Николь Краусс

В сумрачном лесу

Посвящается моему отцу

Изгнание из рая в главной своей части вечно. То есть хотя изгнание из рая окончательно и жизнь в мире неминуема, однако вечность этого процесса (или, выражаясь временными категориями, – вечная повторяемость этого процесса) дает нам все же возможность не только надолго оставаться в раю, но и в самом деле там находиться, независимо от того, знаем ли мы это здесь или нет.

Кафка [1]

Copyright © 2017 by Nicole Krauss

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through Anna Jarota Agency

© М. Синельникова, перевод, 2019

© ИД «Книжники», издание на русском языке, 2019

© И. Бурштейн, оформление, 2019

I

Айека

До своего исчезновения Эпштейн пробыл в Тель-Авиве три месяца. Никто не видел его жилища. Дочь Эпштейна Люси приезжала с детьми к нему в гости, но он поселил их в «Хилтоне», и встречались они лишь за обильными завтраками, во время которых сам он, правда, только прихлебывал чай. Люси хотела зайти к нему, но он отговорился тем, что квартира слишком маленькая и скромная и для приема гостей не подходит. Люси, которая еще не до конца пришла в себя после развода своих немолодых родителей, недоверчиво прищурилась – до сих пор в жизни Эпштейна не бывало ничего маленького и скромного, – но, несмотря на сомнения, ей пришлось принять это заявление, как и все другие внезапные перемены в отце. В итоге Люси, Иону и Майю в квартиру отца, находившуюся, как оказалось, в доме-развалюхе возле древнего порта Яффы, привели полицейские детективы. Краска на стенах облупилась, а душ был устроен прямо над унитазом. По каменному полу величественно шествовал таракан. И когда полицейский раздавил его ботинком, Майе, самой младшей и умной из детей Эпштейна, пришло в голову, что этот таракан, возможно, был последним, кто видел ее отца. Если, конечно, считать, что Эпштейн вообще там жил, поскольку о его присутствии здесь свидетельствовали разве что несколько книг, покоробившихся от влажного воздуха, проникавшего в открытое окно, и пузырек с таблетками кумадина, который он принимал с тех пор, как пять лет назад у него обнаружили мерцательную аритмию. Совсем уж убогим это жилье назвать было нельзя, и все же оно было больше похоже на трущобы Калькутты, чем на гостиничные номера, в которых дети Эпштейна останавливались вместе с отцом на побережье Амальфи и на мысе Антиб. Впрочем, эта комната, как и те, другие, смотрела на море.

В последние месяцы до Эпштейна стало сложно достучаться. Ответы теперь не прилетали от него мгновенно. Раньше за ним всегда оставалось последнее слово, и не было такого случая, чтобы он не ответил, не важно, днем или ночью. Но постепенно сообщения стали приходить все реже и реже. Время между ними растягивалось, потому что оно растянулось внутри него: вместо двадцати четырех часов, которые он когда-то заполнял всем на свете, появилась шкала в тысячи лет. Семья и друзья уже привыкли к тому, что он порой замолкал, поэтому никто не встревожился, когда в первую неделю февраля он вообще перестал отвечать. Но однажды Майя проснулась ночью, почувствовав колебания той невидимой нити, которая все еще связывала ее с отцом, и попросила папиного кузена пойти проверить, как у него дела. Моти досталось от Эпштейна много тысяч долларов, и он, погладив по заднице свою спящую любовницу, зажег сигарету и сунул босые ноги в туфли, – несмотря на ночь, он был не против обсудить с Эпштейном новые инвестиции. Прибыв по записанному на ладони адресу в Яффе, Моти тут же перезвонил Майе. Это какая-то ошибка, сказал он ей, ее отец никогда не стал бы жить в такой трущобе. Майя позвонила юристу Эпштейна Шлоссу, единственному, кто вообще хоть что-то знал, и тот заверил ее: адрес верный. Наконец звонок, кнопку которого Моти непрерывно давил коротким толстым пальцем, разбудил молодую женщину, жившую на втором этаже, и та подтвердила, что Эпштейн и правда последние несколько месяцев жил этажом выше, но она его уже много дней не видела или, точнее, не слышала – она успела привыкнуть к тому, как ночами он ходит взад-вперед у нее над головой. Молодая женщина стояла в дверях и, позевывая, разговаривала с лысеющим кузеном своего соседа сверху, но она и представить себе не могла, что ситуация будет развиваться столь стремительно и она свыкнется со звуками шагов множества людей в квартире наверху – людей, изучающих следы человека, с которым она была едва знакома и тем не менее ощущала странную близость с ним.

Полиция занималась делом всего полдня, потом его забрала служба безопасности «Шин-бет». Шимон Перес лично позвонил родным Эпштейна и пообещал горы свернуть. Таксиста, который шесть дней назад заехал за пропавшим, нашли и допросили. Он был сильно напуган и непрерывно улыбался, демонстрируя золотой зуб. Потом он повез детективов из «Шин-бет» по дороге вдоль Мертвого моря, и хотя очень нервничал и поначалу заплутал, все же сумел найти то место, где высадил Эпштейна, – перекресток возле голых холмов на полпути между Кумранскими пещерами и Эйн-Геди. Поисковые отряды отправились прочесывать пустыню, но нашли только украшенный монограммой пустой портфель, вследствие чего, как сформулировала Майя, возможность пресуществления отца стала казаться еще реальнее.

В те дни и ночи его дети, собравшиеся в номере люкс отеля «Хилтон», метались между надеждой и горем. Все время звонил телефон – один только Шлосс сидел на трех телефонных линиях, – и после каждого звонка они набрасывались на новые сведения. Иона, Люси и Майя узнавали о своем отце то, о чем раньше не имели понятия. Но в конце концов это так и не помогло выяснить, чего он хотел добиться и что с ним стало. Шли дни, звонить стали реже, и звонки не приносили никаких чудес. Постепенно они привыкали к новой действительности, в которой их отец, при жизни такой решительный и твердый, ушел от них самым неоднозначным образом.

Привели раввина, и тот объяснил им по-английски, правда с сильным акцентом, что по иудейскому закону прежде, чем проводить траурные ритуалы, нужно точно убедиться, что человек умер. Если нет тела, то достаточно свидетеля смерти. Если нет ни тела, ни свидетеля, достаточно сообщения, что человека убили воры, или он утонул, или его утащили дикие звери. Но в этом случае не было ни тела, ни свидетеля, ни сообщения. И, насколько они знали, никаких воров и никаких диких животных. Только непостижимое молчание там, где когда-то был их отец.

Вряд ли кто-то мог представить что-либо подобное, и все же постепенно стало казаться, что это подходящий конец для Эпштейна. Смерть для него была бы слишком тесной. Или даже, как представлялось теперь, по прошествии времени, маловероятной. При жизни он заполнял любое пространство целиком. Крупным Эпштейн не был – он был безмерным. Его было слишком много, и он постоянно выплескивался наружу. Из него выливалось все: страсть, гнев, воодушевление, презрение к людям и любовь к человечеству. Споры были для него естественной средой, ему нужны были споры, чтобы ощущать, что он жив. Он рассорился почти со всеми, с кем успел сойтись. Те, кто остался, были в его глазах безупречны, и Эпштейн любил их всепоглощающе. Иметь с ним дело значило либо быть раздавленным, либо вознестись на пьедестал. Узнать самого себя в его описании было почти невозможно. У него всегда были протеже. Эпштейн наполнял их собой, и они становились все больше и больше, как все, кого он решал любить. В конце концов они взлетали, как огромные воздушные шары на праздничном параде в честь Дня благодарения. Но потом в один прекрасный миг они задевали ветки высоких моральных принципов Эпштейна и лопались, и с этого момента их имена попадали под запрет.

В своей склонности раздувать то, что ему нравилось, Эпштейн был истинным американцем, а в привычке не уважать личные границы и делить мир на своих и чужих – совсем наоборот. Тут в нем проявлялось нечто совсем иное, и это иное снова и снова приводило к недоразумениям.

И все же Эпштейн умел притягивать людей, привлекать их на свою сторону, под широкий зонтик своих идей и принципов. Он ярко светился изнутри, и этот свет лился наружу небрежно и беззаботно, как у человека, которому незачем экономить или жадничать. С ним никогда не было скучно. Настроение у него поднималось и падало и снова поднималось, он отличался вспыльчивостью и не прощал ошибок, но при этом неизменно увлекал и захватывал окружающих. Эпштейн был бесконечно любопытен, и когда он чем-то или кем-то интересовался, то вникал в мельчайшие детали. Он никогда не сомневался, что окружающим эти темы интересны не меньше, чем ему самому. Но мало у кого хватало выносливости вести с ним дискуссии. И получалось так, что первыми из ресторана к выходу всегда устремлялись приглашенные на обед гости, а Эпштейн шел за ними следом и, назидательно тыча пальцем в воздух, продолжал втолковывать свою точку зрения.

Он всегда был на вершине. Там, где ему не хватало способностей, он могучим усилием воли взбирался выше собственных пределов. В юности, например, он не был мастером выступать на публике – мешала шепелявость. Спортивным он тоже не был от природы. Но со временем именно в публичных выступлениях и в спорте он добился особенных успехов. Шепелявость исчезла – если не очень уж вслушиваться в мелочи, когда можно было заметить не совсем отчетливое произношение тех звуков, ради которых и потребовалась операция, – а многочасовые тренировки и отточенные до предела изворотливость и беспощадность сделали Эпштейна чемпионом по борьбе в легком весе. Когда на его пути вырастала стена, он бросался на нее, падал, вставал и снова бросался до тех пор, пока в один прекрасный день не проходил сквозь нее. Этот огромный напор и напряжение сил чувствовались во всем, что он делал, но если у других, возможно, они производили впечатление чрезмерного усердия, то у Эпштейна ощущались как своеобразное изящество. Даже в детстве у него были гигантские планы. В квартале, где Эпштейн вырос, в Лонг-Бич на Лонг-Айленде, он собирал ежемесячную плату с жителей десяти домов, за нее он обещал в любое время суток, но не более десяти часов в месяц, предоставлять услуги из все расширяющегося списка, который он рассылал вместе с квитанцией на оплату (стрижка газонов, выгуливание собак, мытье машин, даже прочистка засорившихся унитазов, потому что ему ничуть не претило делать то, от чего отказывались другие). Ему просто суждено было иметь бессчетное количество денег, и задолго до женитьбы на богатой невесте он уже знал, что с деньгами делать. В тринадцать лет он купил на накопленные деньги синий шелковый шарф и носил его с той же непосредственностью, с какой его друзья носили кроссовки. Многие ли знают, что делать с деньгами? У жены Эпштейна, Лианны, была аллергия на богатство ее семьи: она от него цепенела и погружалась в молчание. Молодость она потратила на то, чтобы стереть из памяти следы, оставленные ею на дорожках парков во французском стиле. Но Эпштейн научил ее, что делать с состоянием. Он купил Рубенса, Сарджента, гобелен из Мортлейка. Он повесил в стенном шкафу маленького Матисса. Под висевшей на стене балериной работы Дега он сидел без штанов. Это не являлось свидетельством его примитивности или того, что он находится не в своей стихии. Нет, Эпштейну хватало лоска. Рафинированным он не был, потому что не собирался избавляться от прошлых привычек, но уж лоска достиг вполне. Он не видел смысла стыдиться того, что доставляло ему удовольствие – удовольствие искреннее и мощное, поэтому он не испытывал дискомфорта даже среди самых изысканных вещей. Каждое лето он снимал один и тот же запущенный замок в Гранаде, где можно было, отбросив газету, закинуть ноги на стол. Он выбрал место на оштукатуренной стене и отмечал на ней карандашом, как выросли дети. Позже, вспоминая тот замок, Эпштейн сентиментально вздыхал, – многое в жизни он сделал не так, много совершил ошибок, но там, в том месте, где его дети беззаботно играли под апельсиновыми деревьями, он все сделал правильно.

Но к концу он стал словно дрейфующий корабль. Впоследствии, когда его дети вспоминали прошлое и пытались осмыслить произошедшее, начало его преображения они связали с потерей интереса к удовольствию. Какая-то пропасть разверзлась между Эпштейном и его огромным аппетитом к жизни, и аппетит отошел за горизонт, который человек несет в себе самом. После этого Эпштейн жил как бы отдельно от приобретенной им утонченной красоты. То ли он потерял что-то, что позволяло ему существовать в гармонии с этой красотой, то ли устал стремиться к достижению такой гармонии. Какое-то время картины все еще висели на стенах, но они уже не вызывали у него прежних чувств. Они жили своей жизнью, дремля в своих рамах. Что-то в нем изменилось. Порывы урагана, который был сущностью Эпштейна, утихли. Воцарилась всеобъемлющая и неестественная тишь, какая случается перед чрезвычайными метеорологическими событиями. Потом ветер переменился и направился внутрь него.

Именно тогда Эпштейн начал раздавать свое имущество. Первым был небольшой скульптурный эскиз Генри Мура, доставшийся семейному врачу, который восхитился статуэткой, придя по вызову. Эпштейн, лежавший в постели с гриппом, объяснил доктору Силверблатту, в каком шкафу взять пузырчатую упаковочную пленку. Через несколько дней он снял с мизинца кольцо с печаткой и вместо чаевых вложил в ладонь удивленному Хааруну, швейцару своего дома. Сгибая и разгибая под лучами осеннего солнца пальцы, освободившиеся от колец, Эпштейн улыбнулся. Вскоре он отдал свои часы «Патек Филипп».

– Мне нравятся твои часы, дядя Юлиус, – сказал племянник.

Эпштейн расстегнул крокодиловый ремешок и протянул ему часы.

– Твой «мерседес» мне тоже нравится, – сказал племянник, но Эпштейн только улыбнулся и потрепал мальчика по щеке.

Вскоре он с удвоенной энергией продолжил начатое. Он отдавал больше, отдавал быстрее и делал это с таким же яростным напором, с каким когда-то покупал. Картины одна за другой ушли в музеи; номер службы упаковки стоял у него на автонаборе; он знал, кто из грузчиков любит индейку на ржаном хлебе, а кто болонскую колбасу, и заказывал сэндвичи к их приходу. Когда сын Эпштейна Иона, стараясь не показать, будто заботится о собственной выгоде, попытался убедить его, что с филантропией пора заканчивать, Эпштейн сказал ему, что расчищает пространство для мысли. Если бы Иона заметил на это, что отец и так всю жизнь напряженно мыслил, Эпштейн, возможно, объяснил бы ему, что речь идет о мыслях совсем другого рода – о размышлениях, в которые не была изначально заложена какая-либо цель. О размышлениях без надежды чего-то достигнуть. Но Иона (сын лелеял столько тайных обид, что однажды на закрытом показе новых греческих и римских залов в Метрополитен-музее Эпштейн посмотрел на маску трагедии и увидел в ней лицо своего первенца) в ответ только обиженно промолчал. То, что отец целенаправленно избавлялся от имущества, Иона воспринимал как оскорбление и очередной повод для обиды – впрочем, он так воспринимал вообще все, что делал Эпштейн.

Других попыток объяснить кому бы то ни было свое поведение Эпштейн не предпринимал, разве что один раз Майе. Она родилась через тринадцать лет после Ионы и через десять после Люси, в менее бурную и менее наполненную волнениями эру в жизни Эпштейна, и воспринимала отца в другом свете. Им было друг с другом спокойно. Прогуливаясь по северной части Центрального парка, где сосульки свисали с огромных выступов сланцевых пород, Эпштейн сказал своей младшей дочери, что ему стало казаться, будто его душат вещи, заполняющие пространство вокруг него. Что он испытывает неудержимую тягу к легкости – качеству, которое, как он теперь осознал, всегда было ему чуждо. Они остановились у верхнего озера, затянутого тонким слоем зеленоватого льда. Когда на черные ресницы Майи упала снежинка, Эпштейн смахнул ее легким движением пальца, и Майя вдруг почти увидела, как ее отец в перчатках с обрезанными пальцами бредет по Верхнему Бродвею с пустой магазинной тележкой.

Он оплачивал детям друзей учебу в колледже, покупал людям холодильники, заплатил за замену бедренных суставов жене человека, который много лет работал уборщиком в его юридическом бюро. Он даже сделал первый взнос за дом дочери старого друга, и не просто дом, а большой особняк в греческом стиле со старыми деревьями и газоном такой величины, что удивленная новая владелица не вполне представляла, что с ним делать. Шлоссу, юристу, управляющему имуществом Эпштейна и давнему доверенному другу, вмешиваться не разрешалось. У Шлосса когда-то был клиент, заразившийся радикальной благотворительностью, – миллиардер, который раздал свои дома, один за другим, а потом и землю у себя под ногами. Это как пагубная привычка, сказал Шлосс Эпштейну, и позже он может о ней пожалеть. Ему же еще семидесяти нет, он еще лет тридцать проживет. Эпштейн, однако, совсем не слушал его, как не слушал, когда юрист изо всех сил старался не допустить, чтобы Лианна при разводе забрала все свое состояние, и как позже, еще через несколько месяцев, не слушал, когда Шлосс снова пытался его убедить, на этот раз в том, что не надо уходить в отставку из фирмы, партнером которой он был двадцать пять лет. Эпштейн, сидевший напротив Шлосса, просто улыбнулся и перевел разговор на книги, которые он сейчас читает, – в последнее время что-нибудь мистической направленности.

А началось все с книги, которую Майя подарила ему на день рождения, сказал он Шлоссу. Майя все время дарила ему странные книги. Некоторые он читал, а многие не читал. Майю это, похоже, не беспокоило – от природы у нее был легкий характер, и, в противоположность своему брату Ионе, она редко на что-то обижалась. Однажды вечером Эпштейн открыл эту книгу, не собираясь ее читать, но она затянула его, словно водоворот. Написал ее израильский поэт родом из Польши, который умер в шестьдесят шесть лет, ему было на два года меньше, чем только что исполнилось Эпштейну. Но эту маленькую автобиографическую книжку, свидетельство о том, как человек один на один встретился с Богом, поэт написал, когда ему было только двадцать семь. Книжка ошеломила Эпштейна, как он сказал Шлоссу. Сам он в двадцать семь был ослеплен амбициями и аппетитом – к успеху, к деньгам, сексу, красоте, любви, аппетитом к значительному и великому, но одновременно и к мелочам, ко всему, что можно увидеть, понюхать, пощупать. Какой могла бы стать его жизнь, если бы он с таким же азартом обратился к миру духовному? Почему он настолько от него отгородился?

Пока Эпштейн говорил, Шлосс рассматривал его: мечущийся взгляд, седые волосы, отросшие до воротника, – это бросалось в глаза, потому что обычно Эпштейн очень тщательно следил за своей внешностью. Бывало, он спрашивал у официанта: «Что вы скажете об этом бифштексе в сравнении с его конкурентами?» У него всегда был хороший аппетит, теперь же он даже не тронул морской язык, лежащий перед ним на тарелке. Только когда подошел официант и спросил, все ли в порядке, Эпштейн глянул на стол и вспомнил про еду, но все равно единственное, что он сделал, – это начал гонять кусочки вилкой по тарелке. У Шлосса было ощущение, что происходящее с Эпштейном: развод, отставка и то, как все отлетает и рассыпается, – началось не с книги, а со смерти его родителей. Но потом, усадив Эпштейна на заднее сиденье темного седана, который ждал возле ресторана, юрист, опершись рукой на крышу автомобиля, замер и на мгновение задумался. Глядя на Эпштейна, который сидел в неосвещенном салоне со странно отсутствующим видом, он вдруг подумал, не творится ли с его давним клиентом что-то более серьезное – может быть, какие-то неврологические проблемы, которые дойдут до крайности прежде, чем их опознают доктора и поставят диагноз. Тогда Шлосс отмахнулся от этой мысли, но позднее она показалась ему провидческой.

И действительно, Эпштейн почти год потихоньку избавлялся от наслоений целой жизни и наконец добрался до самого нижнего пласта. Там он наткнулся на память о родителях, которые высадились на берегах Палестины после войны и зачали его под перегоревшей лампочкой, заменить которую у них не было денег. В шестьдесят восемь лет, расчистив пространство для размышлений, он почувствовал, как поглощает его та темнота, как она трогает его душу. Родители привезли его, своего единственного сына, в Америку и, как только выучили английский, продолжили свой вечный скандал, начатый на других языках. Потом появилась на свет его сестра Джоани, но она была мечтательным и безответным ребенком, на подначки не велась, и скандалить они продолжали втроем. Родители орали друг на друга, орали на него, а он орал на них вместе и по отдельности. Жена Эпштейна, Лианна, так и не привыкла к такой буйной любви, хотя вначале, поскольку она выросла в семье, где подавляли любой чих, ей нравился этот пыл. Когда Эпштейн только начинал за ней ухаживать, он сказал ей, что жестокость и нежность отца показали ему, что человека нельзя свести к чему-то одному, и понимание этого осталось с ним на всю жизнь. Очень долго сложная натура самого Эпштейна, невозможность загнать его в какую-то одну категорию были причиной того, что Лианна так долго любила его. Но в конце концов она от этого устала, как уставали многие, но только не родители – они продолжали неутомимо сражаться с ним и, как иногда казалось Эпштейну, так упрямо продолжали жить только затем, чтобы его мучить. Он заботился о них до последнего, купил им пентхаус в Майами, устланный коврами с высоким ворсом, доходившим им до лодыжек. А вот покоя с ними он так и не нашел, и только после их смерти – мать ушла через три месяца после отца – и после того, как он роздал почти все, Эпштейн почувствовал острый укол сожаления. Когда он пытался уснуть, под его воспаленными веками потрескивала голая лампочка. Он не мог спать. Может, он случайно отдал кому-то сон заодно со всем остальным?

Он хотел сделать что-то в память о родителях. Но что? Когда мать была жива, она предложила поставить мемориальную скамейку в маленьком парке, где она обычно сидела, пока его отец наверху терял разум под присмотром Кончиты, постоянной сиделки. Мать всегда много читала и в парк обычно приносила с собой книгу. В последние годы она взялась за Шекспира. Однажды Эпштейн услышал, как она говорит Кончите, что той обязательно нужно прочитать «Короля Лира». «Он, наверное, есть на испанском», – сказала она сиделке. Каждый день после обеда, когда солнце было уже не в зените, мать спускалась на лифте, положив одну из пьес Шекспира в издании с крупным шрифтом в сумочку – подделку под Prada, которую купила у африканца на пляже вопреки протестам Эпштейна, обещавшего купить ей настоящую. (На кой мне сдалась настоящая?) Парк был заброшенный, снаряды на детской площадке покрыты чаячьими какашками, но в квартале все равно не было никого моложе шестидесяти пяти, чтобы лазать по ним. Серьезно ли мать говорила насчет скамейки, или это был ее обычный сарказм? Эпштейн не знал, поэтому на всякий случай заказал для грязного флоридского парка скамейку из бразильского ореха, которому нипочем погода в тропиках, и медную табличку для нее с надписью: «В память об Эдит (Эди) Эпштейн. “Тебе ответом угождать не должен”, – Уильям Шекспир». Он оставил двести долларов колумбийцу, работавшему швейцаром в доме, где жили его родители, чтобы тот натирал табличку дважды в месяц, как медную отделку в вестибюле. Но когда швейцар послал ему фотографию безупречно чистой скамейки, Эпштейну показалось, что так даже хуже, чем если бы он ничего не сделал. Он вспомнил, как мать звонила ему, когда он слишком долго не звонил сам, и хриплым от шестидесятилетнего курения голосом повторяла слова Бога, сказавшего низвергнутому Адаму: «Айека? Где ты?» Но Бог знал, где находится телесное воплощение Адама.

В первую годовщину смерти родителей Эпштейн принял два решения: взять кредит на два миллиона долларов под залог своей квартиры на Пятой авеню и поехать в Израиль. Идея с кредитом была новая, но в Израиль он ездил часто, его тянуло туда сплетение привязанностей и давних связей. Обычно он останавливался в представительском люксе на пятнадцатом этаже «Хилтона» и принимал там вереницу друзей, родных и партнеров по бизнесу, во все вникая, раздавая деньги, мнения, советы, решая старые споры и затевая новые. Но на этот раз он велел своей помощнице не забивать, как обычно, его расписание. Вместо этого он попросил договориться о встречах с представителями отделов развития медицинского центра «Хадасса», института Вейцмана и университета Бен-Гуриона, чтобы обсудить возможность пожертвования в память о его родителях. А оставшееся время, сказал ей Эпштейн, нужно оставить свободным: может быть, он наконец наймет машину и поездит по тем частям страны, где не был много лет. Он давно говорил, что хочет это сделать, но так и не собрался, потому что был слишком занят: выяснял отношения, слишком глубоко влезал в чужие дела и шел вперед до упора. Он хотел снова повидать Киннерет, и Негев, и скалистые холмы Иудеи. И лазурь Мертвого моря.

Пока он это говорил, Шарон, его помощница, подняла глаза и в знакомом лице босса увидела что-то незна– комое. Ее это слегка обеспокоило, но только потому, что быть хорошим работником означало знать, чего хочет Эпштейн и какие у него вкусы, а она хотела быть хорошим работником. Она сталкивалась с его бурным гневом, пережила это и осознала, что темперамент в нем сочетается с щедрой натурой, и с годами он завоевал ее верность благодаря собственной верности.

За день до отъезда в Израиль Эпштейн сходил на небольшое мероприятие с участием Махмуда Аббаса, которое проводил Центр за мир на Ближнем Востоке в отеле «Плаза». Около пяти десятков лидеров американского еврейского сообщества были приглашены на встречу с президентом Палестинской автономии, который приехал выступить перед Советом Безопасности ООН и согласился успокоить их еврейские страхи за обедом из трех блюд. Когда-то Эпштейн воспринял бы такое приглашение с восторгом. Примчался бы и начал проявлять активность. Но зачем ему это сейчас? Что такого мог сказать этот словно вырубленный топором человек из Цфата, чего он сам не знал? Он устал от всего этого, от пустопорожней болтовни и неискренности, своей и чужой. Он тоже хотел мира и покоя. Буквально в последнюю минуту Эпштейн передумал и послал торопливую эсэмэску Шарон, и она еле успела удержать его место, на которое уже нацелился запоздавший представитель Госдепартамента. Эпштейн от многого отказался, но любопытства еще не потерял. И вообще, перед встречей он как раз собирался зайти в офис юристов банка, что находился за углом, подписать, несмотря на уговоры Шлосса, кредит под залог квартиры.

Но стоило Эпштейну усесться за длинный стол плечом к плечу со знаменосцами своего народа, деловито намазывавшими масло со шнитт-луком на булочки, пока вкрадчивый палестинец рассуждал о прекращении конфликта и отмене претензий, как он пожалел, что передумал. Помещение было крошечное, просто так не выбраться. Прежде он бы это сделал. Даже в прошлом году, в Белом доме на государственном обеде в честь Шимона Переса, он встал и пошел в туалет, когда Ицхак Перлман играл Tempo di Minuetto. Сколько часов своей жизни он провел, слушая Перлмана? Наверняка целая неделя наберется. Секретная служба дернулась за ним: после того как президент сел на свое место, выходить из комнаты не разрешалось. Но перед зовом природы все равны. «Это чрезвычайная ситуация, господа», – сказал он, расталкивая мужчин в темных костюмах. И они поддались, как все всегда поддавалось Эпштейну: мимо часовых с медными пуговицами его эскортировали в туалет. Но теперь Эпштейн потерял охоту самоутверждаться.

Подали салат «Цезарь», начались выступления с мест, и звучный голос Дершовица – «Мой старый друг Абу Мазен» – разнесся по комнате. Справа от Эпштейна посол Саудовской Аравии теребил беспроводной микрофон, пытаясь понять, как он работает. Через стол сидела Мадлен Олбрайт, опустив тяжелые веки, словно ящерица на солнце, и излучала сияние направленного внутрь разума; она тоже была не совсем здесь, переключилась на рассмотрение метафизических вопросов, или, во всяком случае, так показалось Эпштейну, которого вдруг охватило желание отвести ее в сторону и обсудить эти по-настоящему серьезные проблемы. Он полез во внутренний карман за книжечкой в потертом зеленом тканевом переплете, которую Майя подарила ему на день рождения, – последний месяц он всюду носил ее с собой. Но сейчас книжечки там не было; должно быть, он забыл ее в пальто.

Вот тогда, вынимая руку из кармана, Эпштейн и заметил впервые краем глаза высокого бородатого мужчину в темном костюме и большой черной кипе, который стоял с краю группы – очевидно, он был недостаточно значительной фигурой, чтобы получить место за столом. Мужчина слегка улыбался, так что вокруг глаз разбегались морщинки, а руки сложил на груди, словно сдерживал беспокойную энергию. Но Эпштейн почувствовал в нем не стремление к самоконтролю во имя смирения, а что-то другое.

Лидеры американского еврейства продолжали разматывать свои вопросы без вопросов; официанты-индийцы унесли блюда с салатами и принесли вместо них отварного лосося. Наконец пришла очередь Эпштейна. Он наклонился вперед и включил микрофон. Потрескивание от помех прозвучало так громко, что посол Саудовской Аравии вздрогнул. Воцарилась тишина, и Эпштейн обвел взглядом выжидательно повернувшиеся к нему лица. Он не задумывался о том, что именно собирается сказать, и теперь его разум, раньше всегда летевший к цели, как беспилотный снаряд, неспешно дрейфовал. Он медленно рассматривал собравшихся за столом. Его внезапно заворожили лица других людей, не знающих, как реагировать на его молчание. Его заворожила их неловкость. Неужели раньше он был неподвластен чужой неловкости? Нет, неподвластен – слишком сильное слово. Но он не особенно обращал на это внимание. Теперь он смотрел, как они опускают глаза к своим тарелкам и неловко ерзают, пока наконец не вмешалась ведущая.

– Если Юлиусу – господину Эпштейну – нечего добавить, мы перейдем к… – Но тут ведущей пришлось развернуться, потому что ее перебил голос, прозвучавший прямо у нее за спиной:

– Если ему не нужна его очередь, то я ее займу.

Оглянувшись, чтобы найти источник неожиданного вмешательства, Эпштейн натолкнулся на живой взгляд крупного мужчины в черной вязаной кипе. Он собрался было ответить незнакомцу, но тот снова заговорил:

– Президент Аббас, спасибо, что пришли к нам сегодня. Простите, но у меня, как и у моих коллег, нет к вам вопросов, я просто хочу кое-что сказать.

По комнате прокатилась волна облегченного смеха. Голос его без труда разносился по комнате, так что возьня с микрофонами показалась бы признаком неуместной въедливости.

– Меня зовут раввин Менахем Клаузнер. Я прожил в Израиле двадцать пять лет. Я основатель «Гилгуль» – программы стажировок для американцев в Цфате по изучению еврейского мистицизма. Я приглашаю всех вас ознакомиться с этой программой, может быть, даже присоединиться к нам на одном из выездных семинаров – теперь мы проводим уже пятнадцать таких семинаров в год, и их количество растет. Президент Аббас, для нас стал бы честью ваш визит, хотя, конечно, вы знаете возвышенности Цфата лучше, чем большинство из нас.

Раввин сделал паузу и погладил свою глянцевитую бороду.

– Пока я стоял тут и слушал вас, дорогие друзья, я вспомнил одну историю. Или, скорее, урок, который нам однажды преподал рабби в школе. Он был настоящий цадик, один из лучших учителей, которых мне доводилось встретить, – без него моя жизнь сложилась бы совсем по-другому. Он нам обычно читал вслух из Торы. В тот день был черед Книги Бытия, и когда он дошел до строки «На седьмой день Бог завершил свой труд», то остановился и оторвал взгляд от текста. Не заметили ли мы чего-то странного, спросил нас он. Мы почесали в затылках. Все знают, что седьмой день – это суббота, так чего тут странного?

«Ага! – сказал рабби, вскочив на ноги, как всегда делал, когда был взволнован. – Там же не говорится, что Бог отдыхал на седьмой день! Говорится, что он “завершил свой труд”. Сколько дней понадобилось ему на то, чтобы создать небеса и землю?» – спросил он нас. Шесть, ответили мы. «Так почему не говорится, что Бог закончил труд тогда, в шестой день, и отдохнул в седьмой?»

Эпштейн обвел взглядом комнату, гадая, к чему тот ведет.

– Ну вот, рабби нам сказал, что, когда древние мудрецы собрались, чтобы обсудить эту загадку, они пришли к выводу, что седьмой день тоже должен был включать акт творения. Но что же тогда он сотворил? Море и суша уже существовали. Луна и солнце. Растения и деревья, животные и птицы. Даже Человек. Чего же во Вселенной еще не хватало? – спросили древние мудрецы. И наконец заговорил старый седой ученый, всегда сидевший в одиночестве в углу комнаты. «Менухи», – сказал он. «Что? – переспросили остальные. – Говори громче, мы тебя не слышим». – «В субботу Бог создал менуху, – сказал старый ученый, – и на этом сотворение мира завершилось».

Мадлен Олбрайт отодвинула стул и вышла из комнаты; слышно было, как ткань ее брючного костюма издает негромкий шелестящий звук. Оратора это, похоже, не смутило. На мгновение Эпштейну показалось даже, что он займет ее пустой стул, как занял его очередь выступать. Но раввин остался стоять, чтобы доминировать над присутствующими. Толпившиеся рядом отодвинулись, так что вокруг него образовалось свободное пространство.

– «Так что такое менуха?» – спросил нас рабби. Кучу неусидчивых детей, которые смотрят в окно и думают только о том, чтобы выйти на улицу поиграть в мяч. Все молчали. Рабби ждал, и когда стало ясно, что он не будет подсказывать нам ответ, откликнулся мальчик в глубине класса, единственный, у кого были начищены туфли и кто всегда шел после уроков прямо домой к маме, далекий потомок старого седого ученого, в душе которого сохранилась древняя мудрость сидения в дальнем углу. «Отдых», – говорит он. «Отдых! – восклицает рабби, и изо рта у него брызжет слюна, как всегда, когда он взволнован. – Но не только! Менуха – это не просто перерыв в работе. Временное прекращение напряжения. Это не просто противоположность тяжкого труда и усилий. Если для его создания потребовался особый акт творения, это явно должно быть что-то особенное. Не просто отрицание того, что уже существует, а уникальное явление, без которого вселенная была бы неполной. Нет, не просто отдых, – говорит рабби. – Спокойствие! Безмятежность! Отдохновение! Мир. Состояние, при котором нет раздоров и ссор. Нет страха и недоверия. Менуха. Состояние, при котором человек находится в покое».

– Абу Мазен, если позволите добавить, – Клаузнер понизил голос и поправил сползшую на затылок кипу, – тогда из целого класса двенадцатилеток ни один не понял, что имел в виду рабби. Но я вас спрошу: а лучше ли мы, находящиеся в этой комнате, понимаем, о чем речь? Понимаем этот акт творения, который уникален среди прочих, поскольку в результате не создано нечто вечное? На седьмой день Бог создал менуху. Но это его творение было хрупким. Неспособным существовать вечно. Почему? Почему, если все остальное, созданное им, неподвластно времени?

Клаузнер помолчал, обвел взглядом комнату. Его огромный лоб блестел от пота, но в остальном никак не чувствовалось, что он напряжен. Эпштейн наклонился вперед, ожидая продолжения.

– Чтобы Человеку пришлось воссоздавать его снова и снова, – сказал наконец Клаузнер. – Воссоздавать менуху, чтобы осознавать, что он, человек, во вселенной не зритель, а участник. Что без его действий вселенная, которую Бог замыслил для нас, оставалась бы незавершенной.

В дальнем конце комнаты кто-то лениво хлопнул в ладоши. Когда звук хлопка утих, не встретив поддержки, заговорил палестинский лидер, оставляя паузы для переводчика, чтобы тот передал рассказ о восьми его внуках, которые ездили в лагерь «Ростки мира», о том, что надо жить бок о бок, поощрять диалог, строить взаимоотношения. После него выступили еще несколько человек, а потом мероприятие закончилось – все поднялись со своих мест, Аббас двинулся вдоль стола, пожимая ряд протянутых рук, и вышел из комнаты, а его свита за ним.

Эпштейну тоже не терпелось уйти, и он направился к гардеробу. Но когда он уже стоял в очереди, кто-то похлопал его по плечу. Обернувшись, он увидел перед собой раввина, произнесшего проповедь об украденном времени. Он был выше Эпштейна на полторы головы, от этого жилистого человека, долго жившего на Ближнем Востоке, исходила прожаренная солнцем сила. Вблизи было видно, что его голубые глаза светились запасенным впрок солнечным светом.

– Менахем Клаузнер, – представился он на случай, если Эпштейн не расслышал его имени раньше. – Надеюсь, я вам не очень перебежал дорогу?

– Нет. – Эпштейн шлепнул гардеробный номерок на прилавок. – Вы хорошо выступили. У меня вряд ли получилось бы лучше. – Он говорил искренне, но углубляться сейчас в обсуждение ему не хотелось. Гардеробщица прихрамывала; Эпштейн смотрел, как она идет за его пальто.

– Спасибо, но заслуга, в общем-то, не моя. Большей частью это из Хешеля[2].

– А разве это не ваш старый рабби рассказывал?

– Ну, так история получается интереснее, – ответил Клаузнер и приподнял брови. Рисунок морщин у него на лбу менялся с каждой новой, более чем выразительной миной.

Эпштейн никогда не читал Хешеля, и вообще тут было жарко, и больше всего он хотел выйти наружу, чтобы остыть на свежем воздухе. Но когда гардеробщица, ушедшая к вешалкам, вернулась, на согнутой руке она несла чье-то чужое пальто.

– Это не мое, – Эпштейн оттолкнул пальто обратно к ней через прилавок.

Женщина взглянула на него с презрением. Однако он ответил на ее тяжелый взгляд своим еще более тяжелым взглядом, и она сдалась и заковыляла обратно к вешалке. Одна нога у нее была короче другой, но только святой не поставил бы ей в вину неторопливость походки.

– Вообще-то мы уже встречались, – сказал у него за спиной Менахем Клаузнер.

– Правда? – отозвался Эпштейн, едва повернувшись.

– В Иерусалиме, на свадьбе дочери Шульманов.

Эпштейн кивнул, но встречи не припомнил.

– Я никогда не забываю Эпштейнов.

– Почему?

– Ни Эпштейнов, ни Абраванелей, ни Даянов, никого, чью родословную можно проследить до династической линии Давида.

– Эпштейнов? Ну, если вы не имеете в виду царскую династию какого-нибудь захудалого еврейского местечка, насчет Эпштейнов вы ошибаетесь.

– Да нет, вы один из нас, тут нет вопросов.

Эпштейн не сдержался и рассмеялся.

– Нас?

– Ну да, Клаузнеры – это имя кое-что значит в давидической генеалогии. Конечно, не до такой степени, как Эпштейны. Если кто-то из ваших предков не взял себе эту фамилию просто так – что маловероятно, – то цепочку рождений, которая в конечном счете привела к вашему появлению на свет, в обратную сторону можно проследить до царя Израиля.

Эпштейну захотелось одновременно и вытащить из бумажника пятьдесят долларов, чтобы избавиться от Клаузнера, и попросить его рассказать об этом подробнее. Что-то было притягательное в этом раввине, точнее, было бы притягательным в другой ситуации.

Гардеробщица продолжала неторопливо вращать вешалку, время от времени останавливая ее движение, чтобы изучить номера на крючках. Она сняла плащ цвета хаки. Не успела она попробовать подсунуть его Эпштейну, как тот крикнул:

– Не то!

Она неодобрительно взглянула на него и снова завертела вешалку.

Не в силах больше это терпеть, Эпштейн протиснулся за прилавок. Гардеробщица отскочила назад, нарочито изобразив испуг, будто ждала, что он ее сейчас ударит по голове чем-то тяжелым. Но когда Эпштейн, самостоятельно изучив все пальто на вешалке, не добился толку, лицо ее выразило удовлетворение. Она заковыляла к Менахему Клаузнеру и попыталась взять у него номерок, но проповедник с родословной в три тысячи лет отмахнулся:

– Нет-нет, я могу и подождать. Юлиус, как выглядит ваше пальто?

– Оно синее, – сквозь зубы произнес Эпштейн, хлопая по едущим мимо него твидовым и шерстяным рукавам. Его пальто нигде не было видно, и он не мог объяснить, что оно очень похоже на то, что лежит на прилавке, только намного мягче и дороже.

– Это просто смешно, – пробормотал он. – Наверное, его кто-то взял.

Эпштейн готов был поклясться, что гардеробщица рассмеялась. Но когда он оглянулся, она уже повернулась к нему сгорбленной квадратной спиной и разговаривала с человеком, который стоял в очереди за Клаузнером. Эпштейн почувствовал, как к лицу приливает кровь, в горле встал ком. Раздать миллионы по собственному желанию – одно дело, но когда с тебя снимают пальто – это совсем другое. Он просто хотел отсюда убраться, хотел прогуляться в одиночестве по парку в собственном пальто.

Послышался звуковой сигнал – пришел лифт, двери его раскрылись. Эпштейн молча схватил лежавшее на прилавке пальто и поспешил туда. Клаузнер что-то крикнул ему вслед, но двери вовремя закрылись, и лифт повез Эпштейна вниз сквозь этажи в полном одиночестве.

У бокового выхода из отеля садились в лимузин люди Абу Мазена. На последнем из них Эпштейн заметил свое пальто.

– Эй! – крикнул он, размахивая грубым пальто, которое держал в руках. – Эй, на вас мое пальто! – Но тот не услышал или решил не слышать, захлопнул за собой дверцу, лимузин отъехал от тротуара и поплыл прочь по Пятьдесят Восьмой улице.

Эпштейн ошеломленно смотрел ему вслед. Швейцар отеля нервно поглядывал на него – наверное, боялся, что он устроит сцену. Но Эпштейн мрачно воззрился на пальто, которое держал в руках, вздохнул, просунул в рукава сначала одну руку, а потом и другую и натянул пальто на плечи. Манжеты доходили ему почти до кончиков пальцев. Когда он пересекал улицу Сентрал-Парк-Саут, подул холодный ветер, насквозь пронизывая тонкую ткань, и Эпштейн машинально полез в карман за кожаными перчатками. Но нашел там только маленькую жестяную коробочку мятных конфет с надписью на арабском. Он сунул одну в рот и начал сосать; конфета была такая жгучая, что у него заслезились глаза. Так вот почему они такие горячие ребята. Эпштейн спустился по ступеням, вошел в парк и двинулся по тропе мимо заросшего камышом пруда.

Небо уже окрасилось в цвет пыльной розы, и только на западе еще виднелись остатки оранжевого. Скоро должны были зажечься фонари. Ветер стал сильнее; над головой Эпштейна пролетел по ветру белый пластиковый пакет, медленно меняя форму.

Душа – это море, в котором мы плаваем. С этой стороны у него нет берега;

Только вдали, на той стороне, есть берег, и этот берег – Бог.

Это были строчки из маленькой зеленой книжечки, которую Майя подарила ему на день рождения почти два месяца назад; некоторые ее куски он прочел столько раз, что знал их на память. Эпштейн прошел мимо скамьи, потом вернулся, сел и потянулся к внутреннему карману пиджака. Вспомнив, что карман пустой, он взволнованно вскочил на ноги. Книжка! Он оставил ее в пальто! В том самом пальто, которое сейчас двигается на восток на плечах одного из подручных Аббаса. Эпштейн начал рыться в карманах, ища телефон, чтобы послать сообщение своей помощнице Шарон. Телефона, однако, тоже не было.

– Черт! – воскликнул Эпштейн. Женщина, катившая по тропинке двойную коляску, нервно взглянула на него и ускорила шаг.

– Эй! – крикнул Эпштейн. – Простите! – Женщина оглянулась, но продолжила быстро идти вперед. Эпштейн побежал за ней. – Послушайте, – произнес он, тяжело дыша, когда поравнялся с ней. – Я просто понял, что потерял телефон. Можно одолжить ваш на секунду?

Женщина посмотрела на своих детей, закутанных в спальные мешки на меху, – судя по всему, это были близнецы, с мокрыми носами и настороженными темными глазами. Стиснув зубы, она полезла в карман и вытащила телефон. Эпштейн выхватил его у нее из руки, повернулся спиной и набрал свой собственный номер. Звонок переключился на его голосовую почту. Сам он отключил телефон еще до встречи, когда договаривался о кредите, или же это сделал человек Аббаса? Мысль, что его звонки будут попадать к палестинцу, наполнила его тревогой. Он набрал номер Шарон, но там тоже не отвечали.

– Секундочку, я только эсэмэс отправлю, – объяснил Эпштейн и онемевшими пальцами настучал: «Срочно свяжись с Советом Безопасности ООН. Путаница с пальто в “Плазе”. Один из дружков Аббаса ушел в моем: “Лоро Пьяна”, темно-синий кашемир». Он нажал кнопку «Отправить», потом набрал еще строчку: «Телефон и другие ценные вещи в кармане пальто». Потом подумал и стер это сообщение, чтобы не подсказывать человеку Аббаса, что именно нечаянно попало к нему в руки. Хотя нет, это уже смешно. Зачем ему чужой телефон и малоизвестная книга мертвого израильского поэта?

Близнецы начали чихать и сопеть, женщина нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Эпштейн, не привыкший быть кому-то обязанным, набрал текст заново, отправил и продолжал держать телефон, ожидая, что вот-вот прозвучит сигнал ответного сообщения от помощницы. Но сигнала не было. Где же она? «Разумеется, я с чужого телефона, – набрал он. – Позже еще раз с тобой свяжусь». Он повернулся к женщине, та выхватила свой телефон, раздраженно что-то буркнула и зашагала прочь, не попрощавшись.

Через сорок пять минут он должен был встретиться с Морой в Эвери-Фишер-холле. Они знали друг друга с детства, и он, после того как развелся, стал часто ходить на концерты с Морой. Эпштейн двинулся к северо-западу, срезая углы по траве и лихорадочно сочиняя в уме эсэмэски. Но когда он прошел мимо куста, из него вылетела стая коричневых воробьев и рассыпалась по сумеречному небу. Этот внезапный рывок к свободе принес Эпштейну некое утешение. Это же просто старая книга, наверняка найдется еще экземпляр. Он поручит это Шарон. Или вообще можно отпустить книгу так же легко, как она пришла. Разве он не получил уже от нее все, что ему было нужно?

Погрузившись в свои мысли, Эпштейн вошел в туннель под пешеходным переходом. Воздух был промозглый, он поежился, и вдруг из темноты вынырнул бездомный и шагнул ему навстречу. Волосы у него были длинные и спутанные, от него воняло мочой и гниением. Эпштейн достал из бумажника двадцатидолларовую купюру и сунул в огрубевшую ладонь бездомного. Потом подумал, достал мятные конфеты и протянул их тоже. Но это была неудачная идея – бездомный судорожно дернулся, и Эпштейн увидел, как в темноте блеснул нож.

– Бумажник гони, – буркнул он.

Эпштейн удивился. Неужели сегодня у него можно отнять что-то еще? Неужели он столько отдал, что от него пахло пожертвованиями и мир считал, что у него можно безбоязненно брать что хочешь? Или, наоборот, мир пытался ему сказать, что он недостаточно отдал, что достаточно будет только тогда, когда у него ничего не останется? И неужели в Центральном парке до сих пор водятся грабители?

Удивился, но не испугался. Ему в жизни не раз попадались сумасшедшие. Можно даже сказать, что у него как у адвоката был некоторый талант в обращении с ними. Он оценил ситуацию: нож небольшой. Им можно поранить, но не убить.

– Ну хорошо, – начал он спокойным тоном, – давай я отдам тебе наличные. Здесь долларов триста, может, даже больше. Возьми всё, а у меня останутся карточки. Они тебе все равно не пригодятся – их заблокируют минуты через две, и ты, скорее всего, выбросишь их в помойку. А так мы оба будем довольны. – Пока Эпштейн говорил все это, он вытянул руку с бумажником перед собой, подальше от тела, и медленно достал из него пачку купюр. Бездомный схватил их. Но на этом дело не закончилось, теперь он скомандовал что-то еще. Эпштейн не разобрал его слова.

– Что?

Бездомный быстро провел лезвием поперек груди Эпштейна.

– Что там?

Эпштейн отшатнулся, прижимая руку к груди.

– Где? – выдохнул он.

– Внутри!

– Ничего, – тихо ответил он.

– Покажи, – сказал бездомный, ну или так Эпштейну показалось; разобрать его невнятную речь было почти невозможно. Эпштейн на секунду вспомнил отца, речь которого навсегда осталась невнятной после перенесенного инсульта. Бездомный продолжал тяжело дышать, не опуская нож.

Эпштейн медленно расстегнул пальто, которое ему не принадлежало, а потом серый фланелевый пиджак, который ему принадлежал. Он раскрыл карман на шелковой подкладке, где обычно лежала маленькая зеленая книжечка, и, встав на цыпочки, чуть наклонился, чтобы показать грабителю, что карман пустой. Все это было так абсурдно, что он бы рассмеялся, наверное, если бы нож не был так близко от горла. Может, им все-таки можно убить. Эпштейн опустил глаза и почти увидел себя лежащим на земле в луже крови, не в состоянии позвать на помощь. В сознании всплыл вопрос, который смутно зрел уже несколько недель, и теперь он попробовал его, словно проверяя, подойдет ли по размеру: может, рука Божья опустилась с небес и указала на него? Но почему на него? Когда он снова поднял голову, нож исчез, а грабитель, развернувшись, спешил прочь. Эпштейн замер в неподвижности, пока тот не пропал в круге света на другом конце туннеля и он не остался один. Только подняв руку, чтобы потрогать горло, он осознал, что пальцы у него дрожат.

Через десять минут, дойдя уже без приключений до вестибюля «Дакоты»[3], Эпштейн снова одалживал телефон.

– Я друг Розенблаттов, – сказал он швейцару. – Меня только что ограбили. И телефон тоже украли.

Швейцар снял трубку внутреннего телефона, чтобы позвонить в квартиру 14Б.

– Не стоит, – поспешно произнес Эпштейн. – Я просто позвоню и пойду.

Он потянулся за конторку и снова набрал собственный номер. Звонок снова переадресовали на голосовое сообщение, которое он записал давным-давно, но оно все еще звучало. Он прервал связь и позвонил Шарон. Она сняла трубку и пустилась извиняться, что пропустила его первый звонок. Она уже позвонила в ООН. Аббас через пятнадцать минут должен выступать, и прямо сейчас ни с кем из его сопровождения нельзя связаться, но она уже садится в такси и собирается перехватить их прежде, чем они уйдут. Эпштейн велел ей позвонить Море, сказать, пусть идет на концерт без него.

– Скажи ей, что меня ограбили, – сказал он.

– Окей, вас ограбили, – повторила Шарон.

– Меня правда ограбили, – сказал Эпштейн тише, чем собирался, потому что снова увидел самого себя на земле в медленно растекающейся луже темной крови. Подняв голову, он столкнулся взглядом с швейцаром и понял, что тот тоже ему не верит.

– Серьезно? – удивилась его помощница.

Эпштейн прервал ее:

– Я буду дома через полчаса, позвони мне.

– Послушайте, – сказал он швейцару, – у меня сложности. Одолжите мне двадцатку, пожалуйста. В Рождество я отдам, а до тех пор можете обратиться к Розенблаттам.

Вручив ему деньги, швейцар остановил такси, ехавшее в южном направлении по Сентрал-Парк-Вест. У Эпштейна уже не осталось ничего на чаевые, ни денег, ни колец, так что он поблагодарил его только скромным кивком и дал адрес своего дома, на той стороне парка и в пятнадцати кварталах к северу. Таксист раздраженно тряхнул головой, опустил стекло и смачно сплюнул. Все как всегда: если уводить их с привычной колеи и просить развернуться в другом направлении, им это сильно не нравится. Этот аспект психологии нью-йоркских таксистов был почти универсален, как часто объяснял Эпштейн любому, кто ехал с ним на заднем сиденье. Как только они начинали движение, прорвавшись через пробки и красные сигналы, все их существо стремилось продолжать это движение. И когда клиент просил развернуться и поехать в обратном направлении, таксисты воспринимали это как свое поражение – не важно, что за него заплатят, – и их это раздражало.

Атмосфера в такси еще больше накалилась, когда выяснилось, что движение к северу по Мэдисон полностью остановилось, а улицы, идущие в западном направлении, перекрыты. Эпштейн опустил окно и окликнул толстого и мускулистого, как бейсболист, полицейского, который стоял возле заграждения.

– Что здесь происходит?

– Кино снимают, – безразлично ответил полицейский, глядя в небо, словно в поисках высоко летящих мячей.

– Это уже не смешно! Второй раз за месяц! Кто сказал Блумбергу[4], что у него есть право продать город Голливуду? Тут, вообще-то, пока еще люди живут!

Выбравшись из провонявшего такси, Эпштейн зашагал по Восемьдесят Пятой улице, вдоль которой выстроились тихо гудящие трейлеры, подключенные к огромному шумному генератору. Тут же стоял приготовленный для участников съемок стол с едой, и он, не замедляя шаг, схватил пончик и укусил его так, что джем брызнул.

Свернув на Пятую авеню, он остановился, потому что оказалось, что там выпал снег. Деревья, подсвеченные огромными прожекторами, были все в белом, на тротуаре блестели, как слюда, большие сугробы. Все кругом погрузилось в сонную тишину; даже черные лошади, запряженные в катафалк, стояли неподвижно со склоненными головами, а вокруг них кружились, опускаясь, снежинки. Сквозь стеклянные окна экипажа Эпштейн разглядел длинную тень гроба из черного дерева. Он испытал прилив глубокого почтения – не просто инстинктивный трепет, какой испытываешь, когда уходит чья-то жизнь, но и что-то другое: ощущение того, на что способен мир, и все то неведомое, что скрыто в нем. Однако это чувство было мимолетным. Через мгновение по улице поехали камеры, и магия исчезла.

Наконец Эпштейн увидел светящийся теплым светом вестибюль своего дома и понял, насколько он устал. Сейчас ему хотелось только оказаться в своей квартире, погрузиться в огромную ванну и смыть с себя сегодняшний день. Но когда он двинулся к входу, ему снова помешали – на этот раз женщина в пуховике, державшая в руках папку-планшет.

– Идет съемка! – прошипела она. – Подождите на углу.

– Я здесь живу, – раздраженно отозвался Эпштейн.

– Другие люди тоже, и все стоят и ждут. Имейте терпение.

Но терпение у Эпштейна закончилось, и когда женщина оглянулась на скрипучий катафалк, который лошади как раз начинали приводить в движение, он обошел ее и из последних сил побежал к зданию. Он видел, что швейцар Хаарун прильнул лицом к стеклу и смотрит на то, что творится на улице. Он всегда там стоял. Когда не происходило ничего интересного, он любил высматривать в небе краснохвостого сарыча, который свил себе гнездо на притворе церкви в другом конце квартала. В последний момент Хаарун заметил, что к нему мчится Эпштейн, и, изумленный, отворил дверь прежде, чем жилец пентхауса Б успел в нее врезаться. Эпштейн влетел внутрь, не сбиваясь с темпа, швейцар снова запер дверь, развернулся и налег на нее спиной.

– Это киносъемки, Хаарун, а не революция, – сказал Эпштейн, тяжело дыша.

Швейцар, неизменно удивлявшийся обычаям своей новой родины, кивнул и поправил тяжелый зеленый плащ с золотыми пуговицами – униформу на холодное время года. Он отказывался снимать этот плащ даже в помещении.

– Знаешь, что не так с этим городом? – сказал Эпштейн.

– Что, сэр? – спросил Хаарун.

Однако, посмотрев в серьезные глаза швейцара, которые после пяти лет наблюдения за жизнью Пятой авеню были все еще полны восхищения и интереса, Эпштейн передумал и оставил эту тему. На пальцах швейцара не было колец, и Эпштейну внезапно захотелось спросить его, что он сделал с перстнем. Но и тут он промолчал.

Когда двери обшитого деревянными панелями лифта открылись и за ними показался знакомый пестрый исфаханский ковер в вестибюле его этажа, Эпштейн вздохнул с облегчением. Зайдя в квартиру, он включил свет, повесил чужое пальто в шкаф и надел тапочки. Он прожил здесь десять месяцев, после того как они с Лианной развелись, и ему до сих пор иногда по ночам не хватало ощущения, что жена лежит рядом. Он спал с ней в одной постели тридцать шесть лет, и сейчас без нее, без веса ее тела, хоть и небольшого, матрас воспринимался по-другому, а без ритма ее дыхания нечем было измерить тьму. Иногда он просыпался, и ему было холодно, потому что он не чувствовал тепла, исходившего от ее сомкнутых бедер и впадин под согнутыми коленями. Может, он бы даже позвонил ей, если бы хоть на минуту смог забыть, что уже знает все, что она может сказать. На самом деле если он и испытывал томление, то вовсе не по тому, что у него когда-то было и от чего он отказался.

Квартира была небольшая, но окна жилых комнат смотрели на Центральный парк и расположенный чуть южнее Метрополитен-музей, на ту его сторону, где за стеклом находился храм Дендур. Эта близость к Древнему миру имела для него значение; хотя сама по себе римская копия египетского храма никогда его не впечатляла, тем не менее иногда, глянув на нее ночью, он чувствовал, что легкие его расширяются, как будто тело вспоминает то, что успело забыть о необъятности времени. То, что нужно было забыть, чтобы поверить в величие и уникальность происходящих событий, которые могли оставить метки на жизни, как новое сочетание букв на ленте пишущей машинки. Но он уже не был молод. Он был сделан из материи более древней, чем любой храм, и в последнее время что-то к нему возвращалось. Что-то вливалось в него, как вода возвращается в высохшее русло, которое она проложила давным-давно.

Теперь, когда на стенах квартиры не осталось картин, а дорогую мебель он раздал, Эпштейну достаточно было встать посреди пустой гостиной, чтобы, глядя в окно, на темное волнение верхушек деревьев, почувствовать, как по рукам бегут мурашки. Почему? Просто потому, что он еще здесь. Что он прожил достаточно долго, чтобы добраться до точки, где круг замыкается, что он почти опоздал, почти пропустил это, но в последний момент все же заметил. Что – это? То, что время подобно лучу света, скользящему по полу, и в конце длинного шлейфа этого луча – свет, падавший на паркет в доме, где он жил ребенком, в Палм-Бич? Или что небо у него над головой то же самое, под которым он ходил в детстве? Нет, речь о чем-то большем. Он редко поднимал голову над мощными течениями своей жизни, слишком был занят тем, чтобы плыть. Но теперь случались мгновения, когда он видел всю панораму, до самого горизонта. И она наполняла его в равной мере радостью и томлением.

Он все еще здесь. Лишившись мебели, денег, телефона, пальто, но все-таки пока не став бестелесным, Эпштейн почувствовал, что у него сосет под ложечкой. В «Плазе» он почти ничего не ел, а пончик пробудил в нем аппетит. Покопавшись в холодильнике, он нашел куриную ногу, оставленную поваром, который три раза в неделю приходил готовить для него, и съел ее, стоя у окна. Прапрапрапрапотомок Давида. Мальчика-пастуха, который метнул камень в голову Голиафа, о котором женщины говорили: «Саул убил тысячи, а Давид десятки тысяч», но которого, чтобы он не остался просто расчетливым безжалостным дикарем, чтобы дать ему еврейскую мягкость, еврейский ум, еврейскую глубину, сделали автором самой прекрасной в мире поэзии. Эпштейн улыбнулся. Что еще ему предстояло узнать о себе? Курица была хорошая, но он не стал обгладывать ее до кости и выкинул остатки в помойку. Потянулся к шкафчику за стаканом, но передумал, сунул голову под кран и жадно напился воды.

В гостиной Эпштейн тронул переключатель, и заработала осветительная система с автоматическим регулятором света, высветив полированное золото двух нимбов на маленькой панели, висевшей отдельно на восточной стене. Он бессчетное количество раз уже видел этот эффект и все равно каждый раз ощущал легкое покалывание в макушке. Из всех своих шедевров он оставил только этот, алтарную панель, написанную во Флоренции почти шестьсот лет назад. Он не смог заставить себя ее отдать. Он хотел еще немножко с ней пожить.

Эпштейн подошел поближе: Мария нагнулась и казалась почти бестелесной в бледно-розовых складках своего одеяния, а архангела Гавриила можно было принять за женщину, если бы не цветные крылья. Судя по деревянной скамеечке, Мария, скорее всего, стояла на коленях или стояла бы, если бы под платьем от нее еще оставалось что-то телесное, если бы то, что представляла собой Мария, не было бы уже стерто ради того, чтобы заполнить ее сыном Божьим. Скругленные линии ее силуэта словно вторили белым аркам над ней: она уже была не вполне собой. Руки с длинными пальцами сложены на плоской груди, на лице серьезное выражение созревшего раньше своих лет ребенка, готового принять свою трудную и высокую судьбу. В нескольких футах от нее архангел Гавриил, он смотрит на нее с любовью, прижав руку к сердцу, словно оно тоже болит от знания ее неизбежного будущего. Краска была покрыта трещинами, но от этого только больше дух захватывало, только нарастало ощущение могучей безжалостной силы, рвавшейся наружу из-под неподвижной поверхности. Только плоские золотые диски над головами Марии и Гавриила были странно неподвижны. Почему они упорствовали в том, чтобы рисовать нимбы именно так? Почему, даже уже выяснив, как создать иллюзию глубины, они все равно именно в этом случае упорно возвращались к упрямой плоскости? И не просто в каком-то отдельном случае, а именно для изображения того символа, что, притягиваясь к Богу, пропитывается бесконечностью?

Эпштейн снял панель со стены и, зажав ее под мышкой, пошел в спальню. В прошлом месяце оттуда вынесли, положив плашмя, «Обнаженную» работы Боннара, и с тех пор стена напротив его кровати была пуста. Теперь ему внезапно захотелось, чтобы там висел этот маленький образ Благовещения: чтобы можно было просыпаться, глядя на него, и засыпать, бросая на него последний взгляд. Но не успел он зацепить проволоку за крюк, как, нарушив тишину, зазвонил телефон. Эпштейн пошел к кровати, прислонил панель к подушкам и снял трубку.

– Юлиус? Это Шарон. Простите, но тип с вашим пальто, судя по всему, плохо себя почувствовал и вернулся в отель.

Снаружи, в пространной тьме, мерцали огни ВестСайда. Эпштейн опустился на кровать рядом с Девой. Он представил, как палестинец в его пальто нагнулся над унитазом.

– Я оставила сообщение, но пока с ним связаться не получилось, – продолжила Шарон. – Ничего, если я заеду туда завтра? Ваш рейс только в девять вечера, у меня будет масса времени съездить в отель утром. Сегодня день рождения моей сестры, у нее вечеринка.

– Иди, – вздохнул Эпштейн. – Ничего страшного, это может подождать.

– Вы уверены? Я еще попробую позвонить.

Но Эпштейн не был уверен. Все последние месяцы его знания о самом себе постепенно менялись и начали двигаться в этом направлении, но только сейчас, когда его помощница задала вопрос, он почувствовал, как в небесах над ним взмахнула крыльями ясность сознания. Он не хотел быть уверен. Он перестал доверять уверенности.

Из глубины

Мысль о том, что можно находиться одновременно в двух местах, во мне живет давно. Я бы даже сказала, эта идея живет во мне столько, сколько я себя помню: одно из самых ранних моих воспоминаний – как я смотрю по телевизору детскую передачу и внезапно вижу сама себя среди небольшой группы зрителей в телестудии. Я даже сейчас могу вызвать в памяти ощущение коричневого ковра в родительской спальне, на котором я сидела, и как я запрокидывала голову, чтобы видеть телевизор, который, судя по всему, был установлен очень высоко, а потом тошнотворный спазм в животе, когда восторг от того, что я увидела себя в этом другом мире, сменился твердой уверенностью, что я никогда там не была. Можно сказать, что у маленьких детей чувство собственного «я» пока еще рыхлое. Что в детстве в нас какое-то время все еще живет ощущение безбрежности, пока наконец не убраны леса со стен, которые мы старательно строим вокруг самих себя по приказу врожденного инстинкта, пусть нам и грустно от осознания, что остаток жизни мы будем искать выход из этих стен. И все же даже сегодня я ни капли не сомневаюсь в том, что я тогда увидела. У маленькой девочки в телевизоре было лицо точно как у меня, мои красные кроссовки и полосатая кофточка, но даже это можно было списать на совпадение. А вот что никаким совпадением не объяснишь: за те секунды, на которые камера поймала ее взгляд, я узнала в ее глазах ощущение, как это – быть мной.

Хотя это и было одно из самых ранних воспоминаний, сохранившихся в моем сознании, много лет я о нем особо не задумывалась. Не было повода – больше я себя нигде не встречала. И все же удивление, которое я тогда испытала, пропитало меня, и по мере того, как на этой основе выстраивалось мое восприятие мира, оно переродилось в веру – не в то, что меня было две, это больше похоже на кошмар, а в то, что я при всей своей неповторимости могу находиться на двух разных уровнях существования. А может быть, правильнее будет посмотреть на это под другим углом и назвать то, что начало прорастать во мне тогда, сомнением, точнее – скептицизмом по отношению к реальности, которая была мне навязана, как ее навязывают всем детям, постепенно заменяя иные, более гибкие реальности, которые приходят к ним естественным путем. В любом случае возможность быть одновременно здесь и там сохранялась нижним слоем сознания вместе с другими моими детскими убеждениями, пока однажды ранним осенним вечером я не вошла в дом, где жила с мужем и двумя детьми, и не почувствовала, что уже нахожусь там.

Просто находилась там, и все. Ходила по комнатам наверху или спала в постели – даже неважно, где я была и что делала, важно, насколько сильно я была уверена в том, что уже находилась в доме. Я оставалась собой, совершенно нормально чувствовала себя в своем теле и в то же время внезапно ощутила, что больше не заперта в своем теле, в руках и ногах, на которые смотрела всю жизнь, и что эти конечности, которые постоянно двигались или неподвижно лежали в поле моего зрения, которые я видела каждую минуту своих тридцати девяти лет, на самом деле не были конечностями, не представляли собой самую дальнюю оконечность меня, но что я существую за их пределами и отдельно от них. И не в абстрактном смысле. Не как дух или колебание волн. В собственном теле, точно так же, как находилась здесь, на пороге кухни, но каким-то образом – в другом месте, наверху – еще раз.

Казалось, что тучи за окном летят очень быстро, но в остальном вокруг меня не было ничего необычного, ничто не казалось неуместным. Скорее наоборот: все в доме, каждая чашка, стол, стул и ваза были на своем месте. Больше того, они были абсолютно точно на своем месте, что редко случается, потому что жизнь обычно воздействует на неодушевленную материю, то и дело сдвигая предметы то влево, то вправо. Со временем эти сдвиги накапливаются и становятся заметными – внезапно рама на стене покосилась, книги отодвинулись в глубь полки, – так что мы тратим много времени на то, чтобы небрежно, часто неосознанно сдвинуть эти вещи туда, где им положено стоять. Мы тоже желаем воздействовать на неодушевленную материю, которой, как нам хочется верить, мы управляем. Но на самом деле управлять мы хотим неудержимой силой и энергией жизни, и именно с ней мы ведем ожесточенную битву характеров, которую нам никогда не выиграть.

В тот день под домом словно провели магнитом, так что каждую вещь притянуло на положенное ей место. Все в доме наполнилось неподвижностью, и только тучи мчались мимо, будто мир стал вращаться чуть быстрее. Именно эта мысль первой пришла мне в голову, когда я замерла в дверях кухни: что время ускорилось, а я по пути домой каким-то образом отстала.

Я стояла застыв, боясь пошевелиться, а по спине у меня побежали мурашки. Произошла какая-то ошибка, неврологическая или метафизическая, и она могла, конечно, оказаться безобидной, как эффект дежавю, а могла и не оказаться. Что-то разладилось, и я чувствовала, что, если шевельнусь, могу уничтожить шанс на то, что ошибка исправится сама собой.

Прошло несколько секунд, и тут зазвонил висевший на стене телефон. Я инстинктивно повернулась посмотреть на него. Каким-то образом это разрушило чары, потому что когда я повернулась обратно, облака больше не мчались, а чувство, что я была и здесь, и там – наверху, – исчезло. В доме снова не было никого, кроме меня, а я стояла в кухне, вернувшись в привычные границы себя.

Я уже несколько недель плохо спала. Работа шла туго, поэтому я постоянно тревожилась. Но если писательство мое тонуло, как корабль, то морем, где это происходило и где, как мне начало казаться, рано или поздно потонет любое судно, если я попытаюсь пуститься на нем в плавание, был мой терпящий неудачу брак. Мы с мужем дрейфовали все дальше друг от друга. Мы такие нежные родители, что любовь и внимание к детям, которыми дышал наш дом, сначала служили оправданием возникшей между нами дистанции, а потом помогали ее замаскировать. Но в какой-то момент полезность нашей общей любви к детям достигла своего пика, а потом начала снижаться, пока не стала бесполезной в наших отношениях – она только подчеркивала, насколько мы оба одиноки и насколько, в сравнении с нашими детьми, лишены любви. Любовь, которую мы когда-то испытывали и проявляли друг к другу, либо завяла, либо мы перестали ее выражать – очень сложно было решить, в чем именно дело, – но при этом каждый из нас видел на примере детей, насколько сильно и ярко другой может любить, и это не могло нас не трогать. Мой муж не привык говорить о неоднозначных эмоциях. Он давно научился прятать их не только от меня, но и от себя. Я много лет безуспешно пыталась вовлечь его в обсуждение подобных эмоций и наконец сдалась. Конфликты между нами не допускались, не говоря уже о ярости. Все должно было оставаться непроговоренным, на поверхности царила полная неподвижность. Вот так я вернулась к безбрежному одиночеству, которое не было для меня счастливым, но не было и непривычным. «Я по натуре человек легкий, – сказал мне как-то муж, – а ты из тех, кто вечно все обдумывает». Но со временем обстоятельства, как внутренние, так и внешние, положили конец его легкости, и он тоже начал тонуть в своем отдельном море. Мы оба по-своему стали понимать, что потеряли веру в наш брак. Однако мы не знали, что делать с этим пониманием, как не знаешь, например, что делать, когда поймешь, что жизнь после смерти не существует.

Вот так обстояли дела в моей жизни. А теперь я к тому же не могла писать и все чаще не могла спать. Было бы очень просто списать странное ощущение, которое я в тот день испытала, на сбой запутавшегося от стресса и усталости мозга. Однако на самом деле я и не помнила, когда последний раз чувствовала такую ясность сознания, как в то мгновение, когда стояла на кухне, убежденная, что я еще и где-то неподалеку. Как будто мой разум не просто был ясным, но замер на самом пике ясности, а все мои мысли и ощущения приходили ко мне выгравированными на стекле. Тем не менее это была не та обычная ясность, которая вызвана пониманием. Скорее, я чувствовала себя так, будто передний и задний планы сдвинулись и моим глазам открылось то, что обычно блокируется сознанием, – огромный океан непонимания вокруг крошечного острова того, что мы в силах воспринять.

Через десять минут в дверь позвонили. Это была доставка UPS; я расписалась в получении посылки. Курьер забрал свой маленький электронный приборчик и вручил мне большую коробку. Я увидела, что у него на лбу выступили капли пота, хотя воздух был холодный, и вдохнула запах влажного картона. С улицы меня поприветствовал сосед, пожилой актер. Собака задрала лапу и пометила колесо машины. Но все это не сделало ощущение, которое я только что пережила, менее интенсивным и странным. Оно не начало рассеиваться, как обычно рассеивается сновидение при контакте с бодрствованием. Оно сохраняло яркость, пока я открывала шкафчики и доставала продукты к обеду. Это состояние по-прежнему было таким мощным, что мне пришлось сесть, чтобы попытаться его переварить.

Через полчаса, когда пришла няня с детьми, я все еще сидела у кухонной стойки. Сыновья заплясали вокруг меня, спеша поделиться всем, что случилось с ними за день. Потом они сорвались с моей орбиты и принялись носиться по дому. Вскоре приехал муж. Он вошел в кухню все еще в жилете со светоотражающими полосами, в котором ехал домой на велосипеде. На мгновение он засиял. Мне внезапно захотелось описать ему то, что со мной случилось, но, когда я закончила рассказ, он неуверенно и напряженно улыбнулся мне, посмотрел на нетронутые продукты для обеда, достал папку с меню ресторанов, доставлявших еду на дом, и спросил, как я насчет индийской кухни. Потом он пошел наверх к детям. Я тут же пожалела, что не промолчала. Этот случай задел линию раскола между нами. Мой муж ценил факты намного больше, чем неосязаемое; он начал коллекционировать их и собирать вокруг себя, словно защитный вал. Он допоздна смотрел документальные фильмы, а когда кто-то удивлялся тому, что он знает, какой процент напечатанных в США денег составляют стодолларовые купюры или что Скарлетт Йоханссон наполовину еврейка, он обычно говорил, что поставил себе задачей все знать.

Шли дни; ощущение не возвращалось. Я только-только выздоровела после гриппа, уложившего меня в постель и заставившего дрожать, потеть и смотреть в небо в состоянии со слегка измененным сознанием, которое у меня обычно случается во время болезни, так что я задумалась: может, это связано. Когда я больна, стены между мной и внешним миром словно становятся более проницаемыми – на самом деле именно так и есть, поскольку то, что заставило меня заболеть, сумело проникнуть внутрь, прорваться через обычные защитные механизмы тела. И сознание мое, словно подражая телу, тоже начинало активнее все впитывать, поэтому те вещи, которые я обычно держу под контролем – потому что думать о них слишком сложно или нужно слишком большое напряжение, – начинают проникать внутрь. Это состояние открытости, чрезвычайной чувствительности, когда все вокруг на меня воздействует, усилено тем, что я лежу одна в постели, а все окружающие заняты своими делами. Так что совсем несложно было объяснить болезнью испытанное мною необычное ощущение, хотя я к тому времени и выздоравливала.

А потом, где-то через месяц, я мыла вечером посуду и слушала радио, и началась передача о мультивселенной – о том, что Вселенная, возможно, на самом деле содержит множество вселенных, может, даже бесконечное количество. Что в результате гравитационных волн, возникших в первую долю секунды после Большого взрыва – или серии отталкиваний, приведших к Большому взрыву, как показывают современные данные, – новорожденная Вселенная испытала расширение, которое привело к экспоненциальному увеличению пространства, так что оно стало во много раз больше нашего собственного космоса, и возникли абсолютно разные вселенные с неизвестными физическими свойствами, может быть, без звезд, или без атомов, или без света, и что все вместе они составляют всю полноту пространства, времени, материи и энергии.

Современные теории космологии я понимала не лучше любого неспециалиста, но когда мне попадались статьи о теории струн, бранах или о работах, ведущихся на Большом адронном коллайдере в Женеве, они всегда вызывали у меня любопытство, так что чуть-чуть я об этом уже знала. У физика, которого интервьюировали в радиопередаче, был завораживающий голос, одновременно терпеливый и задушевный, в котором чувствовался глубокий ум, а в какой-то момент после неизбежных вопросов ведущего он заговорил о том, как теории мультивселенной влияют на теологию или, во всяком случае, как они подтверждают роль случайности в сотворении жизни, поскольку если мир не один, если существует бесконечное или почти бесконечное количество миров и у каждого свои законы физики, то никакой фактор больше нельзя считать результатом исключительной математической невероятности.

Когда программа закончилась, я выключила радио и услышала тихий, постепенно нарастающий гул приближающихся машин – за несколько кварталов от нас сменился сигнал светофора, – и звонкие чистые голоса детей в детском саду в цокольном этаже соседнего жилого здания, а потом низкий заунывный гудок корабля в гавани милях в трех отсюда, словно нажали и придержали клавишу фисгармонии. Я никогда не позволяла себе верить в бога, но я понимала, почему теории множественности вселенных некоторых людей выводят из равновесия – кроме всего прочего, в словах, что все что угодно где-то может быть истинным, не только явно проскальзывала некая уклончивость, они еще и ставили под сомнение необходимость любых исканий, поскольку все выводы являются одинаково верными. Разве трепет, наполняющий нас при встрече с неизвестным, не вызван хотя бы отчасти пониманием, что, если это неизвестное захлестнет нас и станет известным, мы изменимся? Глядя на звезды, мы чувствуем в них собственную неполноту, собственную все-еще-незаконченность, то есть собственную способность меняться и даже трансформироваться. То, что наш биологический вид отличает от других жажда перемен и способность меняться, связано с нашей способностью осознавать пределы нашего понимания и созерцать непостижимое. Но в мультивселенной идеи вéдомого и неведомого становятся бессмысленными, потому что все в равной мере ведомо и неведомо. Если существует бесконечное количество миров и бесконечное количество законов этих миров, то ничто не является существенным, и нам не нужно рваться за пределы нашей непосредственной реальности и понимания, поскольку то, что за пределами, не относится к нам, да у нас и нет надежды суметь понять больше, чем крошечную долю этой запредельной реальности. В этом смысле теория множественности Вселенной только поощряет наше инстинктивное желание отвернуться от непознаваемого, и мы этому даже рады, поскольку пьяны своей силой знания, превратили знание в святыню и круглые сутки гонимся за знанием. Религия сформировалась как способ созерцать непознаваемое и жить рядом с ним, а вот теперь мы сменили убеждения на противоположные, которым мы преданы ничуть не меньше: привычку знать все, веру в то, что знание конкретно и что его можно достичь силой разума. Начиная с Декарта знание наделили невообразимой силой. Но в конце концов это не привело нас к власти над природой и владению ею, как он себе воображал. В конце концов знание сделало нас больными. Я, честно говоря, ненавижу Декарта и никогда не понимала, почему его аксиома считается незыблемой основой чего угодно. Чем больше он говорит о том, что надо выйти из леса по прямому пути, тем больше мне хочется потеряться в этом лесу, где мы когда-то жили, полные ощущения чудесного, и понимали, что это необходимо для настоящего осознания бытия и мира. А теперь нам остается только жить в бесплодных полях разума, а что до неизвестного, которое когда-то сияло вдали, на горизонте, воплощая наши страхи, но одновременно и наши надежды и устремления, мы можем только смотреть на него с отвращением.

Я выключила радио. Идея, которая после всего этого зародилась у меня в сознании, казалось, принесла облегчение. Что, если каждый из нас не существует в универсальном пространстве, подумала я, а рождается в одиночестве посреди наполненной светом пустоты, и мы сами нарезаем ее на кусочки, собираем лестницы, сады и вокзалы на собственный вкус, пока не обстругаем наше пространство, придав ему форму мира? Иными словами: что, если это человеческое восприятие и творческий инстинкт ответственны за создание мультивселенной? Или, может быть…

Что, если жизнь, которая, как нам кажется, проходит в бесчисленных длинных коридорах, залах ожидания и чужих городах, на террасах, в больницах и садах, в съемных комнатах и набитых поездах, на самом деле существует в одном-единственном месте, в одной точке, из которой мы видим сны обо всех этих других местах?

Не такая и сумасшедшая идея, по-моему. Чтобы растения росли и размножались, им нужно, чтобы нас привлекали их цветы, так почему бы пространству тоже не нуждаться в нас? Нам кажется, что мы завоевали его посредством наших домов, дорог и городов, но что, если это мы невольно подчиняемся пространству, его элегантному плану бесконечного расширения через сны конечных существ? Что, если это не мы движемся сквозь пространство, а пространство движется через нас, прядется на веретене наших разумов? И если это так, то где находится то место, где мы лежим и видим сны? Может, это резервуар в не-пространстве? Какое-то измерение, которого мы не осознаем? Или эта точка находится где-то в одном конечном мире, из которого родились и родятся миллиарды миров, у каждого своя, такая же банальная, как любое другое место?

И тут я поняла, что если есть такое место, из которого я вижу во сне свою жизнь, то это точно отель «Хилтон Тель-Авив».

Прежде всего, меня там зачали. После войны Судного дня, через три года после того, как мои родители поженились на сильном ветру на террасе «Хилтона», они жили в номере на шестнадцатом этаже отеля, когда уникальные обстоятельства, необходимые для моего рождения, внезапно сошлись воедино. И мать с отцом, очень смутно осознавая последствия, инстинктивно этими обстоятельствами воспользовались. Я родилась в больнице «Бет Исраэль» в Нью-Йорке. Но всего через год, плывя против течения, родители привезли меня обратно в «Тель-Авив Хилтон», и с тех пор я почти каждый год возвращаюсь в этот отель, стоящий на холме между улицей Га-Яркон и Средиземным морем. (Каждый год – это если считать, что я вообще оттуда уезжала.) Но если это место имеет для меня некую мистическую ауру, то дело не только в том, что там для меня началась жизнь или что позже я часто бывала там на каникулах. Еще я там однажды пережила такое, от чего мурашки идут по коже, опыт, который заставил меня острее воспринимать существование лазейки, небольшого разрыва в ткани реальности.

Это случилось в бассейне отеля, когда мне было семь лет. Бассейн этот находился на большой террасе над морем, питался соленой водой из этого моря, и я проводила там много времени. За год до того наш приезд совпал с пребыванием в отеле Ицхака Перлмана, и однажды утром после завтрака мы вышли и увидели, что он припарковался у глубокого конца бассейна и бросает мяч своим детям, которые по очереди прыгают в воду и пытаются его поймать. Вид великого скрипача в блестящей инвалидной коляске и смутное осознание того, что искалечивший его полиомиелит был как-то связан с плавательными бассейнами, привели меня в ужас. На следующий день я вообще отказалась идти в бассейн, а через день мы улетели из Израиля обратно в Нью-Йорк. На следующий год я вернулась в отель с ощущением смутной тревоги, но Перлман больше не появлялся. Плюс к тому в первый же день после прилета мы с братом обнаружили, что в бассейне полно денег – повсюду шекели, безмолвно поблескивающие на дне, словно слив бассейна подключен к банку «Га-Поалим». Все остававшиеся у меня страхи насчет плавания снял постоянный приток денег, которые можно было добыть. Как в любой хорошо работающей схеме, мы вскоре поделили обязанности и стали специализироваться: брат, на два года меня старше, стал ныряльщиком, а у меня был меньше объем легких и лучше зрение, так что я стала наводчиком. По моему указанию он нырял и шарил по мутному дну. Если я была права – а я была права примерно в шестидесяти пяти процентах случаев, – он в радостном возбуждении всплывал на поверхность, сжимая в руке монету.

Как-то после обеда, несколько раз подряд дав ему ложную наводку, я постепенно стала впадать в отчаяние. День близился к концу, наше время в бассейне почти закончилось. Брат мрачно бродил вдоль стенки у мелкого конца бассейна. Я не смогла удержаться и с середины бассейна закричала: «Вон там!» Я врала – я ничего не видела, мне просто очень хотелось порадовать брата, и я не смогла удержаться. Он с брызгами поплыл ко мне. «Прямо тут!» – крикнула я.

Он нырнул. Я знала, что на дне ничего нет, и, держась на плаву, уныло ждала, когда брат это тоже обнаружит. Прошло больше тридцати лет, но я отчетливо помню мучительное ощущение вины, которое испытывала в эти мгновения. Одно дело врать родителям, но так бессовестно предать брата – это уже нечто совсем другое.

Тому, что случилось потом, у меня нет объяснения. Никакого объяснения, кроме того, что, может быть, законы, за которые мы цепляемся, чтобы уверить себя, будто все именно такое, каким кажется, мешают нам воспринимать Вселенную более сложным образом – сложным постольку, поскольку он предполагает отказ от привычки втискивать мир в ограниченные пределы нашего понимания. Как еще объяснить, что, когда брат вынырнул и разжал пальцы, на ладони у него лежала сережка с тремя бриллиантами, пониже которых с золотой петли свисало рубиновое сердечко?

Все еще в мокрых купальных костюмах мы проследовали за матерью через холодные из-за работающих кондиционеров коридоры отеля до магазинчика H.Stern в вестибюле. Она объяснила ситуацию лысеющему ювелиру, тот посмотрел на нас с сомнением и пододвинул к нам по стеклянному прилавку поддон, выстланный синим бархатом. Мать положила в поддон сережку, и ювелир вставил в глаз лупу. Он изучал наше сокровище. Наконец он поднял голову, и огромный, увеличенный лупой глаз повернулся в нашу сторону. «Настоящая, – объявил он. – Золото восемнадцать карат».

Настоящая. Слово застревает в горле, и его никак не проглотить. Мне в тот момент не пришло в голову, что сережка ненастоящая в том смысле, в котором это имела в виду моя мать. Но только я знала, насколько она на самом деле далека от настоящей реальности, насколько невероятным было то, что мой брат ее нашел. Как она появилась в ответ на нужду в ней. Маленькие дети по природе своей не очень верят в неизменность реальности. С их точки зрения, у реальности разболтаны пружины; она может поддаться, если ее хорошенько попросить. Но постепенно детей учат думать по-другому, а мне уже было семь, я была достаточно большая, чтобы в целом принять тот факт, что реальность неподвижна и абсолютно безразлична к моим мольбам. И вот в последний момент в закрывающуюся дверь вставили ногу.

В Нью-Йорке мать заказала, чтобы сережку переделали в подвеску, и повесила на цепочку, чтобы я могла носить ее на шее. Я носила ее много лет, и, хотя мать этого не знала, подвеска напоминала мне о чьей-то неведомой воле, о складках, скрытых под поверхностью всего, что кажется плоским. Только год назад мы с братом узнали, что это отец бросал в бассейн те монеты – отец, который тогда обрушивал на нас иногда любовь, а иногда пугающую ярость, а мы не были готовы ни к тому, ни к другому. Я думала, что подвеска пропала, но она нашлась, когда родители освободили банковский сейф, где хранили часть украшений моей матери. Подвеска вернулась ко мне в крошечном мешочке вместе с одной из вездесущих этикеток работы моего отца, распечатанной давным-давно на его любимом карманном принтере Brother P-touch: «Подвеска Николь, найдена в бассейне “Хилтона”». Подвеска заставила нас погрузиться в воспоминания, и именно тогда отец небрежно упомянул, что это он бросал в бассейн монеты. Он удивился, что мы так об этом и не догадались. Но нет, к сережке с рубиновым сердечком он никакого отношения не имеет.

В тот момент, когда мне пришла в голову мысль, что на самом деле я нахожусь в «Хилтоне» и вижу сны о своей жизни, у меня, как я уже упоминала, был сложный период как в жизни, так и в работе. В то, во что я позволила себе верить – в неуязвимость любви, в силу повествования, которая могла провести людей по жизни вместе, не разводя их в разные стороны, в то, что семейная жизнь по сути своей есть благо, – я больше не верила. Я сбилась с пути. Так что теория, которая утверждала, что я всегда надежно находилась и нахожусь в конкретном месте и мне только снится, что я сбилась с пути, меня очень привлекала. Я закончила писать книгу и не начала новую, и я знала, что мне могут понадобиться годы, чтобы добраться до следующей книги. В такие утомительные и бессвязные периоды жизни мне иногда кажется, что я чувствую, как мой разум рассыпается на части. Мысли мои становятся беспокойными, воображение мечется, подбирает какие-то детали, потом решает, что они бесполезные, и снова их бросает.

В этот раз, однако, творилось что-то совсем другое. «Хилтон» застрял у меня в сознании, как пробка, и много месяцев, когда я садилась писать, ничего другого мне в голову не приходило. День за днем я дисциплинированно являлась к письменному столу – то есть в итоге являлась к тель-авивскому «Хилтону». Сначала это было интересно: вдруг в этой идее что-то есть? Потом, когда ничего в ней не обнаружилось, ситуация стала утомительной. И наконец она начала меня бесить. Отель никуда не уходил, но я ничего не могла из него выжать.

И не просто какой-нибудь отель – массивный бетонный прямоугольник на ходулях в стиле брутализма, господствующий над побережьем Тель-Авива. Вдоль длинных сторон прямоугольника тянутся балконы: четырнадцать вертикальных рядов, двадцать три горизонтальных. С южной стороны решетку эту ничто не нарушает, а вот с северной на двух третях длины ее рассекает глухая бетонная башня, которую словно вставили в последний момент, чтобы здание одобрили даже самые правоверные бруталисты. Она поднимается над крышей отеля, и с южной стороны на ней расположена эмблема «Хилтона». Верхушка башни увенчана антенной, кончик которой по ночам светится красным, чтобы в нее не врезались легкие самолеты, направляющиеся в аэропорт Сде-Дов. Чем дольше смотришь на этого монстра, стрелой крана выступающего на берег, тем больше кажется, что он служит какой-то более высокой цели, будь то геологическая или мистическая, о которой можно только догадываться, – чему-то, что касается не нас, а сущностей, гораздо более значительных. Если смотреть с юга, отель одиноко высится на фоне синего неба, и в неумолимой решетке его балконов, кажется, зашифровано послание не менее загадочное, чем то, которое мы так пока и не разгадали в Стоунхендже.

Именно в этом монолите на полгода застряло мое сознание. Началось это с неожиданной идеи, что нашу жизнь мы видим во сне, находясь при этом в одной точке, но постепенно эта фантазия превратилась в тревожное ощущение, что я привязана к этой точке, заперта в ней и не могу получить доступ к снам о других пространствах. День за днем, месяц за месяцем игла моего воображения процарапывала все более глубокую канавку. Мне сложно было объяснить даже себе самой, а не то что кому-то другому, почему я так зациклилась на этой теме. Отель постепенно становился нереальным. Чем сильнее я цеплялась за него, застревала в бесполезной попытке выжать из него что-нибудь, тем больше он казался метафорой, к которой я не могла найти ключ. И тем больше казалось, что это, собственно, и есть мой разум. Отчаянно ища облегчения, я представила себе потоп, который заставит «Хилтон» оторваться от берега.

А потом, утром в начале марта, из Израиля позвонил Эффи, кузен моего отца. Уйдя в отставку из Министерства иностранных дел, Эффи сохранил привычку читать три-четыре газеты в день. Иногда он натыкался на упоминания обо мне и тогда звонил. В этот раз мы обсудили колит его жены Наамы, результаты недавних выборов и делать ли ему артроскопическую операцию на колене. Когда разговор наконец добрался до моих проблем и Эффи поинтересовался, как идет моя работа, я внезапно рассказала ему о своей борьбе с «Хилтоном» и о том, как он меня преследует. Я редко говорю о работе, пока ею занимаюсь, но Эффи четыре десятилетия, с тех самых пор, как отель открылся в 1965 году и мои дедушка с бабушкой стали там останавливаться, сидел с моей семьей в вестибюле, у бассейна и в ресторане «Царь Соломон» чаще, чем можно было упомнить, и я подумала, что уж кто-кто, а он поймет ту странную власть, которую имеет надо мной «Хилтон». Но именно в этот момент его отвлек звонок на мобильник от внучки, и после того, как он немного с ней поговорил и вернулся ко мне, мы переключились на ее первые успехи в качестве певицы кабаре.

Наш разговор подошел к концу. Эффи попросил меня передать привет родителям. Я уже собиралась повесить трубку, когда он сказал, небрежно, словно вспомнил какую-то неважную семейную новость, о которой чуть не забыл упомянуть:

– Ты слышала, что на прошлой неделе оттуда упал человек и разбился насмерть?

– Откуда?

– Ты же говорила про «Хилтон», так?

Я решила, что речь идет о самоубийстве, однако позже, не зная ничего о погибшем, даже имени, я начала гадать, не был ли это несчастный случай. Длинные стороны прямоугольного здания отеля смотрят одна на север, другая на юг, но их окна и балконы выступают зубчиками, чтобы обеспечить вид на Средиземное море, лежащее к западу. Так можно увидеть часть моря, но когда смотришь в окно – все равно, на север ли, в сторону порта Тель-Авив, или на юг, к Яффе, – испытываешь раздражение, потому что моря видно лишь небольшой кусочек и тебе не дают разглядеть его как следует. Мало кто из гостей отеля не ругает его архитекторов. Я сама в состоянии фрустрации не раз открывала раздвижную дверь и выходила на балкон, откуда больше обзор. Но даже там чувство неудовлетворенности остается, потому что все равно невозможно посмотреть на море и горизонт прямо, а этого требует каждый атом твоего организма. Остается только высунуться, перегнувшись через перила балкона и вытянув шею. Таким вот образом, стремясь лучше разглядеть волны, которые принесли сюда кедры из Ливана и понесли Иону в Фарсис, легко можно высунуться слишком далеко – достаточно далеко для того, чтобы упасть.

Эффи обещал, что попробует найти газетную вырезку, но это было маловероятно: Наама всегда выносила мусор по воскресеньям, а он прочел заметку как минимум неделю назад. Я не нашла упоминаний об этой смерти ни в «Га-Арец», ни в Ynet, ни в любом другом источнике израильских новостей онлайн на английском языке. После обеда я написала своему другу Матти Фридману, журналисту из Иерусалима, родившемуся в Торонто, и попросила посмотреть в израильской прессе сообщения о смерти в «Хилтоне». Из-за разницы во времени я получила его ответ только следующим утром. Он написал, что не смог ничего найти. Уверена ли я, что дело было в «Хилтоне»?

Я уже сомневалась в надежности обещаний Эффи, и у меня были на то причины. Все мое детство он проработал консулом Израиля в разных странах, каждая последующая меньше предыдущей – сначала Коста-Рика, потом Свазиленд и, наконец, Лихтенштейн, после которого ему оставалось только выйти в отставку. Он был старше отца на двенадцать лет, и скудное питание по карточкам во время Второй мировой не позволило ему вырасти – он дотянул только до ста пятидесяти сантиметров. В детстве я считала, что не только его маленький рост связан со странами, где он работал, но и всё в этих маленьких странах такого же уменьшенного формата, как кузен отца, – машины, двери и стулья, крошечные фрукты и домашние тапочки детских размеров, которые заказывались на заводах более крупных стран. Иными словами, мне казалось, что Эффи жил в слегка выдуманном мире, и это впечатление, как и многие другие сложившиеся в детстве, так никогда меня полностью и не покинуло. Скорее оно только усилилось, когда Эффи перезвонил мне через несколько дней. Он всю жизнь вставал на рассвете – ночь, как и все остальное, была для него слишком велика, – так что не стеснялся звонить рано, но в тот день в семь утра я уже была за рабочим столом.

В трубке послышался рев, я не могла разобрать, что говорили на том конце.

– Что это было? – перебила я его. – Я не расслышала начало фразы.

– Истребители. Подожди секунду. – Послышался глухой звук от руки, прикрывшей трубку. Потом Эффи снова заговорил: – Учебные полеты, наверное. Теперь ты меня слышишь?

Статья не нашлась, сказал Эффи, но случилось кое-что другое, что, как ему кажется, будет мне гораздо интереснее. Ему вчера позвонили, сказал он.

– Неожиданно, как из глубины, – добавил он. Эффи очень любил английские идиомы, но чаще всего в них путался. – Звонил Элиэзер Фридман. Мы с ним вместе работали на Аббу Эбана. Я ушел, а Элиэзер остался, когда Эбан стал министром иностранных дел. Он связался с разведкой. Потом вернулся в университет и стал профессором литературы в университете Тель-Авива. Но ты же знаешь, как это бывает, – он никогда окончательно не порывал своих связей с «Моссад».

Пока Эффи говорил, я смотрела в окно. Все утро штормило, но дождь утих, и небо прояснилось, пропуская мягкие лучи солнца. Я работала на верхнем этаже, в комнате, которая смотрела на крыши соседних домов. Пока Эффи говорил, рассказывая мне, что его друг хочет встретиться, напротив внезапно открылся люк, и мой сосед вылез на влажную серебристую шкуру своей безупречно чистой крыши. На нем был темный костюм, как будто он шел к себе в офис на Уолл-стрит. Не проявляя ни капли осторожности, этот высокий тощий мужчина с северных равнин Голландии подошел к краю крыши в своих отполированных строгих черных туфлях. Тщательно, словно хирург, он натянул синие резиновые перчатки. Потом повернулся ко мне спиной, полез в карман, словно собираясь ответить на звонок телефона, и достал пластиковый пакет. Стоя на самом краю скользкой крыши, он поглядел вниз. На мгновение мне показалось, что он собирается прыгнуть. А если не собирается, то уж точно он поскользнется в своих гладких кожаных туфлях. Но в конце концов произошло только вот что: он опустился на колени и начал выуживать влажные листья из водосточной трубы. Этот процесс, в котором, казалось, был какой-то скрытый смысл, продолжался три или четыре минуты. Закончив, он завязал пакет, деловито вернулся к открытому люку, спустился спиной вперед и закрыл люк за собой.

– Так что ты думаешь? – говорил тем временем Эффи.

– О чем?

– Ты с ним поговоришь?

– С кем, с твоим другом из «Моссад»?

– Я же сказал, он хочет кое-что обсудить.

– Со мной? – Я рассмеялась. – Ты шутишь.

– Ни капельки, – сказал он серьезно.

– Чего он хочет?

– Он мне не говорит. Хочет разговаривать только с тобой.

Я вдруг подумала, что Эффи, возможно, начинает терять контакт с реальностью – ему уже семьдесят девять, разум не вечен. Хотя нет, наверняка он просто преувеличивает, как обычно. В конце концов выяснится, что это не его друг был агентом «Моссад», а друг его друга. Или что его друг только доставлял почту в офисы «Моссад», или выступал у них на праздничных вечеринках.

– Хорошо, дай ему мой телефон.

– Он хочет знать, не планируешь ли ты в ближайшее время приехать в Израиль.

Я сказала Эффи, что у меня таких планов нет, и тут внезапно поняла, что у меня вообще никаких планов нет и уже какое-то время не получается их строить. Когда я открываю на экране календарь, там практически ничего не значится, кроме дел, связанных с детьми. Чтобы что-то планировать, нужно быть в состоянии представить себя в будущем, которое является продолжением настоящего, а я, похоже, перестала подобные вещи представлять, не уверена, то ли от неспособности, то ли от нежелания. Но Эффи, конечно, не мог всего этого знать. Он знал только, что до сих пор я часто ездила в Израиль – мой брат теперь жил с семьей в Тель-Авиве, и у сестры тоже была там квартира, где она проводила часть года. Кроме них в Тель-Авиве у меня было много близких друзей, и мои дети уже так много времени там провели, что тоже встроили это место в ландшафт своего детства.

– Может, я и приеду скоро, – сказала я, не придавая этим словам особого значения. Эффи ответил, что поговорит с Фридманом и свяжется со мной, и его словам я тоже не придала особого значения.

На мгновение мы оба замолчали, а за окном вдруг стало ярче, как будто лучи света промыли водой. Потом Эффи напомнил мне передать отцу, чтобы тот ему позвонил.

Месяцем позже я попрощалась с мужем и детьми и прилетела из Нью-Йорка в Тель-Авив. Идея все-таки поехать туда пришла мне в голову посреди ночи, во время одного из долгих промежутков вне времени, когда спать не хочется совершенно, но при этом усталость все нарастает. Если точно, в три утра я вытащила чемодан из кладовки внизу и сложила туда некоторое количество одежды, не поговорив с мужем и не позвонив в авиакомпанию насчет подходящего рейса. Потом я наконец уснула и совсем забыла про чемодан, так что, когда проснулась, его полные надежды квадратные очертания у двери стали сюрпризом не только для мужа, но и для меня. Таким образом я обошла невозможность планирования. Я, получалось, уже ехала, проскочив эту стадию, которая потребовала бы от меня убежденности и способности выражать свои мысли – качеств, которые сейчас были мне недоступны.

Когда сыновья спросили, зачем я еду, я сказала, что мне нужно кое-что исследовать для книги. «И о чем книга?» – спросил младший. Он все время писал истории, часто по три в день, и в отношении собственного творчества его такой вопрос не смутил бы. Долгое время он писал слова так, как ему казалось, что они пишутся, к тому же без пробелов, что, подобно бесконечной цепочке букв в Торе, позволяло бесконечно интерпретировать его сочинения. Он начал нас спрашивать, как что пишется, только когда стал пользоваться электрической пишущей машинкой, словно этого требовала от него именно она. Машинка, которую ему подарили на день рождения, была окутана аурой профессионализма, с клавишей пробела, служившей сыну упреком, и она требовала, чтобы то, что на ней напечатано, было понятным. А вот чувства самого сына по этому поводу оставались неоднозначными. Когда он писал от руки, то возвращался к прежним привычкам.

Я сказала ему, что книга связана с «Хилтоном» в Тель-Авиве, и спросила, помнит ли он этот отель, где мы иногда останавливались с моими родителями. Он покачал головой. В отличие от старшего сына, у которого память была на редкость цепкая, младший, судя по всему, мало что запоминал из своей жизни. Я предпочитала не рассматривать это как врожденный недостаток, а считать, что он слишком поглощен изобретением иных миров, чтобы обращать внимание на то, что творится в том единственном мире, на который он почти не мог влиять. Старший хотел знать, зачем мне исследовать отель, где я столько раз была, а младший хотел знать значение слова «исследовать». Конечно, мои дети творческие личности. В конце концов, количество творческих личностей в мире резко увеличилось, теперь мало кто не творческая личность; направив все наше внимание внутрь себя, мы направили внутрь себя и нашу надежду, поверив, что смысл можно найти или создать внутри. Отрезав себя от всего, что непознаваемо и действительно может наполнить нас восторгом и ужасом, мы в состоянии удивляться только нашим собственным творческим возможностям. Прогрессивная и весьма креативная частная школа, куда ходили мои дети, в основном занималась тем, что учила детей верить в то, что они творческие личности, и никак иначе. Однажды, когда мы по пути в школу разговаривали о моем отце, младший сын внезапно остановился и посмотрел на меня ошеломленно. «Разве это не потрясающе? – спросил он. – Нет, ты только подумай: дедушка – доктор. Доктор!»

Когда они пошли спать, я позвонила в «Хилтон» выяснить, не найдется ли у них номер. Если я собиралась писать роман о «Хилтоне», или использовать «Хилтон» в качестве прототипа, или даже стереть «Хилтон» с лица земли, то логичное место, чтобы наконец начать писать, решила я, – это, собственно, сам «Хилтон» и есть.

На рейс «Эль Аль», как обычно, продали билетов больше, чем было мест, так что еще до взлета атмосфера стояла напряженная и враждебная. Напряжение росло, да и от того, что в тесном помещении вместе сидели ортодоксальные евреи и нерелигиозные люди, ситуация не улучшалась. В последние несколько недель сначала израильская армия застрелила молодого палестинца, за этим последовали жестокие убийства как израильской, так и палестинской молодежи, сделавшие длинную цепь безжалостной мести еще длиннее. На Западном берегу сносили дома, из сектора Газа выпускали ракеты, и некоторые из них долетели даже до неба над Тель-Авивом, где их уничтожили израильские ракеты-перехватчики. Вокруг меня никто об этом не говорил – сценарий был слишком знакомый. Однако меньше чем через час после начала полета напряжение прорвалось скандалом между правоверной еврейкой в тускло-коричневом платке и студенткой, которая откинула спинку своего кресла. «Не лезь ко мне на колени!» – завизжала правоверная, колотя кулаками по спинке кресла девушки. Американский пассажир лет сорока с небольшим тронул женщину за плечо, пытаясь ее успокоить, но от этого нового оскорбления – правоверной еврейки не может касаться ни один мужчина, кроме ее мужа, – у нее чуть не начался припадок. В конце концов только старший стюард, которого обучили справляться не только с потерей давления в кабине или угонщиками, но и с социальными трениями, сумел успокоить женщину, найдя пассажира, который готов был поменяться с ней местами. Пока разворачивались эти события, пожилая пара, сидевшая от меня через проход, неутомимо грызлась, как грызлась, похоже, уже полвека. («Откуда я знаю, черт возьми? Оставь меня в покое. Не разговаривай со мной», – зло сказал муж, но жена, не обращая внимания на его оскорбления, продолжала к нему приставать.) Некоторых из нас задевают слишком часто, а некоторых – слишком редко: правильного баланса, кажется, невозможно достичь, и именно от его отсутствия в конечном счете и рассыпается большинство отношений. Женщина, сидевшая перед супружеской парой, надела на сжатый кулак парик и спокойно расчесывала его медные пряди, не отрывая взгляда от маленького экрана на спинке кресла перед ней, по которому бегал Рассел Кроу в металлической юбке гладиатора. Закончив с волосами, она достала из-под ног синтетическую болванку, надела на нее шейтл[5] и с беззаботностью, плохо сочетавшейся с тем, как тщательно она его расчесывала, забросила в верхнее багажное отделение рядом с набитой до отказа сумкой, принадлежавшей разговорчивой жене и втиснутой на место только силами трех мальчиков-подростков, которые летели в Израиль по программе «Таглит».

Двенадцатью часами позже Меир, таксист, который забирал мою семью из аэропорта Бен-Гурион уже тридцать лет, встретил меня возле зоны получения багажа. С тех пор как, учась в колледже, я провела лето в испанской семье в Барселоне, Меир стал обращаться ко мне по-испански, поскольку в детстве он говорил с родителями на ладино и его испанский был лучше и его английского, и моего иврита. С годами я забыла даже те крохи испанского, которые когда-то знала, так что если раньше я его еще кое-как понимала, то сейчас не понимала его практически никак. Как только мы отъехали от тротуара, он начал взволнованно и длинно рассказывать о ракетах и успехе «Железного купола», а я делала вид, будто понимаю, что он говорит, потому что уже поздно было что-то объяснять.

В Тель-Авиве стояла зима, поэтому город лишен был всякой логики – он же немыслим без солнца и моря, этот средиземноморский город, который никогда не спит, и чем позже, тем лихорадочнее в нем кипит жизнь. Вдоль улиц летели по ветру грязные листья и страницы старых газет; иногда люди ловили их в воздухе и клали на голову, чтоб защититься от периодически лившего дождя. В квартирах было холодно – там везде каменные полы, и в жаркие месяцы, кажущиеся бесконечными, невозможно представить, что когда-нибудь будет холодно, так что никто и не думает устанавливать центральное отопление. Я открыла окно такси Меира, и в морском воздухе, перемешанном с дождем, почти уловила металлический запах электрообогревателей, спирали которых, светящиеся оранжевым, мерцали в жилых квартирах, словно искусственные сердца, постоянно грозя взорваться или как минимум устроить всему городу короткое замыкание.

Мы ехали по улицам, и я снова видела знакомые очертания всего израильского: эти подбородки, эту осанку, здания, деревья, будто странные условия, при которых приходилось выживать в этом маленьком уголке Ближнего Востока, создали единую форму – твердую и решительную форму того, что живет и процветает в противостоянии.

Зачем я все-таки приехала в Тель-Авив? В любой ситуации у человека обязательно должна быть причина делать то, что он делает. Даже когда мотива вроде бы нет, позднее скрытая архитектура сюжета и его отзвуки всегда показывают, что мотив был. Повествование не терпит бесформенности точно так же, как свет не терпит тьмы, – оно представляет собой противоположность бесформенности, так что никак не может по-настоящему ее передать. Хаос – это единственная истина, которой повествование никогда не воздает должное, потому что при создании хрупких повествовательных структур, открывающих столько истин о жизни, та часть истины, которая относится к бессвязности и беспорядку, должна быть сокрыта. Мне все больше и больше казалось, что в том, что я пишу, степень искусственности выше степени истины, что цена, которую платишь за придание формы чему-то по своей сути бесформенному, сродни цене укрощения животного, которое без этого слишком опасно, чтобы с ним жить. Истинную сущность животного, которое сломали, можно наблюдать с более близкого расстояния, не боясь агрессии, но это уже будет сущность, дух которой изменился. Чем больше я писала, тем более сомнительными мне казались осмысленность и продуманная красота, достигаемые механизмами повествования. Я не хотела от них отказываться, не хотела жить без их утешения. Но я хотела использовать их в такой форме, которая могла содержать бесформенное, чтобы его можно было сделать ближе, как делают ближе смысл, и попытаться с ним разобраться. Эту цель можно было бы считать невозможной, но на самом деле она всего лишь неуловима, так что я не могла отказаться от своих устремлений. Казалось, «Хилтон» обещает стать такой формой – домом разума, который наколдовывает мироздание, – но в итоге я не сумела наполнить его хоть каким-то смыслом.

Погрузившись в эти размышления под журчание испанской речи Меира, которая накатывала на меня волнами вздымающихся и падающих слогов, я и не заметила, что мы уже подъехали к настоящему «Хилтону» и движемся по подъездной дорожке. Только когда мы остановились под бетонным козырьком над входом в вестибюль и мой взгляд упал на огромную вращающуюся дверь, заключенную в стальной цилиндр, над которым виднелись слова «Хилтон Тель-Авив», меня вдруг накрыло осознание того, как это странно – сюда приехать. Я уже столько месяцев провела в отеле мысленно, что теперь его реальное, физическое воплощение воспринималось как диссонанс; и в то же время отель был – не мог не быть – мне знаком до мелочей. Фрейд называл такое пересечение ощущений Unheimliche – это немецкое слово характеризует предчувствие страха гораздо точнее, чем термин «зловещее», который часто используют в переводах. В колледже я читала его статью на эту тему, но очень смутно ее помнила, а когда я добралась до своего номера, то сил у меня хватило только на то, чтобы лечь спать. Кроме того, теперь, когда я наконец оказалась в отеле, вся его обстановка: коридоры, устланные коврами, безликая мебель и пластиковые ключи-карты – показалась мне настолько прозаичной, что я невольно почувствовала себя глупо, вспоминая абсурдную навязчивую идею, терзавшую меня в последние месяцы.

Тем не менее следующим утром, позвонив домой и поговорив с детьми, я нашла статью Фрейда – теперь она показалась мне ключевым источником информации для «хилтонского» романа, и без нее никак нельзя было к нему приступить. Улегшись поперек гостиничной кровати, я начала читать про этимологию немецкого слова, происходящего от Heim, «дом», так что heimlich значит «знакомый, родной, принадлежащий дому». Фрейд написал свое эссе в ответ на работу Эрнста Йенча, который описывал Unheimliche как противоположность heimlich – то есть как результат встречи с новым и неизвестным, которое рождает чувство неуверенности, непонимания того, «где ты есть». Но хотя heimlich может означать «знакомый» и «как дома», его вторичное значение, указывает Фрейд, включает в себя «скрытый», «не выставляемый на обозрение», а также «раскрыть или разгласить тайну» и даже «скрытое от познания» (словарь Гримма), так что по мере того, как heimlich разворачивает все оттенки смысла, оно постепенно сливается со своей противоположностью – словом unheimlich, которое немецкий писатель Шеллинг определил как «название для всего, что должно было оставаться… тайным и сокровенным, но выдало себя».

Из всех обстоятельств, которые могут вызвать ощущение зловещего, первым делом Фрейд упоминает идею двойника. И тут меня как стукнуло: я вспомнила случившееся полгода назад, когда я пришла домой и поняла, что я уже там, – именно это переживание и начало цепочку мыслей, которая привела меня сюда, в «Хилтон». Другие примеры, которые упоминает Фрейд, – это невольное возвращение в ту же самую ситуацию и повторение чего-то случайного, что создает ощущение рокового или неизбежного. Общее во всех этих случаях – тема повтора; и, подойдя к сути своего исследования, Фрейд наконец определяет Unheimliche как особую тревогу, рождающуюся именно от повторного появления чего-то подавленного. В анналах этимологии, где heimlich и unheimlich оказываются одним и тем же, мы находим, как объясняет нам Фрейд, секрет этой особой тревожности, которая возникает от встречи не с новым и незнакомым, а скорее с чем-то знакомым и давним, что было отчуждено сознанием в процессе подавления. «Что-то, что должно было оставаться скрытым, но тем не менее стало явным».

Я закрыла ноутбук и вышла на балкон. Но там, когда я глянула на каменную дорожку двенадцатью этажами ниже и вспомнила человека, который, возможно, сломал тут позвоночник или разбил голову, меня накрыл внезапный приступ тошноты. Вчера, направляясь на вечернюю прогулку под мелким дождем, я заметила в вестибюле управляющего отелем и чуть было не догнала его, чтобы расспросить о несчастном случае. Однако он остановился пожать руку гостю, и я увидела, что он излучает спокойную уверенность, вызванную, как мне показалось, тем, что он знает мысли гостей лучше, чем они знают сами себя, понимает их желания и даже их слабости и в то же время делает вид, будто не знает всего этого, так как главный секрет его работы состоит в умении заставить гостя почувствовать, что это он, гость, контролирует ситуацию, он просит и получает и именно его требования заставляют всех суетиться. Глядя на управляющего за работой, на то, как он деликатно скрывает свой явно острый ум, как блестит на свету золотой значок у него на лацкане, обозначающий какой-то особый уровень достижений, я поняла, что все равно ничего от него не добьюсь. Если один из его гостей упал или спрыгнул вниз и разбился насмерть, наверняка этот управляющий сделал все, что в его силах, чтобы не дать этой новости распространиться и обеспокоить остальных гостей, точно так же, как сейчас он делает все возможное, чтобы они могли игнорировать периодический ракетный обстрел из сектора Газа: в конце концов, все равно эти ракеты через несколько секунд прямо у нас над головами превратятся из реальных в нереальные, а в качестве свидетельства их существования останется только сверхзвуковой хлопок.

Теперь снова выглянуло солнце, и мир стал четче в сиянии его разума. Нигде ни следа никакого беспорядка. На зелено-голубой поверхности воды поблескивают лучи света. Как часто я смотрела на этот вид? Гораздо чаще, чем могла припомнить, это уж точно. Если Фрейд прав и ощущение зловещего появляется, когда нечто подавленное снова выходит на свет, то что может быть более unheimlich, чем возвращение туда, откуда, как ты понимаешь, возможно, никогда и не уезжал?

Heim – дом. Да, то место, где ты всегда был, которое всегда скрыто от твоего сознания, только так и можно назвать, правда? Но с другой стороны, дом ведь становится домом, только когда его покидаешь, потому что только на расстоянии и только возвращаясь, мы можем узнать то место, где скрывается наше истинное «я».

А может, я не в том языке искала ответ. На иврите «мир» будет «олам», а я теперь вспомнила, что отец мне как-то рассказывал – это слово происходит от корня «алам», означающего «прятать» или «скрывать». Изучая область, где heimlich и unheimlich переходят одно в другое и высвечивают тревожность (что-то, что должно было быть скрыто, но тем не менее вышло на свет), Фрейд почти коснулся мудрости своих еврейских предков. Однако его связывали немецкий язык и тревоги современного разума, так что он не дотянулся до их радикализма. Для древних евреев мир всегда был одновременно скрыт и проявлен.

Два дня спустя, когда я наконец встретилась с Элиэзером Фридманом, я опаздывала больше чем на полчаса. Мы договаривались встретиться за завтраком в «Фортуна дель Маре», в нескольких минутах ходьбы от «Хилтона». Но я смогла уснуть только в три утра, не услышала звонка будильника и проснулась, когда Фридман позвонил мне в номер. Мы разговаривали впервые – до сих пор все переговоры велись через Эффи, – но его акцент, израильский, со следами влияния немецкого в детстве, был мне хорошо знаком по бабушке и ее подругам, к которым она водила меня маленькую: двери их квартир выходили в Тель-Авив, но коридоры всегда вели в затерянные уголки Нюрнберга и Берлина.

Я сбивчиво извинилась, оделась и побежала на берег через черный ход отеля. Я уже бывала в этом ресторане – маленькое местечко в итальянском стиле, всего несколько столиков с видом на мачты парусных судов у пристани. За дальним столиком в углу сидел невысокий мужчина с венчиком тонких седых волос; все краски ушли у него в темные густые брови. От ноздрей две глубокие морщины шли к резко опущенным уголкам губ. В целом все это выглядело как воздействие силы тяжести, непреодолимое, пока дело не доходило до подбородка, гордо выдававшегося вперед. Он был одет в походный жилет со множеством карманов, хотя, судя по трости, аккуратно зацепленной за край стола возле его правой ноги, пора походов для него давно осталась позади. Я торопливо подошла к его столу и снова начала извиняться.

– Садитесь, – сказал Фридман. – Если не возражаете, я вставать не буду, – добавил он. Я пожала протянутую мне толстопалую руку и села напротив, все еще стараясь отдышаться. Неловко расстегивая пуговицы джинсовой куртки, я чувствовала, что он неотрывно изучает меня.

– Вы моложе, чем я думал.

Я удержалась и не сказала, что он примерно настолько старый, насколько я и думала, и что я уже не настолько молода, насколько выгляжу.

Фридман подозвал официантку и настоял, чтобы я заказала себе что-нибудь на завтрак, хоть мне и не хотелось есть. Наверное, себе он уже что-то взял, и согласилась – неловко, если он будет есть один. Но когда официантка вернулась, она принесла мне тарелку, а ему только чашку чаю. Несмотря на маленький рост – неудивительно, что они с Эффи сдружились, – в нем было что-то властное. Однако когда он поднял ложку и принялся выжимать чайный пакетик, мне показалось, что рука у него дрожит. А вот серые глаза, казавшиеся больше за дымчатыми стеклами очков, похоже, ничего не упускали.

Он не стал тратить время на светскую болтовню и сразу начал задавать мне вопросы. Я не ожидала, что меня будут интервьюировать. Тем не менее меня заставила раскрыться не только его властность, но и то, с каким вниманием он слушал мои ответы. День был ветреный, парусники у пристани слегка покачивались и побрякивали, а гребни волн бились о мол. И внезапно я начала делиться с ним своими воспоминаниями об Израиле, историями, услышанными от отца о его детстве в Тель-Авиве, я говорила о своих взаимоотношениях с городом, который часто кажется мне моим истинным домом куда больше, чем любое другое место в мире. Он спросил, что я имею в виду, и я попыталась объяснить: здесь мне с людьми комфортно, как никогда и нигде в Америке, потому что все можно потрогать, очень мало что прячется или сдерживается, люди жадно вступают в любое предложенное им взаимодействие, не важно, насколько оно хаотично или эмоционально, и эта открытость и непосредственность заставляют меня чувствовать себя более живой и менее одинокой; наверное, они просто показывают мне, что можно жить подлинной жизнью. В Америке возможно многое, что невозможно в Израиле, но в Израиле невозможно ничего не чувствовать, не вызывать эмоций, идти по улице и не существовать. Однако моя любовь к Тель-Авиву этим не ограничивается, сказала я ему. Беззастенчивое обветшание зданий, смягченное ярко-розовыми бугенвиллеями, которые растут поверх ржавчины и трещин, провозглашая, что случайная красота важнее приличного внешнего вида. Этот город не позволяет себя ограничивать; здесь в любом месте совершенно неожиданно можно наткнуться на островки сюрреального, где твой рассудок взрывают, как брошенный чемодан в аэропорту Бен-Гурион.

В ответ на все это Фридман кивнул и сказал, что он не удивлен, что он всегда чувствовал в моем творчестве внутреннее сродство с этим городом. И только после этого он наконец повел разговор о моих книгах и о том, зачем он попросил меня о встрече.

– Я читал ваши романы. Мы все читали, – сказал он, обводя жестом остальные столики ресторана. – Вы продолжаете еврейскую линию в литературе, и поэтому мы все вами гордимся.

Кто эти «мы», было не совсем ясно, потому что в ресторане никого не было, кроме старой собаки с пыльной кудрявой шерстью, которая лежала на боку в лучах солнечного света. Тем не менее комплимент на меня подействовал, как тысячелетиями действовал на отпрысков еврейского народа. В каком-то смысле я была польщена. Я действительно хотела радовать. С детства я понимала: надо быть хорошей и делать все возможное, чтобы родители мной гордились. Вряд ли я когда-либо пыталась разобраться, зачем это надо, просто чувствовала, что таким образом затыкаю дыру, через которую иначе может проникнуть тьма, и эта тьма всегда угрожала затянуть внутрь себя моих родителей. Однако, принося домой пачки похвал и наград и наполняя родителей гордостью, я испытывала гнев из-за того, что на меня возложили такую ношу и что требовались такие ухищрения, чтобы ее нести. Я слишком хорошо понимала, что меня загнали в угол. Первого еврейского ребенка связали путами и чуть не принесли в жертву ради чего-то более важного, чем он сам, и с тех самых пор, как Авраам – ужасный отец, но хороший еврей – спустился с горы Мориа, в воздухе повис вопрос, какими дальше должны быть путы для еврейских детей. Если и нашлась оговорка, позволяющая избежать Авраамова насилия, то такая: пусть путы будут невидимыми, пусть не будет доказательств, что они вообще существуют, только по мере того, как ребенок растет, пусть они становятся все более мучительными, пока в один прекрасный момент ребенок не опустит взгляд и не поймет, что это его собственная рука затягивает путы. Иными словами, пусть еврейские дети связывают себя сами. И для чего же? Не ради красоты, как китайцы, и даже не для Господа или мечты о чуде. Мы связываем, и нас связывают, потому что путы связывают нас с теми, кого такие же путы связывали до нас, и с теми, кого связывали еще раньше, и еще, и еще, и эта цепь из пут и узлов тянется назад на три тысячи лет – вот как долго мы мечтали разрубить ее и вырваться на свободу, выпасть из этого мира в другой, где нас не будут сдерживать и сковывать ради того, чтобы мы соответствовали прошлому, а позволят свободно и безудержно расти в направлении будущего.

Но теперь добавилось кое-что еще. Потребность, чтобы твои родители тобой гордились, сама по себе достаточно деформирует, но когда на тебя давят еще и ожидания всего твоего народа – это уже явление другого порядка. Начиналось для меня писательство совсем не так. Лет в четырнадцать или пятнадцать я уцепилась за него как за способ организовывать себя – не просто исследовать и совершать открытия, но сознательно растить себя. Конечно, это было для меня серьезным занятием, но в то же время игрой и удовольствием. Однако с течением времени, когда мое прежде неприметное и специфичное занятие стало профессией, мои отношения с ним изменились. Уже недостаточно было видеть в нем ответ на внутреннюю потребность; понадобилось, чтобы оно вмещало в себя многие другие вещи, отвечало на другие запросы. И по мере того как писательство мое достигало успеха, то, что началось как акт свободы, стало очередными путами.

Я хотела писать то, что я хотела, не важно, насколько это кого-то оскорбляло, заставляло скучать, доставляло сложности или вызывало разочарование; и мне не нравилась та часть меня, которая хотела нравиться окружающим. Я старалась от нее избавиться и на определенном уровне добилась успеха: мой предыдущий роман заставил скучать, доставил сложности и принес разочарование впечатляющему количеству читателей. Но поскольку эта книга, как и другие до нее, была все еще безоговорочно еврейской, полна была еврейских персонажей и отзвуков двух тысячелетий еврейской истории, избавиться от гордости земляков мне не удалось. Я ее даже укрепила, как, должно быть, втайне и надеялась частью своей души. В Швеции или Японии никого особо не волновало то, что я писала, но в Израиле меня останавливали на улице. В последнюю мою поездку старуха в летней шляпе с завязками под пухлым подбородком загнала меня в угол в супермаркете. Сжав мое запястье мясистыми пальцами, она заставила меня пятиться в молочный отдел, чтобы сказать, что для нее читать мои книги было не меньшей радостью, чем плевать на могилу Гитлера (хоть у него ее и не было), и что она будет читать все, что я пишу, пока сама не окажется в могиле. Я стояла, притиснутая к витрине с кошерным йогуртом, вежливо улыбалась и благодарила ее, и наконец, вскинув мою руку, словно я победитель в тяжелом весе, и крикнув мое имя равнодушной кассирше, она ушла, но на прощание продемонстрировала потускневший зеленый номер, вытатуированный на внутренней стороне руки, словно значок тайного агента полиции.

Несколькими месяцами ранее в отеле «Царь Давид» в Иерусалиме праздновали свадьбу моего брата. Тосты за молодых провозглашали долго, а когда они наконец закончились, я поспешила в дамскую комнату. Я успела пройти полвестибюля, и тут женщина в платке преградила мне дорогу коляской. Я попыталась обойти ее, но она не давала мне пройти и, глядя мне в глаза, назвала меня по имени. Я устала и ничего не понимала, а еще я чувствовала, что вот-вот описаюсь. Но просто так уйти мне не было суждено. Резким движением женщина откинула полог коляски, внутри которой обнаружился крошечный ребенок с красным лицом. Она хрипло прошептала имя девочки – так звали героиню одной из моих книг. Малышка повернула крошечную головку, и, когда ее близорукие серые глаза скользнули по мне, одновременно видя и не видя, она вскинула руки, словно обезьянка, которая пытается ухватиться за ветку и не может, и душераздирающе завопила. Я посмотрела на опухшее лицо матери и увидела, что в глазах у нее вскипают слезы. «Это все благодаря вам», – прошептала она.

Но хуже всего было в прошлом году, когда я приехала на Международный писательский фестиваль в Иерусалиме. Меня повезли на особую экскурсию в «Яд ва-Шем», а потом отделили от других (не еврейских) писателей – участников фестиваля и отвели в служебные помещения музея. Там, под написанным маслом мрачным портретом Валленберга, таким темным, будто его вытащили из горящего дома, мне вручили копии документов, относящихся к моим убитым прабабушке и прадедушке, и пакет из сувенирного магазина музея.

– Ну же, откройте, – подбодрила меня директор, сунув пакет мне в руки.

– Я потом открою, – сказала я осторожно.

– Открывайте сейчас, – скомандовала она, обнажив полный рот зубов. Надо мной, жадно наблюдая, нависли трое или четверо сотрудников. Я открыла пакет, заглянула, потом снова закрыла, но директор выхватила у меня пакет, покопалась в нем и вытащила чистый блокнот, выпущенный в память о шестьдесят пятой годовщине освобождения узников концлагеря Освенцим. Чтобы сделать посыл еще яснее, оставалось разве что напечатать на форзацах фотографии гор обуви, оставшейся от мертвых детей. Дома, в Нью-Йорке, я выкинула блокнот в помойку, но через час, терзаясь чувством вины, снова достала. Я села за стол, лихорадочно пытаясь написать на первой странице хоть что-нибудь, чтобы лишить блокнот силы, но, посидев так пятнадцать минут, сумела выдавить из себя только список дел: 1) позвонить водопроводчику; 2) прием у гинеколога; 3) зубная паста без фтора. Потом я закрыла блокнот и закопала его в глубине ящика стола.

– Ну так что? Вы пишете новый роман? – тем временем спросил меня Фридман.

Я почувствовала, как струйка пота стекает у меня по груди, хотя в ресторане было прохладно.

– Пытаюсь, – сказала я, но на самом деле я не пыталась, а в последние три дня даже специально избегала попыток – как только я приехала в гостиницу, то поняла, что начать роман о «Хилтоне», проживая в «Хилтоне», будет еще более невозможно, чем начать роман о «Хилтоне» дома в Бруклине.

– И о чем он?

– Так далеко я еще не зашла, – я перевела взгляд на отель, видневшийся на скале над пляжем.

– Почему? В чем дело?

Я не ответила. Фридман сложил салфетку у себя на коленях аккуратным прямоугольником и положил на стол.

– Вы, наверное, гадаете, зачем я хотел с вами встретиться.

– Уже начинаю гадать, да.

– Давайте прогуляемся.

Я глянула на трость у него под рукой.

– Пусть это не вводит вас в заблуждение. – Фридман отцепил трость от стола и ловко поднялся на ноги. Старая собака, растянувшаяся на полу, подняла голову; увидев, что Фридман действительно собрался уходить, она согнула задние лапы, раскинула передние, чтобы оттолкнуться от пола, и со скрипом поднялась, сначала оторвав от пола бедра. Потом она судорожно встряхнулась, прогоняя лень, и тысячи пылинок взлетели в лучах света.

Миновав магазинчик, в витрине которого стояли выцветшие на солнце доски для серфинга, мы вышли на променад, идущий вдоль моря. Собака трусила где-то позади, периодически лениво обнюхивая камень или столб.

– Что это за порода?

– Овчарка, – ответил Фридман.

Вообще-то, собака ни капли не была похожа на овчарку, немецкую или какую другую. Скорее уж она напоминала овцу, которую забрали с пастбища и очень долго держали в сарае, так что ее бесцветная шерстистая шкура начала распадаться на части.

Мимо нас промчался мотоцикл, водитель что-то крикнул Фридману, тот крикнул в ответ. Я не могла даже предположить, стычка это была или приветствие между знакомыми.

– Нет смысла говорить вам, что это трудная страна, – сказал он, ведя меня в направлении улицы Га-Яркон. – Нашим проблемам нет конца, и каждый день прибавляются новые. Они множатся. Справляемся мы с ними плохо или никак. Постепенно мы тонем в них.

Фридман остановился и обернулся посмотреть на море, может быть, искал признаки приближения ракет. Вчера еще несколько взорвали на подлете, и каждый раз перед этим оглушающе выли сирены. В первый раз при звуке сирены я встала из-за столика кафе и спустилась в убежище. Семь-восемь человек, собравшиеся в помещении с бетонными стенами, выглядели так, будто стоят в очереди в бакалейном магазине, и только когда послышался гул, ему ответили негромкими «ого!», будто кто-то попытался купить что-то неожиданное. Второй раз, когда зазвучала сирена, со мной была моя подруга Хана; она просто остановилась на полуслове и запрокинула лицо к небу. Вокруг нас почти все тоже не сдвинулись с места, либо потому, что верили в непроницаемость купола в небе, либо потому, что признать опасность значило признать и многое другое, что разрушило бы саму суть их жизней здесь.

Я тоже посмотрела на небо, ища знаков, но их не было – только белые борозды, которые взбивал ветер. Когда Фридман обернулся, стекла его солнцезащитных очков потемнели, и я больше не видела его глаз.

– Я двадцать пять лет преподавал литературу в университете. Но теперь всем не до литературы, – сказал он. – Вообще-то, в Израиле писатели всегда считались любителями витать в облаках, непрактичными и бесполезными, – во всяком случае, таковы были убеждения основателей, а они все еще на нас действуют, как бы далеко мы от них ни отошли. В еврейских местечках Европы знали цену какому-нибудь Башевису Зингеру. Как людям трудно ни жилось, они следили, чтобы у него были бумага и чернила. Но здесь его сочли частью проблемы. У него отобрали перо и послали в поля собирать редиску. А если он умудрялся в свободное время каким-то образом написать пару страниц и опубликовать их, то его старались наказать, обложив налогом по высочайшей возможной ставке. Так продолжается и по сей день. Идея поддерживать литературу с помощью программ и грантов, как это делают в Европе и Америке, здесь даже не рассматривается.

– Почти каждый известный мне молодой израильтянин, занятый художественным творчеством, ищет способ уехать, – сказала я. – Но писателю не сбежать от языка, в котором он рожден. Это невозможная ситуация. Правда, Израиль именно по таким и специализируется.

– К счастью, у нас нет на них монополии, – сказал Фридман, ведя меня вверх по ступеням в небольшой парк рядом с «Хилтоном». – Да и не все из нас с этим согласны, – добавил он.

– Никто из вас ни с кем не согласен. Но я не знаю, о каком конкретно несогласии сейчас речь.

Фридман внимательно глянул на меня, и мне показалось, что я заметила на его лице вспышку сомнения, хотя точно сказать было сложно, потому что я не видела его глаз. Я хотела пошутить, но в итоге, наверное, показалась ему дилетантом. Желание нравиться собеседнику или хотя бы не разочаровывать его настигло меня раньше, чем я успела приготовиться от подобного желания защититься, и я начала соображать, что же сказать, чтобы убедить его, что он во мне не ошибся, что не зря выбрал меня и возложил на меня надежды.

– Мы говорили о писательстве, – сказал Фридман прежде, чем я успела искупить свои грехи. – Кое-кто из нас никогда не забывал, какая это ценность. Не забывал, что мы продолжаем жить на этой полоске земли, за которую идут такие споры, лишь потому, что именно здесь мы начали писать историю почти три тысячелетия назад. В девятом веке до нашей эры Израиль ничего собой не представлял. Это было отсталое государство по сравнению с соседними империями, Египтом и Месопотамией. Такими мы и остались бы, и все о нас забыли бы, как о филистимлянах и народах моря[6], только вот мы начали писать. Древнейшие найденные письмена на иврите датируются десятым веком до нашей эры – эпохой царя Давида. В основном это простые надписи на постройках. Ведение учета, только и всего. Но за следующие несколько веков произошло нечто особенное. Начиная с восьмого века письменные свидетельства находят по всему Северному царству Израиля – сложные тексты высокого уровня. Евреи начали сочинять истории, которые потом будут собраны в Торе. Нам нравится считать себя изобретателями монотеизма, который распространился со сверхъестественной быстротой и тысячелетиями влиял на историю. Но мы не изобрели идею единого Бога, мы только написали историю о том, как старались остаться верными Ему, а в процессе изобрели себя. Мы дали себе прошлое и вписали себя в будущее.

Пока мы шли по надземному пешеходному переходу, поднялся ветер, и в воздухе носилось множество песчинок. Я знала, что мне предлагается впечатлиться его речью, но я не могла избавиться от ощущения, что он уже сотню раз произносил ее в университетских аудиториях. А я устала бродить вокруг да около. Я все еще не представляла, кто такой на самом деле Фридман и чего он от меня хочет, если вообще чего-нибудь хочет.

Переход вывел нас на сырой тенистый участок под бетонным выступом – часть комплекса зданий вокруг площади Атарим с ее пугающе бруталистской архитектурой, по сравнению с которой даже «Хилтон» казался уютным. Когда-то здесь была частично крытая галерея с магазинами, но ее давно забросили, и здание постепенно разрушалось, превращаясь в ад, на который его архитектор когда-то только намекал; все это место было пропитано ощущением постапокалиптического. Сильно воняло мочой, стены из потемневших бетонных блоков поднимались вокруг нас тюрьмой худшей, чем мог вообразить любой Пиранези. В памяти у меня опять всплыл вопрос, который я не могла задать с тех пор, как села за стол Фридмана в ресторане, и я знала, что, если не задам его сейчас, до того, как мы выйдем на свет, я потом не отважусь на это.

– Эффи сказал, что вы работали на «Моссад».

– Правда? – отозвался Фридман. Постукивание его трости эхом отдавалось в похожем на пещеру пространстве, как и клацанье когтей шедшей за нами собаки. Но ровный голос Фридмана ничего не выражал, и я почувствовала, что краснею, отчасти от смущения, а отчасти от раздражения.

– Я так поняла, что…

Но что я могла сказать? Что меня заставили поверить – я заставила себя поверить, – будто меня выбрал для какой-то особой цели он, Элиэзер Фридман, отставной профессор литературы, у которого много свободного времени? Через минуту он спросит меня, не соглашусь ли я выступить в книжном клубе его жены.

– «Хилтон» в другой стороне. Мне пора обратно.

– Я вас веду в место, которое, как мне кажется, вас заинтересует.

– Где это?

– Скоро увидите.

Мы шли по пешеходному бульвару посреди улицы Бен-Гурион. Прохожие, наверное, воспринимали нас как вышедших погулять дедушку и внучку. Будто войдя в свою роль, Фридман предложил купить мне свежевыжатого сока.

– У них все есть, – сказал он, махнув в сторону киоска, на котором висели тяжелые сетки с переспелыми фруктами. – Гуава, манго, маракуйя. Хотя я рекомендую сочетание ананаса, дыни и мяты.

– Спасибо, не стоит.

Фридман пожал плечами:

– Как хотите.

Он спросил меня, хорошо ли я знаю страну за пределами Тель-Авива и Иерусалима. Была ли я на севере, возле Галилейского моря, ездила ли в пустыню. Когда он ребенком приехал сюда, его ошеломил ландшафт. Он полез в один из своих многочисленных карманов, достал глиняный черепок и протянул мне. Оказаться на сцене, где разыгрывались истории из Библии, обнаружить, что камень, оливковое дерево, небо служат подтверждением образам, живущим в его сознании. Кусочку терракоты у меня в руках три тысячи лет, сказал Фридман. Он подобрал его не так давно в Хирбет-Кейяфе, над долиной Эла, где Давид убил Голиафа; земля там усыпана такими черепками. Некоторые археологи считают, что это и есть библейский город Шаараим, что там могут найтись руины дворца Давида. Тихое место, полевые цветы растут между камнями, а дождевая вода в древних резервуарах отражает проплывающие в небе безмолвные облака. Они так и будут об этом спорить, сказал Фридман. Но обрушенные стены и разбитые горшки, свет и ветер в листве – этого достаточно. Все остальное просто формальности, так это и останется формальностями. Археологи еще не нашли ни одного вещественного доказательства существования царства. Но даже если дворец Давида был фантазией автора Книги Самуила и блестящее понимание природы политической власти тоже принадлежало ему – что это, по большому счету, меняет? Может быть, Давид был просто вождем племени людей с холмов, но он привел свой народ к высокой культуре, которая сформировала почти три тысячи лет последующей истории. До него еврейской литературы не существовало. Но благодаря Давиду через двести лет после его смерти, сказал Фридман, авторы Книги Бытия и Книги Самуила фактически еще на этапе зарождения литературы показали ее самые возвышенные возможности – они там, в написанной ими истории о человеке, который начинает жизнь пастухом, становится воином и безжалостным военным вождем, а умирает поэтом.

– Писатели работают в одиночестве, – сказал Фридман. – Они следуют собственным инстинктам, и в это вмешиваться нельзя. Но когда они естественным путем выходят на определенные темы – когда их инстинкты и наши цели сходятся в точке общего интереса, – тогда им можно обеспечить возможности.

– Что за цели вы имеете в виду, если конкретнее? Отобразить еврейский опыт в определенном свете? Придать ему определенный оттенок, чтобы повлиять на то, как нас воспринимают? Что-то это больше похоже на пиар, чем на литературу.

– Вы слишком узко на это смотрите. То, о чем мы говорим, гораздо важнее, чем восприятие. Речь об идее изобретения себя. Событие, время, опыт – все это вещи, которые случаются с нами. Историю человечества можно рассматривать как движение от крайней пассивности – каждодневная жизнь есть непосредственный отклик на засуху, холод, голод, физические потребности, без чувства прошлого или будущего – ко все большему и большему проявлению воли и контролю над нашей жизнью и нашей судьбой. В такой парадигме развитие писательства представляет собой огромный скачок. Когда евреи начали сочинять главные тексты, на которых будет основана их идентичность, они привели в действие эту волю, сознательно определяя себя – изобретая себя, – так, как никто до сих пор не делал.

– Ну да, в такой формулировке звучит весьма дерзновенно. Но можно и просто сказать, что первые еврейские авторы были на переднем крае естественного развития. Человечество начало думать и писать на более продвинутом уровне, что позволяло людям проявлять гораздо большую утонченность и сложность в том, как они определяли себя. Предполагать уровень осознанности, который позволял бы изобретать себя, как вы сказали, – это слишком уж большое допущение относительно намерений этих первых авторов.

– В допущениях нет необходимости. Доказательства рассыпаны по текстам, над которыми работали не просто один-два человека, а множество составителей и редакторов, и они прекрасно осознавали значение любого сделанного ими выбора. Две первые главы Книги Бытия, если рассматривать их вместе, именно об этом – о творении как о сумме сделанных выборов и о том, что из этого получается. Таким образом, первое, что нам дают в самой первой еврейской книге, – это два противоречащих друг другу рассказа о том, как Бог сотворил мир. Почему? Возможно, потому, что, повторяя движения Бога, редакторы поняли кое-что о цене творения и хотели нам это сообщить – но если бы мы уловили то, что они хотели сообщить, это граничило бы с богохульством, поэтому они могли только косвенно намекать: сколько миров обдумал Бог, прежде чем решил создать наш мир? Сколько проектов, в которых противопоставлялись не света и тьмы, а что-то совсем другое? Когда Бог создал свет, он также создал отсутствие света. Об этом нам сказали прямо. Но только в неловком молчании между этими двумя несовместимыми началами можно осознать, что одновременно Он создал и что-то третье. За отсутствием более подходящего слова назовем это сожалением.

– Или ранней теорией множественных вселенных.

Но Фридман словно не слышал меня. Мы стояли на углу и ждали, пока сменится сигнал светофора. Над нами было средиземноморское небо, невероятно синее, абсолютно безоблачное. Фридман шагнул на мостовую прямо перед затормозившим такси и двинулся через улицу.

– Если читать достаточно вдумчиво, становится очевидно, что составители и редакторы тех первых текстов понимали, насколько важно то, что они делают, – сказал он. – Понимали, что начать писать – значит перейти из бесконечности в ограниченную стенами комнату. Что выбрать одного Авраама, одного Моисея, одного Давида – значит отказаться при этом от всех других, которые могли бы существовать.

Мы свернули на тихую жилую улицу, по обеим сторонам которой стояли такие же приземистые бетонные многоквартирные дома, как и везде в Тель-Авиве. Пышная растительность вокруг и ярко-лиловые бугенвиллеи, карабкавшиеся по стенам, смягчали уродливость этих домов. Пройдя полквартала, Фридман остановился.

Судя по табличке, мы находились на улице Спинозы. Наверное, потому Фридман меня сюда и привел – ведь этот еврейский философ первым заявил, что Пятикнижие не было ниспослано Богом и записано Моисеем, что его авторами были люди. Но к чему тогда клонит Фридман? Ведь в основе взглядов голландского шлифовщика линз – во всяком случае, в том, что касалось иудаизма, – лежала мысль, что Бог Израиля изобретен людьми, и поэтому евреев больше не должен связывать его Закон. Если кому и было тесно в путах еврейскости, так это Баруху Спинозе.

Фридман, однако, ничего не сказал о названии улицы. Вместо этого он показал на серое четырехэтажное здание, которое отличалось от других оштукатуренных домов в квартале только фасадом, украшенным рядами ажурных бетонных блоков в виде песочных часов.

– Я знаю по вашим книгам, что вас интересует Кафка.

Я чуть не рассмеялась. За Фридманом было все сложнее угнаться. Все утро я отставала от него на несколько шагов, а вот теперь совсем потеряла ход его мысли.

– По-моему, он появляется у вас в каждой книге. Вы как-то даже написали что-то вроде некролога ему, насколько я помню. Значит, вы в курсе того, что случилось с бумагами Кафки после его смерти.

– Вы говорите о записке, которую Кафка оставил Максу Броду, с просьбой сжечь все оставшиеся после него рукописи, а Брод…

– В тысяча девятьсот тридцать девятом, – перебил меня Фридман, – за пять минут до того, как нацисты перешли границу Чехии, Брод сел на последний поезд из Праги, увозя с собой полный чемодан рукописей Кафки. Тем самым он спас свою жизнь и уберег от почти неизбежного уничтожения все, что еще оставалось из неопубликованных произведений величайшего писателя двадцатого века. Брод приехал в Тель-Авив, прожил здесь до конца своих дней и опубликовал многое из наследия Кафки. Однако на момент смерти Брода в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом часть материалов из чемодана все еще не увидела свет.

Интересно, подумала я, а эту историю Фридман сколько раз уже рассказывал? Собака явно слышала ее не раз – она замерла ненадолго, пытаясь понять, к чему идет дело, потом печально покружила по траве, с тяжелым вздохом улеглась и повернула голову так, чтобы Фридман находился в поле ее зрения.

– Да, это все я знаю. Я достаточно начиталась кафкоманской литературы.

– Значит, вы в курсе, что все оставшееся в том чемодане сейчас плесневеет в ужаснейших условиях менее чем в трех метрах от нас?

– О чем вы?

Фридман ткнул кончиком трости в сторону окна на первом этаже. На окне была решетка из гнутых железных прутьев, за которой свернулись общим клубком три или четыре облезлые кошки. Еще две растянулись на ступенях у входной двери. Пахло кошачьей мочой.

– Незаконченные романы, рассказы, письма, рисунки, записки – бог знает, что там лежит и что именно так цепко и так небрежно хранит уже пожилая дочь любовницы Брода Эстер Хоффе, в руки которой они попали разными сомнительными путями наследования. Эта дочь, Ева Хоффе, положила, как она утверждает, некоторые бумаги в депозитные ячейки банков в Тель-Авиве и Цюрихе, дабы защитить их от возможной кражи. Но на самом деле безумный собственнический инстинкт и паранойя не позволяют ей выпустить бумаги из виду. За этими решетками в квартире Евы не только еще двадцать или тридцать кошек, но и сотни страниц, написанных Францем Кафкой, которые до сих пор почти никто не видел.

– Но не может же быть, чтобы рукописи Кафки прятали от мира под тем предлогом, что это частная собственность!

– Национальная библиотека Израиля после смерти Эстер Хоффе оспорила ее завещание в суде. Библиотека утверждает, что Брод намеревался передать бумаги именно ей, библиотеке, и что они принадлежат государству. Процесс тянется уже много лет. Каждый раз, когда суд выносит решение, Ева подает апелляцию.

– А откуда вы знаете, что большинство бумаг здесь, а не хранится в банке, как утверждает Ева?

– Я их видел.

– Но вы же вроде сказали…

– Я рассказал вам только самое начало.

У Фридмана зазвонил мобильник, и впервые за сегодняшний день он, похоже, был застигнут врасплох. Он стал копаться в карманах, ощупывать жилетку, а мобильник продолжал звенеть громким и тревожным звонком старого телефона. Так и не найдя его, Фридман отдал мне трость и принялся заглядывать во все карманы по очереди, пока наконец, как раз когда мобильник умолк, не нашел его во внутреннем кармане. Он глянул на экран.

– Я и не заметил, что уже так поздно, – сказал он и посмотрел на меня. Повисла пауза: Фридман, казалось, что-то пытался прочесть на моем лице, а я гадала, вызываю ли у него доверие.

Он окликнул собаку, та встрепенулась и начала трудный процесс вставания.

– Среди бумаг в той квартире есть пьеса, которую Кафка написал в конце жизни. Он почти дописал ее, но все же бросил, не закончив. Как только я прочел эту пьесу, я понял, что ее надо ставить. На это потребовалось много времени, но в конце концов я своего добился. Начало съемок запланировано через шесть месяцев.

– Вы что, фильм по ней снимаете?

– Кафка любил кино, вы разве не знали?

– Отсюда не следует, что он это одобрил бы.

– Кафка ничего не одобрял. Одобрение как таковое было Кафке чуждо. Его стошнило бы, знай он посмертную судьбу своих произведений. Но никто из читавших Кафку не считает, что надо исполнять его волю.

– А почему планы Кафки относительно собственных произведений вас не волнуют, – поинтересовалась я, – но при этом вы восславляете планы авторов и редакторов Библии и – как там вы это сформулировали? – их понимание того, насколько важен выбор, который они делают, начиная писать?

– Где тут слава? Мы даже не знаем, кто они были, а большая часть их планов ушла в песок или была искажена в угоду тем, кто пришел следом. Под наслоениями бессчетных версий скрывается Книга Бытия, созданная одним гениальным автором вовсе не ради морали. Его величайшим творением был персонаж по имени Юд-Хей-Вав-Хей, а саму книгу можно было бы назвать «Воспитание Бога», если бы ей не досталась иная судьба. Но от автора в конечном счете не зависит, как именно будет использован его или ее труд.

– И что, дочь Хоффе при всей ее паранойе и навязчивых идеях на такое согласилась? А Национальная библиотека Израиля? Что, в ходе судебного процесса вы получили права на отчаянно оспариваемый материал – пьесу Кафки и собираетесь снимать по ней фильм?

Фридман смотрел не на меня, а на дом. Сегодня он никаких тайн раскрывать не собирается, поняла я, слишком уж он занят их созданием.

– Конечно, в сценарий потребуется внести некоторые изменения. И по-прежнему остается проблема финала.

Теперь я все-таки рассмеялась:

– Извините меня, но это все как-то уже чересчур.

– Не торопитесь, дайте себе время, – сказал Фридман.

– На что?

– На принятие решения.

– И что я должна решить?

– Интересует ли вас мое предложение.

– Но я не знаю, что вы предлагаете!

Но прежде, чем я успела еще что-нибудь спросить, он похлопал меня по спине, словно любящий дедушка.

– Я с вами скоро свяжусь. Но если что-то понадобится, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне.

Он расстегнул плотно набитый карман жилетки, достал бумажник и вынул из него визитку. «Элиэзер Фридман, – говорилось в ней. – Почетный профессор, факультет литературы, университет Тель-Авива».

Краем глаза я заметила, как занавеска в квартире на первом этаже слегка шелохнулась, будто от ветра. Вот только окно было закрыто. И я бы ничего не увидела, если бы не лежащие за решеткой кошки, которые внезапно напряглись, почувствовав, что внутри кто-то ходит. Их хозяйка.

Я медленно шла обратно к «Хилтону», пытаясь обдумать все сказанное Фридманом. Солнце выманило горожан наружу, и на пляже теперь толпились люди в купальниках, хотя для купания было слишком холодно. Глядя на них, я вспомнила отрывок из письма Кафки, написанного во время отдыха на Балтике в последний год его жизни. По соседству был летний лагерь для детей немецких евреев, и Кафка днем и ночью наблюдал, как они играют под деревьями и на берегу. Воздух был полон их пением. «Я не счастлив, когда я среди них, – написал он, – но я на пороге счастья».

Все они выбрались на улицу – безумные игроки в маткот, русские, в которых еврейства было совсем чуть-чуть, ленивые парочки с младенцами, девушки, которые, когда их застало врасплох солнце, решили, что лифчики сойдут за бикини. Точно так же жители Тель-Авива отказываются верить в необходимость центрального отопления; в футболках и шлепанцах, они, судя по всему, еще и твердо настроены одеваться слишком легко, вечно не готовы к дождю, вечно их застает врасплох холод, а при первом проблеске солнца они рвутся наружу, чтобы занять свои обычные позиции. Таким образом, весь город, похоже, договорился отрицать существование зимы. Другими словами, отрицать ту сторону реальности, которая противоречит их убеждениям о себе как о народе солнца, соленого воздуха и зноя. Народе, который в это вот мгновение, загорая на солнце, забывает у моря обо всем и имеет к ракетам не больше отношения, чем человек к полету птицы. Но разве нельзя сказать то же самое обо всех нас? Есть вещи, которые, как нам кажется, относятся к самой нашей сути, но факты вокруг нас этого не подтверждают, и, чтобы защитить наше хрупкое чувство целостности, разве мы не решаем – не важно, насколько бессознательно – видеть мир не таким, каков он есть? Иногда это создает ощущение причастности к чему-то возвышенному, а иногда приводит к чему-то немыслимому.

Как же иначе объяснить мои решения? Объяснить, почему я согласилась работать с Фридманом, отказавшись прислушаться ко всем очевидным предупреждающим сигналам? Часто говорят, мол, можно просто что-то не так понять. Но я не согласна. Люди не любят это признавать, но на самом деле это так называемое понимание дается нам слишком легко. Мы круглые сутки занимаемся пониманием всего на свете – себя, других, причин рака, симфоний Малера, древних катастроф. Только я теперь двигалась в другом направлении. Плыла против мощного течения понимания в другую сторону. Потом придут и другие, более масштабные случаи непонимания – их будет так много, что нельзя не увидеть в них преднамеренности – упрямства, лежащего в глубине, словно гранитное дно озера, так что чем яснее и прозрачнее становится происходящее, тем заметнее мой отказ. Я не хотела видеть вещи такими, какими они являются. Я от этого устала.

Любая жизнь причудлива

Как случилось, например, что однажды днем, через несколько месяцев после смерти матери, Эпштейн встал, чтобы налить себе на кухне что-нибудь попить, и когда он встал, его голова внезапно наполнилась светом. Наполнилась, как наполняется стакан, от донышка до края. Мысль, что это древний свет, пришла к нему позже, когда он пытался вспомнить, как это было, – вспомнить, как в голове поднимается уровень этого старого, пришедшего издалека света, его хрупкость и его способность к долготерпению. Неутомимость. Это длилось всего несколько секунд, а потом свет утек прочь. В другой ситуации Эпштейн списал бы это на нарушение чувственного восприятия, что не так бы его поразило, как нас не слишком поражает, когда мы время от времени слышим свое имя, хотя никого нет и нас некому позвать. Однако теперь, когда он жил один, а его родители умерли, и когда с каждым днем ему все сложнее становилось игнорировать постепенное исчезновение интереса к тому, что когда-то его увлекало, он заметил в себе чувство ожидания. Повышенную чуткость человека, который ждет, что вот-вот что-то произойдет.

В те первые дни в «Хилтоне» по утрам Эпштейн просыпался и стоял на террасе, глядя на волны, зачарованный видом на Средиземное море. В длинном перистом инверсионном следе самолета, который растворялся в синем небе, он видел линию своей жизни. Когда-то давно, устраивая вечеринку в честь обряда бат мицва для Майи, они пригласили хиромантку. Ничего, что эзотерика – это не кошерно, главное, Майе так захотелось. («Что ты больше всего любишь, Майяшка?» – спросил он однажды, когда дочь была маленькая. «Магию и тайны», – ответила она не задумываясь.) Чтобы доставить Майе удовольствие, Эпштейн согласился показать руку хрупкой гадалке с тюрбаном на голове, которая выглядела так, будто не ела несколько недель. «Дайте этой женщине кусок торта!» – крикнул он, и три официанта, надеясь на чаевые, бросились в дело, притащив три куска залитого глазурью белого торта, внутри которого было запечено обещание свадьбы. Но три куска так и остались лежать на тарелке возле острого локтя гадалки, достаточно сообразительной, чтобы понимать – съесть их означало бы испортить свою ауру и разрушить иллюзию ясновидения. Она погладила ладонь Эпштейна своей, сухой и холодной, будто смахнула пыль, потом алым ногтем стала отслеживать линии. Эпштейну показалось это скучным, и он принялся рассматривать танцплощадку, где перекладину для игры в лимбо опустили уже так низко, что только одна тощая семиклассница, гибкая, как акробат, с фигурой несозревшего ребенка, смогла откинуться назад и с триумфом проскользнуть под ней. Вдруг он почувствовал, как гадалка сжала его руку; он повернулся к ней и заметил на ее лице тревогу. Эпштейн знал, что это чистой воды актерство, но он любил драму и хотел проверить, на что она способна. «Что вы увидели?» – храбро поинтересовался он. Гадалка посмотрела на него подведенными сурьмой черными глазами. Потом она торопливо закрыла его ладонь и оттолкнула ее. «Приходите ко мне в другой раз», – попросила она хриплым шепотом и сунула свою визитную карточку с адресом в Бейсайде в другую руку Эпштейна, но тот лишь рассмеялся и пошел кричать на представителя обслуживавшей вечеринку фирмы, который не проследил, чтобы куриных шашлычков по-вьетнамски было достаточно. На следующей неделе, найдя карточку гадалки в кармане, он выкинул ее в помойку. Через полгода Лианна сказала ему, что гадалка умерла от рака, но даже тогда Эпштейн не пожалел, что не сходил к ней, и почувствовал только легкий шелест любопытства.

А теперь инверсионный след медленно испарялся, расплываясь до неотчетливости. Нет, он не верил в предсказания гадалок, даже тех, которых близко коснулась смерть. Честно говоря, он вообще мало во что верил, особенно в то, что не мог увидеть, – более того, он был предубежден против веры. И не из-за высокой вероятности ошибки. Ошибаться – даже всю жизнь ошибаться – это одно дело, но чего Эпштейн не мог вынести, что вызывало в нем такое отвращение – так это мысль, что им будут пользоваться. Вера и связанное с ней пассивное доверие требовали от человека, чтобы он отдал себя в чужие руки, а это делало его уязвимым для любого предательства. Эпштейн видел это сплошь и рядом. Не только в видимых проявлениях религии – в постоянном потоке новостей о детях, подвергающихся домогательствам своих священников и раввинов, о подростках, взрывающих себя, потому что им обещали семьдесят девственниц, или о фанатиках, обезглавливающих людей во имя Аллаха. Есть еще бессчетные разновидности маленьких верований, дающие возможность повесить человеку лапшу на уши, целую кастрюлю с лапшой верований, которая не позволяет разглядеть то, что очевидно. Любая реклама использует склонность человека к вере, и эту склонность, как крен Пизанской башни, не исправить, притом что обещания снова и снова не исполняются. Честных людей грабят, лишая денег и права на покой, а иногда даже достоинства и свободы, из-за структурного дефекта! Ну или так казалось Эпштейну, который старался не верить ни во что, что не мог потрогать, ощупать или измерить собственными инструментами.

Он шел по твердой почве или вообще никуда не ходил. Он не рисковал ступать на тонкий лед верований. Но в последнее время чувствовал, будто ноги движутся сами, вопреки его инстинктам. Вот что было странно. Ощущение движения против воли. Против его взвешенного суждения! Его величайшей осмотрительности! Против всего, чем он запасся за шестьдесят восемь лет накопления знаний, или даже, можно сказать, мудрости. И он не мог сказать, к чему он движется.

Там, в море, судно шло сквозь буруны, направляясь к Кипру или Триполи. Эпштейн почувствовал, как у него распирает грудь. Почему бы не поплавать, решил он, и эта мысль показалась ему такой хорошей, такой великолепной, что он немедленно вернулся в номер и позвонил консьержу узнать, нельзя ли в вестибюле купить плавки. Да, конечно, ему подберут подходящие. Какой у него размер?

Оставалось еще полтора часа до того, как приедет машина и отвезет его в институт Вейцмана, который предложил учредить фонд имени его родителей для финансирования исследований. Всего месяц назад профессора Сегал и Элинав обнаружили, что сахарозаменители на самом деле могут повышать уровень сахара в крови, а не снижать его, – эта информация поможет миллионам диабетиков, не говоря уже о людях, у которых просто лишний вес! А какие исследования будет проводить фонд Эдит и Сола Эпштейн? Что именно стоит изучать в память о них? А что у вас есть такого, хотел спросить Эпштейн, что может когда-нибудь оказаться достаточно значимым?

В гостиничном халате и шлепанцах, он шел по коридору, покрытому ковром, и пытался вспомнить, когда последний раз плавал в море. Когда Майя была маленькая? Да, в Испании однажды днем они вышли в море на катере. Эпштейн нырнул с носа катера – он никогда и ни во что не погружался постепенно – и подплыл к трапу, чтобы принять младшую дочку, крошечная чернокудрая головка которой торчала из объемистого спасательного жилета. С третьей попытки он уже лучше понимал, как работают любовь и отцовство, как почти незаметные отрезки времени и опыта накапливаются, образуя близость и нежность. Майя взвизгнула, как только ее ноги коснулись воды. Но Эпштейн не стал возвращать ее в протянутые руки Лианны, а начал негромко разговаривать с ней. «Это просто огромная ванна, – сказал он, – ванна для всего живого», – и вытащил из памяти все, что знал о приливах и дельфинах, о крошечных рыбах-клоунах посреди кораллов, пока она потихоньку не успокоилась и не отпустила Эпштейна, за которого до этого отчаянно цеплялась, – отпустила, потому что поверила, так что в каком-то другом смысле стала держаться за него еще крепче. В будущем она не отталкивала отца так, как это делали ее брат и сестра. Эпштейн поморщился, вспомнив, как он однажды двадцать минут пытался уговорить Иону зайти в море, пока наконец не сорвался и не дал волю гневу – гневу, порожденному невыносимой трусостью сына, отсутствием в нем силы и характера. Тем, что он не был сделан из того же материала, что сам Эпштейн.

Эпштейн стоял на берегу в новых желтых плавках. В талии они были ему широки, и пришлось завязать шнурок потуже.

Лучи солнца запутались в седых волосах у него на груди. В это время года спасателей не было. Эпштейн пошел к воде.

За спиной у него лежал город, в котором он родился. Как далеко ни раскрутилась с тех пор его жизнь, он был родом отсюда, это солнце и этот ветер были для него естественными условиями. Его родители были из ниоткуда. Место, откуда они были родом, перестало существовать, поэтому в него нельзя было вернуться. Но он сам был из вполне определенного места: меньше чем в десяти минутах отсюда, если идти пешком, на углу улиц Заменхофа и Шломо га-Мелех, где он и появился на свет в такой спешке, что мать не успела добраться до больницы. Какая-то женщина спустилась с балкона, вытащила его и завернула в полотенце. У нее самой детей не было, но она выросла на ферме в Румынии, где видела, как рожают коровы и собаки. Потом его мать раз в неделю к ней ходила, пила кофе и курила в ее маленькой кухне, в то время как эта женщина, миссис Чернович, качала ребенка на коленке. Она действовала на него волшебным образом. У нее на коленях раздражительный Эпштейн мгновенно успокаивался. Потом они переехали в Америку, и мать потеряла с ней контакт. Однако в 1967 году, когда Эпштейн впервые вернулся в Тель-Авив после войны, он пошел прямиком на угол, где появился на свет, перешел улицу и позвонил в звонок. Миссис Чернович глянула поверх перил балкона, с которого все эти годы наблюдала, как мир проходит мимо. Он вошел в ее крошечную кухню, сел за стол и сразу испытал странное ощущение, которое, подумал он, другие люди должны называть покоем. Восьмилетняя Майя, услышав эту историю, изрекла запомнившийся всем надолго совет: «Надо было спросить, нельзя ли купить стол».

Ощущение холода от воды было неожиданным, но он шел вперед, пока не зашел по пояс. Он стоял на крутом склоне, который вел на дно моря, и смотрел на свои зеленые, покрытые пузырьками воздуха ноги, искаженные преломлением. Так что же там внизу все-таки находится, Майяшка? Награбленное греками и филистимлянами, и сами греки и филистимляне тоже.

Ветер был сильный, и волны перехлестывали через волнолом. Сезон купания уже прошел, и на пляже никого не было, кроме небольшой компании русских. Одна из них – женщина с отвисшей грудью, растекшимися бедрами и серебряным крестом, болтавшимся на длинной цепочке, плюхнула на стул толстого младенца, с которого капала вода: «Вот! Я нашла ее в море!» Эпштейн вырос возле Атлантики и знал достаточно о том, как справляться с волнами. Задержав дыхание, он нырнул и поплыл через бурлящие волны. Ему казалось, что вода искрится жизнью, будто наэлектризованная, а может, это он, Эпштейн, служит проводником своей энергии через новый простор. Он сделал кувырок в невесомости.

Когда голова его снова показалась на поверхности, к нему шла высокая волна. Он нырнул и позволил ей себя встряхнуть, потом поплыл дальше от берега длинными мощными гребками, как в юности. Думать в море – совсем не то, что думать на земле. Он хотел уйти за прибой, туда, где можно будет думать так, как это возможно, только когда тебя качает море. Мир всегда держит человека в своих ладонях, но физически это не ощущается, это воздействие невозможно учесть. Невозможно испытать утешение от того, что тебя держат, – это воспринимается только как нейтральная пустота. Но море мы чувствуем. Оно окружает нас и так надежно держит, так нежно укачивает – оно совсем по-другому устроено, – что и мысли приходят к нам в иной форме. Им вольно быть абстрактными. В них чувствуется текучесть. Вот так, плывя на спине в огромной ванне жизни, погруженный в абстрактное, Эпштейн не заметил огромную стену воды, пока она на него не надвинулась.

Вытащил его, захлебывающегося, на берег один из русских, огромный, как медведь. Тонул Эпштейн недолго, но воды наглотался сильно. Вода вытекла из него рвотой, и он уткнулся лицом в песок, пытаясь отдышаться. Мокрые волосы прилипли к одной стороне головы, плавки сползли до бедер. Его трясло от шока.

Вечером, когда Эпштейн ужинал в ресторане на Ротшильда, куда привел его кузен, у него зазвонил телефон. Старый телефон к нему не вернулся. Палестинцы выписались из отеля в Нью-Йорке на рассвете, и к тому времени, как туда приехала помощница Эпштейна, они уже летели над Новой Шотландией. Где-то высоко над Арктикой незнакомец кутался в кашемировое пальто Эпштейна, а может, смотрел фотографии в его телефоне. Но пока с этим ничего нельзя было поделать, и вместо пропавшего телефона Эпштейн завел новый. Он еще не привык к его звонку, а когда понял, что звонят именно ему, и выловил аппарат из кармана, то оказалось, что номер звонившего не определился, потому что телефонная книга еще не была перенесена. Мобильник продолжал звонить, а Эпштейн медлил, не зная, что делать. Ответить на звонок? Он же всегда отвечал, однажды он снял трубку посреди «Мессии» Генделя, когда оркестром дирижировал сам Левайн! Слепая женщина с неровной стрижкой, которая не пропускала ни одного концерта и всегда восторженно слушала музыку, чуть не спустила на него свою немецкую овчарку. В перерыве она набросилась на Эпштейна. Он велел ей убираться к черту – слепой женщине убираться к черту! Но разве не следует со слепыми обращаться так же, как со всеми остальными? А когда они столкнулись снова и он увидел, что ее собака ест шоколад, который нашла в проходе, он не стал ее останавливать, хотя ночью потом проснулся в холодном поту, представляя, как та женщина сидит в ветеринарной неотложке, закатив слепые белесые глаза, и ждет, пока ее собаке-поводырю сделают промывание желудка. Да, он всегда отвечал, хотя бы даже затем, чтобы сказать, что он сейчас не может говорить, ответит потом. Всю жизнь в нем перевешивала великая тяга отвечать даже прежде, чем он узнавал, о чем спрашивают. Наконец Эпштейн ткнул пальцем в экран.

– Юлиус! Говорит Менахем Клаузнер!

– Рабби, – сказал Эпштейн, – какой сюрприз. – Сидевший напротив Моти удивленно приподнял брови, но продолжил запихивать в рот пасту качо-э-пепе. – Как вы меня нашли?

Они летели в Израиль одним самолетом. Проходя проверку безопасности в аэропорту Джона Ф. Кеннеди, Эпштейн услышал, что его зовут. Он оглянулся, никого не увидел, так что закончил завязывать шнурки своих «оксфордов», подхватил чемодан на колесиках и поспешил в бизнес-зал, чтобы сделать еще несколько звонков перед вылетом. Через два часа после взлета, когда он полностью откинул кресло и уже задремал, кто-то настойчиво постучал по его плечу. Нет, горячих орешков он не хочет. Но когда он поднял маску для глаз, встретило его не накрашенное лицо стюардессы, а борода мужчины, склонившегося над ним так низко, что видны были поры его носа. Эпштейн сощурился, глядя на Клаузнера снизу вверх через пелену сна, и подумал, не надеть ли снова маску. Но раввин буквально вцепился ему в плечо; голубые глаза его светились.

– Я так и думал, что это вы! Это башерт[7], что вы летите в Израиль и мы на одном рейсе. Можно? – спросил он, и не успел Эпштейн ответить, как огромный раввин перешагнул через его ноги и плюхнулся на пустое место у окна.

А теперь Клаузнер был на другом конце телефонной линии и спрашивал:

– Какие у вас планы на шабат?

– Шабат? – повторил Эпштейн. В Израиле день отдыха, наступавший с приближением вечера пятницы и тянувшийся до вечера субботы, всегда его раздражал, потому что все закрывалось, и в городе словно устанавливался режим чрезвычайной ситуации ради поиска какого-то древнего утерянного покоя. Даже самые нерелигиозные тель-авивцы любили поговорить об особой атмосфере, которая устанавливается в городе в пятницу после обеда, когда улицы пустеют и мир медленно движется к тишине, словно его выловили из реки времени, чтобы потом, сотворя умышленный и неспешный ритуал, можно было снова опустить обратно. Но с точки зрения Эпштейна, навязанный государством перерыв в полезной деятельности представлял собой сплошное неудобство.

– Поехали со мной в Цфат! – предложил Клаузнер. – Я вас сам заберу и отвезу. Услуга «от двери до двери», никаких проблем. Мне все равно надо в пятницу утром ехать в Тель-Авив на встречу. Где вы остановились?

– В «Хилтоне», но у меня сейчас нет под рукой моего расписания.

– Я подожду.

– Я в ресторане. Вы могли бы перезвонить утром?

– Давайте договоримся, что вы едете, а если возникнут какие-то проблемы, вы мне перезвоните. Если не позвоните, то в пятницу в час буду ждать вас в вестибюле. На машине ехать всего два часа, но так у нас будет достаточно времени, чтобы добраться раньше, чем наступит шабат.

Но Эпштейн почти не слушал – вместо этого ему очень хотелось рассказать раввину, что он сегодня чуть не утонул. Что его в последний момент вытащили из воды. У него до сих пор было ноющее ощущение в животе, и он не мог есть. Он пытался рассказать об этом Моти, хотя бы затем, чтобы объяснить отсутствие аппетита, но кузен, поохав от ужаса и помахав руками, тут же вернулся к изучению карты вин.

Следующий день был посвящен звонкам Шлоссу, который вносил очередные изменения в его завещание, поскольку Эпштейну теперь меньше оставалось завещать, и очередной встрече по поводу того, на что можно пожертвовать деньги, на этот раз в Израильском филармоническом оркестре. Зубин Мета приветствовал его лично. В итальянском пальто и шелковом шарфе маэстро прогулялся с ним по концертному залу Бронфмана. Может, он и не самая важная птица, но его двух миллионов долларов, тем не менее, хватало на создание фонда памяти Эдит и Соломона Эпштейн для первой скрипки оркестра. Его родители любили музыку. Отец играл на скрипке, пока ему не исполнилось тринадцать и не закончились деньги на уроки. Дома они слушали по вечерам пластинки, сказал Эпштейн дирижеру, а он слушал через открытую дверь, лежа в своей постели. Когда ему было шесть, мать водила его на концерт… но внезапно, к собственному смущению, он не смог вспомнить имя великого пианиста, который вышел на сцену и подошел к роялю, как похоронных дел мастер подходит к гробу.

Ассистентка Меты тактично обошла молчанием его приступ забывчивости, а все остальное записала в свой большой разлинованный блокнот. Потом они сидели на площади Габима в сиянии яркого белого света и пили кофе. Эпштейн все пытался вспомнить имя, но вместо этого на память ему пришла другая история, случившаяся с ним примерно в том же возрасте, когда его водили смотреть на пианиста. Был жаркий день, после дневного сна он лежал в постели с еще закрытыми глазами и вдруг увидел паука, вернее, его образ. Он отчетливо разглядел оранжевый рисунок в виде песочных часов у него на животе и бежевые ноги с темными полосками на сочленениях. Он очень медленно открыл глаза и увидел паука прямо перед собой, на стене, точно такого же, как только что видел в своем сознании. Мать вошла в комнату и закричала, и тогда он узнал, что это была коричневая вдова. Эпштейну захотелось, чтобы ассистентка записала в свой блокнот историю про паука, потому что она казалась ему очень важной.

Но в это время говорил маэстро, постоянно перескакивая со звонящего телефона на оплетающие стену пурпурные цветы и на отстойник, каким ему представлялась израильская политика (я не пророк, сказал Мета, но выглядит дело паршиво). Потом он переключился на будущий концерт в Бомбее, где собирался дирижировать Вагнером, что было невозможно в Тель-Авиве. Эпштейн слышал, что у него пятеро детей от четырех женщин; маэстро явно не испытывал потребности закончить одну историю прежде, чем начинать следующую.

Когда они поднялись, чтобы пожать друг другу руки, Эпштейн потрогал пальто дирижера. У него тоже такое было, сказал он Мете, но тот только туманно улыбнулся, уже думая о другом. Потом Эпштейн выяснил, что в оркестре нет ни одного палестинского музыканта, и, примерно представляя, чего наслушается от дочерей, если даст Мете денег, переключился на Израильский музей.

Занятый всеми этими делами, он забыл о приглашении Клаузнера и вспомнил только в пятницу в полдень, когда попытался зарезервировать столик на обед, а консьерж ему напомнил, что ресторан, в который он собирается, будет закрыт. Через час, то есть ровно в час дня, ему в номер позвонили со стойки регистрации и сказали, что внизу его ждет раввин. Эпштейн обдумал проблему. Он все еще мог отменить поездку. Действительно ли он хотел провести следующие два часа в машине с Клаузнером, а потом находиться в его власти целый вечер? В самолете, когда Клаузнер впервые заговорил о визите, он настаивал, чтобы Эпштейн остановился в гостевом доме «Гилгуль». Это, конечно, не четырехзвездочные апартаменты, сказал он, но Эпштейну дадут лучшую комнату. Однако Эпштейн не собирался там ночевать. И всегда можно вызвать водителя сразу же, как только ему начнет надоедать гостеприимство раввина. В Цфате он был тридцать лет назад, но помнит только какие-то придорожные лотки, где продавались серебряные украшения, и бесконечные каменные ступени, заросшие лишайником. Красивое место, сказал Клаузнер про город в горах Верхней Галилеи, пять столетий привлекавший мистиков. Там бодрящий воздух и несравненный свет. Может, Эпштейн даже захочет поучиться у них в «Гилгуле»? «И чему вы хотите меня учить?» – спросил Эпштейн, приподняв бровь. Клаузнер в ответ на это напомнил хасидскую историю об ученике, который отправился навестить своего учителя, великого раввина, а когда по возвращении его спросили, чему он научился, тот ответил, что изучил, как великий раввин завязывает свою обувь. Эпштейн показал на черные мокасины Клаузнера со сношенными каблуками и процитировал слова своего отца: «И вот этим вы зарабатываете на жизнь?»

Эпштейн всегда гордился своей способностью «читать» людей, видеть, что у них внутри. Но с Клаузнером до сих пор не мог разобраться. Этот великий организатор сотнями вез вечных искателей духовности к себе на волшебную гору прямо из аэропортов Нью-Йорка и Лос-Анджелеса; забрать Эпштейна из Тель-Авива ему вообще ничего не стоило. И все же было что-то во взгляде раввина – не внимание, мир к Эпштейну всегда был внимателен, а скорее глубина, намек на то, что внутри него есть что-то большее, – что, казалось, обещало понимание. После вчерашних событий: потерянного пальто, ограбления, катафалка с длинным темным сияющим гробом из черного дерева, о котором Эпштейн вспомнил, когда сел в ожидавший его вместо катафалка темный лимузин и почувствовал, как по спине бегут мурашки, – Эпштейну было как-то не по себе. Может, все дело в его чрезмерной впечатлительности, вызванной пережитыми эмоциями, но он почувствовал желание довериться Клаузнеру. Широкими мазками он описал ему прошлый год начиная со смерти родителей, рассказал, как привел к концу свой долгий и в основном стабильный брак, поразив родных и друзей, как ушел в отставку из своего юридического бюро, и, наконец, поделился неудержимым желанием стать легче, которое бурлило в глубине всех этих событий и заставило его избавиться от такого количества вещей.

Раввин запустил длинные тонкие пальцы в бороду и наконец произнес слово, которое Эпштейн не понял. «Цимцум», – сказал Клаузнер еще раз, объясняя понятие, игравшее центральную роль в каббале. Каким образом бесконечное – Эйн Соф, существо без предела, как называют Бога, – создает нечто конечное внутри того, что уже бесконечно? Далее, как объяснить парадокс одновременного присутствия и отсутствия Бога в мире? Ответ сформулировал в Цфате пятьсот лет назад мистик шестнадцатого века Исаак Лурия: когда Бог проявил волю создать мир, Он сначала отступил, а затем в освободившемся месте создал мир. Цимцум – так Лурия назвал это божественное сжатие, объяснил Клаузнер. Оно было необходимым предшественником творения. Это изначальное событие воспринималось как продолжающееся, и оно непрерывно отдавалось эхом не только в Торе, но и в нашей собственной жизни.

– Например?

– Например, – сказал Клаузнер, вертясь в кресле, где места для ног было меньше, чем за кафедрой, – Бог создал Еву из ребра Адама. Почему? Потому что сначала нужно было создать в Адаме пустое пространство, чтобы освободить место для приятия нового опыта другого существа. Вы знали, что имя Хава – Ева на иврите – означает «жизненный опыт»?

Это был риторический вопрос, и Эпштейн, который сам часто пользовался этим приемом, не стал и пытаться отвечать.

– Чтобы создать человека, Богу понадобилось удалиться самому, и можно сказать, что это отсутствие Бога является определяющим признаком человечества. Его отсутствие преследует нас, потому что в нас как в творениях Бога присутствует воспоминание о бесконечном, которое наполняет нас томлением. Но это же самое отсутствие позволяет нам иметь свободу воли. Акт нарушения Божьей заповеди – не есть плодов древа познания можно интерпретировать как отказ от послушания в пользу свободного выбора и поиска собственных особых знаний. Но, конечно, именно Бог подает идею съесть плод древа познания. И Бог внушил ее Еве. Так что эту историю можно истолковать и как способ, которым Бог подводит Адама и Еву к встрече с пустотой внутри себя – пространством, в котором отсутствует Бог. Таким образом, именно Ева, создание которой требовало физической пустоты в Адаме, подводит Адама к открытию метафизической пустоты внутри себя, о которой он всегда будет жалеть, даже заполнив ее свободой и волей.

В истории Моисея было то же самое, продолжил Клаузнер. Тот, кто был выбран говорить за свой народ, сначала должен быть лишен дара речи. Ребенком он положил в рот горячий уголек и обжег язык, так что он не мог говорить, и именно это отсутствие речи создало возможность наполнить его речью Бога.

– Вот поэтому раввины говорят нам, что разбитое сердце полнее счастливого: потому что в разбитом сердце есть пустота, а эта пустота может быть наполнена бесконечным.

– Что вы мне хотите сказать? – поинтересовался Эпштейн, сухо улыбнувшись. – Что я сам сделал себя предрасположенным к подобным вещам?

Самолет задрожал, войдя в зону турбулентности, и Клаузнер отвлекся на лихорадочные поиски лямок ремня безопасности. Он уже признался Эпштейну, что боится летать, и на глазах у Эпштейна поспешно проглотил две таблетки, запив их стаканом ананасового сока, которого добился у стюардессы, хоть та и велела ему вернуться на свое место в эконом-классе. Он прикрыл лицо сложенными лодочкой ладонями и поглядывал украдкой на темноту в иллюминаторе, будто там можно было разглядеть причину нестабильности.

Опасность прошла, вернулась стюардесса и стала гнать Клаузнера прочь белой салфеткой для обеденного подноса: подавали обед, и ему уже точно надо было возвращаться на место. Поскольку времени у Клаузнера почти не оставалось, он быстро перешел к делу. Он, конечно, хотел бы целиком посвятить себя «Гилгулю», сказал он Эпштейну, но сейчас у него много времени отнимает оргкомитет по организации встречи потомков царя Давида, которая в следующем месяце пройдет в Иерусалиме. Такой встречи еще никогда не проводилось. Ожидали, что приедет тысяча гостей! Клаузнер сказал, что собирался поговорить об этом в «Плазе», но Эпштейн ушел раньше, чем он успел затронуть эту тему. Не хочет ли Эпштейн поучаствовать? Если он придет, это будет такая честь. И может быть, он обдумает вступление в консультационный совет? Потребуется только разрешение упоминать его имя и пожертвование.

«А, – подумал Эпштейн, – так вот в чем дело». Однако циничны были его мысли, а вот сердце совсем нет, потому что при упоминании Иерусалима – Иерусалима, который странным образом никогда не казался уставшим от своей древности, от всей своей скопившейся боли и уймы парадоксов, от груза человеческих ошибок, а, наоборот, словно выводил из них свое величие, – он вспомнил древние холмы Иерусалима и почувствовал, как его сердце с давно разжиженной кровью начинает биться сильнее.

Он сказал Клаузнеру, что подумает о предложении, хотя на самом деле не собирался этого делать. Ему внезапно захотелось показать раввину фотографии своих детей – на случай, если своей историей о том, как он от всего отказался и все раздал, он произвел неверное впечатление. Своих сияющих жизнью детей и внуков, которые доказывали его привязанность к миру. Сходство между ними нужно было еще поискать. Иона был смуглее сестер, ему требовалось всего несколько часов на солнце, чтобы стать по-южному смуглым. Как марокканский продавец ковров, обычно шутил Эпштейн. Но мать всегда говорила, что у Ионы волосы как у греческого бога. У Майи были такие же темные волосы, но меланин весь вышел к тому времени, как ее зачали, так что кожа у нее была бледная, легко обгоравшая на солнце. Люси не была похожа ни на марокканку, ни на гречанку, ни даже на еврейку – в ее северном облике чувствовались изящество снега и ясность холода. И все же было что-то общее в живости их лиц.

Но как только Эпштейн достал телефон, чтобы показать фотографии раввину, он вспомнил, что там пусто: все тысячи фотографий пропали вместе с палестинцем. Эпштейн снова подумал о человеке в его пальто, который сейчас, наверное, уже приехал домой в Рамаллу или Наблус и повесил чужую вещь в шкаф на удивление жене.

Поскольку показывать было нечего, Эпштейн спросил, как получилось, что Клаузнера пригласили на встречу с Аббасом в «Плазе», на что раввин ответил, что он старый друг Джозефа Телушкина. Но Эпштейн не знал никакого Телушкина.

– Он не потомок, – сказал Клаузнер, но глаза у него поблескивали, как будто он прекрасно понимал, какой образ отыгрывает: еврея, стремящегося быть оттиском, еврея, который в своей благочестивой борьбе против исчезновения готов стать бледным – словно через две копирки – подобием оригинала. Эпштейн всю жизнь видел вокруг подобных людей, темные костюмы которых только подчеркивали, что после бесконечного копирования чернила выцвели и стерлись. Но Клаузнер был совсем не таким.

А теперь раввин ждал его в вестибюле «Хилтона». Сквозь витринное окно своего номера Эпштейн видел холм Яффы, в утробе которого лежали и видели сны свернутые тысячелетия, снова возвратившиеся в материнское лоно. Его охватило ощущение мечтательной истомы, но он к такому не привык и не был готов ко всему тому, что подобное бездействие влекло за собой, поэтому заставил себя встать. Он смахнул в карман шекели с прикроватного столика и достал из сейфа в шкафу несколько крупных банкнот, убрав их в бумажник. Не важно, гулял ли он по зеленым газонам института Вейцмана и осматривал здание, где суровые глаза первого президента Израиля следили за ним с писанных маслом портретов, или же ездил в Университет Бен-Гурион и наблюдал за тем, как питаются в пустыне огромные стервятники, или даже сидел за столом напротив кузена Моти, – подтекстом всех разговоров, которые он вел в последние дни, были деньги. С него довольно, решил Эпштейн. Он сделает небольшое пожертвование каббалистическому заведению Клаузнера и покончит с этим вопросом. С раввином он хотел поговорить о других вещах.

Миновав череду лифтов, он свернул за угол и в вестибюле увидел Клаузнера со спины. На раввине был все тот же неряшливый костюм; Эпштейн узнал свисающую с подола пиджака нитку, которую тот так и не собрался срезать, и пятно, похожее на пыльный отпечаток ноги. На шее болтался шерстяной темно-синий шарф. Увидев Эпштейна, Клаузнер ожил, схватил его за плечи и стиснул по-дружески. В нем не было неловкости, которую ортодоксальные евреи обычно проявляют в отношении всего физического, часто словно пытаясь уйти как можно дальше от своих тел и сжаться до точки внутри собственного черепа. Эпштейн задумался: может, Клаузнер не родился в этой вере, а пришел в нее взрослым? Может, под плохо сидящим костюмом было тело, которое когда-то играло в баскетбол, боролось, каталось обнаженным с девушкой в траве, тело, имевшее право голоса в почти непрерывном стремлении к свободе и удовольствию. Представив подобную общность между собой и Клаузнером, Эпштейн почувствовал, как в груди у него шевелится теплое чувство дружбы.

Он вышел вслед за раввином через вращающуюся дверь. Они перешли через подъездную дорожку к потрепанной машине, стоявшей под углом к краю тротуара, как будто ее бросили, а не преднамеренно припарковали. Клаузнер открыл пассажирскую дверцу и стал освобождать сиденье. Он вытащил пустые пластиковые бутылки и связанные тесемкой картонки, которые бросил в багажник. Эпштейн, смотревший на все это из-за спины раввина, поинтересовался, не держит ли Клаузнер заодно и мусороперерабатывающий завод.

– В каком-то смысле, – улыбнулся тот и плюхнулся за руль. Хотя сиденье было максимально отодвинуто назад, колени ему все равно приходилось сгибать под неестественным углом.

Эпштейн устроился на пассажирском сиденье. На приборной доске топорщились оборванные провода в том месте, откуда выдрали стереосистему. Двигатель ожил, и машина резко вывернула мимо припаркованного «мерседеса» на крутую подъездную дорожку отеля.

– Извините. «Бентли» я сдал на техобслуживание, – сказал Клаузнер, шлепнув по рычагу, чтобы дать сигнал поворота, и искоса глянул на Эпштейна, проверяя, сработала ли его шутка. Но Эпштейн, у которого когда-то был «бентли», лишь слегка улыбнулся.

Через два часа, когда они свернули с прибрежной дороги и поехали в гору, пошел мелкий дождь. Дворников у машины не было – возможно, тот, кто украл стереосистему, решил, что и за них что-нибудь выручит. Но Клаузнер, который, как Эпштейн уже понял, отличался неутомимостью, привычно высунул руку с грязной тряпкой и протер стекло, не прерывая монолога. Это действие он повторял каждые несколько минут, продолжая толковать жизнь и труды Лурии. Он обещал отвести Эпштейна в дом в Цфате, где жил Лурия, во двор, где когда-то собирались его ученики, чтобы за учителем идти в поля, танцуя и распевая псалмы в знак приветствия Царицы Субботы.

Эпштейн улыбался про себя, глядя в окно. Пожалуй, он последует планам Клаузнера. И не будет вмешиваться. Он оказался там, где еще неделю назад даже не мог предположить, что может оказаться, – в машине с раввином-мистиком на пути в Цфат. Ему приятна была мысль, что он попал сюда, не давая никому никаких указаний. Он всю свою жизнь провел в трудах, чтобы добиться определенных результатов. Но канун шестого дня пришел и к нему, так ведь? Кругом раскинулась древняя земля. Любая жизнь причудлива, подумал он. Он опустил окно со своей стороны и почувствовал, что воздух пахнет соснами. Сознание его наполняла легкость. Солнце уже опускалось. Их задержало плотное движение на шоссе, и Царица Суббота наступала им на пятки. Однако, глядя на дремлющие холмы, Эпштейн преисполнился ощущения, что времени у них предостаточно.

Они въехали в Цфат и двинулись по узким улочкам. Окна магазинов уже были закрыты ставнями. Дважды им пришлось останавливаться и подавать назад, чтобы пропустить туристические автобусы, из окон которых на них с высоты глядели усталые, но довольные люди, только что испившие неподдельность мира. За пределами центра города туристов и художников стало меньше, и дальше они встречали на дороге только хасидов, которые, вцепившись в свои пластиковые пакеты, вжимались в стены каменных домов, пока машина пробиралась мимо них. Что у религиозных евреев за страсть к пластиковым пакетам, думал Эпштейн. Почему эти люди, скитавшиеся тысячелетиями, не заведут себе что-нибудь понадежнее? Они не одобряли даже портфелей, и в суд свои юридические документы приносили в пакетах из кошерной булочной – он такое десятки раз видел. А теперь они раздраженно жестикулировали вслед Клаузнеру не потому, что он чуть не отрезал им носы, когда проезжал мимо, а потому, что он вел машину перед самым наступлением субботы. Но за четыре минуты до последнего звонка раввин резко свернул на подъездную дорожку на окраине города и остановил машину перед зданием, сложенным из крапчатых камней цвета зубов, хотя, возможно, зубов человека слишком старого, чтобы ими пользоваться.

Клаузнер выскочил из машины, напевая себе под нос сочным тенором. Эпштейн вышел на свежий прохладный воздух и увидел всю долину, в которой Иисус творил свои чудеса. Вдали прокукарекал петух, и словно в ответ ему донесся далекий отклик собачьего лая. Если бы не спутниковая тарелка на черепичной крыше, можно было бы поверить, что раввин привез его назад во времени в ту эпоху, когда мир еще не стал тем, чем он стал.

– Добро пожаловать в «Гилгуль», – сказал Клаузнер, уже торопливо шагавший по тропинке. – Пошли, нас ждут.

Эпштейн остался где стоял, впитывая всем существом окружавший его ландшафт.

Но тут его телефон снова зазвонил; звонок был таким громким, что его, наверное, могли слышать даже внизу, в Назарете. Из Нью-Йорка звонила его помощница. Хорошие новости, сказала она, возможно, она напала на след пропавшего пальто.

Собираясь в Ханаан

Остаток ночи после встречи с Фридманом я провела на стыке между сном и пробуждением. Каждый раз, когда я закрывала глаза и погружалась в неглубокий беспокойный сон, голова моя заполнялась строками и столбцами окон отеля, которые зажигались и жужжали, словно игральный автомат или гигантский калькулятор. У меня никак не получалось отыскать смысл этих тревожных повторяющихся подсчетов. Я только знала, что они важны для меня и для того, к чему ведет меня жизнь. События дня растягивались и перекручивались в голове, и в какой-то момент я пришла к убеждению, что сам Кафка сидит на стуле у окна, повернувшись вполоборота к террасе. Я была настолько же уверена в его присутствии, насколько в следующее мгновение была уверена в абсурдности того, во что только что верила. Это лицо я столько раз изучала на фотографии, снятой в последний год его жизни: сорок лет, глаза горят либо от болезни, либо от возбуждения, вызванного приближающимся побегом, скулы на изможденном лице выпирают, заостренные уши оттянуты вверх и прочь от черепа, будто какой-то внешней силой. Стянутые напряжением, уже не вполне человеческие – разве эти уши не служили доказательством того, что в нем уже шло какое-то непостижимое превращение?

Дверь была приоткрыта, и через нее доносился шум спокойных, неспешно накатывающих на берег волн. Иногда Кафка изящно приподнимал ногу и потирал тонкую безволосую лодыжку о длинные шторы. Исходившее от него ощущение озабоченности, тягостное и зловещее, заполняло комнату, и где-то в моем подсознании суицидальная фантазия, которую Кафка часто прокручивал в своем дневнике, о том, как он выпрыгнет из окна и разобьется о мостовую внизу, переплелась, должно быть, с рассказом о человеке, который выпрыгнул с балкона отеля и разбился.

Но Кафка, мой Кафка, не сделал ни единого движения в сторону двери на балкон, и вместо этого я убедила себя, что он обдумывает, жениться ли ему на одной из вереницы женщин в его жизни. Читая его письма и дневники, начинаешь чувствовать, что это был основной занимавший его вопрос, уступавший по значению только писательству. У меня мелькнуло смутное желание сказать ему, что он потратил на все это слишком уж много сил. Что его истерия была бесполезна, и он правильно считал, что не создан для брака, а то, что он рассматривал как свою неудачу и слабость, можно было также толковать как признак здоровья. Я могла бы добавить, что начала подозревать и в себе самой подобное здоровье, в той мере, в какой здоровье – это та часть человека, которая определяет, от чего именно ему нехорошо.

Через год мне тоже будет сорок, и я подумала, что если начало моей жизни было заложено в «Хилтоне», то отсюда следует, что и конец будет там же. Что именно к этому ведет мое исследование. В пелене полубессознательности эта мысль меня не напугала. Она казалась не просто логичной, а несущей в себе логику глубинную, и на мгновение, перед тем как я окончательно уснула, она наполнила меня странной надеждой.

С утра в окна падал солнечный свет, а меня разбудил отрывистый стук в дверь. Пошатываясь, я выбралась из постели. Это женщина из службы уборки пришла восстановить порядок, прямиком из Эритреи или Судана. Тележка у нее была доверху нагружена свежими полотенцами и маленькими упаковками мыла. Она посмотрела через мое плечо в комнату, на смятые простыни и разбросанные подушки, оценивая масштаб работы. Наверное, она всякое видела. В женщине, которая всю ночь боролась со сном, для нее не было ничего особенного. Но она поняла, что разбудила меня, и стала разворачивать тележку, намереваясь уйти. Тут мне пришло в голову: если кто-то что-то и знает о человеке, который спрыгнул или упал с балкона, так это она.

Я позвала ее обратно, объяснила, что скоро выезжаю, так что она вполне может начинать. Начинать, если можно так выразиться, стирать мое присутствие, дабы следующий прибывающий гость мог насладиться иллюзией того, что комната предназначена специально для него, и не думать о том, какие толпы людей успели поспать в его постели.

Она зашла в ванную и начала прибираться вокруг раковины, а я последовала за ней. Чувствуя, что я болтаюсь где-то рядом, она поймала мой взгляд в зеркале.

– Еще полотенец?

– Мне хватает, спасибо. Но я хотела вас кое о чем спросить.

Она выпрямилась, вытирая руки о фартук.

– Вы что-нибудь знаете о постояльце, который несколько месяцев назад упал с балкона?

Лицо ее омрачилось не то замешательством, не то, возможно, подозрительностью.

Я попробовала еще раз.

– Человек, который упал оттуда… – Я показала жестом на окна, небо, море. – Человек, который умер? – Когда и на это она не отреагировала, я быстро провела пальцем по горлу, как тот польский бандит, который в фильме «Шоа» рассказывал Клоду Ланцманну, как он, стоя у железнодорожных путей, таким жестом показывал евреям, что они мчатся на убой. Не знаю, зачем я так сделала.

– Не понимаю. – Она наклонилась, подняла с пола использованное полотенце и протиснулась мимо меня. Она взяла с тележки свежие полотенца, оставила их на неприбранной постели и сказала, что придет позже. Последовал щелчок закрывшейся за ней двери.

Я снова осталась одна и почувствовала, как меня накрывает волна уныния. Много месяцев я держалась за мысль, что этот уродливый отель что-то мне обещает. Не сумев ничего с этой мыслью сделать, я позволила отелю завладеть мной. Вместо того чтобы сдаться и двинуться дальше, я собрала вещи и отправилась навстречу отелю, я даже поселилась в нем, а теперь давлю на эту несчастную женщину, чтобы превратить в реальность сомнительную информацию о том, что кто-то выпал и разбился, и все ради того, чтобы все-таки обнаружить здесь сюжет.

Я собрала чемодан, намереваясь поскорее покинуть отель и отправиться в квартиру моей сестры на улице Бреннер, где я обычно останавливаюсь, когда приезжаю в Тель-Авив. Сестра там живет только часть года, и сейчас, как обычно, уехала в Калифорнию. Мне уже доводилось целыми днями писать в ее пустой квартире, так что не было ничего невероятного в мысли, что, если я буду не в «Хилтоне», но хотя бы рядом с ним, мне удастся наконец сесть и начать роман о «Хилтоне», или в какой-то мере построенный по модели «Хилтона», – роман, который я собиралась начать уже полгода и из которого пока не написала ни одной главы.

В новостях по телевизору сказали, что больше ракет не зафиксировано. Вечером вообще было так мало новостей, что между кадрами из Газы и речью министра обороны, которого трудно было отличить от министра культуры, нашлось время для репортажа о том, что в водах к северу от Тель-Авива видели кита – серого кита, каких в Средиземноморье не видели уже лет двести пятьдесят, поскольку в нашем полушарии на них охотились, пока всех не уничтожили. А теперь единичный представитель вида появился тут и проплыл от Герцлии до Яффы, после чего снова скрылся в глубинах. Взяли интервью у человека из Центра исследования и помощи морским млекопитающим, и он сказал, что кит исхудал и почти наверняка заблудился. В Центре считали, что это случилось, когда он приплыл к Северо-Западному проходу и увидел, что лед растаял. Без привычных ориентиров кит нечаянно свернул на юг, а не на север, и оказался в израильских водах. Сидя на кровати в номере, я смотрела дергающиеся видеосъемки, как из его дыхала бьет струя, а потом, после долгой паузы, поднимается огромный, покрытый шрамами хвост.

Я вышла на балкон полюбоваться в последний раз на открывающийся отсюда вид. Или изучить волны в поисках кита. Или просто еще раз смерить взглядом, насколько близко здесь до Газы. В маленькой лодке с навесным мотором понадобится совсем немного времени, чтобы проплыть сорок четыре мили до тех мест, где палестинцы смотрят на тот же горизонт, примерно на то же самое бесконечное пространство и не могут никуда отправиться.

Внизу, в вестибюле, у стойки регистрации скопилась очередь. В гостиницу заселялась большая компания – тетушки, дядюшки и кузены приехали из Америки отметить наступление взросления мальчика, который сидел сейчас на плотно набитом чемодане от «Луи Виттон», деловито вытряхивая себе в рот последние кусочки из коробки конфет «Нердс». Я ждала своей очереди и смотрела, как охранник у входа копается в огромной белой сумке, в мягких кожаных глубинах которой таился неизвестный уголок вселенной. Я тоже хотела заглянуть. Загорелая женщина с накрашенными ногтями, которая терпеливо ждала, когда ей вернут сумку, считала, что охранник ищет пистолет или бомбу, но, судя по тому, как он погрузился в это дело, его интересовало что-то куда более важное.

Из служебного помещения вышел главный управляющий. Он заметил меня, на лице его отразилось узнавание, и он двинулся в мою сторону. Сжав мою руку обеими руками, он поинтересовался здоровьем моего деда, которого знал уже двадцать лет. Дедушка умер, сказала я, он скончался в прошлом году. Главный управляющий не мог в это поверить; казалось, он вот-вот заявит, что я это придумала, ведь придумывала же я все события, которые описывала в своих книгах как случившиеся. Но все же он удержался и, выразив соболезнования, спросил, понравилась ли мне корзина с фруктами, которую он послал мне в номер. Я сказала, что понравилась, потому что не видела смысла говорить, что никакой корзины не получала, чтобы потом, возможно, участвовать в выяснении отношений. Я сказала, что хочу выехать. Снова удивление и озабоченность – разве я не только что приехала? Меня провели в начало очереди, вперед компании празднующих бар мицву, и главный управляющий зашел за стойку, чтобы самому меня оформить, быстро и элегантно выполнив все необходимые процедуры. Когда я оплатила счет, он провел меня к двери и велел швейцару вызвать мне такси. Похоже, он торопился отправить меня из гостиницы. Скорее всего, у него просто было много других дел, но мне пришло в голову, что он мог знать, что я слышала о разбившемся постояльце. Эффи или даже Матти, мой друг-журналист, могли позвонить в отель ради меня, и об их расспросах сообщили бы главному управляющему. Или, может быть, встревоженная горничная час назад доложила своему начальству. Пока я все это обдумывала, мой чемодан погрузили в ожидающее такси, и не успела я сформулировать нужный вопрос, как главный управляющий усадил меня на заднее сиденье, с жизнерадостно профессиональным видом улыбнулся, закрыл дверь и постучал костяшками пальцев по кузову, давая сигнал отправляться.

Мы проехали по улице всего пять минут, как вдруг водитель свернул к тротуару и резко остановил машину. Загудел автобус; через заднее окно я увидела, как он со скрежетом затормозил и остановился в нескольких сантиметрах от нашего заднего бампера. Таксист вылез, обругал водителя автобуса и исчез за открытым капотом своей машины. Я пошла за ним и спросила, в чем дело, но, поглощенный перегретыми внутренностями двигателя, он меня проигнорировал. Прохожие стали останавливаться, чтобы посмотреть на происходящее. Америка такое место, где времени обычно ни у кого нет, но на Ближнем Востоке время есть, так что тут чаще люди смотрят на окружающий мир, а когда смотрят, у каждого складывается свое мнение по поводу того, что он видит, и, разумеется, мнения расходятся, так что обилие свободного времени в определенной формуле равно спору. Сейчас спор разгорелся о том, стоило ли таксисту останавливаться там, где он остановился, и загораживать при этом автобусную остановку. Человек в майке с пятнами пота заглянул под капот вместе с водителем, и они начали спорить о том, что там творится. Для моего мужа мир всегда таков, каким кажется, для меня он никогда не бывает таким, каким кажется, а вот в Израиле никто никогда не может прийти к согласию относительно того, каков мир на самом деле, и, несмотря на неистовость непрерывного спора, это базовое признание разлада всегда меня утешало.

Я повторила свой вопрос, таксист наконец поднял потное лицо. Окинув меня взглядом, он узнал все, что вообще хотел обо мне знать, неторопливо обошел машину, откинул багажник, выставил мой чемодан на дорогу и снова пошел возиться с двигателем. Я оттащила чемодан на тротуар, и небольшая толпа собравшихся чуть-чуть расступилась, чтобы дать мне пройти. Встав на несколько метров дальше по улице, я принялась всматриваться в едущие по улице машины в поисках другого такси. Но был час пик, все такси ехали полными. Наконец я увидела шерут, местное маршрутное такси, и помахала ему. Но едва маршрутка начала замедлять ход, подъехала машина с опущенным окном.

За рулем сидел Фридман, все еще в своем жилете с карманами.

– Ну? – Так на идише обычно спрашивают, как дела у собеседника. – Что случилось? – Он потянулся через пассажирское сиденье и открыл дверцу, потом сделал игравшую по радио симфонию потише.

Садиться или нет? Может быть, повествование и не в состоянии выносить бесформенность, но в жизни тоже мало случайностей – ее ведь перерабатывает разум, функция которого любой ценой обеспечить связность. Иными словами, обеспечить убедительную историю.

– Вы хотите сказать, что это случайность? – поинтересовалась я, когда Фридман снова вписался в уличное движение. – Мое такси сломалось, а вы просто случайно мимо проезжали?

Хотя, честно говоря, я была рада его видеть.

– Я ездил в «Хилтон» отвезти вам вот это.

Не сводя глаз с дороги, он пошарил за моим сиденьем, нащупал большой потрепанный коричневый бумажный пакет и положил его мне на колени.

– Мне сказали, что вы уже выехали, и я вспомнил, как вы говорили, что собираетесь переехать в квартиру сестры на улице Бреннер. Я как раз ехал туда, когда заметил вас у дороги.

Я не помнила, чтобы упоминала при нем про квартиру сестры, но, конечно, от недосыпа память у меня затуманилась. Вчера после обеда я забыла, что договаривалась встретиться попить кофе с переводчиком моих книг на иврит, а зайдя к старому другу, хореографу Охаду Нахарину, я забыла в его квартире сумку. Но в то же время я готова была верить, что Фридман знает обо мне все, что он читал мое дело. Может, я даже хотела в это верить, поскольку тогда я была бы ни в чем не виновата.

Я отвернула край бумажного пакета и почувствовала запах плесени. Внутри лежало несколько хрупких бумажных изданий Кафки с рваными от частого чтения корешками.

– Чтобы помочь вам думать, – сказал Фридман, но не стал пояснять свои слова.

Я закрыла пакет, смяв его верхний край. Мы стояли перед светофором, перед нами переходила дорогу молодая пара, они обнимали друг друга за талии. Мальчик был красив, как бывают красивы только люди, выросшие на солнечном свету. Распахнутая у ворота рубашка открывала горло. Я повернулась к Фридману, который возился с зеркалом заднего вида. Он выглядел слишком старым, чтобы водить машину. У него, несомненно, был тремор правой руки. Может быть, как и кузен моего отца Эффи, он тоже вступил в закатный возраст, в котором реальность, поскольку от нее все меньше пользы, начинает подтаивать по краям?

Сигнал светофора сменился, и Фридман повернул на Алленби. Через несколько минут мы добрались до маленькой тихой улицы, где жила моя сестра. Я указала ему на дом номер шестнадцать – с парковкой, над которой он нависал, и чем-то вроде сада, умудрявшегося выглядеть одновременно и голым, и заросшим. Мы выбрались из машины, Фридман с помощью трости, стоявшей до того у заднего сиденья, сплошь покрытого собачьей шерстью. Сегодня его мозолистые ноги с потрескавшимися ногтями были обуты в кожаные сандалии. Я уже второй раз вытащила чемодан из багажника машины.

– Вы всегда так много вещей с собой берете?

Я возразила – среди родных я меньше всех брала с собой в дорогу, мои родители и брат с сестрой даже на сутки уезжали как минимум с тремя чемоданами.

– И это делает их счастливыми?

– Счастье тут ни при чем. Для них важно быть ко всему готовыми.

– Готовыми к несчастью. Для счастья готовиться не надо.

Он повернулся и посмотрел на окна квартиры моей сестры на первом этаже, закрытые металлическими ставнями. Из детского сада через улицу до нас доносилось пение Леди Гаги.

– И вы можете здесь писать?

Я помедлила, делая вид, что обдумываю ответ; на самом деле я делала вид, что есть шанс, что я смогу здесь писать, прекрасно зная, что никакого шанса нет.

– Если хотите знать, – призналась я, – работа идет туго. Я зашла в тупик.

– Тем более это повод попробовать временно переключиться на что-то другое.

– На что? На попытку придумать конец того, что Кафка не смог закончить или решил бросить, как большую часть написанного им? Вещи, которые так и вышли в мир, без окончания, и все равно произвели впечатление? Даже если бы мне удалось преодолеть робость, никуда бы не делось ощущение, что я перешла границу. Меня и собственная-то работа достаточно пугает.

Сквозь крупные листья дерева из джунглей на лицо Фридмана пятнами падало солнце; в уголках его сухих губ играла легкая улыбка, та потаенная улыбка, которая бывает у мудрых перед лицом чужой глупости.

– Вы думаете, то, что вы пишете, принадлежит вам? – спросил он негромко.

– А кому же еще?

– Евреям.

Я рассмеялась. Но Фридман уже отвернулся и принялся рыться в своих плотно набитых карманах. Его руки, тыльная сторона которых, сухая как бумага, была покрыта веснушками, похлопывали, нажимали и открывали «липучку». Это испытание могло тянуться часами: он был обвешан не менее густо, чем террорист-смертник.

Продолжая смеяться, я вспомнила знаменитые строки из дневника Кафки: «Что у меня общего с евреями? У меня и с собой-то мало общего». Их часто цитировали в неутомимых спорах о том, насколько еврейским было творчество Кафки. А была еще запись у него в дневнике о том, что он хочет засунуть всех евреев (включая себя самого) в ящик, пока они не задохнутся, и периодически открывать и закрывать его, проверяя, как идет процесс.

Фридман не отвечал, продолжая копаться в карманах; теперь я представляла, что карманы эти набиты листочками бумаги, заданиями, которые должны быть розданы другим писателям, чтобы огромная машина еврейской литературы продолжала катиться вперед. Но он ничего не обнаружил и либо забыл, что искал, либо ему стало неинтересно. Ясно было, что еврейской литературе придется подождать, как и все еврейское ждет совершенства, к достижению которого мы в глубине души вовсе не стремимся.

– И вообще, вы же сами сказали, – напомнила я ему, – книги больше никого не интересуют. В один прекрасный день евреи проснулись и поняли, что еще один еврейский писатель им нужен примерно как дырка от бублика. И теперь мы снова принадлежим только самим себе.

Из-за неодобрительного выражения лица и без того глубокие морщины на лбу Фридмана выглядели еще глубже.

– Пишете вы хорошо. Но вот эта фальшивая наивность – проблема. Она создает впечатление незрелости. Вы не лучшим образом выглядите в интервью.

На меня накатила усталость. Я взялась за ручку чемодана.

– Скажите, господин Фридман, чего вы от меня хотите?

Он поднял пакет с Кафкой с низкой ограды, на которую его положил, и протянул мне. Дно было немного надорвано, и казалось, что скоро разорвется весь пакет. Я инстинктивно потянулась к нему, чтобы книги не посыпались на тротуар.

– Мне очень лестно, что вы ко мне обратились, честное слово. Но я вам не подойду. Мне со своими-то книгами трудно справиться. У меня и без того сложная жизнь. Я не стремлюсь сделать вклад в еврейскую историю. – Я потянула чемодан к дорожке перед входом в дом сестры. Но Фридман еще не закончил.

– История? Кто говорил про историю? Евреи никогда ничему не учились через историю. Когда-нибудь мы оглянемся назад и увидим еврейскую историю как помеху, как отклонение, а значение будет иметь то, что и всегда имело значение: еврейская память. И там, в царстве памяти, которое никогда не совместить с историей, еврейская литература все еще имеет надежду на что-то повлиять.

Открыв дверь машины, он закинул в нее металлическую трость, сел за руль и запустил двигатель.

– Я заеду за вами завтра утром в десять, – крикнул он через опущенное стекло. – Вам нравится Мертвое море? Возьмите с собой все необходимое для короткой поездки. В пустыне после заката холодно.

Потом он вскинул раскрытую ладонь и уехал; шины с хрустом давили битое стекло.

Я лежала в знакомой спальне сестры и наконец уснула. Через какое-то время я проснулась в тоске по дому, которая ощущалась как что-то физическое, как физическими были ее симптомы у наемников семнадцатого века, заболевавших оттого, что они находились далеко от дома – у них первых в мире диагностировали болезнь ностальгию. Но тяга к чему-то, от чего я чувствовала себя оторванной, тяга не ко времени и не к месту, а к чему-то бесформенному и безымянному, хоть и не в такой острой форме, преследовала меня с тех пор, как я была ребенком. Правда, сейчас я бы сказала, что эта оторванность, которую я ощущала, в каком-то смысле была внутри меня: разрыв от того, что я здесь и не здесь, а скорее там.

Лет до двадцати пяти я думала и писала об этой тоске. Я пыталась по-своему лечить ее в первом романе, который написала, но в конечном счете единственное истинное лекарство, которое я нашла, тоже было физическим: близкий контакт сначала с телами мужчин, которые меня любили, а потом с детьми. Они всегда служили мне якорем. Когда я их обнимала и чувствовала тяжесть их тел, я знала, что я здесь, а не там, и это напоминание приходило ко мне заново каждый день, когда они утром залезали ко мне в постель. А знать, что я здесь, в каком-то смысле означало то же самое, что хотеть быть здесь, потому что их тела вызывали мощную ответную реакцию в моем теле, притяжение, которому не было смысла в самом себе сомневаться, потому что оно было абсолютно осмысленным и абсолютно естественным. Ночью муж поворачивался спиной ко мне и засыпал на своей стороне постели, а я поворачивалась спиной к нему и засыпала на своей, и поскольку ни один из нас не умел пересечь пространство между нами, поскольку мы спутали недостаток желания его пересечь со страхом его пересечь и невозможностью его пересечь, мы оба, засыпая, тянулись к другому месту, которое было не здесь. И только утром, когда один из детей залезал к нам в кровать, еще теплый со сна, мы возвращались в то место, где мы были, и вспоминали о том, насколько к нему привязаны.

Лежа в постели сестры лицом вниз, я пыталась урезонить просачивавшуюся внутрь меня тревогу. Я знала эту тревогу не только по множеству случаев, когда приходилось уезжать из дома по делам, но и по тем моментам, когда я утром отводила детей в школу и им трудно было со мной расстаться, когда мне приходилось отцеплять их руки, утирать слезы на их щеках, а потом поворачиваться и выходить за дверь, как нам все время советовали делать учителя. Чем дольше тянется прощание, тем тяжелее оно для ребенка, говорили учителя, и в такой ситуации, если хочешь, чтобы было полегче, нужно высвободиться, слегка похлопать ребенка по плечу и быстро уйти. Нас всегда окружали дети, которых эта ежедневная процедура, похоже, совсем не беспокоила. Они не ощущали расставание с родителем как разрыв и причину для душевного смятения. Но обоим моим детям это давалось тяжело. Когда старшему сыну было три и он начал по утрам ходить на несколько часов в дошкольную группу, ему так трудно давалось расставание, что к концу октября школьный психолог вызвала нас с мужем на встречу, на которой присутствовали также учителя сына и директор школы. За спиной психолога в струе воздуха, поднимавшейся от батареи, трепетали приклеенные к окну разноцветные бумажные листья. Когда он плачет, сообщила нам психолог, это не обычный плач ребенка. А что же это, спросила я. Нам – и тут она серьезно оглядела коллег, чтобы получить их поддержку, – кажется, что это экзистенциальное.

Я с ней спорила. Я настаивала на том, что мой сын счастлив и благополучен, и не признавала отчаяния, которое выходило за пределы случайного и вызванного обстоятельствами. Вы бы видели его дома, говорила я ей. Он излучает радость! Он всегда в хорошем настроении, всегда полон жизни! Я черпала примеры из запасов семейных баек и приводила их в качестве аргументов. Однако потом, после встречи, замечание психолога продолжало меня грызть.

Тяжесть расставания со временем уменьшилась. Сын полюбил школу; были долгие периоды, на протяжении которых его вообще не беспокоили прощания. Но полностью страх расставания так его и не оставил, и даже сейчас иногда случалось, что он впадал в панику при входе в школу. Пока он умолял меня не заставлять его идти туда, я могла сохранять спокойствие и уговаривать его. Но через полчаса – когда он уставал, постепенно признавал, что выбора нет, и заходил внутрь, утирая глаза, а я уходила в противоположную сторону и не оглядывалась, – меня охватывала печаль. Часто мне требовалось несколько часов, чтобы прийти в себя и сосредоточиться на работе, а когда близилось время его забирать, я выходила гораздо раньше, чем надо, и спешила всю дорогу. И хотя легко сказать, что я просто сочувствовала сыну, мне кажется, если бы я все эти годы тщательнее анализировала себя, пришлось бы признать вероятность того, что началось все с моей тревожности и моего чувства одиночества, а у моих сыновей – сначала старшего, потом младшего – это был просто отклик на мои эмоции, потому что каким-то уголком сознания они понимали, что только в их присутствии, в контакте с ними я по-настоящему чувствовала себя тут, что именно благодаря им я оставалась тут.

Я позвонила домой по скайпу. Ответил муж, потом на экране всплыли лица мальчиков. С тех пор как я уехала, никто не умер, сказали они мне: ни оставшиеся на муравьиной ферме муравьи, ни мучные черви, ни морские свинки, ни наш пес, старый и слепой, хотя они сами, похоже, выросли или еще как-то изменились за мое короткое отсутствие. Но ведь так и должно быть, разве нет? Каждый день атомы, с которыми они родились, заменялись на атомы, которые они впитывали из того, что их окружало. Детство – это процесс медленного пересоздания себя из материалов, одолженных у мироздания. В один обыкновенный миг, который проходит незамеченным, ребенок теряет последний атом, данный ему матерью. Он полностью заменил себя, и теперь он весь состоит из мира, и только из мира. То есть он один внутри себя.

Младший сын рассказал мне, что вчера написал историю про вулкан, у которого в животе застрял квадрат. У него была проблема, объяснил сын (у вулкана, не у квадрата – квадрат, по крайней мере, был неживой). К нему пришли солдаты и велели ему идти в Шторм Рассвета. Я когда-нибудь слышала про Шторм Рассвета? Ну так вот, в центре Шторма Рассвета находится крошечная точка – Шторм Рока, и это, сказал мне сын, самое горячее место в мире.

За спиной у него я видела знакомые синие кухонные шкафчики, окно, старую плиту и вспомнила свое ощущение вечера, после того как мальчики засыпали, или утра, когда я возвращалась, отведя их в школу, – в эти моменты я старалась снова обнаружить присутствие другой жизни.

Я начала рассказывать им про серого кита, который заблудился и оказался возле берегов Тель-Авива, но после первой же фразы они явно расстроились, и я поняла, что допустила ошибку. «Эге-гей!» – воскликнула я, не успев еще продумать, как спасти их от этой неприятности, этой лужи печали, в которой они, не дай бог, утонут, потому что у них никогда не было шанса научиться плавать. Мы с мужем так серьезно относились к их счастью, так старались защитить их жизнь от печали, что они научились ее бояться так, как их деды и бабушки боялись нацистов или голода. Конечно, несколько раз в год мне снились типичные еврейские кошмары о том, как я пытаюсь спрятать детей под полом или несу их на руках во время марша смерти, но гораздо чаще я невольно задумывалась о том, насколько способствовала бы развитию их характера необходимость несколько недель бежать и скрываться в лесах Польши.

А сейчас я поспешно предположила, что, может, ученые все перепутали. Может быть, кит не заблудился, а специально сюда приплыл, отважился остаться один и рискнуть жизнью, чтобы добиться чего-то для себя очень важного? Может быть, кит отправился на приключения?

Мои сыновья были спасены, и вскоре им стало скучно. Наконец на экране снова появился муж. Дважды его лицо распадалось на пиксели и зависало на выражении, которому сложно было подобрать истолкование. Но даже когда я видела его целиком, а не по кусочкам, что-то необычное было в его внешности. В последние месяцы он тоже стал казаться иным. Когда на что-то смотришь достаточно долго, в определенный момент привычное превращается в странное и чуждое. Может, все дело в моей усталости, и мозг просто экономно расходует ресурсы, отключив поток ассоциаций и заданных углов зрения, которые он каждую секунду использует для заполнения пробелов и осмысливания того, что показывают глаза. А может, это ранний приступ Альцгеймера – я была уверена, что эта болезнь ждала меня, как мою бабушку. В чем бы ни была причина, я все чаще и чаще замечала, что смотрю на мужа с таким же любопытством, как на пассажиров, едущих со мной в поезде, или даже с более глубоким, да еще и с удивлением, потому что почти десять лет его лицо было для меня воплощением всего привычного, пока однажды не покинуло эту сферу и не переместилось в царство Unheimliche.

Муж следил за новостями и хотел знать, как обстоят дела в Тель-Авиве и в каком направлении развивается ситуация. Сейчас все спокойно, сказала я. Судя по всему, израильского авиаудара не будет, хотя, произнося эти слова, я уже в них не верила. Не хочу ли я вернуться домой, спросил он. Неужели я не боюсь? Не за себя, сказала я ему и повторила фразу, которую слышала от других: под машину попасть куда больше шансов, чем под ракетный удар.

Потом он спросил, как обстоят дела у меня и чем я занималась с тех пор, как уехала. Этот простой вопрос, который задавался так редко, теперь показался мне огромным. Я не могла на него ответить, точно так же, как не могла ему рассказать, как у меня шли дела и чем я занималась в течение десяти лет нашего брака. Все это время мы обменивались словами, но в какой-то момент слова словно потеряли свою силу и предназначение, и теперь, как корабль без парусов, они никуда нас не вели: слова, которыми мы обменивались, не делали нас ближе ни друг к другу, ни к какому бы то ни было пониманию. Слова, которые мы хотели использовать, нам использовать не позволялось – этого не допускала вызванная страхом окостенелость, – а слова, которые мы могли использовать, виделись мне малозначительными. Но я все же попыталась. Я рассказала ему, что погода становится лучше, и как я поплавала в бассейне «Хилтона», и что встретилась с Охадом, Ханой и нашим другом Матти. Я рассказала ему, какая атмосфера была в убежище, и про громкий гул, от которого иногда тряслись стены. Но я не рассказала ему про Элиэзера Фридмана.

В квартире моей сестры была веранда, над которой нависало своей темной кожистой листвой дерево, отчего воздух здесь всегда оставался влажным, туманным и было полно пауков, и в этом маленьком открытом помещении сестра поставила когда-то дорогое кожаное кресло, которое четверть столетия жило в квартире наших деда и бабушки. Когда зимой шел дождь, можно было закрыть металлический ставень, но в остальном кресло, за которым бабушка с дедом благоговейно ухаживали, редко в нем сидели и накрывали простыней, чтобы защитить от ближневосточного солнца, было подвержено всем стихиям. Этот мятежный или просто вольнодумный поступок сестры наполнял меня восторгом. Я часто сидела в кресле, чтобы избавиться от стремления его накрыть.

Открыв первую страницу «Притч и парадоксов» Кафки, я начала читать:

«Многие сетуют на то, что слова мудрецов – это каждый раз всего лишь притчи, но неприменимые в обыденной жизни, а у нас только она и есть. Когда мудрец говорит: “Перейди туда”, – он не имеет в виду некоего перехода на другую сторону, каковой еще можно выполнить, если результат стоит того, нет, он имеет в виду какое-то мифическое “там”, которого мы не знаем, определить которое точнее и он не в силах и которое здесь нам, стало быть, ничем не может помочь»[8].

Я почувствовала легкий всплеск фрустрации. Когда я думала о Кафке отдельно от его книг, то почти всегда забывала это ощущение. Я обычно думала о канонических моментах его жизни, о которых читала столько раз, что они всплывали у меня в сознании, как сцены из фильма: физические упражнения перед открытым окном, лихорадочная полуночная работа за письменным столом, мучительные дни на белых дезинфицированных простынях бесконечных санаториев. Но фрустрация была для Кафки не просто темой, а некой безусловной реальностью, и как только начинаешь читать его, тебя снова переносит в эту реальность. Сперва раздражающее, потом изматывающее развитие событий в написанных им вещах никогда не находит разрешения; есть только огромная, бесконечная занятость этими событиями, почти тантрическая способность выносить фрустрацию, которая не дает ничего, только готовит душу к абсурду. Даже из мудрецов это исторгается: они говорят нам куда-то идти, но нам никак не попасть в это место, и кроме того, они о нем знают не больше, чем мы, – нет доказательств, что оно вообще существует. Неважно, что мудрецы всегда конечны, но пытаются направить нас к бесконечному. По расчетам Кафки – а их вряд ли возможно опровергнуть, – они бесполезны. Они привлекают наше внимание к сказочному вовне, но не могут нас туда привести.

Я пролистнула вперед и перечитала отрывок, всегда казавшийся мне одним из самых незабываемых из написанного Кафкой, – кусок «Процесса», который он решил извлечь и опубликовать отдельно. Человек приходит к привратнику, стоящему на страже перед дверью Закона, и просит его впустить. Ему отказывают, но не окончательно – привратник говорит, что, возможно, впустит его потом. Человек не может пройти вперед, но не может и уйти, так что он садится на табуретку, которую предлагает ему привратник, и ждет перед открытой дверью Закона. Внутрь его не пропускают; кажется, дверь остается открытой, только чтобы дразнить его самой возможностью войти. Он ждет всю жизнь, целую жизнь на пороге Закона, но каждый раз, когда пытается войти, всегда получает отказ. Человек стареет, взор его тускнеет, слух слабеет; наконец его жизнь подходит к концу, и «опыт всей его жизни собирается в его голове в один-единственный вопрос»[9]. Из последних сил он шепчет этот вопрос привратнику: «Все стремятся к Закону, так почему же за все эти годы никто, кроме меня, не попытался войти?» На это привратник кричит, чтобы умирающий смог его расслышать: «Никто, кроме тебя, не мог получить разрешения на вход в эту дверь, потому что она была предназначена только для тебя. Теперь я ее закрою».

В детском саду на той стороне улицы выключили Леди Гагу и начали петь дети. Мелодия была знакомой и слова тоже, хотя я далеко не все понимала. Я выросла, слыша иврит – среди прочего, именно на этом языке мои родители спорили между собой, – но этого было недостаточно, чтобы научиться по-настоящему на нем говорить. И все же его звучание казалось мне близким, словно родной язык, который я забыла, и я много раз пыталась его учить. Кафка тоже учил иврит в последние годы жизни, готовясь к переезду в Палестину, о котором он мечтал. Но в конце концов, разумеется, он так и не совершил алию – на иврите это выражение буквально означает «отправиться наверх», и возможно, какая-то часть его знала, что он никогда не «отправится наверх», точно так же, как невозможно «отправиться на ту сторону», вовне, а можно только сидеть перед открытой дверью. Посмотрев фильм о еврейских первопоселенцах в Палестине, Кафка написал о Моисее в своем дневнике:

«Сущность дороги через пустыню. …Всю жизнь ему чудится близость Ханаана; мысль о том, что землю эту он увидит лишь перед самой смертью, для него невероятна. …Моисей не дошел до Ханаана не потому, что его жизнь была слишком коротка, а потому, что она человеческая жизнь»[10].

Еще никто не жил настолько полностью на пороге, как Кафка. На пороге счастья; на пороге того, что вовне; на пороге Ханаана; на пороге двери, открытой только для нас. На пороге бегства, преображения. Огромного и окончательного понимания. Еще никто настолько не превратил это в искусство. И все же если в Кафке отсутствуют зловещая мрачность и нигилизм, то это потому, что даже до порога добраться можно, только когда ты в состоянии почувствовать надежду и пылкое томление. Дверь существует. Путь наверх или вовне реален. Просто ты, скорее всего, не сможешь в этой жизни добраться до него, или узнать его, или пройти через дверь.

Тем вечером я пошла на урок танцев, проходивший в желтом здании школы, оконные рамы которой были выкрашены в небесно-голубой цвет. Я люблю танцевать, но к тому времени, когда я начала понимать, что стоило попытаться стать танцовщицей, а не писателем, было уже слишком поздно. Мне все больше и больше кажется, что именно в танце мое настоящее счастье. Что, когда я пишу, на самом деле я пытаюсь танцевать, и поскольку это невозможно, поскольку танец свободен от языка, я никогда не бываю довольна тем, что пишу. Писать в каком-то смысле означает стремиться понять, так что писательство – это всегда что-то, что случается после факта, всегда процесс просеивания прошлого, а в результате, если тебе повезет, останутся вечные следы на странице. А вот танцевать – значит открываться (удовольствию, взрыву, покою); танец происходит только в настоящем – через мгновение после того, как он случается, танец уже исчез. Танец все время исчезает, часто говорит Охад. Абстрактные взаимосвязи, которые он порождает в зрителях, взаимосвязи эмоций и форм, волнение в собственном мире чувств и воображения – все это вызвано его исчезновением. Мы не представляем, как люди танцевали, когда писалась Книга Бытия; как это выглядело, например, когда Давид плясал изо всех сил пред Господом. И даже если бы мы это знали, оживить эти танцы можно было бы только через тело ныне живущего танцора, чтобы этот танцор на мгновение сделал танец нашим непосредственным ощущением прежде, чем снова исчезнет. Но писательство, цель которого – достигнуть вневременного значения, должно лгать самому себе в том, что касается времени. По сути, для писательства нужна вера в какую-то форму непреложности и неизменности – именно поэтому величайшими литературными произведениями мы считаем те, что прошли испытание столетиями или даже тысячелетиями. И меня все больше и больше смущает то, как мы лжем сами себе, когда пишем.

Так что я люблю танцевать, но больше всего я люблю танцевать в этом классе в желтой школе, в этих старых комнатах, из огромных окон которых видны красные цветы деревьев – они меня бесконечно радуют, но их название я так и не удосужилась узнать, – и где наверху Охад репетирует со своей труппой в комнате с видом на море. Преподавательница сказала, что нам нужно попытаться вызвать ощущение, будто внутри нас что-то понемногу рушится, когда мы движемся, – снаружи это незаметно, но внутри нас это все равно происходит. А потом, через несколько минут, она сказала, что теперь мы должны ощутить, как что-то рушится непрерывно – мягко, но постоянно, как будто внутри нас падает снег.

Когда занятие закончилось, я вышла на берег. Я сидела на песке и думала о том, что место у меня за спиной когда-то было пустыней. Однажды пришел упрямый человек и начертил на песке линии, и шестьдесят шесть упрямых семей встали на дюне и, вытянув ракушки, распределили между собой шестьдесят шесть участков, а потом пошли строить упрямые дома и сажать упрямые деревья, и из этого изначального акта упрямства вырос целый упрямый город, быстрее и больше, чем кто-то мог предугадать, и теперь в Тель-Авиве живет четыреста тысяч человек, охваченных общей упрямой идеей. И ветер с моря не менее упрям. Он истирает фасады зданий, разъедает и покрывает их ржавчиной, ничему здесь не дано остаться новым, но люди не против, потому что ветер дает им возможность упрямо отказываться что-то менять. А когда из Европы или Америки приезжает какой-нибудь ничего не понимающий человек и тратит свои иностранные деньги на то, чтобы снова сделать белое белым, а дырявое целым, никто ничего не говорит, потому что они знают, что все это вопрос времени, и как только город опять начинает выглядеть ветхим, они снова счастливы и легче дышат, не из злорадства, не потому, что они не хотят успеха этому человеку, приезжающему только раз в год, кто бы он ни был, а потому, что больше всего на свете, даже больше счастья, люди стремятся к цельности. Прежде всего внутри себя, а потом и в жизни, маленькой частью которой они являются.

Прилив принес пластиковый мусор, который море обточило до конфетти. Цветные кусочки были раскиданы по песку и кружились на поверхности волн. Повествование не может выдержать бесформенности, но в жизни тоже довольно мало случайностей – я ведь так написала? А надо было написать «в человеческой жизни». Потому что природа создает формы, но она же их и разрушает, и именно равновесие между этими двумя процессами наполняет природу таким покоем. Но если сильная сторона человеческого разума – это его способность создавать форму из бесформенного и очерчивать смыслы на поверхности мира через структуры языка, то слабая его сторона – в нежелании форму разрушать. Мы привязаны к форме и боимся бесформенного: нас с самого начала учат его бояться.

Иногда, читая детям по вечерам, я ловила себя на странной мысли, что, пересказывая им в очередной раз все те же сказки, библейские истории и мифы, которые люди рассказывали сотни и тысячи лет, я не подарок им делаю, а что-то у них отбираю – краду у них бесконечные возможности того, как можно осмысливать мир, слишком рано и глубоко прокладывая у них в сознании каналы связи событий и последствий. Вечер за вечером я учила их условностям. Не важно, насколько они прекрасны и трогательны, это все равно условности. Вот разные формы, которые может принимать жизнь, говорила я им. И при этом я все еще помнила то время, когда сознание моего старшего сына не воспроизводило известных форм и не следовало привычным траекториям, когда его жгучие странные вопросы о мире открывали нам мир заново. Мы воспринимали его взгляд на мир как нечто блистательное, но все равно продолжали обучать его привычным формам, хотя нас самих эти формы стесняли. Из любви. Чтобы он научился разбираться в мире, в котором ему так или иначе приходится жить. И постепенно его мысли стали меньше нас удивлять, а его вопросы стали в основном касаться значения слов в книгах, которые он теперь читал сам. В такие вечера, снова читая детям историю Ноя, или Ионы, или Одиссея, я думала о том, что эти чудесные истории, которые успокаивают их и заставляют глаза блестеть, тоже представляют собой разновидность пут.

Я пошла домой по одной из тех маленьких улочек, что вели вверх от моря, и когда вернулась на улицу Бреннер, было уже поздно и ноги у меня болели, но я все равно не могла спать.

Будьте готовы сорваться, сказала преподавательница танцев. Но пока не срывайтесь.

В два или три часа ночи включились сирены воздушной тревоги, я пошла вниз и постояла с какой-то старухой и ее дочерью на бетонной лестнице. Вой прекратился, и в тишине мы склонили головы. Когда грянул взрыв, старуха подняла голову и улыбнулась мне; улыбка эта была настолько неуместна, что могла быть вызвана только старческим маразмом. По пути обратно в постель я вынула кое-какую одежду из чемодана и запихнула в пластиковый пакет, который нашла под раковиной. Все ради неподготовленности, могла бы сказать я. Или потому, что был тот самый час, когда я, судя по всему, собирала вещи в путешествия, которые не планировала совершать. Или потому, что это могло спасти меня, когда, проснувшись утром, я столкнусь с необходимостью начать роман, который, как я теперь понимала, почти наверняка никогда не начну, хотя оставалась крошечная доля надежды, что все же начну. Открыв компьютер, я проверила новости, но еще ничего не сообщили. Я написала имейл мужу. Мне может понадобиться время, сказала я. Может быть, мне придется отсутствовать дольше, чем я рассчитывала. Больше я никак не объяснила то, что станет моим молчанием.

Есть и нет

Эпштейн вошел в дом. Вошел с песней в голове. Вошел так, как человек входит в собственное одиночество, без надежды заполнить его. У человека вроде Клаузнера должны быть подручные, так что он не удивился, встретив трех или четырех из них – они суетились, готовясь к прибытию субботы и Клаузнера. Одеты они были в джинсы и толстовки, и, если б не кипы, можно было принять их за неряшливых обитателей любого студенческого общежития в Америке. Всех, кроме одного – молодого чернокожего мужчины, клочковатые баки которого еще только пробирались потихоньку к его неухоженной бороде, но он уже нарядился в униформу набожных, темный костюм и белую рубашку. Согнувшись над гитарой в углу, он бросил на Эпштейна оценивающий взгляд, не прервав грациозного движения пальцев по струнам. Какими путями он попал сюда, задумался Эпштейн, пытаясь узнать мелодию. Он представил седеющую мать этого юноши у окна квартиры в Бронксе и уже наряженную рождественскую елку. Потом, когда обитатели дома собрались у стола, накрытого на десятерых, и Эпштейна со всеми знакомили, проникновенного гитариста представили именем Перец Хаим. Эпштейн не смог удержаться. «Но как ваше настоящее имя?» – спросил он. На что молодой человек, у которого были прекрасные манеры, очень серьезно ответил, что Перец Хаим его настоящее имя, не менее настоящее, чем Юлиус Эпштейн.

Клаузнер отправил со старого компьютера в приемной имейл, последний перед наступлением субботы, дважды перепроверил, везде ли включен свет, и потащил Эпштейна обратно на улицу, по узким улочкам к старой синагоге, куда он хотел его сводить – чтобы впитать атмосферу, сказал он, потерев два пальца друг о друга жестом, который Эпштейну говорил скорее о деньгах, чем о прекрасной атмосфере. Чтобы вдохнуть духовности. Они свернули по проходу с каменными ступенями и увидели внизу в долине большое кладбище. Оно было засажено кипарисами, конические формы которых словно были созданы чем-то еще, кроме солнца, ветра и дождя.

Внизу под окрашенными в голубой цвет надгробиями лежали великие мудрецы прошлого. Эпштейн видел голубую краску повсюду в городе: мостовая, двери, цемент между грубыми камнями, из которых построены дома, – все голубое. Это традиция, объяснил Клаузнер, чтоб отгонять злых духов. «Немножко по-язычески, – он пожал плечами, – но вреда в этом нет».

Они приблизились к арочному проему в стене, прошли через двор, покрытый большими каменными плитами, и вошли в белую комнату с высоким потолком, полную мужчин в темных пиджаках с болтающимися нитями. В их неугомонном движении по комнате не чувствовалось никакого порядка: одни пели, покачиваясь, и бороды у них стояли торчком от напряжения при общении с Всевышним, другие отдыхали и болтали, кто-то пристроился к столу, заставленному бутылками с апельсиновой газировкой и пирожными. Клаузнер взял с одного из столов белую атласную кипу и протянул ему. Эпштейн глянул на изнанку. Кто знает, на скольких головах она побывала? Он собрался сунуть кипу в карман, но сидевший за этим столом человек, служитель при кипах, сурово смотрел на него, сощурив глаза, так что Эпштейн подмигнул ему и надел кипу.

Теперь, словно подчиняясь электромагнитному импульсу издалека, вся группа запела. Эпштейну захотелось добавить свой голос – не столько запеть, сколько заорать на фоне общего хора какую-нибудь неуместную фразу, как при синдроме Туретта, – он открыл было рот, но потом закрыл, поскольку его отодвинул в сторону поток все еще входивших людей. Потом песня превратилась в обрывки речитатива, раздававшиеся с разных сторон, а с Клаузнером заговорил человек еще крупнее его, с грубой рыжей бородой, как у Исава.

Эпштейн, оказавшийся оторванным от своего провожатого, позволил толпе тащить себя в противоположном направлении, мимо полок с позолоченными книгами и корзин с шелковыми цветами. Двигаясь в водовороте черных пиджаков, он вдруг увидел огромное темное деревянное кресло с орлиными когтями внизу ножек, которое было соединено с чем-то вроде колыбели… о боже, это здесь они делали обрезания? Какое варварство! Потом он заметил проем в стене и, чтобы убраться подальше от кресла, шагнул в маленькую, похожую на грот комнату, освещенную мерцающим пламенем масляных свечей. Когда его глаза привыкли к темноте, он заметил, что находится в комнате не один: на низком табурете сидел старик со слезящимися глазами. Затхлый воздух был тяжелым и отдавал запахом стариковского тела. Маленькая медная табличка на стене, которую Эпштейн попытался разглядеть в тусклом освещении, сообщала, что в эту комнату знаменитый Лурия приходил молиться пятьсот лет назад.

Сморщенный старик хватал его за ногу, что-то ему предлагая. Эпштейна накрыла волна клаустрофобии. Казалось, что воздуха для дыхания не хватает. Псалом, хочет ли он прочесть псалом? Об этом спрашивает старик? Попросить благословения мудреца? На коленях у старика лежал пакет печенья, и когда Эпштейн отказался от книги псалмов, он замахал пакетом, тыча им в сторону Эпштейна, как слепой. Нет-нет, печенье он тоже не хочет, но старик продолжал тянуть его за брючину, и тогда Эпштейн наклонился, отцепил его артритную клешню и сбежал.

Через полчаса, когда они вернулись в «Гилгуль», у Клаузнера на лбу опять выступили капельки пота. Второй раз за неделю Эпштейн сидел за столом с толпой евреев, находившихся под воздействием этого раввина. Но, в отличие от лидеров американского еврейства, неопределенно и пышно собиравшегося, чтобы повторить свои давние заклинания, ученики за этим простым деревянным столом казались бодрыми и оживленными, готовыми к чудесам. Жадно оглядываясь, Эпштейн ждал, когда начнется шоу. На этих высотах, под собственной, полной мистики крышей Клаузнер был еще больше в своей стихии, чем в «Плазе». И сегодня Эпштейн – его почетный гость, так что проповедь раввина была рассчитана на него – если можно говорить о расчете, потому что фразы, казалось, стекают с его уст совершенно спонтанно. Покачиваясь на носках, он начал с величественного заявления:

– Сегодня с нами человек, произошедший от царя Давида!

Все обернулись. Эпштейн, произошедший от Эди и Сола, не стал его поправлять, точно так же, как никто обычно не делает замечаний фокуснику, если успевает увидеть, что тот достал из рукава лишнюю карту.

От царя Израиля Клаузнер перескочил к Мессии, который, как сказано, придет из числа потомков Давида. А от Мессии – к концу времен. А от конца времен он перескочил к началу времени, к тому моменту, когда Бог удалился, чтобы освободить место для конечного мира, потому что время может существовать только в отсутствие вечного. А от удаления божественного света, исходящего от Бога, раввин, в голубых глазах которого сиял местный свет от свечей, перескочил к пустому пространству, во тьме которого таились возможности для мира. А от пустого пространства, в котором таились возможности для мира, – к созданию мира с его днями и мерами.

Вот так этот высокий и подвижный раввин из Кливленда, переселившийся на древнюю библейскую землю, и прыгал, словно легкоатлетка Джекки Джойнер, от бесконечного к конечному. Эпштейн следил за ним невнимательно. Мысли его сегодня были расплывчаты, сосредоточиться на чем-то удавалось только на мгновение. Слова проскакивали мимо него, перекрываемые звуками арии Вивальди, равномерный пульс которой жил у него в голове с самого утра, когда он проснулся в «Хилтоне».

– Но конечное помнит бесконечное, – сказал Клаузнер, подняв длинный палец. – В нем все еще содержится воля бесконечности!

«Воля бесконечности», – повторил про себя Эпштейн, взвешивая фразу в своем сознании, как взвешивают в руке молоток, чтобы оценить, достаточно ли он мощный, чтобы забить гвоздь. Но слова рассыпались и оставили только пыль.

– Так что все в этом мире стремится вернуться туда. Стремится исправлять себя до тех пор, пока не достигнет бесконечности. Процесс исправления, самый прекрасный из процессов, которые мы называем тикун, – это система, с помощью которой работает этот мир. Тикун олам, преобразование мира, которое не может произойти без тикун га-нефеш – нашего собственного, внутреннего преобразования. В тот самый момент, когда мы включаемся в еврейскую мысль, в формулирование еврейских вопросов, мы включаемся в этот процесс. Потому что разве вопрос не есть опустошенное пространство? Пространство, которое стремится снова заполниться своей частью бесконечного?

Эпштейн глянул на свою маленькую бледную соседку, сосредоточенно нахмурившую брови с пирсингом. Она была совсем молода, даже моложе Майи, и выглядела торжествующей, как икона. От нее исходило ощущение человека, пережившего катастрофу. Поймет ли она, что делать со своей долей бесконечности, когда наконец ее получит? Рассматривая татуировки на костяшках ее пальцев, Эпштейн не был в этом уверен. Он мрачно посмотрел на часы: еще полтора часа до того, как за ним должно приехать такси. Он подумал, может, позвонить Майе, или проверить, как дела у Шлосса, или связаться с директором по развитию Израильского музея, наверняка пребывающей в душистом саду своего дома в Иерусалиме, извиниться за то, что помешал ее пятничному ужину, и объявить о решении дать ей два миллиона долларов, чтобы она заказала монументальную скульптуру имени его родителей. Что-то заржавленное, неподвижное, от чего все вокруг покажется мелким, и назвать просто «Эди и Сол».

Сначала отец, а потом внезапно мать. Его отец умирал много лет, умирал столько, сколько Эпштейн вообще его помнил, но матери полагалось жить вечно – каким еще способом она могла оставить за собой последнее слово? Эпштейн похоронил отца, все устроил – родственники, даже дальние, хотели получить экземпляр произнесенного им надгробного слова, такое оно было трогательное. Но ему нечего было им дать, он говорил без подготовки. Иона и его кузены несли на плечах сосновый гроб. «Стойте на досках! – кричал могильщик. – На досках!» Он перекинул через могилу в длину две тонкие деревянные доски, на которые они должны были встать, чтобы опустить гроб на веревках. Но они несли гроб с трудом: обутые в парадные туфли ноги скользили по раскопанной земле, и они не видели, куда их ставить. Вечером, когда все разошлись после траурной церемонии, Эпштейн плакал в одиночестве, вспоминая, как отец, лежа на больничной кровати, смотрел на свои голые, покрытые синяками ноги и спрашивал: «Как это я так поранился?»

Но он все же был в состоянии управлять тяжелым оборудованием горя и уводил свое сознание из мест, где ему грозили самые серьезные повреждения. Он организовал прибытие религиозных родственников из Кливленда и Калифорнии, договорился, чтобы ежедневно произносили кадиш, уже оплатил каменщику надгробный камень на год вперед, но, организовывая весь этот процесс, не сумел организовать свою мать, которая всегда сама все для себя организовывала, не хотела его помощи, никогда не хотела ничьей помощи, ее оскорбляло даже само предложение помощи, и однажды утром, меньше чем через три месяца после смерти отца, она спускалась одна в лифте «Солнечных островов», у нее случился сердечный приступ, и она умерла. Скончалась в машине скорой помощи, и никого с ней не было, кроме парамедика.

И Эпштейну пришлось заниматься всем этим опять. Он действовал на автомате, словно в тумане. С ним заговаривали, но он едва слышал и уходил прочь посреди соболезнований; ему все прощали, он был в шоке. Через три недели он прилетел обратно в Майами один. Его сестра Джоани не хотела участвовать в разборе вещей их родителей. Она, как обычно, предоставила заниматься всем этим своему успешному брату. Сортируя их имущество, он понимал, что ищет нечто, какое-то доказательство того, что он всегда знал, хотя ему никогда не говорили, потому что сказать хоть слово о прошлом отца означало бы нарушить законы их мира. Даже сейчас, разбирая дрожащими руками ящики с его вещами, он не мог сам себе сказать о жене и маленьком сыне, которых его отец потерял в войну. Эпштейн не знал, откуда ему об этом известно. До истоков его знания – нет, не знания, врожденного ощущения было не докопаться. Но сколько он себя помнил, столько у него было это ощущение. Оно лежало в основе всего. Не затрагивая это ощущение, его сознание тем не менее сформировалось вокруг этого вакуума, отсутствия изначального сына его отца.

В конечном счете он не нашел ничего, кроме коробки из-под обуви со старыми фотографиями матери, которых он никогда раньше не видел: живот выпирает – она как раз ждала его, – волосы треплет ветер, лицо загорелое от ближневосточного солнца, черты лица резкие и сильные. Уже тогда она действовала по своей собственной системе. Неорганизованной она не была, но все делала по-своему. Ее внутреннее устройство было скрыто от других, и тем самым создавалось впечатление, что она непроницаема. Даже прожив с ней жизнь, Эпштейн, стоя по колено в коробках из ее платяного шкафа или разбирая ее бумаги, не мог найти ключ к ней. И от Кончиты толку было мало. Он сам себе делал растворимый кофе, пока она грустила в спальне или звонила в Лиму по домашнему телефону. В буфете, за нераспечатанными коробками чая, Эпштейн заметил жестяную баночку из кондитерской Ladurée – подарок от него самого, купленный во время одной из поездок в Париж. Открыв баночку, он обнаружил на дне несколько, как ему показалось, серых бусин с зазубринами, но когда он высыпал их на ладонь, то с удивлением увидел, что это младенческие зубы. Его собственные зубы, и его мать, за которой никогда не водилось ни капли сентиментальности, хранила их шестьдесят лет. Он был так тронут, что прослезился; ему хотелось кому-то показать их, и он уже собрался позвать Кончиту в комнату. Но тут зазвонил телефон, он рассеянно сунул зубы в карман и вспомнил о них слишком поздно, только когда отправил брюки в химчистку. И сейчас он представил, морщась, как крошечные зубы смыло грязной водой в канализационные трубы.

Раввин закончил проповедь; было произнесено благословение над халой. Клаузнер отрывал от плетенок большие куски и тыкал их в тарелку с солью, один кусок засунул в рот, а остальные раскидал сидящим за столом. Такой тип грубого поведения Эпштейн, бывало, хвалил: грубость страсти, которая отказывается сковывать себя манерами. Что хорошего хоть когда-нибудь хоть кому-нибудь принес этикет? Так он начинал тираду, которую любил адресовать Лианне на долгом обратном пути от ее родителей, пока за окном машины разворачивались густые старые леса Коннектикута. Человеческая эволюция пошла не тем путем, когда из жизни постепенно исчез фактор необходимости. Как только выживание было обеспечено, появилось время для пустяков и бессмысленного украшательства, а это привело к абсурдным выкрутасам благопристойности. Столько бесполезной энергии расходовалось на соблюдение норм поведения в обществе, и в конечном счете этим не достигалось ничего, кроме притеснения и непонимания. Источником вдохновения для этой лекции были родственники Лианны и их чопорная церемонность, но как только он начинал, остановить его было уже невозможно до тех пор, пока они не въезжали на крытую автостоянку на Манхэттене: человечество ведь могло пойти другим путем, оставив неприкрытой свою внутреннюю сущность!

Лианна не могла остановить ход эволюции, поэтому она молча доставала из сумочки номер «Нью-Йоркера» и начинала его листать. С ней всегда так. Эпштейн никогда не мог до нее достучаться. Может, благодаря желанию этого достичь он так долго продержался: он снова и снова бился об эту стену, пытаясь прорваться в ее тайный внутренний двор. Постепенно он потерял настроение спорить. Окружающий мир его утомлял. Через несколько месяцев он заявил Лианне, что больше не может находиться с ней в браке. Когда они обедали в «Четырех сезонах», отмечая шестнадцатилетие ее племянницы, официант в белой куртке поднял салфетку, которую он уронил на пол, и положил ему на колени, и в этот момент Эпштейну захотелось вскочить на ноги и что-то выкрикнуть. Но что? Он представил, как обедающие поворачиваются к нему в ошеломленном молчании, представил напряжение на лицах официантов и то, как колышущиеся шторы наконец замирают, и вместо этого извинился, вышел из-за стола и по пути в туалет велел метрдотелю принести племяннице десерт из сахарной ваты с бенгальским огнем, а не со свечкой.

Сейчас, представив лицо Лианны, покрытое мелкими морщинами и слегка удивленное, как обычно бывало по утрам, когда она открывала глаза, Эпштейн почувствовал острую боль. Его всегда раздражало это ее выражение озадаченности. Он просыпался, вступая в новый день и прежний спор, всю ночь во сне готовя аргументы, а она спала и все забывала, и просыпалась озадаченной. Почему она не могла быть больше похожа на него? Он вспомнил, как в тот вечер, когда он заявил ей, что не может продолжать их брак, Лианна сказала, что он не в себе. Что он еще в шоке от смерти родителей, и сейчас не время для скоропалительных решений. Но по тому, как подергивался ее глаз, он понял – она знала что-то, чего даже он сам еще не вполне осознал. Она вовсе не была озадачена, она пришла к своим собственным выводам. Что-то должно было сломаться, и в тот момент он почувствовал, как это происходит, как тонкие косточки по очереди переламываются в его руках. Он не знал, что это будет так. Он ожидал огромного, почти неподъемного труда, но не потребовалось почти ничего. Таким легким и хрупким оказался брак. Если б он знал, был бы он осторожнее все эти годы? Или он бы сломал его давным-давно?

Из кухни «Гилгуля» вынесли дымящиеся блюда. На почерневшей сковородке лежала целая курица, желтая и ощипанная, булькающая в собственном жире. Эпштейн на мгновение задумался, не станет ли Клаузнер отрывать бедрышки и раскидывать их по столу, как халу. Но одна из девушек, похоже лесбиянка, взяла разделочный нож и занялась курицей. Эпштейну передали вдоль стола тарелку, нагруженную курятиной и картошкой. Он почти ничего не ел с тех пор, как чуть не утонул. Его желудок не выдержит этого. Почему? Потому что он проглотил немного моря? С того света до него донеслось возмущение матери. Что с ним не так? Вокруг матери клубился дым вечной сигареты. У него же всегда был железный желудок! Он глотнул кислого вина и принялся за жирную курятину. Взяв себя в руки, проглотил кусок. Все дело было в силе сознания, побеждающей тело. Давным-давно, когда Иона и Люси были еще детьми, ему поставили диагноз – злокачественная меланома. Маленькая родинка у него на груди начала однажды осенью менять цвет вместе с листьями. Но когда врач ее срезал и послал на анализ, пришел ответ, что это смерть растет у него на груди, распуская свои цветы. Выживают десять процентов, мрачно сказал врач. И сделать с этим ничего нельзя. Выйдя из его приемной и шагая по Сентрал-Парк-Вест под живительными лучами солнца, дрожащий Эпштейн принял решение: он будет жить. Он никому не рассказал о диагнозе, даже Лианне. И больше никогда не ходил к тому врачу. Годы шли и шли, и маленький белый шрам у него на груди поблек и стал почти незаметным. Его смерть стала незаметной. Однажды, проходя мимо уже забытого адреса, он заметил имя врача на медной табличке и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он поплотнее закутался в шарф и прогнал тревогу смехом. Разум сильнее материи! Да, он вылечился от шепелявости, вылечился от слабостей, неудач, усталости, от самых разных видов неспособности, и, если этого мало, он взял да и вылечился еще и от рака. Железный желудок и железная воля. Когда перед ним вставала стена, он пробивал стену. И уж конечно, он в состоянии переварить обед, пусть его и тошнит, пока он этот обед жует.

Все вроде бы пошло как надо, и только значительно позже – ели они долго, а потом еще пели под управлением Клаузнера, который подвел хор к финалу, громко и ритмично хлопая огромной ладонью по столу так, что дребезжали тарелки и вилки, – полный еды Эпштейн, не в силах больше выносить завихрение у себя в животе, вышел из-за стола и, ощупью пробираясь по темному коридору в поисках ванной, наткнулся на нее.

Дверь была приоткрыта, и в коридор лился теплый свет. Подойдя ближе, он услышал мягкое журчание воды. Ему и в голову не пришло развернуться и уйти. Отворачиваться и уходить было не в его природе, он всегда был слишком любопытен, всегда воспринимал мир как что-то данное ему с целью все рассмотреть. Но когда он заглянул в открытую дверь, увиденное вызвало у него прилив чувств. Он схватился за живот и затаил дыхание, но молодая женщина, которая сидела в ванне, упершись подбородком в колени, все равно, наверное, почувствовала его присутствие, потому что она очень медленно, почти лениво, не поднимая головы, повернула лицо в его сторону. Черные, стриженные до подбородка волосы упали назад, открыв ухо, и она спокойно уперлась в него глазами. Взгляд ее был таким прямым и неожиданным, что он ощутил его как разрыв. Разрыв по швам, которые и так расходились, но это было уже не важно. Потрясенный, он шагнул назад и при этом споткнулся. Падая во тьму, он выбросил вперед руки. Ладони его ударили по стене, и от этого звука она с плеском вскочила.

И только тогда он понял, что она его не видела. Не могла в темноте его увидеть. Но он на мгновение увидел ее всю, со стекавшей ручейками по ее телу водой. Потом дверь захлопнулась.

Эпштейн почувствовал, как желудок свело, и бросился прочь, назад по коридору. Добравшись до входной двери, он с силой распахнул ее и вылетел на улицу. Температура воздуха упала, в огромном небе затвердели сияющие холодные звезды. Он побежал через щетинистые заросли высотой ему до колен. От раздавленных под ногами растений потянуло сырым травяным ароматом. Эпштейн согнулся пополам, и его начало рвать. Рвота шла из него и шла, и, когда он уже думал, что все кончилось, она пошла опять. Трясясь и чувствуя, что это его бесконечные усилия исторгаются из него, он видел поднимающееся вверх и исчезающее облачко своего дыхания.

Он вытер рот и выпрямился; ноги у него все еще подкашивались. Определенно стоит завтра вызвать врача. Что-то идет не так. Он оглянулся назад, на дом, четко видный в лунном свете. Что он здесь делает? Он сегодня сам не свой. Похоже, уже некоторое время сам не свой. Отдыхает от самого себя. Может, в этом все дело? В отдыхе от бытия Эпштейном? И разве не может быть, что, когда он решил отдохнуть от управлявшей всей его жизнью логики, от своей великой рассудочности, ему явилось видение?

Он не мог заставить себя вернуться в дом. Пробираясь сквозь крапиву, он направлялся неизвестно куда. Обошел дом с боковой стороны, где лежали неаккуратные кучи каменных блоков и черепицы, а из каменистой земли торчала лопата. Здесь ничего никогда не заканчивается: мир строится снова и снова на той же земле, из тех же отработанных материалов. Эпштейн споткнулся, и в туфлю ему насыпалась какая-то труха. Прислонившись к стене, он стянул свой итальянский мокасин и вытряхнул грязь. Он еще не готов покоиться в земле. Стена еще сохраняла тепло солнца. Эпштейн дрожал, пытаясь впитать это тепло, и вдруг подумал: что, если она не призрак, а живая любовница Клаузнера? Возможно ли, чтобы Клаузнер рассуждал о духовном царстве и откровении божественного света, размахивая жезлом мистика, но при этом законы этого мира управляли им точно так же, как любым другим человеком? Или, может быть, она его жена? Упоминал ли раввин жену? Возможно ли, чтобы эта женщина, сама себе целый мир, сидела в унылой длинной юбке и мучительных чулках и слушала Клаузнера, а голову ее покрывал шлем из безжизненных волос?[11]

Дойдя до задней стороны дома, Эпштейн увидел свет из окна. Что теперь? Ему нужно уехать обратно в Тель-Авив, обратно в свой отель, где он сможет уснуть на своей царских размеров кровати – а больше никакое царство ему и не нужно – и восстановить в себе прежнее понимание мира. Такси уже направляется сюда. Он уедет так же, как приехал: назад, через улочки Цфата, уже утихшие в темноте, вниз по склону горы, которую теперь накрыла тьма, по темной долине, вдоль темного и сияющего моря, все в направлении, обратном тому, что было, потому что именно такова жизнь в конечном мире, так ведь? Жизнь, состоящая из противоположностей. Созидание и разрушение, здесь и не здесь, есть и нет. Всю свою жизнь он превращал то, чего нет, в то, что есть, так? Он выталкивал то, что не существовало и не могло существовать, в сияющее существование. Сколько раз, стоя на вершине своей жизни, он это ощущал? В сверкающих комнатах своего дома, пока официанты с коктейлями суетились среди гостей, собравшихся выпить в честь дня его рождения. Глядя на своих прекрасных дочерей, в каждом движении которых чувствовались уверенность и ум. Просыпаясь под потолочными балками шестнадцатого века и белым пуховым одеялом в комнате с видом на покрытые снегом вершины Альп. Слушая, как его внук играет на маленькой виолончели, которую Эпштейн ему купил, а густые коричневые оттенки дерева, из которого виолончель сделана, сияют блеском хорошей жизни. Полной жизни. Жизни, неутомимо вытолканной из нереальности в реальность. Иногда двери лифта открывали дом, в котором они с Лианной растили детей, словно занавес открывает сцену, и мир за этими дверями был так полно и безупречно выделан, что Эпштейну трудно было в него поверить. Трудно было поверить, чего достигли его вера в себя, огромное желание и бесконечные усилия.

Он устал. Ему захотелось взять телефон и найти, на кого бы накричать. Но что кричать? Где в такой поздний час еще нужно навести порядок?

Он почти дошел до окна, как вдруг услышал шорох в траве. Свет его ослепил. И все же он чувствовал – в темноте двигается человек, не животное.

– Кто здесь? – крикнул он. В ответ он услышал только пса где-то вдалеке, который не добился того, чего хотел, и продолжал лаять. Но Эпштейн чувствовал, что рядом кто-то есть, и, поскольку он еще не был готов полностью отдаться необъяснимому, он снова позвал:

– Эй, кто здесь?

– Это я, – ответил низкий голос у него за спиной, совсем рядом.

Эпштейн резко развернулся.

– Кто?

– Перец Хаим.

– Перец… – Эпштейн выдохнул и почувствовал, что у него слегка подгибаются коленки. – У меня от тебя чуть сердечный приступ не случился. Что ты тут делаешь?

– Я то же самое собирался у вас спросить.

– Не умничай. Я вышел отлить. От речи рабби голова идет кругом. Мне нужен был свежий воздух.

– А здесь воздух свежее?

Эпштейн все еще был немного сам не свой, но еще не стал совсем не-собой, так что он по привычке ответил на вызов.

– Как тебя мама зовет, Перец?

– Никак не зовет.

– Но когда-то же она тебя как-то называла?

– Она звала меня Эдди.

– Эдди. Как быть Эдди – это я могу себе представить. У меня был дядя Эдди. Я бы на твоем месте остался Эдди.

Но Перец Хаим тоже реагировал быстро – возможно, вино за обедом добавило ему дерзости.

– То есть, вы хотите сказать, оставались бы на одном месте?

И Эпштейн вспомнил, что его собственный дед, которого он никогда не знал, судя по всему, четыре раза менял имя, чтобы дурной глаз его не нашел. Но мир тогда был просторнее. Сделать так, чтобы тебя не нашли, было куда легче.

– А как ты сюда попал, Перец Хаим?

Но в этот момент у молодого человека появился шанс увернуться – свет в окне за ними погас, и они погрузились во тьму.

– Пора спать, – прошептал Перец Хаим.

Эпштейна накрыла волна усталости. Он ляжет прямо здесь на земле под ее окном и закроет глаза. Утром все будет выглядеть по-другому.

– Рабби ждет, – сказал наконец Перец Хаим. – Он послал меня за вами.

Эпштейн почувствовал в его словах осуждение. Но разве они не на одной стороне? Они же оба прибыли сюда поздно, неожиданно, но по собственному желанию. Сейчас ему представилась абсурдная картина, как он отращивает всклокоченную бороду, надевает темный пиджак, становится копией копии, чтобы прикоснуться к тому, что когда-то в древности было оригиналом.

Он ощущал запах пота, шедший от парня. Вытянув руку, он коснулся широкого плеча.

– Скажи мне, Перец, мне надо знать – кто она?

Но молодой человек фыркнул, резко повернулся и исчез во тьме. Он был на другой стороне. Очевидно, об Эпштейне он был невысокого мнения.

Такси, которое приехало за ним из Тель-Авива, отослали обратно: вручили водителю через открытое окошко плату за проезд – семьсот шекелей и еще сотню сверху. Водитель задумался, стоит ли ему злиться, но в конце концов пожал плечами – какое ему, в сущности, дело? – пересчитал деньги и подал такси назад. Эпштейн подождал, пока звук двигателя не утихнет и ночь не наполнится снова молчаливыми неизмеримыми расстояниями. Он знал, что это ошибка. Надо было уехать на этой машине, надо было сбежать, пока возможно, в знакомые измерения своего мира. Завтра он мог бы пить апельсиновый сок на залитой солнцем террасе. Надо было уехать, но уехать он не смог.

Вернувшись в дом, Эпштейн пошел на звук голосов и добрался до кухни. Девушка, разделывавшая курицу, теперь готовила кофе, доливая горячую воду из бака, и гордо тараторила: всем, кто готов был ее слушать, она говорила, что Маймонид бы в гробу перевернулся, если бы услышал их раввина. По ее манере выражаться можно было предположить, что с врачом двенадцатого века она была знакома лично. Если верить Маймониду, сказала она, существование Бога абсолютно. У него нет свойств, в нем никогда не было новых элементов. Она продолжала, пока мрачный Перец Хаим, имя которого, как Эпштейну сказали, означало «взрыв жизни», не вмешался и не заявил, что Маймонид тем не менее настаивал на существовании чудес. Он средневековый человек, объяснял Перец: принимал как рассудок, так и откровение. Девушка не сдавалась, и если бы Перец Хаим соответствовал своему имени, дошло бы до драки. Но спокойный гитарист, который пока еще не взрывался, хотя, может, как-нибудь и взорвется, прекратил спор, и разговор наконец перешел на то, что часть компании на следующий день собирается сходить в гости к мастерице-сыровару, муж которой, ортодоксальный еврей, выращивает за домом марихуану.

Эпштейн нашел раввина в его кабинете, отказался от приглашения выпить стаканчик бренди и попросил показать ему его комнату. Раввин был в восторге. Завтра он устроит Эпштейну экскурсию, покажет, как восстановил стены и арки, как возродил это место после столетнего запустения! Он покажет ему учебное помещение и маленькую библиотеку с коллекцией книг, подаренных семьей Солоковых – не знаком ли Эпштейн с Солоковыми с Восточной Семьдесят девятой улицы? Их сын, который не интересовался иудаизмом, вообще ничем не интересовался, прибыл в состоянии апатии, а уехал изучать философию, потом траволечение, а теперь, попутешествовав по всей Индии с рюкзаком, он сплел воедино нити своего просветления и открыл студию «Нешама-йога» в Вильямсбурге, а заодно продает там же на первом этаже медицинские настойки. Глубоко благодарные Солоковы подарили три тысячи книг. Эпштейн промолчал. И еще деньги на стеллажи, добавил Клаузнер.

Оглядев комнату, Эпштейн увидел, что она действительно такая простая, как было обещано: кровать, окно, стул и маленький платяной шкаф, в котором ничего не было, кроме запаха других столетий. Лампа отбрасывала на стену теплые тени. В углу находилась треугольная раковина, рядом с ней свисало с крючка задубевшее полотенце – кто знает, сколько паломников им уже вытирались? Топтавшийся у него за спиной Клаузнер перешел к теме встречи потомков Давида. При наличии небольшого пожертвования они смогли бы пригласить Роберта Алтера[12] как основного оратора. Не идеальный выбор, с его точки зрения, но Алтер привлекает широкую публику и все равно как раз будет в городе на той неделе.

А кто для рабби идеальный выбор, спросил Эпштейн, который когда-то мог вести светскую беседу даже во сне.

Сам Давид, ответил Клаузнер, резко развернувшись, и Эпштейну показалось, что он заметил в глазах Клаузнера кроме уже привычного блеска что-то еще, что-то, что он принял бы за отсвет безумия, если бы не осознавал так четко, что очень устал и в голове у него туман.

– Так вы думаете, мои корни идут от него? – негромко поинтересовался Эпштейн.

– Я это знаю.

Наконец, когда сил стоять у него уже совсем не было, паломник Эпштейн снял пиджак и сел на кровать, потом закинул на нее ноги. На одно абсурдное мгновение ему показалось, что раввин сейчас нагнется и подоткнет ему одеяло. Но Клаузнер, добившись наконец желаемого, пожелал Эпштейну спокойной ночи и обещал разбудить его рано утром. Когда он уже закрывал дверь, Эпштейн его окликнул:

– Менахем?

Клаузнер обернулся; лицо его раскраснелось от возбуждения.

– Да?

– Кем вы были до этого?

– Что? До «Гилгуля»?

– Что-то мне подсказывает, что вы не всегда были религиозны.

– Я и сейчас не религиозен, – усмехнулся Клаузнер. Но потом он взял себя в руки, и лицо его снова стало серьезным. – Да, это целая история.

– При всем моем уважении, я бы лучше об этом послушал, чем о восстановлении арок.

– Все, что вы захотите узнать.

– И вот еще, – вспомнил Эпштейн. – Почему вы назвали это место «Гилгуль»? По-моему, звучит, как будто в горле булькает.

– Название «Ливнот У’Лехибанот» – это значит «строить и быть построенным» – уже досталось заведению дальше по улице, как и пожертвование от Еврейской федерации Палм-Бич.

– А чем они там занимаются?

– Хитбодедут. Хасидской медитацией. После каждого выездного семинара они посылают учеников поодиночке в лес. Созерцать. Петь и кричать. Испытать возвышенное состояние духа. Иногда кто-то теряется, и приходится вызывать спасателей. Но слово «Гилгуль» лучше, чем его звучание, – сказал Клаузнер и объяснил, что оно означает «цикл» или «колесо», но в каббале это понятие относится к переселению душ. В более духовно высокие миры, если ты к этому готов. Хотя иногда, конечно, в более суровые.

После того как прикроватная лампа была выключена, душа Юлиуса Эпштейна зашевелилась под жесткими простынями, и он снова вернулся в ту неподатливую тьму, в которую смотрел бессчетными ночами, когда не мог спать, когда в его мозге продолжались споры, шел грандиозный сбор свидетельств его правоты. Но будет ли неуступчивая тьма выглядеть для него как-то по-другому теперь, во время перемирия, которое наступило внутри него в последние месяцы?

Слово это пришло к нему непрошенным, но было полно смысла. Потому что только в зоне перемирия – в ее жутковатой тишине, в приостановке прежнего приказа «К бою!» – он полностью осознал то, что теперь придется считать войной. Глобальной войной, множество битв которой он уже не мог назвать или вспомнить и помнил только то, что он их в основном выигрывал такой ценой, о которой не хотелось думать. Он нападал и защищал. Спал с оружием под подушкой и просыпался посреди спора. Люси однажды сказала, что у него и день-то по-настоящему не начинается, пока он чем-нибудь или кем-нибудь не возмутится. Но он рассматривал это как вид здоровья. Жизненной силы. Даже творчества, хотя последствия и были разрушительны. Столько сумасшедших кругом! В самой гуще, упершись рогами, постоянно в бою – именно это всегда наполняло его энергией и никогда не утомляло. «Оставьте меня в покое!» – иногда кричал он посреди скандала с родителями или Лианной, но на самом деле покой его не привлекал, потому что в конечном счете это значило остаться одному. Отец когда-то лупил его ремнем. Снова и снова стегал за малейшие ошибки, загонял его в угол, выпутывая черную кожу ремня из петель и хлеща по голой коже. И все же гнев в нем пробуждало скорее зрелище того, как отец неподвижно лежит в десять утра в постели с задернутыми занавесками. Страх, который он испытывал ребенком, пробираясь на цыпочках мимо комнаты отца, позже превратился в ярость: почему отец не соберется с силами и не поднимется? Почему он не встанет и не ринется в бой? Эпштейн не в силах был этого выносить, и потому начал проводить все свободное время вне дома, там, где деловито гудела живая энергия. Когда отца не валила с ног депрессия, он был невозможен по-другому – упрямый, все делающий по-своему, очень раздражительный. Эпштейн развивался в растворе крайностей между Солом и Эди – Эди, которая была перпендикулярна всему и не параллельна ничему, которая не могла не вмешиваться и обо всем желала высказывать свое мнение. Либо лежишь в депрессии, либо вооружаешься и бросаешься в атаку. Вне дома, на свежем воздухе и под солнцем, он кидался в бой. Бил первым. Обнаружил, что может быть безжалостным. «Саул убил тысячи, а Давид десятки тысяч!» И таким он вырос большим, так его переполняла собственная сила, что однажды вечером он пришел домой, и, когда отец, стоявший посреди кухни в заношенном халате, набросился на сына, сын развернулся, замахнулся и заехал кулаком отцу в лицо. Врезал ему, а потом рыдал как ребенок, прижимая кусок льда к гротескно распухшему глазу упавшего отца.

Эпштейн машинально потрогал собственный глаз, вылез из постели и подошел к окну. Что он вообще знает о человеческом милосердии?

Он ведь мог все равно уехать в Тель-Авив, если бы захотел. Мог опять вызвать такси, пройти по все еще темному коридору к ждущей машине и предупредить Клаузнера эсэмэской, сославшись на то, что забыл о назначенной встрече. Он мог оформить пожертвование в память о своих родителях институту Вейцмана или Израильскому музею, оформить гостиничный счет, оформить Моти, который пришел бы в вестибюль гостиницы с пятнами пота под мышками, чтобы проводить его и получить, как обычно, конверт с наличными, мог собрать вещи и поехать обратно в аэропорт, покинуть город, в котором он родился и в который возвращался бессчетное количество раз, чтобы восстановить то, что никогда не умел точно назвать, мог улететь со скоростью шестьсот миль в час прочь от сердца Йегуды Галеви[13], наблюдая, как Восточное побережье Америки возникает из бездонной тьмы. А когда пилот, борясь с сильным ветром, посадит самолет наискосок под нестройные аплодисменты пассажиров, удивленных, что еще живы, он прошествовал бы через пункт контроля Global Entry[14], промчался бы на такси мимо Центрального вокзала, пустого в полпятого утра, разглядел бы очертания Манхэттена на фоне неба и ощутил бы прилив эмоций, какие бывают, когда возвращаешься после того, как побывал где-то далеко, где-то, куда ты рисковал уехать без возврата. Он мог поехать домой, если бы захотел. Но он не хотел. И теперь должно случиться что-то другое.

Он почувствовал, что балласт исчез. Все, что удерживало его в пределах самого себя, исчезло. Он уперся лбом в стекло и посмотрел на огромное царство неба, снизу окаймленное зазубренными очертаниями первобытных массивов. Он почувствовал, что взволнован – не только небом, но и своей открытостью к восприятию. Что-то в нем сдвинулось, и в этой открывшейся полости нервы служили обнаженными проводниками ощущений, не имеющих цели. Он осторожно заглянул туда и обнаружил, как обычно обнаруживаешь при любом отсутствии чего-либо, что пустота куда больше, чем то, что ее когда-то заполняло.

Кадиш для Кафки

Утром все снова было спокойно, на неподвижном небе не было туч. Я почти не спала, и, как обычно во время бессонных ночей, мне казалось, что берег рассудка со знакомыми холмами и ориентирами уплывал от меня все дальше и дальше, и во мне шевелился страх, что каким-то образом я по собственной воле от него удаляюсь и выбрала для этих целей бессонницу. Я сидела на террасе сестры и пила кофе. Яркий солнечный свет раздражал глаза, но оттуда я могла высматривать Фридмана, хотя от усталости надеялась, что он все же не появится. Сидя в бабушкином кресле, я вспоминала, как она возила меня девочкой на Мертвое море. Она собирала нам с собой поесть, мы ехали в пустыню на автобусе с Центрального вокзала и через пару часов уже плавали животами вверх в соленом зеленовато-бирюзовом остатке высохшего моря, а за нами были древние горы Моава. Мы плавали на поверхности концентрированной истории, усыхавшей вследствие медленного испарения времени, и на бабушке была белая купальная шапочка, украшенная резиновыми цветами. Я представила, как Фридман тоже плавает там на спине, в своих затемненных очках, контролируя трансмиссию импульса национальной литературы, а его седые волосы колышутся в воде по обе стороны головы, словно обитатели подводного мира.

Ровно в десять он подкатил на своей белой «мазде», из окон которой лилась очередная симфония. Я заставила себя встать из старого кресла и сунула «Притчи и парадоксы» в пластиковый пакет, где уже лежала смена одежды. Несмотря на туман в голове, я схватила купальник и положила в пакет и его тоже. Я оглянулась на компьютер, который оставила раскрытым на столе после того, как посреди ночи послала имейл домой, потом закрыла за собой дверь, заперев и верхний, и нижний замки, как велела мне делать сестра, когда уходишь из квартиры надолго. Лестница была темной и прохладной, и от внезапной темноты после яркого солнца у меня закружилась голова, словно крышу над моими мыслями внезапно подняли и впустили туда холодный поток космического пространства. Прямо за пределами полной измученности должно быть что-то еще – как, говорят, за пределами голода ощущается экзальтированная просветленность и ясность. Но я всегда предпочитала читать об измененных состояниях сознания, а не испытывать их на себе. У меня и без того слишком проницаемое сознание; пару раз я пробовала психоделики, но, едва коснувшись эйфорического состояния, сразу погружалась в панику. Я села на ступенях и свесила голову между колен.

Мы ехали, и в открытые окна машины врывался теплый ветер. Фридман привез мне рогалики с шоколадом из кондитерской, я чувствовала себя лучше, так что ела их один за другим, а его собака, положив голову на мое плечо, дышала мне в ухо. Когда пару вечеров назад я обедала с Матти и рассказала ему про другого Фридмана, с которым я познакомилась и который, может, работал на «Моссад» раньше, а может, и не работал, Матти рассмеялся и сказал, что если бы все люди в Израиле, намекавшие на то, что работают на «Моссад», говорили правду, «Моссад» был бы крупнейшим работодателем в стране. Только подумай, сколько банальных семейных секретов «Моссад» невольно помог скрыть, сказал он. Честно говоря, к тому моменту я на самом деле не верила, что меня позовут написать конец «пьесы» Кафки. Идея эта теперь казалась такой смешной, что не было смысла обдумывать ее всерьез. Собака и рогалики, мятый пакет с растрепанными книжками в бумажной обложке, кошки, «Моссад» и Фридман, который, возможно, вышел в отставку и просто искал способ развлечься, – все это показалось мне почти игрой. Я тоже была сейчас, можно сказать, в отставке относительно моей прежней цели. То есть цели написать роман, хотя на самом деле написать мечтаешь обычно не роман, а нечто гораздо более всеохватывающее, так что используешь слово «роман», чтобы скрыть манию величия или призрачную надежду. Сейчас я не могла писать роман точно так же, как не могла строить планы, потому что мои проблемы в работе и в жизни сводились к одному и тому же: я перестала доверять любым формам, которые могла придать чему бы то ни было. Или вообще перестала верить в свой инстинкт придавать чему бы то ни было какую бы то ни было форму.

Я тут просто за компанию, убеждала я себя, пока Фридман переключал передачи. Просто чтобы убраться на какое-то время от воя сирен, и еще потому, что мне нравится Иудейская пустыня настолько, насколько мне вообще может нравиться какое-то место: ее запах и ее свет, ее миллионы лет, несколько тысяч из которых были вписаны в меня известными и неизвестными путями, встроены так глубоко, что их не отличить от памяти. Если я не уточняю, куда мы едем и почему, то только потому, что не хочу знать. Чего я хотела – так это откинуть голову и закрыть глаза, довериться ненадолго кому-нибудь, чтобы можно было отдохнуть и не думать.

Отдохнуть, но еще – как я бы предположила, если бы не вымоталась так сильно – чтобы меня увлекли куда-то, куда я не собиралась идти. Давно я не позволяла, чтобы со мной такое случилось. Сейчас мне казалось, что я составляла планы, сколько вообще себя помнила. Я действительно отлично умела и планировать, и исполнять задуманное: шаг за шагом, с такой точностью, что если бы я пригляделась внимательнее, то увидела бы, что движущим импульсом для моего ригоризма было что-то вроде страха. В юности я думала, что буду жить свободно, как писатели и художники, которых я считала своими героями. Но мне не хватило храбрости сопротивляться течению, тянувшему меня к условностям. Я недостаточно далеко зашла в глубоком, горьком и ярком воспитании личности, чтобы узнать, что могу выдержать, а чего не могу, – узнать, насколько я могу переносить стеснение, беспорядок, страсть, нестабильность, удовольствие и боль, – прежде чем выбрать повествование своей жизни и взять на себя обязательство его прожить. Когда пишешь о чужих жизнях, на какое-то время забываешь тот факт, что планы, которые ты построил на собственную жизнь, уводят тебя от неведомого, а не притягивают к нему. В глубине души я всегда это знала. Но хотя по ночам, когда я пыталась заснуть, мое тело подергивалось, как оно подергивалось в ту ночь возле сияющего черного озера, когда я согласилась выйти за своего будущего мужа, я пыталась это игнорировать, как игнорируешь необъяснимый винтик, оставшийся после сборки кровати, в которой ты собираешься спать. И не только потому, что мне не хватало мужества признать то, что я ощущала в себе и в мужчине, с которым согласилась связать свою жизнь. Я это игнорировала еще и потому, что я также стремилась к красоте и цельности той самой формы, которую больше всего восхваляет природа (и несколько тысячелетий евреев): матери, отца и ребенка. Так что я отказалась от подведения баланса, для которого мне потребовалось бы предвидеть, что случится со всеми нами, как только форма будет собрана, как только все атомы в нас выстроятся. Вместо этого, боясь того типа бурных эмоций, какие ребенком видела в своей семье, я привязала себя к мужчине, у которого, похоже, был сверхъестественный талант к постоянству, не важно, что происходит внутри или снаружи. А потом я привязала себя к привычкам и распорядку высокоорганизованной, дисциплинированной, здоровой жизни, как будто от этого все зависело, как будто для здоровья и счастья моих детей нужно держать в узде не только все мои часы и дни, но и мои мысли и весь мой дух. Тем временем другая, несформированная и безымянная жизнь становилась все более и более тусклой, все менее доступной, пока я не умудрилась полностью закрыть дверь в нее.

Мы проехали по улице Короля Георга мимо входа в парк, куда я часто водила детей играть и лазать по огромному гимнастическому снаряду с канатами, с вершины которого, как они утверждали, видно было море. Фридман сказал, что нам придется сделать еще одну короткую остановку перед тем, как ехать дальше. Я решила, что он, наверное, что-то забыл дома, и стала гадать, как выглядит его жизнь. Я представила квартиру, полную старых книг, и вообразила жену, большегрудую и домовитую, с короткими седыми волосами, которые так часто встречаются у определенного типа израильских женщин за шестьдесят. Кибуцная стрижка, как называет ее один мой друг, хотя мне она всегда напоминала концлагеря, или напоминала бы, если бы ее строгость не сочеталась так часто с огромными сережками и внуком или внучкой. Йегудит или Руфь из Хайфы. Отец – врач из Германии, мать – пианистка, которая давала уроки музыки, оба пережили Холокост, и Йегудит или Руфь пришлось вырываться из их тьмы на свободу, хотя она стала психологом и всю взрослую жизнь старалась разобраться в чужих травмах. Тот тип женщины, к которой приходят посидеть на кухне, когда она не занята на работе, которая сорок лет гуляет каждое утро с одними и теми же двумя подругами. Я ее уже любила, эту Йегудит или Руфь; я уже готова была устроиться за ее кухонным столом, накрытым пластиковой скатертью в цветочек, и рассказать ей все. Но ехали мы не к квартире Фридмана, а к улице, названной в честь голландского шлифовщика линз.

Фридман припарковал машину напротив здания, к которому приводил меня два дня назад, где Кафка и кошки сожительствовали в нечистом союзе, ожидая вердикта судов. Я думала, что он прочтет мне еще одну лекцию, но на этот раз он вышел и сказал мне подождать. Всего несколько минут, обещал он, и не успела я возразить, как он захлопнул дверь и пошел с тросточкой через улицу.

Собака скулила, пока Фридман не исчез внутри подъезда, а потом завыла, возмущаясь ужасной несправедливостью. Она металась взад-вперед по растрескавшемуся кожаному сиденью, изодранному за долгую историю такого взволнованного ожидания. Я попыталась ее успокоить, но не знала, как ее зовут и какие слова она понимает, так что толку не добилась. Когда она, казалось, вот-вот подавится собственным быстрым дыханием, я перелезла через рычаг переключения передач и забралась на заднее сиденье рядом с ней. Она несколько раз прошагала по мне и наконец, несмотря на трагедию, устроилась у меня на коленях, растопырив передние лапы. Я легонько подергала складки кожи у нее на загривке, точно так же, как делала со своей собакой, с которой жила почти столько же лет, сколько с мужем.

Прошло десять минут, пятнадцать. Я вспомнила историю, которую много лет повторял мне друг, про то, как он в юности ездил в Прагу. Однажды вечером он хорошо набрался и преисполнился убеждения, что должен пойти и поцеловать Староновую синагогу, которая находилась прямо напротив того места, где он жил. Следующим утром он проснулся целым и невредимым, все еще обнимая синагогу – очевидно, за ним присматривали останки голема, по легенде погребенного на ее чердаке. Днем он решил пойти на еврейское кладбище в Страшницах, к Кафке. Писателя похоронили рядом с отцом, сказал мне друг, – это было, вероятно, худшее оскорбление, которое он только мог себе представить. Мой друг решил произнести кадиш по Кафке. Закончив и собравшись уйти, он повернулся и увидел тот же могильный камень. Он остолбенел. Через несколько минут подошли какие-то молодые ребята и объяснили, что они только что закончили копию могильного камня Кафки для съемок фильма и оставили его тут, пока ходили поесть. Я прочел кадиш и для копии, сказал мне друг. Потом он помог им загрузить муляж в грузовик. В кузове лежал оттиск, который они сделали с настоящего камня, и он спросил, нельзя ли его взять.

Я гадала, чем Фридман мог там заниматься. Собака успокоилась, ее жаркое дыхание стало ритмичным. Я представила комнаты за оконными решетками, заставленные мебелью, влажный воздух от домашних растений, медленно роняющих желтые листья на беспорядочно сваленные выцветающие рукописи Кафки, страницы которых наверняка воняют кошачьими феромонами. Меня раздражало, что мне не дали на все это посмотреть самой, и я наконец спихнула собаку с колен и вылезла из машины. Кошек сегодня не было – может быть, они собрались внутри, чтобы поваляться на пражских чернилах, – но их запах все еще висел в воздухе, и маленькие грязные мисочки на земле подсказывали, что они довольно скоро вернутся. Я нашла имя Евы Хоффе рядом с верхней кнопкой звонка, но, представив, как старая дева со спутанными волосами смотрит, моргая, в глазок своим увеличенным глазом, я отпрянула и зашла под широкие листья фиговой пальмы, стряхнув с лица липкую паутину.

После первой встречи с Фридманом я вечером почитала в интернете про суд по поводу архивов Кафки. Там подтверждалось все, что он мне сказал: дело, которое еще обсуждалось, сводилось к вопросу, являлись ли рукописи Кафки – и в каком-то смысле сам Кафка – национальным достоянием или частной собственностью. Пока вердикт не вынесен, но, тем не менее, суд удовлетворил запрос Национальной библиотеки на инвентаризацию бумаг, находящихся во владении Евы Хоффе. Ева, которая называла архив продолжением ее собственного тела, сравнила это с изнасилованием. После того как две апелляции были отклонены, у нее наконец выцарапали ключи от депозитных ячеек в Тель-Авиве, но эти ключи не подошли к замкам. В тот день, когда ячейки должны были наконец вскрыть в присутствии юристов, Ева, рассказывают, вбежала в банк с криком, что бумаги принадлежат ей. Но не важно, насколько безумной она иногда выглядела, насколько странными казались рассказы о ее поведении, насколько трудно было Государству Израиль признать, что еврейский писатель, который так много значит для огромного количества людей, может принадлежать кому-то еще, кроме нации, у ее притязаний были некоторые юридические основания. Результаты инвентаризации не оглашали, но газета «Га-Арец» подтвердила, что у нее имеется много оригинальных материалов Кафки. И они либо принадлежат всем, то есть никому, либо Израилю, либо только ей.

Подойдя к окнам на первом этаже, я увидела, что за решеткой из толстых белых прутьев был второй слой защиты – проволочная сетка, как в клетках для мелких животных. Было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Вид с торца было еще суровее: эркер, в котором обычно устраивают что-то вроде террасы, был гротескно замурован ржавыми перекладинами и грязной решеткой, залатан и укреплен по углам, демонстрируя параноидальную одержимость и упрямство. А может, подумала я, эти решетки признак не столько больного разума, потерявшего контакт с реальностью, сколько абсурдной реальности того, что, наперекор всему, находится внутри, – что-то настолько редкое и уникальное, что некоторые люди ни перед чем не остановятся, чтобы прибрать это к рукам? Говорили, что пару лет назад в квартиру вломились, хотя сообщения об этом инциденте в израильских газетах позволяли предположить, что в этом был замешан кто-то «свой».

Я услышала, как что-то движется. Изменив фокус зрения так, что металлическая решетка расплылась фоном, я увидела тощую черную кошечку, которая втиснулась между решеткой и сеткой и пробиралась по узкому пространству между ними. Если бы я в такое верила – а я, наверное, верила, – я бы сочла, что это знамение. Через минуту я услышала, как по ступенькам тащат что-то тяжелое, как труп, и поспешила вернуться к подъезду. И тут появился Фридман, тянувший за собой черный чемодан. Швы местами разошлись, ручка замотана липкой лентой. Чемодан больше подошел бы бродячему продавцу бокалов для кидуша, чем человеку из «Моссад», или даже бывшему сотруднику «Моссад», или даже бывшему сотруднику отдела еврейской литературы, расположенному в чулане «Моссад». Но это не помешало мне поверить, что в чемодане лежат потерянные бумаги Кафки, и я почувствовала, как у меня екнуло сердце,

Но Фридман не хотел об этом говорить. Еще не время, сказал он, поглядывая в зеркало заднего вида, пока мы отъезжали. Сначала ему надо кое-что мне сказать. Можно будет остановиться в Иерусалиме по пути в пустыню и поесть в маленьком тихом вегетарианском ресторанчике в Доме конфедерации в Ямин-Моше с видом на стены Старого города. Там мы сможем поговорить спокойно.

Все происходящее и так казалось довольно странным, но с того момента, как чемодан оказался у нас в руках, все стало еще более странным. Сейчас мне кажется, что до чемодана я действовала в рамках привычных законов мироздания в сочетании с необычными обстоятельствами, а вот после него эти рамки начали подрагивать и слегка гнуться. Больше того, мне кажется, что я, сама того не зная, уже очень давно двигалась к этим изгибам, то есть двигалась к чемодану – об этом чемодане я в каком-то смысле знала лет с семи, с тех пор, как мне его вручили в виде рассказанной истории. Но мне пришлось ждать много лет, пока он наконец не открылся.

Эту историю рассказала женщина, которая в детстве присматривала за нами с братом. Она жила в нашем доме почти десять лет – ей было двадцать два, когда она поселилась у нас, – но слово «няня» или даже «бебиситтер» к ней никак не подходило: для этого она была слишком дикой, слишком свободной и чуждой условностей. А еще она тяготела к мистике, и, хотя выросла в католической семье, ее вера питалась многими источниками и не следовала никаким предписаниям. Ее комната в нашем доме была просто набита кристаллами и изображениями богинь, мудрецов и диснеевских персонажей, которых она рисовала аэрографом, а на шее она носила маленький портрет Иисуса в терновом венце, и капельки крови на нем одновременно завораживали нас и вызывали тошноту. Но мы не видели в Анне никаких признаков набожности и покорности; она много рассказывала нам о своем детстве, и все ее истории были всегда про подрыв не только авторитетов в ее жизни, но и всего, что жило согласно правилам нормальности и отрицало магию, которую она видела на всех стыках и во всех щелях. Та конкретная история была про работу, на которую ее наняли в девятнадцать, за несколько лет до того, как она поселилась у нас. Скорее, это даже была не работа, а дело – ей нужно было посреди ночи забрать черный чемодан в одном месте и ехать три часа на машине, чтобы отвезти его в другое место, и все. Не помню, как именно Анна объяснила, что находилось в чемодане, но мы понимали: это было противозаконно, и поездка была для нее опасной. Она рассказывала в основном про то, как ехала, перепуганная, по темной извилистой дороге, и вдруг за ней стала следовать машина, представлявшая собой точную копию той, которую вела сама Анна. Мы умоляли ее рассказать нам, что было в чемодане, но она отказалась. Брат предположил, что он был набит деньгами, а я – что там было волшебное ожерелье. Но Анна, которая в некоторых отношениях знала нас лучше, чем наши собственные родители, сказала, что ответа нам придется подождать до церемонии бар мицва моего брата, то есть еще четыре года.

Шли годы; иногда брат или я заговаривали про чемодан, чтобы проверить, не раскроет ли Анна секрет его содержимого. Но Анна только напоминала, что надо дождаться оговоренного времени. И наконец наступила бар мицва моего брата – наступила и прошла, а мы не спросили. Может, забыли, а может, стали уже достаточно большими, чтобы самим угадать ответ, и стеснялись спрашивать. Но в результате тайна стала вечной, и то, что Анна нам дала этой историей с чемоданом, прожило дольше бесчисленного множества других вещей, которые нам давали за эти годы, – вещей, которые мы теряли или забывали.

С Кафкой в багажнике Фридман выехал на шоссе. Оно шло мимо пальм и кипарисов, мимо полей, над которыми темные стаи скворцов внезапно в унисон меняли направление, а потом снова резко поворачивали в другую сторону. Мимо нового города Модиин, после которого пейзаж стал старше и из-под травы выглянул белый череп мира. Мы ехали мимо холмов, вдоль склонов которых тянулись обвалившиеся стены давно заброшенных террас, а вот древние оливковые деревья росли там рядами как ни в чем не бывало, ехали мимо арабских деревень и пастуха, ловко спускающегося с холма вслед за своими овцами. По обеим сторонам дороги появилась металлическая ограда с витками колючей проволоки наверху; мы проехали через контрольно-пропускной пункт, где стояли часовые в шлемах, рассчитанных на бунт, и в темной униформе с пуленепробиваемыми жилетами, из-за которых они выглядели толще, чем были на самом деле. Через несколько миль ограду сменили высокие бетонные стены, тянувшиеся до самых окрестностей Иерусалима, где их, в свою очередь, сменили сосновые леса. Мы въехали в город и миновали парк Сакер, улицы Рехавии, восстановленную мельницу Монтефиори и восстановленный отель «Царь Давид», когда-то взорванный, когда-то находившийся на ничейной земле, когда-то, не очень давно, послуживший местом свадебного торжества моего брата.

Фридман поставил машину на небольшой площадке рядом с парком, высадил собаку с заднего сиденья и повел меня вниз по широкому склону холма, облепленному воронами. Каменный Дворец нации был единственным строением в окрестностях. Вокруг него раскинулся сад из оливковых деревьев и пальм; пахло лавандой. В пустом ресторане единственный официант подвел нас к столику у окна, из которого открывался вид на неширокую долину и стены, построенные Сулейманом Великолепным. Собака, постанывая, улеглась на обутые в сандалии ноги Фридмана. Официант пошел за миской воды для нее, а Фридман принялся перебирать мятые ксерокопии, которые принес из машины в плотно набитом кожаном портфеле. Только после того как у нас приняли заказ и официант, судя по всему, служивший также и поваром, скрылся на кухне, Фридман с напрасной надеждой окинул внимательным взглядом пустой ресторан, чуть наклонился ко мне и наконец начал, понизив голос.

Следующие два часа я слушала его невероятную историю. Она была настолько невообразимой, что поначалу я подумала: наверное, Эффи, тот еще сочинитель, свел меня с одним из своих собратьев, да еще и, возможно, склонного к галлюцинациям. Я решила, что подожду, пока он не закончит – история была слишком сенсационная, чтобы не дослушать ее до конца, – но когда с обедом будет покончено, я выйду на минутку и позвоню Эффи. Он меня в это впутал, он пусть и выпутывает. По крайней мере, он сможет подвезти меня обратно в Тель-Авив.

И все же чем дольше Фридман говорил, тем меньше я понимала, чему верить. Я знала, насколько невероятным было то, о чем он мне рассказывал. И знала, что если бы каким-то чудом это действительно имело место, то ни за что не смогло бы оставаться в тайне все эти годы: прошло почти девяносто лет с тех пор, как Кафка умер в санатории возле Вены. Но под воздействием убедительного красноречия и авторитетного вида Фридмана, а также его, судя по всему, всеобъемлющих знаний о Кафке я начала признавать туманную и маловероятную возможность того, что его рассказ может быть правдой. И, пожалуй, как это бывает со всеми невероятными вещами, которым мы поддаемся, я хотела верить, что так могло случиться: что Кафка действительно мог окончательно пересечь порог, проскользнуть в щелку в закрывающейся двери и исчезнуть в будущем. Что через тридцать пять лет после его похорон в Праге и тайной перевозки в Палестину он мог мирно скончаться во сне октябрьским вечером 1956 года, известный, если он вообще кому-то был известен, только как садовник Аншель Пелег. Что в Тель-Авиве, недалеко от квартиры моей сестры, мог существовать дом, а за домом сад, и в этом саду, теперь диком и заросшем, могло расти апельсиновое дерево, которое посадил сам Кафка. В последний раз, когда Фридман там был, как он мне сказал, ворона прямо с неба упала замертво ему под ноги, просто так, без причины.

II

Гилгуль

Из прежней жизни он взял только свое еврейское имя, Аншель. Это на идише уменьшительное от Ашер. Его употребляют также вместо имени Амшель, которое происходит от немецкого amsel, что значит «скворец». Конечно, можно было взять вместо этого имени какое-нибудь другое, из тех, что чаще выбирали эмигранты в Палестину, – Хаим, Моше или Яаков, – но в имени Аншель сохранилось эхо фамилии, от которой ему пришлось отказаться и которая однажды станет более знаменитой, чем он мог себе представить. Kavka по-чешски значит «галка», и это настолько распространенное слово, что Герман Кафка выбрал этого представителя семейства врановых в качестве фирменного знака для своего галантерейного бизнеса. То, что его сына Франца притягивали превращения людей в животных и временами животная ипостась была ему ближе, очевидно по его произведениям, которые однажды прочитает весь мир. К тому же благодаря блестящим черным волосам, надвинутым на лоб, словно строгая шапочка, пронзительным, широко расставленным глазам и клювообразному носу писатель из всего животного царства больше всего напоминал галку – и это, по утверждению Фридмана, одна из тех чистых случайностей, которые Кафка во многих своих рассказах замечательно раскрывал как отражение противоречивых внутренних страстей. Фамилия Пелег, которую он взял, была популярна среди прибывавших в Третью алию, поэтому можно предположить, что ее выбрали ради анонимности; скорее всего, это сделал кто-то из должностных лиц, кто не нашел причины возражать против имени Аншель или не сумел разглядеть скрытого в нем скворца, которого Кафка умудрился протащить.

Он едва пережил дорогу. Когда корабль пришвартовался в Хайфе, палубным матросам, которые привязались к этому доброму бледному и невероятно худому человеку, пришлось выносить его на берег, поэтому первое, что он увидел на Земле обетованной, было поднимающееся над ней ярко-синее, абсолютно безоблачное небо. Ребенок, встречавший на пристани какого-то родственника, заплакал, думая, что выносят труп. Так что первая фраза на иврите, которую Кафка услышал в Палестине, была: «Папа, отчего он умер?» И этот невероятно худой человек с лицом, обращенным к небу, человек, который всегда был посмертен сам в отношении себя, впервые за неделю улыбнулся.

Он ведь много лет готовил спектакль о собственной смерти, не так ли? «“Прочь отсюда, только прочь отсюда!” Помните эту строчку?» – спросил Фридман; очки отбрасывали непроницаемую тень на его глаза. Так воскликнул всадник в одной из притч Кафки, когда его спросили, куда он едет, но эту фразу вполне можно было бы выбить на могильном камне Кафки на еврейском кладбище в Праге в качестве эпитафии. Он всю жизнь мечтал о побеге, но не в силах был заставить себя даже уехать из квартиры родителей. Застрять, как в ловушке, в окружении, которое приводит тебя в недоумение, которое враждебно твоему внутреннему состоянию, в окружении, в котором тебя ждет тупое непонимание и издевательства, просто потому, что не видишь, как из этого окружения выбраться… Вам наверняка не нужно напоминать, напомнил мне Фридман, что из этого материала Кафка творил великую литературу. Никому – ни Йозефу К., ни Грегору Замзе, ни Голодарю, ни мыши, которая убегает (в то время как мир сужается в сторону мышеловки), не осознавая, что ей нужно просто сменить направление, – никому из них не удается выбраться из абсурдных условий своего существования; они могут только умереть по причине этих условий. Разве не удивительно, что из всего им написанного Кафка считал лучшими те тексты, в которых воплощал собственную смерть? Однажды он сказал Броду, что секрет этих текстов в том, что его литературные ипостаси страдали и считали смерть жестокой и несправедливой, но сам он радовался идее смерти. Не потому, что хотел покончить со своей жизнью, сказал Фридман, понизив голос и наклонившись ко мне через стол, а потому, что считал, что никогда по-настоящему не жил. Мягкие седые волосы Фридмана рассеивали свет, и на мгновение показалось, что у него над головой нимб. Он продолжил: описывая в письме Броду собственные воображаемые похороны, Кафка заметил, что земле наконец-то предали тело, которое всегда было трупом.

Туберкулез, который убил бы его в Праге, в Палестине начал постепенно отступать. Есть искушение объяснить это заботой прекрасных врачей или частыми поездками в пустыню, где сухой воздух творил чудеса с его легкими, но выбрать такое объяснение, сказал Фридман, означало бы приписывать реальности силу, которая на самом деле принадлежала самому Кафке. Он всегда утверждал, что болезнь легких, которой он страдал, как и бессонница, и мигрени, представляла собой просто переливающуюся через край болезнь его духа. Болезнь, вызванная ощущением, что он в ловушке и задыхается, что ему не хватает воздуха, чтобы дышать, и безопасного места, чтобы писать. Во время самого первого кровотечения, пока кровь еще шла, он почувствовал, как в нем зашевелилось радостное волнение. Потом он написал, что никогда не чувствовал себя лучше и той ночью впервые за много лет хорошо выспался. Для него эта ужасная болезнь стала исполнением глубинного желания. И хотя она почти наверняка должна была его убить, сказал Фридман, пока что она служила ему отсрочкой – от брака, от работы, от Праги и от его семьи. Он тут же, без проволочек разорвал помолвку с Фелицией. После этого он подал заявление о немедленном уходе со своей должности в Обществе страхования рабочих от несчастных случаев. Ему дали только временный отпуск, и последовавшие за этим восемь месяцев были, как часто говорил Кафка, счастливейшими в его жизни. Он провел их на ферме своей сестры Оттлы в Цюрау в почти эйфорическом состоянии, работал в саду и в поле, кормил животных и писал. Он всегда считал, что причина нервных расстройств у его поколения состоит в потере корней, связи с сельской родиной отцов и дедов, в потере контакта с самими собой посреди клаустрофобной тесноты городского общества. Но только во время выздоровления в Цюрау, сказал мне Фридман, у Кафки появилась возможность испытать на себе лечебное воздействие контакта с землей. Он начал со всем пылом поддерживать сионистские сельскохозяйственные школы, которые открывались по всей Европе, и попытался убедить Оттлу и некоторых своих друзей записаться в такую школу. В том же году он начал самостоятельно изучать иврит, и в Цюрау старательно прошел шестьдесят пять уроков по учебнику, дойдя до такого уровня, что был в состоянии писать Броду на иврите. Тоска по утерянной связи с землей и по древнему языку сплелись вместе и слились в нечто более конкретное, и именно в этот период Кафка начал серьезно продумывать свою фантазию об эмиграции в Палестину.

Возможно, он никогда не был настолько пылким или увлеченным сионистом, как его ближайшие друзья, сказал Фридман. Макс Брод, Феликс Вельтш и Хуго Бергманн, его самый давний школьный друг, активно участвовали в этом движении. Сначала они входили в студенческую группу «Бар Кохба» в Праге, потом писали статьи, читали лекции и считали своим долгом совершить алию. Тем не менее знаменитые слова Кафки о сионизме: «Я им восхищаюсь, и меня от него тошнит» – отражают скорее его характер, не выносивший подчинения любой идеологии, чем что-то еще. Он взахлеб читал сионистские газеты и журналы и публиковал в них свои рассказы. Он был на сионистской конференции в Вене и даже обещал рекламировать акции «Га-Поалим», Банка рабочих. Именно через контакт с такими мыслителями, как Бубер и Бердичевский, лекции которых он слушал в Праге, Кафка познакомился с хасидскими народными сказками, мидрашами и каббалистическим мистицизмом, которые оказали такое сильное влияние на его творчество. И чем больше он был заворожен и поглощен этими текстами, сказал Фридман, тем больше его интересовала та далекая и утерянная родная земля, из которой они произошли и к которой отсылали.

Но все же, сказал Фридман и поднял толстый палец, по-настоящему понять, почему Кафке понадобилось умереть, чтобы сюда приехать, почему он готов был ради этого всем пожертвовать, можно, только поняв ключевой момент. И вот в чем он состоит: его воображение вдохновлялось отнюдь не потенциальной реальностью Израиля. Вдохновлялся Кафка, напротив, его нереальностью.

Тут Фридман помедлил, глядя на меня водянистыми серыми глазами. Мне опять показалось, что он в раздумьях, что суд присяжных еще не вынес вердикт на мой счет, хотя, казалось бы, для этого уже было слишком поздно, раз мы оказались тут, за столом, друг напротив друга, с чемоданом Кафки в багажнике и его тайной, высказанной в открытую.

Фридман спросил, помню ли я самое первое письмо, которое Кафка написал Фелиции. Но он написал Фелиции около восьмисот писем. Нет, сказала я, первое не помню. Ну, они познакомились за несколько недель до этого, объяснил Фридман, и в продолжение знакомства Кафка напомнил ей, что она обещала поехать с ним в Палестину. В каком-то смысле их взаимоотношения начались с этой фантазии, и можно сказать, добавил Фридман, что все пять лет они в этом же духе и продолжались, потому что какой-то частью себя Кафка наверняка всегда знал, что не сможет или не станет на ней жениться. Когда эпистолярные отношения между ними установились и Фелиция извинилась, что недостаточно быстро отвечает, Кафка сказал, что ей не нужно себя винить, она просто не знает, куда или даже кому писать, потому что его невозможно найти. Он никогда по-настоящему не жил; он ощущал, что существует только в нереальности литературы, так что в этом мире адреса у него не было. «Вы понимаете?» – спросил Фридман с напором. В каком-то смысле Палестина была единственным настолько же нереальным местом, как литература, потому что когда-то ее изобрела литература и потому что ей все еще предстояло быть изобретенной. Так что если у Кафки и была духовная родина, место, где он мог действительно жить, эта родина могла быть только тут.

Фантазия об отношениях с Фелицией, возможно, и началась с фантазии о жизни в Палестине, продолжил Фридман, но вот жизнь в Палестине Кафка воображать так и не перестал. С годами эта фантазия просто меняла форму. Он представлял, как занимается физическим трудом в кибуце, питаясь только хлебом, водой и финиками. Он даже написал манифест для подобного поселения – «Рабочие без владений», где описывал рабочий день продолжительностью не более шести часов, личное имущество, включавшее только книги и одежду, и полное отсутствие юристов и судов, поскольку личные взаимоотношения будут основываться исключительно на доверии. Позже, когда Хуго Бергманн совершил алию и стал директором Еврейской национальной библиотеки в Иерусалиме, Кафка представлял, как в уголке библиотеки у него будет небольшая скамья переплетчика, где его оставят в покое среди старых книг и запаха клея.

Но прекраснее всего была, по мнению Фридмана, последняя фантазия Кафки, которую тот развивал весь последний год перед своей смертью в Европе, – возможно, потому, сказал Фридман, что она была самой кафкианской. В тот последний год он встретил и полюбил Дору Диамант, дочь хасидского раввина, которая разделяла мечту Кафки об эмиграции в Палестину. Они решили, что откроют в Тель-Авиве ресторан, где Дора станет готовить, а Кафка будет официантом. Он все чаще и чаще говорил об этой мечте, особенно своей молодой учительнице иврита Пуа Бен-Товим, которая много лет спустя отметила, что Дора не умела готовить, а из Кафки вышел бы ужасный официант, но при этом в те годы в Тель-Авиве полно было ресторанов, которые держали точно такие же парочки, и в этом смысле сюрреалистичная фантазия Кафки оказалась реальнее, чем можно подумать. «Вы только представьте, – сказал Фридман с усмешкой, – деревянные столы, на стене как бы в насмешку висит выцветший плакат с Пражским замком, под стеклянным колпаком на прилавке сладкий пирог. И официант в короткой темной куртке, с черными волосами, выступающими треугольником надо лбом, с легкой лукавой усмешкой прихлопывает муху».

Понизив голос, чтобы его не услышали потомки Кафки, вытирающие стаканы возле эспрессо-машины, Фридман сказал мне, что лет тридцать назад один из биографов Кафки нашел в Иерусалиме Пуа Бен-Товим и опубликовал интервью с ней в «Нью-Йорк таймс». Ей тогда было под восемьдесят, ее уже звали доктор Пуа Менчель, и, если читать между строк, из этой статьи можно понять, как работала кафкианская дым-машина – так назвал ее Фридман. Запустил эту машину Брод, но она не могла бы сработать без Бергманна и Пуа, оба они сыграли ключевую роль в том, чтобы тайно привезти Кафку в Палестину. В восемнадцать лет Пуа устроилась на работу в библиотеку Бергманна; считается, Бергманн заметил, что она слишком хорошо подготовлена для этой работы, и послал ее в Прагу изучать математику, и даже устроил так, чтобы она поселилась у его родителей. Вот последнее, как сказал Фридман, вызывает вопросы. Или вызвало бы, если бы кому-то пришло в голову усомниться в официальной биографии, согласно которой Бергманн отправил Пуа в Прагу не в качестве гонца, не затем, чтобы начать работу над тайным планом, постепенно обретавшим форму, а просто по доброте душевной, а уже потом состоялось ее знакомство с Кафкой, и Пуа начала дважды в неделю давать Кафке частные уроки иврита.

К приезду Пуа в 1921 году Кафка был уже очень болен. В интервью, которое она дала ничего не понимающему биографу, нашедшему ее шестьюдесятью годами позже, она описывала мучительные приступы кашля, которые прерывали их занятия, и огромные темные глаза Кафки, умолявшие ее продолжать, позволить ему выучить еще одно слово, потом еще одно. К концу занятий Кафка добился такого успеха, что они смогли вместе прочитать часть романа Бреннера. Однако в своей статье в «Таймс» биограф Кафки также отмечает, что после того, как Пуа Бен-Товим бросила изучать математику и переехала в Германию, а Кафка последовал за ней, поселившись рядом с летним лагерем для еврейских детей, где она работала, она внезапно уехала и больше никогда с ним не встречалась. Среди гор воспоминаний, появившихся по следам посмертной славы Кафки, большая часть или не отличается точностью, или написана лицами, не вызывающими доверия, но среди них нет ни одного слова, написанного Пуа Бен-Товим, отмечает биограф. И когда он наконец нашел ее в Иерусалиме и она любезно пригласила его в свою заставленную книгами квартиру, она объяснила свое отстранение очень просто: Кафка метался, как тонущий, и готов был уцепиться за любого, кто подойдет достаточно близко, чтобы за него можно было схватиться. А у нее была своя жизнь, и не было ни желания, ни сил нянчить очень больного человека на двадцать лет ее старше, даже если бы она тогда знала то, что знает о нем теперь. Иными словами, она продемонстрировала великолепную уравновешенность, сказал Фридман. Она нашла убедительный ответ и окончательно успокоила любопытство биографа. А теперь она умерла, и больше мы не можем ни о чем спросить Пуа Бен-Товим.

Но если бы не она – и прежде всего, если бы не Хуго Бергманн, – конец наступил бы именно так, как его представлял себе Кафка. Как Кафка себе представлял, повторил Фридман, и как позднее обо всем этом рассказал Брод: истощенное тело опускают в землю, многократно отрепетированная сцена смерти окончательно и неотменимо сыграна, писатель, написавший одну из самых западающих в память и незабываемых историй превращения, покинул этот мир, сам так и не преобразившись. На самом деле так не случилось только благодаря тайному кружку, который возглавил Бергманн. Кроме Пуа и Макса Брода он включал Залмана Шокена, без которого были бы финансово невозможны ни переезд в Палестину, ни последующие десятилетия жизни Кафки здесь, в Израиле. Вам наверняка знакомо имя Шокена по издательству, которое впоследствии опубликовало все произведения Кафки в Германии, а потом в Америке. Когда Бергманн обратился к нему летом 1923 года, он все еще был просто богатым владельцем сети универмагов в Германии. Но Шокен также основал совместно с Бубером ежемесячник движения культурных сионистов «Дер Юде», который напечатал два рассказа Кафки. А еще он стал известен как покровитель еврейской литературы – к тому времени он больше десяти лет в одиночку финансово поддерживал Агнона. Так что Бергманн ему написал, сказал мне Фридман, и осенью 1922 года[15] Брод поехал в Берлин, чтобы познакомиться с Шокеном лично и обсудить положение Кафки.

Позднее вся слава спасителя Кафки досталась Броду. Если о Хуго Бергманне и помнят, то как о первом ректоре Еврейского университета и профессоре философии, который писал о трансцендентальности. В отличие от Брода, Бергманн никогда не стремился к признанию своей роли в спасении Кафки. Напротив, сказал Фридман, он готов был служить козлом отпущения, эгоистичным злодеем в противоположность великодушному герою Броду. Согласно истории, рассказанной Бродом, серьезные планы эмиграции в Палестину в октябре 1923 года Кафка строил при активной поддержке Бергманна. Он должен был поехать туда с женой Бергманна и остановиться в Иерусалиме у них дома, пока не выздоровеет и не освоится. Но когда время отъезда стало приближаться, Бергманн вроде бы передумал. Испугавшись, что Кафка заразит его детей туберкулезом и что его жене слишком трудно будет заботиться о больном человеке, он отменил свое приглашение. Ни у кого не вызвала вопросов вероятность такого внезапного и бездушного поступка со стороны человека, который больше двадцати лет был одним из ближайших друзей Кафки, – Фридман предположил, что к тому времени Холокост заставил всех привыкнуть к множеству историй о том, как люди отказывали в убежище даже самым близким, лишь бы не подвергнуть себя риску. Но правда состоит в том, что без Хуго Бергманна Кафка никогда не добрался бы до Палестины, он принял бы свой приговор и не сбежал от тирании отца, не выбрался бы из Европы, где, если бы он не умер от туберкулеза, его впоследствии убили бы нацисты так же, как убили трех его сестер. В 1974 году Бергманну вручили премию Израиля за «особый вклад в развитие общества и Государства Израиль», сказал мне Фридман. Но только очень маленькая группа людей знала масштаб этого особого вклада.

К 1924 году в Праге остался только Макс Брод. Поэтому только он мог в действительности унаследовать рукописи Кафки после его смерти и взять на себя контроль за их судьбой, начиная, предположительно, с невыполнения последней просьбы Кафки сжечь их все. А поскольку Брод был писателем и ему надо было отодвинуть от этого сюжета всех остальных, он стал также хранителем кафкианской легенды. Однако легенды еще не существовало, а Кафку почти никто не знал, и Брод стал ее единственным автором. Позднее Брод напишет, что непосредственно после смерти друга он был слишком опустошен, чтобы начать работать над его биографией. Кроме того, слишком много сил требовалось, чтобы разобрать все бумаги Кафки, составить библиографию и подготовить рукописи к публикации. Так что вместо биографии Брод написал то, что назвал «eine lebendige Dichtung» – живое литературное творение, – роман с ключом, в котором он предложил первую версию портрета святого мученика, на которой с тех пор основано каждое описание Кафки.

Этот роман, «Zauberreich der Liebe», сказал Фридман, если вы не догадываетесь, называется «Волшебное царство любви» и представляет собой мусор, который вынесли бы на литературную помойку через день после публикации, если бы не персонаж по имени Рихард Гарта. К началу романа писатель Гарта уже умер в Праге. Поэтому мы не видим его самого и знаем его только по воспоминаниям главного героя романа, Кристофа Нови, который был близким другом Гарты, а теперь является душеприказчиком его литературного наследия. Нови вспоминает Гарту непрерывно и почти навязчиво, мысленно советуется с ним и даже делится с читателем ответами своего мертвого друга. В этом смысле роман предлагает не только первый портрет Кафки, но и аргументы Брода в пользу образа Кафки, сконструированного им с помощью своих прошедших перегонку воспоминаний. Точно так же, как читатели «Zauberreich der Liebe» могут познакомиться с ангелоподобным Гартой только через посредство Нови, так даже сейчас мир знает Кафку только через призму бродовского Гарты.

Фридман покопался в кожаном портфеле, который принес из машины, и выудил мятую ксерокопию. «Гарта, – начал читать он, – из всех мудрецов и пророков, ходивших по земле, был тишайшим», и «если бы у него было больше уверенности в себе, он указал бы человечеству путь». Фридман сделал паузу и глянул на меня, приподняв брови. «Абсолютная халтура, не так ли?» – сказал он с легкой улыбкой. И все же, чисто на уровне стратегии, продолжил он, это гениально – не менее гениально, чем история о нарушении последней воли умирающего Кафки собрать все, что он оставил, и сжечь не читая. Когда мир потихоньку обнаружил бродовского Кафку, устоять против него было невозможно. И пусть легенда была делом рук самого Брода, ее расширяли и украшали в последующие десятилетия стада кафковедов, которые продолжили ровно с того места, на котором остановился Брод, радостно выдавая на-гора еще больше кафкианских мифов и ни разу не усомнившись в их источнике. Практически всё – всё! – что мы знаем о Кафке, можно проследить до Брода! Включая найденное в его письмах и дневниках, потому что, конечно же, это Брод собрал и отредактировал их. Он представил Кафку миру и затем контролировал каждую крошечную деталь его имиджа и репутации, пока сам не умер в 1968 году, оставив наследие Кафки в руках своей любовницы Эстер Хоффе в запутанном и настолько беспорядочном состоянии, что можно быть уверенным: и по сей день его полномочия никому не передадут и не поделят, и голем Кафки, который он слепил собственными руками, будет продолжать бродить по миру.

Но он оставил одну огромную подсказку. «Думаю, он просто не мог удержаться», – сказал Фридман. Искушение обо всем рассказать и продемонстрировать, как блестяще он сработал, оказалось слишком большим, и он спрятал истину на виду. В «Zauberreich der Liebe» Нови едет в Палестину, чтобы встретиться с младшим братом Гарты, который совершил алию и живет в кибуце. От него Нови узнает, что Гарта был сионистом – и не просто сочувствовал движению, а его сионистские убеждения и деятельность играли, без сомнения, центральную роль в его жизни и самосознании. Это стало полной неожиданностью для Нови – он и не подозревал об этой скрытой увлеченности своего ближайшего друга. Потом брат Гарты говорит Нови, что Гарта тайно писал на иврите и что именно «потрясающее содержание» ивритских записных книжек Гарты убедило его совершить алию и стать первопоселенцем. «Ну? – сказал Фридман, снова подняв густые брови. – Если бы вы читали “Zauberreich der Liebe” ради информации о Кафке, разве вы не остановились бы и не спросили бы себя: какие еще ивритские записные книжки?»

Когда Брод наконец собрался написать настоящую биографию Кафки, он описал «одинокую скрытность» Кафки. Например, они уже несколько лет как дружили, когда Кафка неожиданно признался, что пишет. И все же в каком-то смысле претенциозный роман Брода и вся последующая мифология, выросшая на его основе, скрывают более тонкую игру, которая одновременно показывает и прячет истинного Кафку. Ни один критик до сих пор не обратил внимания на эти ивритские записные книжки, сказал Фридман, или на идею, что Кафка мог писать на иврите. Единственные известные «ивритские» записные книжки Кафки – это четыре книжечки в восьмую долю листа, использовавшиеся на занятиях с Пуа, включая ту из них, с потрескавшейся от старости синей обложкой, которая лежит в архивах Национальной библиотеки, куда ее передал Брод. Там можно найти списки немецких слов, переведенных на иврит знакомым почерком Кафки, слов, которые идеально подходят для легенды. Фридман порылся в папке, достал еще одну мятую ксерокопию и стал переводить, указывая по очереди на каждое слово:

Невинный

Страдающий

Мучительный

Отвращение

Внушающий ужас

Хрупкий

Гений

Если не знать, в чем дело, можно принять это за пародию на страдающего Кафку Брода, того самого, который, как мы знаем, умер в санатории в сорок лет! «Но тут кроется другая история, – сказал Фридман. – Вы понимаете?» – спросил он, но поскольку я пока не вполне понимала и странным образом дрейфовала в сторону от курса, направленного на понимание, я могла только продолжать смотреть на него взглядом, демонстрировавшим, как я надеялась, понимание. История посмертной жизни Кафки на иврите, сказал Фридман. История, в которой он сбежал в этот древний и новый язык точно так же, как физически сбежал в эту древнюю и новую землю. В которой он «перешел» в еврейский язык, имя которого, иврит, происходит от Авраама, первого еврея, или «иври», перешедшего через реку Иордан в Израиль. На иврит «превращение» переводится как «га-гилгуль». Вы ведь знаете, что значит «гилгуль», правда? Название на идише, «Дер гилгуль», почти такое же. Это значит, сказал Фридман, что для евреев «превращение» всегда было историей не о замене одной формы на другую, а о неразрывности души, в каких бы физических реальностях она ни находилась.

Фридман наконец замолчал и повернулся посмотреть на открывавшийся вид. Я проследила за его взглядом до башен церкви и ворот Яффы и попыталась осмыслить все, что он мне только что рассказал. Отмахнуться от него как от легковозбудимого ученого, у которого не все дома, было сложно не только из-за его авторитетной и методичной манеры излагать доказательства. Если меня и покорил Фридман, если я и готова была поверить в то, во что сначала поверить невозможно, то это потому, что я чувствовала собственным телом клаустрофобию Кафки и его стремление к другому миру, и то, что для него единственным возможным бегством было бегство окончательное и необратимое. И еще потому, что из двух историй жизни и смерти Кафки та, которую обрисовал Фридман, как мне показалось, имела более красивую форму – более сложную, но одновременно и более изысканную, и поэтому более близкую к истине. В ее свете общеизвестная история теперь казалась неуклюжей, претенциозной и полной штампов.

Если что и показалось мне нелогичным, так это пассивность Кафки по отношению к собственному творчеству. Как известно, Брод редактировал очень агрессивно. Он вырезал, правил, переставлял и расставлял пунктуацию, как считал нужным. Он издавал книги, которые Кафка считал неоконченными. Одно дело, когда тебя превращают в святого, но как можно поверить, что Кафка спокойно смотрел на резню, творимую Бродом?

– А почему вы так уверены, что это редактура не самого Кафки? – спросил Фридман. – Или что для редакторских решений Брода не было внелитературных причин? Вас никогда не удивляло, что роман «Америка» не напечатали с собственным заглавием Кафки – «Der Verschollene»? Вы знаете, что значит «Der Verschollene»? «Человек, который исчез». Или даже «человек, который пропал». Всего через три года после того, как Кафка «умер» в Праге, о таком заглавии не могло быть и речи.

«А что касается публикации так называемых неоконченных работ, – продолжил Фридман, – разве вы не видите, что это просто гениально? Только подумайте: разве не каждый писатель хочет, чтобы его рассказы, книги и пьесы публиковались с пояснением, что они остались неоконченными? Что он умер или по какой-то другой причине не смог работать дальше и довести их до запланированного совершенства, которое жило внутри него и которое он воплотил бы в своей работе, если бы ему только хватило времени?»

Официант подошел убрать наши тарелки, но, хотя прошло больше часа, мы даже не притронулись к еде, так что он налил нам еще воды в стаканы и ушел на кухню.

Я спросила, где Кафка здесь жил, и Фридман сказал, что, когда Кафка только приехал, его поселили в доме рядом с Бергманнами. Здоровье его тем летом стабильно улучшалось. Секретность была очень важна, и вне маленького кружка непосредственных участников плана про все это знала сестра Кафки Оттла. Как только он сошел с корабля в Хайфе, он больше не был писателем Кафкой. Он был просто худой больной еврей из Праги, который выздоравливал в теплом климате своей новой страны. Той осенью Агнон вернулся в Палестину после двенадцати лет, проведенных в Германии. Там в его доме случился пожар, который уничтожил все его рукописи и книги, – но нет никаких свидетельств, что два писателя когда-либо встречались. Шокен обустроил Агнону дом в Тальпиоте, а несколькими месяцами позже нашел Кафке жилье в новом немецко-еврейском садовом пригороде Рехавия, где его комнаты выходили окнами на участок за домом. Днем, после Schlafstunde[16], когда на всех улицах и лестницах Рехавии должна была стоять тишина, он часто выходил посидеть под деревом на участке, который уже много веков как зарос и одичал. Он начал там возиться – здесь прополет, там обрежет и подпилит, – и вскоре обнаружил, что, хотя в Европе он был всего лишь средним или даже не очень хорошим садоводом, в Палестине все, чего он касался, шло в рост. Эльза Бергманн подарила ему несколько каталогов семян, он заказывал луковицы крокусов и ноготковых ирисов. Гость, заглянувший в сад после обеда, увидел бы, как худой кашляющий человек сгибается над розами, корни которых он вымачивает в сульфате магния, или же убирает из почвы камни. Совсем скоро участок за домом в Рехавии расцвел.

Не так давно, сказал мне Фридман, он нашел следующие строки в «Дневниках» Кафки: «У тебя есть возможность – насколько вообще такая возможность существует – начать сначала. Не упускай ее». И еще через несколько страниц: «О прекрасный миг, мастерское обрамление, заросший сад. Ты огибаешь дом, и по садовой дороге тебе навстречу мчится богиня счастья»[17]. Эти записи датировались первыми днями в Цюрау, но Фридман сказал, что ему трудно поверить, что они написаны не в Рехавии после переезда.

Когда я призналась, что озадачена, он снова полез в кожаный портфель и достал последнюю ксерокопию, подтолкнув ее ко мне через стол. Отрывок, о котором шла речь, был подчеркнут от руки дрожащей линией. «Почему я хотел уйти из мира?» – говорилось там.

Потому что «он» не позволял мне жить в мире, в его мире. Конечно, теперь мне не следует так определенно судить об этом, ибо теперь я уже гражданин другого мира, который так же относится к миру обычному, как пустыня к плодородному краю (вот уже сорок лет, как я покинул Ханаан); я смотрю назад, как иноземец, правда, я и в том, другом, мире самый маленький и самый робкий – это свойство я принес с собой как отцовское наследство, – я и в нем жизнеспособен только благодаря особому тамошнему порядку[18].

Я прочла невероятный отрывок три раза. В верхнем правом углу страницы стояло название книги, из которой он был взят, «Письма к Фелиции»[19]. Когда я снова подняла голову, Фридман смотрел на меня. «Нужно ли вам напоминать, – прошептал он, – что Шокен опубликовал эти письма только в 1963 году?» Стараясь поспеть за ним, я спросила, не намекает ли он на то, что Брод вставил в опубликованные им страницы из дневников и писем Кафки что-то, что Кафка писал после 1924 года? Фридман улыбнулся уголком губ. «Скажите, дорогая моя, – произнес он, – вы правда верите, что Кафка написал восемьсот писем одной женщине?»

Я начала постепенно осознавать, о чем именно Фридман собирается меня попросить: похоже, написать не окончание настоящей пьесы Кафки, а настоящее окончание его жизни. Макс Брод, его туман и халтура давно исчезли. Скоро исчезнет и Ева Хоффе. Тем временем Верховный суд наконец примет решение по делу, и, если Ева Хоффе проиграет, что практически неизбежно, тайные архивы Кафки будут переданы библиотеке, его ложная смерть и тайный переезд в Палестину будут открыты миру. Неужели Фридман хочет забежать вперед этой истории, чтобы проконтролировать, как именно она будет написана? Сформировать через художественную литературу историю посмертной жизни Кафки в Израиле, как Брод сформировал каноническую историю его жизни и смерти в Европе?

Словно почувствовав, что я понимаю, в чем дело, Фридман поспешно двинулся к концу истории. Вновь построенный район Рехавия, сказал он мне, вскоре заполнился интеллектуалами из Берлина и Вены, которые играли на Теннисплац, встречались в открытых ими кофейнях и строили дома в стиле ар-деко наподобие тех, которые оставили в Рейнской области. Кафка переехал туда в 1925 году, и в том же году Брод опубликовал в Европе «Процесс». Уже тогда был риск, что в Рехавии писатель встретит кого-то, кто знал его по старой жизни, но в следующем году, когда в Европе вышел «Замок», ситуация стала совсем безвыходной. По его собственной просьбе Кафку перевезли в кибуц на севере, рядом с Галилейским морем. Там ему предоставили простой домик на краю лимонных рощ и поставили работать, также по его просьбе, под началом главного садовника. Жизнь кибуца ему подходила. Поначалу его замкнутость и стремление к одиночеству не одобряли, но со временем он приобрел репутацию умелого садовника, который много возится с растениями, а когда он нашел способ вылечить заболевший древний платан, в тени которого часто собирались члены кибуца, ценность его была окончательно подтверждена, и его оставили в покое, пусть живет, как ему нравится. Его очень любили дети за то, что он делал им куколок и самолетики из пробкового дерева, и за его озорной юмор. Кафка любил плавать и как минимум раз в неделю купался в Галилейском озере, при этом заплывал так далеко, что людям на берегу казался всего лишь крошечной черной точкой.

Следующие пятнадцать лет он прожил в неизвестности в кибуце. Пока во всем остальном мире слава писателя Кафки росла, сказал Фридман, в Израиле он оставался неизвестен. Первый перевод на иврит романа Кафки – это была «Америка» – Шокен организовал только в 1945 году. «Процесс» перевели в 1951 году, а «Замок» только в 1967-м. У Шокена были причины ждать так долго, но даже когда Кафка стал доступен на иврите, в Израиле его не полюбили. Он был писателем галута[20], воплощавшим бесприютность изгнания, принявшим приговор своего властного отца, а это плохо сочеталось с «мускулистой» культурой сионизма, которая требовала полного разрыва с прошлым и ниспровержения фигуры отца. Только в 1983 году, в год столетия со дня его рождения, в Израиле была наконец организована конференция по Кафке, но полного собрания его сочинений на иврите не существует до сих пор. Однако именно это пренебрежение позволило Кафке сохранить свою анонимность и свою свободу.

Герман Кафка, который едва пережил похороны Франца, так никогда и не оправился после этой потери: здоровье его резко ухудшилось, ему пришлось пользоваться инвалидной коляской, и в 1931 году жестокий и властный отец, в тирании и бесчувственной невосприимчивости которого Кафка видел причину большинства своих страданий, умер сломленным. Наверняка Кафка испытал страдания другого рода, когда узнал, что так тщательно срежиссированная им смерть и траур, о которых он по-детски фантазировал, ускорили смерть его отца. Должно быть, это заставило его усомниться, был ли отец хоть вполовину тем колоссом, которого он так боялся. В марте 1939 года войска Гитлера вошли в Прагу, и в 1941 году двух старших сестер Кафки с семьями отправили в гетто в Лодзи. Оттла оставалась в Праге до августа 1942 года, когда ее депортировали в Терезиенштадт. Брат и сестра почти наверняка переписывались, но если что-то из этой переписки и сохранилось, то оно должно быть спрятано в сокровищнице на улице Спинозы. В октябре следующего, 1943 года, сказал мне Фридман, Оттла вызвалась сопровождать группу детей из Терезиенштадта за границу, в безопасное место, как она считала. На самом деле их отвезли в Освенцим и убили в газовой камере. Последнее известное письмо Оттлы написано мужу, который не был евреем и поэтому смог остаться в Праге с двумя их дочерями. Она сообщала, что у нее все в порядке. Наверное, что-то подобное она написала и брату. Прошло еще почти шесть месяцев, прежде чем до Кафки дошла весть о ее смерти.

«Думаю, после этого он уже никогда не был прежним», – сказал Фридман. Вскоре Кафка уехал из кибуца и начиная с 1944 года жил в разных квартирах в Тель-Авиве, меняя адреса и мучаясь мыслью, что его найдут и раскроют. В 1953 году садовник Аншель Пелег в последний раз переехал. Он полюбил пустыню еще в свои первые поездки туда – врачи рекомендовали сухой воздух, полезный для его легких. После пятнадцати лет в кибуце и вечных переездов в Тель-Авиве вещей у него было очень мало. Макс Брод, который к тому времени тоже жил в Тель-Авиве, хранил все его бумаги. Так что у него был с собой только маленький чемоданчик и рюкзак, полный книг, когда он отправился в пустыню на джипе, предоставленном Шокеном.

Леса Израиля

Эпштейну снилось, что он идет через древний лес. Было холодно, так холодно, что его застывшее дыхание висело в воздухе. Снег усыпал черные иглы сосен, в воздухе пахло смолой. Все было темным: сырая земля, огромные высокие ветви деревьев, омываемые приглушенным светом из облаков, кора, свисающие сверху шишки, – все, кроме белого снега и красных тапочек у него на ногах. Окруженный высокими деревьями, он чувствовал себя под защитой, в безопасности от всего, что может захотеть нанести ему вред. Ветра не было. Мир был неподвижен, и эта неподвижность была очень близка к радости. Он шел долго, снег хрустел у него под ногами, и только споткнувшись о корень, который вылез на тропинку, он опустил глаза и увидел свои тапочки. Они были из красного фетра, привез их кузен матери из Европы, и красоты в них было больше, чем пользы, – подошвы такие тонкие, что едва-едва защищали ноги от холодной земли. Его наполнило ощущение, какое бывает, когда видишь что-то давно забытое, но очень знакомое, и в этот момент он понял, что все-таки не вырос. Каким-то образом, хотя никто об этом и не знал, даже он сам, он все это время оставался ребенком.

Наконец он вышел на поляну и в центре ее увидел каменный постамент. Он нагнулся, смахнул с него снег, и под его застывшими от холода пальцами появились золотые буквы:

В ПАМЯТЬ О СОЛЕ И ЭДИ

СОЛНЦЕ И ЗЕМЛЯ

Проснувшись, дрожащий Эпштейн обнаружил, что простыни промокли от пота. Он поплелся через гостиничный номер к кондиционеру, гнавшему ледяной воздух, и отключил его. Отодвинув тяжелые шторы, он увидел, что уже утро. Он раздвинул стеклянную балконную дверь, и в номер влетел теплый ветерок, неся с собой шум разбивающихся о берег волн. Он почувствовал на коже солнечные лучи и вдохнул соленый ветер. Все еще во влажной пижаме, он наклонился над перилами, глядя на маслянистый свет, тяжело лежащий на поверхности воды. Он подумал, что надо бы еще поплавать. Это будет приятно после странной напряженности последних дней. Он снова вспомнил о русском, который вытащил его из воды, вспомнил, как тот рассмеялся и похлопал Эпштейна по спине в ответ на предложение вознаграждения, сказав, что, если Эпштейн не полезет больше в воду, это будет для него достаточным вознаграждением. Но с какой стати ему больше не лезть в воду? Наоборот, именно потому, что он чуть не утонул, ему надо немедленно двинуться обратно в море, прежде чем от страха не скопится напряжение и не возникнет психологический блок. Он хорошо плавает, он всегда хорошо плавал. Просто на этот раз он будет внимательнее. И вообще, сегодня вода спокойнее.

Но, когда он вернулся в прохладную комнату, чтобы поискать плавки, сон про лес, тьму и белый снег снова всплыл у него в сознании так же отчетливо, как и раньше. Внезапно он уловил некую суть сна и в волнении остановился перед неубранной кроватью. Он уселся на одеяло, потом вскочил и зашагал по комнате. Но почему же ему раньше не пришло это в голову? Снова выйдя на балкон, он высунулся, чтобы увидеть весь пейзаж сразу. Конечно – ну да, это будет так уместно!

Он порылся в пропотевших простынях в поисках телефона, на мгновение вспомнив о том, который пропал. Интересно, где он сейчас? Где-то в Рамалле, наверное, звонит в Дамаск. В смятой постели телефона не было. Он проверил стол, потом вернулся к кровати, приподнял книгу, которую перед сном положил раскрытой на прикроватный столик, и обнаружил свой новый телефон между страницами. Он набрал номер своей помощницы Шарон, но через два звонка вспомнил, что в Нью-Йорке сейчас глубокая ночь. После шести звонков он сдался и позвонил вместо этого кузену.

– Моти, это Юлиус.

– Подожди…!ארח!ארח תכיתח Невероятно! Этот паршивец просто повесил трубку! Что ты сказал? Давай, я слушаю!

– С кем мне поговорить насчет посадок…

– !הלב

– Что?

– Да-да, поговорить с кем о чем?

– О деревьях. О посадке деревьев.

– О деревьях? Для этого, как там это…

– Ну да, о деревьях! Так, как это делалось еще до образования государства. Мама посылала меня с бело-голубым ящиком собирать средства… – Эпштейн помнил, как позвякивали монеты в жестяном ящике, пока он бегал от дома к дому, но не мог вспомнить название фонда. – Кажется, «Деревья для склонов Иерусалима». Для горы Хеврон, наверное. Потом на занятиях в еврейской школе нам показывали фотографию детей, одетых в кова тембель и сажающих саженцы, на которые мы в Америке собрали деньги.

– Что, Керен Каемет ле-Исраэль?

– Да, погоди… Еврейский национальный фонд, так? Ты меня можешь связать с кем-нибудь оттуда?

– Ты что, деревья хочешь сажать, Юда? – спросил Моти, назвав его еврейским именем, которым Эпштейна звали в детстве.

– Не деревья, – тихо сказал Эпштейн, – а целый лес. – У него мурашки побежали по коже, когда он вспомнил покой, скопившийся под мягкими темными кронами.

– Деревьев у нас хватает. Теперь проблема в воде. Последнее, что я слышал, – это что они там работают над превращением соленой воды во фрукты. Не удивлюсь, если тебя попробуют вместо деревьев уговорить вырыть дыру в земле. Мемориальный резервуар Эдит и Соломона Эпштейн.

Эпштейн представил себе дыру имени своих родителей и падающий в нее зимний дождь.

– Ну конечно же, деревья все еще сажают, – резко сказал он. – Так ты сможешь мне найти телефон? Если не сможешь, я попрошу консьержа.

Но Моти ни за что не допустил бы, чтобы Эпштейн обратился к кому-то другому с поручением, которое он мог выполнить сам и за которое был шанс потом что-то получить.

– Дай мне полчаса, – сказал он Эпштейну, зажигая сигарету и выдыхая дым в телефонную трубку. Он пообещал, что, когда доедет до Петах-Тиква, кое-кому позвонит. Вроде бы он знает одного человека, у которого связи в этом фонде. Эпштейн в этом и не сомневался: Моти воевал на трех войнах, дважды женился и разводился, имел больше профессий, чем Эпштейн мог запомнить, и он в состоянии был найти что угодно и кого угодно.

– Скажи им, что я хочу создать лес. Сосны – докуда видит глаз.

– Ага, лес на два миллиона долларов, я им скажу. Но боже ты мой, это больно слушать. Если передумаешь, могу показать тебе отличное местечко, сплошь стекло и итальянский мрамор и джакузи с видом до самой Сицилии.

Однако днем Моти перезвонил и сказал Эпштейну, что договорился обо всем.

– Встречаемся с ними завтра, – сказал он. – В час дня в «Кантине».

– Спасибо. Но тебе приходить не обязательно. Это не в твоем вкусе. Там не будет голых женщин.

– Вот это меня и беспокоит. Что ты делаешь с твоей жизнью – это твое дело, но тебе шестьдесят восемь, Юда, ты не будешь жить вечно, и вот ты наконец разведен и свободен, а думаешь при этом только о раввинах и лесах и не обращаешь внимания на то, что везде всегда есть голые женщины. Я на одну сейчас как раз смотрю, на ней желтый сарафан. И это такая радость, скажу я тебе, какой тебе никогда не даст лес в память о твоих родителях, которые, насколько я помню, никогда деревьями не интересовались. Или я не прав, Юда? А вот женщина… такое твой отец, да благословенна будет его память, мог бы понять. Подумай о том, что я тебе говорю. Увидимся завтра в час, – сказал он и, прежде чем отправиться с визитом соболезнования, который был у него в планах, позвонил владельцу «Кантины» и попросил отложить самую дорогую бутылку шардонне.

Через несколько дней Эпштейн стоял на вершине горы, а рядом с ним были глава отдела по работе с населением Еврейского национального фонда, одна из экспертов фонда по лесоводству и Моти, который настоял на том, что поедет с кузеном, а со своей работы в компании по торговле недвижимостью он может отпроситься. Директор Еврейского национального фонда по развитию находился сейчас за границей, но Эпштейн отказался ждать, и к нему направили главу отдела по работе с населением, маленькую пиарщицу в дешевых темных очках, на которой сегодня были неудобные босоножки. Она весь день провела за рулем и, свозив его на три разные площадки, уже практически исчерпала все, что могла предложить населению, и начала терять терпение. Последняя площадка, на которую она его возила, сильно пострадала от лесных пожаров и отчаянно нуждалась в восстановлении. Его дара было бы достаточно, чтобы заново засадить всю пострадавшую территорию, объяснила она. Когда-нибудь его дети придут погулять в прохладной тени леса имени их бабушки и дедушки, и дети его детей, и, милостью Божьей, еще и их дети потом.

Но Эпштейн, оглядев пейзаж из обгорелых пней, покачал головой.

– Не то, – пробормотал он и пошел обратно к машине.

А что он конкретно ищет, поинтересовалась глава отдела по работе с населением, догоняя его.

– Вы же слышали, – вставил Моти, снова плюхнувшись на заднее сиденье рядом с экспертом по лесоводству, молодой женщиной в шортах цвета хаки, которая прекрасно разбиралась во всем, что касалось деревьев, и, с точки зрения Моти, единственная делала этот день терпимым. – Он говорит «не то» – значит, не то. Ялла!

Глава отдела по работе с населением, сидевшая за рулем, сдвинула ремешок босоножки и потерла волдырь на пятке, а Эпштейн еще раз повторил, что узнает подходящее место, когда его увидит. Так что она подавила раздражение и запустила двигатель, включив кондиционер на максимум и промокнув потный лоб салфеткой, на которой остались следы ее оранжевого макияжа. Моти у нее за спиной начал вытряхивать из мятой пачки сигарету, но, почувствовав неодобрительный взгляд Галит, эксперта по лесоводству, сунул пачку обратно в карман, откашлялся и снова посмотрел на свой телефон, чтобы проверить, есть ли сигнал. Галит, наклонившись вперед, рассказала Эпштейну о лесопосадках, которые фонд проводил в вади[21], чтобы остановить эрозию. Но Эпштейна не интересовали посадки в вади, так что в конце концов она тоже замолчала и откинулась на спинку сиденья, поскольку уже рассказала Эпштейну почти все, что знала о Средиземноморском регионе, Ирано-Туранском регионе и регионе Сахара-Синди, о засушливых и полузасушливых почвах, о среднем ежегодном количестве осадков, о количестве сеянцев на один дунам[22], качестве почвы, склонах и равнинах, Иорданской впадине, о литологии горы Хеврон, преимуществах средиземноморского дуба, фисташкового дерева, рожкового дерева, тамариска, иерусалимской сосны – названия эти, как ей казалось, заставляли что-то шевелиться в глубине его души, хотя все же не затрагивали то, что он на самом деле хотел знать.

Через двадцать минут они въехали в зону приема мобильных сетей, и телефон главы отдела по работе с населением загудел – из офиса прислали последний потенциальный адрес. Моти испустил печальный стон и откинул голову, то ли из-за эсэмэсок, только что пришедших на его собственный телефон, то ли потому, что он уже решил, что деньги Эпштейна в безопасности и на сегодня он свое дело сделал.

Моти медленно повернул голову, открыл глаза и посмотрел на Галит.

– Милая, – сказал он тихо на иврите, – а ты, кроме деревьев, что-нибудь любишь? Потому что если ты сможешь так устроить, чтобы с этим лесом ничего не вышло, я обеспечу тебе неделю в отеле в Эйлате с твоим бойфрендом. У моего друга есть местечко прямо на берегу Красного моря. Будете нырять с аквалангом, валяться на пляже, и вот увидишь, ты быстро все забудешь про эрозию. – Галит в ответ на это только закатила глаза, а Моти повернулся в другую сторону и стал смотреть в пустыню.

Вот так, проехав обратно через Иорданскую долину до самой горы Хеврон, почти в пять часов дня они наконец прибыли сюда, на вершину горы в северной части пустыни Негев. И здесь, где не было ничего, кроме неба и каменистой земли, на закате окрашенной красным и золотым, Эпштейна попросили представить себе лес.

Его голову заполнил свет. Заполнил ее снизу доверху, рискуя пролиться наружу. Когда ощущение прошло и свет утек, ошеломление осталось, словно осадок, мелкий песок, такой же древний, как мир. Чувствуя, что у него кружится голова, он пошел прочь от своих спутников, остановился на скалистом выступе над склоном холма и увидел бесконечные ряды саженцев, раскрывающихся под жарким солнцем.

Когда-то, сказала ему Галит, весь юг и восток Средиземноморья, от Ливана до Северной Африки и Греции, был покрыт лесами. Но при каждой войне их вырубали ради древесины, превращали во флоты, которые в итоге тонули вместе с людьми. И потихоньку, по мере того как леса исчезали, а землю распахивали под поля, почва высохла, ее плодородный слой сдули горячие ветры или смыли дожди и реки, и там, где когда-то на побережье Северной Африки цвели шестьсот городов, населения становилось все меньше, пришел песок и скрыл под дюнами руины опустевших городов. Уже в четвертом веке до нашей эры Платон писал об опустошении лесов, которые когда-то покрывали всю Аттику, о том, что после них остался только скелет земли. Так же было и здесь, сказала ему Галит. Склоны горного хребта Ливан вырубили ради храмов в Тире и Сидоне, а потом ради Первого и Второго храмов в Иерусалиме; пророк Исайя говорил о разрушении лесов Шерина, Кармела и Башана в 590 году до нашей эры, а Иосиф писал о повсеместном уничтожении огромных участков леса во время Иудейских войн пять сотен лет спустя. Иерусалим когда-то окружали сосновые, миндальные и оливковые леса, как и регион от Иудейских холмов до самого юга: все эти земли были покрыты буйными темными лесами, и Эпштейн, много лет произносивший «лес» не задумываясь, вдруг понял, что английское forest состоит из слов for rest – «для отдыха».

Сзади подошел Моти, зажег сигарету и с чувством выдохнул. Безграничный простор даже его заставил замолчать. Они стояли вместе и молчали, словно старые друзья, которые переговорили за свою жизнь о многом личном, но на самом деле они хоть и знали друг друга много лет, но при этом никогда ни о чем по-настоящему не разговаривали.

– Что такое у евреев с холмами? – сказал наконец Эпштейн скорее себе, чем Моти. – Они вечно поднимаются на холмы, чтобы пережить на вершине что-то важное.

– А потом все равно торопятся вниз. – Моти раздавил окурок о скалу. – Ну или их приходится оттуда выносить, как с Масады или из замка Бофор, как сына Итци. Лично я предпочитаю оставаться внизу. – Но Эпштейн стоял к нему спиной, так что Моти не видел его реакции, если она вообще была.

– Юда, – сказал он наконец после долгой паузы, – что мы здесь делаем? Я серьезно спрашиваю. Я тебя всю жизнь знаю. Ты в последнее время на себя не похож. Ты все забываешь – вчера ты не вспомнил, что Хаю зовут Хая, хотя ты с ней пятьдесят лет общаешься, потом ты забыл бумажник на столе после того, как расплатился. И ты похудел. Ты к врачу ходил?

Но Эпштейн не слышал, или сделал вид, что не слышит, или не хотел отвечать. Шли минуты; они сидели и молча смотрели на сверкающие холмы вдали, пока Эпштейн наконец не заговорил:

– Я помню, когда мне было лет семь или восемь – мы как раз недавно переехали в Америку, – один мальчишка, на два или три года старше, доставал меня после школы. Однажды я пришел домой с разбитым носом, отец столкнулся со мной в коридоре и выспросил у меня всю историю. Он пришел в бешенство. «Иди туда с палкой, прямо сейчас, и ударь его по голове!» Мама это услышала и вбежала в комнату. «Что ты такое говоришь? – закричала она ему. – Это Америка! Здесь так дела не делают!» – «Ну и как они тут делают дела?» – заорал в ответ отец. «Они обращаются к властям», – говорит мать. «К властяаааам? – передразнил ее отец. – И что, по-твоему, сделают власти? И вообще, это донос, а наш Юда не доносчик». Мама кричала, что я никогда не стану зверем вроде него. Тогда отец повернулся ко мне, и я увидел, что он задумался. «Слушай, – сказал он наконец, щуря глаза, – забудь про палку. Подойди прямо к нему, схвати его вот так, – огромной рукой он сгреб меня за шею и подтянул мое лицо к своему, – и скажи ему: еще раз так сделаешь – я тебя убью».

Моти рассмеялся с облегчением – Эпштейн рассказывает байки совсем как раньше.

– Думаешь, твоя мать хотела чего-то такого? – спросил Моти, указав подбородком на голый склон холма. – Ты поэтому все это устроил?

«Делай что хочешь, ты свободный человек», – обычно кричала ему мать. Это был ее способ сказать «Делай что хочешь, если хочешь меня убить». В край одежды его независимости она вшила свой приказ, так что в моменты своей величайшей свободы он чувствовал, как она его тянет, словно сила тяжести. Даже уходя от нее, он шел к ней. Вся его верность и все его бунтарство выросли из борьбы с этими интервалами прилива и отлива, пусть даже потом он устремил эти свои свойства на иное. Нет, его мать не несла в себе покой. Ее любимым украшением была двойная нитка жемчуга, и когда жемчуг обвивал ее шею, Эпштейн невольно думал, что ее привязанность к этим бусам как-то связана с раздражителем в их сердцевине, который создал такой блеск. Мать сделала и его ярким, непрерывно провоцируя.

– Она хотела скамью в занюханном парке в Санни-Айлз. А может, и ее не хотела.

– Так почему же? Я не понимаю, Юда, я правда не понимаю. Это не мое дело, но твои родители были люди бережливые. Одно дерево, два дерева. Но четыреста тысяч? Зачем? Помнишь, как я впервые приехал в Америку, когда мне было двадцать один? Твоя мать не разрешала мне выкидывать даже обрезки моих собственных ногтей.

Эпштейн не помнил визита, о котором говорил Моти. К тому времени он уже женился и у него родились Иона и Люси. Он был занят работой в фирме и сотней всяческих противостояний.

– Они меня привезли в гости к вам с Лианной. Я зашел в вашу квартиру на Парк-авеню, и это был другой мир. Я никогда не видел, чтобы люди так жили. Ты повел меня обедать в дорогой ресторан и настоял на том, чтобы я заказал омара. Хотел меня побаловать, или произвести впечатление, или подразнить немного, не знаю точно. И официант принес эту огромную тварь, красную, как ошпаренную, это пугающее насекомое, и поставил на стол передо мной, и единственное, о чем я мог думать, – это стаи гигантской красной саранчи, которые прилетают каждые семь лет и лежат на берегу, вынесенные водой. Ты встал и пошел в туалет, оставив меня наедине с этим омаром. Через какое-то время я понял, что не могу больше видеть, как он пялится на меня своими маленькими черными глазками, так что я накрыл его голову салфеткой.

Эпштейн улыбнулся. Он не помнил эту историю, но звучало достаточно похоже на него.

– Тем вечером я вернулся в дом на Лонг-Бич. Твоя мама поселила меня в твоей старой спальне. Я лежал в твоей постели, слушал, как твои родители на кухне скандалят, и думал о том омаре. Впервые с тех пор, как приехал, я заскучал по дому. Все, чего мне хотелось, – это вернуться в Израиль, где у нас, может, и бывают нашествия саранчи, но это моя саранча, и я хотя бы понимаю, что она значит. Я лежал и слушал, как твои родители издеваются друг над другом, и думал, каково это – быть тобой. И вдруг я услышал, как что-то с силой врезалось в стену. Я тогда уже был мужчиной и недавно отслужил в армии, у меня были рефлексы, как у солдата, так что я выскочил из постели и побежал на кухню. Я увидел, что твоя мама прислонилась к стене и держится за лицо, и понял, что некоторые вещи везде одинаковы, и словно оказался снова на кухне моего детства, со своей собственной мамой.

Эпштейн посмотрел на небо, к западу словно залитое кровью. Если бы он лучше знал эту сторону характера Моти, скрытую под пошлостью и шуточками, он бы, может, сказал что-нибудь о том, как иногда из хаоса всплывает несколько отдельных картин, которые благодаря своей немеркнущей яркости начинают казаться итогом твоей жизни, тем, что останется с тобой, когда ты уйдешь. И у него почти все такие картины были связаны с насилием – отцовским или его собственным.

Вместо этого он сказал:

– Я думаю сейчас о своих родителях, и я все думаю, боже мой, столько споров. Столько битв. Столько разрушения. Странно, но, если подумать, получается, родители никогда в жизни не подталкивали меня что-то создать. Что-то построить. Только разрушать. Мне вчера пришло в голову, что я чувствовал в себе творческое начало, только когда спорил. Потому что именно так я всегда определял себя – сначала в споре с ними, а потом со всем остальным и всеми остальными.

– Так что ты все-таки хочешь сказать? Вот в этом все дело? В запоздалом желании перестать скандалить и что-то создать? Юда, прошу тебя, давай запишемся на уроки гончарного дела. Ты сэкономишь кучу денег. Я, кстати, как раз знаю одного художника со студией в Яффе. За небольшие деньги он будет рад уехать на месяц в Рио и оставить тебе свою студию.

Но Эпштейн не засмеялся.

– Ну ладно, но я просто не понимаю. У тебя трое детей. Ты стал замечательным юристом. Ты создал себе огромную жизнь. Чем тебе мало творческого? Если бы мы говорили про меня и мой полный провал почти по всем статьям, это было бы другое дело.

– По всем? – спросил Эпштейн с искренним интересом.

– Так уж я устроен – это очень прочно связано с еврейской идентичностью, с тем фактом, что я принадлежу к проклятому племени.

Эпштейн повернулся к кузену, но Моти как раз встал, подтянул съехавшие джинсы и принялся фотографировать пейзаж телефоном; глядя на расслабленно-отсутствующее выражение его лица, Эпштейн решил, что нет даже доли шанса, что Моти его поймет. Он снова посмотрел на пустыню, зажженную садящимся солнцем.

– Вот оно, – сказал он тихо. – Поди скажи ей, что это то самое место.

На обратном пути в машине повисла тишина. На холмы упала завеса тьмы, стало прохладнее. Эпштейн опустил окно, и в его легкие потек холодный воздух. Он начал чуть слышно напевать Вивальди. Как там было? Cum dederit что-то, что-то, что-то somnum. Он снова слышал контртенора и представлял, как овчарка-поводырь той слепой сидит с закрытыми глазами, улавливая звуки вне диапазона человеческого слуха.

Телефон у него в кармане завибрировал, но он не стал отвечать. Однако когда телефон настойчиво зазвонил опять, Эпштейн посмотрел на экран и увидел, что ему пытается дозвониться Клаузнер и что он уже пропустил три его звонка. Прочитав дату, он понял, что Клаузнер, наверное, звонит по поводу собрания. Он снова посмотрел на темнеющий пейзаж за окном и, вопреки собственной натуре, ощутил легкую дрожь при мысли, что настоящий Давид, должно быть, ходил и сражался, любил и умер где-то тут.

Когда телефон зазвонил еще раз, он сдался и ответил на звонок, чтобы покончить с этим делом.

– Юлиус, вы где? Уже в Иерусалиме?

– Нет.

– А тогда где?

– В пустыне.

– В пустыне? Что вы делаете в пустыне? Мы начинаем через час!

– А, так встреча сегодня? Я был занят.

– Хорошо, что я до вас дозвонился. Я уже начал беспокоиться. Время еще есть. Я сейчас в зале, слежу за подготовкой… погодите минутку… как раз приехали музыканты.

– Слушайте, я сейчас возвращаюсь в Тель-Авив. У меня был длинный день.

– Приезжайте на полчаса. Просто чтобы почувствовать атмосферу. Съешьте что-нибудь. До Иерусалима не такой уж большой крюк. Я не хочу, чтобы вы это пропустили, Юлиус.

Эпштейн почувствовал, как скрюченная рука человечка в святилище Цфата снова тянется к его штанине. Но на этот раз он не собирался сдаваться.

– Подумать только, а ведь в списке гостей может оказаться Мессия. Но я правда не могу.

Клаузнер не обиделся на шутку, но не пожелал принять отказ и сказал, что перезвонит через полчаса. Эпштейн попрощался и отключил телефон.

– Что-то случилось? – спросил Моти.

– Это мой раввин.

– Матерь божья, что я тебе говорил?

Но Эпштейн и правда устал. Поездка в машине, солнце и длинный день, прошедший в общении с людьми, совсем его вымотали. Ему хотелось смыть с себя пыль и полежать в одиночестве с включенным кондиционером, думая про лес, шелестящий и живой в свете луны, лес, который однажды покроет склон горы. Моти не поймет. И Шлосс тоже. И Лианна, которая никогда его не понимала. Она даже не хотела смотреть, сколько он ни пытался показать ей себя. Он больше не нуждался в понимании. Ночь снаружи сгущалась. Он до упора опустил окно, чтобы ветер заглушил голос его кузена, и вдохнул душистый запах пустыни.

Он не пошел на встречу, но ночью, как ни устал, спать не мог и читал потрепанную книгу с прикроватного столика. Однажды днем, гуляя по улице Алленби, он увидел ее в витрине, среди книг на английском, с выцветшими обложками, все краски которых постепенно превращались в синий. Он свернул в узкую аллею и зашел в набитый людьми пыльный книжный магазин, чтобы спросить о цене. На стереосистеме крутилось что-то джазовое, хозяин занимался счетами за захламленным письменным столом. Содержимое витрины давным-давно никого не интересовало, и ключ нашли далеко не сразу. Но наконец ее открыли, выпустив наружу заплесневелый запах пойманной в ловушку погоды и ветхой бумаги. Владелец пошарил внутри и достал «Книгу псалмов»; Эпштейн сунул ее под мышку, вышел обратно на оживленную улицу и пошел к морю.

Был ли в Библии хоть один персонаж сложнее Давида? Давид использовал любовь Саула, Ионафана, Мелхолы, Вирсавии – всех, кто когда-либо с ним сближался. Воин, убийца, жадный до власти, готовый сделать что угодно, чтобы стать царем. Предательство для него ничего не значило. Убийство ничего не значило. Ничто не могло встать на пути его желаний. Он брал что хотел. А потом, чтобы дать ему отдохнуть от того, кем он был, авторы Давида приписали ему самую меланхоличную поэзию из когда-либо написанной. Заставили его в конце жизни нечаянно открыть в себе самое дерзновенное и неожиданное. Открыть в себе благодать.

Утром Эпштейн проспал. Разбудил его звонок гостиничного телефона. Звонили со стойки администрации. Внизу его кто-то ждет.

– Кто? – спросил он, спросонья чувствуя туман в голове. Он никого не ждал: денег для раздачи у него больше не осталось.

– Яэль, – ответила администратор.

Эпштейн заставил себя проснуться и посмотрел, щурясь, на часы. Было восемь утра с минутами.

– Какая еще Яэль? – спросил он. Он не знал никого по имени Яэль, кроме кузины своей матери, которая была похоронена в Хайфе. Последовало приглушенное бормотание, потом из трубки донесся женский голос:

– Здравствуйте.

– Да?

– Это Яэль. – Она помедлила, ожидая, что у него что-то зашевелится в памяти. Неужели с ним все так плохо, подумал Эпштейн и потер глаза сухой костяшкой пальца. – Я вам кое-что привезла. Отец попросил меня обязательно это вам передать.

Все еще осоловелый, Эпштейн вспомнил, как в воскресенье утром, едва рассвело, не в силах больше вынести ни минуты в жесткой узкой постели в «Гилгуле», он ополоснул лицо холодной водой и пошел поискать чашку чаю, чтобы успокоить свой все еще расстроенный желудок. По пути он едва не врезался в Переца Хаима, который выходил из своей комнаты. Перец закатал рукав и затягивал черные полоски своих филактерий на бицепсе, словно наркоман, затягивающий жгут. Сейчас тягу наподобие наркотической ощутил сам Эпштейн: страстное стремление добраться до вены, шедшей прямо к сердцу. Он прикоснулся пальцами к груди, там, где бился мускул, неспособный справиться с его густой кровью.

– Хотите, чтобы я оставила пакет здесь, на стойке? – спросила она. – Я вообще-то тороплюсь.

– Нет! Не надо, – торопливо сказал Эпштейн; он уже встал и тянулся за брюками. – Подождите, я сейчас спущусь.

Дрожащими пальцами он пропихнул пуговицы в петли на рубашке, почистил зубы, ополоснул лицо и на секунду замер перед своим мокрым изображением в зеркале, с удивлением заметив, как сильно отросли волосы.

Он увидел ее в вестибюле прежде, чем она его заметила; она склонилась над телефоном, нахмурив бледный высокий лоб. На ней были джинсы и кожаная куртка, и теперь, когда она была полностью одета, он увидел, что нос его Вирсавии проколот и в нем поблескивает крошечный бриллиант. Он направился к ней, и неожиданно ему почудилось что-то знакомое в ее профиле, сходство с кем-то, не замеченное той ночью две недели назад. Когда он произнес ее имя, она подняла голову, и их глаза встретились во второй раз. Но если она и вспомнила, то не показала этого.

Она работала над сценарием о жизни Давида и вместе с режиссером фильма ходила на встречу, организованную ее отцом в Иерусалиме. К концу вечера, когда она собралась ехать обратно в Тель-Авив, раввин попросил ее отвезти ему вот это – и она достала из сумки золотую папку. На ней были напечатаны слова: «ДИНАСТИЯ ДАВИДА», над ними щит со львом Иудейского царства и Звезда Давида. Она протянула ему папку, но Эпштейн не пошевелился.

– Вы снимаете фильм? – сказал он изумленно. – Про Давида?

– А почему вы удивляетесь? Кому ни рассказываю, реакция всегда одинаковая. Но про Давида, в отличие от Моисея, еще ни разу не снимали хорошего фильма, хотя он самый сложный, проработанный и завораживающий персонаж во всей Библии.

– Да нет, не в этом дело. Я просто… – Но он удержался и не стал ей говорить, что уже много ночей подряд читает псалмы. Что нечто внутри него, полное силы, но имеющее изъяны, может иметь корни в этой древней истории. – Я интересуюсь Давидом.

– Тогда вам надо было прийти вчера.

– Точно надо было?

Она с усмешкой описала, как гости входили под арку из искусственного камня, которую сторожили два гонца, одетые в королевские наряды. Они объявляли каждого гостя, а потом играли трель на своих сигнальных рожках. В фойе перебирал золотые струны арфист в ниспадающих бархатных одеждах. Лучше эту сцену поставить невозможно, как ни старайся, сказала она.

Снова посмотрев на свой телефон, она сказала, что ей правда пора идти, она опаздывает на встречу.

– Куда вы едете? – спросил Эпштейн.

– В Яффу.

– Я тоже туда. Давайте я подвезу вас на такси? Я хочу побольше услышать про фильм. – Он удержался и не спросил, почему дочь раввина, которая с иронией смотрит на любимый проект отца и, судя по всему, старается иметь с религией как можно меньше дел, вообще хочет снять фильм про Давида.

Она надела темные очки, подняла с пола свою тяжелую сумку и слегка улыбнулась чему-то за его плечом.

– Мы ведь уже знакомы, правда?

Груз с собой

Мы вышли из ресторана во Дворце нации и проехали всего десять минут, как вдруг увидели цепь зеленых армейских машин, заблокировавших дорогу. Движение в северо-западном направлении замерло, каждую машину останавливали и проверяли солдаты. Фридман переключил радио на новости, и они полились в машину с взволнованным напором. Я спросила, в чем дело, и он ответил, что это может быть что угодно: прорыв стены, опасность взрыва бомбы, террористическое нападение в городе.

Мы ползли вперед, подбираясь к началу очереди, и атмосфера с каждой минутой становилась все более зловещей. Когда мы наконец выехали вперед, двое солдат с висевшими на груди автоматами обошли наш автомобиль со всех сторон, заглядывая во все окна и под низ машины – с помощью зеркала на длинной ручке. Я не понимала ни их вопросов, ни ответов Фридмана, которые казались мне куда длиннее, чем требовалось, чтобы удовлетворить интерес этих подростков в военной форме, выполнявших приказы, которые наверняка мало что для них значили. Девочка была высокая и косолапая, она все еще боролась с прыщами, но обещала однажды стать красавицей; мальчик был коренастый, обросший волосами и заносчивый, он явно слишком интересовался властью, которую давала ему эта ситуация. Фридман и так был напряжен, а вопросы быстро стали его раздражать, и это только усилило заносчивость мальчика – мужчиной назвать его было сложно, и, возможно, в этом и состояла проблема или одна из многих проблем. Я ждала, когда Фридман задействует свои тайные связи и нас немедленно отпустят с кучей смущенных извинений. Но когда наконец он нашел свой бумажник в одном из объемистых карманов жилета, он вынул из него и протянул дрожащей правой рукой самое обычное удостоверение личности. Солдат выхватил его, быстро изучил, затем повернулся и обратился ко мне на иврите.

– Я американка.

– Что у вас с ним за дела? – Он указал на Фридмана подбородком с ямочкой, напоминавшей отпечаток пальца, в которой не росли темные и в остальном непослушные волосы.

– Дела?

– Как хорошо вы его знаете?

– Мы познакомились пару дней назад.

– Почему познакомились?

Фридман попытался вставить что-то на иврите, но солдат жестом и парой резких слов заставил его замолчать.

– Почему вы с ним познакомились? – снова требовательно спросил он.

У меня в голове вертелись разные варианты ответов. Я подумала, может, сказать ему, что Фридман мой дальний родственник и отец попросил меня с ним связаться, – эта ложь имела хоть какое-то отношение к правде.

– Побыстрее, пожалуйста.

– Он предложил мне поучаствовать в проекте, который, как он считает, может меня заинтересовать, – наконец сказала я. Этот ответ казался достаточно безобидным, пока я его не произнесла вслух.

Солдат приподнял густые брови, при этом сведя их так, что они образовали на лбу одну большую волосистую перекладину, потом пошел вокруг машины к багажнику и открыл его.

– Я не договорила, – крикнула я вслед, стараясь исправить свою ошибку и при этом сохранить иллюзию, будто мне все равно, что он думает, будто его толика власти хоть как-то на меня влияет. – Я вообще-то писатель. Я пишу романы. – Но эта фраза, как и ее смысл, показалась мне жалкой.

– Вы сами это паковали? – Он показал на чемодан с улицы Спинозы.

– Сама? – повторила я, чтобы потянуть время. Вокруг нас другим машинам давали знак ехать, их пассажиры разглядывали нас с ленивым любопытством. Я подумала, что было бы мило, если бы кто-то из них сейчас меня узнал и вышел из машины сказать, что назвал своего несчастного ребенка именем одного из моих персонажей. Но машины проезжали от нас довольно далеко, и ясно было, что у моей фантазии мало шансов сбыться – в глобальном смысле слова это, наверное, и к лучшему, потому что момент, когда читатели становятся полезны писателям, так или иначе не может не быть подозрительным.

– Он все время находился в вашем владении? Вам кто-нибудь давал с собой какой-нибудь груз?

Я знала, что мне следовало просто соврать, но вместо этого я сказала:

– Нет, я его не паковала. Мы его забрали час назад в Тель-Авиве. Но там внутри только бумаги. Пойдите и посмотрите сами. – Я подумала, может, спросить, читал ли он Кафку. Наверняка в старших классах его школы в каком-нибудь Раанана или Гиватаим проходили «Превращение» или «Га-Гилгуль», или как там его назвали. – Это просто недоразумение, – продолжила я. – Все разъяснится, если вы просто откроете…

Я почувствовала, как Фридман сжимает мне предплечье, но было уже слишком поздно. Солдат отстегнул от пояса рацию и начал докладывать начальнику. На фоне помех и статических разрядов приглушенный ответ донесся, словно откуда-то очень издалека. Солдат слушал, не сводя глаз с чемодана, а когда настал его черед отвечать, он, казалось, стал рассуждать не просто о потрепанном предмете багажа, принесенном из квартиры пожилой дочери любовницы Макса Брода, но и о многом другом – о путях истории, о несовершенной природе человеческих отношений, об иронии несоразмерного, о гении Кафки. Я дважды услышала, как он произносит это слово, повернувшись к нам спиной и бурно жестикулируя в направлении холмов, где сквозь красную грязь, словно кости, виднелись кусочки белого камня: «Кафка», и потом еще раз «Франц Кафка», хотя потом я задумалась, может, это было слово davka, которое на английский можно перевести только его буквальным значением – «точно, конкретно», – но оно воплощает в себе еврейскую манеру делать что-то просто из духа противоречия.

– Вы что, не можете ничего сделать? – прошипела я Фридману; меня начинало раздражать все, с чем от меня требовали смириться, или же я сама себе позволила смириться. – Может, поговорите с их начальством?

Продолжая говорить по телефону и одновременно жестикулировать, солдат схватил лежавший в багажнике чемодан и вытащил его на землю. Чемодан приземлился с тошнотворным глухим стуком. Вытянув складывающуюся ручку, он подкатил его к своей напарнице. Та оценила вес чемодана со скептическим выражением на лице, словно подозревала, что в нем свернулся калачиком сам мертвый Кафка. Потом она медленно потянула чемодан в сторону армейских машин.

– Думаете, я не пытался? – сказал Фридман. В его голосе слышалась покорность судьбе и даже меланхолия. До сих пор мне удавалось видеть в нем определенную властность, но теперь она исчезала у меня на глазах. Он казался не просто старым, но беспомощным, и непобедимое «мы», которое он привлек, говоря о гордости относительно моего творчества, теперь превратилось в «я» чудака-одиночки. – Он хотел устроить проблему, и он ее устроил. Такие вещи должны вдохновлять, правда? Все-таки они не только к арабам цепляются.

Солдат снова подошел к моей стороне машины.

– Паспорт у вас с собой?

Я рылась в сумке, пока не нашла его на дне. Он сощурился и перевел взгляд с фотографии на меня, потом обратно. И правда, снимок был сделан несколько лет назад.

– Снимите очки.

Все расплылось в тумане.

– На фото вы лучше выглядите, – отрывисто сказал он, сунув паспорт в карман своей рубашки.

Он велел нам выйти из машины. Собака все это время лежала спокойно, но, когда Фридман потянулся к ручке двери, начала лихорадочно лаять, заставив солдата дернуться и машинально потянуться к оружию. Я приготовилась к худшему, уже представляя, как он выстрелит ей в голову. Но через мгновение солдат разжал пальцы, осторожно просунул в окно раскрытую ладонь и погладил собаку. На губах его появилась задумчивая улыбка.

– Подождите здесь, – приказал он мне, все еще держа руку на ружье. – За вами придут.

Только глядя на то, как Фридман уходит, прижимая к груди потертый кожаный портфель, и исчезает в кузове армейского грузовика, оглянувшись на меня через плечо, я вдруг подумала с нарастающей паникой о том, что он, возможно, не имел права забирать из квартиры Евы Хоффе то, что он забрал. Я снова вызвала в памяти тот момент, когда он торопливо вышел из вестибюля дома на улице Спинозы, и то, как он вытер пот со лба, заводя машину.

Во что я впуталась? Почему я не задала ему ни единого вопроса, когда он вышел из фанатично охраняемой крепости-квартиры Евы, таща за собой чемодан? Какая разница, кто он такой? Он мог быть самим Давидом Бен-Гурионом, но какое до этого дело женщине, одержимо охраняющей бумаги после смерти своей матери, женщине, которая заявляет, что ощущает с этими бумагами биологическую связь, которая изо всех сил бьется за то, чтобы сохранить их, и как-то сказала, что позволит забрать их только через свой труп? Что заставило меня поверить, что Фридман с его жилетом, усыпанным карманами, и затемненными очками – именно тот человек, которому предоставят особые привилегии, разрешат забрать хоть страницу, не говоря уж о целом чемодане?

Но теперь было уже поздно задавать вопросы. Косолапая девушка-солдат вернулась и молча подала мне знак идти за ней. Она сутулилась при ходьбе – одна из тех девушек, которые годами идут по узкой и низкой пещере своей жизни, пока однажды, если повезет, не вырвутся под открытое небо. Девушка подвела меня к крытому джипу с сиденьями вдоль стенок, который, наверное, использовался для перевозки солдат.

– Залезайте.

– Туда? Ну нет. Я никуда не поеду, пока мне кто-нибудь не объяснит, что происходит. Я имею право с кем-нибудь поговорить, – сказала я. – Пусть позвонят в американское посольство.

Девушка цокнула языком и повела плечами, чтобы сдвинуть лямку тяжелого ружья.

– Поговорите, конечно, поговорите. Не волнуйтесь. Беспокоиться не о чем. Можете звонить, кому хотите. У вас есть телефон, так?

– Я писатель, мои романы публикуют во многих странах, – тупо сказала я. – Вы не можете вот так просто взять и увезти меня без обоснованной причины.

– Я знаю, кто вы, – сказала она, убирая с лица прядь волос. – Мой бывший парень подарил мне одну из ваших книг. Если хотите знать, книга не в моем вкусе. Не обижайтесь. Но вы просто успокойтесь, ладно? Все в порядке. Чем скорее вы залезете в джип, тем скорее поедете. Шехтман за вами присмотрит.

Она сказала что-то шутливое на иврите высокому солдату, сидевшему в кузове джипа, у которого было лицо как у многих мальчиков, с которыми я училась в старших классах. Он протянул руку, чтобы помочь мне залезть, и этот жест вызвал у меня растерянное доверие, или, может, я просто слишком устала, чтобы спорить дальше. Под брезентовой крышей джипа пахло резиной, плесенью и потом.

Водитель запустил двигатель, но тут девушка хлопнула себя по лбу. Она велела Шехтману подождать минуточку, а тот передал указания сидевшему впереди водителю. Потом, пока она бегала за тем, что забыла, Шехтман положил руки на колени и улыбнулся мне.

– Ну как, – сказал он, – вам нравится Израиль?

Девушка-солдат вернулась и привела за ошейник собаку Фридмана. Я запротестовала и попыталась объяснить, что собака не моя, что она принадлежит Фридману, но девушка, похоже, не представляла, кто такой Фридман, она уже забыла о его существовании. Какая милая собака, сказала она, почесывая пса за обвисшими ушами. Она хочет завести такую же когда-нибудь, когда наконец выберется отсюда.

– Ну и отлично, – сказала я с надеждой, – можете взять эту.

Но Шехтман вылез, взял старую собаку на руки и поднял ее в джип, и на мгновение, пока он держал ее на руках, я подумала, что мы трое напоминаем какую-то безумную версию яслей. Потом собака слезла на пол и, словно зная что-то, чего я не знала – как будто она тоже забыла о существовании Фридмана, – она лизнула мои колени, дважды обернулась вокруг себя и легла, свернувшись, у моих ног. Девушка-солдат протянула пластиковый пакет, в котором я привезла из квартиры сестры смену одежды и купальный костюм, и Шехтман аккуратно убрал его под сиденье рядом с чемоданом Фридмана.

Двигатель джипа взревел, и мы покатились, подпрыгивая, по посыпанной гравием обочине, пока огромные колеса не выехали на асфальт. Но вместо того чтобы развернуться обратно, в сторону Иерусалима, мы продолжили двигаться в том же направлении, в котором ехал Фридман, туда, где все запланированное и построенное заканчивалось и внезапно и неотвратимо наступала пустыня. И пока мы туда ехали, мне пришла в голову неуместная мысль о садах Кафки, о садах, которые, как сказал мне Фридман, он выращивал везде, где жил: в кибуце на севере, у разных домов, в которых селился в Тель-Авиве, пока наконец не стал достаточно знаменитым и – поскольку он по-настоящему не старел и не переставал выглядеть, как тот Кафка, в которого неизбежно немного влюбляешься, когда видишь впервые на открытке, – ему не пришлось уехать из города навсегда. Я представляла себе его сады, полные роз и жимолости, кактусов и пышной душистой сирени. Наш армейский автомобиль двигался к желтым холмам, а я удивительно отчетливо видела Кафку, видела, как он аккуратно прислоняет небольшую садовую лопату к каменной стене и смотрит в небо, словно ищет признаки надвигающегося дождя. И внезапно – эти яркие искры детства всегда приходят внезапно – я вспомнила случай, произошедший через год после того, как мой брат нашел сережку в бассейне «Хилтона». Мы жили в Лондоне у бабушки с дедушкой, пока родители ездили в Россию, и как-то раз нам с братом ужасно захотелось шоколада, который продавался в соседнем магазине. Не знаю, почему мы не попросили денег у бабушки. Наверное, решили, что она откажет, а может, нас привела в восторг идея добыть шоколад тайком. В саду перед нашим коттеджем на две семьи дедушка выращивал розы, которые для меня остаются воплощением архетипа розы – я не могу подумать или сказать слово «роза», не представив себе эти изящные душистые английские цветы. Мы нашли на кухне бабушкины тяжелые металлические ножницы и просунули стебли роз между лезвий, высоко, почти под самыми чашелистиками, пока большие головки цветов не полетели на землю. Мы деловито обернули срезанные цветы в фольгу и придумали, чтó нужно будет соврать, чтобы люди их купили. Мы встали на улице и запели: «Розы, розы, покупайте розы, розы на благотворительность в помощь детям!» К нам подошла женщина. Я помню, она была очаровательная, с тщательно причесанными темными волосами под фетровой шляпкой. Она поставила на землю сумки. «Это точно на благотворительность?» – спросила она нас. Позже именно этот ее вопрос и выбил нас из колеи. Она давала нам шанс передумать и во всем признаться, но мы им не воспользовались и еще упорнее стояли на своем. Мы кивнули: да, да, точно. Она вынула бумажник и освободила нас от наших цветочных кульков – их было шесть или восемь. Брат взял монеты, и мы быстро молча пошли вперед. Но по дороге к магазину нас вдруг окутало мучительное облако вины. Мы сделали то, чего не должны были делать: обезглавили дедовы розы, продали их, соврали чужой женщине, и все ради собственных аппетитов. Ощущение долгосрочности нашего проступка, невозможности его исправить было невероятно тяжким. Не помню, я повернулась к брату и наконец заговорила или это он повернулся ко мне, но слова помню отчетливо: «Ты чувствуешь то же, что и я?» Больше сказать было нечего. Мы присели возле тротуара, выкопали ямку в земле и закопали монеты. Без слов было понятно, что мы никогда не скажем никому о том, что наделали. Однажды я рассказала эту историю своим детям. Она их сильно зацепила, они требовали снова и снова ее повторять. Они вспоминали о ней много дней. «Но зачем вы закопали деньги?» – все спрашивал мой младший сын. «Чтобы от них избавиться», – сказала я ему. «Но они все еще там, – отозвался он, качая головой. – Даже сегодня, если вы вернетесь на это место и раскопаете землю, монеты будут там».

Периодически, когда в кузов джипа залетал ветер, поднимая брезентовые боковины так, что они хлопали, будто крылья пойманной в ловушку птицы, Шехтман ловил мой взгляд и осторожно улыбался мне мягкой и понимающей улыбкой, в которой, возможно, присутствовала даже грусть, а собака, имя которой я никогда не спрашивала, издавала такой стон, будто она прожила тысячу лет и знала конец всех историй.

Последний царь

Эпштейн, который все открывал заново – отражающийся от волн сияющий белый свет, крик муэдзина на заре, открывал потерю аппетита, уменьшение диктата тела, освобождение от порядка, отплытие от берега рассудочности, снова открывал чудеса и поэзию, – снял такую квартиру, которую никогда не снял бы и за тысячу лет, если бы прожил тысячу лет, хотя, поскольку он открывал заново прежде всего самого себя, может, он столько и прожил. Солнце его не разбудило, потому что он уже не спал. Окна были распахнуты, и казалось, волны разбиваются прямо у него в комнате. Возбужденно шагая взад-вперед по квартире босиком, он обнаружил, что пол везде имеет уклон в сторону душевого стока, словно дом строили с расчетом на тот момент, когда море все-таки попытается его затопить. Агент едва отпер дверь, как Эпштейн заявил, что берет квартиру, и сразу предложил заплатить вперед за три месяца наличными. В своих начищенных туфлях он, наверное, выглядел неуместно в потрепанной квартире, а значит, вполне соответствовал ожиданиям. Сколько раз агент уже таких видел! Богатых американцев, которые приезжали в Израиль, чтобы погрузиться в поток яркой аутентичной еврейскости, на защиту которой пошли все эти американские доллары, чтобы почувствовать, что она все еще существует, и не слишком сожалеть; приезжали, чтобы снова ожить в бодрящей атмосфере ближневосточной страстности. Агенту хватило смекалки повысить арендную плату, при этом он заявил, что делает скидку другу Яэль. Но стоило ему увидеть восторг Эпштейна, отдавшегося горизонту, как он пожалел, что не поднял плату еще выше. Однако он не доверял первому приливу американского энтузиазма. Он знал, как они приезжают и на неделю влюбляются в напор, споры и тепло, в то, как все сидят в кафе и разговаривают и лезут в чужие жизни; в то, как, хотя снаружи Израиль безумно волнуют границы, внутри себя он живет без всяких границ. Здесь нет болезни одиночества, и каждый таксист – пророк, а каждый продавец на базаре расскажет вам историю своего брата и его жены, а потом вдруг парень в очереди за вами включится в разговор, и вскоре паршивое качество полотенец перестанет вас волновать, потому что истории, суматоха и безумие – вся эта бурная жизнь! – гораздо важнее. Они приезжают в Тель-Авив, и он кажется им таким сексапильным – море и сила, близость к насилию и жажда жизни, и даже если у израильтян все время экзистенциальный кризис и им кажется, что их страна погибла, они, по крайней мере, живут в мире, где до сих пор все имеет значение и за все стоит бороться. А больше всего они влюбляются в то, что здесь чувствуют. Вот откуда мы пришли, думают они, пригибаясь в туннелях, выкопанных Бар-Кохбой, залезая на Масаду, стоя в солнечном сиянии Леванта, гуляя по Иудейской пустыне и отправляясь в походы по Негеву, приезжая к Тивериадскому озеру, где дети, которые могли бы быть их детьми, растут босоногими дикарями и их отношения с прошлым в основном выражаются актами разрыва с ним, – так вот чего нам, оказывается, не хватало.

Но агент прекрасно знал, что через неделю-другую эти американцы будут думать совсем по-другому. Сила начнет попахивать агрессией, прямота станет восприниматься как назойливость, начнет раздражать то, что израильтяне невоспитанные, не уважают личное пространство, ничего не уважают, и вообще, кто-нибудь в Тель-Авиве занимается делом или все только сидят болтают и ходят на пляж? Этот город та еще дыра, и все, что не только что сделано, разваливается на части, везде воняет кошачьей мочой, прямо под окном засорилась канализация, и на этой неделе никто не может прийти и прочистить, и вообще с израильтянами невозможно иметь дело, они слишком упрямые и неподатливые, до них не достучишься логикой, и это бесит, они такие грубые, и, оказывается, большинству из них наплевать на все еврейское, их деды и прадеды сбежали от еврейскости куда подальше, а кому не наплевать, так они на этот счет перебарщивают, эти поселенцы совсем сумасшедшие, и вообще вся страна – скопище расистов-арабоненавистников. И вот как раз вовремя, не успев сделать взнос за квартиру с двумя спальнями в новой стеклянной многоэтажке, которая строится в Неве-Цедеке, они снова садятся в такси и едут в аэропорт, чемоданы у них пахнут специями заатар и набиты серебряными иудаистскими принадлежностями от «Хацорфим», а на ключах от «лексуса» болтается хамса.

Так что агент зажег сигарету, выпустив завиток дыма изо рта и вдохнув через нос, посмотрел, прищурясь, на богатого клиента и сказал, что он согласен, если клиент готов прямо сейчас доехать с ним до банкомата. Его мотоцикл стоит прямо перед домом, сказал он, приоткрывая окно, чтобы запах моря помог Эпштейну думать. Но Эпштейну не надо было думать, и через пять минут он уже цеплялся за талию агента, пока они летели над выбоинами, и ему все равно было, если кто-то где-то и примет его за типичного иностранца.

Вечером, когда небо меняло цвет с оранжевого на фиолетовый, Эпштейн стоял голый по пояс у моря и ощущал радостное возбуждение, свободу наподобие той, какая бывает у птиц, и верил, что он наконец понял, ради чего от всего отказывался и все раздавал: ради этого моря. Этого света. Этого голода. Этой древности. Этой свободы стать человеком, который пьянеет от красок Яффы, ожидая, пока на его мобильнике не высветится сообщение с той стороны – от высшего существа; от Моисея с горы Синай, который видел все и теперь спешил вниз рассказать ему; от женщины, которой ему уже нечего было дать, кроме самого себя; от людей, которым он поручил привезти четыреста тысяч деревьев на голый склон горы в пустыне.

Дни его стали расплывчатыми. Граница между водой и небом пропала; граница между ним самим и миром. Он смотрел на волны и чувствовал, что он тоже бесконечен, возникает снова и снова, полон невидимой жизни. Строки из книг на его столе слетали со страниц словно воочию. В сумерках он выходил на улицу и гулял, волнуясь, ожидая, теряясь в узких переулках, пока, свернув за угол и снова выйдя к морю, не начинал ощущать, что лишился кожи.

Пригласил его директор по натурным съемкам, и именно он сейчас разглагольствовал, сидя над второй чашкой эспрессо, пока они ждали Яэль в кафе в Аджами. Эпштейн не спал с четырех утра и много дней ни с кем не разговаривал. Однако директор по натурным съемкам, который носил лаконичный «ирокез», чтобы обойти проблему залысин, и был достаточно тощ, чтобы сойти за наркомана, но слишком дружелюбен и обходителен, чтобы нуждаться в наркотиках, заполнял его молчание такими объемами разговора, что от Эпштейна уже ничего не требовалось. Израильское кино, заявил он Эпштейну, находится на пике своих творческих возможностей. До 2000 года настоящие израильские таланты кино не снимали. Когда Эпштейн спросил, чем занимались настоящие израильские таланты до 2000 года, директор по натурным съемкам очень озадачился.

Прошло полчаса, Яэль не пришла, так что директор по натурным съемкам заказал у юной официантки третий эспрессо, достал телефон и начал показывать собеседнику, который не мог от него сбежать, видео и фото своей работы. Эпштейн изучил фотографию старого дома в Иерусалиме с сумрачной, словно погруженной под воду гостиной, где было много книг и картин маслом, а за окном виднелся окруженный стеной маленький сад. В самой комнате не было ничего особенного, подумал он, но ее составные части сливались во что-то несомненно теплое, осмысленное и притягательное. Директор по натурным съемкам сказал, что посетил пятьдесят домов, прежде чем наткнулся на этот. Как только он туда пришел, сразу понял, что это то самое место. Для съемок ничего не надо было двигать, ни одного предмета мебели. Даже свернувшийся на стуле песик был идеален. Но сколько же сил ушло на то, чтобы убедить хозяев! Он ходил к ним четыре раза, причем в последний раз принес старую деталь, которая хозяевам требовалась для починки годами протекавшего крана, а деталь он добыл у водопроводчика, в мастерской которого как-то раз снимал одну сцену. Вот это и решило все дело: маленький медный кружок, за которым они гонялись много лет. Однако, как только он уговорил хозяев, вмешалась соседка из дома рядом. Старуха делала все, что могла, чтобы помешать им. Она целый день сидела у окна, орала на них и отказывалась держать свою кошку в доме. Даже наоборот, она намеренно выпускала кошку, как только начинали работать камеры. Съемка сцен постоянно прерывалась из-за этой сварливой бабки, которая едва не свела с ума задерганного режиссера. Но он, Эран, справился с ситуацией. Он слушал, прислушивался и наконец понял, что старуха ревновала, что она, как ребенок, чувствовала, что ее куда-то не пускают, не уделяют ей внимания, и достаточно было предложить ей крошечную роль в массовке, чтобы она немедленно начала им помогать. Им десять раз пришлось переснимать кадр, где ее катят по тротуару в коляске, которую он взял в цехе реквизита, потому что каждый раз она или широко улыбалась в камеру, или пыталась вставить импровизированную реплику. Правда, в конце концов дело того стоило: с тех пор старуха стала тише воды, ниже травы, а кошку сторожила так, будто это питон, который – если вдруг сбежит, боже упаси – может сожрать ее фильм целиком. Да, сразу не подумаешь, но поиск подходящей натуры не самая важная часть его работы. Основная суть в контроле границ между этим миром и тем, который пытается создать режиссер. Из имеющейся реальности: домов и улиц, мебели и погоды – режиссер стремится создать другую реальность, и на время съемок, сколько бы это время ни тянулось, границы между этими реальностями должен охранять он, Эран. Следить, чтобы ничто ненужное из нашего мира не проникло в тот, другой мир и никоим образом не нарушило и не грозило уничтожить хрупкие условия его существования. А для этого нужно иметь множество разных талантов. Самое важное – это уметь справляться с людьми. После того как заканчивались многонедельные съемки, сказал директор по натурным съемкам, он так уставал использовать этот навык, что ему хотелось только одного – стать отшельником и мизантропом. «И что вы тогда делаете?» – поинтересовался Эпштейн.

Но в этот момент пришла Яэль, извиняясь за опоздание, но при этом излучая такое спокойствие, будто только что сошла к ним с живописного полотна. Эпштейну и до того не особенно хотелось говорить, но теперь он в очередной раз обнаружил, что в ее присутствии почти лишается дара речи. Она привела с собой Дана, режиссера. Лет сорока, с маленькими глазками и острым выдающимся носом животного, которое большую часть времени проводит под землей, лихорадочно пытаясь прокопать путь к свету. Эпштейн с ним уже встречался, и режиссер сразу ему не понравился. У него явно были виды на Яэль. Когда Эпштейн представлял ее в объятиях Дана, в руках, покрытых племенными татуировками, ему хотелось плакать.

Директор по натурным съемкам принялся взволнованно описывать найденное им место: пещеры в том районе, где нашли свитки Мертвого моря, но достаточно далеко от археологических раскопок, так что там можно снимать без получения разрешения, а вид открывается совершенно нетронутый, не отличить от библейского. Пещеры невероятные уже тем, как они освещаются – наверху отверстие, в которое попадают лучи солнечного света. Вполне возможно, что сам Давид там прятался. Ну или как минимум две тысячи лет назад там жили ессеи, готовясь к войне сыновей света против сыновей тьмы.

Но у режиссера и Яэль, сына тьмы и дочери света, было плохое настроение, и никакая пещера, не важно, насколько аутентичная, не могла его исправить. Сегодня утром они получили плохие новости: ни Hot, ни Yes не согласились. Яэль объяснила Эпштейну, что на основании краткого содержания и сценарного плана, которые она написала, они получили гранты на постановку и от Иерусалимского фонда кино, и от Фонда Рабиновича. Сначала казалось, что этого хватит, но потом они поняли, какого порядка бюджет понадобится, чтобы сделать фильм как следует, и стало ясно, что этих средств недостаточно. Они надеялись, что какая-нибудь большая кабельная компания поддержит проект, но ни одна не захотела. Съемки должны начаться через две недели, и если срочно не появятся какие-то другие источники финансирования, работу придется притормозить.

«А сколько вам нужно?» – поинтересовался Эпштейн инстинктивно.

Его деревья росли в кибуце в Киннерете. Через месяц после того, как он подписал документы о пожертвовании двух миллионов долларов, Эпштейну предложили посмотреть на них. Глава Еврейского национального фонда, вернувшись из поездки по Южной Америке, лично его отвезла. Они пообедали в увитой виноградом беседке, которую кибуц сдавал в аренду на свадьбы, и выпили вина, которое делал соседний кибуц на другом конце долины. Эпштейну то и дело доливали в бокал, а потом его, захмелевшего, отвезли в поля на тракторе. Сильно пахло навозом, перед ним открывался вид на широкие просторы – плодородные зеленые поля, желтые травы и коричневые холмы. Эпштейн стоял, погружаясь мокасинами в почву, и смотрел на трепещущие саженцы, ряды за рядами. «И это всё? – поинтересовался он. – Все четыреста тысяч?» Ему казалось, что хоть саженцев и много, но все же недостаточно. Глава Еврейского национального фонда уточнила у помощницы, и та подтвердила, что еще сто пятьдесят тысяч саженцев, скорее широколиственных, чем сосен, привезут из другого кибуца, но сейчас он видит прямо перед собой сердце леса Сола и Эдит Эпштейн.

Его книги лежали раскрытыми на столе. Он читал Книгу Исаии и Екклесиаст. Он читал агадические сказания в «Книге легенд» Бялика. Человек за захламленным письменным столом в букинистической лавке на Алленби понял, куда он копает, и часто откладывал для него что-нибудь. Но сейчас, незадолго до полуночи, в своей квартире в Яффе Эпштейн оторвался от этих страниц и снова начал шагать взад-вперед. Саженцам нужно еще шесть недель, и только потом их можно будет пересадить. В марте наступит весна, и тогда долина бурно расцветет, холмы покроются лютиками и цикламенами, а саженцы будут готовы. Их выкопают, завернут в дерюгу, перевезут на гору в северной части Негева, и целая армия рабочих высадит их в землю. В Израиле, где почти всегда светит теплое солнце, деревья растут вдвое быстрее, чем в Америке. Летом они уже будут Эпштейну по грудь, а к осени перерастут его. За проектом наблюдала Галит; на этом Эпштейн настоял. От нетерпения он звонил ей каждый день. В том, что касалось лесов и деревьев, его энергия была неистощима, и только ей одной удавалось от него не отставать. От слова «гумус» – так она называла плодородную почву, которую деревья удерживали на месте и которую обогащали, когда умирали, наполняя ее минералами, добытыми из глубин земли, – у Эпштейна мурашки по коже бегали. Он очень заинтересовался темой эрозии, не только в вади, где дождь при внезапных ливнях тек по голым склонам и прокладывал шлюзы в поисках кратчайшего пути к морю, но и во всем мире и в любые времена. Хозяин книжного на Алленби не нашел никаких книг по лесоводству, и Галит договорилась, чтобы кое-какие издания привезли прямо в квартиру Эпштейна в Яффе. В этих книгах он читал про то, как великие империи: Ассирия, Вавилон, Карфаген и Персия – погибли из-за наводнений и наступления пустынь, вызванных массовой расчисткой лесов. Он читал про то, как за вырубкой лесов Древней Греции последовало исчезновение ее культуры и как такое же уничтожение первозданных лесов Италии позднее привело к падению Рима. И все это время, пока он читал, а море катило свои огромные темные волны к его окнам, его собственные саженцы росли, их листья раскрывались, их верхушечные побеги тянулись вверх, к небу.

Эпштейн снова взял книгу: «Спаси меня, Боже, потому что воды поднялись до шеи моей!»

Зазвонил телефон.

Я погряз в глубоком иле, и нет опоры;

вошел в глубокие воды,

и потоком накрыло меня[23].

Это была Шарон, явно взволнованная тем, что дозвонилась, поскольку он теперь редко снимал трубку. Она все еще продолжала искать его телефон и пальто. Стоящего на холодном полу в Яффе Эпштейна не покидало ощущение, что все это было очень давно – Аббас в «Плазе», хромая гардеробщица, грабитель, который провел блестящим лезвием поперек его груди. Но Шарон не забыла и, в отсутствие Эпштейна, не имея инструкций об обратном, упрямо шла по следу. Она возбужденно сообщила, что проследила телефон до Газы.

– До Газы? – повторил за ней Эпштейн и, глядя сквозь темные окна, повернулся в сторону юга.

Она объяснила, что с помощью функции «найти мой iPhone» смогла отследить телефон по GPS. А потом, много часов проговорив по телефону с техником в Мумбаи, отключила режим «телефон утерян» и запустила приложение, установленное, когда Эпштейн только приобрел аппарат, чтобы можно было дистанционно делать снимки. Через несколько часов, гордо объявила Шарон, самое позднее завтра фотографии, сделанные блудным телефоном Эпштейна, будут переданы на ее компьютер.

Эпштейн представил себе, как разбомбленные здания угнездятся в архиве файлов пропавшего телефона рядом с бесконечными фотографиями внуков, которые посылала ему Люси.

Теперь в голосе Шарон послышалась тревога. А как Эпштейн поживает? Она две недели не имеет от него никаких вестей; на сообщения, которые она оставляла, он не отвечал. Не хочет ли он, чтобы она забронировала ему обратный билет?

Он уверил ее, что с ним все в порядке и что сейчас ему ничего от нее не нужно. Подробнее это обсуждать он не хотел, так что поспешно закончил разговор, не спросив, что она собирается делать с фотографиями с его телефона в Газе, когда они наконец придут.

Он надел пиджак и начал спускаться по темной лестнице, не подумав включить свет. На площадке этажом ниже из чьей-то открытой двери выскочила кошка и принялась тереться о его ноги. Соседка вышла, извинилась, взяла рыжую кошку на руки и пригласила его на чашку чаю. Эпштейн вежливо отказался. Ему нужно подышать свежим воздухом, объяснил он. Может, в другой раз.

На пристани, сложенной из камней и бетонных блоков, в темноте какие-то арабы ловили рыбу. «Что вы тут пытаетесь поймать?» – спросил Эпштейн на своем зачаточном иврите. «Коммунистов», – сказали они ему. Он не понял, и они показали, разведя большой и указательный пальцы, что ловят очень маленькую рыбку, вот настолько маленькую. Некоторое время он стоял и смотрел, как они забрасывают удочки. Потом тронул младшего из арабов за локоть и показал на юг, к открытой воде. «Далеко ли до Газы?» – спросил он. Мальчик рассмеялся и смотал леску. «Зачем вам? – спросил он. – Хотите в гости съездить?» Но Эпштейн просто пытался оценить расстояние; кажется, этот навык, как и все прочие, медленно уходил от него.

В «Сотбис» его знали. Знали главы отделов живописи старых мастеров, графики, мастеров современного искусства, ковров. Его знали кураторы первобытной скульптуры и римского стекла. Когда Эпштейн заказывал на десятом этаже капучино, его ловил специалист по гобеленам, у которого как раз оказалась вещичка из брюссельской мастерской, Эпштейну непременно стоит посмотреть. На предварительных показах он не входил в число людей, к которым относилась табличка «Не трогать», ему разрешали теребить все, что он захочет. Когда он приезжал на аукцион, его номерная карточка уже была готова. Однако то, насколько хорошо они знали Эпштейна и насколько сильно им хотелось выставить его необыкновенное «Благовещение» – его они тоже хорошо знали, именно они и продали ему алтарную панель пятнадцатого века десять лет назад, – не имело значения: они не могли забрать картину сами по причинам, связанным с юридической ответственностью. И организовывать перевозку сторонними лицами тоже не было времени, если он хотел выставить картину на ближайшем аукционе: каталог закрывался через два дня.

Шлосса попросить было невозможно. И всех троих его детей – они обязательно поднимут тревогу, каждый по-своему. Шарон слишком за него переживала, он не мог рисковать – а вдруг она позвонит Лианне или Майе, когда узнает, что он решил продать «Благовещение», чтобы профинансировать фильм о библейском царе Давиде. В конце концов Эпштейн позвонил в вестибюль дома на Пятой авеню. Когда он позвонил первый раз, Хаарун не работал, дежурил только маленький шри-ланкиец, имя которого Эпштейн забывал через мгновение после того, как ему его напоминали. Если бы трубку снял Джимми, стройный японец со слегка отсутствующим видом, который управлял лифтом, не произнося ни слова и сохраняя сдержанную отстраненность, Эпштейн, возможно, объяснил бы, что ему нужно. Но шри-ланкиец всегда слишком активно проявлял любопытство, чтобы можно было ему доверять. Он перезвонил через несколько часов; на этот раз уже началась смена Хааруна, и он снял трубку после первого же звонка. Хаарун попросил Эпштейна подождать, пока он достанет блокнот и ручку, которые держал в ящике стола в вестибюле.

– Да, сэр, – сказал он, пристроив блокнот на предплечье и зажав телефон между ухом и плечом, и принялся записывать инструкции. Нет-нет, никаких проблем, он может упаковать ее сегодня… да, он будет очень осторожен… почти шестьсот лет… невероятно, да, действительно, сэр… первым делом завтра утром в «Сотбис», угол Семьдесят второй и Йорк… да-да, он понесет ее, как младенца… да-да, сэр, Дева, ха-ха, очень смешно… да, и правда Мадонна!.. конечно, мистер Эпштейн, никаких проблем.

Смена Хааруна закончилась в пять утра; он повесил форму на вешалку в подвальном офисе, взял запасной ключ от квартиры Эпштейна, поднялся на лифте и потрогал пальцами молельный коврик из Исфахана перед дверью, сотканный для того, чтобы на него падали ниц, а не вытирали грязные ноги. Он снял ботинки и поставил их под скамью на медных ножках. Открыв дверь ключом, он вошел и стал искать в темноте выключатель, но, заметив сверкающий вид на город, остановился. Вновь ошеломленный этим зрелищем, он прошел по пустой гостиной, достаточно большой, чтобы вместить дома обоих его братьев в Пенджабе. Он посмотрел на парк. Ястреб сейчас должен спать в своем гнезде. Его новая самка готовилась снести яйца, и скоро Хааруну придется оглядывать небо в поисках стай прожорливых ворон. В прошлом году подлеток упал с дерева прямо напротив здания, и Хаарун побежал на помощь, остановив движение, но после минутного шока птица пришла в себя и улетела. Верный привратник прижал нос к холодному стеклу, но не смог ничего разглядеть во все еще черном небе.

Картину он нашел в главной спальне, как и сказал Эпштейн. Она была меньше, чем он ожидал, но сияние от нее шло такое, что он не сразу решился к ней прикоснуться. Стоя почти вплотную к ней, он чувствовал, будто вторгается во что-то очень личное. И тем не менее он не мог оторвать глаз от юной Марии и ангела. Только через некоторое время он заметил, что в углу, наполовину за краем рамы, стояла третья фигура – мужчина, который тоже наблюдал, сложив длинные пальцы в молитвенном жесте. От тайного присутствия этого мужчины Хааруну стало не по себе. Кто это должен быть? Иосиф? Бесполезный Иосиф, которому обязательно надо было проникнуть в эту сцену? Нет, он совсем не похож на Иосифа; человек с таким лицом, уж конечно, не мог иметь ничего общего с сияющей девушкой, опустившейся на колени перед ангелом.

Небо уже начинало светлеть, когда Хаарун вышел из служебного входа здания с пакетом под мышкой. Приближалась весна, но все еще было достаточно холодно, так что его дыхание в свете фонарей казалось замерзшим облачком. До открытия «Сотбис» оставалось еще три часа, поэтому он зашел в парк, глядя вверх, на голые вершины деревьев. Скамейку, где он любил проводить обеденный перерыв, занял бездомный в грязных ботинках. Он растянулся на всю длину скамейки, укрывшись драным одеялом, по цвету и фактуре напоминавшим глину. Тренируется к собственным похоронам, подумал Хаарун, и сел за две скамьи от него, положив драгоценный сверток на колени. С этого места небесную ширь частично перекрывали ветви огромного дерева, но ему все же видно было достаточно, чтобы продолжать наблюдения. Какое-то время он следил за тем, как мечутся туда-сюда воробьи. Опустив взгляд, он изумленно увидел, что от света уличного фонаря нимб Девы поблескивает даже через обертку. Подумать только, он, сын фермера из провинции Пенджаб, сидит в Нью-Йорке и держит шедевр, нарисованный в Италии в пятнадцатом веке… Его вдруг охватило внезапное желание сломать маленькую картину пополам, и он вздрогнул. Для его братьев подобная вещь не имела никакой цены; он ощутил прилив грусти из-за того, что между ними теперь такое расстояние, и ему его больше не пересечь.

Как будто специально, чтобы его понервировать, ворона слетела по наклонной траектории на землю, прошлась по траве и начала на него каркать. Такие агрессивные и коварные птицы, с таким злобным умом – они, похоже, запомнили, как он забросал одну из них желудями, чтобы защитить птенца ястреба, и теперь гневно каркали, когда натыкались на него. Хаарун взял свой сверток, встал, и, замахав свободной рукой, закричал в ответ вороне: «Уходи откуда пришла!» Птица взмахнула крыльями и улетела; в черных перьях ее крыльев отражалась синева неба. Бездомный зашевелился в своем укрытии. Вскоре из-под грязно-коричневого одеяла высунулась голова со спутанными волосами, потом обветренное лицо.

– Ну ты козел!

– Извини, – пробормотал Хаарун и с мрачным видом сел на скамейку.

Бездомный разглядывал его, сохраняя горизонтальное положение.

– Что высматриваешь? Дроны?

– Да нет.

– Я вчера видел, как один прямо вон у того окна пролетел, – бездомный уверенно указал пальцем на один из верхних этажей здания напротив, – и на две минуты там завис, внутрь заглядывал.

– Да ладно?

– Шпионское задание, – сказал он, опершись на локоть.

В парке начали появляться любители бегать по утрам, и бездомный наблюдал за тем, как они пробегают мимо него по тропинке.

– Если не дроны ищешь, то что тогда?

– Вообще-то ястреба.

– Ты его пропустил. Летун гребаный. Уже поймал утром голубя. Одним махом голову ему оторвал.

– Да ладно!

Но бездомный уже укрылся одеялом, натянув его до самого носа.

Хаарун застегнул воротник и стал смотреть, как ветер мчит тучи. Он знал, что ястреб предпочитает дождаться, пока небо не станет совсем светлым, и только потом спускается поохотиться. Почувствовав, что начинает клевать носом, швейцар заморгал и впился ногтями себе в ладонь. После ночной смены он обычно шел прямо домой, и постепенно усталость начала побеждать, глаза его закрылись, а подбородок опустился на грудь.

Вряд ли он долго проспал до того, как вдруг резко раскрыл глаза и увидел в небе над головой белый живот и подкрылья парящего ястреба. Сердце у него отчаянно заколотилось, он закричал и вскочил на ноги, запрокинув голову. Какое великолепие! Какая красота под небесами! Швейцар не мог поверить, что ему так повезло. Ястреб парил, держась в воздушном течении, его распростертые крылья были почти неподвижны. Он слегка наклонил тело, и это позволило ему развернуться, описав круг над вершинами деревьев. Потом он завис в напряженном покое и спикировал вниз.

Отпихивая хлеставшие его ветви, Хаарун мчался к тому месту, где опустился ястреб, пока не вырвался на травянистую лужайку с другой стороны деревьев. И там, в пятне солнечного света, стояла великолепная птица, сгорбив плечи и почти с нежностью изогнув шею над добычей, бившейся в ее когтях. Через мгновение все закончилось. Мышь обвисла у ястреба в клюве, он захлопал крыльями, и их тяжелые взмахи снова понесли его вверх.

Только потеряв взглядом ястреба, Хаарун опустил глаза и понял, что его собственные руки пусты. Он снова закричал. С отчаянно бьющимся сердцем он помчался через деревья обратно к скамейке. Но он уже видел, что она пуста. Не желая в это верить, он отчаянно провел пальцами по деревянному сиденью, словно невидимая Мадонна могла продолжать сиять там.

Повернувшись, он увидел, что скамья, где лежал бездомный, тоже опустела, осталось только свисавшее с нее бесформенное коричневое одеяло. Швейцар застонал, вскинул руки и вцепился в свои редкие волосы. В отчаянии кружа по парку, он вглядывался в тропы и деревья. Но все было неподвижно, кроме воробьев.

К пустыне

Я не представляла, сколько прошло времени с тех пор, как Шехтман меня тут оставил. В тишине пустыни, во власти лихорадки я полностью потеряла счет дням. Может, неделя, или десять дней, или гораздо дольше. Моя семья вполне могла уже отчаянно меня разыскивать. Отец был бы самым стойким и неутомимым из ищущих. У моего отца невероятная способность к организации и достижению результатов в сложных ситуациях; у него есть то, что часто называют умением вести за собой, и железная воля. Он бы сразу позвонил Шимону Пересу – тот полвека назад знал моего деда, был на свадьбе моих родителей в «Хилтоне» и как-то за обедом в дорогом ресторане даже сказал мне, что читал мои книги и они ему понравились, хотя я в это не очень поверила. Но, несмотря на все эти слабые старые связи, непонятно, что Шимон Перес смог бы сделать для отца, поскольку сейчас Перес уже чисто декоративная фигура, символ утерянного, и он это знает. Да, решила я, отец был бы самым очевидным и убедительным руководителем поисков, а вот от расстроенной матери толку было бы мало, и она не смогла бы ничего организовать. Детям наверняка пока ничего не сказали бы. Что касается мужа, я не представляла, как он отреагировал бы на новость о том, что я исчезла; очень может быть, что его чувства были бы двойственными или даже он бы обрадовался шансу прожить остаток жизни, не чувствуя на себе мой скептический взгляд.

Шехтман сказал, что за мной кто-нибудь приедет. У него был приказ отвезти меня в этот домик в пустыне вместе с чемоданом и собакой, а когда настанет срок, предположительно, после того, как я завершу свою задачу, кто-то приедет и заберет меня. Сама задача никогда прямо не упоминалась. Наверное, он решил, что я знаю, что именно мне тут полагается делать. Осторожно, с застенчивой и хрупкой гордостью жениха, приводящего невесту в новое семейное обиталище, он ввел меня в дом и показал кухню с черной плитой, узкую кровать, застеленную шерстяным клетчатым пледом, и, наконец, рабочий стол у окна, на подоконнике которого испустили дух две или три мухи. Дом был крошечный, почти комически крошечный по сравнению с пустыней, напиравшей на него со всех сторон. На столе стакан с несколькими ручками, стопка бумаги, прижатая гладким овальным камнем, и старая пишущая машинка. «Она же с ивритским шрифтом», – сказала я, неловко держа пакет со сменной одеждой. Я никогда ничего не писала на пишущей машинке, мне не нужна пишущая машинка, так что могу предположить, что я сказала об этом только для того, чтобы деликатно привлечь внимание Шехтмана к сомнительности всей ситуации в целом. Но он сохранял безмятежность, а на машинку просто посмотрел оценивающим взглядом, проявляя в лучшем случае интерес человека, который любит разбирать механизмы на мелкие детали.

Он предложил сварить кофе, и я стояла, прислонившись к стене, сложив руки на груди, и смотрела, как он ходит по крошечной кухне. Ему было лет двадцать максимум, но с чайником и плитой он обращался так, словно привык с детства все делать для себя сам. Окно обрамляли белые кружева – такие обычно бывают в альпийских шале, – наверное, тот, кто их повесил, надеялся смотреть через них на сугробы сверкающего снега. Но виднелись в окне только выцветший сухой пейзаж, тянущийся во все стороны, и водитель, который курил сигарету, прислонившись к джипу.

Я могла отказаться, или поднять крик, или еще как-нибудь сопротивляться, чтобы они меня тут не оставили. Я не могла никому позвонить, потому что мой телефон не видел сети. Однако я ощущала, что могу обратиться к ним или по крайней мере к Шехтману, который периодически поглядывал на меня с мягкой и грустной улыбкой, будто жалел, что приходится оставлять меня здесь одну. Тем не менее я не возразила и даже не пожаловалась; самое большое, что я сделала, – это заметила, что от пишущей машинки для меня не будет толку. Может, я хотела произвести на него впечатление своим умом и профессионализмом. Или не хотела лишать его иллюзии, что, как только он уедет, мой несказанный талант будет поставлен на службу евреям. А может, я подозревала, что уже так далеко зашла, что назад не повернуть. Как бы то ни было, с того момента как Шехтман подал мне руку, чтобы помочь забраться в джип, я на все соглашалась. Насколько я помню, единственный вопрос, который я задала, был про Фридмана.

Я объяснила Шехтману, пока мы пили кофе, что беспокоюсь насчет Фридмана. Я хотела знать, куда они его отвезли и все ли с ним в порядке. Но Шехтман никак не отреагировал на имя Фридмана, а когда я надавила, признался, что никогда не слышал ни про какого Фридмана. Шехтман, судя по всему, появился в этой истории посередине действия, не зная ничего о том, что было до того, как меня передали на его попечение, и о том, что будет дальше. Он знал только свою роль, которая состояла в том, чтобы отвезти меня вместе с чемоданом и собакой от блокпоста на границе Иерусалима до хижины в пустыне. Наверное, так и делают дела в армии, никогда не рассказывают никому из участников всей истории. В армии концепция повествования должна быть совсем другая, подумала я. Привыкаешь обходиться своим маленьким кусочком этого повествования, не представляя, где его место в общем целом, но при этом не приходится беспокоиться о целом, потому что где-то кто-то, кто все знает, уже все продумал до последней детали. История существует; кто знает, откуда она взялась и куда идет, тебе нужно только заняться своей частью и отполировать ее так, чтобы она блестела во тьме, которая тебя окружает. При такой модели действительно казалось чистым тщеславием даже воображать, что можно знать все целое, и, задумавшись об этом, я тоже на мгновение забыла о Фридмане. Однако когда я заметила, как Шехтман смотрит на меня поверх кофейной чашки, тревога вернулась ко мне с такой силой, какой я не ожидала. Я бы многое отдала, чтобы мне сказали, что с Фридманом все в порядке. Я слишком мало его знала, но сейчас я скучала по нему так, как скучала по дедушке в тот последний день, когда видела его живым в больнице, когда я попрощалась, а он крикнул мне вслед: «Возвращайся, если сможешь. – А потом: – Иди, я подожду. Если не услышишь от меня ничего, открой дверь». Мне казалось, что Фридман пытался сказать мне что-то, что я не успела вовремя понять.

«Я должна знать, что с ним стало», – снова сказала я Шехтману. Наверное, моя тревога была очевидна, потому что он положил руку мне на плечо и попросил не беспокоиться. Меня переполнила благодарность, и мне хотелось ему верить. «Наверное, так все и начинается у пленников, которые привязываются к своим тюремщикам, – подумала я, – один маленький неожиданный жест милосердия порождает то, что можно назвать только любовью». Я представила, как мы смотрим футбол по маленькому телевизору, который Шехтман привезет на мой день рождения, но поймать передачу получается только на арабском.

«Вы знаете, что у меня есть дети?» – тихо спросила я его, желая продлить момент близости. Он покачал головой. «Два мальчика, – сказала я ему. – Старший, наверное, примерно вдвое вас моложе». – «А младший?» – спросил он вежливо. Почему-то, не знаю почему, я сказала: «Младший, наверное, стоит у окна и прямо сейчас ждет меня».

Я наблюдала, как в глаза Шехтмана просачивается капелька тьмы. Может, я пыталась его испытать, проверить, каковы его истинные чувства. Но, опустив взгляд, я увидела, что у меня дрожат пальцы.

Остаток кофе мы допили молча, а потом ему пора было уезжать. Он предложил мне сигарет, и я их взяла, как взяла бы все что угодно, что он мне предложил. Я смотрела, стоя в дверях, как он садится на пассажирское сиденье рядом с водителем. Я еще долго видела джип, который становился все меньше и меньше, пока наконец не превратился в облако пыли, а когда исчезло даже облако, я вернулась обратно в дом.

Я вымыла чашки, оставила их сушиться на краю раковины и налила собаке еще воды. Потом пошла во вторую, и последнюю, комнату дома и поглядела на чемодан, так и стоявший возле двери. Для этого момент еще не настал, решила я. Вместо чемодана я обратила внимание на несколько старых книг на полках. Все они были на иврите, и я попыталась разобрать названия. Взгляд мой притянула одна. Она называлась לארשי תורעי – «Леса Израиля», и внутри были черно-белые фотографии мест, которые выглядели совсем не похоже на Израиль: дикие леса, где теоретически тебя все еще могли взрастить волки, густые темные леса, засыпанные снегом. Я долго рассматривала фотографии, и, поскольку не могла разобрать подписи, пришлось довольствоваться их придумыванием, но придумать, что может говориться в подписях к фотографиям лесов, которые не могли расти в Израиле, собранным под заголовком «Леса Израиля», было сложно, но зато можно было от души наслаждаться волшебством этого несоответствия. На одной фотографии я разглядела маленького белого зайца, почти невидимого на снегу.

В кладовке нашлись кое-какие проржавевшие инструменты, пара лопат, что-то вроде металлического доильного ведра, аптечка, несколько мотков веревки, шерстяной шарф, холщовый рюкзак и кожаные шлепанцы с сильно сношенными каблуками. Я скинула туфли, надела шлепанцы и пошла в ванную. Вода из крана текла коричневая, как будто через трубы шла сама пустыня, а вот в кухонном кране вода была просто мутная и горькая. Я попила оттуда.

Осмотрев все, что можно было осмотреть внутри, я вышла исследовать то, что было снаружи. Сбоку дома стоял небольшой стол для пикников, испещренный царапинами от ножей, а за домом – каменный колодец с крышкой. Где-то тут явно был подземный источник или водоносный пласт, потому что вокруг дома росло много кустарника и три-четыре небольших колючих деревца. Тамариск, наверное, или акация. Скоро сюда придут дожди, и пустыня покроется зеленью, но пока тут было сухо и голо, кроме немногих отдельных проблесков жизни. Я заметила много животных; наверняка где-то здесь у них водопой. В холмах водились горные козлы и семейство маленьких антилоп, пришедших пожевать кустарник, один раз мимо дома пробежал фенек с рыжим мехом, огромными вытянутыми ушами и маленькой тонкой мордочкой и заглянул в открытую дверь, как будто надеялся столкнуться с кем-то знакомым. Но когда увидел меня, то убежал, не желая знакомиться. Мышей тоже хватало, они бегали туда-сюда, как хотели.

Только изучив дом внутри и снаружи, я подошла к рабочему столу. Непринужденно подошла, надо отметить, вовсе не собираясь ничего там делать, тем более писать. И только тогда, сев за стол и машинально положив пальцы на клавиши пишущей машинки, я вдруг догадалась, что меня привезли в дом Кафки. В дом, где он жил один в конце жизни – жил и умер второй раз, в минималистских условиях, о которых мечтал, наконец-то ограниченный только тем, что наверняка было внутри него самого. И что Фридман именно сюда меня и собирался привезти.

Вскоре после этого, может, даже на следующий день, я заболела. Болезнь пришла в виде накатившей слабости и тяжести в конечностях, и сначала я подумала, что просто устала от недосыпа. Весь день до вечера я лежала на кровати, вяло глядя в окно на пустыню, непрерывно меняющуюся на свету. Лежала неподвижно, будто то, к чему я шла, что бы это ни было, меня уже измучило. Когда я начала дрожать, а глухая боль пошла от черепа вниз и по конечностям, я решила, что это психосоматика, чтобы избежать необходимости то ли писать, то ли анализировать, что я на самом деле тут делаю, то ли как следует обдумать то, что, как я уже знала в глубине души, должно было случиться. Я давно не боялась физической боли, но я боялась эмоциональной боли – своей и, даже больше того, – боли, которую я могла причинить своим детям, хотя все во мне рвалось защищать их от этой боли как можно дольше. Навеки, если получится. Но теперь я начала понимать, что могу только отложить их боль, и чем дольше я буду ее откладывать, чем дольше мы с их отцом будем сохранять порядок вещей, в который больше не верим, тем больнее им будет в конечном счете. Я знаю, следует добавить, что я боялась и той боли, которую почувствует мой муж, и я правда очень этого боялась, но сейчас мне трудно написать это предложение. В последовавшие за нашим разладом годы меня неизменно шокировало то, как он себя вел, хотя он все время вел себя практически одним и тем же образом. Мы отошли от нашего брака одновременно, и хотя потом мы оба очень страдали, я искренне считаю, что могла бы всю жизнь испытывать к нему теплые чувства, к этому человеку, с которым я родила детей, который влил в них свою любовь, если бы он не стал человеком, которого я не узнавала. Изменилось не только его лицо, которое я потом еще долго рассматривала с изумлением, но и все его существо. Наверное, часто бывает, что, когда расходишься с кем-то, с кем прожил долгое время, выходят наружу многие вещи, которые подавлялись или сдерживались присутствием другого. Вскоре после окончания отношений человек развивается словно бы молниеносно, как в документальной передаче о природе, где многонедельные съемки нам показывают на высокой скорости, чтобы продемонстрировать, как растение за секунду разворачивает листья, но на самом деле человек менялся все время, просто это шло под поверхностью, и только в новообретенной свободе, в пугающем одиночестве этому подземному развитию можно позволить прорваться наружу и раскрыться на свету. Но между мной и мужем было так много сдержанности и молчания, что, когда мы разошлись и наконец вырвались на собственный отдельный свет и в собственный объем, невозможно было ощущать близость к человеку, который стал после всего этого виден целиком. Может быть, он не хотел, чтобы к нему ощущали близость, или не мог, и я его за это не виню. А теперь, пройдя достаточно далеко по другую сторону горя, я обнаружила, что, думая о нем, испытываю только удивление. Удивление, что какое-то время мы вообще верили, будто движемся в одном направлении.

В какой момент человек покидает брак? Обещанное время, в отличие от любви и заботы, можно измерить, так что вступить в брак с другим человеком – значит привязать себя к нему на время своей жизни. Теперь мне кажется, что я покинула свой брак, выпав из времени, и это было для меня единственным возможным способом, точно так же, как паковать чемодан в тумане бессонницы было единственным способом. Лежа без сна в кровати Кафки, я выпала из старого порядка времени в новый. За окном было только время, и внутри тоже: свет, падавший поперек пола, был временем, и гудение электричества в генераторе тоже, и потрескивание лампочки, тускло освещавшей комнату, свистевший за углом ветер – все это только время, собранное где-то и перенесенное сюда, без всякой привязки к последовательности.

Когда-то давно, до того, как я вышла замуж, я прочла книгу о древнегреческом языке. Я тогда очень интересовалась Грецией и отправилась с бойфрендом на Пелопоннес; мы прожили какое-то время на длинном выступе полуострова Мани, дерзко врезавшемся в море, и пытались писать, но в основном просто отчаянно ругались и трахались в крошечном домике, где было полно крыс. В книге описывалось много интересных деталей, и я помню, что там подробно рассматривались древнегреческие слова, обозначавшие время. Их было два: «хронос» для обозначения хронологического времени и «кайрос» для обозначения периода неопределенной протяженности, в течение которого происходит что-то очень значимое, то есть времени не количественного, а имеющего постоянную природу и содержащего то, что можно назвать «наивысшим моментом». И когда я лежала в постели Кафки, мне казалось, что вокруг меня собралось именно такое время и что, когда мне станет лучше, я постараюсь перебрать и просеять его, чтобы найти тот наивысший момент, вокруг которого весь этот период тайно концентрировалась моя жизнь. Мне казалось очень важным найти эту иголку в стоге сена, потому что этот момент, судя по всему, наступил и ушел, а я так и не поняла, что мне было предложено. Я вдруг уверилась, что момент этот наверняка пришел ко мне в детстве, прилетел, как мошка на свет, но врезался в заслон непонимания, который недавно поставило на его пути зарождающееся чувство ответственности перед всем тем, что от меня ожидалось теперь, когда мне исполнилось восемь или десять, тогда как раньше я жила, распахнув все свои окна и двери настежь в ночь. Я почерпнула эту идею из книги, прочитанной в саду перед фасадом домика, пока на кухне крысы бегали по блокам с грузилами, удерживающим полки, а в саду на заднем дворе мой бойфренд писал страницу за страницей, как бы невинно проводя время, пока я не найду очередную причину излить на него мою ярость, – и еще я узнала из той книги, что в античном искусстве риторики слово «кайрос» относилось к уходящему мгновению, открывающему проход, через который нужно прорываться изо всех сил, всеми силами, что ты в состоянии собрать, если хочешь преодолеть какое бы то ни было оставшееся сопротивление. А теперь я поняла, что по невежеству не воспользовалась моментом и даже не узнала его, а ведь если бы у меня были необходимые силы, возможно, он позволил бы мне прорваться в тот, иной мир, который, как я всегда ощущала, существует в глубине. По незнанию я упустила шанс, и с тех пор мне приходится продираться туда ногтями.

Иногда я верила, что это постель Кафки, а иногда нет. По-моему, иногда наступали блаженные минуты, когда я вообще забывала, кто такой Кафка. Его чемодан стоял у двери, но я не помнила, кому он принадлежал и что в нем находится, хотя так и не потеряла ощущения, что он очень важен и, что бы со мной ни случилось, нельзя его терять. Что где-то чья-то жизнь, возможно моя собственная, от этого зависит. Иногда я звала Кафкой собаку, потому что имя было у меня на языке и, обращенное к собаке, оно как будто проясняло мое сознание. Она даже откликалась, хотя уже так оголодала, бедолага, что, наверное, отозвалась бы на что угодно. Может, это от голода в ее глазах читался такой глубокий ум. Я давала собаке все, что находила в шкафчике. Кажется, она сочла это более серьезным самопожертвованием, чем оно было на самом деле, и мое поведение пробудило в ней преданность. Но к тому моменту, как я заболела, в доме оставалось очень мало чего пригодного в пищу нам обеим, кроме больших запасов арахисовых палочек «Бамба». Услышав знакомый шелест пакетиков, она немедленно приходила. Каждый раз, когда она меняла позу, от нее вздымались облака пыли, а может, сухой кожи, и у меня застряла в голове мысль, что и это тоже одна из форм времени, того времени, которое у нее оставалось.

Иногда я обращалась к собаке. Я произносила длинные монологи, которые она слушала, навострив уши и пожирая кусочки лакомства у меня из кармана. Однажды, когда «Бамба» закончилась, я повернулась к ней и сказала: «Может, съешь сэндвич с солониной?» Именно это дедушка сказал мне, лежа в больничной постели, прямо перед тем как спросить, не умер ли он еще. Но я знала, что я не умерла; напротив, во время этой болезни я чувствовала себя иногда ошеломляюще живой. Наверное, куда более живой, чем когда-либо, начиная с самого детства. Я слышала звучание множества разных ветров, ощущала расширение и сжатие дома, улавливала вибрацию крыльев мухи, пойманной в паутину, но еще не сдавшейся, и низкий ровный звук солнечных лучей, падающих на пол. У меня всегда была склонность к одичанию, вопреки тому, что я вечно суетилась, стремясь создать домашний уют, но теперь, оставшись одна и в горячке, я перестала стирать одежду в раковине, часто спала днем и бодрствовала ночью и не заморачивалась тем, чтобы расчесывать волосы или подметать пол, который постепенно покрывался слоем мелкого песка из пустыни. Я нашла в шкафу старое драповое пальто и не снимала его даже в постели. Когда боль становилась невыносимой, я цеплялась за какое-нибудь выцветшее место на стене или на потолке или пятно грязи на окне и, собрав остатки сил, бросала всю себя на этот крошечный дефект, взирая на него со всей возможной сосредоточенностью. Либо в результате этого, либо благодаря терпению, которое естественным образом развивается, когда ты один и не встаешь с постели, я постепенно осознала, что зрение у меня стало острее, и, поэкспериментировав с новообретенной ясностью, изучая волокна одеяла, стоявшие торчком, словно волоски на лапке насекомого, я обнаружила, что могу применять ее и при взгляде внутрь себя. Мне даже казалось, что достаточно взмахнуть бритвой моего новообретенного острого зрения, и предмет, что бы он ни представлял собой, немедленно позволит снять с себя внешние наслоения. Но потом зловещая мысль накрыла своей тенью все остальное, и эта мысль, резкая и ничем не прикрашенная, состояла вот в чем: большую часть своей жизни я подражала мыслям и действиям других людей. Очень многое из сделанного и сказанного мной было зеркалом того, что делали и говорили вокруг меня. И если я буду продолжать в том же духе, последние отблески еще горящей во мне яркой жизненной энергии скоро угаснут. В раннем детстве я была не такой, но я едва помнила это время, так глубоко оно было погребено. Я только знала, что был период, когда я смотрела на существующие в мире вещи и не испытывала потребности встраивать их в какой-то уже имеющийся порядок. Я просто видела их в целом, с той самобытностью, которая у меня была от рождения, и мне не нужно было переводить их в человеческие термины. Я знала, что никогда больше не смогу так видеть, и все же, лежа в постели, ощущала, что не реализовала потенциал той способности видеть, которая у меня когда-то была, до того, как я начала потихоньку учиться смотреть на все так, как смотрят другие, копировать то, что они говорят и делают, и лепить жизнь наподобие их жизней, как будто никогда не сталкивалась с иным диапазоном бытия.

Вполне может быть, что это я с самой себя снимала слои, потому что временами боль была просто невыносимой. Она пронзала все тело, до самой глубины; я только раз в жизни ощущала нечто подобное. Но, как я уже сказала, физическая боль меня давно не пугает. Она перестала меня пугать после рождения старшего сына. За день до того, как у меня начались роды, к нам домой пришла женщина, чтобы отдать мне кое-какую уже ненужную детскую одежду, и, сидя на диване, сказала, что во время родов главное, чего ей хотелось, – это лежать лицом вверх и ничего не чувствовать начиная от низа позвоночника. Единственный приемлемый способ достичь этого – встать и направиться навстречу боли, встретить боль всеми силами, какие только у нее были. Для меня это прозвучало так логично, что следующей ночью, когда у меня отошли воды и я оказалась в больнице, я, согнувшись пополам от боли, отказалась от всего, отказалась даже от капельницы, которую мне настоятельно пытались поставить в тыльную сторону руки сразу же, как только привезли, и следующие семнадцать часов я шла навстречу боли от того, что ребенок весом четыре с половиной килограмма движется через проход, всегда казавшийся мне довольно узким. Когда я наконец смогла говорить, придя в себя после потери крови от всех разрывов, и лежала плашмя в постели, стараясь собрать вместе разорванные нити своего мозга, я сказала кому-то, кто позвонил и хотел знать, как это было, что мне казалось, будто я встретила сама себя в темной долине. Что я сошла вниз и встретила себя в долине ада. Так что теперешняя боль, сдирание шкуры со своей сути, или что там такое со мной сейчас творилось, никак не могла меня прикончить. Боль, как если бы все мое существо отсоединяли от костей. А может, я не боялась боли, потому что верила – моя болезнь, что бы она собой ни представляла, была также формой здоровья, продолжением уже начавшегося превращения.

Должно быть, я попала в глаз бури моей лихорадки, поскольку оказалась в полумиле от дома, не имея ни малейшего представления о том, как я там очутилась. Я смотрела на пятнышко в небе, которое приняла за кружащего надо мной орла. Он закричал, и, словно этот крик испустила я сама, я внезапно почувствовала – то, что рвалось наружу из моих легких, было радостью. Таким же буйным восторгом, какой иногда неожиданно охватывал меня в детстве. Радостью такой сильной, что, казалось, она может разорвать грудь. Она так и сделала – прорвалась наружу, потому что на мгновение я больше не содержалась внутри чего бы то ни было. Я вознеслась прямиком в небо. Разве не в этом смысл экстаза в том виде, в каком его передали нам греки? В том саду на Мани, в любви и ярости, я прочла: «Ex stasis – выйти за пределы себя». Но как бы я ни восхищалась греками, я не могла быть одной из них, а если ты еврей и стоишь в пустыне, полностью покинув свое «я», выпав из старого порядка вещей, то это будет кое-что совсем другое, правда? «Лех-леха», – сказал Бог Авраму, который еще не был Авраамом: «Иди – уходи оттуда, где ты живешь, из земли своих отцов, земли своего рождения, туда, куда я тебе укажу». Но «Лех-леха» на самом деле никогда не относилось к тому, чтобы уйти из земли, где ты родился, за реку, в неведомую землю Ханаан. Прочесть этот отрывок таким образом – значит все упустить, как мне кажется, потому что Бог требовал другого, гораздо более трудного, почти невозможного: чтобы Аврам вышел из себя и освободил тем самым место для того, чем его намеревался сделать Бог.

В оке бури – я не знаю, как еще это назвать. Наверное, именно тогда, во время этого прилива энергии от прекращения боли, я решила вытащить кровать наружу. Протащить ее в дверь было сложно. Пришлось повернуть кровать под углом, чтобы изголовье прошло, и оно, конечно, застряло, и мне пришлось вылезти в окно и дойти до двери со стороны улицы, чтобы вытянуть его. Пока я лихорадочно тянула, собака внутри выла, бегая вокруг другого конца кровати и обнюхивая его. По-моему, она решила, что я собираюсь запереть ее внутри и уйти. Когда изголовье внезапно проскочило в дверь, я упала, а собака пулей вылетела из дома.

Я протащила кровать метров на шесть. С чувством глубокого удовлетворения я расправила простыни и плед в шотландскую клетку и легла под огромным небом. Собака наконец успокоилась и опустилась на каменистую почву рядом с постелью. Она положила морду на край матраса и явно ждала, не придумаю ли я чего-нибудь еще. Когда-то она принесла щенков, может, даже несколько пометов, потому что соски у нее меланхолично свисали с живота. Я размышляла о том, где теперь ее дети. Думает ли она о них когда-нибудь? Может, я с ней потому и разговаривала так: как одно существо, испытавшее то, что требуется для появления в мире новой жизни, с другим таким же существом, у которого в тело с самого зачатия заложена история создания жизни, так что и выбора другого, похоже, нет, кроме как воплотить эту историю. С существом, которое испытало диктат закона создания жизни, прочувствовало, как он движется сквозь тебя, и непонятно, есть ли разница между ним и любовью. Не помню, о чем еще были наши разговоры.

Вечерело, пустыня окрашивалась в охристые тона, температура воздуха была идеальная, и я смотрела, как надо мной проплывает несколько розовых облачков. Результаты моей работы радовали. Настолько радовали, что вскоре я решила вытащить наружу и остальную мебель. Кресло для чтения со старой холстиной, прикрывающей рваное сиденье, рабочий стол и даже пишущую машинку, стопку страниц и каменное пресс-папье, которое теперь будет иметь смысл, потому что без него ветер раскидает страницы. Сначала все это выглядело, как что-то вроде гаражной распродажи в пустыне, но стремилась я вовсе не к этому, так что я долго возилась, двигая кучу выставленных перед домом вещей, меняя расстояния между предметами, выстраивая все это с целью достигнуть некоего невыразимого совершенства. Когда все было почти идеально, но не совсем, я сбегала в дом и принесла тапочки, которые поставила рядом с кроватью, и «Леса Израиля», которые положила на ночном столике.

Меня накрыло усталостью. Сделав еще шаг, я плюхнулась на матрас. Не представляю, как у меня хватило на все это сил. И вот, лежа под открытым небом, я почувствовала близость к той наполненности, присутствие которой иногда ощущаешь под поверхностью всего, невидимой наполненности, как Кафка однажды написал, далекой, но не враждебной, не несговорчивой, не глухой, – наполненности, которая, если мы назовем ее верным именем, может наступить.

Наверное, я уснула. Когда я снова открыла глаза, была ночь, и я дрожала от холода. Глядя в небо на гневные звезды, я поплотнее укуталась в старое пальто. Отыскивая в небе созвездия, я вспомнила тот день, когда мы с бойфрендом проехали весь скрюченный палец полуострова Мани и добрались до предполагаемых врат загробного мира. Прежние жизни всегда к нам возвращаются, но этот конкретный день в течение десяти лет моего брака возвращался ко мне чаще других, и вот теперь я снова его вспомнила. Чтобы заглянуть в узкое устье пещеры, я опустилась на четвереньки, и когда я это сделала, бойфренд задрал мне платье и взял меня сзади. Высокие травинки негромко шелестели на ветру, и, чтобы не закричать, я впилась зубами в его руку. Когда мы вернулись домой, то обнаружили, что в распределительный ящик забралась крыса и сама себя поджарила ударом тока, и той ночью нам только и оставалось, что в темноте сжалиться друг над другом. А теперь, лежа на спине под звездами, я осознала, что именно это и стояло за всей моей греческой яростью: внезапный момент, когда сопротивление уступает место почти ошеломляющей любви. По-моему, я никогда не знала настоящей любви, которая не была бы связана с насилием, и сейчас, лежа под небом пустыни, я понимала, что никогда не стану доверять никакой любви, которая с ним не связана.

Я была слишком слаба, и втащить обратно смогла только кровать. Я оставила ее посреди комнаты и обнаружила, что оттуда можно смотреть во все три окна. Из книжек на английском у меня были только «Притчи и парадоксы», и, перечитав несколько раз раздел про рай, я посмотрела в окна и внезапно подумала, что кое-что неправильно понимала про Кафку, потому что не учла главную границу в его творчестве и источник всех других границ – границу между раем и нашим миром. Кафка как-то сказал, что лучше всех понимает историю падения Адама. Это понимание основывалось на убеждении, что большинство людей ошибаются, считая изгнание из Эдема наказанием за съеденный плод древа познания. Кафка думал, что изгнание из Рая случилось из-за плода несъеденного – того, что росло на древе жизни. Если бы мы съели плод и с того, другого древа, которое тоже стояло в центре сада, мы бы пробудились и ощутили присутствие в нас вечного, того, что Кафка называл «неуничтожимое». Сейчас все люди примерно одинаково способны различать добро и зло, писал он; различия начинаются уже после этого знания, когда людям приходится делать усилие, чтобы действовать в соответствии с ним. Но, поскольку нам не хватает способности действовать в соответствии с нашими знаниями о морали, все наши усилия оказываются напрасными, и мы просто губим себя в процессе попыток. Больше всего нам хотелось бы отказаться от знаний, которые пришли к нам, когда мы съели плод в саду Эдема, но поскольку этого мы сделать не можем, то создаем объяснения, которыми теперь полон мир. «Возможно, весь видимый мир, – рассуждал Кафка, – всего лишь объяснение, придуманное человеком, который хочет на мгновение найти покой». Как же найти этот покой? Притворившись, что знание может быть самоцелью. Тем временем мы продолжаем игнорировать вечное и неуничтожимое внутри нас точно так же, как Адам и Ева проигнорировали древо жизни и тем самым совершили роковую ошибку. Мы продолжаем его игнорировать, хотя не можем жить без веры, что оно где-то тут, всегда внутри нас, его ветви тянутся к небу, а листья раскрываются на свету. В этом смысле граница между Раем и нашим миром может быть иллюзорна, и мы, возможно, никогда и не покидали Рая, предполагает Кафка. В этом смысле мы, возможно, даже сейчас там, просто не знаем этого.

Стало очевидно, что никто за мной не приедет. Может, они забыли. А может, того, кто знал всю историю целиком, отозвали или убили на войне. Кадиш для всей истории. Я даже не попыталась выполнить свою часть: чемодан стоял нетронутый там, где Шехтман его оставил. Нет, это не совсем правда. Перед тем как я заболела, а временами и во время лихорадки, я много думала о посмертной жизни Кафки. Чаще всего я воображала его сады. Может быть, это голая пустыня вокруг заставляла меня жаждать пышной растительности, тяжелого, почти отвратительного запаха множества перепревших листьев, так что я все время вызывала перед глазами душистые тропы этих садов, кишащих насекомыми, увитые зеленью беседки, фруктовые деревья и виноградные лозы. И всегда среди них был Кафка, все еще одетый в темный костюм, как у владельца похоронного бюро: за работой или за отдыхом, он размешивал торф или известь, трогал твердые бутоны, распутывал клубки корней, наблюдал за трудолюбивыми пчелами. Я никогда не представляла его в одежде, подходящей для работы на свежем воздухе или для жары. Даже когда образ его садов в моем сознании пришел в соответствие с тем, что, как я узнала, могло тут расти, когда я наполнила их жимолостью и гранатовыми деревьями, я все равно не могла его представить ни в чем, кроме этого официального костюма. Костюма и иногда еще странной шляпы-котелка, которая всегда казалась слишком маленькой для его головы, так что ее могло сдуть любым ветром. Если я не могла полностью принять идею, что он избавился от старой одежды, насколько бы неуместной она ни была в его новой жизни, то это, наверное, потому, что я не могла полностью принять, что он предпочел бы посадить дерево, поливать, удобрять и подрезать его, а не создать свет в его листьях, провести его через три сотни лет в одном-двух предложениях и убить наконец ураганом, который принес слишком много соли к его корням и превратил в добычу для топора. Не могла окончательно поверить, что он захочет работать в суровых и сковывающих условиях природы, когда в его власти было выйти за ее пределы ради чего-то, что в его прозе всегда было припаяно к вечности.

На полке стоял словарь иврита, и я листала его страницы, стараясь представить, как после своей смерти в Праге Кафка и правда перешел на иврит и продолжил писать этими древними буквами. Что именно результаты союза между Кафкой и ивритом лежали спрятанные все это время в квартире-крепости Евы Хоффе на улице Спинозы, защищенные двойной решеткой и паранойей хозяйки. Неужели на свете существует поздний Кафка? Может, тайный подтекст продолжающегося судебного процесса между Национальной библиотекой Израиля и Евой Хоффе, выступающей как агент Брода, именно в этом и состоит, может, это попытка защитить миф от государства, намеревающегося завладеть Кафкой, государства, которое считает себя представителем и высшей точкой еврейской культуры, отрицает диаспору и опирается на мессианскую идею, что только в Израиле еврей может быть настоящим евреем? Мне снова вспомнилась многозначительная улыбка на губах Фридмана в тот день, когда он отвез меня в квартиру сестры: «Думаете, ваше творчество принадлежит вам?» Только сейчас, когда он пропал, я поняла, что готова поспорить с ним, сказать ему, что сионизм никак не мог использовать литературу, потому что сионизм основан на конце – диаспоры, прошлого, еврейской проблемы, – а литература обитает в области бесконечного, и те, кто пишут, не надеются на конец. Журналист однажды спросил Еву Хоффе, что, по ее мнению, подумал бы обо всем этом Кафка, если бы был жив. «Кафка не выдержал бы в этой стране и двух минут», – мгновенно отозвалась она.

Собака смотрела со своего места в углу, как я встаю, чтобы поставить словарь иврита на полку. Она просидела там все то время, пока у меня была лихорадка, и только скулила, когда ей нужно было выйти наружу по нужде. В остальном она от меня не отходила. Я не скоро забуду взгляд ее влажных темных глаз: как будто она понимала то, чего не понимала я сама. Но теперь она, похоже, поняла, что лихорадка прошла, и начала потягиваться, шевелиться и даже колотить хвостом об пол, будто чувствовала и то, что к нам возвращается время. Когда я пошла на кухню налить ей воды, она вскочила и потрусила за мной с неожиданной прытью, как будто, пока у меня был жар, она сбросила несколько лет. Еды никакой не осталось, кухня была пустая. Мне не хотелось выяснять, как это – голодать, или смотреть, как голодает собака. Ночью я слышала, как у нее в животе булькает от голода.

Чемодан все еще стоял у двери. Как только я коснулась пальцами его ручки, собака тяжело задышала от возбуждения. Я протащила его по пустой комнате под ее неотрывным взглядом. Чемодан был гораздо легче, чем я ожидала. Он был такой легкий, что на мгновение я задумалась: может, армия оставила мне не тот чемодан или Фридман на самом деле ничего с улицы Спинозы не унес?

Я наполнила водой несколько больших банок и положила их в заплесневелый холщовый рюкзак, который нашла в кладовке. На мне все еще было пальто, которое могло принадлежать Кафке, но я не повесила его обратно на вешалку, а застегнула доверху. Потом я последний раз оглядела комнату, в которой, похоже, следов моего пребывания осталось не больше, чем его. Я задвинула тонкие занавески, плохо защищавшие от света. Кадиш для Кафки. Пусть душа его будет завязана в узле жизни. Может, он здесь и жил, но я не могу. У меня дети, которым я нужна и которые нужны мне, и время, когда я могла жить, ограничиваясь тем, что, без сомнения, существовало внутри меня, закончилось, когда они родились.

Я открыла дверь; у собаки сомнений не было. Она забежала шагов на тридцать-сорок вперед, потом повернулась, дожидаясь меня. Похоже, она хотела мне показать, что знает путь и что ей можно верить, она покажет, куда идти. Мебель так и осталась под открытым небом. На пыльной земле стояли сдвинутые вместе тапочки, ожидая любого, кто придет. Скоро начнется дождь и прольется на все это. Я оглянулась на дом, который снаружи казался еще меньше.

Собака поспешила вперед, то обнюхивая землю, то оглядываясь, чтобы убедиться, что я иду за ней. Чемодан я волокла за собой, и он подпрыгивал по неровной земле. То, что сначала казалось легким, быстро стало тяжелым – так всегда бывает. Если я слишком отставала, собака возвращалась и трусила рядом, а когда я останавливалась и садилась на землю, она скулила и лизала мне лицо.

Мы шли много часов. Солнце начало снижаться к западу, отправляя наши тени вперед нас. Кожа на ладонях у меня стерлась и покрылась волдырями, руки потеряли чувствительность, а моя вера в сверхъестественную способность собаки вывести меня истончилась от усталости и страха, что я тут умру и больше никогда не увижу детей, потому что глупо себя вела. Испытывая недовольство собой и не в силах больше тащить эту тяжесть по поверхности пустыни, бывшей когда-то дном моря, я бросила чемодан, который, как я боялась, окажется пустым. Собака на мгновение жалобно посмотрела на него, потом задрала нос и понюхала воздух, как бы показывая, что она уже двинулась дальше.

Когда мы добрались до дороги, было уже поздно. Мне хотелось упасть на колени и заплакать в асфальт, который кто-то взял на себя труд тут проложить. Я поделилась остатками воды с собакой, и мы улеглись поближе друг к другу, чтоб было теплее. Спала я урывками. Было, наверное, почти шесть утра, когда мы услышали шум двигателя, приближающийся с другой стороны холма. Я вскочила. Из-за поворота на полной скорости вылетело такси, и я отчаянно замахала водителю; он ударил по тормозам, плавно подъехал к нам и опустил окно. Мы заблудились, объяснила я ему, и порядком измучились. Он сделал потише музыку мизрахи, игравшую в стереомагнитоле, и улыбнулся, продемонстрировав золотой зуб. «Я возвращаюсь в Тель-Авив», – сказал он. Я ответила, что нам туда же. Он с сомнением посмотрел на собаку, которая напряглась и застыла. Похоже, она готова была при необходимости прыгнуть и впиться зубами ему в горло. Она ни капли не походила на овчарку, ни на немецкую, ни на какую другую, но в итоге Фридман был прав, именно овчаркой она и оказалась. Невероятная собака; подумать только, что я чуть не оставила ее солдату. Выйдя из больницы, я попыталась ее найти. Я почти ожидала, что она будет сидеть ровно там, где я ее оставила, у входа в приемный покой скорой. Но к тому моменту, как меня выписали, она, должно быть, давно ушла. Она сделала свое дело и пошла искать хозяина. Позже я и его искала, но от Фридмана не было и следа. В административном отделе университета Тель-Авива мне сказали, что у них нет данных ни о каком Элиэзере Фридмане – никто с таким именем никогда не работал на факультете литературы или даже на каком-нибудь другом факультете. Я потеряла визитку, которую он мне дал. Я и в телефонной книге посмотрела, но хотя в Тель-Авиве были сотни Фридманов, Элиэзера среди них не было.

Лех-леха

Когда фотографии пришли, на них не оказалось ни развалин, ни пламени. На первой виднелась нога рядом с чем-то вроде цветных пластиковых пакетов. На второй та же нога, но смазанная. На третьей только цветные штрихи. И так далее, пока не загрузилась и не открылась на экране шестая фотография, и Эпштейн увидел глаза ребенка. Мальчика не старше восьми-девяти лет, может, одиннадцати – если учитывать, что от недоедания ребенок растет медленнее. Его лукавое лицо было испачкано, под дугами бровей сверкали темные глаза. Рот у него был закрыт, но все равно казалось, что он смеется. Эпштейн был заворожен и только через минуту осознал, что синий воротник, из которого торчит тонкая шейка, – его собственный, что это его пальто. Он представил, как мальчик пробирается через мусор, перепрыгивает через шины и торопится по переулку, а за ним тянутся наподобие плаща потрепанные полы пальто. Потом лицо на экране внезапно сменил входящий звонок от Шлосса. Он нажал красную кнопку, перенаправив юриста на голосовую почту, которая уже была переполнена.

Было четыре утра. Эпштейн сидел на унитазе, прогоняя горячим душем пробиравший до костей холод. Рулон туалетной бумаги приходилось держать за дверью, но, сделав это маленькое усовершенствование, он стал ценить удобство расположения душевой лейки, прямо под которой имелось готовое сиденье. Он вымылся, не забыв намылить между пальцами ног, как его учила мать. Зеркало над раковиной запотело. Он встал, протер стекло, и под пальцами показались его глаза. И снова исчезли из-за пара. Он повторил этот фокус. Потом пошел за одеждой, дрожа от холода и оставляя на полу цепочку мокрых следов. Стоя голым перед зеркалом гардероба, он увидел свои тонкие, покрытые венами ноги и складки висящей на животе кожи. Отошел и поспешно оделся.

Он сунул экземпляр «Псалмов» в портфель, похлопал по карману пиджака, проверяя, на месте ли бумажник, укутал шею шарфом и с минуту постоял в темноте, пытаясь сообразить, не забыл ли чего. Потом запер за собой дверь квартиры на два замка. Такси, которое он вызвал, уже ждало внизу. В луч света от фары вбежала кошка и заорала. Эпштейн сел на пассажирское место, водитель поздоровался и, помолчав минуту, включил погромче музыку мизрахи.

Директор по натурным съемкам встретил его на машине в назначенном месте у дороги, в пустыне недалеко от Эйн-Геди. Все идет просто ужасно, сообщил он, запустив свободную руку в редеющие волосы. Эпштейн же не против, если он закурит? Эпштейн опустил окно, и в машину проник серный запах Мертвого моря. Поскольку бюджет ограниченный, пока они не получат средства от него, им приходится идти на компромиссы. Так что режиссер, и без того нервный и раздражительный, превратился в тирана. Даже директор по натурным съемкам, как он сам сказал Эпштейну, начал его презирать. Его всегда заставляло работать только желание радовать режиссеров, с которыми он сотрудничал. Все, чего он хотел после всех своих усилий, после бесконечных рабочих часов, – это порадовать режиссера. Но Дан невозможен. Ему все не так. Если бы он не был так талантлив, никто не стал бы это терпеть. Он взрывается из-за малейших ошибок и публично унижает тех, кто эти ошибки допускает. Когда ассистент режиссера отпустил Вирсавию домой, решив, что на сегодня съемки с ней закончены, Дан обещал отрезать ему член. Когда никто не мог найти поножи Голиафа, он тоже взбесился. «У Голиафа четыре реплики, – завопил он, – и одна из них: “Принесите мне мои бронзовые поножи!” Так где, черт побери, его поножи?» Меньше чем за час бутафор нашел какие-то наголенные щитки и покрасил их из пульверизатора золотистой краской; вид у них был достаточно убедительный, но Дан как глянул на них, так сразу швырнул стул. На следующий день у техников не было операторской тележки для съемок битвы, и Дан в гневе ушел со съемочной площадки, а успокоился только после того, как Яэль заперлась с ним в фургоне на час. Но вернулся он не в мирном настроении, а с требованием набрать толпу филистимлян побольше. Поскольку он только что уволил директора по кастингу, а никакая платная массовка в бюджет больше не влезала, Эран – хотя ему уже хотелось убить Дана – повесил в фейсбуке объявление о наборе волонтеров и уговорил своего кузена – рок-звезду перепостить это объявление для трехсот тысяч своих подписчиков с невнятным намеком, что, может, он сам приедет.

«И сколько человек приехало?» – поинтересовался Эпштейн.

Директор по натурным съемкам пожал плечами, отбросил сигарету и сказал, что это они увидят завтра. Сцену битвы отложили до тех пор, пока не найдут кран.

Когда они прибыли на съемочную площадку, начало светать. Дан и Яэль все еще ехали из отеля в ближайшем кибуце, но оператор-постановщик уже спешно устанавливал камеры – он хотел начать снимать как можно раньше, пока свет еще волшебный. Планировались три сцены с Давидом о том, как он скрывается от Саула в глуши. Сначала Давид и его отряд изгоев приходят в дом богатого халевита Навала и требуют продовольствие в благодарность за то, что под их присмотром ничего дурного не случилось с пастухами Навала и тремя тысячами его овец. Потом сцена, где Навал умирает, а его жене Авигее приходится выйти за Давида. В полдень, когда солнце будет слишком ярким для любых других съемок, оператор-постановщик хотел снять сцену внутри пещеры, где Давид украдкой, пока царь справляет нужду, отрезает угол плаща Саула. И перед самым закатом они снимут один последний кадр из конца фильма.

Давид сидел в грузовике, его гримировали. Пастух-бедуин был на подходе со своими тридцатью овцами. Саул, который показался Эпштейну слишком усердным, был уже одет в свой костюм и бродил вокруг, обмениваясь шуточками с механиками. Рядом с Эпштейном Ахиноам, бывшая жена Саула, накручивала на палец локон, беззвучно проговаривая свои реплики. У нее в этом фильме все сложно, сказала она ему. Эпштейн спросил почему, и она объяснила, что ее роль – один из самых неоднозначных моментов в сценарии. Во всей Библии ее упоминают только дважды, один раз как жену Саула и мать Ионафана, а второй раз как жену Давида, за которым она, очевидно, уже замужем, когда он женится еще и на Авигее. Но нигде не сказано, что Давид, судя по всему, украл жену Саула – а это приравнивалось к попытке переворота, – и именно поэтому ему приходится скрываться в глуши, и именно поэтому Саул хочет найти его и убить. Поскольку вся Книга Самуила написана ради того, чтобы доказать, что Давид стал царем по воле Бога, библейский автор, конечно, не мог слишком углубляться в заварушку с Ахиноам, объяснила Ахиноам, – это показало бы, что Давид амбициозный и хитрый сукин сын, каким он и был на самом деле. Но при этом нельзя и проигнорировать то, что тогда было известно всем. Так что пришлось вставить имя Ахиноам в Библию украдкой – ах да, кстати, у Давида была еще вот эта вторая жена, ой, – а дальше обойти это молчанием, как обошли тот факт, что Давид присоединился к филистимлянам и, похоже, и правда ходил в набеги на города своих сородичей в Иудейском царстве, как он и сказал Авимелеху. Однако у Яэль другие идеи на этот счет, сказала Ахиноам Эпштейну. Ее Давид немного ближе к настоящему Давиду, а еще ее сценарий подчеркивает значение женских персонажей, что для Ахиноам, конечно, к лучшему, потому что иначе у нее вообще не было бы роли. Но у нее все равно только три реплики в сцене свадьбы, и в них нужно втиснуть многое. Она протянула Эпштейну сценарий и попросила подать ей реплику.

После долгих утренних съемок сделали перерыв на обед; оставалось только отснять под вечер последнюю сцену. Но к половине четвертого Самир, актер, игравший пожилого Давида, так и не появился. И тут Самир сам позвонил по спутниковому телефону: он заболел. Он сначала решил, что ничего страшного, и не хотел отменять, но оказалось, что дело серьезное. Он звонит из больницы Ихилов, где ему делают анализы. Режиссер слишком устал, чтобы орать, он просто медленно вылил остатки своего кофе на землю пустыни и пошел прочь, разговаривая сам с собой. Съемочная площадка почти опустела. Актеры вернулись в кибуц, и только небольшая группа приехала на джипах в эту отдаленную точку. Яэль отошла в сторонку, чтобы поговорить с директором картины и продюсером. Она была на голову выше их обоих, так что ей приходилось наклоняться, чтобы их голоса не вырывались из круга. В атмосфере стресса, в хаосе съемочной площадки она одна сохраняла невозмутимость. Без нее Дан пропал бы, и, понимая это, Эпштейн чуть меньше завидовал тому вниманию, которое она ему уделяла.

Когда маленький кружок распался, режиссер кидал камешки в шину фургона. Эпштейн маленькими глотками пил чай и смотрел, как Яэль идет к режиссеру. На нее действительно стоило полюбоваться. Она не стала класть руку ему на плечо, не нянчилась с ним и не ходила вокруг него на цыпочках, как остальные. Она просто стояла безмятежно, как королева, ожидая, пока режиссер не придет в себя. И только потом заговорила. Через некоторое время оба они повернулись и посмотрели в сторону Эпштейна. Он запрокинул голову к небу и сделал еще глоток чая.

Фильм снимали с конца, и две недели назад уже отсняли сцену, в которой Соломон склоняется над Давидом, чтобы услышать последние слова умирающего царя. Реплик у старого Давида не осталось, только долгий кадр, в котором он уходит в пустыню. Поэтому потеря актера Самира не обязательно должна обернуться полной катастрофой. Последний кадр должен был сниматься на закате, с подсветкой факелами, и всюду тень. Эпштейн был почти такого же роста и телосложения, как Самир. Нужно только укоротить край плаща на сантиметр. Максимум на два. Костюмерша стояла на коленях у его ног, держа иголку в сжатых губах, и завязывала нить. Но когда все собравшиеся отошли на шаг назад, чтобы полюбоваться ее работой, они сделали вывод, что результат не совсем такой, как нужно. Яэль наклонилась к Дану, а Эпштейн тем временем поправил тяжелую пряжку ремня. Недостаточно царственный вид и незаметно остатков былого величия, шепнула ему швея, быстро исправляя что-то несущественное на рукаве. Директор по реквизиту нашел корону. Но золото сочли слишком ярким и взяли черную ваксу, чтобы сделать его тусклее.

Зажгли факелы. Все, что ему нужно сделать, – это пройти между их рядами в направлении, противоположном камере, а потом продолжать идти, пока режиссер не крикнет «Снято!». Но как только камеры заработали, поднялся ветер и задул половину факелов. Их снова зажгли, но через минуту их опять задуло. Сегодня ночью будет шторм, сказал кто-то. Когда в пустыню наконец приходит дождь, он всегда бывает яростным, – директор картины проверил свой телефон на «Андроиде» и объявил, что предупреждают о внезапном наводнении в этом регионе. «Чушь, – сказал Дан, проверив свой айфон, – ничего про внезапное наводнение не говорят». Эпштейн снова посмотрел в небо, но никаких туч не увидел. Уже появилась первая звезда. Ветер был сильный, и что бы ни делал техник по свету, он продолжал гасить факелы. В воздухе стоял тяжелый запах керосина. «Придется обойтись без факелов», – заявил директор картины. Но Дан уперся. Без света факелов от этой сцены не будет толку.

Режиссер и директор картины продолжали громко спорить. Вскоре в спор включился продюсер, а потом даже оператор-постановщик, у которого быстро пропадал свет. Ветер дул. В голове у Эпштейна звучал Вивальди. Он подумал о своих деревьях, которые даже сейчас продолжают расти. Тот горный склон наверняка не так далеко отсюда. Может, саженцы уже начали перевозить? Он забыл точную дату. Но его бы, наверное, кто-нибудь предупредил. Он хотел позвонить Галит, но телефон был в кармане пиджака, который кто-то из костюмеров забрал у него вместе с брюками.

От шерстяного плаща ему захотелось почесаться. Все погрузились в спор, и никто не заметил, как он отошел от двойного ряда факелов и нашел под стулом свой портфель. Он снял плащ, перекинул его через спинку стула и пошел вверх по склону к гребню холма. Оттуда ему будет видно. Какое-то время он все еще слышал, как они ругаются. Ветер взметнул его волосы, и, подняв руку, чтобы зачесать их назад, он понял, что у него до сих пор на голове потускневшая корона. Он снял ее и положил на камень, потом повернулся и вошел в вади, прорезанное тысячелетиями воды, тысячелетиями ветров. Если начнется дождь, при отсутствии лесов вода польется по склонам и затопит свой древний путь, унося к морю все, что встретит. Холодало. Сейчас бы ему пригодилось его пальто. Лучше пусть оно будет у мальчика. Когда он дошел до гребня, то уже тяжело дышал. Он слышал, как снизу его зовут: «Юлиус, ты где?» Но голоса их, отдаваясь эхом от древней скалы, катились обратно без него: иудеи! Иудеи! Иудеи! Теперь ему далеко было видно, до самого Иордана. Когда он посмотрел в небо, звезда исчезла, а тучи спрятали луну. Он чуял запах шторма, идущего из Иерусалима.

А теперь появились филистимляне, поднялись на холм дрожащей массой, взбаламутившей свет и воздух. Некоторые из них знали, что они филистимляне, а другие знали только, что они часть чего-то огромного, что собралось по стихийным причинам, как океан собирается, чтобы разбиться о берег.

Филистимляне стояли и ждали. Затаили дыхание. Шлем со звоном упал на землю. Красный флаг подрагивал на ветру, шелк его был порван. В долине звучала великая тишина. Но Давида и следа не было.

А теперь филистимлянин поднял руку повыше и сделал снимок своим айфоном. «Где ты?» – напечатал он, а затем, поправив боевое снаряжение, филистимлянин нажал «Отправить», выпустив свое сообщение в облако.

Уже там

Я провела ночь в приемном покое скорой, но эта ночь ощущалась как три. Укол гидроморфона, который мне в конце концов сделала медсестра, успокоил боль, но меня потянуло в сон, и все перед глазами поплыло. До этого я долгие часы сосредотачивала все свое внимание на широком красивом лице эфиопки, которая тихо и терпеливо сидела с другой стороны открытой занавески, придерживая руками свой беременный живот. Но после того, как в меня вошла игла и покалывание распространилось вверх по позвоночнику, а потом вниз до кончиков пальцев, она уже меньше была мне нужна, и она, наверное, тоже потеряла потребность во мне, в том, что мое лицо могло сделать для ее боли, потому что через некоторое время она встала и ушла, и больше я ее не видела. Сейчас у нее уже должен быть ребенок, а у ребенка имя, а у меня больше нет вируса, название которого врачи так и не выяснили и даже перестали искать.

Постепенно в окне у меня над головой стало заметно, что ночь подходит к концу. Что-то менялось и внутри больницы, или, во всяком случае, мне так казалось, пока я лежала на спине на каталке. Везде воцарилось временное затишье. Ночная смена закончилась, врачи и сестры, которые всю ночь заботились о жертвах множества чрезвычайных ситуаций, теперь умоют руки и уйдут домой, но сначала введут в курс дела сменщиков, журча медицинской скороговоркой над историями болезней, объясняя, кому что когда требуется, пока наконец не закончат все свои обязанности и не получат право переодеться в обычную одежду и уйти сквозь автоматические двери, выйдя в утро. Кто в больнице не хочет, чтобы его отпустили? Я сама не раз подумывала прекратить бесконечное ожидание и сбежать через эти двери. Один раз я даже попыталась, слезла с каталки, хотя у меня все еще был катетер в вене, но далеко не ушла – деловитая медсестра приемного отделения преградила мне путь.

В какой-то момент у меня снова начался жар, и именно это привлекло наконец внимание врачей. Нет, на самом деле это араб со шваброй и стетоскопом заметил мое состояние. Со своего места, наполовину прикрытого занавеской, я могла видеть палату, где сидела эфиопка, и коридорчик между ее пространством и моим, по которому ходил туда-сюда больничный персонал, а также пациенты – даже скорее обитатели – приемного покоя, проезжавшие в креслах, на каталках, но иногда и проходившие на своих двоих. Я помню, что араб прошел мимо, а я смотрела, как он толкает длинную прямоугольную швабру, оставлявшую за собой мокрый блестящий след, как слизняк. Через несколько минут он появился снова, толкая швабру в другом направлении, и когда дошел до моей палаты, то остановился и заглянул. У него были добрые глаза, глубокие и карие, и он казался слишком старым для подобной работы. Вдруг он поставил швабру и подошел ко мне. Я думала, он снимет стетоскоп, висящий у него на шее, и использует его на мне, или просто надеялась, что он так сделает, потому что к этому моменту мне бы пригодилось немного доброты. Но он лишь прижал тыльную сторону ладони к моему лбу, потом к щеке, что-то тихо произнес на своем языке и исчез, оставив швабру там, где она стояла, чтобы я поняла, что он скоро вернется. Вернулся он с медсестрой, которой я раньше не видела, стройной, с седыми корнями светлых волос. Я подумала, что с ней у меня больше шансов, и снова попыталась описать, что со мной случилось.

Медсестра положила руку мне на предплечье и повернулась к компьютерному пульту на тележке, ясно давая понять, что все, что ей нужно знать, она узнает не от меня, а из этого более надежного источника. Выяснив все, она повернулась и спросила у санитара что-то на иврите, на что он дал утвердительный ответ, использовав этот диалог как повод заглянуть в палату и забрать свою швабру с грязной спутанной насадкой, а потом отойти обратно в коридор. Он продолжал там стоять, рассеянно вертя швабру в руках, которыми оценил мою температуру и точность которых сейчас будет сверена с термометром в одноразовом пластиковом футляре, засунутым мне под язык медсестрой. Термометр отчаянно забибикал, и сестра выхватила его у меня изо рта с озабоченным видом, который вскоре сменился удивлением.

Она ушла и вернулась с каким-то горьким сиропом в бумажном стаканчике, потом снова ушла – наверное, найти врача. Следующее, что я помню, – это что санитар, все еще стоящий в коридоре, теперь украдкой оглянулся, сначала влево, потом вправо, а потом, решив, что путь свободен, снова подошел, прислонил швабру к стене и опять положил руку мне на лоб, на этот раз ладонью вниз, так что я почувствовала освежающую прохладу его кожи. Я смотрела на его лицо снизу вверх, и мне казалось, что он напряженно прислушивается. Как будто он все-таки старался меня прослушать, и не стетоскопом, который так и висел без дела у него на шее, а самой рукой. Как будто чувствительные инструменты его прохладных пальцев могли прочитать мои мысли. И хотя я знаю, что это невозможно – что воспоминание, которое пришло ко мне от его прикосновения, еще со мной не случилось, – оно все равно пришло, неподвластное рассудку.

Пока прохладная рука санитара лежала у меня на лбу, я вспомнила, как однажды днем следующей зимой мой любовник пришел домой и вошел в спальню с сумкой. «Раздевайся», – сказал он мне. Был ясный день, на улице было так холодно, что пальцы у него замерзли даже в перчатках. Я помню, что лежа я могла видеть голые ветви платана, на которых все еще висели колючие плоды, хотя их сезон давно прошел. Я стянула рубашку через голову. «Оставь занавески открытыми», – сказала я. На мгновение он, похоже, задумался об этом. Потом все равно задвинул занавески и достал из сумки четыре черные веревки. Они были очень красивые, черные и шелковые, но такие толстые, что для того, чтобы их разрезать, понадобился бы острый нож. Ловкость, с которой он привязал мои запястья к перекладинам изголовья, меня удивила. «Когда ты их покупал, что ты им сказал насчет того, для чего тебе это нужно?» – спросила я. «Чтобы кое-кого связать, – ответил он. – А знаешь, что они у меня спросили?» Я покачала головой. «Спросили – женщину или ребенка», – сказал он мне, проводя холодными пальцами по моей груди и вниз по ребрам и осторожно поворачивая мои бусы, чтобы добраться до застежки. «А что ты ответил?» – спросила я, дрожа. «И то и другое», – прошептал он, и от нежности, с которой он меня трогал и понимал эту простую вещь, я ощутила покой, и мне захотелось плакать.

К тому времени короткая зимняя война закончилась. Одна ракета прорвалась через «Железный купол» и убила человека на углу улиц Арлозоров и Ибн-Эзра. Барьер был прорван, в небе возник разрыв, но реальность другого мира не пришла потоком в этот. После этого случился только еще один несоизмеримый всплеск насилия в Газе, а потом наконец хрупкое перемирие. Когда меня выпустили из больницы, я провела еще неделю в Тель-Авиве под присмотром маленькой и напористой Геулы Бартов, врача общей практики, которая следила за моим выздоровлением. Поскольку лихорадка то приходила, то уходила, доктор Бартов настаивала, что полет обратно в Нью-Йорк следует отложить, пока я не продержусь сорок восемь часов без температуры и пока не придут результаты целой кучи анализов, которые мне сделали. Ей казалось странным, что я не проявляю видимого интереса к тому, чтобы выяснить, чем заразилась; она считала это симптомом болезни и расценивала как апатию.

Боль ушла, но остались слабость и истощение, и аппетита у меня до сих пор почти не было. Пересу мой отец не звонил, но он позвонил своему кузену Эффи, а тот послал полицию, чтобы они вломились в квартиру моей сестры, дверь которой после их визита – это же все-таки Израиль – была наполовину сорвана с петель. Кто-то воспринял это как приглашение войти, снять со стены телевизор и унести его, а перед этим поваляться в постели и съесть персики, которые я оставила в холодильнике.

Родным я сказала, что отправилась в пустыню пожить в палатке с целью сбора материалов, телефон не ловил сеть и я заболела. Пока им достаточно было того, что со мной все в порядке, и они не пытались выбить из меня подробности, хотя отец настоял на том, чтобы послать Эффи проверить, как у меня дела. В результате я два часа спорила со вторым непрошеным гостем, обошедшим сорванную дверь, – на этот раз ростом полтора метра и с совершенно невозможным характером. В конце концов стало очевидно, что он не может силой утащить меня в свой дом в Иерусалиме выздоравливать под присмотром Наамы, если я этого не хочу, так что Эффи согласился просто отвезти меня обратно в «Хилтон». По пути туда я попросила его рассказать мне все, что он знает о Фридмане, но чем больше он говорил, тем более туманными становились подробности их дружбы, пока он наконец не отошел от темы полностью, и мне оставалось только гадать, насколько он вообще был знаком с Фридманом.

На этот раз мне дали комнату с северной стороны отеля, выходящую на бассейн внизу и на море к западу, которое я немедленно вышла поприветствовать, изогнувшись для этого всем телом. Главный управляющий позвонил, чтобы поздравить с возвращением и пожелать приятного проживания, и на этот раз корзина с фруктами, которую он послал, и правда прибыла – со сладкими апельсинами из Яффы сорта шамути, что по-арабски означает «лампа». Либо он забыл свою прежнюю настороженность, либо она мне почудилась. Он мне улыбнулся, когда следующим утром по дороге на завтрак я увидела его с сияющим золотым значком на лацкане, а когда два армейских офицера вернули мой паспорт, оставив его на стойке администрации, он послал его мне в номер в фирменном конверте отеля вместе с маленькой коробкой шоколадных конфет.

Эти последние дни в Израиле я провела в кресле у бассейна, все еще страдая от слабости. Голова казалась совсем пустой, и мне не по силам было сосредоточиться даже на чтении, так что я смотрела на линию прибоя или наблюдала за немногими отважными людьми, которые купались не в сезон, в основном стариками, медленно плававшими взад-вперед по дорожкам бассейна. Я спросила молодого служителя, который занимался зонтиками и полотенцами, приезжает ли сюда сейчас Ицхак Перлман. Но он никогда не слышал об Ицхаке Перлмане, благослови его Бог. Я держала телефон при себе, надеясь, что Фридман все-таки позвонит, «как из глубины», как сказал Эффи тогда, в первый раз, но он так и не позвонил. Хотя температура спала, сны у меня все еще были яркие, и когда я впадала в дремоту, Фридман часто мне снился, и образ его вплетался в то, что меня окружало. Сны меня утомляли, я бы предпочла сон без сновидений, чтобы забаррикадироваться от того, что творилось в моем разуме, но на этой стадии я все еще была благодарна вообще за любой сон. Я сидела на воздухе допоздна, даже после того, как служитель снимал с кресел матрасы. В пять часов средиземноморский свет такой красивый, что легко понять, как в нем возникали и гибли империи – греческая и ассирийская, финикийская и карфагенская, римская, византийская, османская.

Именно там, лежа у бассейна, я почему-то вдруг подняла взгляд на нависающую надо мной чудовищную громаду «Хилтона» и, прикрыв рукой глаза от солнца, увидела его на веранде пятнадцатого или шестнадцатого этажа. На всей северной стороне здания на веранде стоял только он один, и на мгновение мне показалось, что он сейчас покажет какой-то трюк. Лет двадцать назад я вышла из Линкольн-центра и увидела группку людей, смотрящих вверх на здание, в котором на верхних этажах темными были все окна, кроме одного. И там, в этом освещенном прямоугольнике, медленно танцевала пара. Может быть, так случайно получилось, что в остальных окнах было темно, и пара, возможно, не догадывалась, что внизу собралась небольшая толпа и наблюдала за ними. Но в их движениях было что-то намеренное, что наполняло нас ощущением, что они знали. По-моему, именно это привлекло мое внимание к человеку, стоящему на веранде своей комнаты на пятнадцатом этаже: сосредоточенное ощущение намеренности и театральность, наполнявшая его тело, когда он наклонился над перилами. Меня захватила эта картина, и я не могла отвести взгляд. Вроде следовало бы позвать служителя бассейна и привлечь его внимание к ситуации, но что бы я ему сказала?

Это случилось очень быстро. Он перенес вес вперед на руки и перекинул ногу через металлические перила. Женщина, вылезающая из бассейна, закричала; через несколько секунд человек перекинул вторую ногу и уже сидел на перилах, свесив ноги с высоты шестьдесят метров. Внезапно показалось, что его переполняет огромный потенциал, будто спереди в него врезалась вся его оставшаяся жизнь. А потом он прыгнул, раскинув руки, будто птица.

Тридцать шесть часов спустя такси, которое привезло меня из аэропорта Джона Кеннеди через ржавые оранжевые сумерки, опускающиеся на рестораны быстрого питания и похоронные бюро, на баптистские церкви и хасидов в Краун-Хайтс, спешащих по старому снегу, наконец свернуло на мою улицу, и водитель подождал, пока я поднималась с чемоданом по ступеням к входной двери. В нашем доме горел свет. Через стекло я видела своих детей, которые сидели на полу, склонив головы над игрой. Они меня не видели. А я какое-то время не видела себя, не видела, как я сижу в кресле в углу, уже там.

Примечание автора

Название этой книги взято из следующих строк Данте в переводе Лонгфелло[24], которые мне процитировали несколько лет назад во время долгой поездки на машине в Иерусалим:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Настоящим я освобождаю всех, названных по имени в этой книге, включая Элиэзера Фридмана, от всякой ответственности. Если он захочет со мной связаться, он знает, где меня найти.

Примечания

1

Пер. с нем. С. Апта. Здесь и далее цитаты из произведений Ф. Кафки даются по российским изданиям.

2

Авраам-Иешуа Хешель – американский раввин, один из ведущих еврейских теологов и философов ХХ века, автор популярных книг по еврейской философии. – Здесь и далее примеч. пер.

3

«Дакота» – фешенебельный жилой дом в Манхэттене рядом с Центральным парком, национальный исторический памятник США.

4

Майкл Блумберг – мэр Нью-Йорка в 2002–2013 годах.

5

Шейтл – парик, который носят многие замужние ортодоксальные еврейки.

6

Народы моря – термин, которым принято называть группу средиземноморских народов, в XIII веке до н. э. атаковавших Египет. Какие народы входили в эту группу, точно неизвестно.

7

Башерт – судьба (идиш).

8

Пер. с нем. С. Апта.

9

Пер. с нем. А. Тарасова.

10

Пер. с нем. Е. А. Кацевой.

11

Замужние верующие еврейки носят парик.

12

Роберт Алтер – американский профессор литературы на иврите и сравнительного литературоведения, исследователь библейских текстов.

13

Йегуда Галеви – еврейский поэт XII века, писал о том, что Израиль – «в его сердце».

14

Global Entry – программа ускоренной регистрации въезда в США, разработанная Таможенно-пограничной службой США; снимает необходимость проходить паспортный контроль и заполнять таможенную декларацию.

15

Так в оригинале. Вероятно, автор имела в виду 1923 год.

16

Этим немецким словом в Израиле называли сиесту.

17

Из дневников Ф. Кафки за сентябрь 1917 года. Пер. с нем. Е. А. Кацевой.

18

Из дневников Ф. Кафки за январь 1922 года. Пер. с нем. В. Белоножко.

19

В действительности это отрывок из дневников Кафки, см. примеч. выше.

20

Термин «галут» буквально переводится как «изгнание», но в иудаизме используется и для обозначения духовного упадка народа, порабощения и отрыва от собственной культуры.

21

Вади – арабское название сухих русел рек.

22

Дунам – единица площади, использовавшаяся в Османской империи, сохранилась на территориях, находившихся раньше под ее властью, включая Израиль. Дунам равен 1000 кв. м.

23

Псалом 68 (новый русский перевод; в английских переводах Псалтири нумерация отличается, и номер этого псалма 69).

24

В данном издании используется перевод «Божественной комедии» Данте Алигьери М. Лозинского.

Content

Николь Краусс
В сумрачном лесу

I

Айека

Из глубины

Любая жизнь причудлива

Собираясь в Ханаан

Есть и нет

Кадиш для Кафки

II

Гилгуль

Леса Израиля

Груз с собой

Последний царь

К пустыне

Лех-леха

Уже там

Примечание автора

Примечания