище. Ласковая кличка, домашнее имя, – объяснила Бекка.

– А меня называли Kotek, это значит «котенок». Раньше – мама с папой, теперь иногда – тетушка.

Бекка хотела спросить почему, но тут шоссе повернуло. Знак гласил: «Плоцк», но они все ехали и ехали, а назад убегала зеленая равнина, которая, казалось, не знала руки человека.

– А мы туда заедем? – спросила Бекка.

– Там нет ничего интересного.

– Почему?

– Абсолютно ничего. Собор. И вот те высокие трубы, они… – Магда повела руками, изображая вулкан.

– Извергают огонь и дым?

– Да. Точно. Одна на въезде в город, другая на выезде. Как будто с одной и с другой стороны книг.

– Подпорки для книг?

– Да. Мы остановимся в Торуне. Тебе там понравится. Город знаменит своими… ну, я не знаю слова. Сама увидишь.

– Вдруг я догадаюсь?

– Ну, это такие, как печенья со специями. Их пекут в форме дам и кавалеров. Может быть, – подразнила Магда, – даже в форме кшенжничек!

Она, смеясь, произнесла это слово, подражая Беккиному акценту.

– Имбирные пряники? – догадалась Бекка.

Магда озадаченно покачала головой:

– Даже не знаю, не уверена.

Дорога в Торунь оказалась ровной и шла вдоль Вислы – то ближе, то дальше от широкой, серой, мутной реки.

– Опусти окно, – попросила Магда, хотя уже становилось свежо. – Иногда можно поймать запах с кондитерской фабрики, где пекут печенья.

Бекка и Магда ехали вдоль бесконечного ряда домов из красного кирпича и принюхивались изо всех сил. Но их окружал лишь запах старого города.

– Тут, – объявила Магда. – Оставим машину и погуляем. По польским городам нужно гулять пешком. Согласна?

Бекка энергично закивала.

Они гуляли, любовались старинными домами и, наконец, устроились в маленьком кафе. Выбрали столик снаружи, под невзрачным зонтом, защищавшим от изредка выглядывающего солнца.

– Я закажу здешние печенья, но ты должна сказать, что хочешь, чай или кофе. – предложила Магда.

– Чай, пожалуйста.

Через минуту им принесли полное блюдо знаменитых торуньских пряников и очень крепкий чай в простых тяжелых белых керамических кружках.

– Пря-ни-ки, – медленно произнесла Бекка.

– Пря-ни-ки, – повторила Магда. – А почему они так называются?

– Понятия не имею, – призналась Бекка.

– Надо будет как-нибудь это выяснить. Ты же журналистка. Разберешься и напишешь мне. Ну как, нравятся тебе пря-ни-ки?

– Тысячу раз да!

– Вот и отлично! – Магда, улыбаясь, откусила пряничной графине голову.

– В жизни не встречала такой жизнелюбки, – сказала Бекка, дожевывая пряник.

– А это хорошо?

– Да.

– А что это значит? – Магда тоже говорила с набитым ртом, отчего ее акцент только усилился.

– Оптимистка. Неунывающая. Счастливая. Радостная.

– Ну да. Я же полька.

– А что, в Польше все оптимисты?

– У нас слишком много причин для слез. Как тут не быть оптимистом… Слишком много трагедий в прошлом. Даже в самом недавнем. В каждой семье найдется о чем рассказать. Кровь мучеников по-прежнему в наших сердцах. Когда-то… – Магда задумалась. Недоеденный пряник, забытый, остался лежать на тарелке. – Когда-то я не была оптимисткой. Но я была молодая, ни в чем не разбиралась, так что это простительно. Я не была такой позитивной. Моя мама еврейка, а папа католик. Только они не делали свою религию.

– Исповедовали, – осторожно поправила Бекка. – Правильно – исповедовать какую-нибудь религию.

– Странное слово… Я знаю про исповедь. Странный язык – английский, – Магда расхохоталась, и ее брови снова запрыгали. – И меня не воспитывали ни в одной.

Бекка кивнула, отхлебнула из кружки.

– В один прекрасный день наша учительница объявила, что мы мало знаем о настоящей истории Польши – не о героях и генералах, а об истории народа. Вернее – то, что мы знаем о недавнем прошлом, мы знаем как предмет, просто как историю, не как реальность. Это не имеет к нам отношения. Я неправильно говорю.

– Нет, ты говоришь вполне понятно. Но пей чай, остынет.

Магда, как послушная маленькая девочка, одним глотком допила чай.

– Отлично. Люблю, когда понятно. Вот наша учительница и повезла нас на экскурсию. У вас в Америке такое бывает?

– Школьные экскурсии? Без конца. В места, имеющие Значительный Исторический Интерес. «Увидеть историю своими глазами».

– Она повезла нас в Люблин. Там рядом Майданек. Во время войны там был лагерь. А теперь – памятник из серого камня, огромный мавзолей. Это правильное слово?

– Да, – еле-еле выговорила Бекка.

– Мавзолей посвящен тремстам шестидесяти тысячам мужчин и женщин и – как она нам рассказала – даже детям нашего возраста, которые были убиты и выброшены на помойку, как собаки. А мы живем так близко. Вот что она нам сказала. Дети, как мы, старики, как наши бабушки и дедушки, инвалиды, как наш школьный уборщик мистер Млечко, который все время кашляет – сгорели в печах. Сгорели как мясо. Или хлеб. – Магда резко отодвинула тарелку с пряниками. – Детей сгоняли кнутами, запихивали в грузовики, как какие-то отбросы, и везли в «розовый сад», так охранники называли газовые камеры. Я помню каждое слово учительницы. Мы все плакали. Даже старшие мальчики рыдали в голос. И она сказала: «Смотрите, какие вокруг мемориала красивые, зеленые газоны. Подумайте, какой ужас был зарыт здесь, прямо у вас под ногами сорок лет назад. Подумайте, что сделало эту почву столь плодородной». Мы долго-долго смотрели на серые камни, потом сели в автобус и поехали домой. На будущий год она не вернулась в школу.

– Не вернулась? – тихо переспросила Бекка.

– Нет, – вздохнула Магда. – Она мне очень нравилась. Она была моей первой любовью – нет, я опять неправильно говорю. Мне было одиннадцать лет. Не подумай ничего плохого.

– Мы бы сказали – ты в нее втрескалась.

– Втрескалась? При чем тут треск? Странно. Выходит, мое юное сердце треснуло пополам, когда она не вернулась? Она была очень хорошей учительницей.

– Что было дальше? – нетерпеливо спросила Бекка.

– А ты ждешь конца истории? Не все истории имеют конец, дорогая Бекка.

– Подозреваю, дорогая Магда, что у этой истории конец есть.

Магда весело рассмеялась, придвинула пряники, отломила кусочек, положила в рот и закатила глаза, изображая восторг. Прожевала, изысканным жестом приложила к губам полотняную салфетку, вздохнула.

– Хочешь знать, чем дело кончилось? С этого дня я начала исповедовать – так? – иудаизм. Я подружилась с одноклассниками-евреями, ходила к ним в гости на праздники. Не в каждом доме еврейский праздник был праздником, знаешь ли. Мама этого не одобряла.

– А папа?

– Ему было все равно. Он только не хотел, чтобы я стала католичкой.

– Ты по-прежнему исповедуешь иудаизм?

– Праздники я не исповедую.

– Не отмечаю.

– Да, не исповедую и не отмечаю. Не знаю иврита. Но я изучаю историю в университете, особенно историю Холокоста. Я член Еврейского студенческого союза.

– Так я на тебя и вышла. Через Краковский еврейский институт.

– Значит, если бы моя учительница не повела нас в то страшное место, мы бы никогда не встретились.

– А я никогда бы не попробовала таких потрясающих пряников, – улыбнулась Бекка.

Они расплатились и пошли под ручку по неширокому бульвару. Бекку это сначала смущало, но потом она увидела, что многие девушки так ходят.

– Теперь в Хелмно?

– Давай сделаем небольшой крюк и заедем в Быдгощ. Тебе понравится город. И скоро будет самое время пообедать.

– Но мы же только что ели, – возразила Бекка.

– Стоит тебе только почувствовать запах бигоса и вареников, попробовать польские налистники, и у тебя сразу упадут все вопросы.

– Вопросы отпадут, – снова поправила Бекка и добавила: – Я пробовала все это раньше. Ну, разве что бигос не ела. Знаешь ли, там, где я живу, большая польская община.

Магда остановилась, отпустила Беккину руку и очень серьезно сказала:

– Но ты ничего этого не ела в Польше! Ладно, сперва я покажу тебе памятник Николаю Копернику. Знаешь про такого?

– Конечно, знаю.

– Отлично! – Магда подмигнула. – А то говорят всякие ужасы об американском образовании. Николай Коперник родился здесь, в Торуне. А в старом городе множество красивейших домов. Я бы здесь с удовольствием поселилась.

В конце концов Бекка сдалась: остаток дня она будет изображать туристку и позволит Магде быть гидом. А уж поиски они продолжат потом. Гемма бы это одобрила.

В ресторане Бекка соглашалась на все, что заказывала Магда. Бигос оказался жирным тушеным мясом, а на десерт им принесли нечто очень сладкое и очень сытное – те самые налистники с творогом и сметаной.

– Если я буду так есть каждый день, – предупредила Бекка, – мне понадобятся джинсы пятьдесят второго размера, которые я тебе привезла.

Она заплатила за них обеих и удивилась, как дешево это обошлось.

Дорога в Быдгощ шла мимо полей желтых люпинов. Цветы качались из стороны в сторону под легким ветерком. Белые облачка над головой, казалось, только что выстирали. В заводях по колено в воде стояли ивы – не те, плакучие, к которым привыкла Бекка, а могучие деревья с торчащими вверх ветками. Бекка обратила на них внимание Магды.

– Они не сами по себе здесь выросли, – объяснила Магда. – Мы их обрезаем и плетем из прутьев корзины. У вас есть корзины?

– Ивовые корзины! – воскликнула Бекка. – Вот уж не думала, что они и вправду из ивы.

– Ну, вы, американцы, никогда не останавливаетесь удивлять!

– Не перестаете удивлять, – поправила Бекка.

Бекка съехала на обочину и затормозила.

– Фото? – спросила Магда.

– Да – ты на фоне ив.

– В воду не полезу. Я от этого не вырасту, – сказала Магда и сама рассмеялась над своей немудреной шуткой. Бекка не выдержала и тоже расхохоталась, сняв Магду именно в этот момент. Для верности она сделала еще один кадр.

Они миновали большое поле, потом березовую рощу. Стволы берез так и сияли на солнце.

– Люблю березы, – заметила Бекка. – У нас перед домом растет береза с тройным стволом.

– Да, это и мое любимое дерево, – отозвалась Магда. – Знаешь, что березы значат для Польши?

– Нет.

– Мой профессор говорит, что раньше верили – в березах живут души умерших. Даже в наши дни мы называем Троицу «Зеленые святки». Люди приносят домой ветки берез, чтобы украсить окна. Немножко язычество, да?

Бекка смотрела на дорогу.

– В Майданеке, наверно, много берез.

Магда то ли вздохнула, то ли всхлипнула:

– Дорогая Бекка, березы в Польше повсюду.

Через час они доехали до Быдгоща и остановились в гостинице «Брда».

– Первый раз вижу гостиницу, в которой нет гласных, – сказала Бекка.

– Почему это у нас нет классных гостиниц? – возразила Магда, толком не расслышав. – У «Брды» – три звезды. Не такая уж мы и бедная страна.

Бекка попыталась было объяснить, что имеет в виду и почему получилось так забавно, но Магда, кажется, не поняла, и Бекка сдалась. К тому же в названии гостиницы все-таки одна гласная была, так что шутка выходила так себе.

Разобрав чемоданы, девушки отправились на прогулку. К вечеру похолодало, и Бекка порадовалась, что захватила свитер. Магда же осталась в блузке с короткими рукавами. Заметив, что подруга дрожит от холода, но не желает в этом признаваться, Бекка объявила:

– Я замерзла, несмотря на свитер. Давай вернемся в гостиницу.

Возражать Магда не стала. По дороге они обсудили планы на завтра.

– Если поведешь ты, ехать всего полчаса, – сказала Магда.

– А если ты?

– Боюсь, что вообще не доедем. Я не вожу авто… машину. Не могу себе позволить купить машину, к тому же живу в Варшаве. У нас полно поездов и автобусов – кати куда хочешь. А это правда, что в Америке у каждого есть машина, да не одна?

– Ну, не у каждого.

– А у тебя есть?

– Конечно. Но я живу в пригороде. И возле моего дома нет ни поездов, ни автобусов.

– Ни поездов, ни автобусов? – Магда явно была озадачена.

Они вернулись в гостиницу, продолжая обсуждать транспортные проблемы, и сразу отправились в гостиничный ресторан. Бекка клялась, что после обильного обеда не сможет съесть ни крошки, но официант – он говорил по-английски почти безупречно – убедил ее, не без помощи Магды, заказать полный ужин. Когда еду принесли, Бекка сдалась: телячьи отбивные и тонюсенькие ломтики жареной картошки выглядели так аппетитно! А еще зеленый горошек. И кусочек торта с кремом на десерт!

– Завтра ты у меня попробуешь борщ, – объявила Магда.

– Бабушка варила борщ. Горячий суп со свеклой… Ни за что!

– Ты не ела борщ в Польше.

В номере стояли две узкие кровати. Тетушка ошиблась – Магда все-таки храпела, хоть и не очень громко. Наверно, дело было в непривычном матрасе. Это ритмичное посапывание одно лишь нарушало гостиничную тишину. Вскоре уснула и Бекка.

Глава 21

Принц шел через разросшийся лес, и колючки расступались перед ним. Белые березы в конце пути мерцали, как души умерших.

– Пропусти это место, Гемма, – попросила Сильвия. – Не надо на Хэллоуин.

– Все это чистая правда и на Хэллоуин, и в любой другой день, – возразила Гемма.

– Это вообще не правда! – выкрикнула Шана.

– Правда, – твердо сказала Бекка. – Да, правда!

Она была одета как принцесса – в короне и со скипетром. Хотя Шана и утверждала, что скипетры бывают только у королей.

– А вот и нет! – Шана нарядилась пиратом. Нарисованные ваксой свирепые усы блестели от пота. Для тепла ей надели черные рейтузы. Теперь она была готова стучаться во все соседские дома.

– Правда! – Бекка повернулась к бабушке за поддержкой.

– Принц направился к замку. Мгла лежала на стенах и полах, висела в воздухе, как последний вздох, слетевший с уст спящих.

Гемма остановилась перевести дух.

– Только не на Хэллоуин, Гемма! – Сильвия встала на цыпочки, ее самодельная балетная пачка задралась, так что поза вышла менее торжественной, чем хотелось.

Шана вслед за Сильвией выбежала из комнаты, сзади волочился пиратский меч. В прошлом году меч был королевским и принадлежал Сильвии. Шана выпрашивала его все триста шестьдесят четыре дня с прошлого Хэллоуина. А теперь она была страшно разочарована, потому что меч на ходу бил ее под коленки. Еще и в рейтузах было слишком жарко. И злилась она от этого, а вовсе не из-за сказки. Но Бекке было всего восемь – как ей было понять такие тонкости.

– Гемма, дальше, – попросила она.

И Гемма продолжила рассказ. Когда дело касалось «Спящей красавицы», бабушку не надо было долго упрашивать.

Глава 22

Магда проснулась рано и вышла из комнаты. Бекка это слышала, но повернулась на другой бок и снова провалилась в сон: разница часовых поясов брала свое, и вставать совершенно не хотелось. Через какое-то время она все-таки открыла глаза. Солнце било в окно, Магда сидела на единственном стуле и читала.

– Извини, что-то я заспалась.

– Ты завтрак пропустила. – Магда впервые не улыбалась.

– Все нормально.

Магда наконец улыбнулась.

– Я булочку принесла, там на тумбочке.

– Спасибо, я правда ничего не хочу.

– Тебе надо набираться сил. Мы едем в Хелмно. Я тут почитала… Хочешь послушать?

– Про Хелмно я еще дома начиталась. Это… – Бекка запнулась. – Это было не самое приятное место.

– Хуже, чем Майданек. Там хотя бы для самых сильных была надежда.

– Знаю я.

– Тогда зачем… – Магда пересела на кровать, внимательно посмотрела на Бекку. – Зачем ты здесь?

– Потому что именно там для моей бабушки и начались испытания. Я не знаю почему.

– Может быть, она жила в каком-нибудь соседнем городке или в гетто в Лодзи. В еврейском гетто. В этой статье написано, что нацисты согнали – это правильное слово? – да, согнали тысячи евреев из Лодзи и окрестных местечек, а потом повезли в грузовиках и по железной дороге в Хелмно. Возможно, семья твоей бабушки погибла именно так, а она как-то спряталась и выжила. Такое вполне могло случиться.

– Да, могло. Ни одна женщина не спаслась из Хелмно. По крайней мере, мне так сказали.

– Не надо туда ехать. Поедем лучше в Беловежскую пущу. Это недалеко. Польские короли любили там охотиться. Там по-прежнему живут зубры. Ты знаешь про зубров? И… – Бекка вдруг резко встала, и Магда сразу сникла: – Ты не интересуешься ни лесами, ни зубрами.

– Нет.

– И королевской охотой не интересуешься?

– Извини, нет.

– И я тоже. Но… – Магда пожала плечами. – Иногда бывает важно задать другу такие вопросы.

Бекка кивнула:

– Я буду готова через две минуты.

Они направились на северо-восток по восемьдесят третьему шоссе и, миновав несколько маленьких городков, доехали до Свеце. Там повернули на юг, пересекли широкую реку Нарев, медленную и извилистую, и покатили дальше по тому же шоссе, через поля. Вскоре увидели указатель «Хелмно». Впереди высился шпиль белого костела.

В этот миг серый день решил стряхнуть с себя унылость. Как раз на въезде в городок сквозь остатки облаков яростно засияло солнце. Бекка на мгновение ослепла. Когда зрение вернулось, машина оказалась в опасной близости от огромного фургона с высокими дощатыми бортами. Бекка резко затормозила – их с Магдой бросило вперед, на ремни безопасности.

– Уф, – выдохнула Магда и добавила что-то по-польски, похоже, выругалась.

– Конный фургон, – прокомментировала Бекка. – Прошлый век.

Магда усмехнулась, откинула волосы.

– Я видела такое в американском кино. Назад в прошлое!

За пять минут они проехали Хелмно насквозь – несмотря на то, что тащились за фургоном. Вдоль главной улицы выстроились невысокие, тусклые, покрытые сероватой штукатуркой дома. Некоторые, казалось, вот-вот рухнут. Только костел, белый и крепкий, сиял на солнце и совершенно не соответствовал сумрачному окружению. Небо снова затянулось, словно желая слиться с цветом зданий.

На окраине городка Бекка развернулась, проехала назад и остановилась у костела. Заглушив мотор, она спросила Магду:

– Ну, что скажешь?

– Странное место.

– Странное для Польши?

– Нет, это как раз типичная польская провинция. В той статье Хелмно описывалось как чудовищное место. Где тут можно уместить триста тысяч человек, даже мертвых?

Бекку в дрожь бросило от ее деловитого тона.

– Такое все обычное. Такое спокойное. Непримечательное.

Бекка вышла из машины и сделала глубокий вдох, словно хотела почувствовать запах зла, таящегося здесь вот уже пятьдесят лет. Она смогла унюхать лишь лошадиный запах, потому что мимо них как раз брела лошадь, впряженная в телегу. Магда тоже вышла из машины и молча встала рядом с Беккой.

Старушка в простеньком коричневом пальто до колен переходила дорогу.

– Спроси ее, – подтолкнула подругу Бекка. – Спроси.

– О чем?

– Где был концлагерь. Что тут происходило. Живут ли где-то поблизости те, кто жили тут во время войны. Покажи ей бабушкину фотографию. Спроси что угодно.

Магда кивнула и побежала через дорогу. Она догнала старушку и начала ей быстро-быстро что-то говорить, помогая себе жестами. Женщина оглянулась, мельком взглянула на Магду и, опустив голову, пошла прочь. Магда не стала ее догонять и вернулась к Бекке.

– Ну что?

– Ты же видела. Не хочет со мной разговаривать.

Они посмотрели налево, направо.

– Вон там кто-то идет! – воскликнула Бекка. – Давай их спросим.

Девушки направились к кучке людей в темной одежде. Мужчин было пятеро, и на незнакомок они глядели настороженно. Трое дымили так яростно, что Бекка испугалась – как бы они не подпалили усы. Магда еще издалека начала говорить. Один мужчина проворчал что-то вроде «Ба-а-а», махнул рукой, чтобы девушки уходили, и резко отвернулся. Другой внезапно заинтересовался содержимым своих карманов, долго рылся, но наружу извлек лишь сигареты и спички. Третий и четвертый просто стояли и смотрели, зато пятый, в черной кепке, никак не старше пятидесяти, быстро заговорил по-польски, сопровождая свои слова недвусмысленными жестами. Бекка даже порадовалась, что ничего не понимает.

Магда вскинула руки, словно стараясь остановить этот словесный поток. В конце концов, ничего не отвечая, она резко развернула Бекку и увела назад к машине. Мужчина еще что-то громко выкрикивал им вслед.

– Что он говорил? – спросила Бекка, когда они уже сидели в безопасности в машине.

– Ничего, что стоило бы повторять.

– Он долго говорил.

– Он подлец. Лучше не обращать внимания.

– Я должна знать. – Бекка положила руку Магде на плечо, заглянула в глаза. – Должна!

– Он сказал, что здесь ничего не случилось и мы со своими еврейскими вопросами должны убираться, чтобы ничего не случилось снова.

Плечи у Магды тряслись.

– Prezepraszam. – Женщина, раньше отказавшаяся разговаривать с Магдой, наклонилась к окну машины. – Prezepraszam.

Магда повернулась к ней, и старушка затараторила, показывая на костел, откуда как раз выходил круглолицый священник в черной сутане. Потом, пригнув голову, словно защищаясь от удара, она засеменила прочь.

– Что она сказала? – нетерпеливо спросила Бекка. – Почему показывала на костел?

– Сказала: поговорить с нами сможет только ксендз. Он один будет разговаривать о подобных вещах. Она сказала: не надо больше никого спрашивать. Особенно мужчин. Спросите ксендза.

– Вот и ксендз. Легок на помине. Думаешь, он что-то знает? Вряд ли он жил тут пятьдесят лет назад – слишком молодо выглядит.

– В таких местечках ксендзам известны все секреты. К ним же ходят на исповедь.

– А я-то слышала о тайне исповеди, – прошептала Бекка.

– К тайнам истории это не относится.

Магда пошла по дорожке к костелу навстречу ксендзу. Бекка не поняла, что она говорила, но ксендз ответил достаточно громко и по-английски.

– Я год прожил в Америке. Учился в Бостонском колледже. Я говорю по-английски. Пожалуйста, зовите меня отец Сташу.

– Я Ребекка Берлин, а это моя подруга и переводчица Магда Бронская, – представилась Бекка.

– Извините, за любопытство, но в Хелмно нечасто забредают туристы. Даже, – он пристально посмотрел на Бекку, – участники специальных экскурсий, посвященных Холокосту.

Бекка вдруг рассердилась и спросила более язвительно, чем намеревалась:

– Я так похожа на еврейку?

Отец Сташу улыбнулся.

– Не очень. Но американцы, которые доезжают до этой части Польши, почти всегда ищут памятные знаки и могилы, а в Хелмно никаких могил нет. И люди не хотят говорить о том, что случилось.

– Отец Сташу, – вмешалась Магда, – я не хочу сказать ничего плохого ни о ваших умственных способностях, ни о наших, но тут погибло триста тысяч человек. Как можно не хотеть об этом говорить?

Румяные щеки ксендза покраснели еще сильнее, словно их зажгло замечание Магды.

– Я не имел в виду, дитя мое, что не хочу об этом говорить. Я долго изучал ужас, случившийся в Хелмно. Но люди, которые это пережили, обсуждать ничего не будут. Особенно с посторонними. Им неловко.

– Неловко! – воскликнула Бекка.

– Я приехал сюда двадцать лет назад. Думал занять какое-то место… сделать карьеру в церкви. Несколько лет в маленьком городе вроде этого, перевод в городок побольше, может быть, кто знает, стать епископом. Знаете ли, в наше время польский священник может высоко взлететь. – Ксендз хохотнул, но девушки его не поддержали, и он быстро продолжил: – Я стал изучать то, что случилось пятьдесят лет назад – ну, тогда было тридцать – и понял, что останусь здесь, чтобы помочь этим бедным людям искупить вину. Это стало делом моей жизни.

– О каком искуплении может идти речь… – Магда начала, а Бекка подхватила: – если они так и будут молчать?

– Пойдемте со мной, дети мои, и я постараюсь объяснить.

Он взял Бекку и Магду под руки и повел по улице, но сначала пришлось переступить через канаву с грязной водой.

– Здесь жил нацист, немецкий школьный учитель с женой. В Хелмно переселилось множество народу, знаете ли. Нацисты решили колонизовать – онемечить – наш городок. Даже назвали его по-другому.

– Кульмхоф, – прошептала Бекка.

– Вижу, вы не теряли времени даром. Теперь немцев здесь не осталось. Только поляки. Но это не извиняет мой бедный народ. Если вы спросите, вам скажут, что поляки такие же жертвы, как и евреи. Но в глубине души никто в это не верит. Лишь иногда, на исповеди, они выплакивают мне душу. Лишь иногда, на смертном одре, они признаются, что боятся смерти, потому что им придется лицом к лицу встретиться с убитыми евреями. И цыганами. И другими поляками – коммунистами, теми, кто сопротивлялся нацистам. Даже с некоторыми ксендзами.

Они шли по улице прочь от костела. Отец Сташу вел их мимо старых заборов, мимо полуразрушенных каменных строений – и все было одного цвета с грязной грунтовой дорогой.

– Я говорю им, если вы искренне раскаиваетесь, Господь вас простит. А если простит Господь, то простят и души евреев, цыган, коммунистов и ксендзов.

Он попытался улыбнуться, но глаза остались серьезными.

– Мне кажется – простите меня за эти слова – что вы говорите не слишком уверенно, – возразила Магда.

Бекка закусила губу. Ей тоже так показалось.

– Когда я впервые приехал сюда, мне было двадцать три года и я твердо верил в то, что вам сказал. Я пробыл в Хелмно двадцать лет и с каждым днем все больше узнавал, что здесь случилось. С таким знанием трудно сохранять веру. Но я стараюсь.

Он остановился и отпустил их руки.

– Вот, например, этот schloss.

– Schloss! Schloss! Это schloss! – закричала Магда.

– Магда, что это? – спросила Бекка, и по спине у нее пробежал холодок.

Солнце полностью скрылось за облаками. На севере уже зловеще громыхало. Но гром почему-то напоминал стук колес грузовиков по булыжной мостовой.

– Schloss – это замок, Бекка. Замок.

Бекка обернулась. Разрушенные здания были больше похожи на амбары, чем на замок. Камни мостовой были неровными, многих не хватало.

– Это замок?

– Когда-то тут был замок. Он был разрушен в Первую мировую войну, – объяснил ксендз. – Именно сюда привозили заключенных. Нацисты говорили – для бани, для прожарки от вшей. На самом деле – на смерть.

Бекка ухватилась за Магду и повторила:

– Замок…

– Не очень похоже на замок, – сказал отец Сташу. – Да и до Первой мировой войны было не очень похоже.

Бекка уже его не слышала. Она изо всех сил старалась выровнять дыхание и перестать трястись. Магда обняла ее за плечи. Бекка несколько раз глубоко вздохнула. Ксендз смотрел на нее в тревоге.

– Дитя мое…

– Все нормально, отец. – Магда взглянула на ксендза. – Давайте лучше вернемся к машине.

– Зайдем в костел. Я сварю кофе. У меня и печенье есть. Все будет в порядке. Теперь вы понимаете, почему я не могу отсюда уехать. Многое нужно искупить. Вы ведь тоже это чувствуете?

В кабинете ксендз усадил девушек, принес печенье и крепчайший кофе в белых керамических кружках, очень похожих на кружки из торуньского кафе. Отец Сташу родился недалеко от Люблина. Он рассказывал о тамошних узких и длинных полях, пологих холмах, извилистых оврагах, старых нетронутых лесах. О том, как хорошо там весной и летом.

– Теперь я редко бываю в родных местах. Но там я оживаю душой.

– А меня оживил ваш кофе, – сказала Бекка. – Спасибо.

Она почти успокоилась.

– Кто-то из вашей семьи погиб в Хелмно? – спросил отец Сташу. Он собрал кружки и отнес на маленький сервировочный столик. – Или вы слишком впечатлительная? Это подходящее слово?

– Не знаю. Я и приехала, чтобы выяснить. Про мою семью.

Отец Сташу снова сел на стул. Сцепил пальцы, оперся подбородком на стиснутые руки. Румянец на его щеках поблек, а может, так казалось в сером свете дня.

– Где вы остановились?

– В Быдгоще, в гостинице «Брда», – ответила Магда.

– Отлично. В Быдгоще у меня есть друг, Йозеф Потоцкий. Во время войны он был партизаном. Теперь обосновался здесь, хотя мог бы жить где угодно. Его, как и меня, позвали назад души умерших. Я многое знаю о том, что происходит в Хелмно сейчас, а он – о том, что происходило тогда. В отличие от моих бедных прихожан, он расскажет вам все, что, по его мнению, вам надо знать. Я ему позвоню.

Бекка и Магда переглянулись.

– Скажите ему, что мы будем ждать его вечером в гостинице. На кофе. После ужина.

Отец Сташу улыбнулся и подошел к стене, где висел старомодный телефон. Набрал номер и повернулся к Бекке:

– Он не всегда бывает дома, но… а, хорошо… Йозеф!

Бекка ничего не понимала в стремительном потоке польской речи, но Магда внимательно слушала и одобрительно кивала.

Еще прежде, чем собеседники сердечно распрощались, Магда шепнула Бекке:

– Все в порядке, он придет.

– Йозеф будет рад встретиться с вами сегодня, дети мои, – объявил отец Сташу, вешая трубку. – Но он стар и немощен, не утомляйте его слишком сильно.

– Не будем, – пообещала Бекка.

– Если вы сделаете крюк, то сможете полюбоваться видом на реку Нарев. Даже в такой ненастный день она прекрасна. И исполнена покоя. Покой… это почти чудо, учитывая… – Он на мгновение замолчал, глядя в потолок. – Я не могу их простить. Я люблю их, но простить не могу. Но я и не должен. Я не Бог.

Следуя указаниям отца Сташу, они доехали до места, где река становилась спокойной и прозрачной. Она вилась меж деревьев, чьи темные стволы склонялись над водой. На обоих берегах были поля. Вдали виднелся шпиль костела. Огромное поле на их берегу с трех сторон окаймлял перелесок, с четвертой стороны – река. То тут, то там неровная каменная кладка отмечала места, где раньше стояли дома. Но сейчас никаких построек не было.

– Прислушайся, – сказала Бекка.

Магда прислушалась.

– Ты о чем? Я ничего не слышу.

– Точно. Разве это не странно?

Они еще какое-то время вслушивались в тишину. Потом, не говоря ни слова, вернулись к машине и поехали прочь.

Глава 23

– Он шел по замку и дивился, как много вокруг спящих: хороших людей и не очень, молодых и не слишком. Он едва мог продолжать путь – мешали люди, лежащие прямо на дороге, и ни один из них не шевелился. Ни один.

– Гемма, почему мешали? – спросила Бекка.

Она чувствовала себя почти взрослой, потому что сегодня ее в первый раз взяли вечером на ярмарку. Здесь было на что посмотреть, и сначала она слушала сказку вполуха. Они стояли в очереди на колесо обозрения. Шана и Сильвия катались уже второй раз. Тогда-то Гемма и завела привычную сказку – чтобы Бекка немножко успокоилась.

Но это странное слово…

– Гемма, а почему «мешали»? Мешали суп? Ложкой? А зачем им ложки, если они спят? Как лежать и варить суп? Я не понимаю… – Ее голосок звенел от волнения.

– Это просто значит, что трудно было пройти, – Гемма крепче сжала руку внучки.

– Зачем ты не говоришь: «не мог пройти»? Зачем говоришь: «мешали»? Получается похоже на суп. Это глупо, а «Спящая красавица» ни капельки не глупая сказка.

– Ну конечно, – задумчиво согласилась Гемма, глядя куда-то мимо колеса обозрения, – ни капельки не глупая.

– Тогда зачем ты говоришь «мешали»? – не отставала Бекка.

Гемма не ответила. Просто потянула внучку вперед, к ожидающей их кабинке. Покачиваясь, они поплыли вверх. Предвкушение чуда, перемешанное со страхом, – и сказка была забыта.

– Ой, Гемма, смотри – небо! – закричала Бекка.

Глава 24

Они молча сидели в гостиничном холле, пили кофе и ждали Йозефа Потоцкого.

Бекка вспоминала обратную дорогу из Хелмно. Сначала с реки Нарев пополз серый туман, потом небо затянули облака и начался мелкий моросящий дождь. Осматривать город под дождем не хотелось, поэтому они просто остались в гостинице, коротая время за чтением. Бекка читала книгу по истории Польши и неожиданно наткнулась на фамилию Потоцкий. Оказывается, эта аристократическая семья с юга Польши была известна еще с тринадцатого века.

– Как думаешь, наш Йозеф Потоцкий тоже королевского происхождения? – спросила она у Магды.

В тишине комнаты собственный голос показался Бекке слишком громким.

– У нас больше нет аристократии, – засмеялась Магда. – Кто угодно может переиначить или изменить свою фамилию. Тебе повсюду мерещатся принцы и замки.

– А тот schloss… – начала Бекка.

– Ну, если это и есть замок твоей бабушки, то она не из богатой семьи.

Повисла долгая пауза.

– Ты тоже считаешь меня дурой? – спросила, наконец, Бекка. – Сестры думают, что я совсем помешалась с этими поисками.

– Интересоваться своим прошлым совсем не глупо, – отозвалась Магда. – Глупо жить в прошлом, как делают многие аристократы. Пойдем ужинать.

Обеим было не до еды, они просто поковырялись в тарелках. Правда пирожное Бекка съела с удовольствием. А теперь они сидели в холле и потягивали кофе. Ожидание казалось бесконечным.

– Сколько времени? – в который уже раз спросила Бекка.

– Он обещал прийти в восемь, а сейчас только полдевятого. Прошлое ждет уже пятьдесят лет. Часом больше, часом меньше… Что-то я заговорила прямо как тетушка, а ведь я моложе тебя.

Бекка улыбнулась.

– Ты права, Магда. Я веду себя просто как клуша.

– Что такое «клуша»?

– Клуша, дурочка, балда, loca…

– А, балда я знаю! У меня был парень из Америки. Он стучал себя по лбу, вот так, – Магда показала, – и говорил: «Ну и балда». Значит, балда это клуша. А дурачека?

– Дурочка.

– Люблю учить новые слова! А что значит «лока»…?

– Это по-испански, а не по-английски. Не бери в голову.

– Клуша, я запомню. – Магда постучала пальцами по лбу. – Ну и клуша!

Обе громко расхохотались.

– Приятно услышать смех в такой вечер.

Голос был ровный, чуть-чуть слишком высокий – наверно, от возраста, речь правильная, произношение скорее британское, чем американское. Казалось, он слегка посмеивается над собой.

– Это вы – две молодые особы, которые ищут Йозефа Потоцкого?

Высокий, худой старик шагнул в круг света от лампы, стоящей на их столике. Прямой нос, большой подвижный рот, неожиданно четко очерченная линия губ, что-то восточное в выступающих скулах. Старик опирался на трость с серебряным набалдашником. Возраст выдавали лишь руки, испещренные пятнышками, но пальцы, сжимающие трость, казались сильными.

– Да! – сказали девушки хором, и Магда поспешила их представить.

Он сел в свободное кресло и легким взмахом руки подозвал официанта. Свежий кофе появился незамедлительно, так что стало понятно – в гостинице «Брда» этот старик хорошо известен.

– Вы интересуетесь Хелмно? – спросил он.

Название прозвучало почти как ругательство. Как бранное слово, смысл которого уже стерся от частого употребления.

– Да! – Бекка подалась вперед. – То есть я интересуюсь. Понимаете, моя бабушка, возможно, родом оттуда.

– Она еврейка? – спросил Потоцкий. – Я ничего не имею в виду, просто хочу знать.

– Да, еврейка.

– Тогда она не могла приехать в Америку из Хелмно. – Он произнес эти слова совсем буднично, и от этого они прозвучали еще страшнее.

– Позвольте, я расскажу вам то, что знаю о ней, – попросила Бекка.

– Пожалуйста, продолжайте.

Потоцкий пригубил кофе, поставил чашку и откинулся в кресле, так что его лицо оказалось в тени.

Бекка торопливо рассказала о смерти Геммы, о найденных документах на имя Гитл Мандельштейн, об одном-единственном слове Кульмхоф, которое и привело ее в Польшу.

– А еще у меня есть фотографии бабушки, снятые в лагере для беженцев в Форте Освего. И другие вещи.

– Позвольте взглянуть. – Голос Потоцкого вдруг сорвался, будто ему стало трудно говорить.

Бекка подумала, что ему давно надоело выслушивать одну и ту же историю: мало ли кто разыскивает родственников.

Потоцкий потянулся за фотографиями. Его рука слегка дрожала, возраст все-таки.

Бекка достала из папки одну фотографию и подала ему через стол.

– Ребенок на снимке – это моя мама. Снято в 1945 году, так тут написано. Вот и все, что я знаю.

Он снова откинулся назад. Теперь Бекка не могла видеть его лица, только руку, держащую снимок. Она ждала хоть какой-нибудь реакции. Ни слова. Лишь странные тихие всхлипы. Плачет? Этого она не ожидала.

Магда вскочила со стула, бросилась к нему и быстро-быстро заговорила по-польски. Потом подозвала официанта и попросила принести стакан воды и салфетку.

Потоцкий выпрямился в кресле и достал из кармана льняной носовой платок. Бекка заметила на платке синюю вышитую монограмму.

– Мертвые так неожиданно оказываются живыми. – Потоцкий внимательно разглядывал Бекку. – Я мог бы сразу догадаться. Вы на нее похожи. Кшенжничка.

У Бекки затряслись руки. Ну конечно! ЙМП! Инициалы на носовом платке такие же, как на кольце. Она достала из папки маленькую, как на паспорт, фотографию незнакомого мужчины. Как она раньше не заметила? Это же Потоцкий. Только очень молодой и очень красивый. Жалко, что ни мама, ни она, ни сестры на него совсем не похожи. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.

– Значит, вы… вы мой дедушка.

Оказывается, все так просто! Она достала кольцо из сумочки и протянула Потоцкому.

Он охнул, еле слышно засмеялся. Веселого в этом смехе было мало. Потом приложил платок к губам, вытер глаза, покачал головой.

– Нет-нет, детка, это невозможно.

Он что-то быстро сказал Магде по-польски, она тоже рассмеялась и вернулась на свое место.

– Он говорит, что кольцо действительно его, но он никак не может быть твоим дедушкой. – Она снова хихикнула. – Он… он всегда был… не знаю, как это по-английски…

Она повернулась к Потоцкому.

– Я никогда не любил женщин, – объяснил он просто. – Хотя со многими дружил.

– А, так вы гей? – удивилась Бекка.

– Вы, американцы, всегда так прямолинейны. – Он пожал плечами и усмехнулся. – Мы обычно говорим более иносказательно. Но, несомненно, – говоря вашими словами – я гей. Вот почему нацисты меня интернировали. Даже семейные связи не помогли. Так что я никак не могу быть вашим дедушкой. Хотя бабушку вашу я знал.

– А дедушку?

– И… дедушку. Мы были все вместе.

Бекка набрала побольше воздуха:

– Где? В Хелмно? В лагере?

– В лесах. В партизанском отряде. Это длинная история. Очень длинная. Сейчас я слишком взволнован и слишком устал. Завтра… Приходите ко мне, и я все вам расскажу.

Он встал, и Бекка заметила, что руки у него дрожат.

– Простите мне мою слабость. С нетерпением буду ждать завтрашнего утра.

Он слегка поклонился и полез в нагрудный карман пиджака. Достал серебряный футляр для визитных карточек и протянул Бекке.

– Откройте, моя дорогая. Пальцы меня не слушаются. Адрес – на визитке. Жду вас в одиннадцать к завтраку. – Он поклонился Магде. – Разумеется, вы обе приглашены. Надеюсь, в отличие от большинства девушек, вы придете вовремя.

Бекка достала визитку и сунула футляр обратно ему в карман. Опираясь на трость, Потоцкий шагнул к выходу, и перед ним чудесным образом распахнулись двери. Наверно, там стоял швейцар или официант, но Бекке хотелось думать, что двери открылись сами собой, потому что он был вроде принца – перед ним расступились бы даже колючки, как в Гемминой истории.

– Вот и конец сказки, – сказала Магда.

– По крайней мере, середина, – отозвалась Бекка. – Надеюсь только, он не умрет за ночь.

– Думаю, он не из тех, кто поддается смерти, не закончив начатое, – неожиданно серьезно произнесла Магда.

– Ты права как никогда! – торжественно провозгласила Бекка.

Частично каменный, частично кирпичный дом Йозефа Потоцкого был построен в середине прошлого века. Дверь открыла полноватая приятная женщина в закрытом черном платье с воротничком, отделанным белой тесьмой. Она говорила только по-польски, так что Магде пришлось переводить.

– Он ждет нас в гостиной. Я правильно произношу?

Комната больше походила на библиотеку. В камине трещал огонь, искры то вспыхивали, то гасли. Три мягких кресла, расставленные полукругом вокруг стола, так и манили присесть. Потоцкий выбрал место поближе к огню.

– Входите же, мои дорогие! Рассказ будет долгим, так что усаживайтесь поудобнее. Сейчас принесут завтрак, в четыре выпьем чаю, вечером поужинаем – здесь, если я не успею закончить, а если успею, то в столовой. Не беспокойтесь, скучно не будет. Расскажу о вашей бабушке, но не только о ней. Вы увидите: она лишь часть этой истории. Но я постараюсь поменьше отвлекаться от темы. Кшенжничка! Принцесса! Как же вы на нее похожи! Скажите мне, детка, она прожила хорошую жизнь?

Бекка устроилась в кресле справа от него. Красивое кресло с красно-золотым цветочным узором.

– Думаю, хорошую. У нее была дочь и три внучки. Она много работала. Я… мы все… очень ее любили. И жили мы все вместе, в одном доме.

– Дом был большой?

– Да, сэр, очень большой.

– Это хорошо… А она больше не выходила замуж?

– А разве она была замужем?

– Похоже, она ничего вам не рассказывала, – улыбнулся Потоцкий.

– Она все время рассказывала нам сказку о принцессе Шиповничек.

Потоцкий озадачено взглянул на Магду. Она быстро произнесла что-то по-польски.

– Волшебная сказка, La Belle au Bois Dormant. – Его французский казался безупречным. – Понятно.

– А мне нет, – отозвалась Бекка.

– Вы поймете, поймете.

И без дальнейших вступлений Потоцкий начал обещанную историю. Он говорил бесстрастно, – будто был просто рассказчиком, а не одним из главных действующих лиц.

Замок

Тринадцатая фея,

Пальцы тонки как соломинки,

Глаза обгорели от сигарет,

Ее матка – пустая чашка,

Она принесла злой дар.

Энн Секстон «Принцесса Шиповничек» («Спящая красавица») Из сборника «Превращения»

Раз приняв сказку, мы не сможем избежать ее судьбы

П. Л. Трэверс «О Спящей красавице»

Глава 25

Вы должны понять (начал он), эта история о выживших, не о героях. Во время войны таких было полно. Это не героизм – цепляться за жизнь, драться за корку хлеба, за глоток воздуха. Тогда все мы герои. Не больше и не меньше, чем Йозеф П.

Он был младшим, поздним ребенком в большой семье, которая если и могла чем-то похвастаться, то скорее древней родословной, чем богатством. Когда умер отец, мать, все еще привлекательная женщина, почти сразу вышла замуж, подтвердив тем самым упорные слухи о давнем романе с одним из наследников рода Потоцких. Йозефа отослали – слишком рано – в британскую закрытую школу, где некрасивый мальчик расцвел, превратившись в привлекательного подростка. В то время в определенных кругах обрела популярность идея однополой любви, поэтому в его жизни хватило как жестокости, так и фаворитизма. Сперва его нещадно мучили, причем все, кому не лень, – любимое занятие британцев – а потом начали столь же истово обожать как учителя, так и старшие ученики. Он держался за свою добродетель на чистом невежестве. Все это продолжалось, пока он не поступил в университет, где один особенно настойчивый преподаватель ухитрился заняться с ним и поэзией Данте, и любовью. Тут-то Йозеф и решил никогда не возвращаться домой в Польшу. В Англии он сделался снобом, поэтому присвоил себе титул и фамилию отчима.

Многое Йозеф понимал неправильно, но только не свои чувства. Он обнаружил, что абсолютно равнодушен к политике, зато живо интересуется театром и любовью.

Став первым в выпуске – скорее случайно, чем в результате упорной учебы, – он немедленно уехал в Париж. Там он обнаружил у себя еще одну склонность: а именно, к жизни полусвета. Сказать, что он выживал, значит утверждать очевидное. Сказать, что он осознавал, что просто выживает, значит приписывать ему большую способность к рефлексии, чем он в то время на самом деле имел. Пописывая для маленьких театриков и крутя романы с героями-любовниками, он довольно бездумно переехал из Парижа в Вену, потом в Берлин.

В 1936 году, накануне своего тридцатилетия, решив напоследок оторваться на полную катушку, он весело проводил время в Берлине. В то время Йозеф был влюблен в юношу двадцати двух лет с абсолютно арийской внешностью. Льняные кудри, безупречные зубы, греческий нос и васильковые глаза. Звали его Адам Готлиб, и он был евреем. Но под покровительством Потоцкого – «графа Потоцкого», известного в театральных кругах под этим именем, – Адаму ничего не угрожало. Он сменил имя, став Аланом Бергом, Аланом «с Гор», и все, в том числе и Йозеф П., легко забыли, кем он был на самом деле.

Йозеф особенно любил на выходные уезжать со своим обожаемым Аланом в горы. Они останавливались в маленьких шале и целыми днями гуляли. Йозеф украшал возлюбленного венками из эдельвейсов, они любовались горными вершинами и напевали песенки из последних шоу. Йозефу казалось, что он почти в раю.

На самом деле они находились в самом логове волка, не подозревая, что хищник уже притаился, готовый к броску. Аполитичные, зацикленные друг на друге, цитирующие Гете, Шиллера и темные, сладострастные строки Рембо и Бодлера («Срок приближается, срок приближается, – без конца напевал Алан, – сердце пленяется!»[3]), они изумились, когда мир их настиг. Первый удар они получили в маленьком городке, где сняли домик. Поперек дороги висел плакат: ЕВРЕИ ПРИЕЗЖАЮТ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК.

В первый момент Йозеф не понял, почему Алан вскрикнул. Потом, поняв, нежно обнял друга за плечи, стараясь не помешать тому вести машину, но все-таки дать понять, что считает плакат чудовищным.

– Никто не узнает, – шепнул Йозеф.

– Я знаю, – возразил Алан. – Этого вполне достаточно.

Его плечи вздрагивали под рукой Йозефа.

– В Баварии… – начал Йозеф, имея в виду, что в таком городишке политика не играет роли, но сразу же осекся: на двери отеля, куда они подъехали забрать ключи от снятого шале, их встретило объявление: СОБАКАМ И ЕВРЕЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

– Я тут не останусь, – сказал Алан. – Ни за что.

Он крепко стиснул руль. Руки у него дрожали.

– Никто же не узнает, – повторил Йозеф, не понимая, что как раз этого говорить не стоило, не осознавая, какая пропасть вдруг возникла между ними. – Откуда им узнать?

Алан не удостоил его ответом, и тогда Йозеф сдуру произнес слова, окончательно их разъединившие. Только спустя долгие годы он смог понять, что наделал.

– Мы же так мечтали побыть вместе! Не обращай внимания на эти глупости, какое нам до них дело? Даже в ресторане есть не обязательно, я могу готовить. И сам заберу ключи. Тебе и показываться не придется.

Алан не сказал ни слова.

Они остались только на одну ночь и спали в разных кроватях. На следующее утро вернулись в Берлин, мучительно препираясь всю дорогу, не упоминая, однако, о политике. Больше Йозеф его не видел. Алан сначала уехал в Париж, потом – по слухам – в Палестину, где был убит в какой-то нелепой пограничной стычке. Жалкий конец прекрасной жизни, думал тогда Йозеф, с бессмысленной злостью вспоминая бегство возлюбленного. Лишь через много лет, в густом лесу возле Кульмхофа, он осознал: Алан ушел из жизни, сражаясь, что само по себе совсем неплохо. В память об Алане он даже процитировал знаменитую концовку «Повести о двух городах»[4] – быть может, чересчур театрально благодаря четверти бутылки коньяка.

«Верю, что Божья воля послала мальчика из его родной страны в Великий Рейх, позволила ему возмужать и стать фюрером всего народа…» Йозеф слушал эту речь по радио, лежа в объятьях своего венского любовника. Было это в 1938 году, и Йозеф доверял возлюбленному, когда тот обвинял Гитлера в вероломстве, называл проклятым лжецом, не имеющим ни одного шанса сломить сопротивление австрийского народа. Возлюбленный этот, к слову сказать, занимал высокий пост в правительстве фон Шушнига.

– У любого австрийца, – сказал он как-то Йозефу, – в мизинце больше культуры, чем у этого мазилы в заднице.

Это были самые грубые слова, которые Йозефу довелось слышать от своего друга. Йозеф в ответ только принужденно рассмеялся. Он не желал видеть дикий страх, скрывающийся под этой бравадой. Ему было не до того. Они редко говорили о политике. Они вообще редко разговаривали. Они вместе ели – долго и лениво сидя за столом. Вместе спали. Этого было достаточно.

Они занимались любовью и во время победной речи Гитлера – гневное, страстное соитие, обидевшее, почти оглушившее Йозефа. Он решил утром непременно поговорить о том, что неплохо бы быть понежнее. Но, проснувшись, нашел возлюбленного в мраморной ванне – мертвого. Запястья еще кровоточили, и по воде расплывались слабые красные струйки. Записки не было – вместо нее была кровь, но даже Йозеф смог прочесть эти письмена. С одним только маленьким чемоданчиком он сбежал обратно в Германию, благо к тому времени граница между Австрией и Германией была лишь формальностью.

Почему он остался в Германии? Почему остались другие? В кафе и ночных клубах по-прежнему играла музыка: «У Катрины с золотыми волосами… трам-пам-пам… Танцуют мальчики и девочки там… трам-пам-пам…» Дешевая выпивка. Театры все еще открыты. Йозеф ведь не был евреем. Он отводил глаза при виде желтых звезд на пальто, от избиений на улицах. Разве сам он не пережил в школе порку, не пережил издевательства? А музыка в кафе играла как ни в чем не бывало.

Почему он остался в Германии? Почему остались другие? Национальная гордость искрила в воздухе. В пивных вино, словно кровь, текло из горлышек открытых бутылок. С каждой стены кричали лозунги. И бесконечные шуточки – Galdenhumor, юмор висельника. Над ними смеялись, пересказывали друг другу. Как же много смеха! Шутки, например, такие: «Истинный ариец должен быть белокурым, как Гитлер, высоким, как Геббельс, стройным, как Геринг, и целомудренным, как Рём». Он не замечал, как начали исчезать коммунисты и цыгане. У него появился покровитель в правительстве. Они вместе смеялись над Гитлером, этим маленьким ничтожеством – но только ночью, в постели, не разнимая объятий. А музыка в кафе играла как ни в чем не бывало.

Почему он остался в Германии? Почему остались другие? Дети на улицах прыгали через веревочку и распевали:

Ручки сложи, глазки закрой,

Адольф Гитлер – наш герой.

Множились статьи, направленные против евреев. Ходили слухи о лагерях для интернированных. К антиобщественным элементам относили, например, свидетелей Иеговы и социалистов. И голубых. Тех, кто носит женскую одежду и не скрывает своих пристрастий. Тех, кто поет фальцетом и заигрывает с мужчинами на улицах. Тех, кто часто посещает гей-бары. Тех, кто должен носить розовые треугольники. Тех, кого сажали по сто семьдесят пятой статье. У него уже год никого не было. А музыка в кафе играла как ни в чем не бывало.

Преследование – ужасное и систематическое – против гомосексуалов началось еще в 1933 году. Йозеф не то чтобы об этом не догадывался, но ведь это были только слухи. От слухов легко отмахнуться! Притом, исчезнувшие люди были не просто гомосексуалами. Арестовывали известных смутьянов, позволяющих себе откровенные политические высказывания или слишком броские наряды. Не врачей. Не адвокатов. Не драматургов. Его совершенно обычная, вполне мужественная внешность, его семейные связи, его покровители, защищавшие и самих себя – Йозеф никак не соотносил с собой законы о розовых треугольниках.

Тем не менее он прекратил посещать театры, бары и кафе. Перестал ходить на чисто мужские вечеринки. Даже, как ни странно, начал приглашать на свидания женщин сомнительных нравственных принципов. С одной из них даже кое-как занимался любовью. Только с одной.

В конце концов его, конечно, обнаружили. После тридцать четвертого, после путча Рёма – Ночи длинных ножей – это стало неизбежным. Поразительно, что он продержался до конца сорокового.

Арест произошел столь банально, что об этом даже не хочется рассказывать. Йозефа выдала квартирная хозяйка, наткнувшаяся на – по ее словам – «противоестественную» литературу. Она так и не смогла объяснить, что ей понадобилось в его комнате, кроме как совать нос не в свои дела. Обнаружила она лишь потрепанный экземпляр «Половой психопатии» Крафт-Эбинга, университетский учебник, который он не открывал со студенческих лет. Эротика сама по себе его не слишком интересовала. Однако этого было достаточно, чтобы привлечь внимание гестапо, а их внимание, несомненно, могло сломить любого. Отговориться ему не удалось. Он не только признался в гомосексуальности, но и назвал имена бывших любовников. Двоих – Алана и венского политика – СС было уже не достать, поэтому на допросах они сосредоточились на остальных, позабыв рассказать Йозефу, что люди, которых он выдал, уже арестованы. Он выяснил это много позже, хотя, знай он об их арестах тогда, чувство вины было бы не таким острым. Без дальнейших разбирательств его отправили в Заксенхаузен.

Заксенхаузен. Название не звучало таким похоронным звоном, как Дахау, Берген-Бельзен или Освенцим. Но, как ни назови, заключенным все равно. Лагерь расположился весьма удобно – в тридцати километрах к северу от Берлина, в городе Ораниенбург – и ни для кого не был секретом. Кажется, один Йозеф о нем и не слышал. Узников, не таясь, привозили по железной дороге, выгружали на станции и гнали три километра по улицам, мимо жилых домов и фабричных корпусов. Местные предприятия использовали заключенных в качестве дешевой рабочей силы. Об этом знали все. Кроме Йозефа. Прячась от самого себя, он прятался и от действительности.

Заксенхаузен не был в прямом смысле лагерем смерти, лагерем уничтожения. Заксенхаузен был трудовым лагерем. Велика ли разница? Там погибло сто тысяч человек. Но для Йозефа разница была и означала почти годичное выживание в «доме отдыха», как назвал лагерь председатель Народной судебной палаты, судья Роланд Фрейслер.

Его поезд прибыл на станцию в полдень. Открылись двери телячьих вагонов, узников выволокли наружу. Йозеф сумел спрыгнуть сам. Голова кружилась от побоев, один глаз заплыл, так что он подумал, что дикий хор голосов ему просто мерещится. Он потряс головой, но пение стало только громче. И тут он понял, что пленников окружила толпа глумящихся горожан, которые то ли пели, то ли просто нараспев повторяли: «Смерть Бромбергским убийцам!», «Отомстим за наших братьев из Польши!», «Blut fuer blut – кровь за кровь!»[5].

Он медленно повернулся, театрально вскинул руки и выкрикнул:

– Я ваш брат из Польши!

Не стоило этого говорить. Одна пожилая женщина заметила розовый треугольник у него на рукаве – подарочек гестапо. С воплем «Педик! Мразь!» она швырнула в Йозефа камень, но промахнулась: камень попал в мужчину, стоящего рядом.

Мальчик рядом с ней, никак не старше десяти лет, сумел прицелиться получше и попал Йозефу в плечо.

– Подстилка! – крикнуло невинное дитя.

– Не разговаривать! Не глядеть! Бегом, бегом!

Это был не испуганный возглас, а окрик охранника.

Толпа продолжала беспрепятственно кидать в них палки и булыжники, швыряться грязью. Измученные заключенные, спотыкаясь, побежали по улицам.

Позже он обнаружил, что встречать будущих узников лагеря подобным образом в традиции у культурных жителей Ораниенбурга. Война не всякого делает героем.

Первое, что увидел Йозеф, были деревянные ворота лагеря. Смотрел он одним глазом – второй заплыл после допросов – да и легкое сотрясение мозга еще давало о себе знать, наверно, поэтому он видел только размытые очертания и ворота показались ему в два раза выше, чем на самом деле. Бежать он уже не мог, просто шел быстрым шагом. Человек, шедший рядом, без сомнения был из свидетелей Иеговы – он без конца бормотал незнакомые молитвы.

– Тихо ты, – шепнул Йозеф, но молитвы стали только громче.

В результате обоих пару раз жестко приложили прикладом ружья. Свидетель Иеговы теперь молился беззвучно, а Йозеф старался держаться на полшага впереди и на пару шагов левее – просто на всякий случай. Война делает из людей героев, но нельзя быть героем все время.

Их согнали на плац в центре лагеря. Солнце палило нещадно. Йозеф даже удивился, почему небо не рыдает над ними, и сам чуть не рассмеялся своим фантазиям, но вовремя вспомнил, что смех отзовется болью в голове и ребрах.

Он отважился поглядеть вокруг единственным здоровым глазом. Плакаты, висевшие повсюду, если читать их один за другим как стихи, приобретали некий извращенный смысл.

ЭТО ПУТЬ К СВОБОДЕ

НЕОБХОДИМЫЕ ШАГИ НА ПУТИ К НЕЙ:

ПОСЛУШАНИЕ, УСЕРДИЕ, ЧЕСТНОСТЬ,

ПОРЯДОК, ЧИСТОПЛОТНОСТЬ, БЛАГОРАЗУМИЕ,

ВЕРНОСТЬ, ДУХ ЖЕРТВЕННОСТИ И

ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ.

Его распухшие губы тронула насмешливая улыбка. Трудно не быть послушным и благоразумным с пистолетом у виска. Под сапогом трудно не быть верным. Ты неизбежная жертва, если другой настолько сильнее.

«Будь я проклят, если стану любить родину, которая творит такое».

Кажется, он сказал это вслух, потому что слишком многие головы быстро повернулись к нему и так же быстро отвернулись. Он говорил по-польски, а не по-немецки, тем не менее последовал резкий удар в живот. У Йозефа перехватило дыхание, его затошнило, но не вырвало – нечем было, ему несколько дней не давали есть.

Глава 26

Представьте, по крайней мере, постарайтесь (продолжал он), громадный полукруг, отгороженный изогнутой каменной стеной. С одного боку аккуратные бараки с клубом и кинозалом, рядом контора. Все это предназначено для гестапо и СС. Тут же прелестные клумбы с цветами.

А в центре лагеря – аппельплац, где проводится перекличка. Огромная площадь, такая большая, что двадцать тысяч человек – а для переклички вам надо выстраиваться три раза в день независимо от своего состояния – кажутся жалкой кучкой.

Рядом – больничный барак. Бог должен был пометить его красным. На двери вывеска: «Патология». Нет, не госпиталь. Нет. Чудовищное было там обыденным. Об этом месте никогда не говорили вслух. Просто кто-то мог упомянуть, что там есть дренажная канава для стока крови. Или что в кладовой умещается пять тысяч трупов. В первый раз Йозеф услышал об этом от соседа по нарам и сначала не поверил.

– Быть того не может!

– Ничего, что здесь творится, быть не может, – хмуро буркнул сосед из темноты, – но все происходит на самом деле.

– Пять тысяч, пять тысяч… – бормотал Йозеф, все еще не веря.

Через неделю он знал многих из умерших по именам.

Заключенные размещались по другую сторону стены, довольно далеко, так что гестаповцам не приходилось круглосуточно любоваться бараками, полными обреченных. Тут-то и протекала повседневная жизнь лагеря. В каждом бараке, где и сотне было бы тесно, набивалось по триста-четыреста человек. Люди лежали вплотную, как сельди в бочке.

А в дальнем углу лагеря находилась теплица с цветами и овощами, загоны для свиней.

Раньше Йозеф не обращал на цветы особого внимания. Он плел венки из эдельвейсов для Алана, дарил розы актрисам, вот и все. Ему самому было странно, что тут, где мужчин запросто кастрировали, где резали трупы, где в экспериментальных целях высушивали человеческие головы, где охрана выгоняла заключенных голыми на мороз и держала часами – он начал разбираться в цветах. Благоухание гвоздики и нежный аромат сирени навсегда связались у него с запахом крови.

Йозеф быстро понял – о том, что он поляк, лучше помалкивать. Немцы страшно издевались над поляками. Польские бараки не разрешали проветривать, двери и окна зимой и летом держали закрытыми. Многие по ночам умирали от удушья.

Еще хуже было оказаться евреем – с ними в лагере обращались совсем плохо. Они получали половинный паек, им, как правило, отказывали в медицинской помощи. Врачи из «Патологии» интересовались лишь трупами – так они получали новые головы для своих экспериментов.

Еще хуже было оказаться цыганом – они становились первыми живыми мишенями для бесчеловечных медицинских опытов. Доктор Мруговский использовал цыган как подопытных кроликов в своих экспериментах с нитратом аконитина. Укол в бедро, и можно доказать, что смерть наступает меньше чем через два часа. Охранники заключали пари на точное время смерти. Цыганский тотализатор.

Йозеф был гомосексуалом с розовым треугольником. Таким, как он, тоже приходилось несладко.

Если попросить Йозефа Потоцкого описать себя, то до Заксенхаузена он бы ответил: «Я поляк, окончил Кембридж, поэт, драматург, мелкий шляхтич, начитан, владею пятью языками (польский, немецкий, английский, французский и итальянский), отменно готовлю». Ему бы и в голову не пришло упомянуть о своих сексуальных предпочтениях. Это никого не касалось. Кроме того, он, как положено наследнику старинного рода, хранил фамильную честь – вдруг он когда-нибудь в будущем все-таки окажется наследником?

После Заксенхаузена он бы ответил: «Я гей». Нет, не голубой, все его голубые мечты разбились вдребезги. Ничего сексуального в его гомосексуальности тоже не осталось. Как и у других узников, единственной его страстью стало желание выжить. Возможность «исправления» оказалась коварным обманом. Если после ночи в борделе у тебя так и не получилось с проституткой, ты подлежал кастрации. Йозеф предпочел побои и истязания – вдруг удастся выжить.

Йозефа всегда несло по течению. Он плыл по жизни, не принимая решений, не строя планов. Сам собой случился его первый кембриджский роман, каким-то образом его занесло в Лондон и Париж, потом в Берлин. Он оказался неспособен понять, что из Германии пора уезжать, и попал прямо в лапы гестапо. А в Заксенхаузене его прибило к группе, задумавшей побег…

Это случилось в ноябре сорок первого. На землю лег первый снег. Йозеф валялся на нарах и никак не мог заснуть. Снаружи доносился пьяный смех шагавших мимо немецких охранников. И вдруг те же голоса: «Жидовские свиньи, на выход. Поторапливайтесь!». Йозеф понял, что они остановились возле еврейского барака. Слышно было, как узники в тонких полосатых робах выбираются на холод.

– Раздеться и строиться, – скомандовал голос.

Йозеф содрогнулся – это могло значить только одно: они будут стоять под снегом, пока эсэсовцы сами не замерзнут. Тогда узникам будет позволено уползти обратно в нетопленые бараки и пытаться согреться под тощими одеялами. Многие через несколько дней умрут от воспаления легких, отягощенного отчаянием.

Он это слышал, но никогда не видел. Что-то толкнуло его встать и приоткрыть дверь.

– Йозеф! – Кто-то прошептал его имя, схватил за руку. – Не надо. Мы ничего не можем. Не нарывайся.

Йозеф резко повернулся, хотел громко возразить: сказать, что надо быть человеком, что надо бороться и умереть с честью, словом, какую-нибудь театральщину, но этот кто-то заломил ему руки за спину и грубо зажал рот ладонью.

– Заткнись. Когда они уйдут, мы тоже уйдем. Помешаешь – убьем, – свирепо зашептали ему в самое ухо.

Йозеф кивнул, ладонь убрали. Он прошептал в ответ:

– Возьмите меня с собой.

Он понятия не имел, в чем заключается план. Не знал заговорщиков. Ну и что? «Возьмите меня». Они так и так могут его убить. Ему было все равно. Он всегда плыл по течению, знаете ли.

Пьяные солдаты наконец наигрались.

– Иисус-Мария, холодно-то как, пора еще шнапсу тяпнуть, – пожаловался один.

Когда последние евреи вернулись в барак, кто-то тронул Йозефа за плечо.

– Пойдем, – позвал глухой голос из темноты. – Будешь на стреме. Кароль струсил в последнюю минуту. Из двух зол…

Он пошел с ними, не имея понятия ни о плане, ни о направлении, не зная, не донес ли уже Кароль. Кароль не был ни геем, ни поляком – он был чехом, попавшимся на спекуляции. Они выбрались через люк на потолке возле печки. Обычно люк этот был крепко заперт. Йозеф так и не узнал, кто его открыл. Они спустились по стене барака. Йозефу велели идти последним, смотреть в оба и в случае чего поднять тревогу.

Охранники их уже ждали. Беглецов пересчитали, сверили со списком. Причем Кароль в списке тоже был. Йозеф на крыше успел притаиться, скрючившись за печной трубой. Его не ждали. И не сосчитали. И пока другие отправились в «Патологию», прямо в гостеприимные руки доктора Мруговского, изнывающего в ожидании новой партии подопытных, Йозеф, у которого зуб на зуб не попадал в тонкой полосатой робе, обдумывал план отступления. Люк не открывался – то ли примерз, то ли предатель Кароль запер его изнутри. И снова Йозеф поплыл по течению.

От радости, что удалось предотвратить побег, охранники устроили у себя теплом бараке буйную пьянку. Практически у всех на виду Йозеф добрел до ограды и, раздирая руки и ноги, перебросил себя через колючую проволоку.

Рассвет застал его в лесу, где-то в окрестностях Ораниенбурга. Он так и не узнал где. Настолько холодно ему не было даже в лагере. Руки болели и не гнулись, из носа непрерывно текло, на внутренней стороне правого бедра засохли грязные следы – кажется, он обделался от страха. Но это была свобода!

Он бы замерз насмерть, но, когда взошло солнце, на него наткнулся лесоруб.

Это был Хенрик Р. по прозвищу Крыса. Партизан.

Глава 27

Все ваши романтические и ошибочные представления о партизанах (продолжал он) надо забыть. Партизаны – не храбрые мужчины и женщины, совершающие блестяще задуманные действия против беспомощного врага. Не подпольные гроссмейстеры, ставящие Рейху мат. Это крестьяне, лесорубы, беглецы. Студенты, домохозяйки, профессиональные воры. Бездомные, бродяги, случайные люди, вроде Йозефа. Их победы оборачивались катастрофами, поражения входили в легенду.

Многие были героями.

Многие – идиотами.

Все они были лгунами – потому что трусили или потому что ничего не боялись, потому что были беспечны или потому что слишком осторожничали.

Больше он не голодал, не замерзал, не скрывался от гестапо Заксенхаузена – он вступил в партизанский отряд, возглавляемый Крысой. Йозефу не очень нравился грубый безграмотный лесоруб, но с Хенриком он впервые за годы почувствовал себя в безопасности. Он стал партизаном из благодарности и из страха. Его подхватило приливом и понесло. Если бы Хенрик решил заняться с ним любовью, он бы согласился. Если бы Хенрик его избил, он бы благословлял карающую руку.

Ночью, в глубине леса, в шалашах, которые научил их строить Хенрик, партизаны, боясь себя выдать, не разжигали костров. Чтобы придать друг другу мужества, пятеро мужчин и три женщины из группы Хенрика рассказывали истории о сопротивлении.

Один, еврей, студент, учившийся на раввина, сумел под покровом страшной бури сбежать по дороге в Дахау и укрыться в лесу. Он рассказал о варшавской группе «Радость субботы», собирающей свидетельства о сопротивлении в гетто.

– Одна мать, – повторял студент снова и снова, – сражалась как львица.

– Как львица, – вторили женщины.

– Она отказалась выдать своего ребенка убийцам.

– Львица, – повторила одна из женщин, сама мать, чьи дети умерли во время марш-броска.

Она называла себя Mutter Holle – Матушка Метелица.

– Чем дело кончилось? – спросил Йозеф.

Студент покачал головой.

– Они вырвали у нее ребенка и выбросили из окна. Но… – Он повернулся к Йозефу, его перекошенное лицо сияло чужим, отраженным мужеством, – сама она его не отдала.

Йозеф промолчал, только языком прищелкнул.

Матушка Метелица положила Йозефу руку на плечо.

– Ты думаешь, это неважно, раз результат один. Но, Принц, ты не прав. С такими женщинами мы сами становимся сильнее.

Они прозвали его Принцем из-за манер. И еще потому, что студент, сам из Польши, был наслышан о семье аристократов Потоцких.

Йозеф не нашелся, что сказать. Он думал: мертвый ребенок есть мертвый ребенок. Ничего хорошего в убийстве ребенка нет и быть не может. Сейчас, после года ужасов, ему постоянно снилось, как он истекает кровью. А в Заксенхаузене он видел во сне одну лишь еду. Он молчал, и женщины приняли это за согласие.

– Йозеф понял, – объявила Матушка Метелица. – Он ведь Принц.

Лишь однажды Хенрик заговорил с ними о сопротивлении как о цели их деятельности.

– Мы тут не просто живем, – заявил он, обводя глазами лес. – Мы пришли сюда не выживать. Наш священный долг – сражаться изо всех сил и, если надо, погибнуть, но отомстить за то, что они сделали с нашей Германией.

Едва сумев закруглить эту блестящую речь, Хенрик вернулся к своей обычной манере:

– Дерьмо! Мы всех их прикончим!

Йозеф не стал напоминать, что из восьми партизан немцами были только четверо: Хенрик, Матушка Метелица и два брата-дезертира Фриц и Франц с одним на двоих прозвищем Donner и Blitzen – Гром и Молния.

Йозеф прожил с ораниенбургскими партизанами четыре зимних месяца – ноябрь, декабрь, январь и февраль. Все это время, за немногими исключениями, – ограбили бакалейную лавку на окраине города, очень были нужны продукты, и три раза ночью повредили рельсы, которые на следующий же день починили заключенные из лагеря: партизаны лишь рассказывали друг другу сказки.

В марте они задумали настоящий налет. Хенрик рассказал о складе на окраине Берлина, даже нарисовал карту, чтобы показать, как им рассредоточиться, а потом встретиться в безопасном месте.

– У нас только четыре ружья, – заметил Йозеф.

– Зато у нас есть мужество! – возразила Матушка Метелица.

– Они трусы, – отрезал Хенрик. – Если надо, мы убьем их голыми руками.

Его голос гремел, но Йозеф с некоторым разочарованием отметил, что Хенрик не захотел уступить свое ружье кому-нибудь другому.

План был готов. Ружья получили те, кто умел с ними управляться: Хенрик, Гром и Молния и Йозеф, который мальчиком частенько охотился в поместье отчима. Он не стал признаваться, что никого ни разу не подстрелил, лишь однажды – вяхиря, да и то случайно. Он попытался вдохнуть жизнь в маленькую серую птицу, перемазал руки в крови, и егерь с отчимом над ним от души посмеялись.

Оставшиеся без оружия – три женщины и еврей, который, собственно говоря, был студентом-раввином – вырезали себе палки с концами острыми, как нож Хенрика.

В многослойных лохмотьях, с самодельным оружием в руках, они не были похожи на отряд партизан – скорее уж на древних людей, выслеживающих саблезубого тигра. Но их вела и поддерживала яростная вера Хенрика. «Они дерьмо!» – таков был их боевой клич.

Исход операции сомнений не вызывал. Никто не произносил этого вслух, но каждый знал: они должны погибнуть. Они вновь и вновь вспоминали истории сопротивления: матерей, не отдавших детей нацистам; раввинов, бросившихся на штыки с криком «Слушай, Израиль!»; партизана, преградившего дорогу грузовику, чтобы его товарищи смогли в суматохе скрыться. Они поддерживали себя такими историями, не упоминая, что все эти истории кончались смертью.

Один Йозеф решился сказать: «Мы все погибнем».

Они отступили от него. Буквально повернулись к нему спиной – хоть он говорил чистую правду и все это знали. Но он выдал их общую тайну и с этой минуты перестал для них существовать. Хенрик отобрал у него ружье и отдал одной из женщин. Копье тоже осталось у нее. Йозеф единственный шел на последнюю битву безоружным.

И – кто сказал, что у Всевышнего нет чувства юмора? – он единственный выжил.

Склад размещался не в одном здании, а в трех больших башнях. Схема, нарисованная Хенриком палкой на грязной земле, была очень проста: те, кто с ружьями, идут впереди, безоружные сзади. Они атакуют маленький деревянный домик, в котором живет управляющий, берут его в плен, находят, чем взорвать башни, и исчезают.

– Растворяемся в лесах, – сказал Хенрик.

Йозеф спросил, почему он так уверен, что там найдется взрывчатка. Ответа не последовало. Его игнорировали, на его вопросы не отвечали. И он понял, что целью операции был совсем не взрыв башен. Целью была гибель. Чтобы в свою очередь стать героями рассказов у костра. Даже если партизаны побоятся разжигать огонь.

Хенрик, Гром и Молния и женщина по имени Надя двинулись вперед с ружьями, а следом за ними пошли раввин, Матушка Метелица и третья женщина по прозвищу Hexe – Ведьма, у которой были торчащие вперед, как у кролика, зубы. А Йозеф отстал. Не трусил, нет. После года в Заксенхаузене и четырех месяцев в лесу его уже ничего не могло испугать. Но ему не хотелось умирать за чужую историю. Он хотел умереть за свою.

Он видел, как их срезало пулеметным огнем. О вооруженной охране наверху башен Хенрик не упоминал, потому что сам не знал. Йозеф это видел и не плакал. Он знал, что будет плакать, рассказывая эту историю, – через день, через месяц, через год.

Он вернулся в лес, нашел остатки их жалких запасов, выломал палку для ходьбы – без ножа Хенрика ее не получилось бы заточить и использовать как оружие – и пошел прямо на восток, навстречу восходящему солнцу, к границе, которая больше не была границей. В Польшу. Домой.

Глава 28

Трудно поверить (продолжал он), но Йозеф П. добрался до поместья отчима живым и невредимым. Во время войны случалось и не такое. Кто-то всю войну пересидел у соседей в чулане, а кого-то убили, когда он гулял с собакой. Одна женщина опоздала на поезд, и его подорвали, а другая попросила ее подвести и была убита. Этот ребенок спокойно прожил в лесу три года, а тому размозжили голову о каменную стену в лагере. В этом мире уже не осталось ничего невозможного. Йозеф П. добрался до дома.

Дома он обнаружил, что отчима уже нет в живых: Потоцкого посчитали заговорщиком и застрелили в той самой сторожке егеря, где он так часто свежевал кроликов и снимал шкуру с оленей. Мать Йозефа, все еще привлекательная женщина, теперь была любовницей военного коменданта, устроившего в их доме штаб-квартиру. Йозеф задержался, только чтобы взять кое-какую одежду, рюкзак с продуктами, паспорт, лишнюю фотографию, нож, дорогое охотничье ружье отчима с запасом пуль – он, в конце концов, не был идиотом. Все это собрала для него старая няня. Она же его подстригла, привела в порядок ногти и уложила в свою кровать. До ночи его голова, как в детстве, покоилась на груди нянюшки. С матерью он встречаться не стал.

– Возьми отцовское кольцо, – сказала няня и надела кольцо отчима ему на палец.

– Это кольцо Потоцких, – возразил Йозеф, рассмотрев вензель.

– Твой настоящий отец – он. На самом деле ты его сын.

– Как мама?

– Ах, бедняжечка… Ничего особенно хорошего. Но старик… – Так няня называла первого мужа матери, которого Йозеф всегда считал отцом, – старик был жестоким чудовищем. Извергом. Она всегда любила Потоцкого. А ты – плод этого союза.

Няня поцеловала его и отпустила в ночь. Он так и не узнал, была ли эта история, как и другие нянюшкины истории, рассказанные перед сном, правдой или сказкой. Мать погибла в конце войны: ее повесили местные партизаны. За коллаборационизм. Но сперва сбрили ее прекрасные золотистые волосы. Он больше никогда ее не видел.

Йозеф хорошо ориентировался в лесах вокруг поместья отчима и решил остаться там до конца войны, тем более что ходили упорные слухи: война долго не продлится. Немцам не выстоять против объединенных сил всего мира. Против мести поляков, говорила старая няня. В это он и решил поверить. Забыв Заксенхаузен, забыв все, что слышал раньше. Забыв о смертях, которые видел. Чистая одежда, стрижка, сытый желудок умеют убеждать. Йозеф устал от смерти. Он мечтал о мире. Мечтал о сне…

Пришлось проснуться: вокруг стояли какие-то люди.

Солнце уже встало, яркий свет пробивался сквозь деревья. Сперва он различал лишь тени, удлиненные, темные, угрожающие. Солнце светило в спины мужчинам, склонившимся над ним. Один пододвинулся ближе… и перед Йозефом предстал лик ангела в ореоле золотых кудрей. На мгновенье он решил, что уже умер, это рай, и Алан его нашел. И тут ангел силой заставил Йозефа сесть. Золотые кудри оказались обманом, игрой солнечного света. И на Алана ангел похож не был. Каштановые со светлыми прядками волосы, крючковатый нос, глаза темные, как илистые воды Вислы.

– Ты кто? – спросил он по-польски, потом по-немецки.

Осторожность, прежде ему несвойственная, сейчас взяла свое. Йозеф ответил по-польски:

– Я… я… Принц.

– А что, похож, – заметил задавший вопрос. – Одежда вот…

– Не дури. Что принцам тут делать? Но он на старого графа похож…

– Со стариком немцы разобрались…

– Думаешь, это его сын?

– Мать – предательница.

– Прикончить, и дело с концом!

– Погодите.

Это сказал мальчик. Он встал на колени и закатал Йозефу левый рукав.

– Ты что делаешь? – спросил Йозеф.

– Ищу номер. Надо же узнать, шпион ты или сбежал из лагеря.

– В Заксенхаузене номеров не было.

Мальчик присел на корточки.

– Может, ты еврей?

Он быстро заговорил на языке, которого Йозеф не знал, наверно, по-древнееврейски.

Йозеф покачал головой.

– Ну, на цыгана ты не похож.

Йозеф снова покачал головой.

– Я поляк. Я… гей. Стосемидесятипятник…

Мальчик встал.

– Немец бы никогда в таком не признался.

– Откуда ты знаешь? – спросил грузный человек с растрепанной бородой, наполовину черной, наполовину белой. – Все немцы – скрытые геи. Если он гей, значит, просто признался, что немец. Сам знаешь, все геи – лгуны, болтуны и предатели.

Йозеф наконец поднялся на ноги.

– Это как раз то, что говорит Гиммлер. Может, ты сам – тайный немецкий шпион?

Теперь он смотрел обвинителю прямо в глаза. И тут же получил удар в лицо и рухнул как подкошенный.

Мальчик снова опустился на колени. Теперь он смеялся. Нежно, мелодично. Такого смеха Йозеф не слышал уже много лет. В этом смехе не было ни капли цинизма. Ни малейшей капли.

– Немецкий шпион не может быть таким нелепым. – Мальчик помог Йозефу встать на ноги. – Пощадим его.

– Он навлечет на нас погибель, – пробасил бородач.

И Йозеф в душе с ним согласился. Если судить по прошлому.

Так Йозеф вступил в еврейский партизанский отряд…

Их было тринадцать. Мальчика, – которому оказалось двадцать три года, – называли Мститель. Всю его семью сожгли заживо в синагоге. Он в это время был в медицинском училище и только поэтому остался жив. Он один.

Бородача называли Ребе. Человека, более далекого от благочестия, трудно было вообразить – во всяком случае, Йозефу. Ребе был скор на расправу, да к тому же и сквернослов каких поискать.

Еще в отряде были три брата: Молот, Клещи и Наковальня. Немногословные, они разговаривали разве что друг с другом. Еще тут был худой, темноволосый русский эстет, откликавшийся на прозвище Иван Грозный. Он вырезал из дуба шахматную доску, сделал желудевые фигуры и до появления Йозефа играл сам с собой. Йозеф выиграл у него три раза подряд, и русский потерял к шахматам всякий интерес. Еще были две женщины, Челнок и Шпулька, только за долгие недели в отряде Йозеф так и не научился их различать. Они сторонились остальных, спали всегда отдельно от мужчин, прижавшись друг к другу. Могли быть сестрами – одинаковые квадратные челюсти, зеленые глаза, короткие иссиня-черные кудри, крупные крестьянские руки. Могли быть матерью и дочерью – только Йозеф не смог бы сказать, которая старше.

Еще было пятеро мужчин за шестьдесят, седые, бородатые, все из одной деревни, лесорубы. Когда появились немцы, они были далеко в лесу. Вернувшись в деревню, обнаружили, что их семьи убиты, а дома разграблены и сожжены.

– Пропало даже золотое обручальное кольцо с пальца моей жены, – рассказывал один. – Пропало вместе с пальцем.

Он сказал это не печально и не гневно, он говорил совершенно равнодушно. Как будто пересказывал старую-престарую историю, рассказанную ему давным-давно. Четверо лесорубов выбрали простые прозвища: Дуб, Ясень, Рябина, Береза. Но пятый, их вожак, звался Holz-Wadel – Лесовал, потому что так лесники называют полнолуние, время, когда лучше всего валить лес.

– Я рублю только немецкие деревья, – говаривал Лесовал, тоже без всякого выражения.

Отряд направлялся в окрестности Люблина. Недалеко от города, почти на виду, располагался новый лагерь уничтожения, который назывался Майданек. Его начали использовать в прошлом декабре, и там содержалось множество пленных русских солдат. У Лесовала появилась идея, поддержанная всеми, с кем удалось связаться: если освободить хотя бы часть узников, партизанские отряды пополнятся обученными бойцами.

Йозеф кивнул. Это был настоящий план, так непохожий на болтовню и мечтания Хенрика и его крошечного отряда.

– Возьмите меня, – попросил он.

Все они, и женщины тоже, были опытными лесными жителями: осторожными, спокойными, сильными. Двигались бесшумно, и понять, пробирается по лесу один или все четырнадцать, было невозможно. Йозеф полюбил их общество. В историях, которыми они обменивались по вечерам, не было ничего об ужасах или борьбе, ничего о чудовищных способах умереть. Они рассказывали старые сказки: лесорубы вспоминали предания родных гор; Мститель, самый молодой, совсем недавно вышедший из детства, – мамины стишки и сказочки; Ребе, в соответствии со своим прозвищем, если не с характером, цитировал Ветхий Завет. Русский дрожащим от волнения голосом декламировал длинные русские поэмы, а потом переводил их для слушателей.

Когда очередь дошла до него, Йозеф начал читать наизусть шотландские баллады: «Сэра Патрика Спенса» и «Женщину из Ашерс Велл». Любимых Шиллера и Гете он трогать не стал, рассудив, что аудитория этого не оценит и сочтет его выбор не просто данью восхищения талантом немецких поэтов. Ему все еще не доверяли. Он был единственным неевреем. Однако театральный опыт сослужил Йозефу хорошую службу, и скоро он стал их любимым исполнителем. Для начала прошелся по раннеанглийским поэтам, а на закуску припомнил несколько строф из Данте, хотя «Ад» оказался слишком мрачным и слишком реалистичным. Когда прозвучало «Оставь надежду, всяк сюда входящий», обе женщины закрыли лицо руками и начали беззвучно плакать. Йозеф замолчал, пораженный. Он никогда не видел, чтобы плакали так тихо. Следующим утром он упомянул об этом мальчику и узнал, что женщины выучились так плакать в одном из лагерей, чтобы не привлекать внимания охраны. Мститель не сказал, какой это был лагерь, а Йозеф не спросил.

Медленно, осторожными перебежками, они двигались к Люблину и там присоединились к большому отряду лесных партизан. Выяснилось, что Майданек слишком хорошо охраняется. Вновь начались рассказы о смерти, их повторяли, словно перебирая бусины на четках. Челнок и Шпулька оставили отряд Йозефа и присоединились к другим женщинам. Эстет Иван устал от жизни в лесу, раздобыл фальшивые документы и решил тайными путями пробираться на запад. Ему, наверно, пришлось повторно проходить там, где он уже шел с отрядом. Через много месяцев до них докатились слухи, что он был убит под Парижем. Его поймали, пытали, но он никого не выдал.

– Вот уж чего не ждал от этого ублюдка! – Таков был краткий комментарий Ребе.

Больше никто ничего не сказал – это был, кажется, вполне исчерпывающий некролог.

Но Йозеф продолжал думать об Иване. А сам он смог бы хранить молчание? Разве он не выдал имена своих любовников, живых и мертвых? Разве он не струсил, когда Хенрик, Гром и Молния, Надя, раввин, Матушка Метелица и Ведьма пали под нацистскими пулями? Ответа у него не было. Не в силах больше думать о своей несостоятельности, Йозеф вместо этого начал вспоминать Париж: маленькие кафе, оживленные улицы, жизнь, которая была так беспечна и так полна надежд.

Большой отряд разбился на маленькие группы из шести, семи, восьми человек, и весь следующий месяц они активно организовывали диверсии на железных дорогах и складах.

– Вечные рельсы и склады, – проворчал однажды Йозеф.

– Эти ублюдки хотя бы не отстреливаются, – возразил Ребе.

Йозеф не упомянул, как погибли его прежние товарищи. Вместо этого он сосредоточился на деле – они подводили под рельсы стальной рычаг.

Рельсы, над которыми как-то ночью потрудились партизаны, вели в Хелмно, городишко на берегу реки Нарев.

Это случилось в июне.

Глава 29

Как вернуть доброе имя (спросил он), как искупить свои ошибки? Вспомните Оскара Шиндлера. Игрок, бабник, выпивоха, спекулянт, нацист. Жил от одного позорного поступка до другого. А спас тысячу двести человек. Спасенные им евреи повторяли: «Среди неправедных не забудем о праведниках».

Вот так и Йозеф, щепка, несущаяся по воле волн, стал героем.

В отличие от Освенцима, Дахау и Берген-Бельзена, лагерь в Хелмно был секретным.

Даже евреи из Лодзинского гетто, которых туда посылали тысячами, даже уничтоженные там полностью евреи из Вартеланда, аннексированного немцами района в Западной Польше, не боялись этого слова. Они его просто никогда не слышали. И после войны не было Союза выживших узников Хелмно. Потому что не выжил никто. Почти. Двоим мужчинам удалось убежать, двое дожили в лагере до конца войны – всего четверо мужчин. И одна женщина. Księżniczka. Принцесса.

До отряда Йозефа слухи дошли из Варшавского гетто. Но только слухи. Якобы есть такой лагерь уничтожения в пятидесяти километрах от Лодзи. Слухи были ужасны. Хотя к ужасам им было не привыкать. Эти мужчины и женщины, прошедшие пытки, с выжженными номерами на руках, похоронившие замученных детей или видевшие, как их детей бросают в огонь, люди, побывавшие там, где струились потоки человеческой крови, конечно, поверили слухам. Но что они могли сделать?

– Давайте разрушим рельсы на Поверце, – объявил свое единоличное решение Лесовал, запустив пальцы в густые седые волосы.

Говорили, что заключенных сначала привозили в этот город, а потом гнали по пыльной дороге в Завадки, где они ночевали на большой неотапливаемой мельнице.

– Лучше взорвем мельницу, – возразил Ребе, сплевывая. Он чуть было не попал Йозефу по ботинку, кажется, нарочно. – Нацистским ублюдкам не поздоровится.

Однако, кажется, именно в Завадках было полно эсэсовцев.

– Взорвем эсесовские бараки, – сказал Мститель. – Был бы динамит. Хватило бы храбрости.

Он ухмыльнулся, так что стало понятно: даже он считает это безумной идеей. Усмешка оказалась заразительной, и по кружку заговорщиков пробежал смешок.

– Замок, – произнес Ясень, и три брата согласно кивнули.

Замок – вот где, по слухам, держали узников.

Йозеф был решительно против.

– Мы хотим жить или умереть? Мы хотим спасти людей или стать мучениками?

Он обращался к Ребе, но говорил для всех. Он говорил с таким пылом, что все закивали: да, да, да.

– Мы должны проследить, где держат заключенных, и спасти тех, кто остался в живых.

Последние слухи были о лагере на колесах. На колесах! Они не знали, что это значит, но собирались выяснить.

Той же ночью, без долгих проволочек, трое – Береза, Ясень и Мститель – отправились проследить за поездами, прибывающими в Поверце. Трое других – Рябина, Ребе и Лесовал – пошли на разведку на мельницу. Еще трое – братья Молот, Клещи и Наковальня – двинулись к эсэсовским баракам. А один – Йозеф, поскольку не был евреем и говорил по-польски и по-немецки как аристократ, – направился в Хелмно, по-немецки Кульмхоф, разузнать, что и как.

Братья так и не вернулись. Если их поймали, если их пытали, они наверняка никого не выдали. Они просто исчезли, словно никогда и не жили на свете. Во время войны так обычно и бывало.

Остальные на третью ночь встретились в лесу и обменялись информацией.

– Поезда очень хорошо охраняются, повсюду солдаты, – доложил Береза.

– Мельница тоже, – сказал Ребе. – Ублюдки!

Он сплюнул, на этот раз далеко от Йозефа.

Все помолчали, думая о эсэсовских бараках, об участи братьев. Живы ли они?

Стоило еще подождать, но особой надежды не было. Так случалось почти со всеми, кого Йозеф встречал в лагере и в лесах. Сегодня человек тут, а назавтра исчез. У Йозефа даже слез не осталось.

– А что в городке? – спросил Лесовал. Спросил без интереса, равнодушно, почти безнадежно. Почти.

– Городок… – Йозеф запнулся.

Что он мог рассказать? Городишко был неважнецкий. Маленький, грязный, с одной улицей. Костел, довольно приличная на вид школа, полуразрушенный замок, окруженный деревянным забором с колючей проволокой. Повсюду нацисты.

– Меня подвез местный мужик, который вез сено. Такой же старый, как его лошадь. Зубы редкие, зато уж болтает!

– Лошадь? – пошутил Мститель и подмигнул Йозефу.

– Лошадь помалкивала, зато мужик разошелся. Вот осел! Лошадь везет осла.

Все засмеялись.

– Я сказал, что я Потоцкий, и он почесал в затылке. Спросил, иду ли я домой, я подтвердил. Сказал, что иду повидать мать. Его родственник однажды видел мою мать, когда она ехала на бал. А может, бабушку. Красавица. Прелестная женщина, если ему дозволено так говорить. Я дозволил.

– Ох уж эта аристократия, – протянул Ребе, но на этот раз сплевывать не стал.

– Тут старик взглянул на дорогу и слегка ударил лошадь вожжами, будто это могло ее подстегнуть. «Евреи – это пиявки, – пробормотал он. – Кровь из народа сосут. Вот бы им соли на хвост насыпать».

Лесорубы возмущено заворчали.

– Это не мои слова, его. Но я спросил его, в чем тут соль. И он объяснил, что вопрос будет решен окончательно. Тут. В Хелмно. И он очень этому рад. «Насколько окончательно?» – спросил я. И он объяснил, что евреев из Вартеланда в товарных вагонах довозят до Коло, там пересаживают в другой поезд и потом по узкоколейке доставляют в Поверце.

– Может, нам удастся взорвать рельсы между Коло и Поверце? – задумчиво протянул Лесовал, но на него никто не обратил внимания.

– Он еще сказал, что из гетто в Лодзи евреев везут на особых поездах, двенадцативагонных.

– Мы видели один такой, – вставил Береза.

– Да, ровно двенадцать вагонов, – подтвердил Ясень. – Мы считали.

– И больше сотни полицаев, – добавил Мститель.

– Старик так и сказал, – кивнул Йозеф. – Спецтранспорт.

– Кажется, старый осел слишком разболтался. – Ребе закашлялся, но, к счастью, сглотнул слюну.

– А что в самом городке? – снова спросил Лесовал. Опять без заметного интереса, без злости, без раздражения.

– Их привозят в замок в фургонах. Своими глазами видел. Через ворота. Ближе подойти не мог.

– А что старик? Он сказал, что с ними делают внутри? – спросил мальчик, положив руку Йозефу на плечо.

Йозеф помолчал, подумал. Потом заговорил, понизив голос, почти шепотом.

– Он сказал: они входят и выходят. Но не такими, как вошли. И рассмеялся. Я тоже. Мы хорошенько посмеялись над этими евреями, – плечи Йозефа тряслись под рукой мальчика. – Я видел нескольких человек с цепями на ногах и указал на них старику. Мы снова посмеялись.

– А как тебе показался город? – спросил Лесовал.

– Очень маленький. Полно эсэсовцев. Евреев из замка вывозят в лес. Я за ними не пошел и постарался не показать своего интереса. Это было бы слишком подозрительно. Мы со стариком смеялись всю дорогу через Хелмно. Над евреями, над цыганами, над извращенцами, над геями. Как мы смеялись! Он восторгался моим кольцом с печаткой. Тут я с ним распрощался. Он хотел пригласить меня в гости и познакомить с женой, но я побоялся, что прикончу его в его собственной кухне. Я объяснил, что меня ждет матушка, и единственная вещь, которую она не переносит, это опоздания. Он кивнул. Это он понял.

– Вывозят в лес… – буркнул Лесовал чуть менее равнодушно.

Отряд осторожно обходил Хелмно. Это заняло три ночи. Днем они старательно прятались в канавах, замаскированных ветками – не хотели рисковать. В конце концов добрались до края леса. Метрах в десяти начиналось поле люцерны. Фиолетовые цветки лениво покачивались под легким ветерком. На краю поля, возле каких-то хибарок, сновали люди: трое мужчин и мальчик. Кажется, кормили кроликов. Справа текла извилистая река Нарев. Завидев плывущие по реке плоскодонки, партизаны поспешно пригнулись.

Солдаты казались вполне спокойными, и собак с ними не было. Это порадовало Йозефа: ему бы не хотелось убивать собак, хотя солдат, если придется, он был готов пристрелить без сожалений. До чего же он дошел за два года войны!

Они прождали несколько часов, пока Лесовал не высказал вслух то, о чем они все думали.

– Фургоны идут не сюда.

Он скользнул обратно в лес, остальные последовали за ним.

Йозеф на минуту задержался, наблюдая за кроличьими клетками. Хотя мальчика никто не трогал, казалось, что мужчины его сторожат. Потом Йозеф вслед за остальными отступил в глубину леса.

За ночь они отошли подальше от Хелмно. Утром залегли на краю поляны. Взошло солнце, птицы распевали от души, словно мир был новым и чистым, как в первое утро в Божьем раю. Позже Йозеф узнал, что лес называется Ржухув. В то первое утро это место казалось райским садом.

Проехал грузовик с открытым кузовом и остановился на дальнем конце поля. Вылезли тридцать пять человек, и потому, как они выбирались из машины, Йозеф сразу понял: это заключенные. Теперь они стояли спокойно, будто чего-то ждали, но не как люди, ждущие чего-то конкретного. Они не двигались, не переговаривались, даже не отмахивались от мух. Застыли как статуи. В золотом солнечном свете они казались сделанными из бронзы. Лишь водитель грузовика и охранник болтали между собой, даже пару раз во время беседы хлопнули друг друга по спине.

Внезапно наступила тишина, – охранники и птицы замолчали одновременно – и Йозеф вдруг услышал странный низкий звук. Этот рокот можно было принять за шум мифической Дикой охоты, по крайней мере, так ему тогда показалось. Через минуту Йозеф понял, откуда звук: появились три огромных, шесть на три метра, фургона вроде мебельных. Солнце сверкнуло, и Йозефу в первый момент показалось, что они бронированные. Лишь потом он понял, что это просто плотно подогнанные доски, покрашенные в серый цвет.

– Зачем здесь фургоны? – шепнул Мститель.

Йозеф не знал, что ответить. О фургонах старик ничего не говорил.

Фургоны остановились. К ним потащились заключенные в кандалах и завозились у задних дверей. Внезапно двери ближайшего фургона распахнулись, и на землю вывалилась обнаженная женщина.

Те, кто прятались в лесу, не могли сдержать стон. Йозеф предостерегающе поднял руку. За секунды, понадобившиеся, чтобы все замолчали, выпали еще три тела.

Фургоны возвращались на поляну каждые два часа. Йозеф и его товарищи, затаившись на краю леса, наблюдали за чудовищными событиями. Что им еще оставалось? Фургоны сопровождали десятка два машин. Эсэсовцы намного превосходили партизан и численностью, и вооружением.

Первые трупы вызвали возмущение и ужас. Но когда мертвых женщин одну за другой, одну за другой, одну за другой, – всего их было восемьдесят две – вытащили, выволокли, вышвырнули из фургона, партизаны оцепенели. Они заметили, хоть из-за деревьев было не очень хорошо видно, как выдирали золотые коронки и сбрасывали трупы в огромную общую могилу, прямо здесь, на берегах серой реки Нарев.

Три пустых фургона поехали обратно в Хелмно, оставив работников в кандалах и охрану. Каждые два часа они возвращались с полным грузом.

Весь первый день Йозеф и его друзья вели наблюдение – с восхода до заката. Семь ездок, каждый раз по три фургона, – всего двадцать один. Йозеф посчитывал: «От восьмидесяти до ста в каждом фургоне. Сегодня убили от тысячи восьмисот до двух тысяч человек, мужчин, женщин, детей. Хуже, чем в Заксенхаузене». А он-то думал, хуже ничего быть не может.

Его вычисления не вызвали никакой реакции. Отряд стремительно отступил поглубже в лес.

Ночью, словно сговорившись, ничего не обсуждали. Не строили никаких планов на завтра. Но Йозеф слышал: мужчины, то один то другой, плакали. В полночь к нему подошел Ребе и молча протянул бутылку коньяка. Йозеф не спросил, как удалось раздобыть такое сокровище, – просто пил, пока Ребе не отобрал у него опустевшую на четверть бутылку. Именно тогда Йозеф вдруг вспомнил об Алане и понял то, чего не понял ни в Заксенхаузене, ни за все шесть лет с ухода возлюбленного.

– «Это лучше, неизмеримо лучше», – убежденно твердил в темноте Йозеф, вспоминая Диккенса[6]. Лучше погибнуть в пограничном конфликте, лучше пасть под градом пуль, чем быть отравленным газом в шестиметровом фургоне, сражаясь с восьмьюдесятью родственниками и друзьями за последний глоток воздуха. Лучше стать легендой сопротивления, чем быть вышвырнутым, как старая тряпка, в общую могилу.

Утром они вернулись на край леса, словно не могли поверить в то, что видели накануне. Надо было вернуться и убедиться своими глазами. День выдался хмурым, небо было серым, как река. Весь день они считали фургоны. На этот раз – восемь ездок, несмотря на плохую погоду. Вечером послышались пулеметные очереди.

– Расстреливают похоронную команду, – сказал Рябина. У него было самое лучшее зрение в отряде. – Не хотят оставлять свидетелей.

К ночи поле опустело, и партизаны получили возможность выйти. Поле перешли не все и не все сразу. Бросили жребий. Мальчик, Береза и Йозеф вытащили короткие соломинки и пошли первыми. Они передвигались осторожно, пригнувшись. Йозеф поглядывал на реку, которая с каждой минутой становилась все темнее и темнее. На этом поле скорби они были одни.

К яме подошли уже в полной темноте. Яма была полна теней: руки, ноги, запрокинутые головы, рты, разинутые в безмолвном крике. В памяти всплыли Дантовские строки, но даже самому великому Алигьери было бы не под силу передать ужас, который лежал у их ног. Зловоние – неразвеявшиеся клубы выхлопных газов, смрад вывалившихся кишок и тошнотворный, сладковатый запах двух– и трехдневных трупов – оглушило их.

Йозеф вглядывался в мертвые тела, но среди тысяч тел видел только одно: на самом верху кучи лежал белокурый ребенок не старше трех-четырех лет. Большой палец во рту.

Йозеф заплакал.

Рыдали все трое. Громко. Не стыдясь своих слез.

Вдруг Мститель крикнул:

– Смотрите! Там что-то шевелится!

Сперва Йозеф подумал, что мальчику показалось, – из-за темноты, из-за теней, от страха. Или, хуже того, – умершие раньше уже начали разлагаться и выделять газы, которые поднимаются наверх. Но Мститель все-таки был студентом-медиком и знал все это и сам. Пока Йозеф пытался понять, что происходит, мальчик уже прыгнул в чудовищную яму и расталкивал окостеневшие тела. Когда он, пошатываясь, выпрямился, наступая на спины, животы и бока трупов, на руках у него лежало одно-единственное тело.

Это была девушка. Даже в сгущающейся темноте Йозеф заметил, что руки у нее медленно движутся, а на щеках – странные красные пятна.

Мститель передал тело Йозефу, а Береза помог мальчику выбраться из ямы. Но тут девушка перестала шевелиться и дышать тоже перестала. Йозеф понял: она сейчас умрет прямо у него на руках. Он положил ее на землю, прижался губами к ее рту, почувствовал горький вкус рвоты и начал делать искусственное дыхание.

Они по очереди старались ее оживить. Мститель делал то, чему его учили в медицинской школе. Он поднимал и опускал руки девушки, а когда уставал, его сменял Йозеф и дышал ей в рот. Именно в рот Йозефа и попала слюна, когда девушка наконец раскашлялась. К тому времени, как она задышала самостоятельно, стало уже совсем темно. Ни луны, ни звезд не было. Может, и он, и все остальные уже умерли и лежат в яме?

Девушка молчала. Не говорила, как ее зовут, не удивлялась, где она и кто они такие. Встать она не могла, только прижимала руку ко лбу, словно у нее болела или кружилась голова. Мститель снял с себя куртку, ласково закутал девушку, подхватил и понес, как ребенка. Он уверенно двигался к лесу, хотя ничего уже не было видно. В полной темноте Йозеф и Береза шли за ним.

На следующее утро девушка все еще была жива и все еще молчала, хотя розы на ее щеках цвели уже не так ярко. Тело было в испражнениях и рвоте, ее собственных и других жертв. Рыжие волосы потускнели и спутались. На лице и шее – три царапины, и еще одна на левой ноге. Время от времени она закашливалась и, стеснительно отворачиваясь, сплевывала мокроту на землю.

Мститель отдал ей свою куртку, а Береза – рубашку. Она хотела вернуть или одно или другое, но оба, и Мститель, и Береза, отрицательно покачали головами, а Мститель улыбнулся своей нежнейшей улыбкой. Девушка аккуратно застегнула куртку поверх рубашки, так что полы рубашки свисали из-под куртки и прикрывали бедра.

На следующую ночь и еще через ночь, вдохновленные спасением девушки, они снова пробирались к яме, разбирали окостеневшие тела, искали еще кого-нибудь живого. Девушка оставалась позади, под защитой леса.

Удалось найти двух мужчин и одну женщину, которые еще дышали. Мужчины были в бреду, их отнесли в лес, но они не дожили до утра. Мститель объяснил, что бред – обычное осложнение при отравлении угарным газом. Женщина прожила до полудня следующего дня. Ее завернули в куртку Йозефа. Она жаловалась на круги перед глазами и пляшущие тени.

Перед смертью она рассказала, как попала в Хелмно. Говорила хриплым шепотом, голос все время срывался. Позже партизаны собрали ее рассказ по кусочкам. Замок она называла schloss. Там был главный дом, старый амбар и две деревянных хибарки. Ее вместе со всей семьей везли на поезде из Лодзинского гетто, потом на грузовике завезли во двор замка, где обходительный немецкий комендант заверил их на сносном польском, что они всего лишь в трудовом лагере.

– Тут вы сможете трудиться на благо родины, – прошептала она и вдруг снова испугалась теней.

Но никаких теней не было.

Потом комендант объяснил, что они должны вымыться, а тем временем их одежду продезинфицируют после долгой и утомительной поездки. Он так и сказал, так заботливо: «после долгой и утомительной поездки». Поэтому им надо будет раздеться и сложить все ценности, документы и другие личные вещи вроде колец и медальонов в корзинки, где будут написаны их имена.

– Потом мы спустились в подвал, – продолжала она хриплым шепотом. – Я держала дочку за руку. Нам обеим было неловко раздеваться при посторонних. Даже при членах семьи. Так не делается, вы понимаете? Так не делается… – Глаза женщины были полны слез. – Я хотела обнять мою девочку, но она возразила: «Нет, мама, не обнимай меня голую». Я держала ее за руку и, пока мы шли по коридору, читала вслух таблички на стенах. На одной табличке над лестницей было написано «Душевая», на другой – «К доктору». Я сказала ей: «Не бойся». Ох…

Женщина замолчала. Потом зашептала снова:

– Тогда я в последний раз держала ее за руку.

Она еще рассказала, что всех заключенных отправили вниз по лестнице, а потом загнали по мосткам в фургон. На них обрушился град ударов. Люди побежали. В фургон набилось не меньше сотни.

– Мою доченьку затоптали. Я слышала ее крик, а потом ничего. Меня впихнули в фургон последней, двери за мной захлопнулись. Пол в фургоне оказался железный, решетчатый. Я поранила ноги, мы же были босиком. Все кричали, плакали. Я снова и снова выкрикивала дочкино имя, но она не отзывалась. Фургон тронулся. И это все, что я помню.

Они не стали говорить, что все остальные погибли. Умерли от выхлопных газов, были затоптаны и задавлены в борьбе за последний глоток воздуха или погибли от контрольного выстрела в голову. Лучше было промолчать.

Потом, перед самой смертью, она позвала: «Рахиль!». Йозеф понял – они все без слов поняли, – это имя ее дочери. Женщину похоронили тут же, в лесу, отметив место простым камнем. Йозеф вместе со всеми стоял у могилы.

– Нас только восемь, – медленно произнес Лесовал. – И один – нееврей. Для миньяна маловато.

– Девять, – вдруг вырвалось у девушки. – А Богу все равно.

Она заговорила. В первый раз. Девушка стояла среди них, обхватив плечи руками.

Йозеф не понял, что она имела в виду: то ли Богу все равно, что у них не хватает мужчин для настоящих похорон, то ли Ему вообще все уже безразлично. Спрашивать он не стал.

Поняв, что девушка может говорить, они забросали ее вопросами. Как ее зовут? Откуда она? Кто был с ней?

Девушка лишь качала головой.

– Не знаю.

Мститель взял ее за руку.

– То есть не помнишь?

Он встревожился, потому что знал – отравления газом могут вызывать психозы, даже деградацию личности.

Девушка покачала головой.

– Я не знаю. Я помню только одно.

– Что? – спросил Лесовал.

– Сказку.

– Мишугене! С ума сошла! – Ребе покачал головой и отошел.

– Какую сказку? – спросил Йозеф.

– Не знаю, как называется. В этой сказке я – принцесса в замке. И все погружено во мглу. Одну меня разбудили поцелуем. Теперь я знаю, тут есть замок, называется schloss. Только я не знаю, мой ли это замок. Просто я помню сказку, и, кажется, это все-таки сказка обо мне.

– Она говорит о «Спящей красавице», – объяснил Йозеф.

Лесорубы закивали. Мститель улыбнулся, припоминая. Он и смеялся, и восторгался одновременно.

– Тогда мы будем звать тебя Принцесса, – решил Йозеф. – Принцесса Шиповничек, как в сказке.

Но он сказал это по-польски: Кшенжничка.

Глава 30

«Ein tag – ein tausend» (продолжал он). Через много лет Йозеф услышал эти слова от своего друга, ксендза из Хелмно. Так говорили охранники друг другу и жителям города: «Ein tag – ein tausend». Один день – одна тысяча. Количество убитых. Все по расписанию.

Йозеф и его товарищи спасли одну жизнь. Одну из тысячи. Они знали: шансов еще на одну почти нет. И даже пытаться – страшно опасно.

– Мы должны ее увести, – сказал Йозеф. – Найти ей одежду. Обувь. Нормальную еду.

– Хорошо бы кислород, – добавил Мститель.

Достать одежду, обувь и еду было еще возможно. Что же касается кислорода, она могла дышать воздухом. Все это понимали. Они питались грибами и ягодами, собирали травы, в которых лесорубы отлично разбирались; ловили рыбу в Нареве, но ели ее сырой – и все из-за того, что боялись развести костер. Одежда истрепалась, обувь разваливалась. Йозеф вспомнил, как подарил слуге ботинки, которые ему не подошли. Что бы только он сейчас ни отдал за эти ботинки! Ему снились пирожные с кремом – они с Аланом ели их в Париже. Или в Вене. Или в Берлине. Он не помнил точно где. Ему не снился Алан, только пирожные. Как-то он проснулся от воображаемого запаха кофе.

– Сперва еда, – решил Йозеф. – Обувь потом.

Он удивился, что все с ним согласились, будто ждали его слова. После того, как он буквально вдохнул в девушку жизнь и дал ей имя, его положение в отряде изменилось, и теперь на него смотрели как на командира. Это и радовало – и нет.

– И мы должны об этом рассказать. О фургонах и о лагере должны узнать все.

Он и не догадывался, что о Хелмно уже все известно, и не по слухам из гетто. Польское подполье узнало о лагере от одного из двух сумевших сбежать и передало его показания Польскому правительству в изгнании. Он и не догадывался, что уже в июне все, и в деталях, было известно даже в Лондоне. Он лишь понимал, что товарищи с ним согласны и одобрительно кивают. Последним кивнул Мститель. Не один Йозеф, все заметили, что мальчик глаз с девушки не сводит.

Они передвигались только ночью. В самых труднопроходимых местах Мститель молча подхватывал босую девушку на руки, чтобы та не поранилась, и никому другому помогать не позволял. И она, казалось, ждет только его прикосновений, его объятий, даже не смущаясь, что рубашка едва прикрывает бедра.

В излучине девушке устроили помывку. Дуб, Ясень, Береза и Рябина расположились в полукилометре выше по течению, Лесовал, Ребе и Йозеф – в полукилометре ниже. Где был Мститель, никто толком не понял. Утром они увидели, какими пышными и чистыми стали ее рыжие волосы, как засияло лицо. Царапины на лице и шее начали заживать, теперь это были просто три красных полоски, а розовые пятна от отравления газом уступили место естественному румянцу.

Через три ночи они добрались до одной из партизанских групп. Йозеф, Лесовал и мальчик отвели Принцессу к руководителям отряда и рассказали обо всем, чему были свидетелями. Партизаны одобрили прозвище девушки – прозвища были у всех. Ей нашли одежду: домотканую юбку, блузку, ботинки всего на два размера больше, чем надо. Она набила носки тряпками, чтобы башмаки не спадали.

– Мы можем отослать ее в спокойное место, – заявил невысокий человек в круглых очках.

Девушка схватила Мстителя за руку.

– Мне некуда идти. Я никому не нужна. – Она обращалась ко всем, но смотрела на Мстителя. – Не надо меня отсылать. Возьмите меня с собой. Возьмите меня!

Йозеф вспомнил, как говорил то же самое, когда еще ощущал себя щепкой, плывущей по течению. Его глаза горели от непролитых слез. Он обнял девушку за плечи, другую руку непроизвольно положил Мстителю на плечо. Постарался сделать вид, что так и надо.

– Мы позаботимся о ней, – сказал Йозеф. – Теперь мы – ее семья.

Вот так она и осталась в отряде. Ей нашли ружье, которое она не умела правильно держать, и нож, которым она орудовала, будто разделывала курицу. Девушка была беспечной и бесстрашной, ведь прошлое на нее не давило. Частенько, когда отряд оказывался в самой глубине леса, она начинала вполголоса напевать. Слова песенок она все-таки помнила. Одна колыбельная совершенно очаровала Йозефа. С его способностью к языкам он легко запомнил слова:

Шлоф, же мире шон Янкеле…

Янкеле, черные глазки закрой.

Спи, и увидишь сны.

Выросли зубки, теперь ты большой,

Песенки не нужны.

– У тебя будет много больших красивых черноглазых сыновей, – сказал ей Йозеф, когда она допела эту песню.

– А ты держись от них подальше, – дерзко ответила она. Взяла его за руку и улыбнулась, чтобы он не обиделся. Как она догадалась? Но спрашивать он не стал.

* * *

Отряд решил не возвращаться в Хелмно, это было и бессмысленно, и крайне опасно. Они присоединились к другим партизанам. Рейды, рельсы, склады – снова и снова. Они партизанили в польских лесах больше года: каждые несколько недель возникали ниоткуда, атаковали одну маленькую цель за другой, потом исчезали за деревьями, отступали далеко, в самую глушь. Они потеряли очень мало людей, разве что от гриппа или не столь уж частых приступов отчаяния. Зато многих из этого партизанского отряда удалось тайными путями переправить на свободу.

Однажды Лесовал подошел к Йозефу, чтобы поговорить наедине.

– Мы с Ребе, – начал он не спеша, – побеседовали.

Йозеф ничего на это не ответил, он знал, что это значит, – Ребе говорил, а Лесовал слушал.

– Мы считаем, этого недостаточно. – Он махнул рукой в сторону леса, но Йозеф понимал, что речь не о деревьях. – Рельсы, склады, склады, рельсы, все это хорошо и очень важно. Но после того, что мы видели на том поле, это мелочи. Мы сосчитали. Один год, одна тысяча в день. В Польше не может быть столько евреев!

Йозеф молча кивнул.

– Что ты думаешь предпринять?

Йозеф, конечно, ни о чем таком не думал. Но в голове уже закрутились планы. Можно добраться до Вильно и помочь вытаскивать детей из гетто. Можно присоединиться к подпольщикам, спасающим людей в Кракове, в Лодзи. Но внутренний голос подсказывал ему: «Мы спасли одну, они убили тысячу. Даже одна – это немало». Он вспомнил горький вкус ее губ на его губах. И вдруг, будто в мозгу зажегся свет, – Йозеф понял, что задумали Лесовал и Ребе. Понял, почему Хенрик и его товарищи больше заботились о красивой легенде, чем о собственной жизни. Странно только, что он так поздно до этого додумался.

Он собрал их под большим старым дубом, в стороне от остального отряда. Йозеф прислонился спиной к узловатому стволу, вбирая силу дерева. Лесорубы сгрудились около Лесовала, встали плечом к плечу. Ребе, обхватив себя могучими руками, стоял поодаль. Принцесса и Мститель, прижавшись друг к другу, устроились рядом, ее рыжие волосы, теперь заплетенные в косы, спускались ниже плеч, у него на щеках и подбородке пробивалась золотистая борода.

Йозеф изложил свой план. Простой. Ясный. Смертельный. Он протянул руку.

– Вы со мной?

Они кивали один за другим и пожимали ему руку. Лишь Мститель кусал губы.

– Сначала нам надо кое-что сделать, – сказал он.

– Что? – спокойно поинтересовался Йозеф, но у него похолодело в груди от предчувствия плохих новостей.

Принцесса несмело улыбнулась, прижала руку мальчика к своей груди.

– Мы хотим пожениться.

И они вместе схватили протянутую руку Йозефа.

* * *

Через три дня была свадьба. Хупу сделали из палок и листьев, скрепленных вьющимися растениями. Лесорубы, Ребе и Йозеф встали по углам хупы, чтобы вести невесту. Среди партизан нашелся и настоящий раввин, в течение многих месяцев жизни в лесах каким-то чудом сохранивший белый талес с бахромой. Он произнес под хупой положенные слова, как помнил, потому что молитвенника у него не было. Те, у кого не нашлось кипы, покрыли головы самодельными шапочками из коры. Женщин в отряде было немного. Они соорудили себе шали из нижних юбок, а одна даже сплела свадебную вуаль из кисточек талеса.

Невеста получила новое имя: Ева.

– Потому что, – сказал раввин, – ты первая женщина, которая выходит замуж в лесу и потому что Кшенжничка не еврейское имя.

Жених назвал свое настоящее имя – Арон Мандельштейн.

Петь не стали – это было слишком опасно. Но когда раввин объявил их мужем и женой перед лицом Господа и жених поцеловал невесту, осторожно, но со всевозрастающим пылом, по рядам разношерстной лесной компании пробежал шепоток: «Мазл тов». Лесовал объяснил Йозефу, что это значит «желаю счастья».

– Мазл тов, – повторил Йозеф, хотя его глаза застилали слезы. Он поскорее отвернулся, чтобы не видеть всеобщего счастья.

Потом они танцевали – мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, жених с невестой. Танцевали на лесной поляне, без музыки, лишь опавшие листья шуршали под ногами.

Йозеф стоял в стороне, прислонившись к дереву, и вспоминал Париж, Вену, Берлин. Вспоминал Алана и прошлую жизнь, которая никогда не вернется.

На рассвете девять человек ушли назад в Хелмно. Из жизни в смерть. Было это в конце ноября сорок третьего года.

Лес поздней осенью казался серым. Птиц почти не осталось. Небо хмурилось, собирался дождь. Отряд вышел на редколесье меньше чем в километре от полей рядом с Хелмно. Они не знали, что за год, прошедший с тех пор, как они покинули эти места, лагерь был расформирован, а потом восстановлен. Год назад они вытащили Принцессу из могилы, и с тех пор поток людей в Хелмно из Лодзинского гетто только возрос. В поле был выстроен крематорий. Тем самым снялась проблема избавления от трупов и одновременно упростилась утилизация золотых зубов и коронок. Охраны стало во много раз больше.

Они этого не знали. Но если бы знали, все равно не повернули бы назад.

Они сделали привал на берегу Нарева, чтобы вымыться: сначала мужчины, потом девушка. Не столько ради чистоты, сколько ради укрепления боевого духа. Каждый опустил руки в воду и смочил голову. Ребе мыл руки снова и снова, бормоча молитвы на иврите. Потом они выбрались на берег, чтобы дать возможность Принцессе в свою очередь подойти к воде.

Она спустилась к реке, нагнулась, чтобы умыться, и тут треск пулеметов взорвал серую тишину.

Лесовал пал первым, ткнулся лицом в жесткую землю, на него упал Ребе. Следующим был Арон – Мститель. Падая, он издал странный звук – полухрип, полуплач. Ясень и Рябина бросились на землю и попытались к нему подползти, но пули сразили их одновременно. Им раздробило головы – теперь никто не смог бы их узнать.

Йозеф стоял немного в стороне. У него была секунда, чтобы попытаться спастись. Он кинулся к реке и так никогда и не узнал, что случилось с остальными. Пуля попала ему в ногу, он скатился с обрывистого берега и рухнул рядом с Кшенжничкой. Она все еще стояла у самой реки. Он толкнул ее в холодную воду и прыгнул следом.

Девушка кричала, звала Арона, пыталась выбраться, но Йозеф схватил ее и удержал. Отчасти, чтобы спасти от смерти, но еще и потому, что в голове у него не осталось ни одной мысли и он был слишком напуган, чтобы выпустить ее из рук. Река их подхватила, и они поплыли, обняв друг друга, вниз по течению. Продрогшие до костей, но живые.

Река сделала несколько поворотов. Кшенжничка и Йозеф наконец ухитрились выбраться на берег. Девушка тянула Йозефа – пулей ему раздробило правую голень. Ругаясь и волоча его за собой, она дотащила Йозефа до леса.

Ночью они прижимались друг к другу, не из любви, а ради тепла, и до утра плакали по погибшим. Особенно по Арону.

Девушка перевязала Йозефу рану, наложила шину. Ей удалось не потерять нож, который висел у нее на поясе в прочном чехле. Но ни она, ни Йозеф не сумели сохранить оружие.

Как долго они брели по лесу – несколько дней или несколько недель – Йозеф так никогда и не узнал. Его почти все время лихорадило. Все путешествие вспоминалось ему как в бреду. В голове застряла только одна картина: он лежит на спине, смотрит сквозь листву и видит падающие звезды. Когда первые звезды коснулись его лица, Йозеф понял, что это снег.

Недели через две после того, как они наткнулись на партизанский отряд, жар уже спал, нога, хоть и криво, но срослась. Однажды Йозеф по привычке искал Кшенжничку. Ее нигде не было видно. Теперь, когда ее не было рядом, он сразу впадал в панику. Спросил о ней каких-то женщин. Ему указали тропинку, по которой пошла девушка, и он похромал за ней.

Он нашел ее на маленькой полянке. Она стояла на коленях и, казалось, плакала. Но нет – ее просто тошнило. Девушка вырыла маленькую ямку и вела себя очень спокойно и разумно.

Йозеф дотронулся до ее плеча. Она повернулась, одновременно утирая рот рукавом.

– Ты заболела? – спросил Йозеф.

– Я жду ребенка, – ответила девушка, – и я не позволю ему умереть.

Вот потому-то они и раздобыли фальшивые документы на имя Евы Потоцкой. Йозеф дал ей кольцо своего отчима и свою маленькую фотографию на случай, если понадобится еще какое-нибудь подтверждение.

– Отныне ты польская принцесса и путешествуешь инкогнито, – объявил Йозеф.

Она улыбнулась.

– Я никогда не забуду темного принца, который разбудил меня поцелуем.

С тех пор он никогда о ней не слышал. В хорошие дни убеждал себя, что она добралась до Америки и даже пару раз приезжала в Париж в надежде встретить его в каком-нибудь кафе. Но в плохие дни, когда нога ныла от сырости или холода, когда ему снился убитый Арон и кровь, хлещущая изо рта, как дьявольская радуга, Йозеф был уверен: она погибла, а вместе с ней и ребенок.

Снова дом

Мы говорим врунишкам: «Кончай рассказывать сказки!» Однако в детских выдумках, как и в бабушкиных сказках, правды куда больше, чем нам кажется.

Анджела Картер «Книга бабушкиных сказок»

Возможно, мы родились, уже зная сказки, потому что наши бабушки и все поколения предков, с которыми мы связаны по крови, бесконечно их повторяли, и мы испытываем потрясение, впервые услышав эти истории – не от неожиданности, а от узнавания.

П. Л. Трэверс «О Спящей красавице»

Глава 31

И вот он вошел в комнату в башне. В комнате был железный потолок и пол тоже был железный, решетчатый. Посреди комнаты стояла кровать с четырьмя стойками по углам и пологом тонкого дамасского шелка. На кровати лежала девушка, и принц никогда не видел никого прекраснее ее.

– Очень красивая? – спросила Шана.

Принцесса, которую она рисовала, была точь-в-точь она сама.

– Прекраснее, чем солнце, прекраснее, чем луна. С рыжими волосами, чистыми и сверкающими, как воды реки.

– А может, у нее были светлые волосы? – поинтересовалась Шана.

На ее картинке светловолосая принцесса лежала как бревно на огромной кровати.

– Как хочешь, милая, пусть твоя принцесса будет блондинкой.

– А моя будет с темными волосами, ладно, Гемма? – попросила Сильвия.

Шана отказывалась отдавать желтый карандаш.

– Конечно, твоя с темными.

Маленькая Бекка, зажав карандаш в руке, старательно раскрашивала свою принцессу. Красный карандаш уже прошелся по волосам принцессы, по ее платью, и каплями крови пролился на прямоугольник, изображающий кровать.

– Дальше, Гемма, – торопила Шана. – Расскажи про поцелуй. Я люблю это место.

– И я, – откликнулась Сильвия.

Бекка не поднимала глаз от своего рисунка. Теперь весь листок был красным. Казалось, она не слушает сестер.

– Он был поражен красотой принцессы… – начала Гемма.

– Ее светлыми волосами, – вставила Шана.

– Темными, – возразила Сильвия.

– Нет, светлыми!

Из-за их спора сказка рисковала остаться без конца.

– Тогда он прижал губы к ее губам, – прошептала Бекка, уставившись на свой красный рисунок.

Потом она встала, залезла на колени к бабушке, обвила пухлыми ручками ее шею и поцеловала прямо в губы. Поцелуй отдавал бутербродом с арахисовым маслом и клубничным джемом. Гемма крепко поцеловала внучку, словно вкус не имел значения.

Глава 32

Бекка и Магда слушали, не шелохнувшись. Даже в самых страшных местах повествования речь Потоцкого текла плавно, не теряя выразительности. Камин гас дважды, и дважды пухленькая экономка молча заходила в комнату и снова разжигала огонь. Она же принесла завтрак, к которому они едва притронулись, а потом и чай. Чашку взял только Потоцкий, и то, как подозревала Бекка, больше, чтобы промочить пересохшее горло, чем из-за голода.

Бекка лишь один раз вышла из комнаты в туалет – изысканное помещение с фарфоровой сантехникой, дубовым паркетом и тканевыми обоями. Она задержалась там дольше, чем необходимо, пытаясь осмыслить детали страшного рассказа, пытаясь прочувствовать, что ее дедушка – герой войны, а Гемма – ее Гемма! – умерла, и к жизни ее поцелуем вернул мужчина, который раньше – или с тех пор – не целовал женщин. Почему-то вспомнилась Мерлин Брукс, которая говорила, что Бекка совершенно не чувствует иронии. Но иронии в рассказе Потоцкого было через край, и от этого становилось лишь страшнее. Как во всем этом разобраться?

Она вернулась в гостиную, молча прошла мимо Магды. За все время рассказа обе не произнесли ни слова, разве что, когда отказывались от еды. Похоже, думала Бекка, они просто окаменели.

– Неправильная сказка, – прошептала она чуть слышно, когда рассказ был окончен.

Потоцкий замолчал, уронил голову на грудь и застыл. Прошла минута, вторая, и Бекка забеспокоилась: уж не в обмороке ли он? Или вообще умер? Она встала и неуверенно коснулась его руки.

Он вздрогнул и пришел в себя. Посмотрел на нее и прошептал:

– Кшенжничка!

И тут же бросился извиняться:

– О, моя дорогая, вы так на нее похожи! Как это я сразу не заметил?

Он потянулся к столу и позвонил в серебряный колокольчик.

Появилась экономка и быстро заговорила по-польски.

Он что-то ответил, потом повернулся к Бекке и Магде.

– Волнуется. Может, она и права. Я легко утомляюсь. Но это неважно. Возраст… Потоцкие живут долго. Если уж сразу не убили. Она говорит: ужин уже десять минут на столе. Сердится на нас. Пойдемте.

Он долго выбирался из кресла, а потом, опираясь на трость с серебряным набалдашником, повел девушек в столовую, где ждало угощение.

Как только еду разложили по тарелкам, Магда кивнула Бекке, словно спрашивая разрешения, и обратилась к хозяину:

– Не хочу показаться невежливой, сэр, вы были к нам так добры, но моя подруга Ребекка приехала издалека, чтобы узнать правду.

– Вы сомневаетесь, детка, рассказал ли я чистую правду и не прибавил ли чего для пущего эффекта?

– Нет, что вы! – вмешалась Бекка. – Ничего такого я не думаю. Магда, как ты можешь?

– Дорогое дитя, она права. По собственному признанию, я – драматург и лжец. Вы сами дали мне ключ: кольцо, город, лагерь, даже фамилию вашей бабушки, – он загибал пальцы, перечисляя все это. – Я мог сочинить еще одну сказку.

– Вы любите дурачить людей, – рассмеялась Магда.

– Дурачить? – переспросила Бекка.

– Да. В моем возрасте ничего другого не остается. Все мои друзья умерли – те, с кем я встретился во время войны. Умерли все мои страсти. Мне больше не снятся хорошие сны. Каждому хочется считать себя героем, знаете ли. Я так и не смог пережить его смерть.

– Чью смерть? – спросила Бекка. – Алана?

– Нет, – отозвалась Магда. – Он любил Арона. Мстителя.

– Так это правда? – Бекка поглядела на Магду, потом на Потоцкого. – Все это правда?

– Конечно, – ответила Магда. – Он же первый произнес ее имя – Кшенжничка.

– В лесу? – Бекка все еще ничего не понимала.

– Вчера, в гостинице.

– Думаю… – Бекка покачала головой. – Думаю, ты тоже не прочь подурачиться.

Магда ухмыльнулась.

– Тут дело не в возрасте, просто мы оба поляки. Смеемся, чтобы не заплакать. Разве не так, Йозеф Потоцкий?

– Именно так, прекрасная Магда! – он послал ей воздушный поцелуй. – Но вы, девушки, жаждали истины. «Что есть истина?» – Пилат издевался, ответа он не ждал.

– Мы ждем, – сказала Магда.

– Мы дождались, – поправила Бекка.

– Я никогда никому про это так подробно и правдиво не рассказывал. Я вдохнул в Принцессу жизнь, а она дала жизнь своей внучке. Как я мог солгать?

– Вы говорили, что не были героем. Что там вообще не было героев. Но я думаю, вы – герой. И моя Гемма – тоже.

Он улыбнулся.

– Ваш американский поэт Эмерсон писал: «Герой грызет не леденец, он сердце собственное ест»[7]. Если принять это определение, могу сказать, что я долго и старательно грызу себя, свое сердце. И на вкус оно горькое.

Словно услышав его слова, экономка внесла десерт – крем-брюле в отдельных вазочках.

– Ни слова больше о героизме. Крем-брюле от мадам Гдовской ждать не станет. Я давным-давно научил ее готовить это восхитительное блюдо, и теперь, когда не могу готовить сам, это ее обязанность. Должен признаться, у нее получается даже лучше.

На прощанье Бекка пожала Потоцкому руку.

– Не думаю, чтобы она по-настоящему помнила прошлое. Ни вас, ни моего дедушку, ничего. Все стало для нее волшебной сказкой. Она миллион раз рассказывала нам сказку про Спящую красавицу. Но где-то в самой глубине души она помнила все.

– Вот и хорошо, что только в глубине, моя дорогая. Я рад, что ей не снились мои сны, – он нагнулся и поцеловал Бекке руку. – Пишите старику иногда. Я ваш почетный дедушка, разве что не по фамилии.

– Хотите взять кольцо? – спросила Бекка. – Или фотографию?

– О нет. Я дал ей эти вещи для подтверждения ее истории. Пусть они останутся у вас для подтверждения вашей. Ваш дедушка – вот кто был настоящим героем. Он спустился в преисподнюю и вынес ее оттуда живой. Не могу представить себе никого храбрее.

Магда встала на цыпочки и легонько поцеловала его в щеку.

– А я могу. Иногда жизнь требует больше мужества, чем смерть.

И они ушли.

На следующее утро Бекка и Магда вернулись на берег Нарева. Они вышли из машины, тихонько прикрыв дверцы, и пошли по пыльной дороге.

– Думаешь, это здесь? – спросила Бекка.

– Здесь – или где-то рядом.

Они посмотрели с обрыва на спокойную серую воду, перешли дорогу, постояли в поле.

– Слушай, – сказала Бекка.

Магда прислушалась.

– Что я должна услышать?

– Деревья шумят на ветру. Река течет. Птицы поют.

– А что ты ожидала услышать? Стоны? Крики? Пулеметные очереди?

– Я не думала, что тут будет так… так тихо… так мирно.

– На кладбище всегда мир и покой.

Бекка кивнула.

– Не то, что в снах, – добавила Магда.

Они сели в машину и уехали.

Всю дорогу до Варшавы они молчали, переваривая услышанное от Потоцкого. Вечером, в квартире тетушки, они разговаривали о мелочах. Пора было собираться домой.

– Ты нашла что искала? – все же спросила тетушка.

Только один раз спросила.

– Я нашла что искала, – ответила Бекка.

– И даже больше, – добавила Магда.

– И меньше.

Бекка вдруг поняла, что так и не узнала, как Ева стала Гитл. А может, это было бабушкино настоящее имя? И о дедушке она знает только, что его звали Арон Мандельштейн и он учился на врача.

– И еще он был героем, – неожиданно для себя вслух сказала Бекка.

– В Польше полно героев, – отозвалась тетушка. – И все уже в могиле.

– Тетушка, ты начиталась американских вестернов, – рассмеялась Магда.

Больше они об этом не говорили.

Они уже ложились спать, когда Бекка вдруг повернулась к Магде.

– Знаешь, твоя тетушка ошибается.

– Ошибается? В чем?

– Ты храпишь. Немножко. Мне кажется, ты должна это знать.

– Она сама храпит, – Магда широко улыбнулась. – Поэтому мы никогда не спим в одной комнате. Но не стоит объяснять это посторонним. Особенно американцам, они ведь уверены, что у каждого должна быть своя комната. Разве не так?

– Мои сестры жили в одной комнате и вечно секретничали. Они завидовали, что у меня отдельная комната, хотя это была самая маленькая комната в доме, чуть побольше шкафа.

– Меньше этой?

Бекка потупилась.

– Немножко меньше.

Магда залезла в постель и натянула одеяло до подбородка. Немного помедлив, Бекка присела на свою кровать.

– Сестры никогда не делились со мной секретами. Мне это страшно не нравилось, казалось, мимо меня проходит все самое интересное. Теперь я знаю бабушкину тайну – и не уверена, что рада этому. Должна ли я рассказать обо всем дома? Хотел бы этого пан Потоцкий? Или не буди лихо?

– Не буди Спящую красавицу? – рассмеялась Магда. – Мы все иногда – спящие красавицы. Как ты думаешь, не лучше ли проснуться и открыть глаза?

Бекка минутку подумала:

– Лучше кому?

– А не «для кого»? Правила-то я знаю, а вот смысла не улавливаю. Все-таки мой английский еще хромает.

– Правила знаешь, язык нет. Это хромает твой американский.

– Американцы не хотят открывать глаза? – удивилась Магда.

– Смотреть правде в глаза мы обожаем, но только если правда гладенькая.

– Правда такой не бывает. Только сказки. Это очень польский взгляд. А ты тоже из Польши, знаешь ли.

– Да, теперь я это знаю. Спокойной ночи, дорогая Магда.

– Спокойной ночи, американская принцесса.

Магда отвернулась к стенке и заснула, но Бекка не спала до самого рассвета.

Самолет опоздал больше чем на два часа, но Бекка почти весь рейс проспала. Магда уговорила ее купить золотую цепочку, и теперь кольцо Потоцкого угнездилось у Бекки на груди. Даже во сне девушка то и дело дотрагивалась до кольца.

В Нью-Йорке очередь на таможенный контроль шла так медленно, что Бекка чуть не опоздала на пересадку. Она бежала изо всех сил и успела в последнюю минуту. Облегченно плюхнулась на свое место, и ее тут же втянул в разговор пассажир, сидящий через проход от нее. Поговорили о предыдущих полетах, и он стал расспрашивать Бекку о поездке в Польшу.

– Вам понравилось? Никогда там не был.

– Не то чтобы понравилось… Я бы так не сказала… Но… но… завораживает.

Сосед кивнул понимающе.

– Уверен, там на каждом шагу натыкаешься на прошлое.

Ей вспомнилась пыльная дорога к развалинам замка; она подумала о женщине, посоветовавшей им держаться подальше от мужчин в кепках, тех, которые им угрожали. Вспомнила горящие от стыда щеки священника и руки Потоцкого, трясущиеся, сжимающие трость с серебряным набалдашником. Услышала, как Потоцкий перечислял названия лагерей смерти – Заксенхаузен, Дахау, Хелмно – словно страшные стихи. Подумала о яме, полной трупов, и о юном герое, который вынес оттуда на свежий воздух свою будущую невесту. Подумала об оживляющем поцелуе. О тишине на берегу реки. И о том, как рассказать обо всем этом родным.

– На каждом шагу, – кивнула она и попросила у стюардессы газированной воды с лаймом, – тележка с напитками как раз проезжала мимо.

Самолет приземлился. Бекка поискала глазами родителей и пошла получать багаж. И тут, к своему удивлению, увидела Стена. Он шел к ней.

– Кого-то встречаешь? – поинтересовалась Бекка.

– Тебя, – он поправил очки. – Попросил разрешения у твоих родителей. Твой отец сказал: такой, как я, своего не упустит. Забавно!

– Это он не со зла. Просто остроумный на свое горе.

Стен усмехнулся.

– Ну а ты как? Разгадала тайну? Нашла свой замок? Встретила принца?

Бекка сняла с ленты чемодан, и Стен легко его подхватил.

– Ответ да, да и да. Я узнала большую часть истории, но не всю.

– Семейные тайны – они такие. – Он вдруг посерьезнел и наклонился к Бекке.

– Замок нашла. По-немецки замок будет schloss.

– Правда? Так я и впрямь разговариваю с принцессой? – Он погружался в ее сказку с головой. – Может ли газета позволить себе принцессу, и вообще, политкорректно ли нанимать принцесс на работу?

– Ну, я не уверена… – Бекка изо всех сил старалась не рассмеяться, – есть ли во мне королевская кровь. Но если ты меня поцелуешь, я могла бы проснуться. Как положено в сказке.

Она говорила небрежно, чтобы ее слова можно было счесть шуткой.

Он уронил чемодан, шагнул к ней, обнял. Поцелуй вышел долгим и вполне убедительным.

Потом она прошептала:

– Сказки всегда кончаются хорошо, даже если до того все было ужасно печально.

– А мы начнем с самого начала. – Он поднял чемодан и подхватил Бекку под руку. – Жили-были… Я своего не упущу, но не в том смысле. Мы будем счастливы. Отныне и навсегда!

Глава 33

– Он прижал губы к ее губам, их дыхание слилось. Принцесса проснулась и сказала: «Милый принц, я проснулась. Ты вернул меня к жизни». После свадьбы у нее родилась дочка, еще прекраснее, чем она сама. И они жили долго и счастливо.

– И принц тоже, Гемма? – спросила Бекка. – Я этого никогда толком не понимала.

Она вошла в комнату как раз к концу сказки. Бенджамин вытащил палец изо рта и ткнул им в прабабушку. Сара уже спала. Она редко дослушивала сказку до конца. Ей было всего два.

– Принц тоже, – заявил Бенджамин, тыча пальцем в Бекку.

Она рассмеялась и покачала головой.

– Пусть Гемма скажет.

– Вечно от тебя неприятности, – проворчала Гемма, подхватывая Сару.

– Нет, Гемма, – улыбнулась Бекка, – ты путаешь меня с Сильвией или с Шаной. Я – хорошая сестра, не забыла?

– Мама не так говорит. – И Бенджамин снова сунул палец в рот.

Сонная Сара открыла глаза и спросила:

– Пятая касава?

– Долго и счастливо, – уверенно заявила Гемма, – значит именно это – долго и счастливо.

И она пошла наверх, в спальню, с девочкой на руках, а мальчик шел следом.

От автора

Вот что мы знаем о Хелмно: в газовых камерах погибло 320 000 человек. С 22 февраля до 2 апреля 1942 года были ликвидированы 34 073 человека. С 4 до 15 мая – еще 11 680 человек. Учет у нацистов был поставлен прекрасно. Цифры – но не имена.

Убийства начались в середине января 1942 года и с некоторыми перерывами продолжались вплоть до 17 января 1945 года: охрана убила оставшихся заключенных как раз накануне освобождения лагеря Советской армией. В самом начале двоим мужчинам – оба были из принудительной похоронной команды, – удалось сбежать, несмотря на кандалы. Еще двое чудом дожили в лагере до конца войны.

Описываемое в этой книге спасение происходит в июне 1942 года. За это время нет данных об убийствах, что может значить – смертей тогда не было, но более вероятно – эти записи не сохранились.

Город Хелмно по-прежнему существует. Наверняка там есть ксендз. Но я с ним никогда не встречалась. Наверняка там живут хорошие люди. Я никогда не слышала, чтобы они давали интервью.

Эта книга – вымысел. Все персонажи выдуманы. Жили долго и счастливо – это из сказки, не из реальной жизни. Я не знаю ни об одной женщине, спасшейся из Хелмно.

Об авторе

Джейн Йолен родилась и провела детство в Нью-Йорке. Она закончила Колледж Смит, а магистерскую степень в области педагогики получила в Массачусетском университете. Ее перу принадлежит более двух сотен произведений, в том числе роман-фэнтези «Книги Великой Алты», книга для малышей «Совиная луна» и повесть, посвященная Холокосту, «Дьявольская арифметика». Среди наград Йолен – Медаль Калдекотта, две премии «Небьюла», Всемирная премия фэнтези, Национальная еврейская книжная премия и две премии Святого Христофора. За книгу «Принцесса Шиповничек» Йолен получила Мифопоэтическую премию. Джейн Йолен сочиняет песни и выступает со сцены с устными рассказами. Она живет в Хэтфилде (штат Массачусетс) и Сент-Эндрюсе (Шотландия).

Примечания переводчиков

К гл. 16

Примечание для въедливого читателя, не отказывающего себе в удовольствии поизучать карту. Джейн Йолен слегка напутала с географией (возможно, сделала это нарочно). Лагерь смерти находился возле города Хелмно-над-Нером, к северо-западу от Лодзи. Сейчас там мемориальный музей бывшего немецкого лагеря смерти Кульмхоф. Йолен неоднократно упоминает Лодзь, но маршрут Бекки и Магды, очень подробно описанный, идет из Варшавы не в Хелмно на реке Нер, а в городок с тем же названием – Хелмно – на реке Висле. А Нарев, правый приток Вислы, тут вообще ни при чем. Описание массового уничтожения евреев в Хелмно – совершенно правдиво.

Примечания

1

1 м 52 см; 63 кг. Прим. ред.

2

Стен цитирует «Бурю» Шекспира:

Все, что случилось с нами, лишь пролог

К тому, что мы с тобой должны свершить!

(пер. с англ. М. Донского)

3

Песенка на слова Артюра Рембо, которую поет Алан:

Срок приближается, сердце пленяется!

(«Песня с самой высокой башни», пер. с франц. Ф. Сологуба)

4

Цитата из «Повести о двух городах» Диккенса, которую вспоминает Потоцкий:

То, что я делаю сегодня, это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; покой, который я обрету, это лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал.

(пер. с англ. Е. Бекетовой)

5

Быдгощское (Бромбергское) «Кровавое воскресенье» – трагические события сентября 1939 года, когда, после вторжения Германии в Польшу, польские войска, отступая, ликвидировали германскую диверсионную группу, в ходе чего погибло значительное количество проживавших в Быдгоще немцев (в том числе граждан Польши). Это было использовано руководством Третьего рейха в пропагандистских целях и стало предлогом для массовых казней польских жителей в захваченном Быдгоще.

6

Цитата из «Повести о двух городах» Диккенса, которую вспоминает Потоцкий:

То, что я делаю сегодня, это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; покой, который я обрету, это лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал.

(пер. с англ. Е. Бекетовой)

7

Потоцкий цитирует поэтическое вступление к эссе Ральфа Уолдо Эмерсона «Героизм» (1841).

Content

Джейн Йолен
Принцесса Шиповничек

Предисловие

Откуда взялась Принцесса Шиповничек

Дом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Замок

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Снова дом

Глава 31

Глава 32

Глава 33

От автора

Об авторе

Примечания переводчиков

Примечания