Анатолий СТЕПАНОВ

ДЕРЕВЯННЫЙ САМОВАР

(пьянки шестьдесят девятого года)

1

Пес дышал ему в лицо. Обтекаемая целесообразная в нацеленности на убийство живого и радостная от этого морда добермана была у его глотки. А он лежал на спине и не мог встать: бессильные, будто пустые, руки и ноги непонятными невидимыми путами были прижаты к зыбучему песку. Не выдержав последнего сверхъестественного усилия, его голова упала затылком на песок, открывая еще мгновенье тому назад прикрытую подбородком доступную мягкую шею. Доберман понятливо и удовлетворенно улыбнулся…

— Товарищ подполковник, пора! — сказал доберман. Смирнов открыл глаза. И не доберман вовсе, а порученец начальника краевого управления милиции капитан Ступаков склонился над ним и нежно даже, деликатно теребил за плечо.

— Спасибо, Ступаков, — Смирнов опять прикрыл глаза, тяжело было векам, но мощным волевым усилием вновь открыл их и вспомнил, что следует поздороваться: — Ну, здравствуй.

— Здравствуйте, Александр Иванович! — безмерно восхитился смирновским пробуждением Ступаков и доложил: — Завтрак готов, машина будет через сорок минут, рейс на Нахту через два часа.

Вроде бы и пил Ступаков вчера со всеми наравне, но ныне был подобен пробудившемуся и восторженно радующемуся бытию невинному дитяти. Молодой, стервец.

Смирнов спал голым, поэтому попросил:

— Удались, Ступаков. Я одеваться буду.

— Я в соседней комнате, — улыбаясь, информировал Ступаков. — Если что…

— А что если что? Что — если? — бормотал в ванной Смирнов и энергично намыливался, преодолевая похмельную заторможенность.

Преодолел. Вышел в гостиную бритым, мытым, наодеколоненным и одетым. В гостиную квартиры для почетных гостей, обставленную, по милицейским краевым понятиям, со столичной роскошью. В отчетности, вероятно, проходила как конспиративная.

Ступаков встал, сидел он не в кресле — на стуле, предложил на выбор:

— Кофе, чай?

— Чай, — без колебаний выбрал Смирнов.

Чай был настоящий — крепкий, свежий, хорошего сорта. Чуть приостыл, и теперь можно хлебать его крупными глотками. Смирнов хлебал. К третьей чашке явился генерал Есин и рявкнул:

— Ступаков, что ж ты, мерзавец, гостю полечиться не предложил?!

— Не посмел, товарищ генерал! — громко доложил капитан Ступаков.

— А еще милиционер! — укорил генерал и распорядился: — Пошуруй в холодильнике.

— Петр Петрович, может не надо? — без особой убедительности выразил вялый протест Смирнов. Есин глянул на него гневно выпученным генеральским глазом, полюбопытствовал зловеще:

— Обидеть хочешь?

— Никак нет, — с удовольствием сдался Смирнов.

Ступаков принес и расставил, а генерал разложил и разлил. На двоих. Смирнов коварно посоветовал:

— Петр Петрович, давай капитана замажем, чтобы не трепался.

— Он у меня не из трепливых, — погордился подчиненным генерал, но к совету прислушался. — Третий прибор, Костя.

Когда подняли три стакана, — генерал для похмелки принципиально пользовался большими дозами в больших емкостях, — он еще раз погордился:

— Крайкомовская экстра. Специально для первого, тройной очистки, на целебных таежных травах. Твое здоровье, дорогой гость!

И, никого не дожидаясь, первым опрокинул в себя стакан. Как говаривал поэт Михаил Светлов: «Водка бывает двух сортов — хорошая и очень хорошая». Смирнов выпил и решил, что выпитая водка — очень хорошая. Не мешкая, генерал разлил по второй, столь же объемной.

— Петр Петрович! — фальшиво взмолился слегка расслабившийся Смирнов.

— Времени в обрез, — строго заметил генерал.

Ну, раз у генерала времени в обрез — выпили, конечно. Быстро пожевали салатику. Генерал бросил вилку и приказал:

— Гитару, Костя.

В хорошем темпе вел гонку генерал: двести пятьдесят внутри — следовательно, песня требуется. Смирнов рассчитывал, что петь и играть будет капитан Ступаков, но гитару взял генерал и, умело и осторожно тронув струны, запел, по-приблатненному пришепетывая и музыкально:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит прощальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда…

…С давно-давно уже не слышанной песней пришла молодость, тревожность чувств, влажные последождевые бульвары, запах рядом, совсем рядом существовавшей девушки в светлом платье, наводившие грусть марши медных оркестров, вокзалы и рельсы дороги в никуда…

Генерал допел песню до конца, пристроил гитару на коленях и разлил по третьей, совсем понемножку, пояснив:

— Посошок на дорожку.

Эту выпили формально. Генерал хотел было спеть еще, но передумал и отбросил гитару на диван — возжелал вдруг говорить:

— Мы ведь с тобой одногодки, Александр, но я — генерал, а ты — подполковник. Почему бы это?

— Вопрос чисто риторический? Ты, Петр Петрович, сам на него отвечать собираешься?

— И да, и нет. Сначала — ты, а потом — я.

— Тебе очень хотелось стать генералом.

— А тебе не хотелось?

— Хотелось, но не до жжения.

— Ну, вот… Сам нарвался, — усмехнулся генерал. — Наверное, ты прав, а, наверное, и не прав.

— Мой один приятель точнее выражается, — перебил Смирнов, — он говорит: «И ты прав, и ты прав». Довольны бывают все.

— Ты — словоблуд, московский словоблуд! — разозлился генерал: — Я песню спел, я по-человечески рассказать хотел, как эта песня всю мою жизнь определила, а ты…

— Ну, не сердись, не сердись, Петр Петрович. Я понял, как ты генералом стал: пожертвовав любовью и столичным комфортом, уехал в глушь…

— Ох, и недобрый ты, Александр, — протянул генерал. — Не спорю, специалист ты — супер, а по характеру — московская ледышка.

— Обиделся? — сочувственно поинтересовался Смирнов. Генерал горестно кивнул. — Давай еще выпьем!..

— Косте не надо, — соглашаясь, все же внес коррективы генерал. Костя, слегка отвязавшийся по причине поддатия начальства, мурлыча «Сиреневый туман над нами проплывает» — понравилось, переселился на диван и уселся, фривольно закинув ногу на ногу. Генерал и подполковник выпили. Подумав, генерал заметил:

— Ты уже в отпуске, а мне весь день еще пахать.

— Рейс через пятьдесят минут, — индифферентно информировал с дивана капитан Ступаков.

Генерал властно решил:

— Подождут!

2

Черная «Волга» мчалась по целинной траве аэродрома местных линий к взлетно-приподнятому, как водилось в старину, пришедшему из военного времени от «Дугласа» «ИЛу-14».

— Летает, старичок, — растроганно заметил Смирнов. Как всякий выпивший, расчувствовался. — «Дуглас» напоминает, с которого я в войну прыгал.

— Прыгать не придется, — ворчливо сказал генерал. — Доставят тебя, как корзину с яйцами. Я распорядился.

Он и вправду обо всем распорядился: у трапа с радостными улыбками их ждали начальник аэропорта, майор — местный милицейский бомс и официантка (или продавщица?) в кокошнике с огромным изящно оформленным пакетом в руках.

В чисто профилактических целях генерал начал с клизмы майору:

— Что происходит у тебя, Шумилов? Моя машина беспрепятственно прорывается к святая святых — летному полю, а твои люди неизвестно где.

— Я распорядился, чтобы вас пропустили, а они вашу машину знают, — оправдывался майор.

Генерал слегка утих, но не смирился:

— Знают — не знают, а задержать все равно должны. Обязаны.

— В следующий раз задержат, — невинно пообещал майор. Вроде бы согласился с генералом, вроде бы подчинился, но…

— Ой, смотри у меня, Шумилов! — пригрозил генерал и, без перехода, начальнику аэропорта: — Ты уж извини, Федорыч, дела задержали, дела.

По аромату, исходившему от генерала и подполковника, начальник аэропорта понял, какие их дела задержали, но ответил в соответствии с правилами начальнической игры:

— Не оправдывайся, Петр Петрович, всем известна твоя занятость, — и уже Смирнову: — Счастливого полета и интересного вам отдыха, Александр Иванович!

Все упреждены, все проинструктированы, и по инструкции — самый трогательный момент: вперед выступила ядреная сексапильная бабенка в кокошнике и, держа на вытянутых руках пакет, певуче произнесла:

— А это вам в дорожке перекусить, Александр Иванович!

— Паек, значит, — понял Смирнов. — Лететь-то всего сорок минут…

Но паек принял и легко взбежал, показывая, что трезвый, по трапу. Кроме пакета, в руках у него ничего не было, деловой капитан Костя уже оттащил смирновскую сумку в салон. Представитель славной московской милиции, поставив пакет на пол салона, на фоне черного дверного проема приветственно поднял вверх обе руки и пожелал:

— До свиданья и спасибо! Счастья и удачи всем!

Бортпроводница устроила его поближе к кабине, там два ряда кресел являли собой как бы первый класс. И сразу же полетели — ждали только его. Командировку в восточносибирский крайцентр подполковник Смирнов устроил себе сам, и явно в корыстных целях. Помимо чисто познавательного интереса, он никогда в этих краях не бывал, им двигало желание быть рядом с совсем растерявшимся сейчас бывшим своим сослуживцем, а ныне кинорежиссером Романом Казаряном, который в этой проклятущей Нахте снимал первую свою самостоятельную картину. Смирнов убедил начальство, что его присутствие на межрегиональном совещании крайне необходимо и, оформив отпуск, который начинался сразу же по окончании совещания, вылетел в крайцентр. Вчера, в последний день, выступил, вроде бы даже удачно, а сегодня — по праву поддатый — перемещался в казаряновскую Нахту.

— Александр Иванович, а там и выпивка, наверное, есть! — сказал кто-то сбоку поставленным голосом. Смирнов с неохотой разлепил так хорошо прикрытые усталые глаза. Рядом сидел громадный киноактер Борис Марченко, который знал его через Ромку по бильярдной Дома кино.

— Ты что, у Ромки снимаешься? — отозвался Смирнов.

— Снимаюсь, снимаюсь, — подтвердил Борис и пальцем ткнул пакет-паек. — Неплохо бы его распотрошить, а, Александр Иванович?

— Прилетим — распотрошу, — пообещал Смирнов.

— Вам хорошо, — обиделся вдруг киноактер. — Вон как проводили.

— Боря, лететь-то осталось полчаса!

— Так ведь буксы горят! — играя голосом, прорыдал киноактер. — Горит свечи огарочек, утих недавний бой, — на беду себе запел, прицепившись к слову «горят», Смирнов и забыл продолжение, которое тотчас радостно и с надеждой басом воспроизвел алчущий киноактер:

— Налей, дружок, по чарочке, по нашей фронтовой! — допел и почти речитативом добавил: — Так в песне, так в песне! А в жизни как, Александр Иванович?

— В жизни все наоборот, — безжалостно отрезал Смирнов, но, увидев, наконец, цвета розового мрамора с прожилками белки глаз артиста, сжалился: — Черт с тобой, потроши!

Вместе с твердой надеждой на улучшение общего своего состояния к Борису пришли обстоятельность и аккуратность: не разорвал, не разрезал бечевку — осторожно и терпеливо развязал узлы, меловую бумагу тщательно сложил в геометрически точный квадрат, а скотч, который соединял створки картонного ящика, отлепил с нежностью.

Вот они, строем, три той крайкомовской экстры, две «Киндзмараули» и, вся в наградах, как генсек, бутылка шампанского. Свертки с закусью Боря просто не заметил, он вытащил из ящика одну крайкомовскую и, страстно поцеловав ее в этикетку, процитировал:

— Любимая, меня вы не любили… — вскочив вместе с ней, исчез за служебной занавеской, вмиг возвратился с двумя высокими стаканами. Уселся опять, на всякий случай спросил разрешения: — Можно?

— Что с тобой сделаешь, — уныло согласился Смирнов. Вроде бы все выходило так, что до встречи с Ромкой больше пить не придется, а вот гляди ты… Он от нечего делать, рассматривая, читал каллиграфические надписи на вощеной бумаге свертков: — Омуль. Медвежатина. Тетерев. Кабаний окорок. Индейка. Чем закусывать будешь, алкоголик несчастный?

Мелко стуча горлышком бутылки по краю стакана, Борис напивал и ответил, не отрывая внимательного взгляда от струи:

— Солененького чего-нибудь.

Смирнов развернул сверток с омулем. С терзаниями совести было покончено, он поднял свой стакан и произнес тост:

— За избрание господина Помпиду президентом Франции!

Тост этот сильно озадачил киноактера, что, правда, не помешало ему быстро выпить. Пожевав-пососав нежный ломтик омуля, поинтересовался все-таки:

— А что он нам хорошего сделал, Помпиду-то ваш?

— С ним как-то легче дышится, малыш, — поведал Смирнов сокровенную тайну и в первый раз глянул в иллюминатор.

Внизу была тайга на взгорьях. Где пониже — размещалась блестящая, как селедка, река, а рядом с ней, и повторяя ее коленца, устремилась серая, даже сверху видно, что пыльная, дорога, по которой еле заметно катили две длинные автомашины — скотовозки.

— Восемьдесят баранов, — сказал Борис. Он тоже глядел в оконце.

— Это ты про съемочную группу? — невозмутимо полюбопытствовал Смирнов. После того, как он самолично запретил деятельность больной совести, хотелось шутковать. Борис, у него не поймешь, не то хрюкнул, не то хихикнул, но на всякий случай вступился за работодателей:

— Зачем же вы так, Александр Иванович? Это я про скотовозки. Каждые семь минут от монгольской границы через Нахту на краевой мясокомбинат днем и ночью, днем и ночью! — поделился он впечатлениями от предыдущего пребывания в Нахте и сразу же добавил: — Еще по одной?

— Подлетаем же! — поискал повод, чтобы не пить, Смирнов.

— Вот за мягкую посадку и выпьем! — с легкостью отмел этот довод разогревшийся артист.

Выпили и снова глянули вниз. Самолет стал заваливаться набок, и они увидели внизу и в стороне разлапистое, в разные, где удобнее, стороны раскинувшееся большое русско-бурятское село.

Желтое и как бы ядовитое здесь солнце сразу же напекло макушку. Форма лежала в сумке. Смирнов был в штатском, а потому без головного убора. Ладонью прикрыв голову, он осмотрелся. Через поляну, именуемую здесь аэродромом, к нему шла делегация, к нему и Борису, потому что все остальные пассажиры уже разбежались по своим русским и бурятским делам.

Среди делегатов Казаряна не было. На съемке, значит. Смирнов покорно ждал. Ждал и Борис, благодарно державший в руках сумку и ящик Смирнова, собственная его сумка висела на плече.

Никого-то из подошедших Смирнов не знал, но деву в первом ряду отметил сразу и на один предмет: вот бы трахнуть! Осознав сразу это, Смирнов понял, что он пьян, как скотина, понял, ужаснулся и расплылся в намеренно маразматически старческой улыбке, уверяя ею приблизившуюся деву в его исключительно родительском в будущем к ней отношении.

— Ну, Жанка, ну, оторва! — бухтел сзади Борис.

Жанка издевательски низко поклонилась Смирнову, чтобы пожилой хрен заглянул в вырез ее платья, обнаружила спрятанный за спиной букет полевых цветов, разогнулась и проворковала:

— С приездом вас, Александр Иванович, заждались! — и вручила букет.

Понюхав его, пьяный Смирнов ляпнул:

— И вы?

— В первую очередь я! — страшно обрадовалась Жанна. — Все здешние мужики уж так надоели! — Она обернулась к надоевшим ей мужикам и распорядилась: — Ребятки, заберите вещи у Борьки, не видите, что ли, что он в кусках!

Ребята забрали вещи у Бориса, а Жанна ловко пришлепнула к смирновской макушке сванскую шапочку.

— Что это? — тупо удивился он.

— Роман Суренович велел вручить. Чтобы вам головку не напекло, — она руководящим взором окинула место действия, решив, что все в порядке, подхватила Смирнова под руку и поволокла к центру районной цивилизации.

Центром районной цивилизации были единственные в деревянном селе три пятиэтажных кирпичных дома, стоявшие разбросанным покоем. Наметанным глазом Смирнов определил: слева — жилой дом для районной элиты, справа — гостиница, ну, а прямо — обиталище партийной и советской власти. Алый стяг над обиталищем мягко колыхался на легком ветерке. Но что это? Не веря своим нетрезвым глазам, Смирнов потряс головой из стороны в сторону — сгинь, сгинь! Не сгинуло.

На высоком двухподходном крыльце сердца партийно-советской власти огромный грязно-белый с желтым козел с крутыми рогами мощно и размеренно, как машина для забиванья свай, употреблял большую, хорошо упитанную свинью, которая обреченно, с грустью в маленьких глазах ждала окончания процесса.

Робко указав букетом на это безобразие, Смирнов промямлил:

— Как это понимать?

Жанна не успела ответить, а очень хотела, потому что на крыльцо опасливо выскочил из здания молодой человек в пиджаке и при галстуке. Стараясь не приближаться к козлу, молодой человек замахал руками, закричал:

— Пошел отсюда вон! Нашел место!

Козел подходил к кульминации и никакого внимания на крики не обращал. Тогда молодой человек изловчился и ощутимо пнул козла ногой.

— Берегись, Васька! — радостно заблажила Жанна. — Ты его на самом интересном месте прервал!

Предупреждение было своевременным: козел, по-кавалерийски соскочив со свиньи, кинулся на молодого коммуниста Ваську. Но Васька, как настоящий коммунист, был увертлив: успел-таки скрыться за дверями. Козел в ярости долбил тяжелыми рогами дубовую дверь райкома партии, а свинья, отряхнувшись, неспешно спустилась по ступенькам и на коротких ножках побрела по свои свинячьим делам.

Козел он и есть козел: долбил дверь, не переставая. Под этот стук Жанна свободно и с удовольствием дала соответствующие разъяснения по инциденту:

— Это, Александр Иванович, местная достопримечательность, козел — половой психопат. Готов трахать и трахать все, что движется: коз, овец, коров, велосипедистов, мотоциклистов, а также зазевавшихся баб. Позавчера меня чуть не изнасиловал: в поддатии бдительность потеряла. В съемочной группе проходит под звучной кличкой «Леонид».

— Это в честь того, что при Фермопилах? — попытался догадаться Смирнов.

Жанна в изумлении вскинула брови, потом быстро сообразила:

— Вы, вероятно, имеете в виду боевые качества козла? А мы — иные.

— Какие? — совсем запутался Смирнов.

— Вам надо отдохнуть, — поняла Жанна. — Совсем ни хрена не соображаете. Пойдемте, я вас в номер провожу.

В вполне приличном по районным параметрам одноместном номере уже стояли его вещи. Жанна отобрала у Смирнова букет, взяла со стола синюю чешскую вазу, сходила в туалет за водой и приступила к созданию икебаны. Смирнов сидел на стуле пень пнем. Жанна полюбовалась на дело рук своих и сообщила:

— Ваш номер в гостинице — пятый и последний, в котором есть сортир и душ. Райком его специально для вас группе выделил. Вы что — большая шишка, Александр Иванович? Бугор?

— Я — мент, — признался Смирнов.

— Это-то я знаю, — Жанна капризно махнула ручкой и плюхнулась в кресло. — Но, наверное, какой-нибудь особенный, секретный?

— Давай шампанского выпьем, а? — вдруг осенило Смирнова.

— Давай, — легко перейдя на «ты», согласно откликнулась Жанна и прошла к шкафу, где за стеклом стояли заботливо заготовленные фужеры.

Шампанское разболталось в дороге и поэтому открылось с грохотом и брызгами. Упустили самую-самую малость, но, в общем, справились.

— На брудершафт, Сашок? — предложила Жанна.

— Я тебе в отцы гожусь… — законючил было Смирнов.

— Ты не боись. При людях я тебя по имени-отчеству и на «вы» звать буду, — успокоила его Жанна. Они свели руки, и она поцеловала его в губы, хорошо поцеловала, умело, не по-брудершафски. Выпили, поставили фужеры на стол. Жанна, строго глядя ему в глаза, спросила:

— Ты — хороший парень или так, серединка на половинку?

— Серединка на половинку, — убежденно заявил Смирнов.

— И так сойдет, — решила Жанна и приказала: — Сейчас шампанское допьем, и ты спать ложись, отдохни. Вечером опять пьянка.

— А ты? — не зная зачем, спросил он.

— А я героя гримировать пойду и на площадку.

3

Но не с пьянки начался вечер, с официального визита. Смирнов проснулся оттого, что на него пристально и с нежностью смотрел новоиспеченный кинорежиссер Роман Казарян. Поборов муть в голове и сухость в горле, Смирнов сообщил:

— У того, на кого так смотрят, должна пробудиться совесть.

— Ну, и как? Пробудилась? — поинтересовался Казарян.

— Я пробудился, — Смирнов, спавший полураздетым на неразобранной кровати, сбросил ноги на пол, упер локти в колени, а на ладони положил буйную свою головушку. — Тяжеловато чевой-то.

— Еще тяжелей будет, — пообещал Казарян. — Секретарь райкома партии просил его навестить.

— Зачем?

— Чего не знаю, того не знаю. Вероятно, твои краевые друзья перестарались, заботясь о здешних твоих бытовых условиях. А глубокая провинция подозрительна. Наверное, посчитала тебя за контролера.

— Один — не пойду, — твердо заявил Смирнов. — С похмелья — страшно.

— Со мной, — успокоил Роман. — Я тоже приглашен. В качестве бесплатного приложения. У тебя форма с собой?

— В сумке. Измялась, наверное, только.

— Без проблем. А костюмеры на что?

…Отутюженный, как к параду, Смирнов и Роман в джинсах, куртке и тельняшке — что с богемы возьмешь? — пересекли наискосок лужайку среди трех кирпичных домов и подошли к сакраментальному крыльцу. Козла на нем не было, надоело, видимо, ему без результата долбить дверь рогами.

— Я тут с утра картиночку лицезрел, — начал было Смирнов.

— Уже осведомлен, — перебил Роман. — Надеюсь, перед секретарем ее не будешь воспроизводить?

— Что я — дурак?

— Еще какой! — заверил Казарян и потянул на себя тяжелую дверь. Дверь открывалась наружу — безнадежность героических усилий козла стала очевидной.

Строгий молодой бурят-милиционер с лихорадочным почтением отдал честь подполковнику Смирнову, но документы проверил со всей тщательностью. Рядом с милиционером, гостеприимно улыбаясь, ожидал их секретарский порученец — коммунист Вася, боровшийся с козлом.

Он-то и привел их в обширный секретарский кабинет, обшитый драгоценными сортами полированной древесины. Молодой еще секретарь-полукровка вышел из-за стола и пошел им навстречу с вытянутыми вперед руками. Дошел до них и одновременно пожал руки обоим: правой — правую Смирнова, левой — правую Казаряна, и пригласил к столу:

— Прошу.

Они уселись у торца стола для заседаний, соседствующего с секретарским, а он устроился привычно на свое командное место. На обоих столах ничего не было. Предполагался серьезный разговор всухую. О чем?

— Я искренне рад, что счастливый случай позволил Александру Ивановичу посетить наш район. Счастливый для нас, разумеется, — начал с витиеватой домашней заготовки секретарь, бесповоротно расплывшись в улыбке и быстро переводя рысьи глаза со Смирнова на Казаряна, с Казаряна на Смирнова. — Наш район — прекрасный район. Но и очень трудный район. Представляете, по площади мы — Бенилюкс, три европейские страны, вместе взятые. Наш Бенилюкс населяют, в общем, настоящие советские люди, которые трудятся по-коммунистически и живут по-социалистически. Но есть у района и своя, угрожающая специфика. С давних пор на его территории располагались лагеря ИТК. Многие из них в свое время были закрыты, но определенная часть их обитателей осела у нас на постоянное жительство. Теперь другая беда: после постановления ЦК о борьбе с тунеядством, кстати, очень своевременным и дальновидным, на поселение к нам поступают, прямо скажем, подрывные элементы. После известных событий прошлого года в Праге идеологическая борьба, борьба двух миров достигла небывалого накала и здесь. Вышедшие из лагерей уголовники, растленные тунеядцы внедряют в сознание нашей еще неокрепшей молодежи буржуазные идеалы, несут, так сказать, в массы дурманящую культуру и дикие привычки безнравственного Запада. И вот плоды: преступность в нашем районе по сравнению с прошлым годом выросла на двадцать три процента. На двадцать три! — Секретарь как только мог расширил свои бурятские глаза. — И я надеюсь, что вы, Александр Иванович, по возможности поможете нам добрым советом, дружеской консультацией…

— Я в отпуске, — робко напомнил Смирнов.

— Знаем, знаем! — энергично ответил секретарь. — И мы поможем вам отдохнуть по-настоящему, по-сибирски! И охоту организуем, и рыбалку, и баньку — не финскую, настоящую русскую. И к целебным источникам свозим, и с великим бурятским лекарем познакомим!..

— Если всю эту программу добросовестно выполнять, — бестактно заметил Смирнов, — то никакого времени для советов и консультаций не останется.

— А вы походя, походя! — порекомендовал секретарь и громко спросил сам у себя: — Где это Поземкин запропастился?

Смирнов все ломал голову, почему нет при разговоре главного районного милиционера? А вот и он, с подносом в руках, на котором все, что надо для легкого кабинетного междусобойчика. Капитан Поземкин глупо и подхалимски улыбался. А видел его Смирнов на межрегиональном совещании. Видел. И слышал. Весьма и весьма толковые вопросы тот ему задавал после смирновского доклада. Поземкин поставил поднос на стол для заседаний и сделал шаг назад.

— Рабочий день окончен, и мы можем себе слегка позволить! — шутейно возгласил секретарь. — Отметить, так сказать, прибытие дорогого гостя.

За официанта проходил капитан Поземкин. Разлил аккуратно, поставил перед каждым и сообщил:

— Можно приступать, Георгий Федотович.

Как бы внезапно вспомнив, что надо выпить, секретарь недовольно ухватился за объемистый лафитник и произнес богатый тост:

— За союз искусства, правоохранительных органов и партийного руководства!

Ромку слегка скособочило от еле сдерживаемого смеха, но под взглядом Смирнова он осознал свою неправоту и могучим усилием воли придал своему лицу соответствующее серьезности момента выражение. В торжественной тишине ответственно выпили и щепотно закусили.

— Давно хочу вас спросить, Роман Суренович, — приступил к неофициальной беседе секретарь, — почему в вашем кино не снимается такая замечательная киноартистка, как Наталья Фатеева?

— По возрасту не подошла, — как можно проще объяснил Казарян. — У нас героиня совсем юная девушка, девочка почти…

— А вы бы переделали! — посоветовал секретарь.

— Поздно уже.

— Хотя и эта… как ее? Да, тоже Наталья! — обрадовался секретарь. — Крепенькая такая, складная, кровь с молоком. И артистка выразительная…

Поняв, что главное начальство всерьез увлечено киноискусством, капитан Поземкин подсел к Смирнову и вкрадчиво начал:

— Александр Иванович…

— Тебя как зовут? — грубо перебил Смирнов.

— Гриша, — с испугу скороговоркой выпалил Поземкин, но сразу поправил себя: — Григорий.

— Подай костыль, Григорий! — радостно вспомнил из «Годунова» подполковник Смирнов.

— Какой костыль? — в ужасе уже пролепетал Поземкин.

— Которым я бы сейчас тебя по затылку огрел. Ведь с делами ко мне хочешь подлезть, с делами! Будто не видишь, что я в перманентном поддатии и ни хрена не соображаю! — увидел вдруг безнадежное лицо Поземкина, стало стыдно, и, замаливая грех командирского хамства, не очень ловко отработал назад: — Я здесь две недели пробуду, Гриша. Слово даю, дня через два протрезвею. И тогда мы с тобой обо всем серьезно поговорим.

— Я и хотел договориться на будущее. Не сейчас же! — теперь уже Поземкин отмаливал свою бестактность.

— На будущее договорились, — великодушно согласился Смирнов.

Выпив для приличия еще по одной, Смирнов и Казарян откланялись.

* * *

Смеркалось. Они покинули официозное заведение и вышли к главному сельскому тракту, по которому с интервалом в семь минут проносились скотовозы. Смирнов и Казарян стояли на повороте, и, когда машина заворачивала, на них безразлично глядели грустные овцы последнего ряда, стоявшего у деревянной перегородки.

В противоположную сторону, так же каждые семь минут, страшным образом дребезжа, неслись скотовозки порожние.

Роман все собирался сказать нечто, но не решался. Смирнов ободрил его:

— Ну, говори, говори!

— Саня, Олег Торопов здесь.

Ничего себе подарок! Смирнов злобно ощерился и жестоко признался:

— Знал бы заранее, ни за что бы не приехал к тебе, Казарян.

— Он талантливый человек, он мне нужен, Саня.

— А мне — не нужен. И тем более я — ему.

— Зато вы оба мне нужны! — почти прорыдал Казарян.

— Он в твоей картине запрещенные песенки споет, публика в Доме кина в восторге будет ссать дугой, ты — гордиться оттого, что посмел. Я-то причем здесь, Рома?

— Я без тебя пропаду, — признался Казарян. — И уже пропадаю.

— Что так?

— Знаешь, когда смотрел на это дело со стороны и потом, когда учебные работы снимал, казалось, запросто могу. А сейчас… Каша, каша какая-то!

— Тебе Торопов эту кашу расхлебает.

— Остынь, а? — попросил Роман. — Лучше скажи, как там Алька.

— Лучше, лучше, совсем хорошо… — непонятно пробормотал Смирнов. — Пьет твой Алька, беспробудно, по-черному пьет.

— Все нынче пьют, — философски обобщил Казарян.

— Он из газеты ушел.

— На что же пьет?

— Негром трудится на одного гебистского генерала. Романы про отважных чекистов за него сочиняет.

— Про то, что он там в прошлом году своими глазами видел?

— Заткнись, — желая прекратить разговор на больную тему, гавкнул Смирнов, но против этого желания признался: — Жалко его — сил нет.

— Ему тяжелев всех, он был в Праге.

— А ты не был?

— Был. Но не в августе шестьдесят восьмого.

— Все, Ромка, — на этот раз бесповоротно решил Смирнов. — Ты, наверное, мне подобающую встречу приготовил, а?

— А ты как думаешь!

— Тогда чего здесь стоим? Пойдем и надеремся до посинения!

4

В режиссерском люксе их встретил цыганский хор из четырех русопятых дев, который под тороповский гитарный аккомпанемент с соответствующими таборно-эстрадными фиотурами исполнил:

— К нам приехал, к нам приехал Александр Иваныч дорогой!

Включая дев, псевдоцыганок, которых пригласили для смягчения нравов мужского общества, за стол уселось человек пятнадцать — избранные и приближенные к режиссеру-постановщику.

Кое-кого Смирнов знал. Вон художник Сеня Саморуков ему подмигнул — замечательный мужичок, приветливый, добрый, все умеющий, за «Спартак» болеет; вон оператор Толя Никитский — серьезный и достойный гражданин, они вместе с Саморуковым при Казаряне с первой учебной работы; вот протрезвевший к данному моменту Борька Марченко, для того, чтобы как можно быстрее опять напиться; вот, наконец, автор сценария, дарование из глубинки, писатель из народа, певец полей и лесов, белесый и благообразный Владислав Фурсов. Перетянулся через стол, чтобы с ним, ментом, за ручку поздороваться.

Олег Торопов за стол не сел, в угловом кресле устроился. В крутой завязке, следовательно. Но гитара при нем, значит, петь собирается.

Выпить, выпить поскорее. Секретарское уже выветрилось, оставив в организме ощущение дискомфорта, разговор с Ромкой дискомфорт превратил в предощущение катастрофы, вид компании ужасал перспективой амикошенского общения. Выпить, выпить поскорее.

— Выпить, выпить поскорее! — выразил вслух его тайные желания жизнеутверждающий женский голос. Мудрая Жанна глядела на Смирнова с противоположного конца стола, жалеючи глядела. — Я права или не права, долгожданный вы наш, Александр Иванович?

— Красивая женщина всегда права, — сам не ожидая от себя такой прыти, бабахнул комплимент Смирнов.

— Вот это мужчина! — зашлась от восторга Жанна.

Не спросясь, внутренне ощущая себя здесь главным, со стаканом в руках вознесся над столом писатель из народа. Молча постоял, сосредоточенным молчанием требуя тишины, через некоторое время добился ее и начал негромким голосом, нажимая на истинно волжское круглое «о», значительную и вдумчивую речь:

— Мы все, собравшиеся здесь, безмерно рады приезду Александра Ивановича…

— Про это уже спели, — из угла подал реплику поэт Олег Торопов.

— Не перебивай меня, Олег, — очень спокойно попросил писатель. «О» в имени Олег из его уст выкатилось, как колесо. — У тебя будет время сказать все, что ты хочешь…

— Такого времени не будет никогда, — опять вклинился Олег Торопов.

— Роман… — по-прежнему тихо, но чрезвычайно грозно потребовал экстренного наведения порядка за столом оратор.

— Заткни фонтан, Олежек, — нежным голосом попросил Казарян.

Торопов, надо полагать, понял, что зашел слишком далеко и игриво сдался:

— А ведь убьет меня гневный армянин, к чертовой бабушке…

— Убью, — согласился с ним Роман.

— Так я продолжаю, — утомленно сообщил писатель Фурсов. — Прибытие Александра Ивановича, как мне кажется, поможет найти всем нам мир и согласие и дружно, в верном направлении продолжить работу над нашим кинофильмом. Я уверен, что богатейший жизненный опыт человека, прошедшего труднейшие испытания войны и мира, позволит ему раз и навсегда положить конец попыткам некоторых лиц дискредитировать идейно-художественную концепцию сценария, как на трех китах покоящуюся на советском патриотизме, социалистическом мировоззрении и истинной народности. Ваш долг, Александр Иванович, пресечь вреднейшую идеологическую деятельность…

Тут уж и Александр Иванович не выдержал, перебил:

— Пресечь — это арестовать кого-нибудь, что ли? Тогда кого? Доноси.

— Слава советской милиции! — из угла выкинул лозунг Торопов.

— Вы неправильно меня поняли, Александр Иванович! — писатель, вдруг потеряв деревенский румянец, подсобрался, сжался в комок — понял, что вляпался, напомнил:

— Я свой тост начал со слов о мире и согласии.

— Так мы пьем или не пьем? — взъярилась Жанна.

— За мир и согласие! — в безнадеге провозгласил писатель и первым выпил.

За мир и согласие выпили все и все налитое. Чтобы продлить покой за столом, следующим тостом Роман Суренович Казарян поддал лирического тумана, розовым облаком которого он окутал уже как бы былинную фигуру своего старого друга и учителя:

— У меня сегодня маленькое счастье, друзья! Да нет, не маленькое. Настоящее. Рядом со мной человек, по которому я соизмеряю каждый свой поступок, каждое свое решение, каждую свою мысль. Эмоцию, чувство ни с чем соизмерить невозможно, это не просчитывается, это не наш, это генный импульс, но все равно, по истечении определенного срока после спонтанно свершенного я спрашиваю себя: «А как на это взглянет Саня?» И каждый раз я понимаю, как к тому или иному поступку, решению, эмоции отнесется Александр. Не потому, что он примитивен или прост, а потому, что он честен без оговорок и правдив без умолчаний. Мы же все, все в глубине души знаем, где истина или хотя бы как к ней идти, но мы все, все старательно отодвигаем ее в сторону и идем не совсем туда, куда следует. И все списываем на обстоятельства. Для него нет оправдывающих его обстоятельств. Он мне друг? Друг, конечно. Но не все этим определяется. Он — мой добрый ангел. Сегодня я услышал: крылья шелестят. Это Саня прилетел. За Саню!

И опять все выпили по полной. После столь изысканного тоста в стиле «ориент» выпить не по полной было бы просто безнравственно. Но вторая полная — она и есть вторая. Тем более, что и первая была полной. Загалдели, зашумели все, добираясь до закуски, а закусив, естественно, распустили языки. Глядя через стол на Смирнова бесовскими глазами, первой начала задиристую атаку подлая девка Жанна:

— Вам бы шестикрылым серафимом каждому из нас на перепутьи являться, а вы в милиции служите. Правильно ли это?

— Правильно, — добродушно откликнулся Смирнов. Ему уже все нравилось, даже подначки. — Я и являюсь. Только не на перепутьи, а на перекрестке.

— Ты с ней не связывайся, — посоветовал подсевший к нему Сеня Саморуков, бесцеремонно отодвинув Казаряна. — Она ведьма. Лучше сразу скажи, Иваныч, завтра со мной на рыбалку пойдешь?

— А как же съемка? — забеспокоился сбоку Казарян.

— Не беспокойся, шеф, все в параллели! — заверил режиссера Саморуков, и Казарян поверил ему. Более ответственного и точного человека, чем Сеня, в съемочной группе не было. — Я тебя на место, Иваныч, поставлю…

— Положишь, — перебил Смирнов. — После трехдневной пьянки удить смогу только лежа.

— Хорошо, положу, — согласился Сеня и предложил, одновременно наливая: — По нашей индивидуальной, маленькой. Со свиданьицем.

Выпили индивидуально. По маленькой. Со свиданьицем. Обвал неорганизованной пьянки остановил мощный рык оператора Толи Никитского:

— Заткнитесь, мужики!

От удивления, что Толька может так громко орать, мужики заткнулись, а дамы, испугавшись вдруг открывшегося их щебетанья, перестали щебетать. Не отрывая, демонстративно, потому что пьяный, влюбленных глаз от Жанны, Никитский с трагическим напором возгласил:

— За прекрасных дам, украшающих наше общество и нашу жизнь!

Выпили, конечно, как за такое не выпить. А некоторые, используя этот тост в неприглядных целях, полезли к девам обжимать их и целоваться. Это называлось — гулять. Уже не сидели, а перемещались, уже не разговаривали, а сообщали нечто друг другу в движении, уже визгливо хохотали, уже громогласно обижались, уже разбилась первая тарелка.

Но Смирнов по-прежнему был в моде. Мужики индивидуально выпивали с ним, а девы невинно целовали его в сахарные уста. Ему все это очень нравилось, а Казарян все тащил его за руку и звал куда-то:

— Саня, выйдем на минутку, Саня, выйдем на минутку.

Вытащил-таки в спальню, и, усадив подполковника на мягкое, горестно спросил:

— Ты завтра опохмеляться будешь?

— Об этом я буду знать только утром, — серьезно ответил Смирнов.

— Я с тобой должен долго говорить…

— Заговорила роща золота-а-ая! — пропел с грузинским акцентом Смирнов.

— Эх, Саня! — Казарян поднялся, махнул рукой. — Пошли назад. Пить, так пить!

Опять затихло. Не до конца пьяное большинство почтительно наблюдало за тем, как трезвый Олег Торопов настраивал гитару. Рядом с ним, нежно прижавшись виском к его плечу, присоседилась взгрустнувшая Жанна, видно, она и уговорила Олега петь. Он, взяв всей пятерней гулкий аккорд и удовлетворившись звучанием, спросил у публики:

— С чего начнем?

— С «Самовара», — быстро приказала отряхнувшаяся от грусти Жанна.

— С «Самовара», так с «Самовара», — покорно согласился Олег и, ударив по струнам, хрипло и страстно начал: — «Деревянный самовар, деревянный самовар…»

И тут же замолк, потому что резко вставший из-за стола писатель Владислав Фурсов удалился из номера, демонстративно хлопнув дверью, с треском, так, что содрогнулось помещение.

— Не любят, — констатировал Олег и без паузы начал песню снова.

Этой песни Смирнов еще не слышал.

…Всегда хотелось создать нечто большое, красивое и полезное, чем можно осчастливить человека. Нет ничего более красивого, чем самовар. Нет ничего более полезного, чем чай из самовара. Решили строить такой самовар, чтобы все люди мира могли напиться из него. Вокруг были густые леса, и поэтому стали строить из дерева. Строили долго, преодолевая каждодневно возникавшие трудности, строили героически, днем и ночью, строили с гордостью, ведь больше этого самовара никто не сможет построить, нигде и никогда. Уже ясно просматриваются контуры будущего чуда, уже приступили к главному — к росписи самовара, отражающей и воспевающей героическую эпопею создания его, но дел так много, что пока некогда заняться проблемами второстепенными: как разжечь этот самовар и как вскипятить в нем воду для вселенского первого чая…

— Деревянный самовар, деревянный самовар… — тихо закончил песню Олег. Помолчали. Потом Жанна спросила:

— А теперь что-нибудь повеселее, Лелик.

Вот эти тороповские, блатные и фронтовые, Смирнова бешено раздражали. Как его ни убеждал Казарян, что это нельзя принимать всерьез, что это стилизация, Смирнов ощущал фальшь в любовании воровской экзотикой и неправду в подчеркнутой бессмысленности усилий солдата. Смирнов очень не любил блатных и очень любил солдат. И с теми, и с другими он был хорошо знаком.

Общество весело подпевало Олегу, а Смирнов выпивал и закусывал. Наконец, Олег ладонью остановил струны и спросил:

— Тебе очень не нравится, Саня?

— Очень, — признался Смирнов. — Но разве я тебе мешаю?

— Нет. Злишь. Можно я про тебя песню напишу?

— Валяй. Только чтобы с именем, отчеством, фамилией. Чтобы я знаменитым стал.

— А не боишься?

— Тебя, что ли?

— Знаменитым стать.

— В Доме кино и его окрестностях — не боюсь.

— Тогда готовься. Завтра сочиню. Прямо так и будет называться «Подполковник Смирнов».

— Уже придумал, что там будет о подполковнике Смирнове?

— Ага. Как талантливый подполковник научился безупречно выполнять свои обязанности и совершать подвиги с закрытыми глазами.

— Прекратите, — потребовал Казарян. Он единственный знал, чем эта беседа может кончиться. И уже персонально, Олегу: — Дождешься ты когда-нибудь, Олежек. У подполковника рука тяжелая.

— Пусть попробует, — высокомерно заявил Торопов. В длительных перерывах между запоями он усердно качался, занимался каратэ и сильно гордился своей физической формой. Поэтому и одевался в маечки, фуфаечки, свитерочки, позволявшие выявить ширину груди и рельефность мускулатуры. На что и не замедлил намекнуть неунимавшийся подполковник:

— Никак не пойму… кто передо мной? Раф Валлоне? Бельмондо? Но мощен, мощен!

— Прекратите! — уже орал Казарян. А Жанна вытянула из тороповских рук гитару и, мило побренькивая на ней, спела смешным чистым голоском:

Я вам скажу один секрет:

Кого люблю, того здесь нет!

— А меня? Я ведь здесь — спросил взаправду дрогнувшим голосом в дымину пьяный Толя Никитский.

— Ты до того пьян, что тебя как бы и нет, — нагло выкрутилась Жанна и предложила вдруг: — Все на свежий воздух! Здесь же накурено как в школьном сортире!

Надышавшееся свежим воздухом за три недели экспедиции под завязку молчаливое большинство просто отправилось спать, две девицы остались прибираться в номере, так что любителей воздушных ванн оказалось шестеро. На лестничных переходах потерялся Никитский, так что на официальный плац вышли пятеро: Жанна, Сеня Саморуков, Казарян, Смирнов и Олег Торопов с гитарой.

В доме под красным знаменем ярко горели секретарские окна.

— Подпольный обком действует! — резюмировал Казарян.

— Споем что-нибудь партийно-комсомольское! — предложила Жанна и, обняв левую руку Смирнова, спросила шепотом: — А ты партийный, Санек?

— Ага, — подтвердил Смирнов, с приятностью ощущая тепло, исходящее от Жанны.

— А я — комсомолка, — созналась Жанна и добавила: — Была.

Всех слов песни Олег не знал и не знал, главное, вступительных трех строчек, он их промычал под музыку. Но четвертую спел громко:

Нам дает путевку комсомольский комитет!

А хор мальчиков и одна девочка дружно подхватили припев:

Едем мы, друзья,

В дальние края.

Станем новоселами

И ты, и я.

На испоганенное козлом крыльцо вышел бурят-милиционер.

— Здесь запрещено нарушать общественный порядок, — сообщил он.

— А где разрешено? — полюбопытствовала Жанна.

— У себя в Москве нарушайте! — отчаянно выкрикнул милиционер и скрылся за дубовыми дверями. Но представление на этом не кончилось, из гостиницы выскочил Борька Марченко, очумело огляделся, увидел первую пятерку, пожаловался:

— Больше не дают!

И кинулся из освещенного добротными фонарями цивилизованного прямоугольника в неизвестную туземную тьму.

— Борька, ты завтра в кадре! — завопил вслед ему режиссер-постановщик.

— По сценарию он в этом кадре должен быть с похмелья, — успокоил взволнованного творца Сеня Саморуков. — Да и к тому же, как считает наш кинодраматург, чем хуже будет рожа у отрицательного героя, тем лучше.

— А куда это он? — заинтересовался Смирнов.

— Здесь для водителей скоте возок круглосуточная забегаловка функционирует, — объяснил неофиту всезнающий Сеня. — Кстати, Боря подал неплохую мысль, а?

* * *

Забегаловка стояла над дорогой на крутом пригорке и освещала фонарем-прожектором, который особо выделял прибитую над крыльцом вывеску с одним выразительным словом «Закусочная».

Борька уже стоял у стойки. А у последнего столика, в самом углу — чтобы незаметнее, печально сидел над граненым стаканом известный писатель. Сразу же заметив его, безжалостный Олег нарочито бесшабашно рванул струны гитары и хрипло запел:

— Деревянный самовар, деревянный самовар!

Делать было нечего: принципиальный писатель резко поднялся и, ни на кого не глядя, покинул пункт общественного питания.

— Гляди ты! — изумился, зная прижимистость мастера слова, Сеня Саморуков. — Даже не допил!

В сиротливом стакане оставалось граммов тридцать, Олег брезгливо двумя пальцами взял его и выплеснул остатки на пол.

— Зачем добро переводишь? — лениво спросила из-за стойки буфетчица.

— Помещение дезинфицирую, — столь же лениво ответил Олег. Удовлетворившись ответом, буфетчица привычно догадалась:

— Всем по сто?

— Лучше целую бутылку, — слегка поправила Жанна.

Не любила баб, посещающих ее заведение, буфетчица, но эту, красивую, языкастую, переворачивающую все, как ей надо, уважала и побаивалась. Поэтому сделала вид, что именно так и задумано: — А я о чем говорю!

Сеня сдвинул два стола, и первым к ним подсел Борис, под шумок мимолетного конфликта незаметно принявший свою сотку, которая, надо полагать, окончательно ликвидировала актерскую наличность. А тут — бутылка, не по дозам, а бутылка. Вполне вероятно, что и нальют.

Олег принес бутылку и стаканы, а Роман миску с квашеной капустой и вилки. Уселись все. Олег с ловкостью необычайной сорвал вилкой с бутылки без хвостика накатанную металлическую пробку и мастерски, на бульк, разлил по пяти стаканам.

— А мне? — по-детски трогательно спросил Боря.

— Мое выпьешь, — ответил Олег.

— Ты же в завязке! А я и забыл! — опять же, как дитя, обрадовался Борис.

— За что пьем? — болтая свою дозу в стакане, поразмышлял Казарян.

— За то, чтобы было хорошо, братцы! — возгласил находчивый Семен.

— И сестры, — добавила Жанна и по-мужски сотку махнула всю.

Выпив, с коровьей грустью зажевали капусту.

— Спойте чего-нибудь хорошее, — попросила буфетчица.

— Я спою, — решила Жанна. — Александр Иванович твои, Лелик, песни не любит.

— А твои — любит? — подначил Олег.

— Он меня любит, а это важнее, — срезала его Жанна и тихо начала:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит прощальная звезда…

…Давным-давно пел ему, Смирнову, эту песню милицейский генерал. Давным-давно. Сегодня утром…

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда…

Звучала песня, а потом совсем рядом взревел автомобильный мотор. Взревел и вдруг замолк. Замолкла и песня. В зал вошел шоферюга в пограничной фуражке и кирзачах, распорядился сурово:

— Матильда, пожрать что-нибудь и сто пятьдесят!

— Почему — Матильда? — удивившись, прошептал в ухо Роману Смирнов.

— Потому что она — немка, — спокойно разъяснил Казарян.

5

Два дела сразу делал Александр Иванович Смирнов: ловил рыбу и читал режиссерский сценарий того кинофильма, который сейчас снимался на берегах этой же реки, только километром ниже по течению. И еще беспрерывно зевал от аритмичного похмельного внутреннего дрожания. Следовательно, даже не два, а три дела делал Смирнов. Как Юлий Цезарь.

Заботливый и милосердный Сеня Саморуков разбудил его не слишком рано, когда все для рыбалки было подготовлено. «Газон», ведомый Сеней, домчал подполковника до трех удочек, воткнутых в прибрежный песок и поддерживаемых тремя рогатками, до плащ-палатки, расстеленной на песке, — предполагаемого ложа подполковника, до пойманных трех линьков, на кукане плескавшихся в мелководье, до полной четвертинки и пустого стопаря, припасенных для возможной опохмелки.

По началу Смирнов словил еще пятерых рыбешек, но серьезно выползло на небо солнышко и перестало клевать. Тогда он приступил к чтению сценария, обнаруженного им в своем номере на столе. Здесь уж Ромка расстарался. Изредка кидая нелюбопытный взор на неподвижные поплавки, Смирнов читал и читал. Дочитал, наконец.

В сибирской тайге происходит дело. Уроженец здешних мест, чистый духом и здоровый телом старшина милиции Иван Бордов бдительно охраняет покой и добро таких же, как он, чистых духом и здоровых телом земляков своих, живущих простой и естественной, а потому правильной и праведной жизнью. Все бы хорошо, но этой жизни мешают городские пришельцы, которые варварским обращением с флорой и фауной, а также с аборигенами разрушают гармонию истинного и величественного бытия людей тайги. Старшина Бодров единолично обезвреживает шайку пришельцев, которые к тому же совершают ряд нарушений социалистической законности, то есть преступлений. Простодушный и по-народному сообразительный Бодров побеждает в неравном поединке, потому что любит людей, окружающих его, и свой мир вокруг — родину. Такое объяснение дает своей победе старшина в финальном монологе.

Смирнов вздохнул, сложил продолговатую книжечку режиссерского сценария, взглянул на поплавки — не клевало — и стал серьезно размышлять над проблемой, или лучше сказать, альтернативой: опохмеляться или не опохмеляться? И у того, и у другого действия были свои преимущества и свои недостатки.

Предчувствием грядущих беспокойств зашумел, приближаясь, автомобильный мотор. «Газон» ехал к нему незапланированно рано. «Газон» подъехал, из него выскочил Сеня и сказал жалеючи:

— Иваныч, на площадку за тобой менты приехали. Нужен ты им очень.

— Черт бы все побрал! — яростно глядя в глаза ни в чем не повинному Сене, прокричал Смирнов и откупорил четвертинку. Налил первые сто, стопарь был стограммовый, залпом выпил и откусил от соленого огурца. Пожевав с отвращением, уже спокойно спросил: — Что у них там?

— Хрен их знает. Темнят, не говорят. Тебя требуют, и все. — Сеня ответил на ходу, он уже складывал в «газон» удочки, рогатки, плащ-палатку. Смирнов выпил еще пятьдесят, а оставшуюся сотку, налив в стопарь, протянул Сене. Не размышляя, Сеня кинул сотку в себя. Но, поморгав, понял, что подумать кое над чем следовало бы: — Ты к ним вроде как поддатый придешь. Удобно ли?

— Я в отпуске! — орал Смирнов, влезая в «газон».

* * *

— Я в отпуске! — орал Смирнов, вылезая из «газона». Окруженные любопытствовавшими членами съемочной группы стояли в ожидании капитан Поземкин и безымянный лейтенант. Это им кричал Смирнов.

— Александр Иванович, я к вам по предложению Георгия Федотовича, — объяснил свою бестактную настырность Поземкин.

— Какого еще Георгия Федотыча?

— Георгий Федотович! Он же вас вчера принимал! — ужаснулся Поземкин.

— Успокойся, Гриша. Вспомнил я твоего Георгия Федотовича, — успокоил его Смирнов. — Ну, что у тебя там?

Капитан Поземкин обвел глазами скопище кинобездельников и попросил:

— Лучше я на месте вам все расскажу, а?

— На месте так на месте, — уже на все согласный Смирнов, как был — в джинсах, свитере, резиновых сапогах, полез на заднее сиденье другого «газона», милицейского.

Безымянный и бессловесный лейтенант сел за руль, а Поземкин к Смирнову.

— Вы вчера, Александр Иванович, разрешили обратиться к вам, если возникнет такая надобность… — оправдываясь, начал Поземкин.

— Только тогда, когда я протрезвею! — торжественно уличил его в намеренной неточности Смирнов.

— А вы еще не… — тактично не закончил фразу Поземкин.

— Не-а! — радостно сообщил Смирнов и абсолютно деловито предложил: — Быстро и толково излагай, что у тебя там.

— Труп, — однозначно изложил Поземкин.

— Труп, ну и что? — разозлился с ходу Смирнов. — Их что — у тебя мало было? Я-то причем?

— Труп не совсем обычный, — начал повествование Поземкин. — Я бы сказал, путешествующий труп…

— Прямо так — на своих двоих?

— Не на своих двоих, конечно. А на машине…

— За рулем? — опять перебил Смирнов. Тут уж и долготерпеливый Поземкин обиделся:

— Когда приедем, сами увидите.

Верст двадцать от съемочной площадки до райцентра. Катить по местным дорогам полчаса. Полчаса молчали обидевшиеся друг на друга Смирнов и Поземкин, молчали и рассматривали с разных сторон проносившиеся мимо убогие таежные пейзажи — буераки, бурелом, мелколесье…

Вокруг стоявшей у закусочной скотовозки толпился радостный народ. Овцы, страхом отодвинутые в глубину, в ужасе глазели на людей. И больше из-за спин любопытных ни хрена видно не было.

— Попрошу, попрошу! — противным голосом пробивал проход для себя и Смирнова Поземкин, энергично помогая голосу руками. Помогло. Они прошли сквозь стену.

Было все-таки оцепление, было. Три милиционера героически сдерживали осаду полукруга у заднего борта скотовозки.

В полукруге находились два гражданина в штатском с непроницаемыми лицами и водила, по всей видимости, данной скотовозки, на лице которого, наоборот, играла и переливалась гамма чувств от «Господи, что же это будет?» до «Пропади все пропадом».

В кузове находились, судя по атрибутам, медэксперт и фотограф. Смирнов направился к ним. Его остановил голос одного из штатских:

— Кто вы такой, гражданин?

Смирнов остановился, обернулся. Еще довольно молодой гражданин, одетый даже с некоторым щегольством, по-начальнически подозрительно смотрел на него.

— Смирнов, — доложил он и продолжил путь.

Гражданин не унимался, достал его саркастическим вопросом в спину:

— Тот самый чудо-сыщик из Москвы, которого рекомендовал сам Георгий Федотович?

— Тот самый, — подтвердил Смирнов и глянул через борт.

Не живых людей испугались овцы. Они боялись мертвого.

Труп лежал на боку. Лица его не было видно, потому что обращен он был к Смирнову затылком. И крови особо видно не было, мало было крови. Но что видно было хорошо, так это штырь, или как она там называется, эта хреновина из железа — заостренная с двух концов, с зазубринами, которой сплавщики скрепляют бревна. Штырь пробил человека, лежавшего спиной к Смирнову, насквозь и высовывался из этой спины сантиметров на сорок.

— Насмотрелись? — вежливо поинтересовался сверху медэксперт и, усмотрев в движении смирновской макушки подтвердительный кивок, сообщил кому-то из тех, кто в полукруге: — Можно забирать.

И спрыгнул на землю. Вслед за ним маханул через борт и фотограф. Находившиеся в полукруге, включая Поземкина и исключая водилу, теперь образовали кружок, в который еще молодой щеголеватый гражданин заманивал, протягивая руку, и Смирнова.

— Александр Иванович, кажется? Давайте познакомимся. Я — районный прокурор Савостилов Владимир Владимирович. Это — следователь Трунов Сергей Сергеевич, это — доктор Иван Герасимович, это — фотограф Федя.

Смирнов жал руки всем, знакомился.

— Что вы на это скажете? — задал бездарный вопрос следователь.

— Ничего не скажу, — моментально отреагировал Смирнов. — А вот если Владимир Владимирович разрешит, вопросы задавать готов всем.

— С кого начнем? — разрешая, полюбопытствовал Владимир Владимирович.

— Со всех сразу. Труп опознан?

— Пока нет, — ответил следователь.

— Теперь вопрос медицине… — начал было Смирнов, но прервался, потому что труп спустили с машины и уложили на носилки. И на носилки боком: штырь мешал. Смирнов присел на корточки, заглянул в мертвое лицо, рассмотрел руки. Даже смертельный покой не смог скрыть былой живой сути мертвеца: жестокое лицо грубого человека.

— Так можно? — нетерпеливо осведомились санитары.

— Несите, — распорядился доктор и, глядя, как санитары с трудом запихивали носилки, опять же мешал штырь, в санитарный автомобиль, напомнил Смирнову: — Вы хотели задать мне вопрос, Александр Иванович.

— Несколько вопросов, — уточнил Смирнов. — Вопрос первый: сколько уже он — труп?

— Точно скажу, когда вскрою. А так, по внешнему виду, по погоде, часов, я думаю, от восьми до пятнадцати.

— Да… Разброс, — выразил неудовольствие Смирнов.

— Сокращу, — пообещал доктор Иван Герасимович.

— Крови почти что нет, — приступил к следующему вопросу Смирнов. — Его что — сначала прикончили, а потом проткнули? Или истек он где-нибудь в другом месте?

— Тоже вопрос на засыпку до вскрытия. Не знаю.

— А что знаете?

— Знаю, что он не сопротивлялся.

— Следовательно, неожиданное нападение?

— Это уж следователю и вам, милиционерам, разбираться, — решил Иван Герасимович. — Вопросов больше нет ни у кого?

— Пока нет, — сказал Владимир Владимирович.

— Тогда я поеду. Дел — выше головы, — доктор небрежно отвесил общий поклон и направился к белым халатам. Белые халаты полезли в салон к покойнику. Иван Герасимович сел рядом с шофером, и санитарная машина, уверенно раздвигая толпу, двинулась к районной больнице.

Зеваки стали разбредаться, твердо понимая, что сегодня больше уже ничего завлекательного не покажут.

— Ты его нашел? — спросил Смирнов у беспокойного шоферюги.

— Я, — проглотив комок в горле и мелко-мелко покивав, признался шофер.

— Где его трепать будем? — обратился к правоохранительной общественности Смирнов.

— У Поземкина, — решил прокурор.

Овцы, ощутив отсутствие смерти, оживились, подошли к борту, не зная, что через несколько часов люди и их превратят в трупы.

— Ну, пошли, — приказал шоферу Поземкин.

Мелкой гурьбой тронулись. Но женский голос сверху остановил их. На середине деревянной лестницы, ведущей к закусочной, стояла буфетчица Матильда.

— Я знаю его, — сказала она.

— Меня? — спросил шофер удивленно.

— Убитого, — уточнила Матильда. — Вам это интересно?

— Очень, — признался Смирнов. К нему и стала обращаться Матильда. Видимо, приезжему она доверяла больше, чем местным:

— Это Власов Николай. По кличке «Крыса».

— Из блатных? — быстро спросил следователь.

— С другой стороны, — ответила Смирнову Матильда. — Лагерный вертухай.

— Официально опознать можете? — опять встрял следователь.

Теперь ему ответила Матильда, ответила, издевательски и высокомерно глядя в лицо:

— Не я одна. Его бывший начальник — комендант вашего главного дома. Вот он пусть официально и опознает. А я — неофициально. Извините, пожалуйста, меня посетители ждут.

Она поднималась по лестнице, а у закрытого ею входа в закусочную действительно ждали человек пять, жаждущих неспешно выпить и подробно за стаканом обсудить случившееся.

— Если понадобится, повесткой вызову, — успокоил себя непонятно чем обиженный следователь. — Пошли к тебе, Гриша.

* * *

Отделение милиции располагалось в старинном, наверное, купеческом, доме — деревянный верх, каменный низ. Для милиции весьма удобно: вверху — кабинеты и дежурная часть, внизу — КПЗ.

Хороший был кабинет у Поземкина, даже, можно сказать, роскошный: с окнами по двум стенам, светлый, веселый, обставленный не казенной, а еще от старого хозяина уютной и добротной мебелью. И как сохранили?

Поземкин широким жестом указал прокурору на место во глазе стола, на свое начальническое место: мол, садитесь володеть и княжить. Но категорическим мотанием головы Владимир Владимирович отказался от высокой чести и, заметив, что следователь с бланками допроса уже пристроился у длинного стола, раздраженно сказал:

— Под протокол потом, Сергей Сергеевич. Они, — он кивнул на Поземкина и Смирнова, — сначала его чисто розыскно поспрашивают, и сразу же вам передадут для официального допроса.

— Так будет не совсем по правилам, — вставая, угрожающе отметил следователь.

— Господь с ними, с правилам! — махнул рукой прокурор.

— Как знаете, — следователь дошел до дверей и оттуда предупредил: — я — у себя.

— Садись, шофер Быстров, — предложил Поземкин водиле. Водила вытащил стул из-за стола, накрытого зеленым сукном, оттащил его метра на три и уселся в одиночестве, положив на колени кожаную монгольскую кепку.

— Не хочешь рядом с нами сидеть? — поинтересовался прокурор.

— Он боится, что мы запах учуем, — опередил шоферюгу догадливый Смирнов. — Ты ведь выпивши за рулем был, а Быстров?

— А кто на этой трассе не выпивши? — мрачным вопросом на вопрос ответил Быстров.

— Что пил? — быстро спросил Смирнов.

— Для начала на приемке сто пятьдесят водки принял. Ну, и больше вроде крепкого не пил. Парой пива запил, и четыре с собой в дорогу взял, в дороге всегда пить хочется, — обстоятельно вспоминал шофер.

— И все четыре в дороге выпил? — задал уточняющий вопрос Смирнов.

— Ага, — радостно подтвердил Быстров.

— И не обоссался? — изумился Смирнов.

— Нет, сначала вроде бы и особо не хотелось. Ну, а потом раза три пришлось останавливаться.

— Точно три раза?

— А может, и четыре. Точно не помню.

— Где останавливался, помнишь?

— Если надо, вспомню.

— Надо, Быстров, надо! Гриша, — обратился к Поземкину Смирнов, — у тебя карта района в наличии имеется?

— А вон она. — Поземкин с гордостью посмотрел на стену, большую часть которой занимала карта, исполненная кустарным способом.

— Во-первых, на ней не поработаешь, — сбил спесь с начальника милиции беспощадный Смирнов, — а во-вторых, в связи с самодеятельным исполнением наверняка сильно врет.

— Товарищ Чекунов, — официально обратился Поземкин к бессловесному лейтенанту. — Возьмите в сейфе у дежурного карту и доставьте ее сюда.

Лейтенант Чекунов вышел. Смирнов оценивающе рассматривал Быстрова.

— Я не убивал, — не выдержал взгляда Быстров.

— Ну, а как обнаружил-то? — легко, как в застольной беседе, поинтересовался Смирнов.

— Когда к Матильде подъехал. Перекусить захотелось.

— И выпить?

— И выпить! — отчаянно выкрикнул шофер Быстров. — Машину остановил, вышел, слышу в кузове овцы как-то ненормально топочут. Заглянул через борт, вижу, человек лежит. А потом штырь увидел и понял: мертвяк.

— Ошейник на него ты надел или так было?

— Какой ошейник? — стремительно, не дав ответить Быстрову, спросил прокурор.

— На шее трупа — собачий ошейник. А вы разве не заметили его? — удивился Смирнов.

Вошел запыхавшийся Чекунов, сознался:

— Еле разыскали.

И протянул сложенную в размер тетрадки карту Смирнову. Тот взял ее двумя пальцами, постучат ее ребром о край стола и напомнил:

— Так надевал на покойника ошейник или не надевал?

— Зачем мне? — прошептал Быстров.

— Значит, не надевал, — понял Смирнов и развернул на столе карту. — Иди ко мне, покажешь, где ссал. Да не бойся, я тоже выпивши.

Быстров подошел, из-за плеча Смирнова долго и недоверчиво смотрел на карту, потом трижды неуверенно ткнул в нее толстым пальцем:

— Вот здесь, наверное, вот здесь и вот здесь.

— Да, топограф из тебя, Быстров… — пригорюнился Смирнов, и этим моментом воспользовался прокурор Владимир Владимирович:

— Александр Иванович, как мне кажется, убийца не мог точно знать, на каком месте у Быстрова появится желание помочиться. И поэтому версия о том, что труп забросили по пути следования, весьма шаткая. Скорее всего труп закинули там, на приемке…

— Конечно, убийца не мог знать, где нашего пивососа подпрет до невозможности. Но такие места легко создаются, — Смирнов был устало спокоен. — Коряга, бревно на дороге, камень на пути…

— Во! — обрадовался Быстров. — Точно — коряга! Я минут пять с ней корячился!

— А потом все же поссал? — уточнил Смирнов.

— Поссал, — упавшим голосом, как в недостойном, признался Быстров.

— Гриша, — позвал Поземкина Смирнов. — Работы у тебя невпроворот. Картографическим указаниям нашего водителя цена — копейка в базарный день. Бери этого обормота, сажай в машину и, пока не стемнело, таскай его по трассе. Чтобы все места, где останавливался, точно опознал. Ну, и, естественно, пошуруй там, как надо. Не грех и собачку взять.

— Если я через два часа с овцами на базе не буду, мне начальник колонны башку отвинтит и привинчивать не станет. Мне рейс выполнить надо, — твердо заявил боец трудового фронта шофер Быстров. Поземкин глянул на часы и успокоил переживающего за порученное дело водителя:

— Через час на порожняке твой сменщик прибудет. А ты кое-какое время у нас покукуешь, — и Смирнову: — Нет у нас, к сожалению, собачки, — и опять Быстрову: — Сейчас лейтенант Чекунов отведет тебя к следователю, где ты под протокол дашь подробные показания, а потом мы с тобой кататься поедем, — и уже в спину Чекунову: — Витя, на обратном пути к Федору заскочи, фотографии убитого возьми, они экспрессом должны быть готовы. И с ними — в леспромхоз, в Бугреевку, на Жоркин хутор, на приемку. Показывать, может, видел его кто-нибудь с кем-нибудь вчера вечером.

— Сделаю, — солидным басом заверил Чекунов и ушел с Быстровым.

— Я вам нужен? — стоя поинтересовался Поземкин у Смирнова и Владимира Владимировича. Дела у него появились, неотложные дела. Не до приличий.

— Мы уходим, — заверил Владимир Владимирович и, распахнув дверь, пропустил вперед гостя — Смирнова.

* * *

…По трассе промчалась очередная скотовозка. Прокурор проводил ее взглядом и, не возвращая взгляд собеседнику, выразился полувопросом-полуутверждением:

— Вы, Александр Иванович, в ближайшее время Георгию Федотовичу доложите обо всем в подробностях…

— Докладывают начальству. И притом — своему, — перебив, заметил Смирнов.

— А Георгий Федотович здесь — начальство для всех.

— У меня на месяц нет никакого начальства. Я в отпуске.

— Ну, что ж, ваше право быть со мной откровенным, и наоборот, — Владимир Владимирович, не очень стараясь, изобразил улыбку на своем лице. — Во всяком случае, рад знакомству с настоящим столичным профессионалом.

— Худо тебе здесь живется, Володя, да? — амикошонски задал вопрос Смирнов.

— Мы с вами на брудершафт не пили, Александр Иванович, — холодно напомнил прокурор.

— Вечерком заходи — выпьем, — пообещал Смирнов. — Ты мне понравился…

— А я еще не разобрался в своем отношении к вам.

— Тогда разбирайся, а я пойду.

— К Георгию Федотовичу? — поинтересовался Владимир Владимирович.

— К Матильде. Сто пятьдесят принять с устатку.

Смирнов, загребая резиновыми сапогами тяжелую дорожную пыль, вразвалку шагал к закусочной горке. Владимир Владимирович смотрел ему в спину.

6

Клуб любознательных, увидя входившего в закусочную Смирнова, мгновенно притих. Весело оглядев всю компанию, Смирнов еще веселей заявил:

— Вот и хорошо, что все в сборе! Сейчас вы подробно мне все и расскажете!

Гром среди ясного неба! Компашка оцепенела. Наконец, один, самый решительный и сообразительный, встал из-за стола, надел кепку и, стараясь не смотреть на Смирнова, сделал заявление:

— Некогда нам. Нам сейчас на смену, — и зашагал к дверям, на ходу отдавая приказ: — Пошли, ребята.

Осторожно обходя еще стоявшего у дверей Смирнова, ребята по одному покидали заведение. Все покинули.

— На смену им! — презрительно заметила Матильда от стойки. — Вам налить, Александр Иванович?

— Сто пятьдесят, — указал дозу Смирнов и вдруг удивился: — Откуда мое имя-отчество знаешь?

— Ваши вас вчера называли. Я запомнила. — Она тщательно отмерила положенные сто пятьдесят, перелила их из мензурки в гладкий стакан, поинтересовалась: — Закусывать чем будете?

— А черт его знает. Дай кусок черняшки.

Она положила ломоть черного хлеба сверху на стакан. Он взял стакан, прошел к столику у окна, уселся и попросил:

— Посиди со мной, Матильда.

Она без слов вышла из-за стойки и уселась рядом, объяснив:

— Народу никакого. Можно и посидеть. Вы их специально распугали?

— Ага, — признался Смирнов, споловинил полторашку, нюхнул, потом пожевал хлебушек. Отметил: — Хлеб-то какой духовитый.

— Здесь в хлебопекарне пекарь — немец, — открыла секрет высокого качества хлеба Матильда.

Смирнов быстро глянул на нее, еще чуть пожевал и спросил:

— Твой муж, что ли?

— Зачем — муж? Двоюродный брат.

— А если бы русский пек? Хлеб навозом отдавал?

— Смотря какой русский.

— А немец — любой — только хороший хлеб печет?

— Может быть, он очень хороший спечь не сможет, но плохой никогда не спечет.

— Может, ты и права, — согласился с Матильдой Смирнов, допил до дна.

— Вы сейчас со мной о Власове говорить будете, — догадалась Матильда.

— Именно, догадливая ты моя голубка! — обрадовался Смирнов.

— Тогда я закусочную закрою. — Матильда прошла за стойку во внутреннее помещение и вынесла оттуда аккуратно исполненное на фанерке с веревочкой сообщение «Санитарный час». Прикрепила фанерку к наружной ручке двери заведения, а дверь закрыла на ключ. Вернулась на свое место и спросила: — А что о нем беспокоиться? Сдох, ну и сдох.

— Он не сдох. Его убили, — поправил Смирнов.

— Все равно. Перестал поганить землю, и слава Богу.

— Значит, убийцу оправдываешь?

— Нет! — спохватилась Матильда. — Убивать нельзя!

— А его убили. Кто его убил, Матильда?

— Не знаю, — серьезно подумав, ответила Матильда. — Издевался он главным образом над политиками, а уголовников не трогал. Но политики, из тех, кто здесь осел, не убивали его, я думаю. А уголовникам убивать его не за что. Не знаю.

— Ты сидела, Матильда? — вдруг спросил Смирнов.

— Мы — мама, сестра и я — на поселении были. А папа сидел.

— У него? У Власова?

— Да. В том лагере, где он в охране служил.

— На шее у трупа был ошейник. Ты видела его?

— Да, я заметила.

— Почему — не знаешь?

— У него в лагере пес был, большая и злая-злая овчарка. Он с ней всегда ходил. Иногда отпускал, чтобы нарушителей режима погрызла. Не до смерти. Смеялся очень, глядя, как она грызет. Из-за этой овчарки он вторую кличку получил — «Две собаки».

— Лучше, чем «Крыса», — отметил Смирнов. — А как его служба кончилась?

— Восемь… нет, девять лет тому назад, — поправилась она, — лагерь этот закрыли. Насовсем.

— Отец-то твой жив?

— Жив. Он в Омской области директором совхоза работает.

— Далековато. А ты что же здесь осталась?

— Замуж вышла за здешнего.

— За немца, конечно?

— Да. Разве такой брак не рекомендуется властями?

— Ой, не задавайся, Тилли! — шутейно пригрозил Смирнов.

— Вы воевали, Александр Иванович?

— Куда же денешься? Воевал.

— И немцев убивали?

— Убивал, — легко признался Смирнов. — И они меня убивали. Только не убили. Подумал, подумал я… Еще сотку сообрази, Тилли!

— Тилли… — улыбнулась, с ямочками на щеках, и повторила: — Тилли… Меня так только мама называла.

Она отошла к стойке и вернулась с полным стаканом.

— Я же сотку просил! — прорыдал по поводу неминуемого соблазна Смирнов.

— Сто, двести… Какая разница для такого мужчины? — успокоила его Матильда.

— В общем, для своих сорока пяти я и вправду еще ничего, — похвастался было Смирнов, но понял, что может показаться смешным, и мгновенно разыграл совершенно неожиданную концовку: — Я, как те московские старушки на скамейке у подъезда. Увидели третью, которая кое-как в магазин колдыбает, и одна другой: «Плоха Семеновна стала, совсем плоха». Ну, а другая ей оптимистически в ответ: «А мы с тобой, Петровна, еще ничего, еще ничего!» Я еще ничего, Тилли! Будь счастлива, русская немка!

Смирнов точным глотком споловинил. Матильда смотрела на него.

— Вроде и лет вам уже много, а живете, как мальчишка.

— Твоему Генриху сколько? — с аппетитом жуя корочку, поинтересовался Смирнов.

— Францу, — поправила она. — Тридцать четыре.

— Сильный, прилежный, хозяйственный, — рисовал портрет ее мужа Смирнов. — Дом — полная чаша. Кем он у тебя работает?

— Заведующий гаражом райкома.

— Что ж он тебя в буфет-то отпустил?

— Я сама захотела. Скучно с ним одним все время дома.

— А здесь весело.

— Нескучно-то наверняка! — Матильда опять показала ямочки на щеках.

— Не любишь ты Франца, — почему-то огорчился Смирнов и допил остатки.

— Привыкла, — не на тот вопрос ответив, Матильда вдруг поняла: — Вам бы поесть надо, Александр Иванович. Хотите яичницу с салом?

— Хочу! — Смирнов от словосочетания «яичница с салом» ощутил противоестественный у пьющего несколько дней подряд человека аппетит.

— Пять минут! — заверила она и скрылась за перегородкой.

Смирнов сидел и слушал треск разбиваемых яиц, шипенье сала на сковородке, вздохи и чихи поджариваемой яичницы… Потом пошел запах.

Дверь подергали, и нервный голос спросил через нее:

— Долго еще санитарный час продолжаться будет?

— Час, — начальнически уверенно ответил Смирнов. Привыкший ко всяческим запретам индивидуум за дверью затих.

Матильда принесла яичницу в сковороде. Замечательную яичницу принесла Матильда. Смирнов глянул на нее, яичницу, сверху и сообщил Матильде по секрету:

— Такую яичницу просто так есть недопустимо.

— Сколько? — спросила догадливая русская немка. — Сто пятьдесят?

— Это я сегодня уже за пол-литра вылезу, — про себя подсчитал Смирнов, но — слаб человек! — махнул рукой, распорядился: — Давай сто пятьдесят!

Матильда вновь присела напротив: с удовольствием смотрела, как он выпивал и ел. Спросила после первого приема:

— Надолго к нам?

— Хотел на две недели. Приятель, мерзавец, зазвал, — Смирнов передразнил Казаряна: — Рыбку половишь, без Лидкиного пригляда водки попьешь…

— Роман Суренович! Похоже! — и опять ямочки на щеках. — Вы — хороший милиционер, Александр Иванович?

Не ответил на вопрос Смирнов. Он сам спросил:

— Кого мне здесь бояться, Тилли?

— Бояться, наверное, некого. А остерегайтесь — всех. Все они одной веревочкой повязаны.

— Начальнички?

— Кто власть имеет.

— У начальников и власть.

— Не только.

Смирнов быстро глянул на Матильду, ничего не увидел на ее лице и прикончил яичницу. Поднялся, поблагодарил.

— Спасибо тебе, красавица моя, — пошарил по карманам, достал десятку. — Хватит?

— Еще рубль сорок сдачи, — улыбнулась Матильда и направилась к стойке. Пока она отсчитывала мелочь, он поинтересовался:

— Где работал этот Власов?

— Нигде.

— На что же жил?

— А на что местная пьянь живет? Весной и осенью шишкует и кору дерет в тайге, а зимой и летом пьянствует.

— Сейчас, значит, пьянствовал. Он у тебя давно был?

— Он ко мне не ходил. Он у бабок самогон покупал. Дешевле. — Матильда подошла к нему, протянула сдачу. Оставлять ей эти деньги на чай он не стал, понимал — обидит. Взял деньги, выбрал двугривенный, подкинув, крутанул. Поймал на ладонь, прикрыв другой ладонью сверху.

— Орел или решка?

— Орел, — твердо решила Матильда.

Он открыл монету. Она показывала пышный советский герб.

— Еще раз спасибо тебе, Тилли. Пойду.

— Убийцу ловить?

— В гостиницу. Спать, — разочаровал ее Смирнов и открыл дверь.

Кружком, присев на корточки по-тюремному, ждали открытия пятеро нетерпеливых. Не тех, которых он спугнул. Других.

7

Он очнулся от тяжелого дневного сна, потому что на него грустно-грустно смотрел кинорежиссер Роман Казарян, который, заметив, что он уже выглядывает сквозь щели меж сильно запухших век, еще грустнее, грустнее, чем смотрел, искренне признался в неблаговидном поступке:

— Устроил я тебе, Саня.

— Устроил, — согласился Смирнов и попытался как следует раскрыть глаза. С третьей попытки удалось. Он глянул на наручные свои часы, присвистнул невесело и подсчитал: — Пять часов спал. Во что ночь спать буду?

— Думаешь, ночью спать будешь? — засомневался Казарян. Он сидел, удобно устроившись в неудобном гостиничном кресле, и некультурно курил в присутствии спящего. — В коридоре уже местный мент копытами топочет.

— Что хочет?

— Мне не говорит.

Смирнов резко сел, кинув из-под одеяла ноги на пол, дважды жестко развел руки в стороны, покрутил головой сначала в одну сторону, потом — в другую и убежденно осознал вслух:

— Алкоголь — страшное зло.

— Безусловно, — согласился Роман. — Закончишь с делами — поправимся.

— Зови мента! — приказал Смирнов.

— Я теперь у тебя за дворецкого или ординарца? — издевательски спросил Казарян, но приказ исполнять отбыл.

Капитану Поземкину представилась картина весьма неприглядная — полуголый Смирнов во взъерошенной кровати, но на челе исполнительного милиционера не отразилось ничего, кроме великой озабоченности.

— Товарищ подполковник, нас с вами Георгий Федотович требуют!

— Тебя он еще требовать может, но я-то на партийном учете в Октябрьском районе города Москвы состою, — сказал Смирнов и для убедительности аргументации почесал через майку пузо. — Вот если попросит, тогда я, может быть, и пойду.

— Это он меня, меня требует! — чуть ли не рыдал Поземкин. — А вас, конечно же, просит! Ошибся я в выражении!

— Всегда помни, Поземкин, — продолжая чесать пузо, назидательно заметил Смирнов: — Любая ошибка милиционера может быть роковой. Подожди в вестибюле, я пока портки надену.

— Хорошо бы в форме… — робко намекнул Поземкин.

— Гриша, забываешься… — с угрозой произнес Смирнов, и капитан Гриша Поземкин моментально вымелся из номера. Тут же номер посетил режиссер-постановщик. Осведомился:

— К высокому начальству?

— Подслушивал?

— Слышал, — уточнил Казарян. Смирнов в задумчивости смотрел на него.

— Ромка, одень-ка меня как-нибудь позаковырестее. Таким киношным космополитом, а?

— Как был московской шпаной, так и остался! — не то осудил, не то восхитился Казарян. — Не боись, соорудим!

* * *

…Порученец, увидев Смирнова, сначала слегка выпучил глазки, ну, а потом, естественно, поджал губки. Осуждающе. В голубых джинсах, в оранжевой бейсбольной рубахе с надписью наискосок «Миллуоки бакс», в черной, с громадным козырьком, каскетке — в этом кабинетном предбаннике подполковник Смирнов был пришельцем из иных миров.

— Вы прямо вот так к Георгию Федотовичу? — робко спросил порученец.

— А как так? — несказанно удивился Смирнов.

Георгий Федотович же экстравагантного одеяния Смирнова как бы и не заметил, твердо пожал руку, Поземкину кивнул, проследил, как Смирнов и Поземкин усаживаются за стол, сел сам на законное свое главное место и спросил, терпимо и демократически спросил:

— Я понимаю, что беспокоить вас рановато. Но и меня поймите: событие-то в нашем районе экстраординарное. Хотя бы в двух словах: каковы первые результаты расследования этого загадочного убийства?

Смирнов взглянул на Поземкина. Георгий Федотович перехватил взгляд и сугубо официально потребовал:

— Докладывайте, капитан.

Поземкин нервически вздохнул и раскрыл дерматиновую папочку. — По разработанному вместе с товарищем подполковником плану розыскная группа начала действовать в двух направлениях. Первое: обнаружение места забрасывания трупа в кузов скотовозки. Второе: выявление контактов убитого и его местопребывание в последние сутки. И в первом, и во втором направлениях мы координировали свои действия с выводами судебно-медицинской экспертизы.

— Так когда и как его пришили, Поземкин? — перебил Смирнов.

— А вы, Александр Иванович, разве еще не знаете? — недовольно удивился Георгий Федотович.

— Некогда было. Спал, — объяснил свою неосведомленность Смирнов.

Георгий Федотович стерпел с трудом, походили желваки, и перевел взор на Поземкина.

— Власов Николай Егорович был убит за девять-десять часов до момента обнаружения его трупа. Твердым предметом, скорее всего кастетом, он был выведен из сознания, а потом одним ударом был насквозь пробит металлическим штырем.

— Мощный амбал работал. И опытный в этих делах, — прокомментировал Смирнов. — По раскладке — между убийством и тем, как его в кузов закинули, какая разница во времени?

— От двух до трех часов, — доложил Поземкин и продолжил заунывно: — Весь день проводя различные операции, мы собрали материал, анализ которого поможет в будущем сделать соответствующие оперативные выводы.

— Это все ты на бумажке написал? — изумился Смирнов. — Гриша, опомнись! Читать нам циркуляры не надо. Просто расскажи, как Чекунов мотался по городам и весям вашего обширного, размером с Бенилюкс, района и показывал аборигенам фотку трупа, а ты вместе с пивососом и зассанцем Быстровым утюжил трассу. И что удалось надыбать. Вот и все.

— Александр Иванович! — шокированный Георгий Федотович укорил Смирнова.

— Пардон, Георгий Федотович, — извинился Смирнов и отвел в сторону каскетку, которую держал в правой руке. И Поземкину: — Я тебя перебил, Гриша…

— Лейтенант Чекунов, посетив леспромхоз, Бугреевку, Жоркин хутор и поселок Советский, выяснил, что вчера днем, ближе к вечеру, Власов был в леспромхозе. С утра его видели и в Бугреевке, но мы не придаем этому значения. Сейчас Чекунов отрабатывает власовские возможные контакты в леспромхозе.

— Почему не было обращено должного внимания на Бугреевку? — строго спросил Георгий Федотович. — Отдельные жители этого населенного пункта, я бы сказал, весьма и весьма склонны к криминалу.

— Труп, считаешь, на лодке к месту заброса привезли? — понял вдруг ход мысли Поземкина Смирнов. — Я карту хорошо запомнил. Скорее всего так.

— Точно, Александр Иванович! — страшно обрадовался Поземкин и вытащил из папочки карту. — Вот смотрите, этот поворот, на который была вытащена коряга, ближе всего находился к Чоне, ну, совсем рядом, метрах в четырех-пяти. Кусты и сразу вода. И в кустах — раздвиги, поломы веток. Ясно, что лодку спустили или от леспромхоза, или еще откуда сверху…

Сыскари забыли про Георгия Федотовича. Но он тут же напомнил о себе:

— Почему же только сверху? Могли и снизу подгрести.

— Уж что, что, а течение вашей Чони вы бы должны знать, Георгий Федотович, — легкомысленно откликнулся Смирнов. — Вверх по ней идти — только если марсельских галерников нанять.

— Каких еще галерников? — обиделся Георгий Федотович.

— Ну, из «Графа Монте-Кристо». Молодого Кавальканти и Кадрусса.

Подумав, Георгий Федотович рассмеялся. Посмеявшись, сделал выводы:

— Следовательно, вы считаете, что Власова убили где-то поблизости от леспромхоза или еще выше по течению, а затем преступники, захватив труп, спустились на лодке к заранее подготовленному месту, где, задержав машину, забросили труп в кузов. Экспедиция по Чоне на лодке ночью — вещь весьма рискованная, которую может осуществить только местный старожил. Полагаю, что так. Если в чем ошибся, поправьте меня, товарищи милиционеры.

Смирнова всегда восхищало, как партийные деятели умело перехватывают инициативу. Только что сидел баклан бакланом, и вдруг он уже впереди и со знаменем.

— Вас не надо поправлять, — искренне сказал Смирнов. — Ход ваших рассуждений ясен и логичен.

— В общем, хорошо поработали, — констатировал довольный Георгий Федотович. — Но и мне, дилетанту, удалось обнаружить, на мой взгляд, нечто весьма существенное. Три дня тому назад из Малиновского лагеря строгого режима бежал известный вам, товарищ капитан, рецидивист Ратничкин. Вот так-то. Надеюсь, что и это направление розыска будет вами разрабатываться.

* * *

На воле Поземкин, как веером, обмахнулся дерматиновой папочкой.

— Умыл он меня, змей! — неосторожно признался он Смирнову.

— Рецидивист Ратничкин бежит из лагеря строгого режима только для того, чтобы, проявив чудеса изобретательности и напрягая все силы, пришить со страшной помпой безвредного алкаша. Не клеится чевой-то, Гриша, — успокоил его Смирнов.

— Вы деталей не знаете, Александр Иванович, важнейших деталей! — воскликнул Поземкин, заткнул папочку под мышку и поведал: — Ратничкин этот, блатная кликуха «Кабан»…

— Здоровый, что ли, очень? — перебил Смирнов.

— Страсть! — подтвердил Поземкин. — Так вот Кабан на концерте артистов краевой филармонии в леспромхозе устроил безобразную драку, в которой самолично нанес тяжелые телесные повреждения двоим гражданам, оформившим по излечении инвалидность второй группы.

— Что за граждане? — поинтересовался Смирнов.

— Тунеядцы, — коротко ответил Поземкин. — Теперь они уже на законных основаниях могут не работать. Но дело не в этом. Основным свидетелем обвинения был ныне убитый Власов Николай. Именно на его показаниях Владимир Владимирович и строил свою обвинительную речь.

— Давно у вас этот прокурор?

— Да скоро год… — ответил Поземкин, постоял, подумав решил: — В отдел пойду.

— И что там будешь делать? — насмешливо поинтересовался Смирнов.

— Да, к ночи уже, — вдруг понял Поземкин. — А чем же заняться?

— Пойдем водку пить, — сказал Смирнов.

* * *

…Сначала в номере у Смирнова выпили крайкомовской, которая необычайно понравилась Поземкину, что он и выразил словами:

— Вот ведь продукт производят! И закусывать не надо!

Обсудили качества и свойства этого напитка в подробностях, и скучно стало Смирнову с капитаном Поземкиным. Предложил с завлекательными подробностями:

— Пошли к режиссеру-постановщику. Может, у него и актрисы вертятся.

— А удобно? — провинциально застеснялся Поземкин.

— Удобно, удобно! — уверил Смирнов. — У них в экспедиции все удобно: водку беспробудно жрать, трахаться с кем ни попадя, работать по восемнадцать часов в сутки, не работать неделями. Даже штаны через голову удобно надевать.

* * *

Не было актрисок в номере Казаряна, поднаврал тут подполковник Смирнов, но картина, представшая перед его глазами, привела его в состояние, равное по ощущениям сну или невесомости: склонившись над круглым столом, Олег Торопов, Роман Казарян и Владислав Фурсов озабоченно, мирно и, по всей вероятности, продуктивно работали над поправками по сценарию.

Роман поднял голову, увидел Смирнова, успокоил:

— Мы сейчас заканчиваем, Саня. Финал сцены и — все.

— А рано, рано заканчиваете! — укорил всю троицу Смирнов. — Я к вам привел человека, который, являясь прототипом вашего героя, должен стать его прообразом!

Завернув такое, Смирнов и сам удивился. Удивился и Казарян.

— Сложновато изволили выразиться. Как тебя понимать?

— А никак! - загордился Смирнов. — Я к вам привел героя нашего времени!

И силком вытащил Поземкина на середину комнаты.

Поземкин стеснялся. Поняв это, Казарян решил закруглиться:

— Ну, по-моему, все ясно. Ты, Владик, к утру запишешь?

— Я ночью запишу, — пообещал Фурсов.

— Записывать надо в трезвом виде, — назидательно произнес Смирнов: — А вы, товарищ писатель, собирайтесь сейчас водку пить. Квадратура круга. Как найти выход?

— Колумбово яйцо, — заметил Олег. — Просто не пить.

— Твоему Колумбу его яйцо дверью бы прищемить! — картинно возмутился Смирнов. Крайкомовская повысила ему настроение. Был игрив, велеречив, явно с перебором мелких жестов. — Как это — не пить?

— Если Владислав согласен, я запишу, — предложил завязанный Торопов и миролюбиво, успокаивая писательское самолюбие, добавил: — По сути все оговорено до последнего слова.

— Запиши, если тебе не трудно, — согласился Фурсов. Перемирие было в самом разгаре.

— А я ваши книжки читал, — вдруг ни с того, ни с сего брякнул опять отодвинувшийся к двери Поземкин. Он стоял и преданно смотрел на Фурсова.

— Какие? — оторопело поинтересовался тот.

— «Свет над тайгой», — начал перечислять Поземкин, — «Падают кедры», «Однова живем», «Поземка».

— Эту ты из-за своей фамилии прочитал! — не выдержал, встрял Смирнов. — Ну, и что ты в этих книжках вычитал?

— Все, — нелепо ответил Поземкин. На выручку ему пришел достойный, спокойный и благожелательный народный писатель:

— Не знаю вашего имени-отчества…

— Григорий Александрович, — поспешно назвался Поземкин.

— А чем, Григорий Александрович, понравились вам мои книги?

— Правдивые они, — признался Поземкин. — И зовут.

— Куда? — ужасным голосом взревел Смирнов.

— Как — куда? — удивился Поземкин. — К будущему. К коммунизму.

— А надо тебя звать? — усомнился Смирнов.

— Надо, — убежденно сказал Поземкин. — Надо звать всех. Потому что коммунизм для всех.

— И Ратничкина позовем? — вдруг вспомнил Смирнов.

— Какого еще Ратничкина? — Казарян убирал бумаги со стола, готовя плацдарм для закуски и выпивки. — Никакого Ратничкина не позовем. Все сами выпьем и съедим.

Смирнов устроился на диване и приказал Поземкину:

— Садись, капитан!

— Куда? — послушно спросил тот.

— Сюда! — Смирнов со страшной силой ударил ладонью по дивану рядом с собой. Взметнулось вверх округлое облако пыли. Смирнов внимательно проследил, как облако, осаживаясь, растворилось в атмосфере номера. Проследил до конца и сказал несколько растерянно: — Да-а, номер-люкс.

Поземкин сел рядом, а Олег спросил:

— Ты чем-то недоволен, Саня?

— Недоволен, — твердо выразил неудовольствие Смирнов. — Где песня про подполковника Смирнова?

— Претензии принимаю. Не успел. Одно оправдание — занят был перелопачиванием варева, официально именуемого сценарием.

— Я сейчас дам тебе по морде, — тихо предупредил писатель.

— Во-первых, я не позволю тебе сделать это: я сильнее и обученнее тебя, — небрежно начал Торопов. — А во-вторых, если ты скажешь, что этот сценарий ты писал искренне и серьезно, то я встану перед альтернативой: кто ты — бездарный кретин или бесстыдный лжец? Но в той или другой ипостаси ты окажешься гражданином, с которым я не то что драться — срать на одном поле не сяду.

Фурсов рванулся к Олегу, но был надежно перехвачен старым боксером Казаряном, который держал его крепко и шептал, шептал в ухо:

— Владик, зачем же дергаться? Он говорит, и ты говори. Поговорите, поговорите, устанете, и тут мы все вместе водочки и выпьем…

— Этот подлец мне Светку простить никак не может! — кричал Фурсов и делал вид, что вырывается.

— Московскую подстилку не к месту вспомнил, — отметил Олег.

— Она была твоей женой! А теперь она моя жена! — продолжал кричать писатель Фурсов. — Я отбил ее у тебя!

— Я пойду? — тихо попросился домой Поземкин.

— Да сейчас все это закончится, — успокоил его Смирнов.

Первым, как и предполагал Казарян, устал Олег.

— Ну, отбил и отбил. А самое главное, к папе прибился.

— Ты Дмитрия Федоровича не смеешь трогать! — еще в объятиях Казаряна сделал заявление Владислав и тут же обратился с просьбой к режиссеру-постановщику: — Отпустил бы ты меня, Рома!

— С ножом на людей кидаться не будешь? — поинтересовался Казарян. — Зубами Олегу глотку не перегрызешь? Говори, будешь или не будешь?

— Не буду, — решил Фурсов, и Казарян отпустил его с условием: — Помоги мне на стол накрыть.

Роман и Владислав мирно расставляли бутылки, консервные банки, банки стеклянные, а также тарелки, раскладывали ножи и вилки.

— Они, что — понарошку? — спросил у Смирнова Поземкин. Тихо опять же спросил.

— А у них все понарошку, — ответствовал Смирнов, но мысль развить не успел, потому что в номер впорхнула Жанна и с ходу возмутилась:

— Что это у вас на столе?! Опять общежитие ПТУ? Роман Суренович, вы же армянин, кавказский человек, для которого красивый стол — святыня!

Не прекращая монолога, в котором мужчины скрупулезно сравнивались с некими парнокопытными животными, Жанна ловко переместила маринованные огурцы и помидоры из стеклянных банок в тут же нашедшиеся в буфете салатницы, шпроты и кильки ровными рядами расположила по специальным тарелочкам, тонко нарезала колбасу и сыр. За пять минут завершив все дела, она еще раз озабоченно осмотрела стол и, гордясь, среди присутствующих мужчин, наконец, разглядела Поземкина. Приказала:

— Мужичок, давай-ка сбрось мундир. И так в компании милиционеров — пруд пруди.

— Вы — актриса? — покорно снимая китель, осведомился Поземкин.

— Весь мир — театр, все люди — актеры, — торжественно возгласила Жанна и добавила попроще: — А вообще-то, я — прислуга за все.

— Жанна, сходи Сеню и Тольку позови, — распорядился Казарян.

— Вот о чем я и говорю, — сказала Поземкину Жанна, а Казаряну сообщила: — Семен сейчас будет, а Толян, разобранный по кускам, отдыхает у себя в номере.

— Чего это он? — удивился Роман.

— Роковая страсть. Ревнует.

— Тебя, что ли?

— Ага.

— К кому, если не секрет?

— Как на духу — не знаю.

— А он — знает?

— Если бы знал, не пил, а отношения выяснял.

— Значит, как у Шекспира. Зверь ревности вообще.

— Ничего себе — «вообще»! — возмутилась Жанна. — Черненький Дездемону удавил вполне конкретно.

— Дездемона, сдавай! — зычно предложил Смирнов.

Жанна разлила по стаканам, и все уселись за стол. Казарян строго и предупреждающе осмотрев присутствующих, предложил тост, который весьма невнятно прозвучал вчерашним вечером:

— За мир и согласие!

— Чистый Брежнев, — отметил непьющий Олег Торопов, а остальные молча выпили.

Фурсов жевал, сосредоточенно обдумывая, что и как сказать. Думал, думал и додумался:

— На кой черт ты сидишь за столом, Олег? Пить — не пьешь, а подначками своими всем хорошее настроение портишь.

— Порчу настроение я только тебе, Владик, — лениво откликнулся Торопов, — а общаясь с другими, хорошими поддатыми людьми, я вроде бы тоже легкий кайф ловлю. Вот поэтому и сижу. Извини, инженер человеческих душ.

Даже Поземкин понял, что сейчас все качнется сначала, и, как мог, попытался занимательным рассказом притушить назревавший очередной скандал:

— А у нас в прошлом месяце директор леспромхоза курить бросил. Так теперь он каждый день совещания у себя в кабинете собирает, чтобы, значит, подчиненные курили, а он — нюхал. Тоже кайф ловит.

Рассказ всеми, за исключением Жанны, был воспринят благосклонно. Она же ворчливо констатировала:

— Ничего себе рассказики! Что у Олежки, что у мента. Быт и нравы мазохистов-онанистов.

— Надоели вы мне, — признался Олег и встал. — Неинтересные вы сегодня. Спать пойду, сил набираться, чтобы завтра яркими красками обрисовать образ столичного вора-соблазнителя. Адье, гусары!

— Ты не забыл, что песню про подполковника Смирнова должен сочинить? — напомнил Смирнов.

— Не забыл, — уверил Олег. — И еще одну сочиню, про совещания у некурящего директора.

Он двинулся к двери, но уйти не успел, в номер ворвался бешеный Никитский и тут же схватил его за грудки:

— Ну, ты — менестрель сраный, бард вонючий, все песенки поешь, все баб завлекаешь? Спой мне, верная старушка, значит? Ты им вечерами, а они тебе в твоем номере ночами песенки поют?

— Отпусти меня, пьяная скотина, — спокойно потребовал Олег.

— Я тебя убью! — заорал Толя Никитский, отпустил Олега, сел на стул и заплакал.

— Что бы это значило? — вяло поинтересовался Смирнов.

— Это, Александр Иванович, значит следующее, — начала повествование Жанна. — Известный советский оператор Анатолий Никитский считает, что он влюблен в меня. А каждый влюбленный должен ревновать. Теперь вот он с чьей-то подсказки решил, что я по ночам трахаюсь с Олегом у него в номере.

— А ты, действительно, трахаешься с Олегом? — заинтересованно спросил Смирнов.

— И уже менты с подковыркой! — поняла Жанна и крикнула Никитскому: — Да не трахаюсь я с ним! Олег, подтверди!

— А ну вас! — раздраженно сказал Олег и ушел.

— Вот и не подтвердил! — радостно-изобличающе отметил Никитский и хлюпнул носом.

— Носовой платок у тебя есть? — строго спросила Жанна.

— Есть, — ответил Никитский и для убедительности, показывая, вынул платок из кармана.

— Тогда сопли подбери, глазки вытри и — марш в кровать!

— Сразу в кровать нельзя. В таком состоянии не отключится, — с ходу вступил в беседу вошедший в номер многоопытный Сеня Саморуков. — Сто-сто пятьдесят его успокоят, и он вырубится, как миленький. Толик, водочки хочешь?

Никитский горестно кивнул буйной головушкой. Сеня налил ему две трети стакана, сделал бутерброд с колбасой и предупредил:

— Без закуски не дам.

— Давай с закуской, — тонким голосом согласился Никитский.

Сеня проследил, как гулкими глотками известный советский оператор опорожнил стакан, как с неохотой, но старательно сжевал бутерброд, и похвалил:

— Вот и умница. Сейчас тебя не будет.

И точно — Никитский обмяк, как квашня, расплылся по стулу с намерением сползти на пол, глаза закатились к затылку и подернулись птичьей пленкой.

— Я его доведу, — успокоил всех Сеня, ухватил Толю за талию, приподнял, двинул вперед, заставляя переставлять слабые ноги, и громко приказал в операторское ухо: — Обними-ка меня за шею! Покрепче, как Жанку!

Никитский, вдруг поняв, что Сеня Саморуков и есть Жанна, сладострастно обнял его за шею. Так и пошли.

— Можете воочию наблюдать нравы столичной творческой интеллигенции, Григорий Александрович, — Фурсов посмотрел на капитана Поземкина и развел руками. — И эти люди готовы все осуждать и все осудить в нашей жизни…

— Заткнулся бы ты, писатель… — посоветовала ему расстроенная Жанна.

У Фурсова вдруг в нервном тике пошла правая щека, но он, стараясь, чтоб было незаметно, правой ладонью придавил подкожные толчки и сдержался, ничего не ответил разнузданной бабе.

— Все успокоились? — спросил Казарян, вдумчивым взглядом удостоверился, что все успокоились, и потребовал, чтобы все: — С устатку!

С устатку тоже можно выпить, что и сделали. Поземкин для приличия мелко-мелко пожевал сырку и опять попросился:

— Я пойду?

Не получилось приятельского общения с коллегой-аборигеном. Смирнов разрешил:

— Иди, Гриша. Ты, как я понимаю, завтра ответственным за прочесывание будешь, а я бы в леспромхоз смотался. У тебя какой-нибудь транспорт для меня найдется?

— Вас лейтенант Чекунов на мотоцикле доставит, — пообещал Поземкин и сей же момент понял, что транспорт для подполковника не по чину. Засуетился, забеспокоился: — Все ведь на облаву будет брошено. Сами понимаете, Александр Иванович. А мотоцикл — совсем новый «ИЖ», мощный, с коляской. Вас Чекунов как в колыбели домчит.

— Принято, — заявил Смирнов.

— Приятного аппетита и до свидания, — влезший в форменный кителек Поземкин, чтобы не быть к компании задом, пятился к выходу. Допятился и исчез.

— Что же может подумать о нас этот простой и чистый человек? — вздохнул Фурсов.

— А черт с ним! — решила Жанна. — Пусть думает, что хочет.

А Сеня Саморуков, наполняя рюмки по новой, философски резюмировал:

— Простых и чистых ментов не бывает.

— А Саня? А я? — азартно возразил Казарян.

— Ты уже семь лет, как не мент, — резонно ответил Сеня. — А Иваныч — элементарный выродок. Ты — выродок, Иваныч?

— На идиотские вопросы не отвечаю, — не зная, что ответить, ответил Смирнов.

— За простых и чистых! — решила выпить Жанна, подняла рюмку, но тут же и прокомментировала свой тост. — Встречала и тех, и других. Правда, чистых — реже. Не любит ваш брат часто мыться.

Выпили за простых и чистых. Выпили непростые и не всегда чистые.

— Полегчало? — спросил у Смирнова Казарян.

— Вроде, — прислушавшись к себе, ответил Смирнов. — Пойду я спать, Рома.

— А как ночь-то спать? — вспомнив смирновские дневные сомненья, поинтересовался Рома.

— Еще сотку приму и найду гнездышко, — пообещал Смирнов. — Завтра в толкотню, в суету, в маяту.

— Саня, а, может, ограничишься общим руководством? Засядешь в номере, надуешь щеки и будешь давать ценные указания.

— Кабы так! — вздохнул Смирнов. — Цепляет меня в этом деле чего-то. А чего — не пойму. Да и пованивает чем-то инородным.

— И поэтому тебе надо обязательно лезть в самую гущу?!

Жанна уже овладела гитарой, оставленной Тороповым. Кинула ногу на ногу, поправила колки, тронула струны и запела:

Ах, какие замечательные ночи!

Только мама моя в грусти и тревоге:

Где же ты гуляешь, мой сыночек,

Одинокий, одинокий?

Мужики дружно, ладно и громко подхватили:

Из конца в конец апреля путь держу я.

Стали ночи и теплее, и добрее.

Мама, мама, это я дежурю,

Я — дежурный по апрелю.

8

Толя Никитский ворвался к нему в номер, когда он привычно и тщательно снаряжал свой парабеллум. Смирнов быстро прикрыл свои железные цацки подушкой, но это было ни к чему: Толя не видел ничего в принципе. Ничего не видя, он озирался, стараясь понять, куда и зачем он попал. Наконец блуждающий его взор зацепил незамысловатое и простонародное лицо подполковника милиции Смирнова.

— Ага! — обрадовался Никитский. — Я к вам и шел!

— На предмет?

— Сам не знаю. Просто поговорить.

— Ну, говори, — недовольно предложил Смирнов.

— Можно я сяду?

— Ненадолго.

— Ненадолго, ненадолго! — уверил Никитский, садясь на стул. — У нас выезд через пятнадцать минут.

— У меня — через десять.

— Вы можете понять, что со мной происходит?

— А какой хрен мне это понимать?

— Вы — человек здесь новый, и только вас Жанна еще не завлекла в дурацкие двусмысленные игры…

— Завлекла, — огорчил оператора Смирнов. — Мы с ней уже на брудершафт пили.

— Ну, вот, — действительно огорчился Никитский. — Зачем она это делает, вы можете сказать?

— Развлекается. Нравится ей, когда вокруг нее мужики хвостами бьют.

— Я ее люблю, Александр Иванович.

— А она тебя?

— Иногда говорит, что нравлюсь.

— Толя, у тебя семья — жена, дети — есть?

— Жена есть, — мрачно вспомнил Никитский.

— Она знает про Жанну?

— Может, уже и сказали. Мне все равно.

— Тогда вот что сделай: серьезно и в трезвом виде предложи Жанне выйти за тебя замуж. Если она согласится, сам сообщи об этом жене. Сам!

— А если Жанна не согласится? — спросил Никитский. — Что тогда?

Вот тут Смирнов разозлился. Загавкал, как цепной пес:

— Застрелись! Отравись! Удавись!

Никитский встал и поблагодарил:

— Спасибо, Александр Иванович, — искренне поблагодарил.

— Не опохмеляйся сегодня, Толя, — на прощанье посоветовал Смирнов.

Как в театре: ушел Никитский, пришел лейтенант Чекунов.

— Лейтенант Чекунов прибыл по вашему распоряжению, товарищ подполковник.

— Не по моему, а по поземкинскому, — проворчал Смирнов. Не таясь милиционера, он пристраивал сбрую. — Сколько до леспромхоза?

— Пятьдесят семь километров. Вы, товарищ подполковник, что-нибудь поплотнее наденьте, продувать сильно будет, — порекомендовал Чекунов, который был в брезентовом рубище до пят.

— Пыль? — глянув на его наряд, спросил Смирнов.

— Ага, — подтвердил Чекунов. — Но я вас в коляску посажу, очки дам и пологом закрою.

Как знал — взял ее, американскую, линдлизовскую еще, кожаную куртку. Думал, что для рыбалки пригодится. Влез в нее, показался Чекунову:

— Ну как? Машинка не ощущается?

— Порядок. Только головной убор наденьте.

Слава Богу, не вернул Ромке вчерашнюю его каскетку. Посадил ее набекрень, спросил:

— Ну, как, Чекунов?

— Фильм «Там, где кончается асфальт!» — восхитился лейтенант.

— Тогда пошли, — предложил Смирнов и вспомнил, что надо сделать: — Зовут-то тебя как?

— Лейтенант Чекунов, — удивился лейтенант.

— По имени, по имени! Как мама с папой звали.

— Тогда Витя, — боязливо признался Чекунов.

— Школу милиции давно закончил?

Часто поморгав, Витя Чекунов подсчитал:

— Восемь месяцев как.

— Местный?

— Не-е. По распределению.

— Уже лучше, — непонятно прокомментировал Смирнов и скомандовал:

— Пошли.

* * *

…Пыль, прямо надо признать, была фантастическая. Мягкая-мягкая, мелкая-мелкая, цвета женской пудры «Само». Она покоилась на дороге, она лежала в предполагаемом кювете, она покрывала траву за кюветом, она сделала из праздничных в настоящей их жизни жарков одноцветный гербарий.

Но лейтенант Чекунов по имени Витя с ходу дал на «ИЖе» под сто, и мотоцикл помчался, уверенно обгоняя свою пыль. Трясло, конечно, и кидало, но терпеть было можно. Смирнов, привычный ко всему, даже задремывать стал в своей коляске. Вдруг его покой прервал трагический крик Чекунова:

— Пропали! Впереди — киношники!

Смирнов поднял глаза и сквозь мутноватые стекла мотоциклетных очков увидел далеко впереди чудовищных размеров пыльный гриб — один к одному атомный взрыв.

— Пропадем! — в панике заорал Смирнов.

— В любом случае надо обгонять, — решил Чекунов. — Они же еле ползут и растянулись на километр! Думают, так меньше наглотаются!

— Валяй в обгон! — с купеческими фиоритурами завопил Смирнов, и мотоцикл, еще поднабрав скоростенки, рванул вдоль колонны.

Арьергардом шел могучий трехостный «Лихтваген», подарок Советской армии, перед ним — закрытый со всех сторон фургон с желтой полосой поперек, это пиротехники, далее трехтонка с осветительной аппаратурой, закупоренной и даже с плотными занавесками на редких окнах камерваген — операторская группа берегла съемочную камеру и пленку пуще кощеевой смерти, легкомысленный ПАЗ старомодного тонвагена с болтающимся сзади автономным движком, львовский автобус со всеми, кто не ехал спецмашинами и, наконец, впереди — «Рафик» с самыми главными. Вся пыль была сзади, и поэтому «Рафик» шел с приоткрытыми окнами. Из переднего справа, рядом с водителем, выглядывал волосатый армянский локоть.

— Витя, обойди «Рафик» справа! — взмолился Смирнов.

Витя проскочил между автобусом и «Рафиком», по обочине пристроился рядом с начальством. Смирнов отстегнул полог, встал в коляске, держась за плечо Чекунова, и, поднеся ладонь к козырьку, загромыхал голосом маршала Гречко, принимающего парад на Красной площади:

— Здравствуйте, солдаты, офицеры и генералы! — и уже потише, так что слышал только Чекунов. — Газуй, Витя.

Мотоцикл рванул вперед и накрыл облаком пыли такой еще совсем недавно чистенький «Рафик». Столь праведен и силен был гнев режиссера-постановщика, что, несмотря на все увеличивающееся расстояние, до них донесся его жалобный и ненавистный вопль:

— Коптевская шпана! Мент недорезанный!

Смирнов ржал, как стоялый конь.

* * *

…Вокруг белой от пыли площади располагались «Сельпо», павильон «Вещи для повседневного спроса», поссовет под красным знаменем, контора леспромхоза с шикарной, золотом по бордовому, вывеской и, слава Богу, «Чайная» с милым таким деревянным крыльцом.

Посреди площади прогуливался атлетически сложенный, голый по пояс, но в модных расклешенных джинсах «Ливайс» молодец. Он, осторожно и растягивая удовольствие, замедленно ступал по теплой и мягчайшей пыли босыми ногами, испытывая от каждого шага величайшее наслаждение.

Не расстегивая куртки, Смирнов, на сколько мог, отряхнулся от пыли. Чекунов снял необъятный брезентовый балахон и оказался опрятным, чистым и хорошо отглаженным милиционером, который, только доставив старшего по чину до места назначения, позволил себе спросить:

— Что мы будем здесь делать, товарищ подполковник?

— А ничего, — ответил Смирнов, сморкаясь чем-то абсолютно черным в снежно-белый носовой платок. — Побродим, посмотрим, послушаем. Себя покажем, а, может, и кого нужного разглядим. Кстати, Витя, а где народонаселение?

— Бабы по дворам, мужики на работе, а тунеядцы от работы прячутся. К обеденному перерыву все тут соберутся, как на демонстрацию.

— А этот что? — кивнул Смирнов на принимающего пыльные ванны. — Может, из тех, кому Кабан инвалидность второй группы устроил?

Атлет будто почуял, что о нем идет речь. Поднял голову, внимательно осмотрел парочку на краю пыльного озера, невзирая на непрезентабельный наряд Смирнова, сразу же определил его за главного и обратился к нему:

— Кого ищешь, начальничек?

— Преступника, — ответил Смирнов.

— А тут все — преступники! — страшно обрадовался атлет. — Или тунеядцы. Бери первого попавшегося и дело с концом.

— Ты — первый попавшийся, — ответил Смирнов и Чекунову: — Витя, берем?

— В больших чинах, а шуток не понимаете, — уже взволнованно укорил атлет развеселившегося теперь Смирнова. — Я выразился фигурально, пошутил, можно сказать.

— Шути любя, но не люби шутя, — вдруг вспомнил глубокомысленную фразу из завлекательной игры его отрочества под названием «Флирт». Фразу эту Смирнов произнес, строго грозя указательным пальцем молодцу в пыли.

— Гляди ты! — удивился атлет. — В такую дыру московский бугор пожаловал!

— Чайная открыта? — спросил Смирнов.

— Открыта. А какой толк?

— Ну, хоть чаю-то дадут?

— Чаю-то дадут. На венике настоянный.

— А тебе «Липтон» подавай?

— Мне не чай нужен, — признался атлет.

— Тогда жди, — посоветовал Смирнов и ступил на крыльцо «Чайной». Прочитал меню, отпечатанное на синепишущей машинке, открыл было дверь, но вдруг опять вернулся к меню. К заключительной его части. Прочел вслух: — Калькулятор Духина В. П., бухгалтер Невинномысская О. О., директор Межаков В. Е. Уж не «Коммерция» ли?

— Какая коммерция? — испугался Чекунов.

— Очко, начальничек! — прокричал из середины пыльного озера атлет, отличавшийся, как оказалось, удивительно тонким слухом. — Межаков Валерий Евсеевич. В старые добрые времена проходил под кликухой «Коммерция».

В главной зала чайной было на удивление чисто и гигиенично. Столики под не липкой клеенкой, на каждом — стаканчик с бумажными салфетками, не табуретки, а вполне приличные и на глаз целые стулья. А самое главное — особо не воняло. Пахло, конечно, готовящимися щами, но духа прогорклого сала, немытой посуды и обязательного в заведениях подобного рода, неизвестно откуда пробившегося острого аммиачного запаха мочи не было.

За стойкой, услышав их приход, появилась упитанная тетка в белом кружевном переднике и кокошнике вроде бы как с новогоднего маскарада.

— Уже отзавтракали, — нехамски сообщила она. А обед будет готов через час.

— Чайку сообразишь? — попросил Смирнов и объяснил просьбу: — Пыли наглотались.

— Расстараюсь для дальних гостей, — улыбнулась симпатичная тетка и крикнула во внутренние помещения:

— Мариночка, чаю!

— Стакан? — басом спросили из-за кулис.

— В чайниках! — приказала тетка. — Заварной покрепче и с кипятком.

— Районные, что ли, приехали? — не унимался дамский бас.

Валерий Евсеевич Межаков, услышав, надо полагать, сей диалог, немедля возник рядом с упитанной Снегурочкой и, вглядевшись в сумеречность зала, поправил неведомую обладательницу уникального голоса:

— Не районные, а столичные! Какими судьбами, Александр?

— А черт их знает какими! — сам удивился Смирнов. — Ну, а ты-то, Валерий Евсеевич, ты-то что здесь делаешь без воскресенья, среды и пятницы на бегах, без ресторана со стерлядкой, без интересной компании фармазонов и катал?

— Чайной заведую, — скромно признался Межаков.

— Прямо так и заведуешь? И не чтоб? И ни-ни-ни?

— И ни-ни-ни, — подтвердил Межаков, поцеловал Снегурочку в круглую щеку и распорядился: — Чай ко мне в кабинет, — и гостям: — Прошу ко мне.

Уже в узком коридоре Смирнов спросил про буфетчицу:

— Жена?

— Да вроде бы.

Закуток был невелик, но чрезвычайно уютен: сказывалось уменье, приобретенное хозяином в бывшей своей профессии фармазона, ловко, целесообразно и к месту размещать вещи. Глянув на громадный киноплакат фильма «Отец солдата», Смирнов отметил:

— Его бы побрить, вылитый ты, Коммерция.

— Поэтому и повесил, — объяснил Межаков. — Я так и понял, Александр, что ты не сдержишься, на кликуху перейдешь. Поэтому сюда вас и позвал.

— А так бы не позвал?

— Все равно позвал бы, конечно, — признался Коммерция и догадался: — Раз с Виктором Алексеевичем, значит, по делам. Жаль! Посидеть, вспомнить старое, выпить как следует — вот что нам с тобой надо, Александр!

— Ты же непьющий!

— Зато ты… — начал было Коммерция и замялся.

— Ну, что я? — любознательно осведомился Смирнов.

— Позволяющий, — нашел, наконец, слово Коммерция. — Да и я по такому случаю пригубил бы.

— К вечеру, если до вечера здесь задержусь, позволю. А пока — дела.

— Власов, что ли? — без интереса спросил Коммерция. — И нежданно-негаданно бежавший Ратничкин?

— Они, — признался Смирнов.

— Дела-то сугубо местные. Ты-то как в них влез, Александр?

— По дурости.

— Не поумнел, значит, дай Бог памяти, за сколько лет? За пятнадцать, Александр? Пятнадцать лет прошло с последней нашей свиданки!

— Сколько тебе тогда отмотали?

— Пятерик.

— Не может быть! За сомнительный сидор у бабки в магазине? Во дела!

— Тогда, озверев от безобразий амнистированных, судьи отсыпали щедро, на полный карман.

— И все пять, от звонка до звонка?

— Александр, при моем-то поведении! — удивился непонятливости Смирнова Коммерция. — Через год — химия, через два — условно досрочный…

— Здесь сидел? — догадался Смирнов.

— Угу, — подтвердил Коммерция. — И здесь же застрял на всю жизнь.

— Любовь?

— Это с одной стороны. А с другой стороны — покоя захотелось, тихой жизни без опаски, ночей без мыслей: придут или не придут. Дней, которыми ты занимаешься делами всем известными и полезными…

— А стерлядки кольчиком в ресторане на бегах хочется? — перебил Смирнов, — в жестяной особой посудинке с пылу-жару в черном перчике горошком, в лавровом венке, с фиолетовым грузинским лучком…

— Да пошел ты… — не на шутку разозлился Межаков. — Хочется, сам знаешь, что хочется. Да так, что снится даже.

Вошла Снегурочка с подносом, на котором — чайники, три чашки, корзиночка с сухарями, корзиночка с конфетами.

— Знакомься, Танюша, — предложил Коммерция. — Ну, Виктора Алексеевича, ты знаешь, а вот это — мой старый-старый друг Александр Иванович.

Сказав это, он настороженно ожидающе посмотрел на Смирнова.

— Что верно, то верно, — как бы согласился Смирнов, и Коммерция облегченно вздохнул. А Танюша возрадовалась, восхитилась даже:

— Такое событие, а вы — чай! — Немедленно стол надо сообразить, Валюша!

— Стол — вечером. А сейчас у Александра работа.

— Да какая еще работа! — не приняла она отговорок. Но Коммерция знал, как заткнуть женский фонтан. И заткнул одним словом:

— Милицейская.

— Тогда я пойду, — тихо, как бы про себя, решила Танюша и, поставив поднос на казенный письменный стол, в самом деле ушла.

— В свое время на доверие работала? — просто так, чтобы завязать беседу, спросил Смирнов. Межаков поднял на него глаза, понимающе улыбнулся:

— Ничего не скажешь, мастер! Как догадался, Александр?

— По улыбке. Очень уж располагающая.

— У тебя вон тоже располагающая, — сказал Коммерция.

— А наши с ней специальности — близкие родственницы. Сначала расположить человечка, а затем облапошить. Надеюсь, твоя Танюша тоже на покое?

— Ненужно обижаешь, Александр. А тебе со мной говорить очень надо, а тебе не хочется слышать вранья, а тебе крайне необходимо понять общий расклад на здешнем зеленом сукне, чтобы сыграть на уровне.

— Требуешь извинений, что ли? — разозлился Смирнов. — Или условия какие собираешься ставить? Не очень-то зарывайся, я паренек скромный, но грубый.

— Да что с тобой случилось, Александр? В кои-то веки мне достойный партнер для изящного словесного пинг-понга достался, таю от удовольствия, радуюсь от предвкушения, а долгожданный партнер с ходу ребром ракетки не по мячику, нет, а по темечку соперника. Меня.

— Извини. С похмелья, — признал ошибки Смирнов.

Лейтенант Чекунов в маленьком угловом кресле затаился, как любопытная мышка. До ужаса интересно было наблюдать этих двоих.

— Извинения принял, — серьезно сказал Коммерция, разлил чай по чашкам и решился на разговор: — Вопросы задавай.

— Что такое был покойник Власов Николай? Только не в местных масштабах, не аршинами и фунтами, а нормальными метрами и килограммами.

Валерий Евсеевич Межаков речь начал издалека:

— Есть люди, в жизни которых явственно обнаруживается генетическое начало. Возьмем, к примеру тебя…

— Может, возьмем Власова по кличке «Две собаки»? — перебил Смирнов.

— Начнем с тебя, — не согласился Коммерция, желавший говорить и говорить. — Кто ты есть изначально? Простая душа. Я ведь помню, как ты по-детски и абсолютно искренне радовался на Инвалидном рынке лендлизовскому пиджачку, который ты купил у меня. Твои эмоциональные реакции на мир, на поступки, на дела, на слова открыты и непосредственны. Ты веришь всему, что тебе говорят.

— А как же Александр Иванович самых хитроумных жуликов ловит? — не выдержал, обиделся за Смирнова Чекунов.

— Вопрос к месту, Виктор Алексеевич, — похвалил лейтенанта Коммерция.

— Простая душа, непосредственная, естественная и мгновенная реакция в соединении с достойным аналитическим аппаратом — вот этот синтез дает Александру Ивановичу молниеносно определять слабые звенья преступной защитной цепи.

— Не понял я, похвалил ты меня или обругал, — сознался Смирнов и напомнил: — Пора уже про генетическое начало вертухая Власова излагать.

— Генетически он — подлец. А что такое подлец? Для подлеца неудача, горе, несчастье другого — радость несказанная. Какая-нибудь его прапрапрапрабабка, уцепившись хвостом за ветку пальмы, с восторгом наблюдала, как бешеный тигр рвет на куски красавицу-антилопу…

— Коммерция… — плачуще попросил Смирнов.

— Все по делу, Александр, — заверил Коммерция. — Подлецы в определенных обстоятельствах в принципе неопасны, ибо они, опять же генетически, трусливы. Но если для них создаются условия, при которых они ощущают себя в безопасности, они страшны. Они становятся злодеями. Условия эти однозначны — власть. Любая: маленькая, большая, над людьми, над машинами, над коровами, но власть. Но абсолютно ясно, что даже власть над пишущими машинками у подлецов все равно перерождается во власть над людьми. Это единственно, что могут делать подлецы.

Случай с Власовым парадоксален тем, что все случилось наоборот. Вроде как сибирские реки в пустыню повернули. Не от ничтожества к власти, а от власти к ничтожеству. Он ничего не понял, подлецы вообще про себя ничего не понимают, пострадал немного, погоревал об Иосифе Виссарионовиче Сталине, но в конце концов смирился со своим ничтожеством. И осталось единственное удовольствие в жизни: радоваться, когда другому плохо. И водочка, естественно, водочка.

— Говорят, самогон, — поправил Смирнов.

— И одеколон, и аптека, — продолжил список Коммерция. — Что под руку попадется, лишь бы надраться и со слезой вспоминать времена своего могущества. Ратничкина этого он боялся до поноса, но когда тот подзалетел, Власову представилась возможность, пусть в качестве наблюдателя, пусть в качестве свидетеля, качучу на ребрышках ближнего и сильного безбоязненно сплясать. Удовольствие для него равно половому акту. А кончилось все это, посадили Ратничкина, и он снова впал в ничтожество.

— Теперь рецидивист Ратничкин, — попросил Смирнов.

— Да какой он, к черту, рецидивист! — возмутился Коммерция. — Шпана, обыкновенный хулиган с двумя извилинами! Ну, здоров, как бык, ну, безжалостен, как всякий хулиган… Мстить… Но ведь для этого подумать надо, а потом и выдумать что-то. Но мозгов нет. Чем? И уже совсем непонятно, Александр, зачем ему зеленый прокурор понадобился.

— Чудесную ты картину нарисовал, чудесную… — Смирнов залпом выпил остывшую чашку чая, с бряком поставил ее на блюдце. — Одного не за что убивать, а другому незачем убивать…

— Валерий Евсеевич, — решился на вопрос Чекунов. — А не могло так быть, что Власова убили те, над кем он издевался в свое время в лагере?

— Уголовников он не трогал, Виктор Алексеевич, а политики… Если бы по горячке, если бы в первые дни после освобождения… Десять лет прошло, как последний политик из лагерей вышел. Да и уехали они все, далеко отсюда уехали.

— Да-а, — вяло согласился Чекунов.

— Витя, — вдруг очень серьезно сказал Смирнов. — Мне с Валерием Евсеевичем один на один пошептаться надо. Только прошу тебя, не обижайся, а?

— Чего уж тут обижаться, — страшно обидевшись, Чекунов направился к двери. — Я вас на крыльце подожду.

— Хорошего парня оскорбил до невозможности, — констатировал Коммерция.

— А он — хороший парень?

— Хороший, — подтвердил Коммерция. — А главное — еще не замазанный.

— Стоп, — сказал Смирнов. — На этом остановимся. Ничего не знаю, ничего у меня нет, но явственно чую: дело воняет, Коммерция. Пока воняет одним: заботливо подкидываются детальки, из которых легко складывается нехитрая головоломка, версия. Здесь — вертухай, месть за зверство, бежавший из лагеря уголовник, которого вертухай заложил на суде, месть за предательство.

— Александр, ты здесь в командировке?

— Да нет, я в гости на съемки фильма к Роману приехал.

— Погостил самую малость и езжай домой, в Москву, — посоветовал Коммерция.

— Нет уж! — разозлился Смирнов. — Или докручу до конца или резьбу сорву, к чертовой бабушке. Мужик я или не мужик?

— Ты — сыскарь, — поправил его Коммерция. — На всю жизнь. Сыскарем и помрешь.

— Тема смерти в нашем разговоре фигурировать не будет.

— А как же смерть вертухая? — Коммерция восхитился своей находке: — Какое название для романа! У Олдингтона «Смерть героя», а у нас «Смерть вертухая»!

— Кончай словоблудить, а то и меня заразишь, — попросил Смирнов. — Расскажи, за что здесь можно уцепиться. По-серьезному.

— Подполье здесь, — сказал Коммерция.

— Удивил. А где его нет?

— Суровое подполье, Александр, суровее не видел за свою жизнь. Миллионы, а может, и миллиарды.

— Допустим. Концы прощупываются?

— Чего нет, того нет.

— И ты, при всей своей неуемной любознательности, ни хрена не узнал? Я — Станиславский, Коммерция, я кричу: «Не верю!»

— Верь, не верь, но верхи теряются в непроглядной тьме. Низы, естественно, не спрячешь, но они так изолированы от связей, что ни к чему не подойдешь.

— Как бы они не были изолированы, дорогой ты мой, но без веревочек низы просто так существовать не могут. Ведь ты же держишься за какую-нибудь из веревочек, Коммерция. Я же тебя знаю.

— К сожалению, не держусь, Александр. По-моему, только-только нащупал…

9

Чекунов грустно сидел на перильце крылечка. Ожидал, как и обещал.

— Что новенького, лейтенант? — бодро поинтересовался Смирнов.

— Босой тунеядец куда-то ушел, — издевательски поделился новостями Чекунов.

— И, правда, ушел! — удивился Смирнов и обнял Чекунова за плечи. — Не обижайся на меня, Витя, а то мне одному будет тоскливо, скучно и невесело. Не обижаешься, да? Все тип-топ?

Умел, умел обращаться с молодежью умный подполковник. Чекунов медленно и удовлетворенно улыбнулся, спросил:

— Что дальше делать будем, Александр Иванович?

— Заводи агрегат и поехали.

— Куда?

— А куда глаза глядят.

— Куда глядят ваши глаза, Александр Иванович?

— Где местные свои лодки паркуют?

— Заводь отсюда в двух километрах. Там у них целый порт. Только зачем туда ехать? Я вчера там был, все лодки на местах, — опять слегка обиделся Чекунов.

— Да не проверять тебя я там буду! — малость разозлился Смирнов. — Просто посмотреть. Имею я право удовлетворить свое любопытство?!

— Имеете, — согласился Чекунов, с улыбкой глазея на разошедшегося Смирнова.

Изголодавшимися единицами начал подтягиваться к «Чайной» кое-какой народец, народец на редкость разнообразный. Поднимаясь по ступеням, каждый достойно здоровался с Чекуновым и Смирновым.

— Здравствуйте. Здравствуйте. Здравствуйте.

Смирнову это, отвечать на приветствие, сильно надоело и он предложил:

— Пошли к мотоциклетке.

Пошли. И вдруг Смирнов в раздражении хлопнул себя ладонью по лбу так, что еле успел подхватить слетевшую от удара каскетку:

— Вот ведь кретин! Одну вещь у Коммерции забыл спросить! Хоть возвращайся.

— Пути не будет, — мрачно предсказал Чекунов. А что за вещь?

— Да ты — нездешний, вряд ли знаешь. Откуда эта мода — мертвяка штырем протыкать?

— А вот как раз знаю! — восторжествовал Чекунов. — Мне Григорий Александрович рассказал. В сороковые — пятидесятые таким образом законники расправлялись с теми, кто совершил, с их точки зрения, самые мерзкие и подлые преступления против общества. Против их, конечно, общества.

— Ишь ты какие штуки выдумывают на местах! — удивился Смирнов. — Я об этом впервые слышу, а вроде не первый год замужем.

Смирнов уже влезал в коляску, когда его окликнули переливчатым голосом:

— Александр Иванович, родное мое! Какими извилистыми судьбами? Что, выслали вас из Москвы как тунеядца — такого не может быть, но вы здесь, и я не верю и верю своим глазам, на которые навертываются слезы умиления.

Пристегивая полог, Смирнов насмешливо смотрел на субтильного, одетого с иголочки — клетчатый светлый пиджак в талию, бордовая рубашка, под ней оранжевый шейный платок, темно-серые брюки в обтяжку, узконосые башмаки на каблучке — как бы молодого человека, возраст которого определить нельзя.

— Женичка, — поинтересовался Смирнов, — как ты в таком наряде на лесоповале корячишься?

— Корячусь, как вы изволили выразиться, Александр Иванович, в конторе леспромхоза. Да будет вам известно, я — высококвалифицированный бухгалтер.

— Мне известно, в первую очередь, что ты — высококвалифицированный катала.

— И это при мне, — согласился Женичка. — Как там в Москве? Без меня, забот не имея, королевствует, небось, Вадик Клок?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — огорчил Женичку Смирнов. — Вы, золотые господа, не по моей епархии.

— Надолго к нам? — продолжил светскую беседу Женичка.

— Как карта ляжет!

Мотоцикл рванул с места, а Женичка стоял, смотрел вслед удалявшемуся подполковнику милиции Смирнову и добро смеялся — родного встретил.

* * *

— Занятный какой! — криком начал общение при езде Чекунов. — Что он из себя представляет, Александр Иванович?

— Педераст и самый ловкий карточный шулер Москвы Женечка Дановский. А, в общем, паренек неплохой.

— Как так? — удивился Чекунов. — Он же правонарушитель. Он же краплеными картами обыгрывает простых советских граждан!

— Во-первых, не краплеными. У него феноменальная память и сверхъестественная реакция. Этим он и пользуется. А во-вторых, какой прок с простых советских граждан? Женичка шерстит цеховиков, подпольных миллионеров, воров с удачи.

— И много таких вот богатеев?

— Как выражается кинорежиссер Казарян, имя им — легион.

— Да-a, Москва… — вздохнул Чекунов.

— А Нахта? — быстро спросил Смирнов.

— Что может в Нахте произойти? — грустно вопросил Чекунов. — Если бы не лагеря да высланные тунеядцы — допетровская Русь.

Разговаривать было трудно, и они замолчали. Пыль ушла, и мотоцикл осторожно пробирался по влажной тропинке. Спускались к реке. Заводь неожиданно выскочила из-за поворота.

Испанская великая Армада перед походом на не по чину зарвавшуюся Англию — вот что представляла собой флотилия леспромхозовских владельцев средств водного транспорта. Долбленные из необхватных кедрачей пироги, добротно построенные из выдержанных досок распашные лодки, мелко-мелко не то что сидящие, лежащие на воде лакированные скуттера и катера — металлические, красного дерева, пластмасса с алюминием.

Мотоцикл подрулил к длинному причалу, и из домика, стоявшего при входе на причал, полусогнувшись, вышел мужик, старательно делая вид, что он старик. Мужик-старик смотрел только на милиционера. Сурово.

— Ты же вчера здесь был, лейтенант, — возмутился он. — И сказал, что все в порядке.

— Вот товарищ подполковник хочет лично посмотреть и с вами поговорить, Петр Гаврилыч.

— Не вижу я тут никакого подполковника и разговаривать не хочу, — отвернувшись от двух приехавших, он направился к конуре. Но был решительно перехвачен неслабой рукой законспирированного подполковника. Эта рука рывком развернула хранителя плавсредств на сто восемьдесят градусов. Петр Гаврилыч увидел глаза Смирнова и слегка оробел. А скорее всего, не слегка.

— Под старичка-боровичка косишь, козел безрогий? За что срок мотал? Скупка краденого? — Смирнов ждал, когда сторож заговорит. Не дождался. Рявкнул: — Я не слышу ответа!

— В цвет, начальник, — признался сторож Петр Гаврилыч.

— Тогда стой приличнее и честно отвечай на мои вопросы.

— Я лейтенанту все сказал.

— Теперь подполковнику скажешь. В ту ночь все посудины были на месте?

— Я уже говорил. Все на месте. Ровно в двенадцать проверял.

— А позднее?

— А позднее, если что, по шуму бы услышал.

— Как рабочий вариант принимается, что ты сказал правду, — Смирнов еще раз, знал, что устрашающе, заглянул в глаза Петру Гавриловичу. — Которая из этих кастрюль — твоя?

Сторож поморгал, понял, что подполковник понимал под кастрюлями, и указал на привязанную прямо у сторожки ухоженную моторную лодку:

— Вот. Только она не совсем в порядке.

— Пробоин нет в днище? — издевательски вопросил Смирнов. — Бензин в наличии? Мотор стучит? Руля слушается?

— Свечи бы заменить… — промямлил Петр Гаврилович.

— Быстро меняй, и поехали на место преступления.

— Это куда? — фальшиво, делая вид, что не знает куда, удивился сторож.

— Доиграешься ты у меня, Гаврилыч! — стальным милицейским голосом пообещал разошедшийся подполковник Смирнов.

* * *

…А красота, красота-то какая! Убежавшая с гор Чоня была чиста, прозрачна до голубизны, холодна, как клинок на ветру. Она, подобно девочке, играющей на асфальте в сложно расчерченные классики, прыгала в сторону, разворачивалась обратно, совершала немыслимые зигзаги, выбирая свой путь среди ребристых скал, гигантских валунов, каменистых высоких берегов, на которых снизу лишь верхушками проглядывались могучие деревья. Главное — найти форватер, а на остальное она беззаботно швыряла остатки ненужной ей в главном деле воды.

Мелкая тихая вода тянулась меж зеленых и каменных островов к пологому берегу, где лес начинался не деревьями, а кустами.

Трещал мотор, летел навстречу пахнувший водой, рыбой и мокрым деревом ветер, редкие брызги, долетавшие до лица, заставляли радостно вздрагивать. Хорошо!

— Здесь, — сказал Петр Гаврилович и заглушил мотор. Смирнов посмотрел на высокий берег, посмотрел на пологий берег и спросил:

— Дорога, естественно, там? — и указал на пологий берег. — А как туда добраться?

— Волоком, волоком лодочку тащить надо! — наконец-то отыгрался скупщик краденого.

Смирнов осмотрел спутников, лейтенант Чекунов был в сапогах, а сторож — в резиновых бахилах под пах, сам он был в кроссовках и решил:

— Действуем как при следственном эксперименте: я буду изображать труп в лодке, а вы эту лодку волочите к тому месту, где поворот дороги вплотную приближается к реке. Действуйте, мужики, а я уже приступил.

Сложив руки на груди, Смирнов улегся на дно лодки. Выключив мотор, Гаврилыч подошел к отмели как можно ближе, и тогда они с лейтенантом ступили в быструю воду.

Тянули они лодку долго и умаялись сильно. Оба.

— Точно здесь! — обрадовался Чекунов. — Вот и замятости в кустах!

Смирнов слегка приподнял голову и осмотрел место действия. Принял решение.

— Ты, Витюша, парень молодой и здоровый. Небось, спортсмен-разрядник?

— Кандидат в мастера по самбо, первый разряд по вольной, — скромно признался Витя.

— Тогда вот что, Витя. Вынимай меня из лодки и тащи к кустам. Только не урони.

Чекунов вздохнул обреченно и одной рукой под спину, другой — под колени, как любимому девушку, вынул Смирнова из лодки. Для полноты лирической картинки и облегчения несущего Смирнов обнял Чекунова за шею. Тронулись. До кустов было метров десять-двенадцать через редкие озерца воды и частые крутые булыжники. Простонав сквозь зубы последние метра три, Чекунов не то что положил, уронил подполковника Смирнова на влажную траву. Смирнов лежал на спине среди поверженных кустов и задумчиво смотрел на умаявшегося Чекунова.

— А еще корягу ворочать, а еще труп к машине подтаскивать, а еще этот труп через борт перебрасывать… А борт — высокий! Ночью, когда каждая секунда дорога, когда в любое мгновение тебя водила засечь может… Справился бы ты с этой задачей один, кандидат в мастера спорта?

— Не знаю, — Чекунов подумал и честно признался: — Вряд ли.

— А, как полагают, Ратничкин справился.

— Говорят, он очень здоровый.

— Трое суток по тайге хорониться, жрать, что под руку попадет… Очень здоровый, говорят?

Чекунов незаметно посмотрел на Петра Гавриловича, который бессмысленно сидел в лодке, и спросил очень тихо:

— Считаете, что их двое было, Александр Иванович?

Смирнов резко сел в траве, руками обхватил колени.

— По крайней мере. — Чекунов присел рядом. Смирнов удивился: — Чего это ты расселся? Пойдем дорогу смотреть.

Дорога, как дорога. Поворот, как поворот. И бело-красный из четырех рельсов тын, чтобы по запарке или по пьянке шоферюга в речку не влетел. Смотреть было нечего.

Они поняли, что в них стреляли лишь тогда, когда пуля, срикошетив о бело-красный рельс, почти видимая, с ехидным визгом ушла в неизвестную сторону. Чекунов мгновенно рухнул на дорогу и, стараясь достать пистолет, пальцами яростно карябал кобуру «ПМ». А Смирнов уже лежал за рельсовым тыном с парабеллумом в правой руке. Второго выстрела не было. Полежали, помолчали.

— Будем преследовать? — придя в себя, деловито осведомился Чекунов.

— А надо? — спросил Смирнов.

Чекунов подумал и решил:

— Скорее всего не надо. Здесь рубленая тайга, гнилой подлесок, колдобина на колдобине. Он-то пришел сюда и знает, как уйти. А мы бессмысленно ноги ломать будем.

— Хоп, — согласился Смирнов и встал рывком. — Зачем он в нас стрелял с расстояния приблизительно метров пятьдесят? На пятьдесят метров из его пукалки и в слона не попадешь. Смысл, смысл, Витя!

— Попугать, а? — Чекунов тоже поднялся и расстегнул, наконец, кобуру.

— Ну, это естественно. А еще что?

— Показать, что он всюду и глаз с нас не спускает.

— Уже лучше, старичок! — обрадовался Смирнов. — Ну, в обратный путь? А этот мудак пусть по колдобинам прыгает.

Смирнов засунул парабеллум в сбрую, а Чекунов «Макарова» в кобуру.

— Александр Иванович, — стесняясь своего незнания, начал Чекунов, — вот вы с Межаковым говорили. Кто такой зеленый прокурор, если не секрет?

— Витя! — театрально изумился Смирнов. — Чему вас в школе милиции учат? Или ты двоечник был?

— Отличник я, — скромно признался Чекунов.

— Тогда преподаватели у вас хреновые. По старой фене Зеленый прокурор — это побег.

Когда они спустились к воде, сторож, легкомысленно позабыв о подполковнической выволочке, встретил их весьма недовольно:

— Долго мне вас тут ждать? У меня дел невпроворот!

— Столько, сколько нам понадобится, — вкрадчиво ответил Смирнов. Он по камушкам допрыгал до лодки и, не замочив роскошных казаряновских кроссовок, плюхнулся на банку. — И хочу добавить, если ты, пискун заразный, еще хоть раз выразишь свое удовольствие или неудовольствие, что мне безразлично, я мигом переведу тебя в жидкое состояние и покрашу тобой твою любимую лодку. Я понятно излагаю, Гаврилыч? Ты все на будущее понял? Не стесняйся, отвечай.

— Понял, — с усилием выдавил из себя Гаврилович. Отвыкать стал от галантерейного обращения.

— Тогда поехали, золото ты мое, — приказал Смирнов. Когда лодка вышла на форватер, он спросил: — Ночью вверх на моторе пройти никак нельзя?

— Никак, — не глядя на него, ответил сторож. — Верный гроб.

— Когда теперь светает? В пять, в шесть?

— До необходимой видимости — в половине шестого.

— На моторе вверх по течению отсюда до твоего Роттердама сколько времени понадобится?

— До какого Роттердама? — тупо удивился сторож.

— До порта твоего, знаменитого.

— Это смотря какой мотор.

— Твой.

— Сорок — сорок пять минут.

— Так вот, позавчера — или вчера? — запутался я тут совсем, ну, в общем, когда этот трюк проделывали, ты, Харон, от шести до семи слышал на реке звук мотора?

— Около семи прошел кто-то вверх.

— Не высунулся, не глянул ради любопытства?

— Нет. Не хотелось, — сторож отыгрывался. — Пригрелся уж больно хорошо.

Не разговаривали до пристани. И на пристани не разговаривали: Гаврилыч полез в сторожку, а Чекунов со Смирновым влезли на мотоцикл. Лягнув педаль, Чекунов с осуждением поинтересовался:

— Зачем вы с ним так?

— В уголовном мире, Витя, такие людишки — последняя мразь. За копейки скупают краденое, за сотни сбывают на передел. Деньги дают в долг под невиданные проценты. И в любой момент, только почуяв отдаленный запах жареного, сдают своих клиентов без колебаний.

— И блатные таких терпят? — удивился Чекунов.

— У них же других нет, Витя! — и Смирнов сменил тему: — Из какой машинки в нас стреляли, отличник боевой и политической подготовки, как ты считаешь?

— Скорее всего из «ТТ», — подумав, решил Чекунов.

— Скорее всего ты прав. А почему?

— Гром, как из мортиры, и пуля как-то сразу скорость потеряла.

— Ну, это не аргументы, но все равно хорошо, что догадался.

Мотоцикл ворчливо и нетерпеливо тарахтел, ожидая движенья.

— Куда, Александр Иванович?

— Жоркин хутор далеко?

— Не очень. Километров сорок пять. Но дорога скверная и поздно уже — четыре. Часа два колдыбать, приедем и не найдем никого нужного. Кто на рыбалку, кто на охоту, кто к свойственнику самогон жрать.

— Намекаешь, чтобы домой? Жена, наверное, ждет?

— Я холостой. И в общежитии живу, — почему-то обиделся Чекунов.

* * *

На леспромхозовской дороге стало совсем невыносимо: вечерние лесовозы вывозили заготовленную за день продукцию. Как шоферюги разбирались в этом розовато-сером необъятном нечто, одному Богу известно.

Чекунов двинул тайными тропами. Кидало, конечно, швыряло немилосердно, иногда можно было схлопотать по морде не по делу склонившейся веткой, но все можно вытерпеть. Только не пыль. Вдруг Чекунов обернулся и, улыбаясь скабрезно, сообщил:

— Тут ваши киношники неподалеку снимают. Заскочим?

— Интересно? — догадался Смирнов. Чекунов кивнул. — Ну, тогда заскочим.

…Запрещало кинематографическое начальство обнаженную натуру. Партия и правительство считали, что советский простой, неноменклатурный человек, увидя голую бабу не экране, тут же впадет в сексуальное неистовство и, выйдя из кинотеатра, без разбора начнет насиловать всех особ женского пола. Партия и правительство оберегали простого советского человека.

— Тишина! — завыл кинорежиссер Казарян. — Мотор! Начали!

Помрежка, в закатанных по колено тренировочных штанах, стоя в воде, щелкнула хлопушкой и прокричала неизвестно кому:

— Кадр сто восемнадцатый «б», дубль третий!

Возмущенная дочь тайги, храня свою девичью честь, попыталась выскочить из лодки, где ее хотел облапить развратный столичный совратитель. В легком белом платьице, в туфлях на высоких каблуках, она поскользнулась и плашмя рухнула в воду. Но сильная, ловкая, истинная русская девушка из глубинки, она мощно пронырнула до мелководья, тотчас встала и пошла, гордо неся красивую свою голову.

Где армянин пройдет — еврею делать нечего. Роман знал свое дело туго. Восставшая из воды, правда, без пены, как Венера, дочь тайги явила съемочной группе и миру женские свои прелести во всей красе. Белое батистовое платье, облепив героиню, как бы исчезло. Небольшие, но тяжелые груди с торчащими от холода темно-коричневыми, в коричневых окружьях, сосками, плоский с углублением для пупка живот, тонкая и подвижная талия, мерно перекатывающиеся крутые бедра и черный лобок. Таежная нимфа шла на камеру. Сзади ее догонял мускулистый соблазнитель.

— Стоп! — прокричал Казарян. Тихо спросил у Толи Никитского: — У тебя все в порядке? — тот кивнул. Тогда последовало долгожданное: — Снято! На сегодня — все. Завтра съемка здесь же!

— А и впрямь персик! — оценил героиню фильма Смирнов, наблюдавший вместе с Чекуновым съемку со стороны. — Как там выразился ваш партийный вождь секретарь райкома Георгий Федотович? Дай Бог памяти… Ага! «Крепенькая такая, складненькая, кровь с молоком! И артистка выразительная». Партия всегда права!

Чекунов осторожно покосился на Смирнова и тихо посоветовал:

— Не надо бы так, Александр Иванович…

— А почему? — прогремел Смирнов.

Выпучив глаза и скривив рот, Чекунов незаметно кивнул на черную «Волгу», которая скромно пристроилась за кодлой вокруг съемочной камеры. У «Волги», инспекторски заложив руки за спину, сурово наблюдал за выразительной съемкой помянутый Смирновым всуе Георгий Федотович.

Девицы из группы запихали таежную деву в автобус, и через минуты три явила она себя обыкновенной ВГИКовской девицей в свободном свитере до колен и джинсах. Но Георгий Федотович, вероятно, не смог забыть восхитительной картинки водяной феерии, потому что сразу направился к ней, мечтательно улыбаясь.

— Вы изумительно сыграли эту сцену, Наташа, — высказал свои ощущения секретарь райкома.

— И задница тоже, — добавил подошедший сзади Олег Торопов. — Гитара, Наташка, чистая гитара! К глубокому сожалению, не мог видеть, как играло то, что спереди.

— Дурак! — не очень обидно заметила Наталья, а Георгий Федотович свинцовым нехорошим взглядом окинул Торопова с ног до головы. Молча.

— Надолго к нам на съемку, товарищ секретарь? — как ни в чем не бывало осведомился Олег.

— Случайно проездом. Рядом оказался, — вдруг стал оправдываться Георгий Федотович.

— И милиция случайно? — вопросил уже у Смирнова с Чекуновым всевидящий менестрель.

— Все приключений на свою задницу ищешь, гитарист Иванов-Крамской, — спокойно отметил Смирнов. — А песни о подполковнике Смирнове нет и нет.

— Виноват, — признался Олег. — Ночью другое сочинил: о некурящем директоре леспромхоза.

— О нашем? — заинтересовался секретарь. — Об Игнате Ефимовиче?

— А черт его знает. Может, и об Игнате Ефимовиче, — ответил Торопов.

К светски беседовавшей компании подошел Толя Никитский и сказал Наташе с большим удовлетворением:

— Наташка, через дырку жопа твоя и титьки, как мраморные. Венера, Венера.

Деланно смутиться новоявленной Венере не дал незаметно возникший Казарян. Он пощупал Наталью за задницу и сообщил:

— Слухи о мраморной жопе сильно преувеличены.

Георгий Федотович дважды кашлянул, напоминая, что подобные непристойности при нем неуместны, и, добившись относительной тишины, предложил:

— Роман Суренович, Наташа, я могу вас подкинуть до города, — и оглядев остальных, добавил огорченно: — Свободных мест в «Волге» только два, к сожалению.

— Я с группой, мне по дороге кое-какие технические моменты оговорить надо. А Наталью, что ж, забирайте, Бог с вами, — решил Казарян. — Да и вот на мотоцикле старый дружок подкатил…

Тут уж и Георгий Федотович заметил милиционеров, заметил и заговорил уже по-другому, ответственно заговорил:

— Александр Иванович, хотелось бы знать, как идет следствие…

— Дознание… — перебил Смирнов.

— Ну, и как оно идет? — нет, не собьешь секретаря. — Надеюсь, определенные сдвиги имеются?

— Мы с Поземкиным работали в двух разных направлениях. Встретимся вечером, все оговорим, прикинем варианты, и он вам доложит.

— Добро! — решил Георгий Федотович, открыл дверцу заднего сиденья, на переднем, рядом с шофером сидел строгий порученец — победитель неистового козла, и позвал сладким голосом: — Наташенька!

Наташенька впорхнула в лимузин. Сопровождаемая бурными аплодисментами «Волга» развернулась по дуге и, выехав на трассу, исчезла в пыли.

Из тонвагена вышел сценарист Владислав Фурсов и объявил:

— Хорошая штука — тонваген, особенно когда площадка подключена!

— И что же ты узнал, втайне от нас слушая площадку? — спросил Олег.

— Что у Наташки мраморная жопа и титьки, что это не соответствует действительности, что подполковнику Смирнову шибко не нравится секретарь райкома, что секретарю райкома шибко нравится наша артистка, что Олег Торопов старательно нарывается на кого угодно и на что угодно…

— У тебя хорошее настроение, Владик, — понял Торопов. — Хочешь, испорчу?

— Не хочу, — твердо сказал Фурсов.

— Тогда о другом, — предложил Олег. — Как ты будешь относиться к Коммунистической партии Советского Союза, если один из секретарей ее райкомов кинет палку нашей Наташке, которую в съемочной группе соблюдают и блюдут?

— Вопрос идиотский, — тихо и безынтонационно ответил Фурсов.

— Тогда первый вопрос снимается, — Олег не торопился. — Вопрос второй. Почему Наташка безропотно полезла в партийный кабриолет, хотя ей во много раз сильнее хотелось в автобусе наблюдать мужественную физиономию трюкача Димки, чем секретарскую харю, в которой сконцентрировались худшие черты внешности как бурятского, так и русского народа? И еще. Почему мы все, понимаешь ли ты, что все, все, все! восприняли это как должное?

— Ты все ставишь с ног на голову. Просто вежливый человек предложил усталой актрисе, тоже, кстати, человеку, комфортно и быстро отвезти ее домой.

— Именно кстати… — встрял Казарян, а Торопов выбросил лозунг:

— Поможем актеру стать человеком!

Не обращая внимания на крики, Фурсов довел речь до конца:

— Достойный жест воспитанного человека.

— Старая бурятка с двумя тяжеленными сумками еле плетется из конца в конец села. Мимо проносится черная «Волга». Я не вижу достойного жеста воспитанного человека. Я эту картину наблюдал. Где жест, Владик? Где воспитанный человек?

— Он мог не заметить этой старухи.

— Его шофер прямо-таки проклокотал начальнической дудкой, чтобы она освободила дорогу.

— Что ты от меня хочешь, Олег? — ненавистно спросил Фурсов.

— Я хочу знать: ты действительно преданно и искренне любишь Коммунистическую партию и Советское правительство?

10

Переодевшийся и умывшийся, одним словом при полном параде, Поземкин, пригорюнившись, сидел у себя в кабинете и не моргая, как орел, смотрел на розовое заходящее солнце в окне.

— Улов, Гриша, — спросил-приказал без стука вошедший Смирнов.

Поземкин сморщился, как от кислого, вспоминая прожитый день, и ответил, как и должен был ответить:

— Какой улов, Александр Иванович? Только-только сети расставили, только-только все проходы перекрыли, и если завтра хоть что-то посветит — можно считать удача. Про Бенилюкс вам Георгий Федотович рассказал.

— Ну, и слава Богу. Сиди и жди. А ты задумываешься. О чем так грустно думаешь, капитан?

— А докладывать первому секретарю сегодня. Может, у вас что есть, Александр Иванович?

Смирнов уселся наконец, покрутил пепельницу на зеленом сукне и задушевно попросил:

— Дай закурить, Гриша.

— Вы же не курите! — удивился Поземкин.

— Угу, — подтвердил Смирнов. — Шесть месяцев двенадцать дней. — Как женился и Лидке слово дал. Дай закурить, а?

— У меня «Беломор», — полагая, что столичное начальство курит нечто особенное, оправдался Поземкин.

— Что доктор прописал! — Смирнов выхватил из пачки папиросу, зажег спичку, страстно втянул первый дым и закрыл глаза. Признался после паузы: — Повело. Как от водки повело, — еще раз затянулся, ладонью разогнал дым и бросил огарок спички в пепельницу. — Что у меня, спрашиваешь? Ясно окончательно лишь следующее: один человек не мог этого сделать.

— Вы Ратничкина не знаете! — в ажиотаже воскликнул Поземкин.

— Он здоровее Чекунова?

— Приблизительно такой же. Может, чуть здоровее.

— Мы путешествие предполагаемого ночного преступника проделали днем, и нам троим это еле-еле удалось. А уж забросить через борт скотовозки труп с метровым штырем в груди одному человеку никак нельзя, Гриша.

— В этой жизни все можно, — философски заметил Поземкин.

— Именно, мой сообразительный капитан. Ну, вставай и пошли.

— Куда? — испуганно спросил Поземкин.

— Ты секретарю о проделанной работе докладывать, а я в гостиницу вкупе с кинематографической общественностью водку жрать.

— А что я ему скажу?

— Скажешь все как есть.

— Господи, что же будет? — внутренне трепыхался Поземкин. — Что же будет?

— Хочешь скажу, капитан, что будет? — тяжело спросил Смирнов.

— Хочу.

— А лучше бы не хотел. Еще одно убийство будет. Запомни это и готовься.

— Что вы говорите, что вы говорите? — в ужасе залепетал капитан.

— Я не говорю. Я сказал. Ты так идешь или не идешь?

* * *

Розовое солнце окончательно спряталось. Сумерки стремительно переходили в темноту. Они шли по дощатому тротуару, а по трассе через положенные интервалы проносились скотовозки. Дворы с далеко стоящими домами от тротуара отделяли полисады. Не подмосковные полисадники из заостренных дощечек, а полисады в истинном понимании этого слова — защита от набегов. Из добротного кедрача, протяженного от столба до столба, в три, а то и в четыре ствола, высотой под подбородок — вот что такое полисад в далеком городе Нахте.

Из окраинного клуба, у которого ежедневно клубились танцы, доносился сладкий тенор Ободзинского. А так — пустыня кругом, пустыня.

Бревна полисадов, отбеленные дождем, снегом и ветром, просматривались во тьме и казались перилами для великанов. На одном из перил великаны, надо полагать, развесили белье.

Они подошли поближе. На полисаде висел человек, висел абсолютно расслабленно, действительно как белье, как комбинезон, вывешенный для просушки. Ноги, не касавшиеся земли, и задница были отданы улице, а туловище с руками и голова находились во дворе. Любопытный Смирнов переступил на два бревна и, наклонившись, заглянул в лицо тому, кто желал быть комбинезоном, вывешенным для просушки. Лицо повело правым глазом и узнало Смирнова.

— Привет, Саня.

В дымину пьяный кинооператор Толя Никитский в продолжение приветствия гулко икнул.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Смирнов.

— За Жанкой подсматриваю, — признался Толя. — Она в этот дом с Олегом Тороповым зашла.

— Тут прокурор у Эдиты Робертовны комнату снимает, — сказал Поземкин.

— Что же ему квартиру в начальническом доме не дали?

— Фондов нет.

— А ты где живешь, капитан?

— В своем доме. Строился, строился и, наконец, отстроился.

— Да тише вы! — раздраженно потребовал висящий оператор. Он прислушивался.

Тихо-тихо, но довольно отчетливо доносилась песня под гитару. Песня про директора леспромхоза. Написал ее-таки подлец Олежек.

Главврач поликлиники под красным флагом в категорической форме рекомендовал директору бросить курить, потому что курение вредно для здоровья, а такие кадры, как директор, необходимо беречь. Не попрешь против рожна, и директор с куревом завязал. Единственным удовольствием для него стало — нюхать дым от сигарет и папирос тех, кто курить не бросил. Для продления этого удовольствия директор стал каждодневно проводить многочасовые совещания и приглашать самых заядлых курильщиков. Сидя в председательском кресле, он, полуприкрыв глаза, чутким носом ловил запахи «Казбека», «Беломора», сигарет «Дукат» и «Прима», мощную вонь казенной махорки и самосада. Узнав об этом, главврач объяснил директору, что нюхать чужой дым даже опаснее, чем самому курить. Осознав всю подлость и хитрое коварство подчиненных, директор приказом запретил курение в леспромхозе как в особо пожароопасной зоне.

Вскоре главврач, попыхивая сигареткой «Мальборо», докладывал по телефону Самому главному врачу об успешной борьбе с одним из самых опасных пережитков буржуазного прошлого — курением.

Прозвучал последний аккорд, и в доме несколько голосов рассмеялись.

— Когда пел, он ничего не мог, — продолжая висеть, с пьяным глубокомыслием рассуждал Толя. — Но песня кончилась, и что там теперь творится?

— Там прокурор, — напомнил Поземкин.

— Считаешь, оградит?

— Оградит, оградит, — уверил Смирнов. — Пошли в гостиницу, Толя.

— Учтите, я вам верю, — предупредил оператор и попросил: — Снимите меня.

Оператора сняли с забора. Стоял он прилично. Смирнов предложил:

— Может тебя вытряхнуть? Или выжать?

— Не надо, — сердито отказался Толя. — Я сухой и чистый.

— Гриша, будь другом, отведи его в гостиницу, — попросил Смирнов.

— А вы куда?

— Прогуляюсь немного, подумаю, — почему-то не хотелось говорить Поземкину, что ему, Смирнову, захотелось побеседовать с Матильдой.

* * *

— Гутен таг, Тилли, — приветствовал ее Смирнов. Матильда рассмеялась и, продолжая яростно протирать и без того уже чистые столы, ответила:

— Здравствуйте, Александр Иванович. Уже не день, а поздний вечер.

— Как по-немецки «вечер», я не знаю, — открылся Смирнов. — Ты что, каждый день работаешь?

— Через день. А вообще-то, через два дня на третий. Сейчас у нас третья сменщица в отпуске.

Смирнов уселся за ближайший столик, осмотрелся. Стерильная немецкая чистота с попыткой создать нехитрый уют: белоснежные занавески, новые веселые клеенки на столах, изобретательно и остроумно заставленные полки над стойкой.

— Непоздно еще, а народу — никого, — удивился Смирнов.

— Местные уже окончательно по домам разошлись, а скотовозы… — Матильда улыбнулась, показала свои очаровательные ямочки на щеках, — после случая с Власовым остерегаться стали сюда заезжать. Суеверные. Вот танцы кончатся, молодежь подойдет…

— Молодежь-то безобразит?

— Она у меня спокойная.

Он посмотрел на нее и понял, почему у нее молодежь спокойная. Непоколебимость правоты и целесообразность порядка олицетворяла буфетчица придорожной забегаловки Матильда.

— Выпьете? — по-доброму спросила она.

— А что! — обрадовался Смирнов. — Весь день говел, теперь можно и оскоромиться!

— Вы — верующий? — поинтересовалась Матильда.

— Я — партийный, — признался он.

Матильда прошла за стойку и, наливая, объяснила свой вопрос:

— Я почему спросила: вы как-то по-старославянски сегодня разговариваете.

— Дурачусь, — признался он.

Она принесла тарелочку со стаканом и бутербродом с сыром, села рядом, пояснила:

— Сыр хороший завезли. Вам понравится.

— А ты со мной? Чисто символически? Граммов пятьдесят?

— На работе нельзя, — твердо сказала она и вдруг застенчиво улыбнулась. Опять же с ямочками. — Когда-нибудь. Только не на работе.

— Тогда за твое здоровье, — Смирнов медленно выдул сто пятьдесят, с удовольствием закусил пластиной сыра и сказал: — Ты мне очень нравишься, Матильда.

— И вы мне очень нравитесь, Александр Иванович, — призналась Матильда, но с немецкой простотой добавила: — Только очень много выпиваете.

— Без этого нельзя, — мутно объяснил Смирнов и начал о другом: — Никому не нужна была эта дурацкая смерть. На первый взгляд. А, может, она все-таки кому-то нужна, Тилли? Или для чего-то нужна?

— Здесь плохо, Александр Иванович, — вдруг сказала Матильда.

— Что плохо?

— Жизнь плохая, Александр Иванович.

— Это ты зря. Жизнь плохой быть не может. Вот выпил сто пятьдесят, потеплело на душе, подобрел. Напротив сидит прелестная женщина, чудесный человек, который ко мне хорошо относится. Жизнь хорошая, Тилли!

Матильда, как все натуральные блондинки, имела особенность мгновенно и густо краснеть. Так и покраснела. Но глаза не спрятала, подняла их на Смирнова и сказала:

— Когда мы вдвоем. Когда рядом никого нет. Когда я не валюсь от усталости. Когда в вас нет ярости. Это бывает редко. Просто так случилось сегодня.

— Хорошо, что так случилось, да? — спросил он.

— Очень. Это будет мой день надолго.

— Не день, а вечер.

— Да Господь с ним!

— Ты православная, Тилли?

— Я — лютеранка. Верующая лютеранка.

Вот и сломалось что-то, лопнула тонкая-тонкая ниточка, соединившая их.

— Как тебе удается? — спросил он устало.

— Что? — не поняла она.

— Верить.

— Надо верить. Вот и все.

— Надо! Нужно! Обстоятельства требуют! Верь, верь, верь! А я не верю. Вот в тебя верю. В Ромку своего греховодного, верю. В названного брата Альку, который сейчас в Москве спивается по-черному, верю. В Бога вообще, во всеобъемлющую идею — не верю.

— Я вам еще сто граммов напью, — решила Матильда и встала из-за стола. Налила у стойки, вернулась. — Успокоились немножко?

— Успокоился, — понял он и попросил: — Дай мне руку, Тилли…

И на правой ее руке были ямочки. Он беззвучно поцеловал их и мягко положил на ладонь на клеенку. Матильда подняла эту ладонь со стола и прикрыла ею глаза. Помолчали. Потом она сказала:

— Это будет мой день на всю жизнь.

— Не зарекайся, — грустно сказал Смирнов. — Грянут громы, разверзнется твердь, и среди молний явится твой прекрасный Зигфрид…

— У меня есть Франц. И вот сейчас были вы. Мне больше ничего не надо.

— За этот наш с тобой вечер, хорошая моя! — возгласил Смирнов и залпом выпил стакан.

— А шли ко мне за делом, — глядя, как он нюхает тыльную сторону бутерброда, сказала Матильда. — Расспросить, допросить, да?

— Я тут слегка пообнюхал углы… — начал было Смирнов, но его перебил неудержимый, короткий хохот Матильды. Короткий потому, что все-таки успела его подавить. Смирнов страшно удивился: — Чего это ты?

— Простите, но я вдруг увидела кино: Александр Иванович на четвереньках обнюхивает углы. Прямо вот здесь, в чайной.

— Дурочка, — слегка обиделся он, но не отвлекся на обиду, продолжил. — В общем, понял кое-что в здешней жизни. Я тебе несколько вопросов задам, а ты — как хочешь: отвечай или не отвечай.

— Задавайте. Буду отвечать.

— Вопрос первый: кого они здесь боятся?

— Они здесь никого не боятся.

— Такого не может быть. Они должны бояться.

— А они не боятся.

— Ну, ладно. Вопрос второй: кто им вольно или невольно мешает?

— Был смешной такой парень, из Новосибирска прислали редактором районной газеты «Заря коммунизма». Интересовался всем очень, всюду ездил по району, в дела пытался вникать. Ну, его учиться куда-то направили, в аспирантуру какую-то.

— Вопрос последний, Матильда. Ты боишься их?

— Боюсь.

— А другие?

— Их все боятся.

— Матильда! — раздался возмущенный с переливами грудной женский голос. — Вы позволили себе отбить у меня лучшего поклонника, чуть не сказала полковника, с которым мы совсем еще недавно пили на брудершафт.

В дверях чайной стояла, эффектно воткнув руки в бока, карменистая Жанна, а сзади Олег Торопов, подчеркивая драматичность ситуации, брал на гитаре страстные аккорды и убежденно напевал:

— «Любовь — дитя, дитя свободы, законов всех она сильней, меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей»!

— Учтите, Карменсита и тореадор, вас по всей Нахте пьяный Хозе ищет, — прослушав музыкальный номер, сообщил Смирнов.

— Изменщик! — возопила Жанна и почти натурально зарыдала.

— Вы такая хорошая артистка, — с восхищением сказала Матильда, — и такая красивая, а работаете гримером. Почему, Жанна?

— Не знаю, Матильда, — честно призналась Жанна. — Как получилось, так и получилось, — и уже Смирнову: — Жениться обещал? Обещал!

— Так я же женатый!

— Значит, я что-то малость напутала. Может, я обещала за тебя замуж выйти? Нет, я вроде Тольке обещала, хотя и нетвердо. Но все равно, ты изменил мне, любимый мент! Лелик, траурный марш! — и под всем известную мелодию запела: — «Умер наш дядя, как жалко нам его. Он нам в наследство не оставил ничего. Тетя хохотала, когда она узнала, что он нам в наследство не оставил ничего!»

Спев, рухнула на стул и призналась:

— Устала.

— Вы все время веселая, Жанна, как это у вас получается? — опять спросила Матильда.

В связи с усталостью реакция у Жанны замедлилась, и потому ее опередил ехидный милиционер, объяснив поведение гримерши в социально-психологическом аспекте:

— Она — не веселая, Матильда, она — жадная. А жадная потому, что больна неизлечимой болезнью под названием «Держать площадку». Круглосуточно она на сцене и чтобы обязательно в главной роли. Остальные — статисты, окружение, которые должны лишь подыгрывать ей. Работа, конечно, тяжелейшая, но положение обязывает. Вот она и надрывается.

— Я разлюбила тебя, подполковник, — опровергая Смирнова, она чертом вскочила со стула. — Вперед, Лелик! Туда, где любовь!

— А где любовь? — поинтересовался Смирнов.

— Сенька громаднейшего барана с Жоркиного хутора на «Рафике» приволок, — прозаически объяснил Олег. — Суреныч королевские шашлыки готовит.

— Через тернии к звездам! — опять заорала Жанка.

— Пойдемте с нами, Тилли, — тихо пригласил Смирнов. Но Жанка услышала:

— Тилли. Ты и, вправду, Тилли. А я не поняла. А грубый и толстокожий мент понял. Так кто же из нас грубый и толстокожий? Прости меня, Тилли. Пойдем с нами, Тилли.

— Мне нельзя, — грустно сказала Матильда.

* * *

Съемочная группа оккупировала спортивный пятачок за гостиницей. Два стола для пинг-понга и приставленный к ним партикабль являли собой необъятный стол для всей съемочной группы. Скамейки соорудили из бесхозных досок, со времен стройки трех домов, сложенных на задворках. Подкатил тонваген, включил негромкий свой движок, и появился свет. Инженер звукозаписи покопался в своем хозяйстве, и появилась музыка.

Слухи об одном баране оказались недостоверными. Сообразительный художник Семен Саморуков приволок двух. На всю группу, на полный сабантуй. Роман Казарян важно расхаживал в длинном белом фартуке, изображая и сейчас из себя главного. Но был главный, да кончился: замариновав три часа назад баранину, он сделал свою главную кавказскую работу. Теперь у мангалов хозяйничали другие умельцы.

Распотрошили гостиничный буфет, но посуду добыли. Для начала — каждому по два шампура на тарелку. Куски баранины еще недовольно шипели и пахли. Народ колотило, как спортсменов на старте.

Однако традиции соблюли: терпеливо выслушали цветистый тост режиссера-постановщика, восславившего стати и талант героини фильма. Наташенька водила глазками туда-сюда, что должно было изображать скромность и смущение, общественность тупо держала на весу наполненные емкости. Наконец Казарян ни к селу, ни к городу крикнул «Ура!», и началась большая жратва.

Смирнов умял два своих первых шампура и наелся. Пить не хотелось. Он вылез из-за стола и пошел бродить вдоль него. Встретился с печальными глазами Казаряна. Тот сказал в отчаянии:

— Когда же мы с тобой поговорим, Саня?

Смирнов пожал плечами и пошел дальше. Олег в окружении девиц пел уже известного Смирнову «Директора леспромхоза». Увидев подполковника, Олег прикрыл струны ладонью и прозой пообещал: ««Подполковник Смирнов» за мной, Саня». Пообещав, продолжил про директора.

Кинодраматург и прозаик Владислав Фурсов довольно забавно рассказывал о том, как он сегодня впервые снялся в кино как актер. Потом вытащил из кармана какой-то мягкий сверток и похвастался:

— Мне основные атрибуты — парик, бороду, усы — Жанна на память подарила. Теперь ночью жену буду пугать.

Сенька Саморуков злобно рассуждал о том, почему у его любимой команды «Спартак» не идет в этом сезоне игра. Попытался использовать Смирнова как дополнительный аргумент, прокричав:

— Вот, Иваныч не даст соврать!

Дал соврать Иваныч, быстро миновав болельщицкую компанию. Сделав большой круг, Смирнов возвратился на свое место. Тост не расслышал, но выпил за кого-то. Не брало сегодня, не брало. А поэтому застолье это вгоняло его в тоску.

Опять встал. Сзади его обнял подобревший от водки Фурсов.

— Вы знаете, Александр Иванович, а ведь киноэкспедиция — это прекрасно!

— Чем? — мрачно спросил Смирнов.

— Освобождением! — с энтузиазмом выкрикнул прозаик и нормальным голосом развил тезис: — Условные и безусловные связи, путы обязанностей и необходимостей, дурацкая мысль: если этого сегодня не сделаешь, все пропадет… — все, все это осталось в большом городе Москве. Связи, путы разорваны, заботы, страхи и подозрения остались за тысячу километров. Добрые люди вокруг, тайга везде, купол мироздания над всем этим, — Фурсов задрал голову, стараясь увидеть звезды.

— Хорошая жратва и обильная выпивка, — добавил к списку Смирнов.

Фурсов перевел взгляд с небес на подполковника милиции и, сказав «Эх!», удалился туда, где его могли понять.

Олег Торопов уже не пел. Девицы поэтому исчезли. Он сидел как бы вместе со всеми, но некий магический круг трезвости отделял его от всех. Смирнов, не в пример панночке, прорвался в этот круг Хомы Брута.

— Зачем тебе сегодня прокурор понадобился? — задал вопрос Смирнов.

— Да не за чем, — вяло ответил Олег. — Жанка затащила.

— Ну, и как посидели?

— Забавный паренек. Дурачок еще, конечно. Тобой интересовался.

— И что же ты ему обо мне поведал?

— Замысел песни о подполковнике Смирнове.

— Как талантливый подполковник научился выполнять свои обязанности и совершать подвиги с закрытыми глазами?

— Память у тебя, Саня! — восхитился Олег, но продолжить речь не успел: абсолютно трезвый или окончательно окаменевший от пьянства Толя Никитский внезапно материализовался рядом с ними и страшно ударил Олега по зубам. Олег с хлипкой дощечки-сиденья спиной рухнул на землю.

Вмиг поблизости оказался бывший боксер, милиционер, а ныне режиссер-постановщик Казарян и без размышлений нанес короткий жесткий удар в челюсть кинооператора. Оператора не стало, оператор слился с землей. Казарян, глядя на то, что еще осталось от оператора, неистово орал:

— Дерьмо собачье! Мне на твоем рыле ничего, кроме глаз, не надо. А Олегу завтра в кадр, на крупный план с таким лицом! Ты своей идиотской башкой хоть об этом подумал?

Но ни об этом, ни о том оператор Никитский в настоящее время думать не мог, потому что был в полной отключке. Прибежала Жанна. Не жалея светлой юбки, присела на землю, приподняла и положила бесчувственную Толину голову себе на колени и ненавистным взглядом нашла Казаряна:

— Он же слабенький! Из интеллигентной семьи, его в жизни никто даже пальцем не тронул. А вы, как мясник, как убийца…

Она тихо-тихо заплакала и стала искать пульс у беспамятного интеллигента.

— А слабенький ничего себе Олега приделал! — удивился Сеня Саморуков.

— Да замолчите вы! — приказала Жанна и стала прислушиваться к дыханию пострадавшего. Дыхание было ровное, глубокое. Прервался, чтобы промычать невнятное, снова свободно задышал, а потом и захрапел, как храпят во сне сильно перебравшие граждане. Жанна ахнула: — Да он же спит, пьяная скотина!

Уронила безвольную операторскую башку на траву, встала, тщательно отряхнула юбку и поинтересовалась у Торопова:

— А твои дела как, Лелик?

Олег уже вернулся на дощечку-скамеечку и, облокотившись о стол, промокал чистым носовым платком вдрызг разбитые губы.

— Переживу, — пообещал он.

— А я — не переживу! — опять подняла голову Жанна. — Роман Суренович, как я его завтра гримировать буду?

— Чего-нибудь придумаем, — отмахнулся Казарян, поднял рюмку и, покрывая все шумы, возгласил тост:

— За дружбу, ребята! За наш здоровый спаянный коллектив!

Коллектив дружно гоготнул и дружно выпил.

Писатель Фурсов, не стесняясь, удовлетворенно наблюдал за тем, как манипулировал со своим разбитым ртом бард Торопов.

— Кайф ловишь? — невнятно, через платок, спросил Олег.

— И часто тебя бьют, Олег? — вопросом снял тороповский вопрос Фурсов.

— Довольно часто, — спокойно признался Олег. — Иногда по делу, а чаще — просто так. Ты что — добавить хочешь? Не советую.

— Зачем мне самому? За меня другие стараются.

— Так, наверное, всегда?

— Что — всегда? — не понял Фурсов.

— За тебя другие стараются. Партийная организация, компетентные органы, государственный тесть.

— А за тебя — истеричные девицы, интеллигенты с кукишами в кармане, заграничные радиостанции, вещающие подлости о Советском Союзе на русском языке.

Олег отнял платок ото рта, для практики пошлепал сильно увеличенными губами и предложил уже более ясным голосом:

— Что это мы все о других? Давай напрямую: ты — обо мне, я — о тебе.

— Ладно, — чуть содрогаясь от решимости, согласился Фурсов. — Давно пора нам с тобой сыграть в открытую. Начну с того, что ты мне отвратителен. Всем: дешевым суперменством, демонстративной вседозволенностью, позой сокрушителя режима, а глазное — своими пошлыми, с мелкой подковыркой, с дешевым сортирным остроумием песенками — частушками, которые ты уже без всякого чувства юмора называешь балладами. То, что человек сочиняет, есть отражение его души. В отражении твоей души — помойка, в которую ты со сладострастием кидаешь все лучшее, что есть в нашей жизни: патриотизм, любовь к родной земле, высокие и светлые идеи, подвигающие наш народ на великие свершения. И ты опасен, Олег: цинизмом своим, псевдоновизной, мнимым бесстрашием ты смущаешь, ты совращаешь, ты ломаешь человеческие души. Светка, прожив с тобой два года, по сути, болела после еще не менее двух…

— О Светке — не надо, — остановил Олег. — Насколько я понял, ты, в принципе, высказался до конца. Теперь слушай меня. Пройдут годы, сколько — не знаю, но знаю одно: через это энное количество лет твоих былинных лесорубов, розовощеких и отважных дев, энергичных инженеров, все понимающих секретарей парткомов, райкомов и обкомов, выдуманных тобой для услады маразматических начальников, которые, читая подобное, пускают слезу и гордятся тем, что они воспитали такой замечательный народ, так вот все это никто никогда не вспомнит и не прочтет уж наверняка. А мои песни будут слушать и петь, потому что каждому человеку хочется знать подлинное свое прошлое.

— Стендаль! Меня поймут через сто лет! — провизжал Фурсов. — Тебе нельзя жить среди людей, у тебя мания величия, ты сумасшедший!

— Пошел отсюда вон, таракан, — посоветовал Олег писателю Фурсову.

Тот задохнулся от ярости, постоял молча, развернулся и ушел во тьму. К выдуманным им самим розовощеким и отважным девам, наверное.

11

Видимо, Поземкин решил, что подобный транспорт Смирнова устраивает вполне. И напарник устраивает. «ИЖ» с коляской, побрякивая, катил по таежной дороге. Смирнов наблюдал следы варварства: вдоль дорог, как и вдоль рек, чтобы не напрягаться, таская по бревну к трассе, строевой лес ударники вырубили подчистую. Реки от этого обмелели, и дороги превратились в сезонные летние тропы.

— Витя, — спросил из коляски Смирнов, от нечего делать спросил: — А почему хутор — Жоркин?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Я же вам объяснял: нездешний я.

— Ты — не нездешний, а ты — нелюбопытный, — на правах старшего ворчал Смирнов. — Милиционер должен быть, как дворняжка: все обегать, все обнюхать, всюду приложиться… А ты не знаешь почему хутор — Жоркин. Долго еще до него?

— Верст двадцать. По нашему ходу минут тридцать-сорок.

— Время есть. Тогда ориентировку давай.

— Какую еще ориентировку? — удивился Чекунов.

— Обыкновенную. Что такое есть Жоркин хутор и кто такие его обитатели.

— Жоркин хутор — отделение главного нашего совхоза «Дружба народов», — заунывно в ритм завываниям мотоциклетного мотора приступил к изложению ориентировки Чекунов. — Свиноводческая ферма, образцовая надо сказать, молочная ферма — все коровы чистокровные голландки, птичий двор — куры, гуси, индейки, вольер с перепелами, пруд с зеркальным карпом…

Смирнов кинул косяка на слишком уж заунывного Витю — точно, подначивает, наглец! — и спросил впрямую:

— База снабжения районного партийного актива с экологически чистым продуктом?

— Ага, — так же прямо подтвердил Чекунов.

— Начальствует там кто?

— Роберт Евангелиевич Воронов. Майор МВД в запасе.

— Из лагерных, что ли?

— Так точно.

— Еще кто?

— Агроном, зоотехник, ветеринар, инженер-механик. Все специалисты высокого класса.

— Чем же их туда приманили?

— А вот увидите.

Помолчали немного. Вдруг Смирнов вспомнил:

— А горбатится кто? Кто говно таскает?

— Сезонные рабочие.

— Бомжи, что ли?

— Роберт Евангелиевич без паспортов не берет. Значит, не бомжи.

— Евангелиевичем он себя понарошку обозвал?

— Почему же. С ним отец живет. Так тот просто Евангелий Евангелиевич.

— Все-то ты, Чекунов, знаешь, а почему хутор Жоркиным называется — не знаешь.

— А вы знаете?

— Знаю. Потому что там Жорка жил.

Умыв Чекунова, Смирнов развеселился. Да и похмелья не было: вчера, слава Богу, мало пил. Сидел, сквозь приспущенные ресницы самодовольно и с удовольствием рассматривал окрестности.

— Сейчас глухариный ток проезжать будем, — предупредил Чекунов. — Стаю поднимем. Может, пульнете на счастье?

— Тогда стой, — приказал Смирнов. Чекунов заглушил мотор. Затихло все. Только слышно было еле-еле, как пели страстные свои, простыв, как мычание, любовные песни глухари-мужики. Смирнов постоял недолго, разрабатывая в уме тактику внезапной атаки на глухарей. Все понял: — Ветер от нас на них, взлетать будут, следовательно, на ветер, на меня. Ты, Витя, будь добр, сделай кружочек, обойди их и шугани хорошей дрыной, чтоб про любовь забыли и поднялись.

— Жаль, автомат не захватил, — огорчился Чекунов.

— Без автомата обойдемся. Ступай, действовать надо.

Чекунов бесшумно углубился в чащу. На то, на се ему понадобится шесть-семь минут. Смирнов вытянул из сбруи парабеллум, небрежно проверил, обеими руками взялся за рукоятку, поставил ноги на ширину плеч, упруго присел несколько раз, выбрал, наконец, оптимальное положение, выпрямился, опустил в расслабленных руках парабеллум и стал ждать. Не жадничать. Двух. Желательно с двух же выстрелов.

Невдалеке Чекунов завыл ужасно, грохнул о стволы ближних деревьев дрыной. Шуму получилось достаточно. И вот он — взлет. Сначала — оглушительный свист и треск крыльев, будто лермонтовский демон к своей девице полетел. А затем — веер. Смирнов сразу увидел своих двоих — полупудовых секачей. Глухари летели на него и начали забирать вверх. Линия полета и линия выстрела пересеклись. Раскорячившийся Смирнов дважды выстрелил, и дважды затрещали от тяжести недалекие кусты. Подошел Чекунов.

— Иди вон в тех кустах пару подбери, — приказал Смирнов.

Чекунов искал недолго. Вернулся, держа глухарей за лапы. Сообщил:

— Тяжелые, заразы. Оба — на пуд, не меньше.

Смирнов дозарядил обойму, загнал парабеллум в сбрую и спросил:

— Проверял, каков я, да, лейтенант? Ну, и каков? — Смирнов требовательно смотрел на Чекунова, а тот молчал. — Ну, ладно. Кинь в коляску, а я с тобой сзади в обнимку поеду.

* * *

— Лунная долина, долина Саномы. Именно о такой мечтал тайный алкоголик Джек Лондон, — констатировал Смирнов, сверху озирая действительно чудесную долину. Отроги древних гор здесь будто замерли в нерешительности, оставив незавоеванным обширное плато, на котором не разбросанная еще, собранная и целеустремленная Чоня нарисовала необъятных размеров греческую букву омега. Да и человек здесь не особо старался портить: целесообразно и так, чтобы не бросались в глаза, были поставлены фермы, в явном ладу с геометрией сделаны грядки и прорыта канава, пруд находился подальше от ферм, ближе к пяти жилым фронтоватым коттеджам и конторе. Даже два длинных барака для сезонников производили приличное впечатление: ни помойного мусора вокруг, ни залатанных ржавых железом стен, ни битых стекол.

— Где их пристань? — спросил Смирнов.

— Сразу же за конторой. Да какая пристань — причал: шесть моторок и с десяток весельных.

— Ты их все осмотрел?

— Все до единой.

— Тогда поехали смотреть еще раз.

Роберт Евангелиевич Воронов встретил и не зло, и не добро — как положено встретил. Смирнов и Чекунов слезли с мотоцикла, поручкались. Чекунов, по предварительному наущению Смирнова, вынул из коляски двух глухарей и протянул Воронову:

— Мы и в гости не с пустыми руками!

— Из пистолета? — глядя на Смирнова, спросил Воронов.

— Из парабеллума, — слегка поправил Смирнов.

— На земле, когда они токовали, — уверенно догадался Воронов.

— Влет, Роберт Евангелиевич, — серьезно опроверг Смирнов. — Влет.

— Я-то думал, что Витя у нас все до конца высмотрел, — вдруг совершенно иным, официально бодрым голосом заговорил Воронов, — ан нет. Доверяй, но проверяй. Контроль за подчиненными — наиважнейшее дело.

— По-моему, среди ваших, — тихо вспомнил Смирнов, — несколько иная поговорка ходила: друг, друг, а обыскать надо!

— Среди наших, — демонстративно поправил Воронов.

— Я в вертухаях не служил, — сказал Смирнов.

— Тогда, судя по фене, в приблатненных ходили?

— Ловил приблатненных, было дело. И блатных тоже ловил. И законников, и душегубов. Тех ловил, кто людям жить мешал.

— А я их стерег, чтобы не убежали.

— Вы и других стерегли. В основном других, Роберт Евангелиевич.

— И другие были не ангелы.

— Конечно. Ангелов-то за колючей проволокой не удержать: взмахнули прозрачными крылышками и улетели. А у вас, верно, ни единой утечки, кроме естественной, так сказать, смерти? «Шаг вправо, шаг влево — считается побег!» — жестким рявкающим конвоирским приказом заключил Смирнов.

— Что смотреть будете? — как ни в чем не бывало спросил Воронов.

— А что на глаза попадется, — беспечно ответил Смирнов.

— Тогда я пойду. У вас — экскурсия, а у меня — дела, — решил Роберт Евангелиевич. — Если вам что-либо понадобится, обращайтесь к моему заму.

Глядя в широкую спину Воронова, Чекунов вспомнил:

— А с глухарями что?

— Я повара пришлю, — не оборачиваясь, ответил Воронов. — Он вам их приготовит.

Смирнов беззвучно улыбался, скалился, хищно обнажая зубы.

— Завели его специально, Александр Иванович?

— А то!

— Зачем?

— От злости в беспамятстве может что-нибудь не то сделать, в раздражении мечась, невольно скрываемое показать…

— Ну, и что он вам сейчас показал?

— Зубы, Витек, зубы.

У конторы элита — агроном, зоотехник, ветеринар и инженер-механик — вежливо поздоровались с ними и, извинившись за напоминание об обеденном времени, разошлись по своим роскошным особнякам.

— А у рабочих сейчас тоже обед? — с опозданием спросил Смирнов.

— Обед, обед, — подтвердили сзади. Смирнов обернулся. Ему улыбался плотный средних лет коротко стриженый человек в сапогах, бриджах, в пиджаке на гимнастерку.

— Это вы зам Евангелиевича, старшина? — командирски поинтересовался Смирнов.

— Так точно, товарищ подполковник! Вас к рабочим проводить?

— А где они обедают?

— Летом, как сейчас, за бараками — открытая столовая. Свежий воздух, солнышко, шум тайги — все это аппетита прибавляет. Вас туда проводить?

— Не надо. Мы и сами дорогу найдем — хорошо объяснил.

За двумя длинными столами под навесами стучали ложками человек двадцать пять — тридцать. Смирнов заглянул в миску ближайшему: наваристые щи с хорошим куском мяса. Он прошел вдоль столов, стараясь рассмотреть лица. Не удалось: лица смотрели в миски, а не на него. Вернувшись на исходную, Смирнов задал громогласный вопрос:

— Кто-нибудь из вас знает меня, едоки?

Мгновенный косяк Смирнов словил, как фокусник, и направился к тому, кто этот косяк даванул. Словленный обреченно поднялся:

— Ты уже поел, Помидор? — поинтересовался Смирнов.

— Ага. Больше не хочется, — ответил тот, кого Смирнов назвал Помидором. Нет, не помидор напоминал этот гражданин, скорее сухой стручковый перец. Смирнов с брезгливой жалостью смотрел на него.

— Марафетишься?

— Да нет. Так, траву изредка покуриваю.

— Где дурь берешь?

— Что же вы меня перед народом, Александр Иванович? — почти прорыдал Помидор. — Может, лучше в сторонку отойти?

— Может и лучше, — согласился Смирнов. — Пошли.

Втроем уселись на высоком обрывистом берегу Чони, ножки свесили.

— Видали, какой стал? — с тоской начал Помидор. — Раньше-то: Леха, Леха, синьор Помидор. Первый щипач по Москве! А сейчас что осталось? Одна кожура.

— Не кожура, Леха, — поправил Смирнов. — Шелуха. Где дурь достаешь?

— Есть добрые люди.

— Значит, здесь за один марафет горбатишься. И давно?

— Три года, как срок отмотал.

— И сдохнет в тайге лихой москвич, классный щипач-писака Леха Крутов.

— Сдохну, — согласился в безнадеге Леха.

Не оборачиваясь, Смирнов отчетливо и невыразительно, как машина, произнес:

— Никогда не делай так, старшина. Сегодня все обошлось, а в другой раз, если ты так же незаметно ко мне подбираться будешь, с испугу могу и выстрелить, — Смирнов резко вскочил на ноги, развернулся. — И еще. Тебя мама разве не учила, что подслушивать — нехорошо?

— Я вам сюрприз, а вы такой крик, — удивился — развел руками старшина. — Кстати, меня зовут Иваном Фроловичем. Ваши глухари дух дают — весь хутор сбежался! Может, к столу?

— Иван Фролович, значит, — чтобы запомнить, повторил Смирнов. — Вот что, Иван Фролович, иди-ка ты… туда и подготовь все по высшему разряду. А мы погуляем немного и сразу на готовенькое. Компрене?

— Так точно! — откликнулся Иван Фролович и, развернувшись через левое плечо, направился к конторе.

— Это что — мы на канцелярских столах закусывать будем? — удивился Чекунов.

— За конторой пристройка, — объяснил Леха. — Апартаменты для приема гостей.

— А меня позавчера там не принимали, — обиделся Чекунов.

— Так вы по чину не гость, а служивый, — показал московские зубки Леха.

— Леха, быстро! — полушепотом просвистел Смирнов. — Крыса в тот вечер здесь был? Не мнись, не майся, тебе еще старшину догонять, чтобы вне подозрений. Да? Нет?

— Да, — не шепнул даже, прошелестел Леха и ускорил шаг — догонять Ивана Фроловича.

Смирнов тухло и как бы сквозь смотрел на Чекунова. Тот, ошалев от только что полученной информации, до невозможности растопырил глаза и спросил:

— Что делать будем, Александр Иванович?

— По бережку прогуляемся до пристани.

— Людей надо расспрашивать, людей! — в азарте запротестовал Чекунов.

— Нет здесь людей, — грустно сказал Смирнов. — Здесь добровольные зеки, охрана и четверо небожителей, которые ничего не желают знать. На пристань, Витя, на пристань!

— Далась вам эта пристань!

— Кончали Власова где-то там. Не волочить же труп мимо домов и бараков. А так — кончили и быстренько в лодку.

С высокого берега к мосткам пристани вела добротная деревянная лестница. Чекунов ступил на нее и обернулся, ожидая Смирнова. Но подполковник раздумал спускаться к пристани, к лодкам, к воде. Он стоял у эллипсоидной подпалины среди зеленой и сочной травы. Остатки, так сказать, костра для великанов метров пять в длину и метра три в ширину.

— Витя, — позвал Смирнов, — позавчера этот пал здесь был?

— Был, Александр Иванович.

— А откуда он, ты об этом не подумал?

— Ну, солярку разлили нечаянно и, чтобы вони меньше было, подожгли.

— Что разлили и подожгли, ты, безусловно, прав. Вот только не нечаянно. Здесь Власова кастетом по темечку огрели, здесь и штырем проткнули. Кровищи, наверное, было! Кровь-то она в землю впитывается. Цапнешь горсточку земли с травой и на анализ. А дальше ненужные хлопоты: откуда кровь, чья кровь, когда эта кровь пролита? Да зальем мы все это соляркой, подождем, чтобы в землю вошла, да и подожжем к чертовой бабушке! Потом пусть что угодно ищут! Так, Витюша?

— Скорее всего так, Александр Иванович, — и опять за свое: — Что делать будем?

— Ноги, — ответил Смирнов.

— Чего? — не поняв, удивился Чекунов.

— Делать ноги отсюда как можно быстрее. Второе убийство будет, Витя. Если бы знать кого, можно и успеть.

— Нас же на обед ждут. Неудобно, — от полного раскардаша чувств сморозил глупость Чекунов.

Но не было обеда. И в апартаменты их не позвали. У конторы их встретил добродушный Роберт Евангелиевич и вежливо поинтересовался:

— Ну, теперь все осмотрели?

— Все, — коротко подтвердил Смирнов.

— Да, работка у вас, не позавидуешь. И, наверное, опять торопиться надо?

— Надо, Евангелиевич, надо, — согласился Смирнов.

— Вот мы и подумали, что на обед вы у нас не останетесь, нет у вас времени. Но повар успел, он у нас умелец. Глухари на углях за час дошли, — Роберт Евангелиевич обнаружил спрятанную за спиной громадную авоську с двумя свертками в вощеной бумаге. — Будет чем в дороге перекусить.

— Пошли, Чекунов, — скомандовал Смирнов, и они пошли к мотоциклу. С авоськой в руках за ними следовал Воронов.

Чекунов уселся, ударил по газам. Смирнов устроился за его спиной. Воронов положил авоську в коляску и пожелал:

— Счастливого пути!

— Не отравишь нас, вертухай? — спросил Смирнов. Роберт Евангелиевич ответить не успел: обдав его выхлопным дымом, мотоцикл пулей рванул с места.

Когда не стало видно лунной долины, Смирнов спросил:

— Который час? — на свои смотреть было лень.

— Тринадцать двадцать две.

— Когда в Нахте будем?

— Если жать, то где-нибудь в пятнадцать тридцать.

— Тогда жми, Витя.

Смирнов сидел за спиной Чекунова, и ему было удобно говорить в близкое лейтенантовское ухо. Когда дорога стала ровнее, он сказал:

— Ты подставлен ко мне, Витя?

— Не понял вас, Александр Иванович, — не оборачиваясь, ответил Чекунов. Занят был, на дорогу смотрел.

— А что тут понимать. Поземкину о наших поездках подробные отчеты представляешь?

— Рассказываю, если он спрашивает.

— Все?

— В общих чертах.

— О Коммерции доложил?

— Зачем? Я о нашем следственном эксперименте подробно рассказал и все.

— Главное, Витя, о людях, которых я встречаю, никому ничего не говори. Их ведь за встречи со мной и убить могут. Просто так, на всякий случай. Профилактически.

— И Помидора? — ужаснулся Чекунов.

— А Помидора — в первую очередь. Боюсь, засветил я его.

— Кто может его убить?

— Да это просто делается, Витя. Рабочие-то — бывшие зеки. Слово за слово, ножи в руки, кто кого пырнул — поди разберись.

— Что же это делается! — закричал Чекунов.

— Пока не делается. Пока я просто предполагаю, как может быть.

— Я ничего не понимаю, — горестно признался Чекунов. — Что происходит на самом деле?

— Прокручивают страшную, отвратительную и циничную комбинацию, Витя. На карту, видимо, поставлены миллионы, и они не хотят их проигрывать.

— Кто, Александр Иванович?

— Если бы я точно знал. Окружение уже нащупывается, но главные охотники и их настоящая жертва в тени. Я не знаю здешних, вот беда! — Смирнов от избытка чувств кулаком ударил Чекунова по спине. Мотоцикл вильнул.

— Разобьемся, Александр Иванович! — предупредил Чекунов.

— Не разобьемся, Витя. Главное, чтобы ты меня не предал. Предашь — и меня не станет, и от тебя, опять же на всякий случай, избавятся.

12

Хвастал лейтенант Чекунов. В Нахту они прикатили ровно в четыре, в шестнадцать ноль-ноль, как говорится. Глухарей по-братски разделили. Смирнов готовился к срочному визиту. Но пока умывался, пока переодевался, параллельно с жадностью откусывая громадные куски от отравленного глухаря, пока наводил последний марафет — форма же! — подсыпало к пяти.

Ровно в пять он вошел в приемную районного прокурора Савостинова В. В.

— Владимир Владимирович у себя? — вежливо осведомился он у немолодой и унылой секретарши.

— У него посетитель.

— Не можете ли вы доложить, что подполковник Смирнов просит его принять по очень важному делу?

— Не могу.

Смирнов зло плюхнулся на просительский стул.

Дамочка в слезах вымелась из кабинета. Минут через пятнадцать. Не спросясь, Смирнов рванул в заветную дверь. Владимир Владимирович стоял над столом и освобожденно, разводя в стороны согнутые в локтях руки, потягивался. Ну, и дурак же ты, Смирнов! Не вовремя вошел. Но деваться некуда, начал:

— Здравствуйте, Владимир Владимирович, и извините, ради Бога, за бесцеремонность. Но, как говорится, дела не ждут.

— Дела-то как раз ждут, — уже усевшись за стол, сказал прокурор. — Это люди не ждут.

— Еще раз простите, Владимир Владимирович.

— По какому вопросу ко мне, Александр Иванович?

Не по вопросу, а с разговором. Нет, не получался контакт у столичного в меру раскрепощенного подполковника с молодым еще, а оттого и зажатым, по-провинциальному франтоватым прокурором (все как надо: отглаженный пиджак, застегнутый на все пуговицы, белая крахмальная рубашка, тщательно завязанный бордовый галстук).

— Не по вопросу, Владимир Владимирович, а скорее с вопросами.

— Ну, и…?

— Что, ну и…? — разозлился Смирнов.

— Задавайте ваши вопросы, Александр Иванович.

Не получился старт. Нет разгона, разгона нет — легкого, непринужденного, а потом — доверительного…

— По первым впечатлениям у меня складывается мнение, что убийство Власова не есть, как теперь выражаются философы-интеллигенты, самодостаточный акт.

— Я не философ. Можно проще и конкретнее?

— Я считаю, что это убийство из искусственно создаваемой серии, «одно из» …для того, чтобы спрятать, закрыть, замаскировать еще «одно из…», которое для убийц и является истинной целью…

— Слишком сложно для меня, Александр Иванович, — небрежно заметил прокурор. — Одно из, два из, три из… По-моему, версия с местью Ратничкина не так уж и плоха. И, по сути, она разрушает всю вашу умозрительную конструкцию «одно из». Где еще «одно из»?

— Будет, — мрачно пообещал Смирнов.

— Еще вопросы? — прокурор считал, что с первым вопросом покончено.

— Второй вопрос весьма деликатного свойства, Владимир Владимирович. Как я случайно узнал, вы в Нахте — человек новый. И, уж наверное, на нового прокурора в районе, где истинного профессионала на этом месте не было около двух лет, навалилась куча дел. Естественно, основное время у вас отнимает текучка, мелочовка, но позвольте вас спросить ответственно и конфиденциально: за восемь, кажется, месяцев работы здесь вам не довелось ли выйти, если не на само дело, то хотя бы на концы дела, крупного дела, очень крупного дела, за которым могут стоять весьма могущественные фигуры?

— Есть такое понятие — тайна следствия, — индифферентно заметил Владимир Владимирович.

— Господи! — не выдержал, взъярился Смирнов. — Да не о том я! Не нужны мне ваши тайны! Об одном спрашиваю: есть ли хоть малые приметы того, что здесь существует и активно действует преступная организация, постоянно наносящая государству многомиллионный урон?

— Скажу — нет, вы не поверите, вы уже в своей сыщицкой голове сконструировали эту организацию, — наконец-то улыбнулся Владимир Владимирович, — скажу — да, вы тоже не поверите, если я не представлю доказательств, которых у меня действительно нет.

— То есть — нет, несмотря на то, что я не поверю?

— Это вы сказали «нет», — во второй раз улыбнулся Владимир Владимирович.

— Значит, маленькое такое, еще не до конца уверенное в себе «да»?

— Это вы сказали «да», Александр Иванович.

Из Смирнова вышел пар: очень надоело все. И дело дурацкое надоело, и прокурор надоел, и Нахта надоела, да и сам себе надоел с этой идиотски выдуманной поездкой в нетронутые цивилизацией места к лучшему другу на побывку. От безнадеги энергично растер двумя руками усталое и слегка опухшее от усталости вялое свое лицо. Так, оттяжка времени. Ну и зачем тянуть? Он встал и сверху посмотрел на Владимира Владимировича. Спросил, требуя подтверждения:

— Считаете, что на Шипке все спокойно?

— Почему вы так решили? — негромко возразил прокурор.

Смирнов тотчас вернул зад на стул.

— Так чего же мы кота за хвост тянем? Опоздать можем!

— Александр Иванович, если честно, у вас кое-какие сведения со стороны?

Смирнов на мгновенье задумался, как аккуратнее ответить, и именно в это мгновенье раздался густой и длительно-требовательный телефонный звонок — местная вертушка. Владимир Владимирович снял трубку. Вертушка, даже местная, она и есть вертушка — орет, как репродуктор в общежитии:

— Здравствуй, Владимир Владимирович! — голос первого секретаря.

— Здравствуйте, Георгий Федотович!

— Столичный милиционер, случаем, не у тебя заблудился?

— Угадали, Георгий Федотович.

— Дай-ка ему трубку.

— Здравствуйте, Георгий Федотович.

— И здороваться не хочу! Куда это вы запропали, Александр Иванович? Вы хоть и не у меня на партийном учете, но какое-то уважение партийным органам оказывать должны.

— Георгий Федотович, честное слово, замотался…

— Да не оправдывайтесь, Александр Иванович, не в чем вам оправдываться. Это шучу я, шучу! И хочу напомнить: сейчас ровно шесть и пятница — рабочая неделя окончена. Так что приглашаю вас отдохнуть. Сбор через полчаса у райкома. Предложения принимаются, возражения — нет.

— Мне бы переодеться, Георгий Федотович, кое-что с собой прихватить…

— Все найдем на месте, Александр Иванович, — волево прекратил дискуссию партийный вожак. — Давайте-ка, прокурора.

— Владимир Владимирович, а ты не собираешься с нами?

— Дел невпроворот, Георгий Федотович.

— Ну, как знаешь! — Георгий Федотович положил трубку. Положил трубку и Владимир Владимирович. Продолжил с ходу прерванный разговор в несколько иной интонации:

— Если у вас есть серьезные и доказательные факты, позволяющие обвинить того или иного гражданина в злостном и корыстном нарушении закона, я готов выслушать вас, Александр Иванович, со всем вниманием.

— Да не о том я, прокурор, не о том!

— Тогда о чем же?

— Да о том, что не сегодня-завтра в Нахте кого-нибудь убьют!

— Кого убьют?

— Не знаю!

— Но знаете, что убьют. Странно все это, Александр Иванович!

— Я не знаком с людьми в городе и районе, Владимир Владимирович. Но по моим прикидкам, по той серьезности, с которой было организовано убийство Власова, я убежден, что следующей жертвой этой шайки станет человек, действительно мешающий им.

— Что за шайка, о которой вы говорите?

— Вероятно, вам о ней известно больше, чем мне.

— Вы даже знаете о том, что известно мне! Вы романтик и фантазер, Александр Иванович.

На этот раз Смирнов поднялся окончательно:

— Мне непонятна ваша позиция как прокурора.

— Позиция проста: стоять на страже социалистической законности и требовать кары тем, кто эту законность нарушает.

— Ну что же, стойте на страже, стойкий оловянный солдатик. — Смирнов развернулся и вышел, не попрощавшись.

* * *

Улица, где находилась прокуратура, была тихой, заросшей травой и подорожником посадской улицей, застроенной до революции зажиточными мещанами прочными жилыми домами с лабазами в полуподвалах. Брели неторопливые пешеходы, сидели на скамейках у ворот бабки и бабы, без особого визга играли дети.

И даже половой психопат — козел — на этот раз не нарушал гармонию полусельского существования. Тряся бело-желтой грязной бородой, он размашистой и уверенной рысью постепенно настигал суетливо убегавшую от него серо-черную козу с маленькими рогами и несчастными глазами. Козу, конечно, было жалко, но, во всяком случае, свершался естественный процесс.

Тихая улица привела Смирнова к отвратительной трассе. Стараясь идти подальше от интенсивного движения, он все-таки наглотался пыли, прежде чем достиг начальнического незакрытого с одной стороны каре.

У достопамятного райкомовского крыльца стояли три черные «Волги» и экспортного исполнения пассажирский «Рафик». В «Рафике» уже, оживленно хихикая, общалась молодежная часть экспедиции. «Волги» — ждали. Ждали главных. Также ждали главных и не совсем главные и приглашенные. Среди приглашенных Смирнов с легким изумлением увидел Казаряна, Торопова и Фурсова. От своих неудач хотелось на ком-нибудь отыграться. Под руку попали деятели искусства, киноискусства и литературы.

— Как всегда, мобилизованное и призванное советское искусство по зову сердца готово выполнить любое задание партии? — глядя на московскую троицу и широко улыбаясь, бодро вопросил-возгласил нехорошо веселый подполковник милиции.

— Не задирайся, мент, — попросил безгитарный сегодня Олег, а миролюбивый Казарян добавил ласково:

— Мы о нем заботимся, а он хамит. Я для тебя, Саня, свои запасные плавки прихватил.

Но мент не унимался, сильно был раздражен:

— Мы что — вчетвером танец живота исполнять должны?

— Скорее — танец в животе, — поправил его невозмутимый Олег.

— Пить, значит, будем до усрачки, а ты, завязанный, радоваться, — решил Смирнов и тут же прицепился к Фурсову: — Даже вчерашнее выяснение отношений с Тороповым не мешает вам, Владислав, совместно развлекать районный партийный актив? Или вы готовы все стерпеть, чтобы еще ближе познакомиться с деяниями и идеями нашего партийного руководства?

Вступая в борьбу по примитивному, но безотказному принципу «от такого слышу», Фурсов спросил:

— А вы-то что здесь делаете, Александр Иванович?

— Я-то? — задумался Смирнов. Подумав, ответил: — Сам не знаю.

— Оне изволят выходить, — предупредил Казарян.

Первым ступил на крыльцо, естественно, Георгий Федотович. Чуть отстав, следовал тучный и уже слегка неряшливый, карьера, надо полагать, уже пошла под гору, председатель райисполкома. Почти рядом с ним уверенно шагал, скоро догонит и перегонит, второй секретарь райкома — молодой, поджарый, быстрый в движениях, глаз хватательный. За спинами этой троицы двигалась кодла — человека четыре-пять рангом ниже.

— Большой выход, — прокомментировал Казарян.

— Что? — строго не понял Георгий Федотович.

— Вы — пунктуальны, — нашелся кинорежиссер.

Гостеприимный хозяин пригласил москвичей в свою «Волгу», но москвичей было четверо, а мест — три. Смирнов было рванул в сторону: в кодле он заметил гражданина в полувоенной одежде и посчитал его за того управделами, с которым он страстно желал говорить, но был перехвачен главной рукой района. Удержав его за рукав, Георгий Федотович пресек:

— Александр Иванович, нельзя…

Оставшиеся у главной «Волги» как бы и не заметили, что Олег Торопов, спокойно от них отойдя, влез в молодежный «Рафик», но сразу же ринулись занимать места по табели о рангах. В связи с наличием гостей Георгий Федотович устроился с водителем, мент у одного оконца, кинорежиссер у другого, а писателя зажали (крупны были мент и режиссер, крупны) посередине.

Нежно зажурчал ухоженный и хорошо отлаженный мотор, и тут Смирнов случайным взглядом узнал в шофере порученца. Шанс взбрыкнуть, кое-как разгоняя дурное настроение.

— Нет, с этим водителем я не поеду, — категорически заявил Смирнов.

— Вася прекрасный водитель, — успокоил его Георгий Федотович.

— Он с козлом справиться не может, а тут — автомобиль, — ворча, не унимался Смирнов.

— С каким еще козлом? — капризно поинтересовался секретарь.

— Первая жанровая картинка, которая мне бросилась в глаза в вашем районе, — с удовольствием приступил к рассказу Смирнов, — это половой акт, который вершили на крыльце райкома огромнейший козел и йоширская свинья. А ваш Вася, хотя акт и прервал, но козла не сбросил, отступил.

Реакция секретаря была столь неожиданна, что Смирнов даже огорчился: Георгий Федотович радостно и горделиво хохотал.

— Это наш Зевс! — отсмеявшись, пояснил он. — Гордость и головная боль Нахты. Но силен, да?!

— Силен, — согласился Смирнов. — Вон, даже Вася не справился.

— А мы Васе — выговор, — решил резвун-секретарь. — Вы удовлетворены?

— Удовлетворен при такой жизни — козел, — сдался Смирнов. — Поехали.

Не имел он права здесь командовать. Вася в полуобороте посмотрел на Георгия Федотовича, который кивнул. Тогда поехали.

* * *

Смирнов, сомлев от наслаждения, лежал в обширнейшей мраморной ванне-бассейне. Ванна-бассейн находилась на маленьком плоскогорье, где единственным признаком цивилизации была дорожка из полированных гранитных плит, которая, уходя в заросли, вела неизвестно куда. Хотя известно куда. Не хотелось уже и думать, а потому Смирнов закрыл глаза надолго. Теплая, почти горячая вода в мраморной ванне была проточной: целебный источник, заботливо забранный в трубы из нержавеющей стали, наполнял ее, а ручеек, дно которого было живописно выложено ценными и красивыми камнями, уводил лишнюю воду к краю плато, а там уж как придется. Нежная и плотная струя, начиная от затылка, ласково гладила смирновский позвоночник, разгоняя дурное настроение, унося усталость, растворяя в пространстве и времени застарелый стресс.

— Подремали немного, Александр Иванович?

Над ним склонилось любящее лицо шофера-порученца Васи, которого он сегодня безжалостно закладывал.

— Есть немного. Уж так хорошо! — стараясь извиниться не извиняясь, суетливо заговорил Смирнов. — Спасибо тебе, Василий, ублажил старика!

— Все готово, Александр Иванович, только вас ждут.

Действительно, ждали. Закутанные в простыни солидные послебанные клиенты сидели на террасе обширного шале, а молодежь — восемь девок, один я — секретарь райкома комсомола и его инструкторши резвились в общем бассейне, выстроенном по мировым стандартам — тридцать на пятьдесят. Этот бассейн наполнялся тоже из целебного источника. Но, как подтвердили специалисты, менее целебного, чем тот, что наверху.

Смирнов в махровом халате присоединился к тем, что на террасе.

— Помогло? — поинтересовался Георгий Федотович.

— Заново родился, — признался Смирнов и посоветовал Олегу Торопову. — Тебе бы, Олег, с твоими нервишками там бы часок полежать.

— Не хочу, — ответил Олег.

— А я хочу, но не могу. Пива уже ведро, наверное, выпил, — признался Казарян.

Председатель райисполкома откликнулся, как девочка из анекдота, прыгавшая через веревочку:

— Одно другому не мешает!

Тогда Казарян не стал скрывать главную причину, по которой ему не хотелось в ванну:

— Лень.

— Люблю работников искусств за искренность, — обрадовался Георгий Федотович и вдруг грозно удивился: — А почему темно?

И впрямь темно. Незаметные сумерки плавно и быстро перешли в поздневечернюю полутьму.

— А почему темно?! — столь же грозно удивился Вася-порученец, обращаясь в никуда. Столь же грозно, но значительно громче. Его слова были подобны божескому приказу «Да будет свет!», ибо незамедлительно в шале, на террасе, над бассейном и в декоративном кустарнике вспыхнул свет. Абажуры и торшеры в самом шале, светильники на террасе, маленькие прожектора над бассейном и круглые матовые фонари в кустах.

— Ура!! — вскричала в бассейне жизнерадостная молодежь.

— Ура! — поддержал их Владислав Фурсов и, скинув простыню, нырнул в бассейн.

— Какой непосредственный и веселый, а? — поделился с Олегом впечатлениями о писателе Георгий Федотович.

— Угу, — согласился Торопов, — как и его тесть Дмитрий Федорович.

Не стал расспрашивать про фурсовского тестя секретарь райкома: знал, кто такой Дмитрий Федорович, понимал, что не следует давать повод Торопову для шокинга местного значения, и поэтому обратился к Смирнову:

— Как, на ваш взгляд, Александр Иванович, работает наша милиция?

— Весьма оперативно, — поначалу доброжелательно отметил Смирнов и добавил: — Информирует партийные органы о речах и поступках некоторых, как ей кажется, важных, приезжающих в ваш район, площадь которого равна Бельгии.

— Бенилюкса, — по привычке поправил Георгий Федотович. — И откуда же у вас такие сведения?

— От вас.

— Не понял.

— А чего тут понимать? Фразочка-то по телефону о том, что я пока на партийном учете у вас не состою, сказана была мною капитану Поземкину.

— А ловко вы все сопоставляете! — похвалил Смирнова секретарь.

— Профессия у меня такая — все сопоставлять. — Смирнов встал, скинул халат и перед тем, как окунуться в бассейн, спросил: — Девицы-то на всякий случай? Вдруг московский мент по пьяни или глупости начнет к ним приставать с гнусными предложениями?

— Успокойтесь, Александр Иванович. Девушки наши скромные и переборчивые.

— Следовательно, на меня, старика, не клюнут? Гора с плеч! — Смирнов подмигнул секретарю и глянул на Торопова: — Олег, искупаемся? Ты помоложе, песни поешь, в милиции не работаешь, может, на тебя клюнут?

— Они на знаменитого писателя клюнули, — наблюдая за действием в воде, сообщил Торопов, но простыню скинул. — Что ж, Саня, в бой — отбивать!

Вдвоем они одновременно нырнули с борта и, хорошо ориентируясь в подсвеченной воде, поплыли почти по дну, маневрируя, чтобы не задеть, меж весело шевелящихся, как бы подвешенных, милых женских ножек. Прямо-таки подводный слалом. Вынырнули, наконец, помотали головами, осмотрелись.

Фурсов обучал блондинку с хорошей кожей стилю баттерфляй. Не подумав, Смирнов решил продекламировать известный хулиганский стишок:

— «Стиль баттерфляй на водной глади нам демонстрируют две…»

— Саня! — вовремя и не вовремя прервал его Олег. Блондинка, похоже, ничего не поняла, но Фурсов отреагировал сурово:

— Не ожидал я от вас, Александр Иванович!

— А я от тебя, Владислав! — тут же получил писатель от Олега: — Молодожен, а девушек хватаешь, как с голодухи.

— Владислав Константинович меня снизу слегка поддерживает! — вступилась за писателя блондинка.

— А можно я сверху? — двусмысленно предложил Олег.

— Сверху плавать не учат, — возразила интеллектуальная блондинка.

— Я вовсе не плавать учить вас буду!

— Какие вы пошлости говорите, Олег! — оживленно и бодро возмутилась блондинка.

А Смирнов уже плавал. Четыре раза в одну сторону, четыре — в другую. От стенки до стенки. Четыреста метров, минут двадцать. Устал. По лесенке выбрался на бортик, отряхнулся, как пес, вытерся неизвестно чьим полотенцем и вдруг ощутил, что он еще молод, здоров, как бык, и бешено хочет действия.

Но действовать ему не позволили. На террасу вышел тучный предисполкома и запретительно махая руками, объявил:

— Ужинать, ужинать, ужинать, ужинать!

…Предчувствуя, Смирнов за ужином тайно манкировал. Он умел это делать: пить воду так, что все опасались, как бы не перебрал с водкой милиционер. И наедаться не хотелось: уж больно хорошо было ощутить себя в стопроцентной физической форме. Ложку салата, чтобы тарелку измазать, кусочек красной рыбки — водку закусывал, кусочек медвежатины, кусочек птички… А горячее холую тихо вернул.

Остальные взбодрились прилично. Мужская часть, поддав как надо, уже с псевдоотеческими улыбками стала поглядывать на молодую комсомольскую женскую поросль. Но комсомолки жаждали эстетических наслаждений. Тоже хорошенько приняв, девицы разрумянились, возбудились и, забыв на вечерок табель о рангах, стали настойчиво и даже тиранически требовать:

— Теперь пусть Олег споет!

— Он новую песню сочинил про директора нашего леспромхоза!

— Олег, ну, Олег! Ну что вам стоит?

— Мужчины, ну, попросите и вы его!

Особенно стремилась к искусству блондинка, которая и в одежде была хоть куда. Она умоляюще смотрела на Олега, одновременно кидая требовательные взгляды на второго секретаря. Наконец, второй секретарь, взглядом же посоветовавшись с Георгием Федотовичем и получив молчаливое согласие, раздумчиво предположил:

— А почему бы вам, Олег, действительно не спеть?

— Гитару, братцы, с собой не захватил! — ликующе признался Торопов.

— Вася… — страдальчески позвал первый.

И был день второй. Была, была гитара! Возникнув как бы ниоткуда в руках Васи, она перекочевала на колени Олега, который с интересом профессионала осмотрел ее и, удовлетворенно хмыкнув, стал подтягивать колки. Наладив инструмент, он отсутствующим взглядом осмотрел всех и согласился:

— Ладно, — и, тронув струны, предварил: — «Деревянный самовар».

Олег пел, а Смирнов решил осмотреть, наконец, помещение. Драгоценное дерево, гранит, мрамор, бронза, хрусталь…

Кого, кого же должен осчастливить деревянный самовар? Покончили с деревянным самоваром. Начальники вежливо поаплодировали, сделав вид, что все так и задумано, а девицы опять взвились:

— Олежек, теперь «Баклан на стреме»! Ну, Олежек!

— Нет уж, нет уж! «Вася в бане»!

— «Штрафбат»! «Штрафбат»!

— «Цветы с Эльбруса»!

Оказалось, что наиболее передовая часть женского населения районного центра Нахта хорошо знакома с творчеством подпольного певца. Георгий Федотович с некоторым даже отвлеченным любопытством рассматривал своих дамочек.

— Сейчас бы песню спеть о подполковнике Смирнове, — мечтательно сказал Олег Торопов и посмотрел на подполковника Смирнова. — Но, к глубокому моему сожалению, я еще не успел сочинить ее. Неплохо бы она сейчас прозвучала, а Саня?

— Ты ее не сочинил, Слежек, — мягко напомнил Смирнов.

— Завтра сочиню, — пообещал Торопов и объявил: — «О вреде табака».

Все слушали о том, как директор леспромхоза бросал курить. Вдруг рядом со Смирновым возник Вася и, клонясь к милицейскому уху, прошептал:

— Вас, Александр Иванович, там Поземкин спрашивает.

Первый секретарь он потому и первый, что должен все видеть, все слышать, все замечать, все подмечать и делать выводы. Несмотря на порядочное отдаление, Георгий Федотович усек разговор Васи со Смирновым и спросил демократически негромко, чтобы не мешать песне:

— Что там, Вася?

— Поземкин, Георгий Федотович. Посоветоваться с Александром Ивановичем.

— И со мной, — принял решение секретарь и выбрался из-за стола.

* * *

Поземкин в холле стоял, хотя присесть где было: кресла у двух низких столиков, кресла у холодного сейчас камина. Поземкин стоял, потому что сидеть здесь ему было не по чину. Сел только после приглашения Георгия Федотовича:

— Садись, Поземкин. Садись и излагай.

Сидеть на краешке низкого кресла крайне неудобно, но Поземкин, понимая, что иначе нельзя, сел именно так. И руками развел, извиняясь:

— Излагать-то вроде бы и нечего, Георгий Федотович.

— Тогда сообщай, — подбодрил капитана благодушный секретарь.

— Ратничкина в городе видели, — в одной фразе изложил всю информацию Поземкин.

— Где, когда? — быстро спросил Георгий Федотович.

Поземкин глянул на свои наручные часы и доложил:

— Час двадцать тому назад у тракторного парка недалеко от моста через Змейку.

— Парк и Змейка, наш ручей, на самой окраине, — пояснил Смирнову Георгий Федотович. И опять к Поземкину: — Меры приняты? Район оцеплен?

— Так точно! Задействован весь личный состав и народная дружина. Второй час идет тщательное прочесывание лесного массива, в котором, вероятнее всего, спрятался Ратничкин.

— Привлеки пожарных, привлеки райкомовскую охрану, скажешь, я распорядился, комсомольский актив подними…

— Комсомольский актив здесь, — перебив, невинно напомнил Смирнов.

— Комсомольский актив подними, — упрямо повторил Георгий Федотович. — И чтобы муха вылететь не могла из этого массива.

— Так точно, — опять согласился Поземкин.

— Действуй, — дав генеральную линию, секретарь посчитал свою руководящую миссию завершенной. Пойдемте, Александр Иванович, Гриша теперь сам во веем разберется.

И не оглядываясь, пошел в обеденный зал.

— Я на минутку задержусь, Георгий Федотович, — сообщил его спине Смирнов.

— Ну-ну, — опять же не оборачиваясь, полусогласился секретарь.

Смирнов дождался, когда неторопливая фигура хозяина исчезла за двухстворчатыми дверями, и задал свой вопрос:

— Кто видел Ратничкина?

— Петро Арефьев.

— Кто такой?

— Как раз из райкомовского ВОХРа.

— Он же по должности при пугаче. Что же не пальнул?

— Охранники оружие сдают сразу же после дежурства. А он как раз после дежурства домой шел.

— Где он сейчас?

— На прочесывании. Вместе со всеми.

— Добудешь мне его, — решил Смирнов и спросил: — Ты на чем, Гриша?

— На «газоне».

— Мне местечко найдется?

— Я один за рулем. И шофера своего в цепь погнал.

— Обожди, я кителек и фуражку накину…

Поземкин выбрал какую-то кратчайшую дорогу к тому лесному массиву, в котором ловили злодея Ратничкина. Лучше бы не выбирал: малоотрессоренный «газон» делал из московского подполковника таежную отбивную. Кидало вверх-вниз так, что в свете фар поочередно были видны вершины вековых сосен и черные ямы на так называемой дороге.

— Нам дороги эти позабыть нельзя… — попытался было спеть Смирнов и был наказан: в самом прямом смысле слегка прикусил язык. Стал осторожнее — заговорив, рот широко без надобности не открывал: — На кой черт ты народ поднял, Гриша?

— Я же говорил, Александр Иванович. Прочесывается массив.

— Ты, Поземкин, этот массив хоть прочесывай, а хоть причесывай. Полезность от этого одна: никакой полезности. Я в этом лесу ночью в метровую щель в вашем оцеплении уйду.

— У нас пять собак, — похвастался Поземкин.

— Собак, я думаю, у вас значительно больше, — заметил Смирнов и добавил: — А еще больше необученных балбесов в цепи, количество которых собьет с панталыку любую, даже хорошо натасканную собаку.

— Но ведь делать что-то надо! — жалобно сказал Поземкин.

— Вот ты и делаешь что-то. А делать надо — дело. Скоро доедем-то?

— Еще километра полтора-два.

И точно: вскоре сквозь поредевший лес стал просматриваться обширный и высокий костер. Видимый поначалу как большой источник света, он по приближении превращался в таинственное таежное чудище, бешено размахивавшее оранжево-красными флагами в своем непредсказуемом танце.

Свободный огонь манил: у костра стояли люди — человек пять-шесть — и неотрывно разглядывали извивавшиеся языки пламени.

— Ратничкин, значит, вас видит, а вы его — нет, — кряхтя нарочито, сказал, вылезая из «газона», Смирнов. — Господи, счастье-то какое! Отмучился!

— Костры только у командно-сборных пунктов, — пояснил Поземкин, заглушив мотор. — Цепь — в пятистах метрах отсюда. А прочесывают мои и народная дружина.

Смирнов подошел к костру и вытянул к огню ладони. Вовсе нехолодно было, просто хотелось потрогать пламя. Все-то мы — язычники с Огненной земли. Но пламя, как и положено, укусило: Смирнов отдернул слегка прихваченные руки и учуял запах паленой свиньи. Это волоски на тыльных сторонах его ладоней. Посему разозлился и строго потребовал у подошедшего Поземкина:

— А ну давай сюда твоего наблюдательного Арефьева!

— Сейчас распоряжусь, чтобы нашли.

* * *

Нашли бойца ВОХРа Петра Арефьева нескоро. Сначала Поземкин ждал, когда подчиненные его найдут, потом сам отправился на поиски. Сам и нашел. Оттого, что перетрудился, был раздражен и, поставив бойца ВОХР напротив подполковника Смирнова, без доброжелательства распорядился:

— Обо всем, что видел, доложишь товарищу подполковнику. Все в подробностях, чтобы ничего не пропустил! И, главное, точно, все как было. Понял, Арефьев? Главное, чтобы точно!

Думал Смирнов, что боец ВОХРа при здешнем дефиците на рабочие руки либо старичок, либо мальчишечка. А перед ним стоял заматеревший сорокалетний амбал. Расставив ноги на ширину плеч, амбал, чуть наклонив голову, из-под бровей мутно смотрел на подполковника. Скорее всего еще один бывший вертухай. Везло Смирнову, везло.

— Куда вы шли, Арефьев, когда увидели Ратничкина? — без предисловий начал Смирнов.

— Домой.

— А где вы живете?

— В третьем квартале.

— Не понимаю, — признался Смирнов.

— Это квартал сразу же за поворотом, за закусочной, — пояснил Поземкин, — эти дома государственные, а не частные.

— Вы ведь сегодня в райкоме дежурили?

— Так точно.

— Что ж так странно домой шли?

— Я ж не с работы шел. Я от земели шел. Он механиком в тракторном парке работает.

— Вы что, ему по работе помогали?

— Честно сказать, мы после работы решили выпить, — признался Арефьев.

— В честь чего?

— Да уж не знаю. Просто так.

— И когда вы решили вместе выпить?

— Да сегодня и решили.

— Где решили?

— Он, идя на работу, ко мне на дежурство заскочил.

— Как зовут земелю?

— Жабко Роберт Федосеевич.

— Где живет?

— Да рядом со мной.

— Что ж за семь верст киселя хлебать? Дома бы и выпили.

— А жены?

— Причина, — согласился Смирнов. — Тогда в закусочной, а?

— Неудобно, я в форме. Да и опять же — жены. Не дай Бог, заглянут. Уж лучше на природе безбоязненно, с расстановкой.

— Ну, и выпили?

— Обязательно!

— Сколько?

— Пол-литра с четвертинкой на двоих.

— Выпили вы, захорошело, вам бы вдвоем мирно домой идти, громко обо всем беседуя… Почему вы один возвращались?

— Поссорились.

— Из-за чего?

Наконец, не вытерпел Поземкин, ручками развел от удивления.

— Александр Иванович, что ж вы его о Ратничкине-то не спросите?

— Из-за чего поссорились? — не обратив внимания на поземкинский стон, повторил Смирнов.

— Так это уж наше дело.

— И мое, — тихо надавил Смирнов. — Ну?

— Из-за бабы, — отвернувшись, сообщил Арефьев.

— Из-за какой бабы? — подначивая, опередил Смирнова Поземкин.

Арефьев переводил взгляд со Смирнова на Поземкина, не зная, что делать.

— Из-за какой бабы? — без всякого выражения повторил поземкинский вопрос Смирнов.

— Из-за Матильды из закусочной.

— Так кто же ее избранник? — вдруг злобно осведомился Смирнов.

— Оба клинья подбиваем.

— В этом-то я не сомневаюсь, — Смирнов слегка успокоился. — А она кого из вас выбрала?

— Она ко мне неровно дышит. Вот Робка и взвился.

— Подрались хотя бы? — азартно поинтересовался Смирнов.

— Это он-то? Со мной-то? — искренне удивился Арефьев. — Да я его одной правой…

— Раз вы в себе такую силу чувствуете, тогда уж одной левой.

— Я — левша, — признался Арефьев.

— Много говоришь, Арефьев, а толку от твоих разговоров никакого, — укорил Поземкин. — Давай про Ратничкина рассказывай.

Смирнов вновь вернулся к костру, на этот раз осторожнее. Постоял до тех пор, пока не зарделось, не заполыхало, как будто сам покраснел от неловкости, лицо, потом повернулся, на минуту закрыл глаза, отвыкая от немыслимой яркости, открыл их, наконец, спросил:

— Гриша, ты мне «газон» на полчасика одолжишь?

— Одолжить-то одолжу. А зачем?

— Ты тут постоянно руководить должен, вот и руководи. А мы с Арефьевым к тракторному парку смотаемся, посмотрим, как дело было. Дорога-то до этого вашего парка приличная?

— Вполне, — откликнулся Арефьев.

— Ключи, — напомнил Смирнов Поземкину, и тот передал ему ключи от «газона». Уж на ходу Смирнов приказал Арефьеву: — Пошли со мной.

— Может, и я с вами? — попросился Поземкин.

— Не отвлекайся, Гриша, — посоветовал Смирнов и влез в «газон».

— Куда? — спросил Смирнов у сидящего рядом Арефьева.

— Прямо пока. Когда поворачивать — скажу.

Смирнов старался противу своей лихаческой натуры не гнать, но дорога была действительно неплоха. Имело смысл продолжать разговор:

— В ВОХРе-то давно?

— Да уж девятый год.

— Это когда тебя из ВВ уволили в запас?

— Именно.

— Здесь служил?

— Поблизости.

— В каком чине и с какой должности демобилизовался?

— Старший лейтенант, зам. командира роты по строевой.

— И без колебаний, сразу же — рядовой боец ВОХРа?

— А ваше какое дело? — вдруг ощетинился Арефьев.

— Молчать! — командирским горлом рявкнул Смирнов. — Забыл с кем разговариваешь?!

Арефьев испуганно глянул влево. Приборная доска освещала блестящий козырек фуражки, твердый и непростой глаз, смотревший вперед, переливающийся погон с двумя просветами и двумя звездами. Выдавил из себя, чтобы не сразу показать лапки, которые уже кверху:

— А что я такого сказал?

— Даже не понял, что сказал, — тихо, как будто не орал только что, заметил Смирнов. — Ты не сказал, ты нахамил.

— Извините тогда!

В свете фар возник бесконечный забор из жердей, за которым на фоне менее темного неба плоскими силуэтами стояли трактора, комбайны, подъемники, грузовые автомобили.

— Направо, — подсказал Арефьев.

— Это куда же?

— К мостику, на котором я его увидел.

— Жабко? — наивно поинтересовался Смирнов.

— Да Ратничкина же!

— А мне пока туда не надо. Покажи, где вы с Робертом выпивали.

— Туда на машине не подъехать.

— Ты показывай, показывай, а я попытаюсь.

«Газон» осторожно полз по краю весьма крутого оврага. Дополз, потому что Арефьев твердо заявил:

— Дальше нельзя. Свалимся.

Смирнов поставил скособочившийся «газон» на ручняк, прихватил ключи, вылез на волю и осмотрелся, видя только небо и пирамидальные контуры еловых вершин. Спросил у невидимого Арефьева:

— Далеко до вашего лежбища?

— Метров двадцать. Пошли, — Арефьев зацепил Смирнова за предплечье и повел в темь. Арефьевская ручища была здорова, ох, здорова! — Здесь, товарищ подполковник.

Подполковник, хоть и прикидывался столичным начальником не от мира сего, мощный батарейный фонарь прихватил из «газона». Белый эллипс ослепительно возник на земле и беспорядочно заметался в поисках неизвестно чего.

— Так где же? — раздраженно спросил еще раз Смирнов.

— Так вот же! — обрадовался Арефьев, увидя в электрическом овале развернутую газету и еле заметные в траве папиросные окурки.

— Где же тара?

— Жабко бутылки и стаканы с собой унес. В сумке.

Смирнов присел на корточки и в свете фонаря начал подробное изучение остатков былой роскоши: щупал газету, рассматривал окурки, катал в пальцах непонятные бумажки, комочки и кусочки. Вздохнул, поднялся в рост, выключил фонарь, спросил в кромешной черноте:

— Ты какие папиросы куришь?

— Я вообще не курю. Это Жабко одну за другой, изо рта не вынимая.

— Жаль, что не куришь. Стрельнуть хотел. А закусывали чем?

— Плавлеными сырками. И у Жабко кусок колбасы был.

— Ну, что ж. Все понятно. Пошли к месту, с которого ты Ратничкина увидел.

— Темнота же!

— Не боись. Мы сейчас фары включим.

Осторожно шагая, добрались до «газона», и Смирнов включил фары на нижний свет. В световой дорожке объявились кусты и высокая жухлая трава.

— Вон здесь! — обрадовался Арефьев и кинулся к кустам метрах в пятнадцати.

Смирнов на малой скорости довел «газон» до Арефьева и кустов, спросил:

— А где мостик?

Плоский в свете фар Арефьев указал направление рукой:

— Вон в той стороне.

Смирнов развернул «газон», как надо, и перевел фары на дальний свет. Метрах в двадцати пяти — тридцати проклюнулся мостик через овраг. Истинно российский мостик, на соплях: разномерные доски, нелепые подпорки, в нескольких местах сломанные перильца с одной стороны…

— Ты, Арефьев, догнать его мог бы, а?

— Догонишь тут! Он уже на той стороне был, а там сразу чащоба…

— А может, просто испугался?

— Я — мастер спорта по самбо, — обиделся Арефьев, для убедительности презрительно фыркнул, сунул руки в карманы и сплюнул.

— В чем одет был, не запомнил?

— Ну, низ-то весь тюремный, это точно: бахилы, портки форменные, а сверху, правда, пиджачок. В полоску такой, деревенский.

— Во сколько это было?

— Пришел я к Жабко где-то без пятнадцати семь, в восемнадцать сорок пять то есть…

— А что ты друга своего все Жабко, да Жабко?

— Так поссорились же!

— Ладно. Давай дальше время.

— Выпивать начали в семь, наверное. За полчаса все прикончили. Потом ругались долго. Скорее всего в восемь, может, без пятнадцати я его и увидел.

— Все ясно, Арефьев. Садись в машину, — предложил Смирнов и открыл правую дверцу. Арефьев сел и поинтересовался деликатно:

— А что ясно?

— Что ты — молодец, — шутя или на шутя — не понять, отметил Смирнов и глянул на свои часы. — Ого! Скоро двенадцать! Я сейчас в гостиницу отдыхать, а ты потом «газон» Поземкину отгонишь. Водить умеешь?

* * *

В каре цивилизованных домов горели добротные фонари, освещая ухоженную культурную поросль и одноразмерные посаженные садовником липы.

— Там где чисто и светло, — машинально, проводив взглядом красные задние огни «газона», пробормотал Смирнов, ни к селу, ни к городу вспомнив Хемингуэя.

Нет, не напрасно. Тут же началось действо из «Фиесты»: подкатили три черных лимузина и микроавтобус с шумными пассажирами. Кавалькада остановилась у начальнического дома, и из лимузинов вышли четверо вовсе нешумных клиентов, которые, взойдя на крыльцо, поднятыми ладонями поприветствовали оставшихся. Дождавшись, когда четверка исчезла за дверями, кавалькада сделала полукруг и остановилась у гостиничного входа. Вышло так, что Смирнов как бы встречал некую ответственную делегацию. Он и встретил — достал бумажку из кармана, развернул ее и начал читать на суржике:

— Дорогие товарищи, господа! Рад приветствовать вас в связи с прибытием на родную землю…

Сильно поддатые товарищи и господа вывалились из автомобилей. Те, кому положено: постояльцы Казарян, Фурсов, Торопов. И те, кому вовсе не положено: разошедшиеся вовсю, подпрыгивающие, перебегающие, машущие руками и беспрерывно щебечущие и кричащие разноцветные девицы. Подсобравшись, Казарян, вдохнув как можно больше воздуха, расправил грудь и строевым шагом направился к Смирнову. Не дойдя положенного, четко отрапортовал:

— Товарищ председатель государственной комиссии! Международный экипаж доставлен на родную землю в целости и сохранности.

Нет, не весь экипаж был доставлен в целости и сохранности. Среди девиц стоял с остановившейся счастливой слюнявой улыбкой на лице, с глазами, которые никуда не смотрели, как бы задремавший Олег Торопов.

— Они его развязали, эти суки! — понял Смирнов.

— Да что ты, Саня, беспокоишься? — пьяненькому Казаряну все казалось безмерно простым: — Завтра Олежек, отоспавшись, будет в полном порядке!

— Это ты будешь в полном порядке бесноваться, что его никак нельзя снимать. Как же ты не усмотрел, кинорежиссер сратый?

Подскакала блондинка, видно, была за главную, двумя руками уцепилась за смирновский рукав, слегка повисела на нем и кокетливо-пьяно спросила:

— Это вы нас суками обозвали?

— Сук, моя несравненная Мерилин, и без вас хватает! — отбрехнулся Смирнов.

— Правда, я на нее похожа? — страшно обрадовалась блондинка. — У меня снимок есть из иностранного журнала. Свою фотографию рядом положу — один к одному. А зовут меня Вероника. А вас — Александр Иванович.

— Ты зачем Олега напоила, Вероника хренова?

— Он все отказывался петь и отказывался. А как выпил, так запел, так запел! Он и сейчас нам споет! Олежек, петь будешь? — Олег утвердительно покивал пьяной головой. Вероника быстро спросила: — Ты в каком номере живешь, Олег?

Разорвав склеенные тяжелой слюной губы, Олег ответил с одним перерывом:

— В двести… пятом.

— Симка! — скомандовала Вероника. — В двести пятый за гитарой. Живо!

Шустрая Симка рванула в гостиницу. Рядом со Смирновым и Казаряном очутился Фурсов, истинно русское лицо которого не давало возможности скрыть восторг, ликование и внутреннее удовлетворение, охватившее обладателя этого лица.

— Все! — констатировал гуманный, как всякий писатель, Владислав. — Конец первой серии о супермене. Серия вторая — подзаборник!

Казарян, слегка встряхнувшись, сразу же ощутил неотвратимо надвигавшуюся опасность. Он кулаком ударил, небольно, себя по лбу и взвыл:

— Ну, если он съемку сорвет! Ну, если он съемку сорвет!

— Сорвет, и что тогда будет? — поинтересовался Смирнов.

— Ничего не будет, — упавшим голосом признался Роман. — Ничего.

Понимай, как хочешь. Смирнов принялся смотреть на молодых. Комсомольский вожак что-то прокричал обещающее честной компании из окна головной машины, и кавалькада двинулась в царство Франца, мужа Матильды. Визжа, как поросенок при кастрации, скатилась со ступеней шустрая Симка с гитарой в руках. Тотчас завизжали все девицы. От визга Вий-Торопов поднял веки, увидел гитару и обрадовался, как дитя:

— Гляди ты, моя гитара! И что ж мне с ней делать?

— Насри в нее, упившийся менестрель, — посоветовал Фурсов.

— А-а-а, писатель! — почти приветливо узнал его Торопов. — Я было подумал, что тебя партия с собой прихватила. Ты же здесь. Почему?

— Тобой любуюсь, — признался Фурсов. — Ни с чем не сравнимое удовольствие.

Девицы не столько разумом, сколько чувством, что все может случиться не так, как им хочется, ощутили надвигающийся скандал и мигом растащили в разные стороны двух мастеров слова.

— В закусочную! — зычно приказала блондинка-командир. — Там сегодня, слава Богу, Матильды нет. Любка дежурит, душа-человек. Олег, запевай!

Олег действительно пошел и действительно запел не свою, правда. Но строевую:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Железный танк не проползет,

Там пролетит стальная птица.

Пропеллер громче песню пой,

Неся распластанные крылья.

В последний час, в последний бой

Летит стальная эскадрилья!

Невольно подбирая под ритм песни шаг, стальная эскадрилья стальных и хищных провинциальных птиц выстроилась за Олегом и стройно двинулась в закусочную. Тихо-тихо заныло сердце, сладостно заныло. Девятнадцать лет ему, сорок второй год, плац училища, пыль из-под ритмично топочущей кирзы и…

— Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится… — самостоятельно и себе под нос спел Смирнов.

— Пойду и я в закусочную схожу, — решил Фурсов.

— Справь себе удовольствие, — понял его Казарян. Фурсов и пошел. Кутаясь в халатик, на крыльце гостиницы появилась Жанна. Спросила, хотя и знала:

— Развязали Лелика паскуды эти?

— А ты-то где была? — злобно спросил Смирнов.

— Так меня же в списке приглашенных не было!

— По нахалке поехала бы!

— Менты тоже любят после драки кулаками помахать? — недобро спросила Жанна и опять об Олеге: — Теперь, до тех пор пока не рухнет, от стакана не оторвется. Из наших с ними кто-нибудь пошел?

— Писатель, — сказал Казарян.

— Из наших! — презрительно заметила Жанна. — Он Олегу через жопу водку клизмой готов загонять, чтобы тот был полное говно, а он, писатель, — герой и молодец.

— Что делать, Жанна? — решил посоветоваться Казарян.

— С Олегом неделю, по крайней мере, ничего. График съемок переделывайте, Роман Суренович. Зато ваш оператор наверняка завяжет для контраста. Маленькая, но польза, — ночной холодок достал под халатом голое тело, она зябко передернула плечами. — Съемку на завтра отмените?

— Нет, — упрямо решил Казарян. — Пейзажи поснимаем, Наташины проходы и проскоки с дублершей. На завтра легких концов предостаточно.

— Пойду спать, — с неудовольствием сообщила Жанна и удалилась.

— И я, — солидаризировался с ней Казарян. — Если засну. Когда же мы с тобой поговорим, Саня?

— В Москве скорее всего, — понял Смирнов. — Пошли, я тоже, видно, умаялся.

…Из холодильника вытащил последнюю крайкомовскую, свинтил ей головку, принес из ванной гладкий двухсотпятидесятиграммовый стакан, налил его до краев — первый за эти сутки, из вощеного пакета двумя пальцами — остаточным запахом брезговал — вытянул кусочек барской рыбки и без раздумий и колебаний с первого захода выпил все двести пятьдесят.

Сполоснулся под горячим душком не чистоты ради, а чтобы быстрей в комплексе с дозой сморило, поставил свои звенящие наручные часы на шесть часов и улегся в ожидании сна. Но сон не подпускала одна мысль: сегодня ночью обязательно убьют кого-то, если уже не убили.

13

Ранним-ранним утром его обнаружила домохозяйка. Тезка великого пролетарского поэта прокурор Нахтинского района лежал в густой и высокой траве у самого забора. Он лежал в луже уже коричневой крови проткнутый метровым железным штырем. На шее был повязан алый пионерский галстук.

— Да… — сказал Поземкин.

— Да… — подтвердил следователь.

Фотограф суетился, щелкал, медэксперт ждал своей очереди, любопытные, слава Богу, были за забором. Труп любопытным не был виден — загораживали забор и работники правоохранительных органов, и поэтому они негромко обсуждали происшедшее. Стоял раздражавший милиционеров гул: обсуждали хотя и негромко, но, несмотря на ранний час, обсуждавших было до полусотни.

— Как вы думаете, когда это могло произойти, Эдита Робертовна? — спросил следователь у хозяйки. Сухая, прямая, с острым и недоброжелательным лицом Эдита Робертовна подумала и ответила твердо:

— Не знаю.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Вчера. Ровно без пяти минут семь вечера.

— Откуда такая точность?

— В семь часов по телевизору показывали кинофильм «Разные судьбы». У меня телевизора нет, и я пошла смотреть кино к Стефании Владиславовне. Соседке, — Эдита Робертовна широким жестом указала на дом, отстоявший от ее собственного метров на пятьдесят — шестьдесят.

— Когда вы вернулись домой?

— После кино мы пили кофе, разговаривали… — рассказывая, размышляла о времени Эдита Робертовна. — Я думаю, что где-нибудь в половине одиннадцатого.

— Владимира Владимировича уже не было дома?

— Не знаю. Дверь в его комнату была закрыта…

— На ключ? — перебил Поземкин.

Эдита Робертовна с непонятным удивлением посмотрела на капитана и ответила презрительно:

— Откуда я знаю?

— Вы за ручку не подергали? — продолжал донимать ее Поземкин.

— Я никогда без разрешения не дергаю ручек чужих дверей.

Понимая бесперспективность поземкинского метода, следователь спросил о другом:

— Когда вы подходили к дому, свет в его комнате горел?

— Нет.

— Это не обеспокоило вас? Вы не подумали, что он куда-нибудь ушел?

— Нет. Владимир Владимирович нередко ложится спать очень рано.

— Ложился, — поправил следователь.

— Ложился, — согласилась она.

Смирнов стоял у забора со стороны улицы и, положив подбородок на заборную жердь, слушал. Усмехнулся вдруг невесело: вспомнил, как почти на этом самом месте стираным комбинезоном висел пьяный, как зюзя, известный советский оператор Анатолий Никитский.

Блудливый милицейский глаз зацепил-таки Смирнова в толпе.

— Александр Иванович, что же вы в стороне? — запричитал Поземкин. — Честно признаюсь, не хотели беспокоить вас в такую рань, но если вы сами пришли… Помогайте, пропадаем…

Смирнов открыл калитку и вошел во двор. Поздоровался с хозяйкой.

— Здравствуйте, Эдита Робертовна, меня зовут Александр Иванович.

— Рада познакомиться, — откликнулась она. Смирнов был в джинсах, куртке, и поэтому вопрос ее был закономерен: — Простите, а вы — кто, Александр Иванович?

— Я-то? Вроде как консультант со стороны.

— Александр Иванович — подполковник милиции. Из Москвы, — быстро пояснил Поземкин.

— А я думала, что вы из съемочной группы! — призналась Эдита Робертовна.

— Это хорошо или плохо? — полюбопытствовал Смирнов.

— Хорошо, — твердо ответила она и посмотрела на Поземкина.

Фотограф отщелкал свое, отошел от трупа, уложил камеру со вспышкой в твердую кожаную сумку и спросил-сообщил:

— Я к себе пойду, чтобы побыстрее, а?

— Давай, давай, — добавил ему трудового энтузиазма следователь.

Не очень-то давал фотограф. Не спеша побрел по тихой мирной улице. Теперь очередь сидеть над тем, что было районным прокурором, пришла медэксперту.

— Вы его комнату осмотрели? — спросил у Поземкина и следователя Смирнов.

— Поверхностно, — признался следователь.

— Ну и? — поторопил Смирнов.

— Вроде бы ничего не тронуто, не взято. Никаких следов борьбы.

— А хозяйка?

— Хозяйка тоже так считает.

— Следовательно, только одна возможность: каким-то образом его выманили из дома.

— Весьма простым, — предположил следователь. — Постучался Ратничкин и сказал, что пришел сдаваться. По прикидкам, именно в это время его видели в Нахте.

— Видел, — поправил его Смирнов.

— То есть? — не понял следователь.

— Пока установлено, что видел Ратничкина в Нахте только Арефьев.

— Ну да, ну да, — согласился следователь с несущественной смирновской поправкой. — Весьма точно все ложится, Александр Иванович. Где-то без четверти восемь его видит Арефьев. Он отрывается от него: минут через пятнадцать-двадцать он здесь. Ждет еще минут десять-пятнадцать, пока стемнеет. Свет горит только у Владимира Владимировича. Ратничкин проникает во двор и стучит в дверь. Владимир Владимирович отпирает дверь и выходит на крыльцо…

— Дверь была закрыта на ключ? — перебил Смирнов.

— Мы никогда не закрывали входную дверь, пока кого-нибудь из нас не было дома. Когда я вернулась, дверь, как всегда, была открыта, — дала пояснения Эдита Робертовна.

— В любом случае он постучал, — настаивал на своем следователь. — А когда прокурор вышел, нанес ему удар, оттащил к забору и пробил штырем.

— И вдобавок повязал пионерский галстук, — дополнил Смирнов. — Имело ли смысл все это делать?

— Что — все? — недовольно спросил следователь.

— Волочить к забору, пробивать штырем, повязывать красный галстук.

— Месть, Александр Иванович, месть! С воровскими вызовом и показухой!

— В жестоком цейтноте времени, зная, что с минуты на минуту замкнется оцепление… Да он полный идиот, ваш Ратничкин, — Смирнов посмотрел на курившего следователя виновато и попросил: — Не дадите ли закурить? Вроде бы бросил, а сегодня прямо невтерпеж.

Следователь рассмеялся сочувствующе, достал старомодный кожаный портсигар и предложил Смирнову стройный ряд беломорин. Смирнов деликатно вытянул одну, подождал следовательской спички и от души сделал первую затяжку. Лучше, прямо-таки совсем хорошо. Смирнов привычно замял папиросу и осмотрел посветлевший мир.

Подошел медэксперт и сказал, не обращаясь ни к кому:

— Можно увозить.

— Он — сирота, воспитанник детского дома, — неожиданно резко заговорила Эдита Робертовна. — Кто его похоронит?

— Государство похоронит, — решил Поземкин.

— Он — маленький-маленький человек, а государство большое-большое. К кому мне обратиться, чтобы помогли похоронить Владимира Владимировича по-божески?

— Владимир Владимирович ничего общего с церковью не имел, — заметил следователь.

— Я тоже ничего общего не имею с вашей церковью. Я — католичка. Он был хороший человек и имеет право на божеские похороны.

— Обратитесь в райисполком, — морщась, посоветовал следователь.

— Пусть райисполком обращается ко мне, — сказала Эдита Робертовна и ушла в дом.

— Дама, — с уважением признал Смирнов. — Когда его похоронить можно будет?

— Хоть завтра, — ответил медэксперт. — Случай простой, я часа за два управлюсь.

Как раз в это время во двор вползал «Рафик» скорой помощи.

— Док, я к вам часика через три загляну? — попросился Смирнов и спохватился: — Извините за дока. МУРовская привычка.

— Ничего, даже красиво — по-иностранному! А что вы хотите знать? Кое-что я уже сейчас могу сказать. Правда, приблизительно.

— Лучше через три часа, но точно, — решил Смирнов. — Ну, ни пуха, ни пера вам!

— К черту, к черту! — прокричал в его спину следователь, а Поземкин в отчаянии взмахнул руками и взмолился:

— Александр Иванович, не уходите! Хотя бы план первоочередных мероприятий поможете нам составить!

— Первоочередное мероприятие — оно одно-единственное — поймать убийцу, — остановившись, назидательно произнес Смирнов. — Так что действуй, Поземкин. Ну, а в ментовку я загляну. Со временем.

Он стоял у стойки напротив Матильды и смотрел ей в глаза. Потом положил ладонь на ее запястье и сказал:

— Здравствуй, Тилли, радость моя.

— Добрый день, Александр Иванович, — Матильда еле-еле улыбалась. — Выпьете?

— Мать моя, раннее утро! — изумился Смирнов.

— Я уже и не знаю, какие у вас привычки, — Матильда мимо Смирнова посмотрела в дальний угол. Смирнов обернулся. За угловым столиком, уронив голову на столешницу, сидел и спал менестрель Олег Торопов. Гитара стояла, прислоненная к стене.

— Давно? — спросил Смирнов.

— Спит или сидит?

— Спит.

— Минут тридцать — сорок. Я на смену в шесть вышла, он еще сидел, на гитаре наигрывал. Потом народ ввалился с новостью страшной о прокуроре. Он услышал, попросил полный стакан, выпил за упокой души хорошего человека, сказал всем, кто здесь был, что они — собаки, готовые лизать руки любому, давшему кружок колбасы, и отключился. Местные бить его хотели, но беспамятного постеснялись.

— Повезло, значит, Олежке, — резюмировал Смирнов.

Матильда смотрела на него и ждала вопросов. Понимала, что он с вопросами пришел. Но все нарушил боевой, как петух, здоровенный и развеселый водитель скотовозки. Гремя подкованными сапогами, он прошел к буфету, полуударом плеча отодвинул Смирнова в сторону, положил две лапы-лопаты на стойку и шепелявым басом поделился своими ощущениями от посещения Нахты:

— Весело вы здесь живете! Как ни заеду — свеженький труп!

— Вы нехорошо говорите, — указала Матильда. — Вы говорите, как неумный человек.

Ощущая себя любимцем всего живого, шоферюга сначала постепенно входил в изумление, а затем сразу же вошел в приблатненную ярость:

— Ты, курва, знай свое место! На цырлах туда и обратно: котлеты и сто пятьдесят.

— Не хами, порчила, — тихо потребовал Смирнов.

— Ты! Фраерок! — тонким голосом — считал, что так больше унизит, воскликнул шоферюга и совершенно неожиданно сделал Смирнову шмазь — всей растопыренной пятерней провел по лицу.

Смирнов правым крюком так коротко ударил шоферюгу в солнечное сплетение, что Матильда и не поняла, что произошло. Она видела только, что шофер-здоровяк, согнувшись под прямым углом, пятился, не дыша, к ближайшему столику.

— Вы что ему сделали? — неодобрительно спросила Матильда.

— Вежливости научил, — объяснил Смирнов и сей же момент по ее глазам понял, что происходило за его спиной. Он сделал молниеносный шаг вправо, пропуская стул, который обрушился на ту часть стойки, где он только что стоял. Сиденье и четыре ножки разлетелись на составные и сломанные части, а правая нога Смирнова с крутого и стремительного разворота на левой нанесла шоферу-мстителю безжалостный удар по животу. На этот раз шофер не пятился, он летел через зал. Он долетел до стены и пристроился так, будто век там сидел.

— Вы его убили? — спросила Матильда.

— Я его пожалел, Матильда, — ответил Смирнов. — Поболит у него животик с недельку, и все пройдет.

Шоферюга не спеша отходил от шока. Смирнов склонился над ним, поинтересовался:

— Котлет-то уже, наверное, не хочешь?

— Не-е, — подтвердил шоферюга.

— Тогда езжай.

— Сейчас, — покорно согласился тот и медленно поднялся по стене, помогая спине обеими своими лапами-лопатами.

— И Бога благодари, что я тебе двести шестую не делаю, — Смирнов развернул шофера от стены, хотел было легким толчком направить его к выходу, но вдруг вспомнил главное: — Матильда, а сколько сломанный стул стоит?

— Двадцать семь рублей пятьдесят копеек.

— Советую тебе заплатить за этот стул, — сказал Смирнов. — Деньги-то есть?

— Есть, есть, — подтвердил шофер, вынул бумажник, вытянул три красненьких, протянул Смирнову.

— Ей, — Смирнов кивком указал на Матильду.

С трудом дойдя до стойки, шофер отдал деньги Матильде. Та протянула ему два с полтиной сдачи, и он, мало что соображая, со сдачей в кулаке двинулся к выходу. В дверях его осенило:

— Ты — мент! — крикнул он Смирнову и приступил к спуску по лестнице.

— Таких, наверное, только так и учить надо, — вдруг догадалась Матильда.

— Таких уже ничему не научишь, — грустно сказал Смирнов. — Разве что бояться. Да и то только тех, кто сильнее его.

— Вы хотели о чем-то меня спросить, Александр Иванович? — она первой начала серьезный разговор.

— Так точно, птичка моя.

О, Господи! Еще один! Этот шофер вошел вежливо, даже кепку снял. Осмотрелся, покашлял, поздоровался:

— Здравствуйте. Можно мне котлеты, Матильда?

— Можно, — сообщила она. — И сто пятьдесят?

Шофер малозаметно покосился на Смирнова и весьма неправдоподобно отказался:

— Да не-е! Сегодня не буду!

— Вы последний? — поинтересовалась Матильда.

— За мной на приемке — два часа профилактики, — подтвердил шофер.

Он с котлетами ушел подальше, и Матильда свободно сказала:

— Времени у меня сейчас много, Александр Иванович. Вопросы задавайте.

— ВОХРовца Арефьева и механика Жабко — знаешь таких?

Опять ямочки на щеках. Улыбка, вызванная непонятливостью Смирнова.

— Я знаю всех мужчин города Нахты. Они — мои клиенты.

— Все?

— Все, за исключением секретаря райкома и председателя райисполкома.

— Арефьев и Жабко — твои ухажеры?

— У стойки все мужчины становятся моими ухажерами.

— Я серьезно, Тилли.

— Арефьев пытался как-то за мной поухаживать. Он забыл, что держал за колючей проволокой моего отца. Я ему напомнила.

— Но, я думаю, это его не остановило?

— Это — нет. Я его остановила.

— Ну, а Жабко?

— Дурачок, — почти ласково сказала Матильда.

— Ой, смотри, Тилли! Где жалость, там и любовь!

— Это у русских. Ау меня где жалость, там и неуважение.

— А как они — дружат, часто вместе бывают, вдвоем выпивают?

— Они соседи. Один дом на две семьи. Изредка вместе выпивают.

— Жабко — дурачок, потому что глупый или потому что слабый?

— Потому что никакой. С одними — один, с другими — другой. Да, слабый.

— Сюда часто заходит?

— Каждый день, когда я дежурю.

— А когда другие дежурят?

— Не заходит.

— И в правду влюблен! — обрадовался Смирнов.

— Это его дела, — сухо заметила Матильда.

— А твои?

— Давайте за столиком посидим, — предложила Матильда. — Мне еще сутки на ногах.

Они устроились рядом с Олегом. Матильда принесла чайник и две чашки. Они пили чай. Хороший чай, Матильда постаралась.

— Почему чай? — выпив чашку, удивился Смирнов. — Ты же немка, кофе должна любить.

— Вы же русский, да еще москвич. Значит, чай любите.

— Кто здесь чай любит? — спросил страшным голосом Олег Торопов. Он оторвал голову от стола и шарил безумным взором по залу.

— Очнулся или так, проблеск? — спросил у него Смирнов.

— А про тебя песню так и не сочинил, — вполне разумно огорчился Олег.

— Еще сочинишь. Из штопора выйдешь и сочинишь.

— Нет. Уже не сочиню, — решил Олег, откинулся на спинку стула, положил руки на стол и, трижды сжимая-разжимая кулаки, опробовал их. Потом поднял и раздвинул пальцы. Тремор был, но небольшой. Устал, вернул руки на стол и попросил в проброс: — Плесника-ка мне, будь добра, Матильда.

— Надо ему? — спросила она у Смирнова.

— К сожалению, надо.

— Сколько?

— Пятьдесят, — решил Смирнов.

— А почему не сто пятьдесят? — закапризничал Торопов.

— Мне надо с тобой парой слов перекинуться, а от ста пятидесяти ты опять в отруб уйдешь.

Матильда принесла пятьдесят и, зная теперь московские алкоголические привычки, кусок черного хлеба. Олег смотрел на стакан долго-долго, а затем стал двигать его по столу в разных направлениях. Подвигав достаточно, придвинул к себе и, нечаянно нюхнув, попросил:

— Не смотрите на меня сейчас, пожалуйста.

Матильда снова присела за столик Смирнова. Они не смотрели на Торопова — не велел. Они не смотрели друг на друга — стеснялись, они смотрели в окно, за которым был поворот пыльной дороги.

Невидимый Олег вздохнул глубоко, гулко сделал одноприемный глоток и закашлялся. Кашлял долго. Откашлявшись, тяжело дышал. Звякнули струны, видимо, взял в руки гитару и, проверяя себя, чистым голосом запел не свое:

Отцвели уж давно хризантемы в саду,

Но любовь все живет в моем сердце больном.

На пороге закусочной стояла Жанна и слушала трогательный романс. Дослушала до конца и детским голосом предложила:

— Лягим в койку, Лёлик?

— Это из старого анекдота про сватовство советского генерала! — громко и ясно объявил Олег, радуясь тому, что с памятью у него все в порядке.

— Жанна, мне бы с ним поговорить… — сказал Смирнов.

— Через четыре часа, — безапелляционно решила Жанна. — Я специально со съемки отвалила, чтобы его уложить. Сейчас я его в номере уложу, на ключ закрою, а со съемки приеду и выдам его тебе для разговора. А сейчас все равно бесполезно. «Хризантемы» — это только миг между прошлым и будущим. Вон, смотрите, опять поплыл!

Действительно, поплыл. Гитара со стоном упала на пол, а подбородок Олега — на грудь. Руки свесились.

— Сейчас, сейчас, миленький! — засуетилась Жанна, пытаясь за талию приподнять Торопова. Но он уже был как бы без костей — не уцепишься.

— Я его доведу, — решил Смирнов. — А ты присядь. Выпить хочешь?

— Разве что нервы успокоить, — Жанна зевнула и села за стол.

— Что будете пить, Жанночка? — поинтересовалась Матильда.

— Коньячку бы граммов пятьдесят, Тилли, миленькая! — помечтала Жанна.

Матильда без слов пошла к стойке.

— Когда вы в гостях у прокурора были, о чем он с вами говорил? — спросил Смирнов у Жанны. Но ее голова была занята другим: пьяным Тороповым, своим отсутствием на съемке, коньяком, который сейчас выпьет, Нахтой, которая стала бешено ее раздражать. Ответила рассеянно:

— Да не помню я, Санек!

— Может, вспомнишь? — подхалимски попросил он.

— Может и вспомню, — для того чтобы отвязаться, пообещала она.

Коньяк Матильда подала в рюмке и конфеты принесла. Жанна медленно выпила и, пошелестев бумажкой, зажевала конфету.

— Почему все хорошие русские люди пьют? — ни с того, ни с сего спросила Матильда.

— От безделья, — сказала Жанна. — Спасибо тебе, Тилли, — положила три рубля на стол и предложила Смирнову: — Повели?

— Повели, — согласился Смирнов и, подойдя к Олегу, поднял его со стула, подцепив под мышки. Поднимать квашню без костей было необыкновенно тяжело, но когда Олег встал на ноги, в нем по непонятным причинам образовался некий конструктивный стержень, помогавший ему сохранять вертикальное положение. Он даже попытался нагнуться, чтобы подобрать с пола гитару, но это было сверх его сил. Смирнов с завидной реакцией сумел подхватить стремительного пошедшее головой вниз тело менестреля и вновь перевести в вертикальное положение. Держа его за талию, Смирнов предложил:

— Пойдем со мной, Олег. А гитару Жанна понесет.

— Действительно, — Олег удивился, что такая простая мысль не пришла ему в голову, и осторожно сделал первый шаг. С легким шатанием, но получилось. Второй, третий, четвертый. У дверей Олег осмотрел всех и счастливо отметил: — Действительно!

На лестнице пришлось, конечно, помочь ему. Идя ступенькой ниже, Смирнов придерживал его за талию. Сзади в полной готовности подхватить падающего на спину шла Жанна с гитарой.

До каре шли по нынешним возможностям недолго — минут пятнадцать. В благостном начальническом покое остановились отдохнуть, посадив отдавшего все силы бесконечному путешествию Олега на щегольской садовый диван.

Светило несильное невредное солнце, журчали под ветерком листья лип, птичка какая-то нежно чирикала. И надо же! Из гостиницы вышел писатель Фурсов с этюдником.

С пьяным только бы взглядами не встречаться. А встретился — пропал. Писатель встретился взглядами с пьяным бардом.

— Пэнтр! — завопил Торопов. — Пэнтр выходит на поиски неуловимой игры света и тени. Фурсов — Монэ, Фурсов — Ренуар, Фурсов — Сёра!

— Заткнись, пьяная тварь, — очень тихо сказал Фурсов.

— Я не заткнусь, мой милый Владислав, — почти продекламировал Олег, а Жанна, очень ровно аккомпанируя себе на гитаре, мужественно спела:

И вновь начинается бой,

И храброе сердце в груди,

И Ленин такой молодой,

И новый Октябрь впереди!

— И ты заткнись, киношная подстилка, — посоветовал писатель Жанне.

— Не зарывайся, паренек, — предупредил его Смирнов. — Я могу сделать тебе больно.

— Видите, сколь он бездарен? — обратился к городу и миру вольно сидевший на скамье Торопов. — Видите, сколь он однообразен? — голос народного певца окреп, мысли интегрировались ненавистью, и он уже произносил речь: — Граждане замечательного города Нахты, к вам обращаюсь я, друзья мои!

Отдельные посетители казенных учреждений пожилые пенсионные родственники районного начальства, отдыхавшие во дворе по утренней прохладе, детский контингент, свободный от обязанностей и забот, речью Олега Торопова заинтересовались, но одни от застенчивости, другие из осторожности, третьи по беззаботности приближаться не собирались: слушали издалека.

— Только что писатель Владислав Фурсов пытался заставить замолчать меня и нашу подругу Жанну. Боже, как это было беспомощно и пошло! И, главное, одно и то же. Как все его сочинения. Любое человеческое деяние есть поступок в проживаемой человеком жизни. Книга, настоящая книга — поступок вдвойне. В жизни реальной и в жизни вымышленной. Но может ли быть поступком книга, глазным пафосом которой является лозунг «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза»! Да она и так здравствует и процветает. Хотя, наверное, и получает дополнительное удовольствие, когда известные писатели, которых известными назначила она, осторожно и любовно лижут ей жопу…

— Безобразие! — донесся издалека слабый пенсионный вскрик.

— Молчать! — рявкнул Торопов, и все испугались. — Я еще не закончил речь. Бездарности кажется, что у нее есть все, чтобы стать талантом. Руки, ноги, голова, уменье водить пером по бумаге, заставлять вымышленных людей говорить, двигаться и сообщать нечто. Но бездарности, как и ее героям, нечего сообщить урби эт орби кроме лозунга «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза»! Жанна, давай!

И Жанна патетически повторила:

И вновь начинается бой,

И храброе сердце в груди,

И Ленин такой молодой,

И новый Октябрь впереди!

— Кощунство! — опять возник колеблющийся голосок.

— Молчать! — опять приказал Олег. — Последний пассаж.

Владислав Фурсов, не отрываясь, глядел на Олега и слушал все, что тот говорил:

— Последний пассаж, — повторил Олег. — На природу пэнтр Владислав Фурсов! — Где-нибудь ты найдешь чудесную полянку, приляжешь на траву, подложишь под голову этюдник и заснешь сладким сном, в котором твоя кисть будет творить на полотне равное Ренуару, Ван-Гогу и Врубелю. Но только не просыпайся, Владислав, не просыпайся!

Затихли все и всё. Кроме шелеста листьев и чириканья птичек. Фурсов глянул на уже прикрывшего утомленные глаза Олега и, не торопясь, двинулся к выходу из цивилизованного прямоугольника. Искать чудесную полянку, наверное.

— Дальше поведем? — посоветовалась Жанна со Смирновым.

— Обязательно. С него портки и башмаки снять — он сразу себя пьяным почувствует и прилечь захочет, — решил Смирнов. — Взялись, Жаннета!

Взялись. Поднять-то, подняли, но в этот раз барда кидало из стороны в сторону. Смирнову пришлось перекинуть правую руку Олега себе через шею и, чтобы умолить барда держаться за эту шею покрепче, страстно шепнуть ему в ухо: «Обними, приласкай, приголубь, поцелуй!» — из старинного романса. Олег заулыбался, поняв шутку, и в благодарность держался за Смирнова крепко.

Но подполковник шибко умаялся. Кинув Торопова на кровать в его номере, присел на стул и долго не мог отдышаться. И Олег отдыхал. Раскинув по одеялу руки и упершись затылком в стену. Жанна положила гитару на стол и спросила Смирнова:

— Ты один с ним справишься? А то меня машина ждет.

— Езжай, — разрешил Смирнов и стал стягивать с Олега сначала башмаки, а потом портки. Жанна проследила за началом этой нелегкой операции, решила, что все в порядке, и ушла. Смирнов стащил с Олега и куртку. В майке, в трусах и носках Торопов почувствовал себя свободным, отчего вольнолюбиво шевелил пальцами ног.

— Спать будешь? — спросил Смирнов.

— Не-е, — бойко отозвался Олег.

— Тогда поговорим.

— Рано, — возразил Олег и поднялся, с трудом удерживаясь за низкую спинку кровати. Постоял, оторвался от спинки, и как канатоходец, просчитывая каждый шаг, добрался до одежного шкафа, открыл его и, уже не бережась, рухнул на колени перед дорожной сумкой, стоявшей внизу. Он не искал, не рылся в рубашках и трусах, он очень хорошо знал, где это находилось. Он вытащил большую с черной этикеткой бутылку «Посольской» и робко прижал ее к груди.

— Значит, знал, что здесь запьешь? — спросил Смирнов.

— Знал, — ответил Олег и протянул бутылку Смирнову, чтобы самому по рассредоточенности не разбить. — Стаканы вон в той тумба не третьей полке.

Смирнов поставил бутылку на стол, достал стаканы, достал пачку печенья, два яблока (одно надкусанное), расставил тарелки, положил для порядка ножи, чтобы яблоки культурно чистить.

— Может, сначала все-таки поговорим? — опять заканючил Смирнов.

— Нет, — уже командовал менестрель. — Сначала выпьем.

Бороться было бесполезно. Тогда Смирнов внес разумное предложение:

— Тебе — пятьдесят, а мне с устатку — сотку.

— И мне сотку! — закапризничал Олег.

— Я знаю, сколько тебе сейчас надо, а ты не знаешь.

— Водка моя, сколько хочу, столько и пью, — вдруг загордился Олег.

— Ты еще у меня тут повыступай! — разозлился Смирнов. — Будешь капризничать — вылью твою водку в раковину! Сказано — пятьдесят и получишь пятьдесят!

— Ну, хоть пятьдесят налей. Только побыстрее!

Подавив восстание, Смирнов справедливо разлил, как было договорено. Олег цапнул свой стакан, хотел сразу же хватануть, но, вспомнив, что его сюда доволок на себе Смирнов, произнес короткий, но благодарственный тост:

— За твое здоровье, Саня.

И некрасиво выпил. Чавкая, откусил от яблока, пососал откушенный кусок, вынул его изо рта двумя пальцами и положил на тарелку. Противно было пить под такую картинку, но Смирнов выпил.

— Налей еще, — попросил Олег.

— Сейчас, — пообещал Смирнов, поднялся, осторожно перевел барда со стула на кровать, положил на бочок, снял с него носки, вырвал из-под него одеяло, прикрыл им страдальца и предложил: — Отдохнешь немного и еще налью.

— Не обманешь? — спросил Олег, сжимаясь в калачик и закрывая глаза.

— Не обману, — твердо сказал Смирнов и стал ждать, когда Олег заснет. Ждал не долго: клиент трижды дернулся, дважды простонал жалобно, а потом глубоко и ровно задышал. Заснул. Часа на три-четыре, не больше.

14

С чувством исполненного долга Смирнов позволил себе постоять под солнышком пяток минут. Чудесно было, томно. Потяжелели веки, притупились мысли, активно существовала и требовала малого действия лишь одна. А ну их всех! С трудом отряхнувшись от нее, Смирнов посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. До визита в больницу час пятнадцать. Рано.

Решил заглянуть к управделами райкома партии. Впустили с трудом, только с помощью порученца Васи: у Смирнова не было с собой партбилета.

Табличка была хороша: бордо с золотом. По бордо золотом: «Управляющий делами районного комитета КПСС тов. Лузавин Э. С.». Смирнов постучал. Не приглашали. Постучал еще. Дверь приоткрылась, и в щели появилось удивленное хорошенькое девическое личико:

— А почему вы просто не зайдете?

— Я думал, что дверь напрямую к нему, — признался Смирнов.

— А вы — подполковник Смирнов! — радуясь своему всезнанию, сказала девица.

— Это ты меня вчера в окно видела, — применил дедуктивный метод подполковник, — когда я в машину секретаря влезал. Что подполковник приехал, тебе начальник сказал, а из пассажиров первой «Волги» ты только меня не знала. Теперь к делу: как тебя зовут?

— Луиза, — немного стесняясь, призналась она.

— Ты не стесняйся, очень даже красиво — Луиза, — посоветовал Смирнов. — И последний вопрос: что значат инициалы Э. С. при фамилии Лузавин?

— Эрнест Семенович, — сообщила Луиза. — Доложить о вас?

Она уже, гостеприимно распахнув дверь, ввела его в довольно обширный и хорошо обставленный предбанник.

— Подожди минутку, Луиза. Отдохну самую малость в подходящем креслице, — креслице в самом деле было подходящее — мягкое, удобное. Смирнов, нарочито покряхтывая, устроился в нем: — Старость не радость.

— Вы еще не совсем старый, — успокоила его Луиза. — Всего года на два старше Эрнеста Семеновича. Так я доложу?

— Ну уж если так тебе отвязаться от меня хочется, тогда докладывай.

— Просто у Эрнеста Семеновича сейчас окно, и вам никто мешать не будет, — оправдалась Луиза и скрылась за тяжелой, обитой натуральной кожей дверью. Тут же вновь объявилась: — Эрнест Семенович вас ждет.

Не моложе был Эрнест Семенович Смирнова. Может быть, даже и постарше. Но гладкость щек и шеи, идущая от излишних десятка килограммов, убрала глубокие морщины, спрятала натруженность рук, прикрыла присущую этим годам уже заметную на глаз изношенность.

— Выходной день, а вы — на боевом посту! — поздоровавшись, начал для разгона никчемный разговор Смирнов.

— Да и вы, Александр Иванович, не на рыбалке, — откликнулся весело Лузавин Э. С. и тут же посерьезнел: — ЧП, такое ЧП, что дальше некуда. В райкоме все на местах.

— Это хорошо, что все на местах, — размышляя, глупо заметил Смирнов: — Вы, Эрнест Семенович, не обидетесь, если я задам вам несколько вопросов, мало относящихся к недавним событиям и в какой-то мере бестактных?

— Если это поможет раскрыть преступления, я готов ответить на любые вопросы.

— Вы по прежней работе знали Власова?

— Он был рядовым надзирателем, а я — начальником кустового управления лагерей этого района. Чувствуете расстояние? Я не знал Власова, Александр Иванович.

— Ну, а ВОХРовца Арефьева вы не можете не знать. Небось, каждый день при входе в райком встречаете.

— Вы без подходцев, Александр Иванович. Я ничуть не стыжусь своей прежней работы. И именно по ней я хорошо знал образцового офицера Петра Арефьева. И я рекомендовал его на нынешнюю работу.

— Образцовый, как вы говорите, офицер — и в рядовые ВОХРовцы. Не сходится как-то. Может, не нравится он вам, Эрнест Семенович?

— Петр на руководящую работу не рвался. Хотел жить спокойно.

— И получилось у него жить спокойно?

— По-моему, да. Хорошая семья, любимая и любящая жена…

— А как же Матильда? — перебил Смирнов.

Лузавин улыбнулся снисходительно и даже как бы подмигнул заговорщицки: мол, что уж между нами, мужчинами темнить:

— Вполне объяснимая и оправдываемая слабость.

— Объяснимая и оправдываемая… — повторил Смирнов. — А Роберта Евангелиевича Воронова вы сразу определили на ответственный хозяйственный пост.

— Директором филиала совхоза Воронова назначил секретариат райкома.

— Но рекомендовали-то вы?

— Я, — без колебаний признался Лузавин. — Волевой, обладающий незаурядными организаторскими способностями, умеющий и любящий работать с людьми…

— А кем он в зоне был? — опять перебил Смирнов.

— Заместитель начальника лагеря по воспитательной работе.

— И как воспитывал?

— Хорошо, — с плохо скрываемой холодной яростью ответил Лузавин. — Я готов еще раз повторить, Александр Иванович: двадцатилетняя работа в лагерях не дает мне оснований для угрызений совести. Я честно делал нужное дело.

— Всю войну — здесь? — не скрываясь, удивился Смирнов.

— Да. И выполнил свой долг: люди, которые могли дестабилизировать обстановку в тылу воющей страны, были надежно изолированы мной.

— И те, что по пятьдесят восьмой, — добавил Смирнов.

— Я устал от этой демагогии, Александр Иванович. Еще какие вопросы имеются?

— А кто такой Иван Фролович, фамилию, правда, не запомнил?

— А, Ванюша! — ностальгически улыбнулся Эрнест Семенович. — Правая рука Воронова, руководитель художественной самодеятельности в лагере.

— Что ж, спасибо за сведения, — Смирнов поднялся. — Если возникнет нужда и мне придется вновь вас навестить, не прогоните?

Говоря дежурные слова, Смирнов внимательно изучал гладкую моложавую физиономию Эрнеста Семеновича — ждал понятной реакции человека, у которого не спросили ничего: зачем же ты все-таки приходил? Но ни в мимике, ни в жесте, ни во взгляде — ничего, кроме казенной вежливости. Крепкий мужичок, крепкий.

— Буду только рад, — ответил Лузавин, но напоследок все-таки не утерпел: — Ну, а как расследование? Продвигается?

— Это я все продвигаюсь. Вот сейчас двинусь Роберта Жабко порасспросить. — Смирнов вдруг — осенило! — удивился страшно: — Что это у вас Робертов, как собак нерезаных!

— Вероятно, мода, — объяснил Лузавин и протянул руку.

* * *

Но не к Жабко пошел Смирнов. Вышло время, отпущенное медэксперту. Типовая районная больница, такая же как в Пушкино, в Меленках, в Козьмодемьянске: три этажа, белые стены, окна без занавесок, чахлый садик перед парадной стороной, в котором, сидя на поломанных скамейках, грелись на солнышке или раздраженно общались с родственниками больные в бледно-сиреневых байковых пижамах и халатах.

— Как мне найти патологоанатома? — спросил Смирнов у справочного окошка.

— Обойдете здание, а за ним — одноэтажная пристройка. Он там, — не любила справочная дама патологоанатомов и их посетителей. Да и не за что их любить.

Смирнов обогнул главное здание и, как ему показалось, попал на свалку. Искореженные бело-ржавые кровати, расколотые судна, гнутые никелированные термостаты, остатки деревянной мебели, битый кирпич, ломаная облицовочная плитка — все это образовало три в рост человека разлапистые кучи. По заднему двору определял хозяина Смирнов. Хозяин городской больницы был полное говно.

Смирнов постучал в обитую жестью дверь. Открыл сам медэксперт. Черт, забыл его имя, отчество, и имя — отчество следователя забыл. Надо бы у Поземкина узнать. Но пока лишь так, на легком, вроде бы, юморе.

— Как дела, многоуважаемый док из Скотланд-Ярда?

— Только что закончил прокурора, — сообщил тот, отодвинулся в сторону, приглашая: — Прошу к нашему шалашу, — и вместе со Смирновым вышел в канцелярскую комнату для бумажного оформления причин разнообразных смертей. — У меня для работы условия ужасные. Ужасные! Стол, инструментарий уровня каменного века. А о холодильнике и говорить не хочу.

Медэксперт стянул с трудом резиновые перчатки, под халатом порылся в кармане пиджака, достал пачку сигарет «Ароматные», спички и бурно закурил. Комнатушка мигом наполнилась сладковатым дымом. Смирнов помалкивал, понимал: человеку надо отряхнуться от профессиональных подробностей.

— Спрашивайте, — сказал доктор, вертикально воткнув чинарик в медицинский тазик, заменявший пепельницу.

— Причины смерти?

— Как и в первом случае, так и во втором, смерть наступила от страшной силы и умело нанесенного удара по голове тяжелым металлическим предметом. Убитого тут же пробили насквозь железным заостренным стержнем.

— Почему — сразу?

— Это легко определяется по количеству вытекаемой крови. Когда кровь вытекала из этих тел, она была теплая, еще не начавшая сворачиваться.

— Объяснимого на бытовом уровне смысла прокалывания штырем нет никакого. Может, док, этот смысл имеется с медицинской точки зрения?

— Держи карман шире! Просто зверство, садизм какой-то некрофильский! Тем более, что наносивший удар кастетом знал — убивает с первого раза.

— Оба убийства похожи? И, если есть расхождения, в чем?

— Оба убийства, по сути, идентичны. И скорее всего осуществлены одним и тем же предметом.

— Тяжелым кастетом, как говорят мои клиенты, темняком. Теперь, хотя бы приблизительно, как и откуда были нанесены удары. Справа, слева, снизу, сверху, спереди, сзади?

— Оба удара очень похожи. Но как понять, откуда били? Если спереди, то справа, если сзади, то слева… Нет, нет, точно ответить вам не могу.

— Оба убитых весьма небольшого роста. Как вы думаете, убийца был выше их?

— Ничего не могу сказать, — мрачно произнес доктор и вдруг страшно разозлился: — Да поймите же вы, я — не судебно-медицинский эксперт, я — районный патологоанатом, который исследует людей, скончавшихся естественной смертью для того, чтобы узнать правилен или неправилен был метод лечения!

— Доктор, можно мне на них глянуть? — тихо попросил Смирнов. Доктор достал еще одну «Ароматную», прикурил от своего же окурка, затянулся, успокоился и согласился:

— Если вам так хочется. Правда, Власов собран и сшит — сегодня похороны, а прокурор пока сильно разворочен.

Доктор услужливо открыл жестяную дверь побольше, и изнутри дыхнуло холодом.

Смирнов пробыл в морге минут пять. Прикрыл за собой дверь, передернул плечами, попросил:

— Дайте закурить, доктор, будьте добры.

— Бросили, что ли? — грубовато-доброжелательно поинтересовался доктор, протягивая Смирнову пачку «Ароматных». — А мне никак нельзя: единственное спасение от здешних благовоний. Ну, выяснили что-нибудь?

— Да так… — неопределенно ответил Смирнов и закурил. — Умыться можно?

— Валяйте, — доктор кивнул на раковину в углу комнаты.

* * *

Отвыкая от морга, Смирнов медленно брел по Нахте без цели. Потом вспомнил про цель и бойко зашагал к закусочной.

У Матильды дым коромыслом: опять косяком пошли шоферы. Она увидела Смирнова, покивала, давая ему знать, что увидела, и кивком же указала на угловой пустовавший в полутьме столик, за которым утром сидел Олег Торопов.

— Все в порядке, мальчики? — громко спросила у зала Матильда. Мальчики-шоферюги без слов — помотали головами, помычали — ответили утвердительно, и она направилась к столу Смирнова. Уселась, спросила, добро усмехнувшись: — Вопросы будете задавать, которые утром задать не успели?

— Если бы вопросы! Просьба, Тилли.

— Просите, — предложила она.

— Ты Коммерцию знаешь?

— Я ею занимаюсь, но не знаю, наверное.

Смирнов заржал, ржал долго, а потом сказал:

— Извини меня, Тилли, я совсем не о том. Директор столовой в леспромхозе Межаков Валерий Евсеевич — твой подчиненный?

— Наоборот, он — мое начальство. Моя закусочная — его филиал.

— Непонятно. Ты — в райцентре, он — в глубинке.

— Очень даже понятно. При таком положении начальников вдвое больше надо. В райторге есть начальник надо мной и начальник над Межаковым. А еще есть начальник над торговой сетью столовая-закусочная. А над всеми тремя начальниками четвертый начальник — начальник общепита.

— Я тебя о Коммерции спрашиваю, а ты мне начальниками голову морочишь! — рассердился Смирнов.

— Коммерция — это Валерий Евсеевич? Ему подходит это прозвище, правда.

— Не прозвище, а кличка, кликуха!

— Вы мне нравитесь, Александр Иванович. Не кричите на меня, пожалуйста!

— Смотри, ты! — восхитился Смирнов. — Глубоко же запрятан немецкий женский бесенок. Сидит в тебе бес, Тилли, сидит!

— А я? — тихо спросила Матильда. — Не бес, который во мне сидит, а я? Я вам нравлюсь?

Вогнала, чертовка, в смущение лихого милиционера. Смирнов подумал и решился ответить так, как все есть:

— Нравишься. Очень.

— Господи, как хорошо, — еще тише сказала Матильда.

— Что — хорошо? — поинтересовался толстокожий мент.

— Что я вам нравлюсь.

— Матильда! — заорал от стойки новоприбывший водила. — Котлеты и сто пятьдесят!

Матильда встала, на ходу погладила смирновскую ладонь, лежавшую на столе, и пошла отпускать котлеты и полторашку! Когда вернулась, то поняла, что Смирнов за этот короткий отрезок времени с лирикой покончил.

— Как ты при необходимости с Коммерцией связываешься? — спросил он.

— По телефону.

— Телефонный узел автоматический или с девочкой?

— Телефонистка на коммутаторе.

— Мне необходимо сегодня увидеть Коммерцию, Тилли. Ты его в город под благовидным предлогом вытащить не можешь?

— Могу. У меня водки на день, не больше, осталось.

— Коммерция-то тут причем?

— Все товары с базы направляются в его столовую. А потом он распределяет их по подчиненным ему торговым точкам.

— За что я люблю нашу власть, так за немыслимую изобретательность! — восхитился Смирнов. — Сколько же они бензина сжигают просто так!

— Не свой, — сказала Матильда.

— Межаков мне нужен сегодня. Хотя бы к вечеру. Позвони ему, поплачься по поводу отсутствия товара, намекни, что, мол, москвичи недовольны. В общем, сделай так, чтобы он понял одно — я хочу его срочно видеть. Только без имени, Тилли, только без имени. Сможешь?

— Дурой себя не считаю. Смогу.

Он взял ее лицо в обе ладони, расцеловал в обе щеки, на которых опять объявились ямочки. Автообщественность, заметив это, одобрительно и завистливо загудела. Прорезался бойкий голосок:

— Им, москвичам, все можно!

— Скромнее, пацаны! — в полушутку гаркнул Смирнов. — А то вмиг всем нарисую вождение автотранспорта в нетрезвом виде!

Сейчас он пошутить соизволил, а вожжа под хвост попадет, возьмет да приделает лишение водительских прав на год. Энергично доедали рыцари дальних рейсов котлеты, энергично выметались на свежий воздух.

Ямочки не сходили со щек. Улыбаясь, Матильда сказала:

— Я вам премию за этот героический поступок выдам.

— Премии я люблю, — убежденно признался Смирнов. — Где она?

— Будет через час. Жабко звонил, что будет через час. Он ведь вам по-прежнему нужен?

— Спасибо, подружка. Но все-таки главное дело — Коммерция.

— Я сейчас буду звонить.

— А я Олега навещу. Боюсь, как бы, продрав глаза, чего-нибудь не сотворил.

* * *

Олег Торопов лежал на спине, до предела вытянув ноги и сложив руки на груди. Неподвижно глядел в потолок. Покойник покойником.

— Ты куда бутылку спрятал? — продолжая смотреть в потолок, поинтересовался покойник.

— За дверью в коридоре стоит, — буднично ответил Смирнов.

— Ты изощренный садист. Я бы даже сказал садомазохист. Ни себе, ни людям.

— Мне пока нельзя, а тебе не надо.

— А если бы я встал и ее нашел?

— Ты не мог встать. Ты лежишь и ждешь, когда принесут.

— А если бы ее выпили, что тогда? — слезно от подобной перспективы вопросил Олег.

— Группа на съемке. Некому ее выпить.

— Тогда наливай! — вскричал бард и энергично скинул ноги на пол. Не надо было ему это делать. Резкое движение всколыхнуло все, что в непорядке в ногах, в руках, в животе, в голове. Каркнув, как раненая ворона, он рухнул в исходное положение.

— Осторожнее, менестрель, — посоветовал Смирнов. — Второй день уже. Ты теперь не могучий молодой еще человек, а сосуд, который наполнять надо понемногу и с величайшей осторожностью. Но прежде чем я налью, ты ответишь мне на несколько вопросов, касающихся твоего визита к прокурору.

— Не хочу я об этом говорить, Саня, понимаешь?

— Тогда вообще не налью.

— И не наливай! — взъярился Олег и с большим трудом повернулся к стене. Все, вошел в гонористое тупое алкоголичное упрямство. Теперь только подходцами, подхалимажем, лестью и, по возможности, юмором.

— Может, и вправду еще поспишь, — мечтательно предложил Смирнов.

— Хрен я тебе посплю! — злорадно возразил Олег.

— Тогда просто полежи.

— Хрен я тебе полежу! — повторил Олег, не оборачиваясь.

— Что же будешь делать?

— Лежать и ждать, когда ты уйдешь.

— А потом?

— А потом встану, оденусь и пойду искать по свету.

— Где оскорбленному есть чувству уголок?

— Именно, — и, как ни боролся с собой, все же завершил Грибоедовым: — Карету мне, карету!

Все-таки четыре часа прошло. Может быть, и не сломается сразу, отдаст полчаса сознательных. Имело смысл попробовать. Смирнов возвратил, стараясь сделать это без стука, на стол утренний ассортимент, бесшумно принес из коридора «Посольскую», в которой перспективно колыхались неиспользованные две трети, сел за стол и длинно-длинно вздохнул.

— Ты — не вздыхай, ты — уходи, — сварливо посоветовал не видевший, что нечто волшебное сотворилось за его спиной, Олег.

— Кинь на меня прощальный взор.

— Ладно… Кину, — милостиво согласился бард и, постанывая, развернулся. Картина, представшая перед ним, привела его в умиление и заставила безмерно полюбить только что глубоко презираемого им милиционера: — Ты — маг, ты — Арутюн Акопян, ты — Кио, ты — старик Хоттабыч, а я — Волька ибн Алеша!

— Волька не пил, — поправил его любивший точность Смирнов.

— Если бы Хоттабыч ему такое выставил, он выпил бы, — убежденно заявил Олег и, стесняясь, предложил: — Разлей, а?

Смирнов разлил как положено: себе — сто, Торопову — пятьдесят. Олег поначалу не возражал против такого соотношения — выпить бы только — и с искаженным жалостью к себе, к менту и вселенной лицом наблюдал за подготовительным процессом. На этот раз он даже яблочко не сосал. Просто опрокинул пятьдесят, закрыл глаза и принялся ждать. Смирнов, приняв положенное, передними зубами, как заяц, кусал печеньице. Тоже ждал, окончания эксперимента ждал.

Минут через пять Олег Торопов широко раскрыл свои выразительные серые глаза, которые так любили неистовые поклонницы его таланта, и осторожно, боясь спугнуть только что приобретенное, признался:

— Очень хорошо стало.

— Поговорим? — вкрадчиво спросил Смирнов.

— Поговорим, — красивым голосом согласился Олег. — Итак, я начинаю!

— Может, я начну?

— Что можешь ты сказать, слепой мент? Говорить буду я. Вчера мы с тобой были приглашены на праздник саранчи, и сами до некоторой степени уподобились ей: беспрерывно работали челюстями, жадно с прицелом на захват оглядывали не свое, распаляли в себе бесстыдный инстинкт размножения. Ты — добровольно ничего не видящий мент не замечаешь, не можешь, да и не хочешь замечать, как эта саранча бесконечной в ширину и глубину шеренгой медленно и неумолимо движется по нашей землей, уничтожая, перемалывая своими челюстями все живое, что попадается ей на пути. Некоторых, которые могут их в какой-то мере обезопасить или развлечь, вроде нас с тобой, дураков, они заманивают в свою шеренгу, остальных же — под корень. В живых остаются только те, кто ниже корня, — насекомые. Я не хочу жить среди насекомых, Саня! А шеренги идут, шеренги надвигаются, хрустят неутомимые челюсти, перемалывая все живое… Налей еще пятьдесят! Санек, не жидись.

— Налью, если ответишь на три мои вопроса.

— Отвечу, — сдался Олег.

Смирнов себе не наливал, отмерил ему пятьдесят. Олег их принял и незаметно для себя даже пожевал яблоко. После этой паузы Смирнов задал первый вопрос:

— О чем вы в тот вечер говорили с Владимиром Владимировичем?

— О саранче.

— Ты, сратый алкоголик, кончай тут немыслимые образы творить и пышными метафорами изъясняться. Ты мне, слепому менту, по-простому, по рабоче-крестьянски излагай, чтобы я понял и сделал свои, на муравьином уровне, выводы.

— Ну, о чем мы говорили? — вслух вспомнил Олег. Обрадовался, вспомнил: — Об архитектуре города Нахты. Весьма и весьма поучительная архитектура.

— Ты не отвлекайся, Олежек, ты по делу… — ласково посоветовал Смирнов.

— Как раз по делу, Санек! Взойди на горку, а их тут много, окинь взором скопление жилищ аборигенов, и тебе все сразу станет ясно, ибо ты в мгновенье обнаружишь обиталище саранчи. Боярские хоромы, помещичьи усадьбы, английские коттеджи, а вокруг черные-черные дома дореволюционной постройки среди сараюшек и гнилых заборов.

— Главная-то по твоей терминологии саранча в типовом многоквартирном доме проживает.

— Это временщики, Саня. Они здесь переживают свое низкое пока, как они считают, положение и ждут момента отличиться. Отличатся и сразу же — наверх.

В дверь кокетливо — азбукой Морзе — постучали.

— Твою мать! — негромко, но темпераментно выразился Смирнов.

Блондинка Вероника бесцеремонно распахнула дверь номера и, увидев мужское застолье, тут же плюхнулась на единственный свободный стул. Две девицы поскромнее остались в коридоре и, наблюдая через открытую дверь занимательное действо, нервно и стеснительно хихикали.

— А мне налить? — жеманно потребовала водки Вероника.

Смирнов глянул на свои часы, было четверть третьего, грубо заметил:

— Вам работать следовало бы, а не водку жрать.

— Вы — хам! — взвилась блондинка, но взвилась на месте, со стула не поднялась.

— Есть самую малость, — согласился Смирнов. Он-то поднялся: разговор с Олегом стопроцентно накрылся, а впереди — Жабко, а впереди — Коммерция.

— Можете не уходить, — милостливо разрешила Вероника. — В связи с самокритикой я Вас прощаю, — и девицам в коридоре: — Девочки, к нам, к нам!

Девочки к ним, а Смирнов — от них. Его никто не задерживал. Поймал, правда, при выходе собачий виноватый взгляд Олега, но в злобе никак не отреагировал на него. Если не считать, что с треском и грохотом захлопнул дверь номера.

* * *

Вот она, Нахта, вид с горы. Прав, во всем прав оказался запойный алкоголик и знаменитый бард Олег Торопов. Ряды черных гнилозубых старческих челюстей с редкими золотыми и фарфоровыми коронками — заставил-таки бард затрапезного подполковника милиции мыслить и ощущать жизнь метафорами. Неизвестно для чего Смирнов пересчитал чужеродные в гниющей пасти города щегольские коронки. Домов двадцать, двадцать пять — сбивался при счете. Пересчитал еще раз. Двадцать три. Теперь точно. Играющим мальчиком-попрыгунчиком сбежал с горы к закусочной. Хоть знал по разговорам, что Роберт Жабко жидковат, но не до такой же степени! Ростику не более метра шестидесяти пяти, а весу, если три пуда — то хорошо. Жабко сидел за столом, за которым с утра уже побывали Олег Торопов и Смирнов. Он сидел смирно, аккуратно ел котлеты. Стакан перед ним был пуст. Уже выпил, значит. Продолжая тупо, как корова, жевать, он неотрывно смотрел на Матильду. Вот ведь игра природы: именно такие шибзики влюбляются в Брунгильд. И часто Брунгильды отвечают взаимностью. Но не в данном случае. Матильда следила за Жабко с явно прочитываемой брезгливой жалостью.

— Я бы хотел поговорить с тобой, Жабко Роберт Федосеевич, — без предисловий начал Смирнов, присев за столик механика.

— Сейчас доем, — пообещал Роберт Федосеевич.

— А два дела сразу делать не можешь?

— Так я вот уже и доел! — сообщил Жабко радостную новость.

— Каждый день выпиваешь? — указал глазами на пустой стакан.

— Каждый день, — признался Жабко. — По сто граммов для храбрости. А так, совсем трезвый, я при Матильде Мартыновне сильно тушуюсь.

— У меня к тебе несколько вопросов, Роберт Федосеевич.

— Я знаю, знаю, вы — подполковник из Москвы. Спрашивайте.

— Тут еще один Роберт имеется. Роберт Евангелиевич. Ты его знаешь?

— А где он работает?

— На Жоркином хуторе.

— Нет, не знаю. Я там отродясь не бывал. Что мне там делать?

— А в Нахте давно живешь?

— Да уже семнадцать лет, — Жабко поднял глаза вверх — точно подсчитывал. — Так и есть, семнадцать, восемнадцатый. Как зимой пятьдесят первого из техникума распределили, так я и тут, все время тут.

— А армия?

— Не взяли. Левый глаз у меня ничего не видит.

— Вон сколько лет здесь вкалываешь, а собственным домом не обзавелся.

— Собственный больших денег стоит.

— А другие строятся!

— Я за других не ответчик.

— А за кого ты ответчик? За семью, за жену?

— Семьи у меня нет, а с женой я развожусь, — признался Жабко и глянул на Матильду.

— Из-за чего разводишься? Из-за пьянства твоего, небось?

— Я не люблю свою жену, — твердо сказал Жабко.

— Сколько таких, что не любят друг друга, а живут.

— Зачем? — горестно воскликнул Жабко.

— Для порядка. Для общественного спокойствия.

— Какое тут спокойствие? — резонно возразил Жабко. — Ругаются, дерутся.

— И ты со своей?

— Я ухожу, если что. Из дома ухожу.

— Выпивать?

— Почему? Гулять, вот здесь, в закусочной, культурно посидеть.

— А как же вчера? С Арефьевым?

— Петро уговорил.

— Когда же он тебя уговаривал?

— Когда из дома шли. Он на дежурство, я на работу.

— Уговаривают одномоментно, Роберт. Уговорил, и сразу пошли и врезали. А вы вожделенного процесса десять часов ждали.

— Вышло так. Так решили.

— Кто водку покупал?

— Я. Петро попросил, ему в форме неудобно.

— Он что, когда выпить захочет, всегда кого-нибудь за водкой посылает?

— И в форме, и без формы, не стесняясь, берет, — подала насмешливый голос Матильда. — Не один раз сама видела. И сюда в форме заходит, не боится.

— Так зачем же он тебя за водкой посылал? Ему удобнее и ближе, — спросил Смирнов.

— Я знаю? Попросил и попросил. А я купил.

— Доза непонятная. Слегка заземлиться — пол-литра достаточно. Врезать, выпить по-настоящему — и литра не хватит.

— Петро сказал: пол-литра с четвертинкой. Я так и купил.

— Где водку покупал?

— У нас одно место, где ее продают. Первый магазин.

— В нем, Роберт, — назидательно заметил Смирнов, — уже месяц как четвертинок нет. Не завозят.

— А я с одним ханыгой разлил пол-литра на двоих.

— У тебя что, с собой пустая четвертинка была?

— Продавец дал.

— Ладно, проверим. Но ведь четвертинку-то открытую закупорить чем-то надо.

— Я бумажку туго скрутил и как пробкой…

— А откуда на месте вашей пьянки две жестяных бескозырки оказались?

— Не знаю, — испуганно сказал Жабко.

— Закусь в магазине покупал?

— Какая там закусь? Одни сырки «Новость».

— Сырками и закусывали?

— А чем же еще?

— Значит, больше ничем не закусывали?

— Да нечем же было!

— Ну, уговорили вы семьсот пятьдесят на двоих и что? Жабко опять посмотрел на Матильду. Виновато.

— Потом поссорились.

— Из-за чего?

— Он о женщинах стал нехорошо говорить. Я встал и ушел.

— Куда?

— Да к себе в мастерскую.

— Оттуда что-нибудь слышал?

Жабко сжал челюсти, от напряжения до невозможности уменьшил рот — думал, думал, думал. Или версию вспоминал?

— Петро вроде крикнул, — решился наконец.

— Вроде или крикнул?

— Крикнул.

— Что?

— Вроде: «Стой, Ратничкин!»

— Вроде или «Стой, Ратничкин!»?

— Стой, Ратничкин, — упавшим голосом повторил Жабко.

— Все с тобой ясно, Роберт, — решил Смирнов и встал из-за стола. Глянув на него снизу, Жабко в панике поинтересовался:

— А что со мной ясно?

— Я же сказал — все, — Смирнов демонстративно потянулся и зевнул.

— Иди домой, Роберт, — посоветовала Матильда.

— А что ясно, а что ясно? — уже на ходу, как бы рассуждая сам с собой, бормотал Жабко, покорно идя к выходу. Ушел.

— Хорошо, когда у тебя никого нет! — оглядывая пустой зал, выразил удовлетворение Смирнов.

— Вы их нарочно дразните и пугаете, да? — спросила вдруг Матильда.

Смирнов подошел к стройке, серьезно посмотрел на нее и убежденно сказал:

— Ты — умная, Тилли.

Она не услышала комплимент, она предвидела будущее:

— Они захотят вас убить.

— Вот тут-то я их и накрою, Тилли!

— Они жестокие и хитрые!

— На кое-что хитрое есть кое-что с винтом! — весело откликнулся Смирнов.

— Ничего не поняла! — честно призналась Матильда.

— Похабная поговорка это! — признался Смирнов. — Только похабные слова заменены.

Вот только когда прорезалась чистопородная немка. Матильда непримиримо раздула ноздри и сказала возмущенно-короткое:

— Фуй! — не понимая, дурочка, что немецкий звук неприятия в данном случае воспринимался собеседником несколько по-иному. Смирнов захохотал. Матильда обиделась и сообщила холодно: — В подсобке вас Валерий Евсеевич ждет.

— Так что же ты молчала? — азартно закричал Смирнов.

— Вы Жабко пытали, — невинно объяснила чертовка-немка. Пойди пойми — выпытывал он что-то у Жабко или просто пытал. Она торжествующе смотрела на него. Но Смирнов-то знал, как с ней бороться и побеждать: открыв крышку стойки и проходя в подсобку мимо Матильды, он молниеносно поцеловал ее в щеку.

* * *

И столик, накрытый большой салфеткой, в подсобке был, и два выкрашенных белой эмалевой краской табурета, и пол подметен, и мешки с коробками разложены в полном порядке, и не воняло ничем.

Не здороваясь, Валерий Евсеевич Межаков, когда-то, в блатном миру, Коммерция, видимо, после длительных размышлений задал риторический вопрос:

— Вот заезжаю я сюда, Александр, когда дежурит, к примеру, Любка, и перед глазами полный бардак. Все разбросано, все рассыпано, дым валит, потому что котлеты горят, вонища — топор вешай. Заезжаю я, когда Матильда дежурит, не как сейчас, не по вызову, неожиданно заезжаю: чистота, порядок, полная санитария и гигиена. Неужто русского человека к чистоте и порядку нельзя приучить?

— Ну, а у тебя, в твоей столовой, как дела в подсобке обстоят?

— Теперь порядок, как в операционной. Перед Матильдой стыдно.

— Вот и выходит, что русского человека к порядку и чистоте приучить очень даже можно. Если постараться, конечно. И даже к честности. Вот тебя, Коммерция, приучили к честности?

— Приучили, — обреченно согласился Валерий Евсеевич. — Ты из меня сейчас жилы тянуть будешь, Александр?

— По необходимости. Самую малость.

— Тогда поскорей. Чтобы до темноты до дому добраться.

— Коммерция, как на духу, как перед Богом, как на очной ставке — откровенно и с достоинством: ты действительно завязал?

— Век свободы не видать. В лагере еще по полному закону.

— Значит, просто так к тебе не ходят, — слегка огорчился Смирнов. — Ну, а в леспромхозе из моих клиентов-законников никого нет?

— Есть, Александр, есть. Да и ты его должен знать. Правда, он сейчас при отсутствии блатарей под ссученного косит, на лесоповале вкалывает, деньги на дорогу и московское первое обустройство зарабатывает. Не хочет с ходу нырять по пути.

— Ты мне кликуху давай, психолог!

— Ящик.

— Витенька! — умилился Смирнов. — Клиент с младых его ногтей! Что-то давно о нем ничего не слыхал.

— Он, Александр, старался в Москве не работать. Да и жанр поменял: сначала в маршрутники подался, а потом на гостиничные гастроли вышел.

— И больше блатных, кроме Каина на пристани, в леспромхозе никого?

— Никого, Александр. Шелупонь: тунеядцы, проститутки, административно высланные.

— Сегодня, как стемнеет, я должен повидать Витеньку, Евсеевич.

— Ну, а я-то здесь причем?

— Припусти, припусти хвостик, Коммерция, и не забывай, с кем разговариваешь. Ты на чем сюда приехал?

— На грузовом «Москвиче» — пикапе. Водку привез.

— Транспорт, следовательно, у тебя имеется. Сейчас у нас который час?

— Без четверти четыре, — глянув на часы, доложил Межаков.

— Будем считать, что пятнадцать сорок пять, — уточнил Смирнов. — Так вот, к нолю часов и нолю минут ты на своем пикапчике доставишь Витю Ященкова по кличке Ящик к перекрестку вашей дороги и трассы. Если меня еще не будет, пусть там в кустиках справа, если от города, подождет. А ты можешь ехать домой.

— А вдруг Ящик взбрыкнет, заартачится? — Коммерция уже сдался.

— Скажешь ему, что он может пожалеть, если не выполнит моей просьбы.

— Чем же вы его можете достать, когда он по всем законам на свободе?

— Я о тебе лучше думал, Коммерция. Ты что, тупой? Ты же сам мне козырного туза сдал. Будет брыкаться — мне раз плюнуть по лагерям парашу пустить, что он ссучился и втыкает на лесоповале, как бетушный.

— Жестокий ты человек, Александр! — с горечью произнес Коммерция.

— А вы все — добряки! Я-то помню, как ты в сорок пятом дедку, вынесшему на продажу последнее, что было в доме, без душевных переливов куклу втыкал, я-то помню, как Ящик с Сеней-пограничником в пятьдесят третьем с ножами гоп-стоп фронтовику устроили! Я — жестокий! Я добрый и беспринципный, потому что с тобой, дорогой мой Валерий Евсеевич, как с человеком разговариваю.

— У тебя, Александр, за последние годы сильно нервы расшатались. Абстрактная, можно сказать, беседа, а ты сразу в крик. Беречь, беречь себя надо.

— Я уже скоро двадцать пять лет как себя берегу. От вас, мои голубчики.

Вошла Матильда, поставила перед каждым тарелку с пельменями, сказала:

— Поешьте, голодные с утра.

— И верно! — удивился Смирнов.

— Я-то на ходу перекусил, — признался Коммерция, — но твоих пельменей отведаю с удовольствием.

— Вот и хорошо, — решила Матильда и ушла.

— Замечательные пельмени, — отметил Смирнов, по-солдатски вмиг заметав свою порцию, и стал ждать, когда доест неторопливый Межаков. Дождался: — И еще, Коммерция: мне необходим дополнительный ствол, машинка.

— Побойся Бога, Александр! Если бы ружье там, даже карабин, места-то здесь охотничьи, можно было бы и говорить. Но ведь пистолет… Откуда?

— Вот это как раз меня меньше всего интересует. Ящик чтобы прибыл с машинкой. У меня — все. Вопросы имеются?

— Вот сижу и думаю, — элегически начал Коммерция. — Почему я — законопослушный гражданин со всеми правами, дарованными мне Конституцией, должен безоговорочно выполнять противозаконные, если не сказать преступные, распоряжения представителя не местной даже, а московской милиции?

— Не милиции, а милиционера. Почем у вас там машинка приличная ходит? Триста хватит? — спросил Смирнов и вытащил бумажник. — Только учти, чтобы здесь незамазанный и иностранного производства.

— Думаю, Ящик спроворит. Только ему за суету подбросить неплохо бы, — пряча деньги, посоветовал Коммерция.

— Скажешь, что при встрече подброшу, — дал указание Смирнов и продолжил: — Подброшу и не поймаю. Только это ты ему пока не говори.

— Все шутки, шутки, шутки, — покивал осуждающе Коммерция. Вдруг вскинулся, ухмыльнулся, подмигнул: — Достал я тебе карты — схема лесных пожаров с печатями, с подписями, все чин чинарем.

— Как тебе удалось, фармазон ты мой ненаглядный?! — восхитился Смирнов.

Не стал темнить Коммерция и гордиться особо не стал:

— За два пол-литра мне их сторож районного архива отдал. А за четвертинку и секретную, под крестами, карту района присовокупил.

— Коммерция, ты — гений преступного мира! Ты — профессор Мариарти! Я бы норы рыл, клинья подбивал, обольщал, запугивал, а ты — два пол-литра с четвертинкой на кон, и дело в шляпе.

— В России живем, Александр, и об этом надо помнить всегда, — нравоучительно заметил Коммерция, расстегнул портфель, стоявший у него в ногах, достал из него папочку с тесемками и протянул ее Смирнову. — Ты даже не можешь представить, если здесь по-нашему сходится, какие это деньги! Они — арабские шейхи, Александр!

Смирнов взял папку, растроганно посмотрел на Коммерцию, через столик поднял его за подмышки и душевно сказал:

— Дай я тебя поцелую, — поцеловал и сплюнул в сторону.

— Без цирка не можешь? — обиженно заметил Коммерция.

— От чистого сердца, Коммерция, от чистого сердца!

— А сплюнул?

— Деталь, — отмахнулся Смирнов. — Теперь бы нам разбежаться как можно незаметнее.

* * *

Огородами, огородами и к Котовскому. Вроде никто не заметил, как он проник в гостиницу. Спрятал папку, постоял под душем и решил, что отдохнул. В штатском, как весь день, бодро вышел на улицу и направился в райотдел милиции. Надо же, хотя бы для приличия, повидать Поземкина и выманить у него Чекунова с мотоциклом, который (мотоцикл) был крайне необходим ему для грядущей долгой и бессонной ночи.

Он не дошел до райотдела: на полпути его догнал милицейский «Москвич» и, резко повернув, преградил ему дорогу. Из «Москвича» выскочил Поземкин с шутейным криком:

— Попался!

— А я тебя ищу, Гриша, — признался Смирнов.

— Целый день друг друга ищем и найти не можем!

— Чему радуешься, Поземкин?

— Кое-что проясняется, Александр Иванович. Судя по всему, ваша версия о напарнике Ратничкина скорее всего соответствует действительности. И сразу стало легче: сейчас самым тщательнейшим образом прорабатываем дотюремные связи Ратничкина. Выйдем, выйдем на нужного человека! А там и на берлогу.

— Твердо считаешь, что Ратничкин?

— Теперь — стопроцентно. Почерк в обоих случаях — один. А отпечатки на штырях — его.

— Прокурора-то за что?

— Как за что? Он же ему полную катушку отмотал.

— Ну ладно, Ратничкин — придурок, психопат, потенциальный убийца, жаждущий мести. А напарник? Ему-то зачем на себя такую кровь брать?

— Не знаете вы нашего народца, Александр Иванович, — пожурил Поземкин Смирнова. — Поймаем, и такое может выясниться!

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, Поземкин, — пожелал Смирнов.

— К черту, к черту! — протараторил Поземкин и двинулся было к «Москвичу», как вспомнил, что он-то сделал свое дело, ради которого спешил на свидание со Смирновым — похвастался, а подполковник своих просьб и требований не предъявил. — Ну, а я чем могу быть вам полезен?

— Мне бы до поздней ночи Чекунова с мотоциклом, — без объяснения причин изложил свою просьбу Смирнов.

Очень хотелось Поземкину узнать, зачем понадобились московскому менту на ночь Чекунов и мотоцикл. Смирнов видел, ощущал, как тому хотелось об этом спросить, но Поземкин громаднейшим усилием воли подавил в себе это желание. Сказал только:

— Чекунов по моему заданию в леспромхозе. Будет через полтора часа. Сейчас сколько? — сам себе задал вопрос Поземкин и глянул на часы. — В половине восьмого, в девятнадцать тридцать Чекунов в вашем распоряжении.

— И мотоцикл, — добавил Смирнов.

15

Кинематографический караван и мотоцикл, ведомый Чекуновым, подъехали к гостинице одновременно. У подъезда остановились «Рафик» с богоизбранными творцами, автобус со вторым, более многолюдным составом полутворцов и мотоцикл с Чекуновым. А лихтваген, камерваген, тонваген, грузовая с осветительными приборами, пиротехнический фургон отправились на стоянку, находившуюся на приличном отдалении от привилегированного прямоугольника.

Смирнов с крыльца гостиницы принимал парад.

Первым, как и традицией положено, вылупился из «Рафика» режиссер-постановщик фильма Роман Суренович Казарян. Потом выпорхнули героиня, герой, автор сценария, оператор, художник.

Из двух дверей автобуса вываливалась, не думая о табели о рангах, усталая и от усталости беспорядочно шумная пестрая толпа. Вывалилась из автобуса и тут же ввалилась в гостиницу, бесцеремонно оттеснив важного милиционера. Важный милиционер не важничал: отошел в сторону, умильно рассматривая любимую свою раскрепощенную московскую публику. Одна из девиц, певшая ему величальную, на ходу поцеловала его в щеку, по-сестрински, поздоровалась:

— Добрый вечер, Александр Иванович.

Участницы псевдоцыганского хора шли одна за другой, так что Смирнов получил четыре положенных ему поцелуя.

Элита из «Рафика» ждала у машины, когда схлынет толпа автобусных. Дождавшись, неторопливо направилась к Смирнову. Героиню Наталью, войдя во вкус, он уже сам поцеловал в округлую твердую щечку, остальным серьезно и крепко жал руки. Семен Саморуков, уходя, грустно спросил, не ожидая ответа:

— Когда же мы теперь, Иваныч, рыбку-то половим!

На крыльце остались Казарян и Фурсов.

— Как Олег? — был первый казаряновский вопрос.

— Думаю, сейчас спит, — ответил Смирнов.

— Пойдем, посмотрим, — предложил Роман.

— Минуточку подождите, — попросил Смирнов и направился к Чекунову, дисциплинированно стоявшему у машины.

— Пойдем ко мне, Витя! — позвал Смирнов. — Приляжешь на часок, отдохнешь. Намаялся, небось, за день?

— Намаялся, — честно признался Чекунов.

— А ночью еще маяться придется. Так что давай, пошли.

Чекунов покорно, как бобик на поводке, поплелся за Смирновым. В номере хозяин предложил, жалея Чекунова, чистую постель: — Разденься догола, душ прими и в постель. Даю тебе два с половиной часа.

И заторопился: не хотел, чтобы с Олегом разбирались горячий Казарян и злобный Фурсов. Он вошел в номер Торопова, когда того Роман тряс за плечо, приговаривая:

— Олежек, Олежек, Олежек.

А Фурсов издевательски насвистывал мелодию «Деревянного самовара».

— Какого черта ты его будишь? — рассердился Смирнов.

— Если сейчас дать ему спать, то он часа в три ночи проснется, начнет колобродить и надерется так, что с утра и краном не поднимешь.

— Он что — тебе нужен с утра?

— Он сам просил: утром похороны прокурора, и он хотел быть на них в пристойном виде.

— Не знаю, — сказал Смирнов. — Тогда, конечно, поднять надо и в порядке дезинфекции граммов двести пятьдесят — триста влить, чтобы до утра отключился.

Фурсов прервал свой художественный свист и, искусственно зевнув, лениво спросил:

— А, собственно, что вы няньчитесь о ним? Будет он на похоронах или не будет, я твердо знаю только одно: будет очередная его пакость и подлое безобразие.

Торопов так резко и неожиданно открыл глаза, что все трое, стоявшие у его кровати, непроизвольно вздрогнули. Олег о хитрой полуулыбкой осмотрел всех троих и, замерев взглядом на Фурсове, высказался вопросом:

— Это ты, гэбистская гнида, только что здесь распространялся?..

— Если ты еще хоть раз скажешь о том, что я работаю на ГБ, я тебя задушу, пьяная скотина.

— Но я же не сказал: гэбистская вошь, я сказал гэбистская гнида. Так сказать, ты еще в зародыше, как бы еще не в штате…

Фурсов повернулся к Казаряну и заявил:

— Все, Роман. Завтра утренним рейсом я улетаю. И прошу меня не беспокоить до конца съемок.

— Не будем беспокоить, — вяло пообещал Казарян.

Не прощаясь ни с кем, Фурсов покинул номер, гостиницу, Нахту…

— Сейчас в садик пойдет, на скамейку сядет и плакать будет, — предсказал Олег.

— Плачу пока я, — сказал Казарян. — Долго еще мне плакать?

— Дня два. А потом два на выход, — поведал Олег.

— Было бы у меня время, — с сожалением сказал Смирнов, — я бы тебя за сутки вылечил.

— Чеховским методом? — поинтересовался Торопов.

— Смирновским, — поправил его Смирнов и посоветовал Казаряну: — Ты сейчас ужинать будешь, возьми его с собой. Может, поклюет по малости…

— А выпить? — перебил Олег.

— По началу не более сотки, — продолжал инструктировать Смирнов: — Чтобы не сразу свалился, а потом с интервалами в полчаса — минут сорок по пятьдесят граммов. Как лекарство. После сотки пусть попоет, на гитаре поиграет…

— А я не хочу, — опять перебил Торопов.

— Тогда и водки не получишь, — перебил дискуссию Смирнов. — Вставай и одевайся. Сможешь?

Торопов лежал под одеялом абсолютно голый. Когда одеяло скинул, сам удивился:

— Сначала ты, Санек, здесь был. Потом комсомольские бляди набежали. Затем одна эта блондинка, Вероника, осталась. Отлично помню: я одетый был. Вот когда выпили еще, тут уж полная форточка. Я ее трахнул… или не трахнул? — глядя на свои голые колени, он горестно и громко вопросил: — Я тебя трахнул, Вероника?!

— Пытался, но не смог, — за Веронику ответил Казарян.

— Откуда знаешь? — подозрительно поинтересовался Олег.

— По собственному опыту, — признался Казарян.

— Девушка, наверное, обиделась, — огорчился Олег. Смирнову сильно все это надоело, и он с бестактной милицейской прямотой потребовал ответа:

— Так ты хочешь водки или нет?

— Все в порядке, шеф, — успокоил Смирнова сам обеспокоенный тем, что водки могут и не дать, голый менестрель. И лихорадочно натягивая майку, трусы, носки, рубашку, штаны, продолжал успокаивать: — Все в порядке шеф, все по делу.

Одевался он ловко и споро, только когда стал шнуровать башмаки, в склоненной вниз голове что-то произошло с вестибулярным аппаратом и его стало валить в сторону и на пол. Казарян подхватил его, усадил на кровать и сам зашнуровал эти проклятые ботинки.

— Я — король Людовик Четырнадцатый! — радостно объявил Олег.

— Ты — говно собачье, — слегка поправил его Казарян и, ухватившись за ворот джинсовой рубашки, поставил на ноги.

— А Людовик Четырнадцатый по сути и был говном собачьим, — умело отпарировал хамский выпад менестрель, вскинул гитару, как ружье, на плечо, объявил: — Я готов.

* * *

В казаряновском люксе уже все было готово к традиционному суарэ. Стол, достойно накрытый Жанной — тарелками, вилками, ножами, без консервных банок, нарезанного ломтями на газете сала, нечищенной жареной на костре рыбы. Все по блюдам, все по салатницам, все, как в лучших домах. Даже цветная водичка в двух больших стеклянных кувшинах — самодельный, из запасов варенья для чая, морс. Ну, и, естественно, три первых откупоренных пол-литра.

Уселись. Сидевший рядом с Тороповым Смирнов тихо поинтересовался:

— Первые сто — разом? Или растягивать будешь?

— Разом, — без колебаний решил Олег.

Смирнов налил ему самолично, спец был по дозировкам. Остальные были на самообслуживании. Ни с того, ни с сего, вдруг, со стаканом в руках поднялась испуганная до смерти своей решимостью дурында — героиня Наташка:

— Я, наверное, еще не имею права называть вас всех своими друзьями, но так хочется сказать: друзья. Друзья! Это всего вторая моя роль в кино, а в длительной экспедиции я вообще в первый раз. И только здесь почувствовала, что такое кинематографическое братство. Я хочу стать полноправным членом этого братства и долго-долго состоять в нем. Примите меня в свое братство, друзья!

— Это значит, что если мы выпьем, то ты будешь принятой в наше братство? — хитро ввинтил вдруг Сеня Саморуков. — Ушлая ты девка, Наташка! Ведь не выпить — никак нельзя! Принимаем в братство! То есть выпиваем.

Все дружно выпили и зааплодировали Наташе. Смирнов формально отхлебнул и ждал, что произойдет с Олегом после сотки. Тот сидел тихо, ощущал и прослеживал происходившие в нем процессы. Наконец, в нем все стало как надо, и он взялся за гитару. Запел нелюбимое Смирновым бойко разливанное блатное.

— Рома, можно тебя на пару слов? — попросил сидящего напротив Казаряна Смирнов. Тот кивнул и поднялся.

В люксе, в спальне, как известно, две кровати. На одну сел Казарян, на другую Смирнов, который, попрыгав задницей на кроватных пружинах, сообщил:

— У тебя станок мягче.

— По делу говори, — хмуро распорядился Роман, уверенно ожидая подлянки.

— Ты мне можешь понадобиться как мент, Рома.

— Я необходим на съемочной площадке как режиссер.

— Мне надо было предупредить тебя, на всякий случай. Если произойдет нечто из ряда вон…

— «Придется отстреливаться, — перебив, начал цитировать «Двенадцать стульев» Казарян. — Я вам дам парабеллум. «Не надо», — твердо ответил Кислярский». Не надо, Саня.

— Во-первых, свой парабеллум я тебе не дам. А во-вторых, спорить бесполезно. Я тебе завтра такое покажу и расскажу — ахнешь.

— Вечер испортил, старый хрен, — огорчился Казарян и поднялся. — Пойдем, от огорченья выпить хочется.

— Я у тебя здесь в спаленке часок-другой соньку подавлю. Не возражаешь? В отличие от тебя у меня еще ночная смена. А у меня в номере лейтенант отдыхает.

— Спи, — разрешил Казарян и удалился, тихо и плотно прикрыв дверь.

Смирнов снял кроссовки, куртку, взбил подушку мячиком — любил, чтобы голова высоко, прилег и сразу же исчез в ином мире.

…Проснулся ровно в двадцать два ноль-ноль и услышал громкий пьяный гул в соседней комнате. А когда спал, ни хрена не слышал. Голова терпимо чумная после сна, в мышцах сладкая ломота недосыпа, в суставчиках — легкое можжение. Он обулся, сделал несколько резких приседаний, десять раз отжался от пола, безжалостно покрутил головой сначала в одну сторону, потом в другую, до боли размял предшейные мускулы и вновь уселся на кровать — в статике проверить, что и как.

Понял, что в полном порядке, и открыл дверь в столовую.

Гуляли, в принципе, пристойно. Беседы беседовали и по отдельности, парами и часто объединялись в общую вполне допустимой громкости перекличку. Олег не пел, сидел курил самоуглубленно. Смирнов пристроился рядом, заглянул в глаза. Без сумасшедшинки. Тогда спросил:

— Сколько в целом принял?

— Двести, — ответил ему Олег и уже всем: — Оно проснулось. Включаемся на полную мощность. Для начала — «Солдаты в ночи».

Это была странная песня. Ночью, в кромешной тьме, до зубов вооруженные солдаты, рассыпавшись в цепь, идут в наступление, не зная куда и не ведая, на кого. Уже не видно ни зги, уже не видно соседа, и ужас охватывает солдат, каждого по одиночке. Приказ — стрелять в любого, кто попадется на пути. Теперь одна задача — не попадаться на пути друг другу. Но раздается выстрел и раздается дикий крик. И неизвестно откуда звучит приказ-ободрение: «Молчи, молчи! Мы — солдаты в ночи!»

Публика, ничего не поняв, уважительно помолчала для приличия. Смирнов, найдя чистый прибор, молниеносно подзаправился по-солдатски и спросил у Жанны:

— Чистая тарелка побольше имеется? Мне лейтенанта подхарчить.

Жанна все поняла и быстренько спроворила все, что надо. Даже подносик раздобыла, на котором культурно разместила тарелки с едой. Спросила:

— Может, ему сто пятьдесят для бодрости?

— А что ж! Валяй! — подумав, решил Смирнов.

Голый, как приказано, Чекунов еще спал: не обзавелся пока внутренним милицейским будильником. Но как только Смирнов дотронулся до его голого плеча, он сей момент бешено растопырил ничего не соображавшие глаза и вскочил с кровати, гулко шлепнув о пол голыми ступнями. За секунду сориентировался и доложил:

— Я готов, Александр Иванович.

— К чему? — ворчливо поинтересовался Смирнов.

— Ко всему, — гордо ответил Чекунов, по-курсантски быстро одеваясь.

— Пожри сначала.

Чекунов сел за стол и увидел на две трети наполненный стакан.

— А можно? — по-детски спросил он.

— Это уж тебе самому решать. Сегодня ночью ты будешь самый главный милиционер в районе.

— А делу не повредит?

— А когда это вредило делу, если без перебора?

— Тогда я выпью? — на всякий случай перепроверился Чекунов.

Смирнов прикрыл глаза и разрешающе покивал головой. Подождав, чтобы Чекунов выпил и приступил к еде, он спросил:

— До перекрестка трассы с леспромхозовской дорогой, не торопясь, сколько времени среди ночи колдыбать на твоей таратайке?

— От силы — полчаса, — сообщил жевавший Чекунов.

К месту, к месту была Олегова песенка «Солдаты в ночи». Тьма, тьма, тьма, и вдруг бешеные два глаза скотовозки, которые никогда не глядят вниз. Только верхний свет. Тьма, тьма, тьма, и внезапно ослепляющие бесстыдные два глаза. Тьма, тьма, тьма… Хоть стреляй в любого, кто попадется на пути.

— «Молчи, молчи, Мы — солдаты в ночи», — пропел в коляске подполковник Смирнов.

— Что? — заорал сверху, с сиденья Чекунов.

— Долго еще? — прокричал вопрос Смирнов.

— Подъезжаем!

Подъехали. Отъехали от трассы к кустам. Смирнов глянул на светящийся циферблат своих часов. Без десяти двенадцать.

— Слышь, Витя. Ты мотоцикл припрячь где-нибудь неподалеку и сам схоронись. Уголовничек-то мой только один на один бармить будет.

Без обиды Чекунов отвел мотоцикл в дальние заросли и спрятался.

Минут через пять стало слышно, как страдал мотор «Москвича» во всесильной пыли леспромхозовской дороги.

Осторожный стал Смирнов, перепроверялся. Закутался в ближних кустах, прилег. На последнем плаче «Москвич» вырвался на обочину трассы и умолк. Щелкнули дверцы, и с двух сторон «Москвича» обнаружились две почти неразличимые во тьме фигуры.

— Жди его здесь, — голосом Коммерции сказала левая фигура. — А я поеду. Он тебя сам обратно отвезет.

— А если не отвезет? — по-блатному угрожающе спросил баритон помоложе.

— Пешком вернешься. Для тебя пятнадцать километров — не расстояние.

— Так не договаривались.

— А что со мной договариваться? Договариваться будешь с ним.

Завизжал стартер, скуля, застучал мотор, и «Москвич», кряхтя, направился в обратный путь. Оставшаяся на обочине фигура внезапно растворилась в ночи, будто не было ее. Многому научился московский пацан сорок пятого года Витька Ященков, ныне вор в законе, Ящик, ой, многому! Но не всему.

— Руки в гору и не шевелиться, — уверенно посоветовали со спины, и Ящик одновременно с советом почувствовал упершийся в его позвоночник ствол. С мастерами не потянешь резину: Ящик поднял руки. В правой был пистолет. — Ты зачем машинку заголил, я же просил просто принести?

— Темно, мало ли что, да и страшно вроде.

— Тебе страшно бывает перед приговором, и только. Зачем ствол вытащил?

— Так я и говорю: мало ли что? Вдруг вам в голову мысль придет меня кончить.

— Если мне будет надо, то я тебя кончу и с пистолетом, и с автоматом, и с минометом и с атомной бомбой. Не поумнел ты за последние пятнадцать лет.

— Не обижай, начальничек. Ты во мне нуждаешься!

— В какой-то степени. Давай-ка пушку.

— Доплата. У вас с ним такой договор был.

— Ты с ходу волну не гони. Что я, кобёл? Машинка наверняка от него, и я с ним расплатился. А если тебе доплата будет, то совсем за другое, — Смирнов легко дотянулся, был выше ростом, до ященковского пистолета, и Ящик без сопротивления его отдал. Засунув парабеллум за пояс, Смирнов на ощупь проверил машинку и решил:

— Хороший хозяин был у него. Теперь вторую обойму…

Ященков вытянул из кармана обойму, протянул Смирнову, спросил:

— Все?

— Все-таки «Вальтер» — аппарат, — констатировал Смирнов, а на вопрос ответил весело и обнадеживающе: — Родной ты мой, нам с тобой еще говорить и говорить! Пойдем местечко поудобней найдем, присядем.

— У меня геморрой, — мрачно сообщил Ященков.

— Это понятно. Никакого навару.

— У меня геморрой настоящий. В жопе.

— Настоящий геморрой бывает у танкистов и писателей. А у гастролеров геморроя быть не может. Садись.

Они уселись на травке, в сторонке, где уже не было пыли. Смирнов счел ниже своего достоинства тратить время на подходцы. Начал с главного.

— Без вранья, без блатных переплясов, сразу: ты догадался, что Ратничкин — подставленный?

— Не догадался. Знаю.

— Вопрос второй. По моим прикидкам, он прячется где-то поблизости от леспромхоза. Кормиться кое-как надо, новости узнавать, почувствовать, когда суета утихать начнет, и тогда-то отвалить по-настоящему. Ты знаешь, где его берлога? Ты же по местным масштабам урка, деловой мастер в авторитете.

— Знаю, что есть, но где — не знаю.

— Кто знает?

— Корешок его давний.

— Отдай мне его.

— Нет. Знаю через третьего. Не мой человек, не мой секрет. Нет. И схрон этот издавна, не для одного Ратничкина.

— Схрон! — попробовал это слова на звук Смирнов. — Ратничкинский корешок не из оуновцев будет?

— Хохол, говорят.

— Ай, как бы я по высокому бережку прошелся бы! Да времени нет. Ратничкин контактирует только с хохлом?

— Иногда с моим знакомцем встречается. Но не в схроне.

— Понятно. Как часто твой знакомец встречается с ним?

— Каждые два дня. Он харч ему носит.

— Вот ведь как: у такого идиота друзья есть! Скажи мне, почему Ратничкин на зеленого прокурора решился? Пятерик скостят за хорошую работу, глядишь — и на свободе. Зачем бежать?

— Надзиратели намекнули, что забьют до смерти.

— И дырку ему оставили, — добавил Смирнов. — Он и побежал.

— Может и так, — равнодушно согласился Ященков.

— Теперь совсем о другом, дорогой труженик леса. Простая ставка лесоруба тебя, для которого один раз нырнуть по маршруту — и годовая зарплата в кармане, устроить может только как ширма. Ты уже здесь две весны, третьей дожидаешься. За ширмой — тайные делянки, за работу на которых платят по-царски? Не стесняйся, говори.

— Судя по всему, вы все знаете.

— Далеко не все, к сожалению. Летние лесные пожары на этих делянках, когда весь кедрач вывезен до бревнышка, тоже твоя работа?

— За нее больше всего и платят.

— Скоро, следовательно, твоя главная страда?

— Через две недели.

— Как все это документируется?

— Не мое дело. Копать собираешься здесь, начальник?

— Уже копаю.

— Дело, конечно, твое. Некоторые, говорят, любят играть в русскую рулетку с пятью патронами в барабане.

— Мало ли кто что любит, зловещий ты мой лесоруб, — Смирнов встал. — У меня к тебе просьба: передай вашему общему знакомцу, чтобы Ратничкин немедленно, слышишь, немедленно и тайно от оуновца уносил ноги как можно дальше.

— Передам. Но вряд ли он послушается.

— Тогда его убьют сегодня, в крайнем случае, завтра.

— Его головная боль.

— Которой сразу же не будет, если меня не послушается.

— Я скажу, — еще раз уверил Ященков.

— Да, за сведения могу заплатить.

— Сведенья — бесплатно. В агенты не вербуюсь. Мы в расчете. Мне домой пешком идти?

— С десяток верст на мотоцикле вместе со мной прокатишься. А дальше — пехом. Мне в леспромхозе светиться незачем. Иди к дороге, я сейчас мотоцикл вывезу и поедем.

Смирнов вошел в уютный свод, в котором стоял мотоцикл и сидел Чекунов. Сказал негромко:

— Жди меня здесь, через полчаса буду.

Смирнов выкатил мотоцикл к дороге и приказал Ященкову:

— В коляску. И пологом пристегнись. А то мало ли что в твою дурацкую башку взбредет.

Уселись и понеслись. Всякие механические кони бывали под седлом Смирнова: во время войны трофейные «БМВ» и «ДКВ», после войны — лендлизовские «Харлен» и «Девидсоны». Правда, японских еще не пробовал. «ИЖ» вел себя послушно и безотказно: где надо прибавлял, где не надо прибавлять — ковылял.

Старался все время обгонять пыль, но не всегда удавалось: она уже мягко хрустела на зубах, забивала глаза, скатывалась в углах рта…

Минут через пятнадцать Ященков прокричал:

— Отсюда сам дойду.

Смирнов с готовностью дал по тормозам. Сказал, глядя, как Ящик выбирается из коляски:

— Хочу надеяться, Ящик, что командиры тайного предприятия коммунистического труда для коммунистов, ничего не узнают о нашем с тобой разговоре.

— Надейтесь, — предложил ему Ящик, старательно отряхиваясь от въедливой пыли.

— Неверно сказал. Нельзя мне так говорить, — осудил Ящика Смирнов. — Если я почувствую, что ты хоть полсловечка из этого разговора кому-то передал, а почувствую я обязательно, первоочередным занятием моим станет превращение тебя в пыль. Не в тюремную, просто в пыль. Хорошо запомнил, Витя?

— Запомнил, запомнил.

— Всегда бойся меня и выполняй мои просьбы.

— Может, из-за вас я и в Москву не очень-то рвусь, — признался Ящик и, понимая, что руки не подадут, попрощался уже на ходу: — Бывайте, если сможете.

— Смогу! — заорал Смирнов, ударил по педалям и вместе с ним заорал мотоцикл.

Через пятнадцать минут он укротил ревущий агрегат и позвал:

— Чекунов, проснись!

— А я и не спал, — обиженно откликнулся свежим голосом Чекунов и видимо отделился от черноты кустов. — Отвезли?

— Отвез, — Смирнов слез с мотоцикла и опять с удовольствием устроился на травке. Сначала сел, потом лег, вытянувшись во весь рост. И руки тоже вытянул. — Разговор наш слышал?

— Кое-что.

— Ну и что понял?

— Насчет Ратничкина все понятно. Вы правы, его подставляют. Но кто и зачем?

— Этот «кто» для меня тоже пока покрыт полупрозрачным покрывалом неизвестности. А зачем — абсолютно ясно, Чекунов, абсолютно. Надо было кончать с прокурором.

— Прокурор-то причем?

— Добираться, видимо, стал до многомиллионной панамы.

— Какие у нас тут миллионы? — удивился Чекунов.

— Потом объясню, — Смирнов, как ни хотелось еще поваляться на траве, сел. — Поможешь мне, Витенька?

— Я — милиционер, я просто обязан помогать обществу…

— Не обществу, а мне. Поди, разберись, какое у вас здесь общество. Так поможешь мне? Не райотделу милиции, не прокуратуре, не райкому партии — поможешь мне, Александру Ивановичу Смирнову?

— Помогу, Александр Иванович, — твердо заверил Чекунов и вдруг сообразил: — Только помощник вам я еще никакой.

— Не прибедняйся. Глаз хороший, ухо острое, здоров, ловок, с хорошей реакцией — такой парень мне вот так, — Смирнов ладонью по горлу показал как, — нужен!

К двум, несмотря на световое противостояние скотовозок, добрались до Нахты. Мотоцикл остановился, не доезжая руководящего каре. Чекунов объяснил:

— После двенадцати там постановлением райсовета запрещено появление любого транспорта.

— А если я, к примеру, верхом на лихом коне?

— Тоже нельзя, — включился в игру Чекунов. — Он может звуковой сигнал издать.

— Покажи мне дом Поземкина, — вдруг попросил Смирнов.

— Поздно уже. Он спит наверняка.

— Я его не обеспокою, Витя. Просто посмотрю дом, и все.

Дом стоял на взгорье. Сложенный из идеального кедрового бруса, по фасаду шесть окон, с мезонином, по размеру смахивающим на второй этаж, под редкой здесь черепицей. Плотный бесщелевой забор высотой под скат крыши стеной стоял на охране полугектарной территории двора.

— Поместье, — решил Смирнов.

— У него семья большая: трое ребят, жена, теща, отец с матерью на лето приезжают.

— А работающий он один — капитан Поземкин. Зная размеры его зарплаты, эти хоромы тебя не смущают, Витя?

— Не мое это дело, — решительно заявил Чекунов.

— И не мое, — присоединился к нему Смирнов. — Поехали.

Остановились на том же месте: черные дома, заборы в дырах, непонятные тропки между заборами и домами. Освещенное фонарями каре казалось изящно исполненным архитектурным макетом.

— Завтра я вам понадоблюсь? — спросил Чекунов.

— Ага! Сразу же после похорон прокурора.

На этот раз выстрелили трижды. Они успели упасть за мотоцикл. Смирнов вырвал парабеллум из-за пазухи, но уже отчетливо стучали по неизвестной тропке бежавшие сапоги. Стрелять было бесполезно. Смирнов спрятал парабеллум, поднялся, отряхнулся, поправил сам себя:

— Или после моих.

— Чего ваших? — не понял Чекунов.

— Похорон, Витя. Похорон. Сегодня стреляли всерьез, на поражение.

— Что вы говорите, Александр Иванович! — ужаснулся Чекунов.

— Шучу, шучу, Витя. Хрен я дамся таким говенным стрелкам. А они у меня уж попляшут!

— Вальтер вы купили, чтобы с двух рук? — спросил Чекунов.

— Чтобы с четырех, — непонятно ответил Смирнов и приказал: — Езжай к себе как можно быстрее, чем черт не шутит. И сразу, рывком, в дом. Понял?

— А вы как же?

— Я сразу на свет. Я… если попасть захочется, тоже придется, сокращая расстояние, под фонарями появиться. Ну, я думаю, он соображает, что подполковник Смирнов с фронтовым опытом выстрелит точнее, чем он.

* * *

В люксе догуливали. Роман и Семен Саморуков допивали остатки, а остальные наводили марафет в апартаментах шефа.

— Где Олег? — спросил Смирнов.

— В колыбельке, — ответил Сеня.

— Сколько принял?

— Около трехсот, — подсчитав в уме, решил Казарян.

— Проверяли, как спит?

— Чистое бревно, Иваныч, — успокоил Сеня. — Сам ворочал. Отруб часов на семь.

— И то слава Богу. Рома, можно тебя на минутку?

— Да мы все уходим, Иваныч! — успокоил его Саморуков, встал и позвал: — Тронулись, мальчики и девочки!

Они сидели за чистым столом друг против друга. Друзья многих долгих и опасных лет. Казарян спросил:

— Выпьешь с устатку?

— Если есть.

— У начальства всегда есть, — заверил Казарян и, сходив в спальню, принес непочатую пол-литра. Брякнул ее на стол. А Смирнов на этот же стол положил «Вальтер» с обоймой и объяснил:

— Твой, Рома.

Казарян с отвычкой, с любовным любопытством профессионально проверил пистолет. Поставил на предохранитель, отодвинул от себя и спросил:

— Я теперь — кинорежиссер, Саня, Зачем он мне?

— В меня уже дважды стреляли, Рома. В общем, я, конечно, от них отмахаюсь, но на хотелось бы, чтобы спина была совсем голая.

— Эх, Саня, Саня! — горюя, Казарян налил подполковнику стакан, а себе рюмочку. — За то, чтобы все обошлось!

16

В Нахте все рядом. От райкома до клуба метров восемьсот, а от клуба до кладбища еще меньше: полкилометра, пятьсот метров.

Районные руководящие богатыри все по очереди отстояли в почетном траурном карауле. Клубный стационарный магнитофон, — панихида, естественно, была в клубе, — из двух динамиков извергал заранее записанный и составленный отделом культуры крайкома партии грустный монтаж из Шопена, Чайковского, Вагнера и — чему страшно удивился Казарян — Малера. Есть, есть меломаны в партийных рядах.

Первым выступил следователь. Смирнов, наконец-то, вспомнил, как его зовут: Сергей Сергеевич Трунов. Он отметил высокие деловые качества усопшего.

Второй была женщина из народа, которую прокурор как-то защитил от каверз начальства. Она напирала на душевность покойника.

Милиционер заверил, что убийца будет схвачен.

В заключение Георгий Федотович сожалел о невосполнимой потере.

Посожалев, на кладбище не пошел: отрядил председателя райисполкома. Впереди комсомольцы несли четыре венка от соответствующих организаций, за ними — начальники. Детдомовец были прокурор, не было у него родственников, кроме домохозяйки Эдиты Робертовны, свободной от дежурства буфетчицы Матильды, почти трезвого Олега Торопова, Жанны, подполковника Смирнова и Казаряна. Они и восполнили родственный ряд. В ярком кумаче крышка гроба. И гроб столь же первомайски праздничный. Несли его шестеро дюжих милиционеров без фуражек. А уж далее — процессия страшно любопытных по отношению к смерти (прикидывают, что ли, на себя?) стариков и старух. Человек пятьдесят.

Люди шли вдоль кладбищенской ограды, старательно не замечая, что грязно-желто-белое чудовище в облике козла под двойной кличкой Зевс-Леонид с необычайным утренним энтузиазмом употреблял теленка, привязанного заботливой хозяйкой к столбу, у которого трава была погуще.

Уже у свежевырытой могилы процессию нагнали Поземкин и Чекунов. Пробились к Смирнову, стали рядом, сняли фуражки.

На кладбище, как известно, плоды элеквенции по причине экономии времени превращаются в маленькие ягоды. Чем меньше, тем лучше. А те, кто хотел искренне сказать несколько слов, и не распространялись.

— Он был хороший человек. Очень жаль его. И грустно, что некому плакать над его могилой. Прощай, горький невезучий сирота, — сказала Эдита Робертовна и с трудом отошла по мягкой земле, уступая место Жанне.

— Он, наверное, хотел добра нам всем, добиваясь справедливости. Хотел, очень хотел, но не успел. Мы благодарим тебя за это, Владимир Владимирович. Вот только хотелось бы знать, кто теперь без него будет добиваться справедливости, — Жанна отошла от могилы и возникла пауза.

— Что они говорят? Что они говорят? — воскликнул Поземкин, пробиваясь к месту, определенному как некая импровизированная трибуна. К краю могилы. Пробился-таки.

— Не по делу и не так здесь сейчас говорят. Не устраивают меня подобные выступления, не удовлетворяют. На ответственном, я бы сказал, боевом посту, погиб человек, добросовестно исполнивший свои обязанности. Мы клянемся тебе, дорогой Владимир Владимирович, что продолжим твое дело в беззаветной борьбе за коммунистические идеалы. Прощай, дорогой друг. Память о тебе навсегда сохранится в наших сердцах.

Председатель райисполкома, наконец, словил кайф: скорбно, в такт словам Поземкина, кивал головой и трагическим взором смотрел на алый гроб. Вслед за ним подобным же образом исполняли свой долг подчиненные.

— Завершаем? — как бы ни у кого спросил председатель после речи Поземкина.

— Разрешите мне? — интеллигентно, хорошо поставленным голосом попросил сказать последнее слово Олег Торопов.

Никто не протестовал, да и не было ни у кого такого права — протестовать. Торопов не стал занимать место у края могилы. Он говорил оттуда, где стоял:

— Наши родители, как деды, как прадеды наши во все века, стремились к тому, чтобы нам жилось лучше, чем им. Много лет назад, да нет, в историческом масштабе совсем немного, наши родители, считая, что нашли идеальную полянку, на которой их дети могут счастливо и безбедно существовать, и зная, что детству и юности присущи непоследовательность, любопытство и жажда сравнивать, то есть свойства, способные заставить отпрысков покинуть райскую полянку, вбили посреди нее громадный столб, и всех детей своих привязали к нему, чтобы они не смогли уйти от своего счастья.

Мы грустно щипали травку, одну травку. Но ведь есть что-то еще! Было. Есть. Регулярно появлялся бело-рыжий громадный козел и для порядка употреблял нас всех. Для порядка в наших рядах и для своего собственного удовольствия.

Начальствующие, не совсем понимая опасность, почувствовали ее и недовольно зашелестели. Храбрый Поземкин крикнул:

— Прекратите ваши пошлости!

— Сейчас, — заверил его Олег. — Владимир Владимирович, Володя, взял и отвязался от столба. Его не одурманила зеленая, сладкая вкусная травка. Последуем за ним, друзья! Давайте отвяжемся от столба.

Жанна и Матильда подхватили Олега под руки и повели с кладбища. Прикрывая Тилли, арьергардом следовала Эдита Робертовна.

— Безобразие, — сказал председатель.

— Запойный алкоголик, — объяснил случившееся Поземкин.

— Он сказал то, что хотел сказать, — злобно оборвал их Казарян. — И что подумал о случившемся.

— Но какая-то странная иносказательная форма… И козел почему-то… — растерянно сказал председатель: одновременно соображал, как будет докладывать первому.

— Александр Иванович, вы крайне необходимы, — полушепотом, пользуясь временным своим неучастием в общем диалоге, сообщил Смирнову Поземкин.

— Сейчас я Казаряну пару слов скажу — и в вашем распоряжении.

Смирнов взял Казаряна под руку и повел к выходу с кладбища. Вслед за Тороповым и дамской тройкой. У оставшихся еще было дело: ждать, когда закопают прокурора. Уже ударами по сердцу стучал молоток, заколачивая гроб.

— Я без твоего разрешения Борьку Марченко в крайцентр отправил по кое-каким своим мелким делам, — признался Смирнов, когда они вышли за ограду.

— Ты спятил! — заорал Казарян.

— Не кричи. Кладбище, — устыдил его Смирнов.

— Ты спятил! — уже прошипел Казарян. — Операторская группа с утра снимает пейзажи на всякий случай, а на режим я наметил их сцену с Олегом.

— Олег надерется на поминках до окаменения, — уверенно предсказал Смирнов. — А Борька к вечеру здесь будет. Отменяй режим, Рома, и на поминки. Только не пей, прошу. Я думаю, сегодня и ты мне понадобишься.

— Опять он командир! — взмахнул руками темпераментный кинорежиссер.

— Только не пей, — еще раз напомнил Смирнов и направился на встречу Чекунову и Поземкину, которые под шумок тоже смылись с кладбища.

— А где козел? — огорченно вопросил Чекунов. Теленок был, жевал траву, а козла действительно не было. Видимо, утолил свою неуемную страсть.

— Да подожди ты с козлом! — раздраженно отчитал Чекунова Поземкин. — Александр Иванович, вы сейчас, прямо сейчас можете с нами поехать?

— Форму сниму и готов. Случилось что-то серьезное?

— Ратничкина нашли, — выложил козырь Поземкин.

— Кто нашел?

— Вон, Витя. Он сказал, будто вы считаете, что если где и есть тайная берлога у Ратничкина, так, значит, выкопана в высоком берегу. В четыре утра у одного нашего охотника знаменитую собаку раздобыл и с шести от Жоркиного хутора стал на лодке спускаться. Ну, в одном месте собачка голос и подала.

— Значит, ночь не спал, — сказал Смирнов, глядя на Чекунова. — Значит, очень хотелось поймать преступника самому.

— Простите меня, Александр Иванович. Очень уж хотелось, — признался Чекунов.

…В схроне работали медик и фотограф. Знал эти тайные убежища Смирнов, в Закарпатье видел: пещера в обрыве с замаскированным выходом на воду и с запасным — уже в лес — где-нибудь под пеньком, под поваленным деревом. Кому понадобился партизанский схрон в Нахтинском районе?

Ратничкин лежал на спине, раскинув руки, а ноги были чуть приподняты маленькой скамейкой, на которой он, видимо, сидел перед выстрелом. Пуля вошла ему в правый глаз и вышла у левого уха. Поэтому и голову почти не разворотило: мало на пути пули было твердых тканей.

Фотограф еще раз щелкнул с вспышкой и прекратил съемку. Отряхнувшись от своих электрических молний, увидел, наконец, вновь прибывших. Похвастался:

— Я пулю нашел, — и протянул Поземкину почти не деформированную пулю.

Смирнов взял ее из ладони Поземкина двумя пальцами, осмотрел, погоревал:

— Жену бы мою сейчас сюда.

— Зачем? — бестактно удивился Поземкин.

— Моя жена, полковник Болошева Лидия Сергеевна, — лучший баллистик в советской милиции.

Поземкина потрясло не то, что Болошева — лучший баллистик, а то, что жена старше по званию мужа.

— А вы — подполковник, — уже совсем некультурно констатировал он.

— Она еще и кандидат наук, — добавил Смирнов, продолжая разглядывать пулю. — Но данный случай простой, под силу подполковнику без степени. Пуля выпущена из «ТТ», Григорий Александрович.

— И в нас постреливали из «ТТ», — встрял Чекунов.

— В нас постреливали, а его застрелили, — Смирнов, щурясь огляделся. — После твоих вспышек, мастер светотехники, ни хрена не различишь как следует.

Фотограф тут же бросился расширять вход с реки. Раздвинул как только возможно маскировочные кусты. И, правда, посветлело.

Противны до тошноты были Смирнову эти прибежища уголовных. Нормальные люди строили дома, обживали квартиры, любили их, любили и вещи, которые они сами приносили в дом, стараясь создать уют — неповторимый никем маленький мир его, его жены, его детей. Мир, принадлежащий ему, и он, принадлежащий этому миру. Смирнов, три четверти своих лет проживший в бараке, ценил и уважал людей, умевших создавать свой мир. Тварям, злодеям дом не был нужен: однодневный постой, ночевка, отправление естественных надобностей — пожрать, посрать, помочиться, трахнуть ту, что под руку попалась, — и далее, в еще неизвестную мерзость.

Замасленная бумага, консервные банки, закрытые и варварски вскрытые, ведро с водой, кастрюля с черной картошкой, куча тряпья в углу — постель, так сказать. Полосатенький крестьянский пиджачок был сложен и лежал на второй скамеечке.

— Этот тот пиджак, в котором Ратничкина видел Арефьев? — спросил Смирнов.

— Тот самый — подтвердил Поземкин. — Арефьева уже проводили, опознал.

— Опознал, значит, — Смирнов еще раз посмотрел на труп и попросил Чекунова: — Витя, не в службу, а в дружбу, надень на него пиджачок, пока не закостенел. Он как раз сейчас в подходящей расслабке.

Чекунов с трудом повернул тушу Ратничкина (недаром кликуха была «Кабан») на левый бок и стал засовывать толстенную правую руку в правый рукав опознанного пиджака. Рука вошла в рукав по локоть и дальше никак не пролезала.

— Ладно, — сказал Смирнов. — Верни его в исходную.

Чекунов сдернул с руки Ратничкина пиджак и положил труп, как тот лежал изначально, навзничь. Передохнул малость и поинтересовался:

— А дальше что?

— Застегни пиджачок и прикинь его на труп, — распорядился Смирнов.

Пиджачок смотрелся на Ратничкине, как слюнявчик на младенце.

— Это как же понимать? — даже доктор Иван Герасимович позволил себе изумиться.

— Ну, Поземкин, — подбодрил капитана Смирнов.

— Что — ну? — охолпело спросил Поземкин.

— Будь добр, ответь, пожалуйста, Ивану Герасимовичу, — пояснил Смирнов.

— Сам ничего понять не могу, — наконец нашелся с ответом Поземкин.

— А что тут понимать? — в тихой ярости негромко сказал Смирнов. — Бездарная халтура и нескоординированное вранье. Мне надо в город, Гриша. Давай машину. Вам по инструкции работать и работать, а мне здесь делать нечего.

— Я с вами, Александр Иванович? — попросился Чекунов.

— Капитану помогай. Убийцу-то в любом случав найти надо. А вот если свою таратайку мне доверишь, буду премного благодарен.

Чекунов посмотрел на Поземкина. Тот кивнул.

— Пользуйтесь, Александр Иванович.

Километр до дороги, несмотря на свои сорок пять и неправедную в последние дни пьяную жизнь, сумел преодолеть бегом. Задыхаясь, плюхнулся в мотоциклетное кресло, одновременно показывая ключи караульному милиционеру (говорить — сил не было), и рванул с места. Даже для малой передышки времени не было — цейтнот.

Пусть себе думают, что он помчался передопрашивать Арефьева и Жабко. Пусть себе думают, что он перво-наперво пожелал выявить команду исполнителей. Пусть себе думают, что он бросился по явственным теперь следам двух убийств. Так ему удобнее для того, чтобы без помех и преследования совершить туристический проезд по Нахтинскому району в соответствии со схемами лесных пожаров, как бывших, так и будущих.

Смирнов гнал мотоцикл на пределе. Перл ижевского создания предсмертно трещал, стонал, завывал. Но выжил-таки. У гостиничного крыльца развернулся и, если не в смерти, то в ужасе преодоления ее застыл, противозаконно воняя в заповедном каре выхлопным перегаром, жженой резиной и усталым металлом.

17

Казарян лежал у себя в номере на люксовской кровати и читал «Мертвые души». Смирнов тихонько вытянул книгу из его рук и сказал ласково:

— Собирайся, дружок. Предстоит дальняя дорога. Ты съемку отменил?

— Отменил. А тебе-то что?

— Значит, ваш «газик» свободен?

— Это смотря для чего.

— Для нашей с тобой поездки в верст пятьсот.

— Ты с ума сошел!

— Я должен Матильду искать, а ты «газон» вели подогнать и сам будь готов. Кстати, где Матильда живет, ты не знаешь?

— Они все на поминках, у Эдиты Робертовны, — ответил Казарян, не оборачиваясь: застилал кровать. — Что, сильно тебя развернули?

— Да не очень. Все, как думал. Одно нехорошо: сейчас они раньше положенного мной срока поняли, что я думаю.

— Тогда они шлепнуть тебя должны, Саня, — осознал Казарян и полез в тумбочку за «Вальтером». — Жаль, что машинка без сбруи.

— Приспособишь как-нибудь. Не впервой. Ну, Рома, поиграем с ними в догонялки?

— Куда я денусь, — минорно согласился Казарян.

Развернувшись передним колесом к крыльцу, мотоцикл единственным своим глазом тоскливо глянул на появившегося Смирнова, который в человеческие отношения с ним не вступал: сел в седло, скинул с механического тормоза, лягнул педаль и помчался на поминки.

На редкость чинные были поминки. Католичка Эдита Робертовна не позволяла размахнуться, распахнуться, бесформенно и непредсказуемо расплыться отвратительно широкой русской православной душе.

Пили из рюмок, не частили, говорили разумные и добрые слова о покойном, которые и прервал своим появлением Смирнов.

— Матильда, можно вас на минутку? — сказал он, переводя взгляд с Матильды на Эдиту Робертовну и обратно. Матильда тоже посмотрела на Эдиту Робертовну, и та разрешила ей покинуть комнату. Краем глаза, уходя, Смирнов просек слишком статичного Олега с нехорошими глазами. Ох, и надерется же он после поминок!

— Я слушаю вас, Александр Иванович, — сказала Матильда. Черная кружевная накидка очень шла ей, блондинке.

— Мне твой Франц нужен, Тилли, — признался Смирнов.

— Он занят, он на работе.

— Съездим к нему на работу, а? — подхалимски попросил он.

— Зачем? — строго спросила Матильда.

— Он должен мне помочь.

— Должен?

— Он может мне помочь, — поправил себя Смирнов. — И не только мне.

— Что ж, пойдемте.

До автобазы райкома они домчались за три минуты: все здесь было рядом. Начальник автобазы Франц Зайдлер не сидел в конторе, он в мастерской наблюдал за тем, как двое русских умельцев колдовали над мотором одной из черных «Волг». Умельцы работали без перерывов.

— Франц, познакомься. Это Александр Иванович Смирнов, — сказала за его спиной Матильда. Франц обернулся, улыбнулся, как положено. Здоровый, основательный, неторопливый.

— Очень приятно, — сказал он, пожимая руку Смирнова.

— Мы бы могли поговорить где-нибудь один на один?

— У меня в конторе, Александр Иванович. Ты где нас подождешь, Матильда?

— А я с вами, — решила Матильда. Мужики посмотрели друг на друга и ничего не сказали.

В конторе Смирнов начал без предисловий:

— Франц, мне нужны местные номера на московский «газон».

— Это должностное преступление, Александр Иванович, — напомнил Франц. — Если я его, конечно, совершу.

— Соверши, Франц, — попросила Матильда.

— Это необходимо? — безнадежно задал ненужный вопрос Франц.

— Я даю слово офицера, что эта подмена не будет использована во зло или в корысть. Я даю вам слово офицера, Франц.

— Отгоните свой «газон» в лесочек за гостиницей. Там есть подходящая площадка. Я подойду туда через десять минут.

У гостиницы стоял «газик», а у «газика» самодовольный Роман Казарян.

— И сколько тебе это стоило? — поинтересовался Смирнов.

— Два литра и честное слово, что при неприятностях я все беру на себя.

— И шоферюга сразу же отправился в продмаг? — догадался Смирнов.

— Естественно. Ну, едем?

— Обожди немного, — Смирнов обошел «газон», рассмотрел со всех сторон. — Слава Богу, что нигде ваших мосфильмовских нашлепок нету.

— Она же изговая, — пояснил Казарян.

— Поиграет она сегодня у меня! — пообещал Смирнов, усаживаясь за баранку. — Влезай, Роман, поехали.

— Я на всякий случай пожрать кой-чего прихватил, — сообщил Казарян. — И уж если полный форс-мажор, то и фляжечка моя готова к бою.

Была у Романа заповедная дюралевая фляжка на восемьсот граммов, исполненная мосфильмовским Левшой с таким знанием казаряновской анатомии, что даже при внимательном рассмотрении обладателя волшебного сосуда — в пиджаке ли, в легкой куртке — фляжку эту обнаружить было невозможно.

— С этой минуты — сплошной форс-мажор, — открыл секрет Смирнов, объезжая здание гостиницы по узкой асфальтовой дорожке.

— Тогда с этой минуты и начнем? — выступил с предложением Казарян, непонимающе наблюдая за тем, как «газон», объехав гостиницу, миновал мелкий ухоженный лесок и остановился на полянке. — Приехали уже? Место-то подходящее: безлюдное, тихое и красивое. Итак, мы начинаем! Так кто-то поет красивым голосом в Большом театре.

— Помолчи, Рома, понимаю, нервничаешь, но помолчи и поищи в задке за сиденьем инструмент какой-нибудь, чтобы номера, не испортив, снять.

Казарян вылез, отвязал брезент, нагнулся, загремел железками, понял немного погодя:

— У этого паразита здесь сам черт ногу сломит!

— Вы что ищете? — спросил вежливый голос.

— Да инструмент хоть какой-нибудь, — автоматически ответил Казарян и в испуге, что проговорился, обернулся.

Франц Зайдлер и его супруга Матильда с обширной хозяйственной сумкой явились ровно через десять минут. Выпрыгнув из машины, Смирнов объяснил за Казаряна:

— Отвинчивать и привинчивать номера — для этого хотя бы пассатижи найти.

— Ничего не надо искать. У нас все есть, — сообщил Франц и, взяв из рук Матильды сумку, раскрыл ее и приступил к делу. Постелил чистую тряпку на землю, чтобы не зеленить колени франтовского своего комбинезона, достал набор инструментов, удобно размещенный по ячейкам изящного ящика, присел у заднего бампера и в считанные секунды снял московский номер. Отложил его в сторону, а из сумки извлек местный. Операция прикрепления длилась чуть дольше.

То же повторилось и у переднего бампера. Франц спрятал холстину, инструменты и московские номера в сумку и, оглядевшись, решил:

— Все в порядке, да?

— Спасибо, Франц, — с чувством поблагодарил Смирнов.

— Можете не осторожничать с этими номерами, — сказала Матильда. — Они с «газика», на котором первый и его семейство на охоту выезжают.

— Рискуешь, многим рискуешь, Франц, — предупредил Смирнов.

— Совсем не рискую, — не согласился Франц. — Вчера сын первого с приятелями на той машине на рыбалку ездили. А когда приехали, бросили «газик» на обочине, где он сейчас и стоит. Только без номеров. А кто их взял? Неизвестно!

Франц с удовольствием посмеялся своей шутке. И все посмеялись.

— Еще раз спасибо, Франц. И особое — тебе, Матильда, — сказал Смирнов, садясь в «газон», Казарян уже устроился там. — Пожелайте нам ни пуха, ни пера!

— Ни пуха, ни пера, — серьезно произнес Франц.

— Ни пуха, ни пера, — без особых надежд пожелала Матильда.

— К черту! К черту! — в два голоса прокричали Смирнов и Казарян. «Газон» завелся сразу.

— Чем вы нахальнее и безответственнее будете ехать на машине с этими номерами, тем безопаснее это будет для вас, — подойдя к смирновской стороне дал последний совет Франц. А Матильда по-женски пожелала:

— А все-таки поосторожнее там.

— Где — там? — ужасно вдруг заинтересовался Смирнов.

— Там, где убивают людей, — твердо сказала Матильда.

* * *

Поначалу дорога была знакома Казаряну. Потом Смирнов свернул направо и по еле заметной колее катил с полчаса. Дорога стала приличней, вполне приличная дорога. Еще минут через сорок Смирнов остановился и раскрыл карту. Рассматривал ее, для Казаряна болтая:

— Жоркин хутор уже верст двадцать пять восточнее. Значит, дорога эта должна кончиться через километра три-четыре. А после, уважаемый Роман Суренович, вашей заднице придется потерпеть минут двадцать.

Казаряновская задница, к его удовольствию, терпела всего минут десять: «газон» вновь выбрался на сносную дорогу среди пустого, как говорят лесозаготовители, леса: осина, береза, мелкий ельник.

— Этой дороги нет даже на военной карте, — пояснил Смирнов.

— А для чего она?

— Сейчас увидишь.

Не сейчас, но довольно скоро Казарян увидел совсем не то, что предполагал увидеть — строения какие-нибудь, тайную фабрику, человеческое жилье. Он увидел черный, как в аду, лес. Да и не лес вовсе: в черной земле торчали укороченные огнем черные палки.

— Что это? — спросил Казарян про пейзаж, который он не полюбил.

— Пал, — объяснил Смирнов. — Судя по схеме, которую я раздобыл бесчестным путем, плоды позапрошлогоднего лесного пожара. Давай-ка выйдем.

Они вышли. Две зимы, две весны и одна осень, естественно, сделали свое дело: разогнали пепел, смыли золу, размягчили и унесли с водой древесный уголь. Но природе не в силах за короткий срок победить круглосуточную и многолетнюю ночь варварства: на долгие годы встали на черной земле черные палки.

— Зачем мы здесь? — с содроганием спросил Казарян.

— Посмотреть, — ответил Смирнов и зашагал по черной земле. Шагал он недолго, увидел что-то занимательное и приказательно заорал: — Иди сюда!

Казарян подошел. Смирнов ликующе смотрел на широкий слегка обгоревший пень — явное дело рук человеческих.

— Пень, — констатировал, как равнодушный статистик, невеселый Казарян.

— Ты дальше смотри, ты вокруг оглянись! — азартно кричал Смирнов.

Казарян и дальше посмотрел, и вокруг оглянулся. Пней этих среди обгорелых палок было великое множество, их, казалось, было больше, чем палок. Теперь, осмотрев все это мертвое хозяйство, приказал Казарян:

— Объясняй.

— Неужто не врубился? — удивился Смирнов. — Весной сюда пришел мощный лесоповальный отряд, повалил и обработал многолетний кедрач, за лето немыслимое это богатство — многие миллионы кубометров ценнейшей древесины — было вывезено, а поздним летом или ранней весной строго по-научному, так, чтобы не задеть еще нетронутые массивы с учетом ветра и возможных дождей, был устроен аккуратный пожар мелколесья и пустых пород. Тогда же подается рапорт о колоссальном ущербе народному хозяйству, нанесенном огненной стихией, которая погубила многие и многие сотни квадратных километров векового кедрача! Дальше объяснять?

— Не надо, — решил Казарян. И так все было ясно. — Кто?

— Кто, кто, — слегка подвял Смирнов. — Высоко еще не заглядывал, но заглядывать придется очень высоко. Многомиллионное же дело, Рома, требующее серьезнейшего материального обеспечения, множества техники, людей и, главное, — полной безнаказанности. Высоко надо заглядывать, высоко!

— Молоденький наивный прокурор Володя заглянул?

— Только попытался, Рома.

— Теперь мы с двумя пукалками взялись за дело.

— Э-э-э, не скажи, армянский пессимист! Есть шухер, есть бездарно проваленная операция отвлечения, есть такие ляпы, а я постарался о них оповестить всех, кого можно и нельзя, которые ясны и понятны всем. Сейчас они начнут сдавать исполнителей по одному, чтобы ими обозначить потолок. Только не знают: живыми или мертвыми.

— Все-таки тебя шлепнуть и проще, и экономичнее, и эффективнее.

— В твоем варианте есть резон, — согласился Смирнов. — И я думаю, они его попытаются реализовать в параллель с первым, о котором я говорил.

— И это почему-то тебя мало беспокоит…

— Рома, ты просто прикинь: кто они и кто я — подполковник Смирнов!

— Господи, началось! Смирновское хвастливое нахальство!

— Не хвастливое, а азартное, Рома. Без него в нашем деле долго не проживешь.

— Сойдемся на такой формулировке: ты — расчетливый наглец и немного, ну совсем немного, Саня, показушник.

— Тебе виднее, — великодушно согласился Смирнов. — Поехали дальше.

* * *

Прошлогодний пал был еще ужасней. Ко всем своим красотам он и вонял. Вонял не пеплом, не углем, не золой — вонял древесным трупом. Запах разлетающейся органики забивал все запахи. Смирнов и Казарян были любопытными посетителями таежного морга.

А в остальном — все как и в первом случае. Наработка была тугая.

— Это последний, прошлогодний, — дал пояснение Смирнов.

— Сейчас же мы двинемся к сегодняшнему, который еще только собирается гореть? — спросил догадливый Казарян.

— Неинтересно с тобой, — обиделся Смирнов. — Ты через ход перескакиваешь.

— Ты поменьше павлиний хвост распускай и красуйся. Тогда у меня времени не будет догадываться, — посоветовал Роман.

— Посоветовал? — язвительно спросил Смирнов.

— Посоветовал.

— Теперь, если тебя это не затруднит, прислушайся к моему совету.

— Стоит ли?

— Стоит, стоит. Достань-ка «Вальтер» из внутреннего кармана куртки и, будь добр, засунь его за пояс.

— А что — могут быть инциденты? — уже серьезней поинтересовался Казарян.

— Не неизбежны, но вполне вероятны.

— Нет, не простил ты мне павлиний хвост, — догадался Роман, засовывая «Вальтер» за ремень. Подвигался туда-сюда, дважды нагнулся. — Кто может встретить? Что за контингент?

— Скорее всего вертухаи. Лесорубы дело сделали, древесина, наверняка, вывезена, сейчас ждут они только подходящих погодных условий, которые по долговременному прогнозу будут дней через десять — двенадцать.

— Следовательно, там три-четыре человечка? — спросил Казарян.

— Во всяком случае не более пяти.

— Мы их не боимся, Саня. Поехали.

* * *

«Газик» миновал второе черное лесное кладбище и вскоре приблизился к кладбищу Зеленому. Зеленое кладбище еще не стало кладбищем, оно было местом проведения казни, плахой, на которой рубили не головы, а стволы. Свежие кедровые пни еще кровоточили белой кровью.

Неподалеку от дороги стояла, как правофланговый, свежерубленого бруса сторожка-коттедж, от которой шли в линию прямоугольники из того же бруса — фундаменты уже ликвидированных стационарных палаток.

Смирнов резко тормознул у крыльца. Вышли они одновременно с двух сторон «газика» и профессионально осмотрелись. Мотоцикл без коляски, прислоненный к террасе, тихонько работающий в сараюшке движок, две лошадки на ближней полянке травой питались. А над сторожкой — мощная, похожая на гигантскую лопатку для выбивания пыли из коврика, антенна. Передатчик, значит.

Смирнов взглядом оставил Казаряна у машины, а сам поднялся на крыльцо. Он не успел открыть дверь, открыли за него. На пороге стоял человек в полувоенной форме, который левой рукой держался за ручку, а правую непринужденно прятал за спиной.

— Что надо? — негромко спросил он.

— Поговорить, — весело ответствовал Смирнов, стоявший так близко к человеку, что мог предупредить любое его движение.

— Не о чем мне с вами разговаривать, — решил человек и только сделал всего-то намек на попытку закрыть дверь, как получил совершенно незаметный на глаз, молниеносный удар в солнечное сплетение. Одновременно Смирнов сделал подсечку. Человек рухнул, как и рассчитал Смирнов, на правый бок, непроизвольно производя выстрел из спрятанного за спиной «Макарова». Пуля вошла в пол крыльца. Смирнов носком кроссовки — пожалел, не стал ломать запястье, — отбросил пистолет, нагнулся, за грудки поднял не очень тяжелого человека и поставил его на ноги. Подошедший к крыльцу Казарян подобрал пистолет и спрятал в карман.

— Так поговорим? — все допытывался Смирнов. Человек, наконец, прояснился взором и сделал движение головой. Согласился, не согласился — понимай, как хочешь. А Смирнов продолжил: — И что это еще за мода: гостя с пистолетом в руках встречать? Веди в дом.

Прошли обширные сени — вестибюль — и вошли в громадную, на весь сруб, комнату-контору и по совместительству караульное помещение. Вдоль одной стены — топчаны, четыре топчана, вдоль другой — два конторских стола и меж ними хилый, обеденный, без ящиков, на котором стояла хорошая полевая рация.

— Садись, хозяин, — приказал Смирнов. Тот сел на топчан, свой, наверное. Но почему-то поблизости со стойкой для стрелкового оружия, в которой притулился один-единственный автомат.

— А ты на что-то надеешься! — удивился Казарян, подошел к стойке, вынул автомат, на раз — два — три проверил его и сообщил: — Он в полном снаряжении, Саня.

Смирнов устроился за конторским столом. Снял каскетку, попытался привести в порядок свалявшиеся свои редкие волосенки, отказался от невыполнимой задачи, вздохнул и спросил, не спрашивая:

— Должность, имя-отчество, фамилия, кому подчинен.

— Не обязан отвечать каждому проходимцу, — нервно сказал человек.

Смирнов лениво встал, приподнял рацию, ногой откинул хилый обеденный стол в сторону и, подняв рацию повыше, уронил ее на пол. В хитрой радиомашине одновременно что-то вспыхнуло, серией протрещало, и она умолкла. Смирнов прислушался, послушал и крайне изумился:

— Она почему-то больше не работает!

— Рвань неподнадзорная! — не выдержал человек.

— А я тебе что, Рома, говорил? Вертухай, прямо-таки показательный вертухай! Бери его за рупь за двадцать! — и человеку: — Сразу на вопросы отвечать будешь или для порядка поломаешься? Только учти, у меня времени в обрез, я тебе ломаться не дам, а сразу отметелю. Так как?

— Не знаю, что мне говорить, — для приличия потянул время человек.

— Бить буду умело и очень больно, — дополнил свой предыдущий монолог Смирнов.

— Спрашивайте, — сдался человек. Понял, наконец, что действуют профессионалы.

— Уже спросил, напоминаю: должность, ФИО, кому подчинен.

— Комендант третьего квадрата Арнаутов Ричард Игоревич. Непосредственно подчинен директору первого хозяйства Роберту Евангелиевичу Воронову.

— С которым был знаком еще по прежней работе? — догадливо спросил Смирнов. Арнаутов молча кивнул. — А имена, имена-то, Роман! Ричард, Роберт, Эрнест! Не шайка вертухаев, а собрание рыцарей круглого стола. Вот-вот на поиски Грааля отправятся!

— Они уже отправились, Саня, — поправил его Казарян.

Арнаутов, не понимая, о чем они, осторожно переводил взгляд с одного на другого. Не отреагировав на поправку, Смирнов опять приступил к мягкому допросу:

— Сколько вас здесь на охране?

— Четверо. Сегодня остались трое. Четвертый завтра должен от Воронова привезти продукты.

— Где сейчас двое?

— Каждодневный проверочный объезд квадрата, — Арнаутов глянул на часы. — Будут примерно через час двадцать, полтора.

— Все четверо из лагерной охраны?

— Двое. А двое — наемных.

— Как давно вы все четверо здесь находитесь?

— С мая. С бригадирами и мастерами готовили фронт работ.

— Бригадиры и мастера откуда?

— Из местных, специально отобранных.

— Уголовники бывшие?

— Да.

— А рабочие, рядовые лесорубы из воздуха, что ли, являются?

— В начале июня приходит автокараван из Средней Азии с мастными рабочими, и сразу же начинается лесоповал и одновременно вывоз.

— Есть незарегистрированная дорога?

— Да. На Алтайский тракт.

— Все это каким-либо способом документируется?

— Не знаю.

— Но какие-то бумажки у тебя имеются?

— Только копии нарядов на питание, горючее…

— Покажи, — приказал Смирнов.

Арнаутов с готовностью вскочил с топчана и, подойдя к столу, за которым сидел Смирнов, вежливо попросил:

— Разрешите?

Смирнов поднялся из-за стола и уступил место Арнаутову. Тот, усевшись на стул, стал лихорадочно искать в ящиках. Кучка бумаг получилась приличная. Смирнов, стоя, небрежно просмотрел их и ни с того, ни с сего поразмышлял вслух.

— Разговорчив и откровенен. К чему?

— А что мне остается делать? — с горечью произнес Арнаутов. Теперь Смирнов сел на топчан, а Арнаутов остался за столом.

— Те двое, что совершают объезд, верхами?

— Да.

— Значит, топот копыт мы услышим, — понял Смирнов. — Собирайся, поедешь с нами.

— А кто вы такие? — задал резонный вопрос Арнаутов.

— Мы-то? — Смирнов ощерился, как пес. — Те, кто может тебя заставить собраться и поехать. Считаю, что ответил исчерпывающе.

Арнаутов вернулся к своему топчану, наклонился, вытащил из-под него сапоги, переобулся (был в шлепанцах на шерстяные носки), вновь возвратился к столу и стал искать что-то, вытягивая ящики один за другим.

— Побыстрее можешь? — поторопил его Смирнов.

— Да документы куда-то подевались. Паспорт, удостоверение…

Неподалеку отчетливо каркнула ворона. Краем глаза Смирнов просек, что медлительный Арнаутов шустро, боком заваливался на пол.

— Рома, ложись! — почти беззвучно прокричал Смирнов. Вдвоем они одновременно рухнули на пол.

Под мощным ударом распахнулась дверь, и двое с белыми глазами, ничего не видя перед собой, дали две бесконечные очереди из двух автоматов по всему помещению на сто процентов убойной высоте, метр — метр двадцать.

Первым умолк автомат левого: короткая казаряновская очередь рассекла стрелка пополам, и он пустым мешком осел на пол. Автомат правого замолчал от того, что пуля из парабеллума Смирнова вошла в кисть руки, указательный палец которой жал на спусковой крючок. Автомат замолчал и со стуком упал на пол. Тихо стало. И ворона больше не каркала. Только правый стрелок, стараясь не кричать от боли, надрывно стонал, сжимая левой рукой простреленную кисть правой. Казарян выполз из-под топчана, куда частично закатился, встал на ноги, подобрал автоматы стрелков и, глядя на уже мертвого, подсчитал:

— Третий.

— Что — третий? — не понял Смирнов. Он уже стоял над столом, упершись в него обеими руками, и смотрел на лежавшего на полу Арнаутова, который в ужасе все прятал, прятал голову под стол.

— Третий человек, которого я убил в своей жизни, — пояснил Казарян.

— Не первый же! — раздраженно заметил Смирнов, намекая, что времени для душевных переживаний нету. — Обыщи обоих и раненому помоги. А я Ричардом Львиное Сердце займусь.

Он под столом ногой ударил Арнаутова по ребрам. Тот охнул, но вылезать не собирался. Смирнов, незаметно для себя покряхтывая, нагнулся и за ноги вытянул его на середину комнаты.

— Что ж мне с тобой сделать, бикса гнойная? — глядя на Арнаутова сверху, решал его судьбу Смирнов. — Труп организовал, приятеля покалечил, а самое главное — нас с тобой, Рома, кончить решил. Каким же образом он маячок задействовал?

Еще раз, уже серьезно, Смирнов ударил ногой лежащего. В печень, чтобы несколько минут движеньями не отвлекал. А сам вновь уселся за арнаутовский стол и стал выдвигать ящики. И сразу же обнаружил на внутренней стенке тумбы выключатель.

— Рома, покарауль тут, а я на минутку на улицу выйду, — сказал он и, брезгливо перешагнув через труп в луже крови, вышел на волю. Отойдя от дома метров на десять, он глянул вверх. От верхушки антенны шел вверх металлический стержень, на котором мощная лампа давала даже ясным днем яркие кумачовые вспышки, видимые, наверняка с большого расстояния. Вот и не услышали они с Романом мирный топот лошадок. Слезли с них пареньки загодя.

Казарян нашел аптечку и перевязывал смирновского клиента. Увидев входящего Смирнова, бодро сообщил прямо-таки радостную новость:

— Ты ему кисть насквозь прострелил. Повезло ему, что пуля не застряла. Я рану хорошо продезинфицировал, так что скорее всего гангрены не будет.

— А мне насрать, будет у него гангрена или нет, — злобно заметил Смирнов и раненому: — Говорить можешь?

— Могу.

— Вы с мертвым твоим напарником по всему — деловые. Как получилось, что и на воле под вертухаями ходили?

— За месяц до окончания срока с нами беседу беседовали.

— И бабки хорошие предлагали за то, чтобы вы узкопленочных караулили, — продолжил его рассказ Смирнов. — Сколько ты уже здесь?

— Второй сезон, — доложил раненый и вдруг спросил:

— Ну, как там, в Москве?

— Ты что, меня знаешь, сморкач? — удивился Смирнов.

— А кто вас по Москве не знает?

— Видишь, Рома, я среди уголовщины, как Наталья Фатеева в партийных кругах, — он глянул на Арнаутова, который уже пошевелился. — Тебе задание, Арнаутов. Похоронишь стрелка, если он вдруг медикам понадобится, пусть сами отрывают, приберись здесь, пол помой, за раненым поухаживай и сиди, жди.

— Чего ждать-то? — спросил раненый.

— Кирюхе твоему ждать, конечно, уже нечего. А тебе с вертухаем — суда. Ну, поговорили. Рома, легкий шмон, и в дорогу.

Казарян знал дело: все помещение прошерстил изящно и быстро. Собрал небольшой урожай: помимо ранее обнаруженных трех автоматов и пистолета Макарова надыбал пару «Стечкиных», еще одного «Макарова», упаковку лимонов и, к собственному удивлению, наган.

— Наган-то чей? — спросил Смирнов.

— Мой, — признался Арнаутов. — Наградная вещь.

Обвешанный оружием, как белорусский партизан после удачной операции, Казарян вопросительно посмотрел на Смирнова.

— Сейчас мы их покинем, — пообещал Смирнов. И остающимся: — Лучший для вас выход: не дергаться, не искать связей, не бежать неведомо куда, а сидеть и ждать. По счастливой для вас случайности крови на вас нет. Сидите, ждите и ясно понимайте, что вышки не будет. Адье, дерьмо собачье.

Во дворе Смирнов подошел к мотоциклу, стоявшему у террасы, отвел его в сторону и, повернув ключ зажигания, наступил на педаль. Машина радостно взревела. Смирнов выключил мотор и попросил Казаряна:

— Дай-ка мне автоматик, Рома. С полным диском.

Он положил мотоцикл набок, взял переданный Казаряном автомат и, приложившись, дал две очереди крест на крест по мотору, по баку, по колесам. В окошке дома осторожно явилось личико Арнаутова — любопытствовал, что произошло. Увидев, понял и исчез со страшных смирновских глаз долой.

Казарян аккуратно, как и положено с оружием, уложил в зад «газона», перекладывая тряпьем и рухлядью, сначала два автомата (один оставил при себе), затем пистолеты Стечкина, пистолеты Макарова и наган. Упаковку лимонок нежно закутал в позаимствованную в сенях стеганку, а взрыватели в тряпице припрятал в бардачок.

— Ты вроде все, как к консервации, приготовил, — ворчливо заметил Смирнов. — А нам с тобой надо на изготовке быть. Еще один автомат мне под ноги положи и пяток лимонок снаряди для мгновенного использования.

— Раньше не мог сказать! — разозлился ленивый Казарян, которому опять предстояло суетиться.

— Раньше мог сообразить! — резонно возразил Смирнов.

— Дисков тебе сколько? — спросил из-под брезента Роман.

— Два. В машинке и запасной. И четыре лимонки. Я их по карманам распихаю. А себе одну возьми для понта. Все равно ты с гранатой, что заяц с берданкой.

— То же мне наука — кусок железяки швырнуть подальше, — ворчал Казарян, пристраивая под первым сиденьем автомат и запасной диск. Сел рядом, ввинтил взрыватели в пяток лимонок, четыре передал уже устроившемуся у баранки Смирнову. Наблюдая, как тот распихивал гранаты по карманам, понял вдруг: — Жрать хочется!

— И выпить, — добавил Смирнов и тронул «газик» с места. Нешибко переваливаясь, «газон» отправился по сносной дороге в долгий путь. — Палы эти мерзкие проедем и устроим пикничок. Кстати, который час, Рома?

— Пять без семи, — глянув на свои наручные, по-штатски ответил Казарян. — День какой-то бесконечный.

* * *

Через час они устроились у ручейка. Расстелили брезент, домовитый Казарян достал пакет с едой и двумя чистыми салфетками, разложил на них огурцы, по три крутых яйца, по куску хорошо прожаренного холодного мяса, открыл две бутылки боржоми и разлил по кружкам. Для начала попили водочки, горло промочить. Молча расколупывали яйца. Вдруг Казарян сморщился, тоненько застонал сквозь до хруста сжатые зубы.

— Ты чего? — забеспокоился Смирнов.

— Вспомнил, что убил, — признался Роман.

— Ну, тогда, за упокой души убиенного душегуба. Сдавай из своей пуленепробиваемой.

— Сколько? — осведомился Казарян, извлекая из-за пазухи сверкающую флягу.

— Сто — мало, двести — много. Два раза по сто пятьдесят, — присказкой ответил Смирнов.

— Не слишком ли расслабимся? — усомнился Роман, но разлил по запросу.

— Не расслабимся, — уверенно сказал Смирнов. — Мы в закрутке, на нерве. Просто ненужные мысли и заботы нас с тобой покинут.

— Хорошо бы! — помечтал Роман. Они, не чокаясь, выпили. Быстро и четко, как солдаты на десятиминутном привале, прибрали пищу, допили боржом.

— Пять минут полного покоя, — объявил Смирнов и положил себя на спину.

Они лежали и смотрели в небо, в котором медленно кружили на несуществующем внизу ветре верхушки могучих кедров. Их здесь еще не трогали.

— Пять минут, — напомнил Казарян и заговорил, имея на это право: — Что дальше, командир?

Командир, вздохнув, заговорил совсем о другом:

— Я все думаю, Рома, как легко применима в нашем государстве лагерная система. Ведь вся их преступная организация — точная копия кустового управления лагерей, где начальник — и там, и там — был и есть Лузавин Эрнест Семенович.

— С машинной отработанностью в защите и нападении, которую тебе, в данной ситуации кустарю-одиночке не преодолеть.

— Ты ошибаешься, Рома, — нежно не согласился Смирнов. — Эта структура развернута вовнутрь. Вся их железная организация, вся сила, вся энергия, коварство и хитрость направлены на устрашение, подавление тех, кто в периметре их ограждения, тех, кто внутри. Снаружи шуровали другие, которых сейчас вроде бы нет…

— Именно вроде бы, — встрял репликой Казарян.

— Во всяком случае, их пока не ощущаю здесь. Ну, а местная милиция и лагерные исполнители в оперативной розыскной работе по сравнению со мной слепые щенки. И еще — у меня есть временная фора.

— Которая по минуточке утекает, — добавил Казарян и опять: — Что делать будем, командир?

— Перво-наперво убийцу словим.

— Ты знаешь, кто убил Власова и прокурора?

— Знаю, Рома. Петр Арефьев, образцовый боец ВОХРа, мужественно охраняющий сердце этого района — райком партии.

— Доказательства у тебя имеются?

— В громадном количестве. Правда, косвенные.

— А вдруг не прижмешь?

— Тогда доломаю. На очных ставках доломаю.

— Могут не дать, Саня.

— Дадут, куда они денутся!

— Арефьева не дадут. Кончат.

— Не успеют, — беспечно заметил Смирнов, но поднялся резко. — Помчались, армянский ковбой!

18

В Нахте они были к восьми вечера. Припрятали «газон» на заветной полянке и разбрелись: Казарян по съемочным своим делам, а Смирнов на поиски Борьки Марченко, который должен был уже вернуться.

Искать его не пришлось. Суча от нетерпения и ответственности ногами, абсолютно трезвый Марченко нетерпеливо ждал Смирнова в вестибюле гостиницы. От долготерпения начал с претензий:

— Где вы все пропадаете? Я уже полтора часа вас жду!

— Дождался, вот и молодец, — поощряя, ободрил эмоционального артиста Смирнов. — Беседовал с Лидией Сергеевной?

— Трижды, Александр Иванович, трижды! Замечательная у вас жена.

— Сколько я тебе должен за телефонные разговоры?

— За один, Александр Иванович, за первый. Семь девяносто. А дважды Лидия Сергеевна сама звонила на центральный телеграф.

— Ты ей мои вопросы отчетливо зачитал?

— Я же актер, Александр Иванович, — обиделся Борис. — И ее ответы все записал. Слово в слово, — и пошутил: — Без ошибок.

— В наше время грамотный актер — приятная и многообещающая неожиданность, — Смирнов вытащил бумажник, протянул десятку Борису. — На сдачу у Матильды поднесешь. Где твои записи?

Марченко, роясь в карманах, взглянул, наконец, на Смирнова и страшно удивился:

— А чего это вы с автоматом?

— На охоту ездил, — отбрехнулся Смирнов и развернул лист бумаги, исписанный крупным актерским с завитушками почерком.

— Чего-нибудь подстрелили? — не унимался Борис.

— Не чего-нибудь, а кого-нибудь. И не я, а Роман Суренович, — ответил Смирнов, не вдумываясь в смысл произносимого, и вдруг заорал: — Да дашь ты мне почитать или нет!?

Марченко замолк. Но ненадолго. Интуитивно ощущал, что любезность, оказанная им Смирнову, допускала легкую развязность общения.

— Кстати, о Матильде. Она с полчаса назад заходила сюда, вас искала.

Смирнов не разгневался, дочитал телефонограмму, слава Богу.

— Что сказала?

— Просила, как вы объявитесь, сразу же идти в закусочную.

— Она же сегодня в отгуле.

— Меня попросили — я передаю, — попытался стать официальным Марченко, но не сдержался в рамках, любопытен был: — Ну как, помогли вам сведения, Александр Иванович?

— Помогут, — поправил его Смирнов. — Ты уговор помнишь, Боря?

— Нем, как капитан Немо, — заверил Борис.

— А как надерешься?

— Я тогда вообще нечленораздельно говорю, — признался Боря. И был самокритично прав.

— Что ж. Пошли в закусочную. Ты там мне на сдачу поставишь.

Край солнца прилег на седловине меж двумя сопками. Зримо удлинились тени. Отчетливо надвигались короткие здесь сумерки.

А в закусочной уже темная ночь. Интересная получалась картиночка: в дежурство Матильды здесь выпивали, закусывали, беседовали, а у Любки гуляли: кричали, вскакивая, бессмысленно передвигались меж столиков, клялись, рыдали пьяно, матерились бесконечно.

За угловым, привычным уже Смирнову столиком тихо сидели Матильда и Франц. У стула, под правой рукой Франца, стояла знакомая объемистая сумка. Франц увидел Смирнова, встал и спросил:

— Надеюсь, у вас все в порядке?

— Можно сказать, что так, — грустно сказал Смирнов.

— Машина на условленном месте?

— Да.

— Тогда я пойду, — решил было Франц, но Смирнов, прижав его плечо, усадил на стул и объяснил некоторую свою фамильярность:

— Кое-какие нюансы, Франц. В газике сейчас находятся автомат, четыре пистолета и упаковка гранат-лимонок. В бардачке взрыватели к ним. Вы бы не могли, после того как перемените номера, собрать все это хозяйство и припрятать где-нибудь поблизости. Это — просьба, робкая просьба. Да — да. Нет — нет. И никто ни на кого не в обиде.

— Да, Франц, — решила Матильда. — В мою сумку все это влезет. И неси ее сюда, я здесь в закусочной припрячу.

— А Люба? — забеспокоился Смирнов.

— С Любой я разберусь.

— Да, Александр Иванович! — Франц снова встал, посмотрел на Матильду, улыбнулся Смирнову, взял сумку и пошел к двери.

— Франц — замечательный парень, — сказал Смирнов.

— Конечно, — согласилась Матильда и, демонстративно посмотрев на автомат, висевший на плече Смирнова, спросила: — Вы сегодня убили?

— Нет, — ответил он, зная, что говорит полуправду.

Таскал он этот автомат с собой для того, чтобы те, кому надо знать, знали: предупрежден, вооружен и начеку. Но сильно надоела и притомила непривычная машинка. В номере Казаряна он бросил «Калашникова» на свободную кровать (на другой, задрав ноги на спинку, отдыхал Роман), присел на нее же, изучающе осмотрел кинорежиссера на предмет использования. Решил, что вполне трудоспособен, и начальственно позвал: — Роман!

Казарян не откликнулся. Оказалось, он умудрился крепко спать и с высокозадранными ногами. И поза — не повернись, и колпенные сухожилия внатяжку, и прямоугольная спинка врезалась в обе пятки, а армянский богатырь спал. Смирнов грубо потряс богатырское плечо.

— Что тебе? — не открывая глаз, спросил Казарян. Кто его мог беспокоить — знал наверняка.

— Пойдем с душегубом беседовать, — нарисовал радужную перспективу Смирнов.

— Иди один. Я спать буду.

— А если душегуб и меня завалит? Одного-то?

— Типун тебе на язык, идиот! — бодро вскричал Роман и сел в кровати.

— Собирайся, Рома, — попросил Смирнов. — И «Калашникова» куда-нибудь припрячь. У меня-то уж обязательно пороются.

Казарян встал на коврик. С зевом потянул свое мощное тело бывшего известного боксера-полутяжеловеса, резко присел три раза и, поднимаясь в третий раз, взял автомат в руки. Еще раз зевнул и, пройдя к одежному шкафу, повесил его на гвоздик. Рядом со своим.

— Прямо как зонтики! — восхитился Смирнов. — А если к тебе заглянут?

— Не заглянут. Я в номер помрежку посажу монтажные картонки заполнять до моего прихода, — сообщил Казарян и стал обуваться.

* * *

Где жил Арефьев с Жабко, Смирнов знал. Этот полубарак-полуизбу он, по подсказке Матильды, рассмотрел еще вчера, поэтому в темноте шел к нему уверенно. На подходе поинтересовался у Казаряна:

— «Вальтер» твой где?

— Пупок греет.

— Тогда порядок, — Смирнов открыл калитку и по дорожке направился к половине избы, где жил Арефьев.

И вдруг дважды прогрохотало. Ученые жизнью и профессией, Смирнов и Казарян спешно легли на землю. За оградой, на соседнем участке, опять вспыхнуло и прогрохотало. Трижды. Грохот они слышали, а свист пуль — нет.

— Я попробую? — предложил Казарян.

— Не надо, не попадешь в такой тьме. Да и не будет он больше стрелять. Сейчас побежит, — все про все понял Смирнов. И точно: в вернувшейся тиши затрещали кусты и загремели тяжелые шаги бегущего человека. Смирнов поднялся с земли, ловко засунул два пальца в рот и издал душераздирающий изумительной силы унизительный для убегавшего победительный свист. Прекратив его на самой извилистой фиоритуре, Смирнов предложил: — Пошли в дом, Рома. Для порядка с хозяйкой поговорим.

Хозяйка открыла с опаской, только узнав, что видеть ее желает милиция. А открыв, рассмотрела стоящих на пороге и, точно определив, спросила Смирнова:

— Это вы, что ли, важный милиционер из Москвы?

— Я, — подтвердил Смирнов. — Самый важный. Где муж?

Высокая, поджарая, смуглая, лет пять тому назад, вероятно, и красивая женщина ответила исчерпывающе:

— Как с утра на дежурство ушел, так еще и не объявлялся.

— Дом разрешишь осмотреть?

— Смотрите, коли надо, — согласилась хозяйка, повернулась и, не оборачиваясь, пошла в комнаты.

Ничего не собирался искать Смирнов, просто хотел глянуть, как существовал в обыденности бывший вертухай, а ныне боец ВОХРа. Удивился: мебель сдвинута, со стен все снято, кучей — чемоданы и узлы.

— Ремонт? — поинтересовался Смирнов.

— На той неделе переезжаем. Свой дом построили, — равнодушно сообщила хозяйка.

— Ну что ж, — Смирнов в последний раз огляделся. — Вернется Петр, скажите, что им подполковник Смирнов интересовался.

Они вышли на улицу. Темень. Только маяком — фонарь-прожектор у закусочной. Казарян закурил.

— Дай курнуть, а? — жалко попросил Смирнов.

— Эх ты, волевик! — Казарян протянул ему пачку сигарет. — Я все могу, мне от этого говна отказаться — раз плюнуть.

Смирнов не слушал, не слышал, не реагировал: он страстно делал первую затяжку. Затянулся до солнечного сплетения с закрытыми глазами, широко открытым ртом медленно выдохнул теплый дым и только после этого спросил:

— О чем ты там, армянин?

— Так, печки-лавочки, — заметил довольный Казарян. — Теперь куда?

— А никуда. Все ясно: они сдадут мне Арефьева мертвяком.

— И ты ничего сделать не сможешь.

— Не не смогу, а не могу, Рома. Они его уже спрятали.

— Живым?

— Да. Почти наверняка живым. Чтобы потом подставить.

— А попытаться сейчас поискать его?

— И пытаться нечего. Они все — местные, а мы — чужаки, Рома.

— Но что-то надо же делать!

— Конечно, надо. Давай-ка в ментовку смотаемся. Понюхаем, как там у них пахнет, у местных Пинкертонов.

— Портянками, — предположил Казарян.

* * *

…Вечерней безлюдной Нахтой под вой взбиравшихся на длинный подъем за городом скотовозок. Через интервалы. Три скотовозки взобрались, пока они шли к райотделу.

И портянками попахивало, и потом, и ружейным маслом. Это — в дежурке. А в кабинете Поземкина пахло неплохим табаком и портупейной кожей.

— Ушел убийца-то. И от вас, и от меня ушел, — с ходу обрадовал Смирнов Поземкина. Капитан со следователем в перекидку читали какую-то длинную бумагу. Явление Смирнова и Казаряна прервало это милое мирное занятие. И Смирнов добавил еще: — Что в бумажках про это пишут?

— В этих бумажках пишут о том, что следует соблюдать социалистическую законность, Александр Иванович, — нашелся следователь. — И не мешать нормальному ходу следствия.

— Расскажите мне про нормальное следствие, Сергей Сергеевич, кажется? — вспомнил Смирнов и случайно увидел, что Казарян, как столб, стоит в дверях. — Садитесь, Роман Суренович. И я рядом. Будем слушать про ход следствия.

Он увлек Казаряна к стенке, к стоявшим в ряд стульям, и они уселись.

— Я не обязан перед вами отчитываться…

— А обязан отчитываться перед прокурором. Прокурора-то убили, Сергей Сергеевич! Мне чевой-то кажется, что вы с Гришей слегка об этом подзабыли.

— Вас просило начальство нам помочь, — обиженно вступил в разговор Поземкин, — а вы насмешки строите и путаете все.

— Ты знаешь, кто убил Власова и прокурора? — зло спросил Смирнов.

— Пока не знаю. А вы знаете?

— Знаю. Боец ВОХРа Петр Арефьев.

— Доказательства? — тут же влез следователь.

— Косвенных — навалом.

— Хотя бы пару-другую из навала, — потребовал следователь.

— В день убийства прокурора Арефьев никакого Ратничкина не видел в городе. Все его россказни о выпивке с Жабко, хитрое, так ему казалось, утверждение, что они выпили семьсот пятьдесят на двоих, пиджачок в полоску на Ратничкине, расстояние, с которого он узнал Ратничкина, — все это липа, склеенная на соплях, пальцем ткни, и все рассыплется.

— И вы ткнули?

— Ткнул.

— И рассыпалось? — все спрашивал-спрашивал дотошный следователь.

— К чертовой бабушке! Только что мы с Романом Суреновичем попытались навестить Петра Арефьева на дому и были обстреляны при подходе из пистолета «ТТ», судя по бою. Уже не в первый раз в меня постреливают. И все из «ТТ». Сегодня неизвестный, а скорее всего известный всем Петр Арефьев, выпустил в нас пять пуль. Какая-нибудь осталась в стене барака. Есть предложение провести сравнительную баллистическую экспертизу этой пули и пули, которая убила Ратничкина.

— Это уже серьезнее, — решил следователь. — Основная туфта показаний по Ратничкину в чем, Александр Иванович?

— В мелочах, как всегда у хитрых, которые считают себя умными. Вон ведь как про семьсот пятьдесят продумал! Если пол-литра, то зачем компанией с дружком надолго устраиваться? Хряпнули по стакану — и по домам. Если литр, то люди могут и усомниться: не спьяну ли померещилось. Для понта набросал бескозырок, пробок водочных, газету, а про серебряную бумажку из-под плавленых сырков забыл. Бескозырки две, а четвертинка, по утверждению Жабко, разливная, бумагой заткнутая. Да и не покупал нигде Жабко эту водку, проверено людьми, за которых я ручаюсь. Ну, и, конечно, пиджачок. Тут и говорить не надо, все собственными глазами видели. За Жабко всерьез взяться, и из него, как из рога изобилия…

Постучавшись и не дождавшись разрешения, в кабинет Поземкина ворвался в полной милицейской форме и при пистолете лейтенант Чекунов.

— Товарищ капитан, ушел! — закричал он, вытянувшись в струнку.

— Это мы уже знаем, — ворчливо заметил следователь.

— Откуда? — удивился Чекунов и тут увидел Смирнова и Казаряна. — Ну, точно. Мне жена Арефьева сказала, что вы только что были. И что стреляли по вам.

— А откуда она знает, что стреляли по нам? — быстро спросил Смирнов. — Может быть, мы стреляли, она же дома была, ни хрена не видела?

— Скорее всего в окно подглядывала, — растерянно предположил Чекунов.

— Что ж помалкивали? — вроде бы обиделся Смирнов. — Ведь тоже имели в виду Арефьева?

— Были кое-какие сомнения, — признался следователь. — Но хотели только передопросить.

— Но Чекунов-то наш шпалер нацепил!

— По моему приказу весь состав должен быть постоянно вооруженным, — объяснил Поземкин. — По вашему мнению, Александр Иванович, какие следует провести первоочередные действия?

— Арефьева поймать и узнать от него, зачем он убил прокурора. Теперь абсолютно ясно: смерть Власова — ширма для смерти Владимира Владимировича.

Долго молчали местные менты. Наконец следователь прорезался:

— Ложные показания — это хорошо, Александр Иванович. Но они уличают Арефьева во лжи — и только. Он ли в вас стрелял — еще неизвестно, доказывать надо. А собственно по убийству у вас что-нибудь имеется?

— Удары, приведшие к смерти Власова и прокурора, нанесены одним и тем же предметом, по моему стопроцентному убеждению, профессиональным тяжелым кастетом — темняком. Удары наносились сзади, сверху и чуть слева. С уверенностью могу сказать, что убийца — левша, высокий, по местным меркам очень высокий — метр восемьдесят семь — метр девяносто и огромной физической силы человек. Ищите и обрящете. Обрящете Петра Арефьева, других таких в Нахте нет.

— А он точно левша? Не помню, — засомневался следователь.

— Левша, — подтвердил Поземкин. — Он со мной рядом строится. Когда на срубе — топор всегда в левой.

Чекунову надоело стоять посреди кабинета, а разрешения сесть от командира не было. Поэтому решил привлечь к себе внимание:

— У меня тоже рост метр восемьдесят восемь.

— Кандидат, значит. Но ведь не левша? — спросил Поземкин и догадался — для него лейтенант заговорил. — А что стоишь-то? Ты садись, садись.

Чекунов облегченно устроился поблизости от Смирнова и Казаряна.

— Что ж, — решил Сергей Сергеевич. — Рабочая версия теперь имеется. Действуй, милиция.

— Лейтенант Чекунов! — официально призвал к вниманию Поземкин. Чекунов с плохо скрытым отсутствием энтузиазма опять поднялся. — Срочно оповестите весь личный состав, чтобы все были здесь через двадцать минут. Общая оперативка. Александр Иванович, вы будете присутствовать?

— Нет! Я лучше потом с тобой, Гриша, один на один поговорю. Ну, а если что непредвиденное — мы с Романом Суреновичем в гостинице.

— А Роман Суренович при чем? — грубо спросил следователь.

— А Роман Суренович — майор милиции запаса. Шесть лет тому назад — лучший оперативник МУРа, — скромно доложил Смирнов и встал. Встал и майор запаса.

* * *

До гостиницы молчали. В вестибюле Смирнов предложил:

— Пойдем к Олегу заглянем.

В номере Олега не было, но из третьего люкса, где разместились звуковики, доносилась песня, исполняемая Тороповым. Новая песня: про чудесную поляну, про веревочки, чтобы осчастливленные пребыванием на этой поляне далеко не уходили, про мудрого козла, который трахал подряд всех привязанных, чтобы убить в них низменные инстинкты и уберечь от постороннего дурного влияния.

Но не было Олега Торопова у звуковиков. Звукооператор, инженер звукозаписи и микрофонщик, пригорюнясь, слушали магнитофон. Под водочку, конечно.

— Когда Олег записал эту песню? — строго спросил у звукооператора Казарян.

— Два часа тому назад. Пришел, говорит: «Давай запишем горяченькую, только что слудил». Мы, конечно, тут же ее начисто и записали. Три дубля. Сейчас все думаем, который лучше. Замечательная песня, правда?

— Правда, — мрачно согласился Казарян. — Пришел он к вам пьяный, трезвый?

— Почти трезвый. Сочинял ведь, — ответил звукооператор и признался: — А как записали, естественно, по стакану приняли.

— Естественно! — разозлился Смирнов. — Стакан водки — естественно!

— И для вас естественно, — спокойно заметил звукооператор.

— Для меня — да! — заорал Смирнов. — А для него — нет! Он — запойный в запое. Понимаешь ты это, слухач? Где он сейчас?

— Не знаю. Только-только мы приняли по стакану, как набежала эта блондинистая комсомольская блядь Вероника. И сразу: поминки у Эдиты Робертовны, видите ли, справляли не по-нашему, мы новые организовали, пойдемте, мол, с нами. Нас для проформы позвала, мы отказались, а Олега все-таки уволокла. С гитарой.

— Говнюки вы, братцы, — констатировал Казарян, и Смирнову: — Пошли, Саня.

В коридоре расстались ненадолго.

— Ты чистенький, а мне душ принять просто необходимо, — сообщил Смирнов. — Помоюсь и к тебе загляну.

— Водку жрать? — догадался Роман.

— А куда мы от нее, родимой, денемся?

Уже все было готово на столе, когда явился чистый, причесанный на геометрически четкий пробор молоденький на глаз подполковник Смирнов в свежей кумачовой — за «Спартак» «болел» — футболке. Увидев такое, Казарян тут же исполнил:

— В красной рубашоночке, фартовенький такой!

Смирнов оглядел стол, не садясь, и критически заметил:

— Вроде бы все ничего, а до Алькиного сервиса — не дотянуться.

— То Алька, — сказал Казарян.

— Алька, — эхом отозвался Смирнов и сел. — Давай-ка выпьем за него.

Казарян налил, чокнулись, и почти хором произнесли оба:

— Чтобы ему было хорошо.

Выпили, закусили вяло. Казарян вспомнил сегодняшние дела:

— Как ты теперь с этими разбираться будешь?

— Когда мой командир на фронте не знал, что делать, он приказывал весьма значительно и строго: «Действуйте по обстоятельствам». По обстоятельствам, Рома, по обстоятельствам. Теперь их ход. Я вроде бы, как шахматист, сделал зевок и жду: хапнут они эту фигуру или не хапнут.

— Арефьева? По-моему, уже хапнули.

— Хапнули и отложили? Ну, нет! Они еще вокруг него круги делать будут. Могут мне его под выстрел подставить, а то и выстрелить в меня из него.

— Конкретно — кто? — злобно поинтересовался Казарян.

— В куски разорвешь? У них несколько подходящих пареньков имеется. Но скорее всего задействуют на меня для меня неизвестного. И — хватит о делах, сдавай.

Выпили по солидной второй. Третью разлили по стаканам и расселись поудобнее: Казарян на диван, Смирнов — в кресло. Стаканы и малую рабочую закусь прихватили с собой. Смирнов поставил стакан на плоский подлокотник кресла, а на стакан малую тарелку с селедочным бутербродом, закинул руки за голову, откинулся на спинку и вдруг негромко запел:

Выстрел грянет.

Ворон кружит.

Мой дружок в бурьяне

Неживой лежит…

Только начал про дороги, как Казарян взвыл:

— Перестань!

— Это почему же? — заносчиво и обиженно спросил Смирнов. — Тебе тембр не нравится или я не в той тональности взял?

— Извини, Саня. Я опять вспомнил, как сегодня того уложил…

— Болван, — разозлился Смирнов. — Настроение поломал, песню испортил. Уложил и радуйся, что успел уложить. Не хватись мы вовремя, были бы сейчас, как два дуршлага, и над этой кухонной посудой рыдали бы родные и близкие.

— Юморок твой, Саня, так себе юморок, — отметил Казарян. — Слегка Бутыркой отдает. Но и успокаивает. Как там дальше?

И вдвоем, на два голоса, сумели развести, продолжили заветную:

А дорога дальше мчится,

Кружится, клубится.

А кругом земля дымится,

Родная земля.

Эх, дороги —

Пыль да туман,

Холода, тревоги,

Да степной бурьян.

Допели, и сразу же в разгоряченное пением горло — третью дозу. Занюхали и в неподвижности и молчании стали терпеливо ждать прихода благодетельной расслабки. Она пришла, не ожидая зова. Не расслабка — Жанна.

— Господи, все поют! — как бы удивилась она. — Оператор ваш, Роман Суренович, к вам случайно не забегал?

— Если бы забегал, то наверняка остался, Жанна.

— Вот ведь обормот пьяный! Как же такому пьяному от меня удалось спрятаться?

— Запомни, Жанна, хитрее пьяного никого нет. Он всех обхитрит, а в конечном счете себя больше всех, — изрек назидательную сентенцию Смирнов, но завершил, как надо: — Садись с нами. Пора, Жаннета, поправить свой такелаж.

— Не совсем поняла, — призналась Жанна. — Это что — насчет перепихнуться?

— Кто о чем, а вшивый о бане! — разозлился Казарян. — В пору моего не очень добродетельного отрочества любимой песней была та, строчку из которой столь изящно ввинтил в свой монолог наш боец невидимого фронта…

— Ого-го! — сильно удивилась Жанна. — Вы, Роман Суренович, на подходе к полному порядку! — Но, заметив, что Казарян собрался протестовать, быстро предложила: — Спойте эту песню, а?

Смирнов пересел на диван, обнял Казаряна за плечи, и они приступили к исполнению:

В Кейптаунском порту

С какао на борту

«Жаннета» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти

В далекие пути

На берег был отпущен экипаж.

Идут сутулятся,

Сливаясь с улицей…

Жанна все поняла и сливаться с улицей не захотела.

— Молодые люди! — воскликнула она. — А как насчет того, чтобы Жаннете поправить такелаж?

Певцы отряхнулись от ностальгического азарта и, уже по-пьяному суетясь, принялись обслуживать Жанну.

— За операторское искусство! — произнесла свой первый тост Жанна.

— Решила все-таки за Тольку замуж выйти? — догадался Казарян.

— С чего это вдруг? — удивилась Жанна сразу же после того, как аккуратно и с истинным чувством выпила.

— Уж больно проникновенно тост про оператора произнесла.

— Во-первых, не про оператора, а про искусство. А во-вторых, жалко мне его, дурачка из московской интеллигентской теплицы.

— «Жалеть» в устах русской бабы значит любить, — назидательно заметил Смирнов.

— Ну, это в давние-давние времена так было. Теперь жалеть, это просто жалеть, в крайнем случае пятерку на опохмелку дать. Да к тому же я — русская только наполовину.

— А вторая половина? — от нечего делать поинтересовался Смирнов.

— Четвертинка немки и четвертинка грузинки.

— Ух, и худо твоим мужикам! — понял Казарян.

— Ох, и худо мне с моими мужиками! — возразила Жанна. — Но просто интересно, куда спряталось это вечно обиженное пьяное дитя?

— Может, со своей командой в камервагене пьет?

— В камервагене пьют, — подтвердила Жанна. — Но без него.

— Сенька?

— На рыбалку в ночь собирается.

— Значит, спит где-нибудь на травке.

— Простудится же! Он худой, слабенький.

— Все! — заорал Смирнов. — Надоела ты со своим оператором! Или соблазняй нас красотой телодвижений и многообещающим голосом или выметывайся!

— Какой страстный милиционер! — восхитилась Жанна. — В момент изнасилует!

— Сдаю общую, — решил Казарян, и все уселись за стол. Сей же час деловито вошел Семен Саморуков и, оценив обстановку, бессловесно устроился на четвертом стуле.

— Рюмку себе в буфете возьми, — ворчливо и мрачно дал указание Казарян.

Семен принес рюмку, подождал, когда ее наполнят, и предложил:

— Не то кислые, не то тухлые вы все трое. Поэтому тост произношу я. Слушайте меня внимательно. Сколько прекрасных вещей в этом мире: рыбалка, выпивка, Жанкины титьки и ее же характер, лес, работа, хорошие — вот они! — люди. Ведь это радость, ребята! А все остальное — пусть в стороне, пусть побоку. За радость! А где радость, там и счастье. За радость и счастье.

Дружно выпили, а потом Жанна в благодарность за такие слова нежно поцеловала Семена и погоревала:

— Эх, гитары нет!

19

Гитары, и впрямь, уже не было. Был лишь напоминающий дамский торс остов без дна и покрышки, да дека без струн. Это сооружение в виде ошейника висело на шее насквозь пробитого железным штырем мертвого Олега Торопова, сидевшего, привалясь к забору торговой базы.

Нашел его сторож базы, который с девяти вечера хорошо поспал, проснулся на рассвете и решил сделать обход охраняемой территории. Увидав такое, сторож в страхе прибежал в милицию, а милиция лихорадочно оповестила всех, кого это касалось, и отчасти тех, кого это не касалось вовсе.

В смурном грязноватом свете немыслимо раннего утра картинка была, как кадр черно-белого кино: серый вместо реального синего джинсовый костюм, в серо-белую полоску тельняшка под ним, бесцветные остатки гитары, небольшая, темная, почти твердая лужа крови, припорошенная седой пылью, положенные на землю серые кисти рук с растопыренными пальцами.

На лицо Смирнов не смотрел, не было сил смотреть. Его, не до конца протрезвевшего после вчерашнего, водило и мутило, как студента-медика, первый раз попавшего в морг. Он закрыл глаза, сжал кулаки так, чтобы ногти врезались в ладони, медленно досчитал до пятидесяти и глянул в мертвое лицо Олега Торопова. Лицо было спокойно и беззаботно: он, видимо, так и не понял, что его убили.

Задом медленно приблизилась «скорая помощь». Прямо из двухстворчатой задней двери спрыгнул на землю врач Иван Герасимович и, взглядом отметив Поземкина, следователя и Смирнова, поделился с ними ощущениями:

— Дела…

— Господи, да почему же это?! — вдруг взвыл стоявший неподалеку от Смирнова Казарян. Он кинулся к дощатой стене склада и замолотил по ней своим здоровенным боксерским кулаком.

— Уведите его, Александр Иванович, — попросил Поземкин. — А то он весь город разбудит. Зевак здесь еще не хватало.

Смирнов подошел к Казаряну, шлепнул ладонью по широкой спине, позвал:

— Рома.

Казарян резко повернулся к нему. Полуприкрытые глаза, сморщенный большой армянский нос, приоткрытый рот с намертво сжатыми зубами — он заставлял себя не плакать. Смирнов обнял его, и он спрятал лицо на смирновском плече, чтобы это лицо никто не мог увидеть.

Неизвестно как, скорее всего на смену шла, рядом с ними появилась Матильда и, обращая на себя внимание, легонько дернула Смирнова за рукав. Теперь, ответственный за Рому, Смирнов был уже в полном порядке. Жестко оглянулся, увидел Матильду, спросил без злобы и раздражения:

— Что тебе, Тилли?

— Пойдемте ко мне, — предложила она. — В закусочной сейчас никого нет.

— Пойдем, Рома? — спросил Смирнов.

— Пойдем, — глухо согласился Казарян, не отрывая лица от смирновского плеча.

Толстуха Любка страшно обрадовалась раннему — на десять минут раньше — приходу Матильды, подхватила подготовленную тяжеленную сумку и уже от двери успокоила:

— У меня на кухне — полный порядок, и в зале прибрано! — и, не дожидаясь проверки собственных заверений, скрылась с глаз долой. Только каблуки стучали по лестнице, как в чечетке, — лишь бы не вернули.

Матильда брезгливо осмотрела зал, зашла за стойку, налила из крана воды в таз и с тряпкой пошла по столам замывать любкину приборку. Первым вымыла стол, за которым всегда сидел Олег Торопов и взглядом распорядилась, чтобы Смирнов и Казарян сели за него. Истерический накат отхлынул от Казаряна. Они сели за тороповский стол, положили руки с локтями на столешницу и одновременно на мгновенье глянули друг другу в глаза. Глянули и развели взгляды.

* * *

Немецкая работа — настоящая работа. Влажный пол, чистые столы, белоснежные бумажные салфетки в опрятных стаканчиках. Матильда вынесла ведро с грязной водой и половую тряпку за дверь, таз вымыла под краном, тряпку для столов постирала и, ополоснув и вытерев руки, прошла к их столу и села, как равноправная. Сказала, догадавшись, но в виде вопроса для приличия:

— Сегодня много пить будете? — и до робости удивилась, услышав четкое смирновское:

— Мы будем много работать. А много пить — завтра.

— Хорошо, — приняла заказ Матильда и удалилась за перегородку.

— Что будем делать, Саня? — впервые услыхав про общую работу, спросил Казарян.

— Арефьева ловить.

— Ты думаешь, и Олега он?..

— Я пока об Олеге не думаю.

— Почему, почему, Саня?

— Боюсь раскваситься и погнаться за двумя зайцами.

— А как собираешься Арефьева ловить?

— Нам тактично подскажут, как.

С подносом подошла Матильда, поставила на стол обширную сковородку с яичницей, тарелки, вилки-ножи и три раза по сто. Разложила яичницу по двум тарелкам, а себе рядом со стаканом поставила блюдце с соленым огурцом.

— Я хочу вместе с вами выпить. Можно? — присев, спросила она.

— О чем ты спрашиваешь, Тилли? — укорил ее Смирнов и правой ладонью безжалостно и сильно помял свое лицо. Потом этой же правой поднял стакан.

— Я знаю, по русскому обычаю в таком случае не чокаются. Но я очень прошу вас сказать про него хорошие слова.

— Рома, — попросил Смирнов.

Слегка болтая водку в стакане и глядя в него, Казарян начал:

— Он раздражал всех, а злил, доводил до бешенства очень многих. Если ты, Матильда, спросишь: любил ли его Саня? И он, и я ответим: нет. Если ты спросишь меня, любил ли я его, я тебе честно отвечу: все время пытался любить. Иногда получалось, чаще — нет. Да и как можно по-настоящему любить укор и напоминание? В таких случаях говорят: он был нашей совестью. Смотри, как удобно, как хорошо. Его не стало, и совести нашей как не бывало. Он не был нашей совестью. Знаешь, как в цирке? Подходит к клетке с тигром дрессировщик с палкой и начинает дразнить, злить, бить дикого зверя. Но цирк — игра. Олег подходил к клетке, в которой мирно спала, положив на лапы благополучия пустую голову, наша сговорчивая совесть. А он ее острой палкой и пребольно: не спи, не спи, тебе не должно быть удобно, тебе должно быть больно, если ты — истинно совесть. Помянем, братцы, человека, который мешал нам существовать, помянем человека, без которого очень будет трудно жить по-человечески. Лети к ангелам, Олег. Там тебе, наверняка, уготовано место.

Все трое медленно-медленно выпили.

— Я не все поняла из того, что вы сказали, Роман Суренович, — вдруг заговорила Матильда, — но одно поняла до конца: такие, как Олег, нужны людям, чтобы тыкать их носом, как обделавшихся котят, в собственное говно, говно, которое они наделали, делают и будут делать.

— Ты все правильно поняла, Тилли, — сказал Смирнов. — Иногда Олег доводил меня до бешенства: какое право он имел бить меня по самому больному месту, которое я старательно прикрывал словами о том, что иначе нельзя, что все так делают, что без компромиссов и малозначительных уступок чужой бессовестности не проживешь. А жить надо хотя бы для того, чтобы делать дело, нужное людям. Но ведь и ежу понятно, что на компромиссах, на уступках настоящего дела до конца не сделаешь. Вот и топчемся у полудела, объясняя это полуправдой.

— Еще? — спросила Матильда, кивнув на стаканы, после того как Смирнов умолк.

— Нет, — злобно решил Смирнов и сразу успокоился: — Чаю покрепче, по-московски, Тилли!

Матильда опять ушла за перегородку.

— Я буду ликвидировать экспедицию. Все. Отснимались здесь, — решил Казарян.

— Делай, что хочешь, но сегодня ты мне нужен.

— Но пойми, Саня, наваливается сразу такое! И главное — объяснение с генеральной дирекцией.

— У меня будет открытая спина, Рома, и в нее могут стрелять безбоязненно и безнаказанно.

— Такая уж твоя милицейская судьба.

Матильда принесла чай в двух чайниках и стаканы в подстаканниках. Разлили и сразу же стали хлебать, почти обжигаясь. Истинный московский чаевник не пьет чай очень горячим: температура должна быть такой, чтобы язык и слизистая ощущали бы букет. Но надо было вздернуть вялые после пьянки внутренности. Зато второму стакану дали слегка остыть, и уже смаковали почти чифирь.

* * *

В закусочную ворвался лихорадочно возбужденный лейтенант Виктор Чекунов. Увидев Смирнова и ни на кого больше не обращая внимания, он охрипшим от азарта голосом просипел-прокричал:

— Александр Иванович, сегодня, через час, ну прямо сейчас мы его можем взять!

— Кого, Витя? — нарочно лениво поинтересовался Смирнов.

— Да Арефьева же! — почти проплакал Чекунов. — Жабко раскололся и указал место, где у Арефьева тайная берлога в тайге. Шестеро наших уже перекрыли тропы, по которым он может уйти. А нам с вами брать его придется, людей в отделении — никого.

— А ты — один на один.

— По инструкции не положено. Да и подготовлен этот Арефьев — будь здоров. Лучше мной не рисковать, Александр Иванович! — Чекунов весело рассмеялся.

— А мной?

— Вы — в полной безопасности. Вы — резерв главного командования, прикрытие. Ну, решайтесь, Александр Иванович. Работы-то часа на полтора-два!

— А Олег? — спросил Казарян.

— Пока медицинского заключения не будет, нам по этому преступлению делать нечего, — быстро ответил Чекунов. — Мы вернемся как раз вовремя.

Они вышли из закусочной и направились к гостинице. У подъезда Казарян пожелал им:

— Ни пуха, ни пера!

— К черту! — бодро откликнулся Чекунов.

Казарян ушел.

— Поехали? — нетерпеливо предложил Чекунов.

— Хорош же я! — несказанно удивился Смирнов. — Прямо-таки голеньким собрался опасного преступника ловить. Обожди меня, Витя, я за машинкой сбегаю.

Возвратился Смирнов минут через десять.

— Что же вы так долго? — укорил Чекунов и вдруг заметил на плече у Смирнова автомат. — Что это?

— Это? — Смирнов покосился на чуть выглядывавший из-за его плеча вороненый ствол и дал разъяснения: — Автомат системы Калашникова.

— Откуда он у вас?

— Достал, — исчерпывающе ответил Смирнов и глянул на мотоцикл, прислоненный к палисаднику. — Учти, в таком снаряжении я на твоем примусе не поеду.

— А я и не предлагаю, — срезал его Чекунов. — У отдела нас «газик» дожидается.

До райотдела доехали-таки на примусе. Дурной пример заразителен: Чекунов сходил к дежурному и тоже обзавелся автоматом.

Придирчиво осмотрели и проверили «газик». Машина была в полном ажуре. Уселись. Чекунов за руль, Смирнов — пассажиром. Чекунов включил зажигание.

— Подожди, — приказал Смирнов и, потянувшись, вернул ключ в исходное. — Во время гонки не разговор. Что показал Жабко? Конкретнее.

— Километрах в двадцати пяти-тридцати по трассе, а потом по берегу Дурного ручья…

— Он что — и впрямь дурной? — перебил Смирнов.

— Это из-за его течения. Так иногда течет, что диву даешься: иногда, ей-богу, навстречу сам себе. Но на этом участке он почти прямой. Так вот, по его берегу еще километра три-четыре можно на машине проехать, а потом километра полтора пешком. Как сказал Жабко, Арефьев туда от своей змеи с молодками убегал развлекаться.

— Пешком из Нахты? — оживленно поинтересовался Смирнов.

— У него «Москвич» старенький есть.

— Значит, если «Москвич» на берегу ручья, то Арефьев у себя в берлоге?

— Именно так, Александр Иванович. В берлоге мы его и возьмем.

— Берлога на то и берлога, что мимо нее в двух шагах пройдешь — не заметишь. Какие-нибудь точные ориентиры тебе Жабко дал?

— Кое-что имеется, — хитро подмигнув, ответил Чекунов.

— Тогда поедем, Сусанин, — вздохнул Смирнов.

Чекунов взял с места, как на ралли. Мотор ненужно мощно взревел и помчал слегка дребезжащее корыто «газика» по незабвенным банам Нахтинского района. Смирнов глянул в зеркальце заднего обзора и увидел противоестественное: «газик» мчался изо всех лошадиных сил, а пыль за ними неподвижно стояла безобъемной стеной.

Дурной ручей оказался мирной, метра в полтора ширина, прозрачной струей, которая небурно текла себе к Чане, промывая и без того чистые белые, серые, зеленые, бордовые камешки. Смирнов спустился к воде, сполоснул руки и напился из ладони. Вода была свежа и пахла детскими приключениями.

Здесь кончалась тропа, по которой мог проехать «газик». Далее шла тропка исключительно пешеходная. Стоя у «газика», Чекунов сверху, с крутого бережка снисходительно наблюдал, как баловался с водой подполковник Смирнов, который, забравшись зигзагом на обрывистый берег, сказал сожалеючи:

— Здесь очень хорошо.

— А там будет еще лучше, — пообещал Чекунов. — Пошагали, Александр Иванович.

— Но ты говорил, что где-то здесь поблизости должен быть арефьевский «Москвич». Где он? — ничего не забывал въедливый подполковник.

Поискали и нашли. С трудом, правда. «Москвич» стоял в кустах, которые были умело переплетены и являли собой некий замаскированный гараж.

— А он — ловкач! — оценил выдумку Арефьева Смирнов и полез в «Москвич». Машина была закрыта, но не для милиционера с двадцатипятилетним стажем. Достал Смирнов связку своих ключей, выбрал даже не ключ, а пластинку, козырнул ей в рукояточной замочной скважине, и — вуаля — подполковник в салоне. Затем, раскрыв все четыре дверцы и багажник, Смирнов произвел стремительный, но тщательный шмон.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался сидевший на траве Чекунов.

— Ничего, — ответил Смирнов, по очереди с треском захлопывая дверцы. — Что на самом деле и удивительно!

— К чему вы это? — осторожно спросил Чекунов.

Вдали, видимо, на трассе, пропиликал автомобильный гудок.

— Чего это он? — на этот раз удивился Смирнов. — В тайге пешехода нашел?

— Знаете, сколько зверья здесь дорогу перебегает? — твердо понимая, что Смирнов не знает, вопросил Чекунов. — Чаще их нарочно сбивают, но иногда и сердобольные водители попадаются.

— Помолился про себя? — спросил Смирнов. Чекунов серьезно кивнул. — Тогда пошли. Первым иду я. Ты — в десяти метрах сзади, стараясь попадать в мой шаг. При подходе к первому твоему ориентиру чуть присвистни. Это самый нейтральный звук, на который никто не обращает внимания. Автомат пока на шею не вешай, а пистолет, уж будь так добр, за ремень заткни. Тронулись.

За три военных года разведочно-десантной фронтовой судьбы находил таким вот манером Смирнов несчитанное количество километров. Чекунов не слышал, как он передвигается в пространстве, а когда дерево, куст или поворот прятали Смирнова от его глаз, он вдруг ощущал себя в полном одиночестве среди девственной тайги. Так шли минут пятнадцать. В очередной раз потеряв Смирнова, Чекунов, как бы в награду, заметил первый ориентир — сломанную ураганом сосну, которая представляла собой прописную букву «А» из азбуки великанов. Сломанная как раз по середине, она самой крупной ветвью делала перекладину в треугольнике ствола. Чекунов тихо свистнул.

— Вижу, — негромко сказал за его спиной Смирнов.

— Шутки у вас, — шепотом обиделся Чекунов.

— Это не шутки, паренек. Это всесторонняя проверка маршрута следования. Дальше что будем делать, молодой?

— Через сто-сто двадцать метров второй ориентир — идеальный треугольник из трех муравьиных куч, посреди которого единственная здесь береза. Строго на север от нее на расстоянии двадцати метров — поваленный бурей громадный кедр, в яме от корневища которого и сделал себе берлогу Арефьев. Жабко говорит, очень мило у него.

— Предложения, предложения, Витя, — поторопил Смирнов.

— Я пойду по прямой, залягу у входа — метрах в десяти и буду ждать его выхода. Если не выйдет, буду провоцировать выход каким-нибудь звуком.

— Каким? — серьезно спросил Смирнов.

— Я ход кабана умею изображать. Не отличишь от настоящего.

— А если он не выйдет?

— Обязательно выйдет. Он — охотник.

— А как представляешь мою задачу?

— Я считаю, Александр Иванович, что вы с гарантийным прихватом должны обойти берлогу и залечь метрах в ста от нее строго с юга. Мой знак вам — одиночный автоматный выстрел.

— Ты — с севера, я — с юга. По прямой, в запарке, не перестреляем друг друга?

— Давайте постараемся сегодня вообще не стрелять, Александр Иванович.

— Ну-ну, — посомневался Смирнов. — Конечно, если бы ты поопытней был…

— Вы уж поверьте мне: все будет в полном порядке.

— Ну-ну, — повторил Смирнов и двинулся по обговоренному маршруту. Он не ушел, он растворился, его просто не стало.

Чекунов поначалу пытался заметить хотя бы движение в кустарнике и мельканье, услышать отзвук шелеста шага, по изменению птичьего гама понять путь, которым двигался Смирнов. Глухая и потому беззаботная тишина. Чекунов вздохнул и присел на толстый сук сломанной сосны.

Из-под земли, из норы метрах в пяти — семи от места, где разговаривали Чекунов со Смирновым, вылез Петр Арефьев, подошел к Чекунову, сел рядом. Чекунов предупредительно приложил палец к губам. Арефьев согласно кивнул: понял, молчок! Тихо-тихо и не шевелясь сидели минут десять. Наконец, Арефьев показал Чекунову пачку папирос и спички: можно, мол? Чекунов кивком разрешил. Боец ВОХРа, стараясь не греметь спичечным коробком, прикурил и страстно затянулся. Чекунов дождался, когда он докурил папиросу, и заговорил нормально:

— Где Ванька?

— Здесь.

— Его на всякий случай надо послать, чтобы перекрыл тропу вдоль ручья к автомобилям. Вдруг чудом каким уйдет.

— Такой волчище всякое может выкинуть, — согласился Арефьев и позвал: — Иван!

Иван Фролович, увлеченный руководитель-энтузиаст лагерной самодеятельности, явился из той же дырки. Отряхнулся, будто лихое па с похлопыванием в переплясе сделал, улыбнулся, артист, на все тридцать два, доложился:

— К твоим услугам, Витенька.

— Что при тебе? — строго спросил Чекунов. Он здесь был командир.

— Карабин мой, еще лагерный, и «Стечкин».

— Про карабин — забудь. Я шел с ним, я знаю, как он ходит. Пока ты с этой палкой развернешься, от тебя на составные части разберет. Бери пистолет и при. Заляжешь у тропы, не доходя до «газика» метров тридцать. Если, не дай-то Бог, он уйдет от нас, то, почувствовав близость спасительного автомобиля, утратит бдительность и побежит в открытую. Тогда пали из пистолета, Иван, в упор пали в него!

Иван не полез в нору, пошарил рукой у лаза, вытянул пистолет, засунул его за ремень и сообщил, по-прежнему улыбаясь:

— Я пошел. А вам исполнения желаний.

Он — не Смирнов. Его слышно было, когда давно и не видно было.

— Сколько ждем, Виктор? — спросил Арефьев. Чекунов глянул на часы.

— Сейчас девять четырнадцать. Подождем до без двадцати десять.

— Долго, Витя.

— Пусть потомится, подождет. Азартнее будет, менее осторожным.

— Это мы томимся, — понял Арефьев и признался: — Я его сильно боюсь, этого крокодила с прикрытыми глазами. То ли спит, то ли сейчас проглотит…

— Не боись!

— Так и ты его побаиваешься, Витенька, если честно.

— Если честно — побаиваюсь. Но не его — ситуации. А он… Я же чувствую, что ему нравлюсь, и поэтому он слегка теряет бдительность. Вот это-то «слегка» — мой выигрыш.

— Ну-ну, — повторил смирновские междометия Арефьев.

Говорить было не о чем: все в подробностях было оговорено заранее. Сидели молчали. Чекунов старался не глядеть на часы. В большой таежной траве беспорядочно, с человеческой точки зрения, перемещались мелкие черные муравьи, противно перекрикивались непевчие здешние птицы, изредка набегал верхний ветер, обнаруживавший себя только тем, что ронял вниз редкие истлевшие сучки и слабые листья.

— Сколько? — не выдержал Арефьев. Сколько времени, сколько ждать, сколько находиться во все возраставшем напряжении. Чекунов, наконец, посмотрел на часы.

— Еще шесть минут.

— Как раз покурю, — решил Арефьев. Он прикурил и стал неторопливо, с большими интервалами слабо попыхивать папиросой. Чтобы на шесть минут растянуть. Чекунов наблюдал, как продвигался к бумажному мундштуку круглый красненький набалдашник. Вот он почти и у фабрики. Арефьев плебейски пустил слюну в мундштук, набалдашник зашипел и превратился в черный комочек.

— Пора, — сказал Чекунов, поднялся и снял с плеча автомат. — Доставай свой антиквариат, Петя.

Арефьев вытянул из-за пояса «ТТ», с брезгливостью посмотрел на него, спросил:

— Только из него?

— Только из него, — твердо сказал Чекунов. — Я подведу его к тебе на пять шагов. Промахнуться будет просто невозможно.

— Я и с десяти не промахнусь, — заверил Арефьев.

— Что ж, тогда начнем, — решил Чекунов и поднял автомат.

Короткая очередь прострочила грудь Арефьева. От выстрелов в упор дымились нагрудные карманы гимнастерки, а на спине клочья хаки стали дыбом. Арефьев постоял секунду и упал лицом вниз. Труп Арефьева на земле, раскинувший руки. Пошла кровь. С начала нехотя появилась из-под тела, а потом потекла разливом. Стараясь не ступить в кровавую лужу, Чекунов обошел труп и остановился у правой руки, недалеко выронившей пистолет. Достал из кармана чистейший носовой платок, тщательно обмотал им рукоятку «ТТ» и только тогда взял его в правую руку. Выпрямился и, не глядя на мертвого Арефьева, быстро зашагал ко второму ориентиру — трем муравьиным кучам и березке. Остановился, осмотрел себя, взял в левую руку автомат навскидку (в правой был пистолет Арефьева) и вдруг пронзительно и страшно закричал:

— Александр Иванович! Александр Иванович!

Он кричал беспрерывно, очень медленно отходя к первому ориентиру, чтобы как можно более сократить расстояние между двумя трупами: уже существовавшим в мертвом своем естестве и будущим. И полянку искал — не хотел со Смирновым сразу сталкиваться вплотную. Вот он просвет и круглое пространство диаметром метров в тридцать. Что доктор прописал. Чекунов остановился посредине поляны, оценил позицию, внутренне одобрил и опять закричал.

— Александр Иванович! Александр Иванович!

Смирнов явился с ожидаемой стороны и спросил:

— Арефьева убил, что ли?

И вдруг в пятнадцати метрах от себя увидел в левой руке Чекунова автомат навскидку, а в правой — пистолет «ТТ».

— Подойди ко мне ближе, — приказал Чекунов.

— Это чтобы ты из «ТТ» не промахнулся? — спросил, не двигаясь Смирнов. Он не ожидал ответа, он размышлял вслух: — Так. Патологический убийца Арефьев убил подполковника Смирнова из всем известного «ТТ», а не по своей вине чуть опоздавший доблестный лейтенант Чекунов автоматной очередью срезал убийцу. И труп Арефьева уже готов, и его отпечатки на рукояти «ТТ» имеются, вон их ты платочком сохраняешь. Есть, правда, некоторая перемена мест во времени и пространстве, но от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Верно, так задумали, Витя, да?

Автомат у Смирнова висел на ремешке через плечо, знаменитый парабеллум явственно проглядывался объемом в сбруе под курткой. Он был безоружен, он был в его, Чекунова, власти, и он, Чекунов, может сделать с этим ментом все, что захочет. Радостно чуть кружилась голова, от диафрагмы к лицу, веселя, пошла теплая волна, захотелось дышать, вольно и глубоко, и он задышал. Счастье?!

— Говори, говори, развлекай меня, москвич сраный. Тебе лишние полминуты жизни, а мне удовольствие, как в театре.

— Ты — сявка, Чекунов, — единственное, что сказал после этого Смирнов.

— Все, поговорили, — обозлился Чекунов. — Иди ко мне.

Смирнов медленно-медленно сделал первый шаг навстречу Чекунову.

— Быстрее! — завизжал тот. Второй шаг, третий, четвертый. Чекунов считал смирновские шаги. На пятом он начал поднимать «ТТ» на уровень глаз. Шестой. Пора целить в лоб.

И вдруг чекуновское сердце оборвалось и безостановочно понеслось вниз: в солнечное сплетение, в желудок, в мочевой пузырь, в пятки… Холодный металл коснулся его шейных позвонков, и одновременно голос человека, привыкшего повелевать, спокойно приказал:

— Я в любом случае выстрелю раньше. Роняй цацки на землю и — руки на голову.

Чекунов узнал голос Казаряна — кинорежиссера и бывшего лучшего оперативника Москвы. Сам не зная как и почему, он, не оборачиваясь, послушно уронил автомат и пистолет.

Сей момент Казарян, правой рукой развернув его, левым крюком в полную боксерскую ученую силу нанес удар в печень. Чекунова скрутило, и он боком упал на землю.

— Стоило ли? — спросил подошедший Смирнов.

— Нет, ты больной или дурак!? — почти с акцентом вскричал Казарян. — Стоило, еще как стоило! Ты бы себя на мушке посмотрел!

— Ну, и каков видок был? — ернически поинтересовался Смирнов.

— Неважный был видок, Саня, — не обрадовал его Казарян. — Сильно страшно вот так под пулей стоять?

— Страшно? Вроде бы и не страшно… но ужасно боязно.

— Да нет, ты вроде уже и ничего, — успокоился Роман. — Уже и шуткуешь. Что с ним делать? — И он брезгливо носком туристского ботинка потрогал Чекунова. От прикосновения тот застонал. Оклемывался.

— Здесь допросить, пока тепленький, и расколоть до жопы. Он, по сути, знает про это дело больше всех местных.

— А ты спрашиваешь, стоило мне ему врезать или не стоило! Очень даже полезно для предваряющей хороший допрос подготовки.

Делать нечего: Чекунов открыл глаза. Казарян присел рядом на корточки:

— Проснулся, поганец, выспался? А то еще разок усыплю?

Чекунов, насколько мог энергично, поводил свою голову щекой по земле: не хочу, мол, таким образом засыпать.

Казарян быстро, осторожно и умело обыскал его. Из-за пояса вытащил «ПМ», отстегнул бебут в ножнах, из голенища вытянул запасной нож-финку, в карманах нашарил две пары наручников. И по мелочам: запасные обоймы, ключи от «газика», связку отмычек, милицейское удостоверение.

Чекунов лежал, как колода.

— Куда это барахло? — спросил Казарян.

— Потом в их нору сложим, — решил Смирнов и приказал Чекунову: — Вставай, поганец.

Казарян повесил чекуновский автомат себе на плечо, «Макарова» сунул в карман куртки, а остальное ногой брезгливо отшвырнул в сторону. Чекунов лежал, в безнадежности не решаясь двигаться.

— Кому сказано? — угрожающе напомнил Смирнов. Их терпение испытывать уже было невозможно. Чекунов сначала сел, а потом неуверенно поднялся. — Пойдем на твоего Арефьева посмотрим. Проводи его, Рома.

Чекунов, а за ним Казарян со своим «Вальтером» нешибко побрели. Смирнов взял две пары наручников и «ТТ» с обвернутой носовым платком рукояткой. «ТТ» он упрятал тщательно во внутренний карман и последовал за неторопливой парочкой.

На кровь неизвестно откуда налетели здоровенные золотисто-синие мухи. Они кружили над Арефьевым, издавая победительный гул, потому что подошли мешавшие им люди. А мухам жадно желалось присесть на слегка затвердевшую кровь и сосать ее, сосать…

— Здоровый, лось, тренированный и дурак, — подумал вслух подошедший к трупу Смирнов. — Это я не об Арефьеве, это я о тебе, Чекунов, — пояснил он. — Может, ему наручники надеть, Рома, чтобы без лишнего пригляда и хлопот?

— Есть смысл, — согласился Казарян. — Спереди, сзади?

— Спереди. Пожалеем, — решил Смирнов, протягивая пару наручников Роману. — Просто пусть руками по сторонам не размахивает.

Чекунов безропотно дал надеть на себя наручники.

— Куда посадить засранца? — поинтересовался Казарян.

— Вот на этот сук, где они вместе с живым Арефьевым сидели, — сказал Смирнов и вспомнил: — Он ему еще последнюю папиросу дал выкурить… Курить хочется, Рома.

Чекунов в ужасе глядел на Смирнова. Казарян без звука протянул пачку сигарет Смирнову и, ожидая, когда тот достанет сигарету, зажег спичку, умело закрывая огонек ладонями. Смирнов склонился, прикурил, сделал первую целебную затяжку.

— Эх ты, волевик, — в который раз упрекнул Казарян. Получавший несказанное удовольствие от сигареты, Смирнов не желал портить его и разговор перевел на другое.

— Артист где, Рома? Художественный руководитель?

— Упаковал его при помощи подручных средств. В моем «газике» лежит.

— Не сбежит?

— Думаю, нет. Руки назад моими ремнями скручены. Портки и подштанники ему спустил и у щиколоток узлом связал.

— Значит, с голой жопой лежит, которую комары жрут нещадно?

— Угу.

— Приятная картинка, — Смирнов сделал последнюю затяжку, бросил окурок и носком кроссовки тщательно растер его. — Поговорим, лейтенант?

Чекунов сидел на суку и незаметно для себя мелко раскачивался взад-вперед. Прежде чем заговорить, кашлем опробовал голосовые связки. И все-таки голос сорвался, выйдя в букве «ч» на жалкий звук:

— О чем?

— Кто у тебя главный?

— Начальник райотдела милиции капитан Поземкин, — уже бодрее — вопрос так себе, не по сути, — заговорил Чекунов.

— Рома, займись им, — попросил Смирнов.

Казарян схватил Чекунова за волосы, закинул ему голову и, сверху посмотрев в глаза неистовым армянским взглядом, предупредил:

— Я без погон, сучонок, с меня — взятки гладки. Сейчас я тебя, палача из подворотни, мордой в кровь убитого тобой человека ткну, если по существу отвечать на вопросы подполковника Смирнова не будешь. Кто главный?

— Где? — попросил уточнения охрипший вдруг Чекунов. — Здесь или там?

— И здесь, и там, — уточнил Смирнов. Казарян откинул от себя голову Чекунова и брезгливо вытер правую руку, что бралась за лейтенантские волосы, сначала о редкую траву, а потом о собственные штаны.

— Здесь — все концы у Лузавина, — начал колоться Чекунов. — Он управделами райкома, все в его руках.

— И Георгий Федотович? — спросил Смирнов.

— Или наоборот? — добавил Казарян.

— Не знаю, — вяло ответил Чекунов.

— Рома, — томно попросил Смирнов. Казарян ребром ладони с жестокой силой ударил Чекунова по тому месту, где плечо переходит в шею, в нервные соединения. Лейтенант запоздало втянул голову с плечи и завыл, заныл от нестерпимой боли. — Значит, не в курсе дел своего зятька?

— Какого еще зятька? — проплакал Чекунов.

— Муж сестры в российских семействах именуется зятем. Следовательно, Георгий Федорович приходится тебе зятем.

— Откуда знаете? — не по делу слезливо удивился Чекунов.

— Я и еще кое-что знаю, — сообщил Смирнов. — Чьи вы с секретарской женой любимые детки.

— Тогда поосторожней со мной, подполковник, раз знаете, — вдруг угрозил Чекунов четким голосом. Можно сказать, восстала из пепла небольшая птичка Феникс. Смирнов засмеялся. И смех его был нехороший. Смирнов смеялся, а Казарян смотрел на лейтенанта презрительно жалеючи, как на муху, которая безнадежно билась о стекло, стараясь пробиться сквозь него к солнцу и помойной яме. Теряя огненные перышки, волшебная птичка превращалась в собственных ощущениях в эту муху, единственный шанс которой ждать что кто-то откроет окно, и она долетит-таки к такой милой, такой сытной животворящей помойной яме. Эти двое не откроют. Эти двое, если им понадобится, раздавят муху на стекле. Все отдать для того, чтобы к двоим присоединились другие — знавшие его, боявшиеся его отца, сумеющие, если не оправдать, то отодвинуть его в сторонку и сделать щелку в окне. И Чекунов внес поправки и уточнения в свое несколько неосторожное заявление: — Я просто хотел сказать, что отец абсолютно не в курсе всех этих лесных дел. Мне предложил крупно заработать по окончании училища начальник краевого управления лесного хозяйства Константин Владимирович Белых.

— Значит, он — главный, — понял Смирнов. — А папуля?

— Что папа? — не понял Чекунов.

— Благословил?

— Папа очень обрадовался, что я уеду от своей компании, которая оказывала на меня дурное влияние.

— А не наоборот? — задал любимый вопрос Казарян.

— Он, Рома, первый плейбой края был. И сильно-сильно гулял: непонравившихся избивал, понравившихся приручал, в ресторанах не платил, безнаказанно подворовывал помалости. Вот папа и решил, что такому дитяти лучше всего окончить скоростным темпом школу милиции. И на тебе — за год лейтенант.

— Саня, откуда у тебя досье на него?

— Я что — Борьку Марченко зря в командировку направлял? Он моей Лидке дозвонился из края и передал мою просьбу перепроверить ласкового Чекунова. А ты Лидию Сергеевну знаешь: обаяние, коммуникабельность, связи со всеми НТО Союза. И с местным тоже. Так что грамотный Боря под ее диктовку записал достаточно. Ну, похвастался, и продолжим. Папа с лесным боссом по корешам?

— Встречаются по работе, — ответил Чекунов.

— Не будем уточнять по какой. Пока! — решил Смирнов. — Когда лесным делом заинтересовался Владимир Владимирович?

— Месяца два тому назад.

— И сразу в Нахту с особым поручением прибыл ты. Теперь понятно, почему ты мне врал, что здесь ты уже почти год. В чем было твое задание?

— Узнать, насколько глубоко копнул прокурор.

— Узнали и решили ликвидировать. Чей план?

— Лузавина. Он и людей подобрал.

— А ты — оперативное руководство?

— Да не. Просто отдельные поручения.

— И с ходу начали. Даже меня не испугались.

— Поздно было переигрывать. Ратничкина выпустили раньше, чем узнали от Петра Петровича, что вы приезжаете.

— Когда решили вместо Ратничкина сдавать настоящего убийцу — Арефьева?

— После нашей первой с вами поездки. Я понял, что вы не верите в виновность Ратничкина. Когда вы допросили Арефьева и Жабко, а я передопросил, стало ясно: вы обязательно выйдете на этого идиота, придумавшего пиджак в полоску.

— Почувствовали, что я ухватился за хвост главного дела в связи с моим разговором с неизвестным вам уркой?

— Да.

— Ну, и нашли моего уркагана?

— Нет. Таких в лесном отряде двадцать человек. Пытались, но не определили.

— И на том спасибо. Рома, расстегни ему браслеты.

— Это еще зачем? — удивился Казарян.

— Труп Арефьева в нору затаскивать тебе самому очень хочется?

— Да и пусть себе здесь лежит.

— Зверье сгрызет, Роман, по частям растаскает. А труп еще для дела нужен.

Роман расстегнул наручники. Чекунов ободрился вроде и начал массировать запястья.

— За работу, сявка! — приказал Смирнов.

— Может, действительно, пусть здесь лежит? — жалобно поддержал предложение Казаряна Чекунов. — Кому он нужен?

— Будущему следствию, по которому ты — основной обвиняемый. Действуй.

Чекунов ухватил за ноги мертвое тело и поволок к еле заметной дыре. Тело оставляло за собой широкую кровавую полосу. Подволок, поднял голову, спросил:

— Как запихивать — головой вперед или ногами?

— Как хочешь.

Чтобы не испачкаться в крови, Чекунов решил запихнуть труп головой вперед. Развернув его на сто восемьдесят градусов, он раскорячился, чтобы не наступить на кровавую полосу, и стал с громадным напряжением запихивать мертвого Арефьева в дыру. Мешали руки, плечи, голова, но Чекунов толкал, не давая гнуться в коленях, только ноги. Чистюля. Наконец, тело само собой пошло вглубь и вниз.

— Все, — сказал Чекунов, когда в дыре исчезли ноги.

— Там что — спуск со ступенями? — догадался Смирнов.

— Ага.

— А закрывал Арефьев чем?

— Вон тем валуном, — кивком указал Чекунов на приличный камешек в стороне и чуть вверху. — Сверху скатывал, и он точно ложится на дыру.

— Вот так и скати.

Чекунов послушно скатил валун, который намертво замуровал временную могилу стрелка ВОХРа Петра Арефьева.

— Все? — спросил у Смирнова Казарян, а Чекунов с готовностью ответил:

— Все, все. Лег как в лузу.

— Тогда давай руки, — распорядился Казарян и с ловкостью фокусника защелкнул наручники на запястьях Чекунова.

Смирнов мрачно рассматривал то, что за несколько десятков минут умудрились натворить в нетронутом лесу люди. Кровь, вонь, азарт приблудных на кровь и вонь мух, сломанные ветки, исковерканная земля. Смердящие окурки, плевки и неизвестно откуда взявшиеся клочки бумаги.

— Рома, ты все-таки ксиву его и все остальное на поляне забери, — сказал он. — Догонишь нас. Я его к машинам поведу.

— А по дороге кончите меня, — догадался Чекунов, с тоской наблюдая, как уходил Казарян. — При попытке к бегству.

— Я тебя в любую секунду с оружием в руках, направленным на меня, в порядке самообороны застрелить мог, портяночник. Пошли. И молчи по пути, на нервы не действуй.

Чекунов не торопился, и Смирнов его не торопил. Казарян нагнал их на полпути. Пристроился рядом с другом, молча шагал.

* * *

Первое, что увидел Казарян, была уже подсохшая лужа у раскрытой дверцы киносъемочного «газика», из которой торчали связанные портками и подштанниками ноги в офицерских коричневых башмаках. Казарян подскочил к автомобилю, как куль, выкинул из салона спеленутого эксруководителя лагерной художественной самодеятельности, перевернул его на спину и спросил грозно:

— Это ты нарочно в машине нассал?

— Я не нассал, — объяснил Иван Фролович, — я — обоссался. Хотел, правда, насрать, но жопой вверх лежал.

— Сейчас ты мне салон вымоешь, благо ручей рядом.

— Развяжи сначала, шеф.

Шеф Казарян быстренько его развязал. Сначала Иван Фролович долго-долго разминал затекшие мышцы и массировал желобки на коже, оставленные подручными средствами Казаряна, а потом надел подштанники и портки и, кривляясь, точно по форме, доложил, как космонавт:

— Готов к выполнению любого задания партии и правительства, — видимо, был этот Иван известным шутником в лагерных кругах.

— Бери ведро, тряпку и действуй, — приказал Казарян. Шутник мигом нашел ведро и тряпку и бегом кинулся к ручью.

— Ты поаккуратней, артист, — посоветовал Смирнов. — А то мы со страху подумаем, что ты в бега кинулся и стрелять начнем.

— Вот так, хочешь как лучше, а получается… — пофилософствовал Иван Фролович, уже неторопливо спускаясь по крутому берегу к воде.

— А получается, как получилось, — закончил за него фразу Смирнов. — Как лучше у тебя — это в меня в упор из «Стечкина» палить?

Притих Иван Фролович, но машину вымыл хорошо, добросовестно вымыл.

— Как поедем, Саня? — спросил Казарян. — Шерочка с машерочкой?

— Хотелось бы, но нельзя. Мало ли что может сделать идиот в наручниках, когда ты за рулем. Все четверо поедем на твоей. Если ее распотрошат здесь случайно, ты неприятностей не оберешься. Пусть милицейская здесь останется. Садимся так: я один на переднем сиденье за баранкой, ты на втором посредине. Слева от тебя — Чекунов, справа — артист.

Начали готовиться к дороге. Смирнов уложил весь свободный арсенал на пол перед передним сиденьем, Казарян вдел свой ремень в джинсы и, позволив Ивану Фроловичу проделать то же самое, приспособил ему вторую пару наручников. Чекунов молча стоял, ритмично — вперед-назад — покачивая скованными руками.

— А в наручниках значительно приятнее, чем в ремнях за спиной, — решил оптимист Иван Фролович, усаживаясь в «газик». На заднем сиденье уже находились Чекунов и Казарян. Иван Фролович уселся справа. Смирнов захлопнул за ним дверцу и сел за руль.

Вдоль Дурного ручья еле ползли, но, выбравшись на трассу, Смирнов прибавил до предела и замурлыкал свою дорожную:

Начинаются дни золотые…

И вдруг чистый и верный тенор мастерски подхватил:

Воровской безоглядной любви…

Ой вы, кони мои вороные,

Черны вороны кони мои.

Это прикрыв глаза и забыв обо всем, пел Иван Фролович, пел о любви, которой у него никогда не было, пел о золотых днях своего всевластья и тиранства, которые прошли, о проклятой погоне, от которой он не сумел уйти, о черных конях, которые выдали, выдали, выдали!

На слезе закончил песню лагерный артист, на слезе.

— Знал бы, что здесь такой талант имеется, в эпизоде снял бы, — искренне огорчился кинорежиссер Казарян. Смирнов посмотрел на него через зеркало заднего обзора:

— В качестве кого?

— Лирического убийцы.

— Я никого не убивал, — быстро и радостно оттого, что действительно не делал этого, доложил Иван Фролович.

— Но меня-то должен был застрелить?

— Только под страшными угрозами расправиться со мной условно согласился.

— Условно! — восхитился Смирнов и продолжил совмещение приятного с полезным: вести машину и допрашивать: — Угрожал тебе кто?

— Роберт Воронов и вот, лейтенант.

— Подтвердишь все это в показаниях следователю?

— Обязательно! — с великой готовностью заверил Иван Фролович. — Пойдет, как чистосердечное признание, годик-другой поможет скостить.

— Ну и скот же ты, Ванька! — сожалеючи констатировал Чекунов.

— Ты убил, Витенька, как я понимаю, при двух свидетелях убил, тебе только одно — до вышки дойти, а у меня вариантов навалом: шестерка я, запуганный маленький человек, которого под страшным давлением использовали по мелочам злодеи, — садистом был, оказывается, руководитель самодеятельности и очень не любил лейтенанта.

Чекунов повел глазом направо, устрашающе выпучивая его, но Иван Фролович улыбнулся, увидев этот глаз. Между ними расположился могучий и без наручников кинорежиссер Казарян.

Дорога входила в крутой поворот. Пустынная пыльная дорога. Внезапно Чекунов сдвоенным из-за наручников кулаком ударил по ручке и, сгруппировавшись, кинул себя через открытую дверцу на убегавшую назад мягкую от беспредельной пыли проезжую часть. Смирнов дал по тормозам почти одновременно с прыжком, но «газик», разворачивая, протащило еще метров двадцать. Сидевшие в «газике» через кисейную пелену поднятой пыли видели, как Чекунов — невредимый — поднялся и двинулся к противоположной обочине. Он уже почти достиг ее, когда из-за поворота на дикой скорости выскочила порожняя скотовозка и правым концом бампера слегка задела Чекунова. Чекунова отбросило в придорожье, а скотовозка (поддатый шофер и не заметил ничего) растворилась в пыли, умчась в никуда.

Смирнов в бездумной ярости швырнул взревевший газик через дорогу. Обошлось, слава Богу, встречных больше не было. Повезло с этим только Чекунову. Он лежал в серой траве, прикрыв глаза, будто вздремнул с устатку. Без видимых повреждений, только голова была как-то неправильно повернута. Смирнов стал на колени, послушал сердце, потом, проверяя, пощупал пульс. Сказал:

— Сними с него наручники, Рома. Все с лейтенантом Чекуновым. Шейные позвонки сломаны.

— Зачем он решил бежать, идиот!? — воскликнув, спросил Казарян у еще одного трупа, у себя, у всех. За всех ответил Иван Фролович, тоже выкарабкавшийся из «газика». Без эмоций ответил:

— Отсюда по прямой до Жоркиного хутора верст десять — двенадцать. Надеялся до него добраться. Там у них основная база.

— У вас, — поправил его Смирнов.

— У нас, — охотно согласился Иван Фролович.

Казарян снял с трупа наручники и спросил у Смирнова:

— Его с собой возьмем?

— Пусть здесь лежит, — решил Смирнов. — Здесь непуганое зверье не ходит. Ветками прикроем и пусть до приезда бригады лежит.

* * *

В час дня, в тринадцать ноль-ноль, въехали в Нахту. Смирнов с приличного хода с визгом тормозов остановил «газик» у крыльца райкома партии.

— Ты пока певца здесь постереги, а я к Лузавину заскочу, — сказал он и, поднявшись на крыльцо, исчез в торжественном антрэ.

— Лузавин у себя? — рявкнул на дежурившего милиционера.

— Нет, и сегодня не будет, — с удовольствием ответил тот грубому подполковнику.

Выскочил, сел за руль и подъехал к гостинице. Бурно кипел, но пар пока не выпускал. Сказал спокойно, насколько мог:

— Рома, пускай артиста сразу же за мной. И сам перекрывай его так, чтобы никто на нем наручников не видел.

— Куда вести-то его?

— Куда, куда! К тебе в номер, конечно!

Эдаким слоеным пирогом они проследовали через вестибюль, поднялись по лестнице на третий этаж, открыли казаряновский номер. Вроде никто ничего не заметил.

— Куда мне? — покорно поинтересовался Иван Фролович, войдя в номер.

— В спальню, — распорядился Смирнов. — Если лечь захочешь — только на коврик, на кровать такому грязному — ни-ни!

Певец удалился в спальню. Смирнов прикрыл за ним дверь и молча пальчиком поманил Казаряна за собой, в ванную. Казарян сел на край ванны, а Смирнов на стульчак.

— Что я тебе говорил, что я тебе говорил? — свистящим шипеньем вырвался накопленный пар из Смирнова. — Подслушивают курвы нас на телефонном узле, и все Лузавину сообщают! Он знает, что в два прилетает генерал Есин, из моего разговора с генералом знает, и смывается в неизвестном направлении!

— Куда он денется? — резонно возразил Казарян.

— Ты прав, некуда ему деться. Но они успели сговориться. Все, все, кто причастен. И нам с генералом сыграют правдивый, просто мхатовский спектакль.

— Но ведь псевдопожары не спрячешь. Не спрячешь не обозначенные на картах дороги, не спрячешь сезонных рабочих, которые на допросах запоют, как кенари, не спрячешь тех, кто распоряжался, кто отдавал приказы.

— Вот именно кто, Рома. Они договорятся, каков предельный уровень. Я думаю, Лузавин все возьмет на себя. Дурацкое дело, все из бездарных ниточек, из дилетантских замысловатых ходов, без толку, без смысла.

— Если бы ты не влез, смысл для них был бы.

— Людей убивают, Рома!

— А ты?

— А я не убиваю.

— А я?

— А ты не убивал, а защищался.

Казарян сходил заглянуть в спальню. Иван Фролович лежал на коврике в позе зародыша и, видимо, чувствовал себя превосходно, ибо уже слегка задремал. Казарян вернулся в ванную комнату и задал вопрос, который мучил его с десяти часов утра:

— Ты специально дал Чекунову возможность застрелить Арефьева?

— Да, — однозначно ответил Смирнов со стульчака.

— Это ужасно.

— Я знаю.

— Жалко мне тебя, Санек, сил нет, — признался Казарян, балуясь с краном: то пускал воду в ванну широкой струей, то превращал ее в дождичек из душевого круглого с дырочками жестяного облачка.

— Не брызгай, — попросил Смирнов, и Казарян тотчас наглухо закрутил кран.

— Когда этими подонками вместе с тобой занимался, об Олеге и не вспоминал. А сейчас перед глазами он у грязной стены с железной палкой в груди…

— В животе, — поправил его Смирнов.

— Да не уточняй, будь добр! — заорал Казарян. — Кому нужна его смерть?

— Никому, — сказал Смирнов. — Но я найду того, кто убил.

20

К самолету в Нахте привыкли, а вот к вертолету — нет. Со всех концов к аэродрому бежал народ допаспортного возраста. Те, кто постарше, задирали головы и долго рассматривали птичку без крыльев, которая, издавая свист и вой, перпендикулярно и медленно спускалась на землю. Камуфлированный военный вертолет осуществил посадку. По всему полю, поднятые сабельным мельканием громадных лопастей, метались сухие листья, клочья сена и обязательные бумажки. А пыль поднялась и остановилась неохватным шаром.

Первым в форме цвета хаки спрыгнул, не дожидаясь лесенки, генерал-майор Есин Петр Петрович. Придерживая обеими руками шикарную фуражку с громаднейшей тульей, чтобы не унесло с травой и бумажками, генерал вертел головой, ища встречающих. Увидев, наконец, Смирнова и Поземкина, зашагал к ним, не оборачиваясь на свою команду в полевой форме и при оружии, которая по одному выстраивалась у вертолета.

— Двенадцать, — подсчитал Смирнов, пока генерал шел к ним. — С майором тринадцать. Нехорошее число.

— А Петр Петрович, — четырнадцатый, — поправил его Поземкин и вытянулся, как суворовец на Красной площади: генерал приблизился. — Товарищ генерал!

— Молчи, дурак, — приказал ему Есин, и он пораженно замолк.

— Здравствуй, Петр Петрович, — поздоровался с генералом Смирнов.

— Здравствуй. С чего мне начать, Александр?

— Кинорежиссер Казарян у себя в номере человечка караулит. Знающего и пока разговорчивого. Допроси его Петр Петрович, он многое тебе расскажет. А что не расскажет, то я доскажу.

Вертолет умолк. Полости стали до обыденности зримы. К ним, четко держа шаг, попарно направлялось отделение во главе с майором.

— Поземкин, — брезгливо произнес фамилию генерал, брезгливо и презрительно. — Устрой ребят у себя в твоем детском садике, — подошел майор и генерал ему: — Капитан пристроит вас пока у себя в отделе, Сережа, но прошу тебя: отдыхайте в готовности номер один.

— Слушаюсь, — майор коснулся ладонью козырька и приказал двенадцати: — За мной, ребятки.

А сам зашагал вперед вслед быстро, но неровно шедшему Поземкину.

— Вопросник ориентировочный мне приготовил? — спросил генерал у Смирнова, когда они остались одни. — Некогда мне вокруг да около ходить для получения информации, которая известна тебе.

— Самую суть я тебе вкратце по телефону изложил. Кстати, имей в виду во время бесед с подельцами, что нас с тобой прослушивали. Поэтому я старался ставить вопросы неожиданные и в непонятную для них пока сторону. Держи, — Смирнов протянул генералу три листа, исписанные крупным своим почерком. Генерал взял листы и, уже просматривая, проворчал:

— Мог бы и напечатать.

— Времени не было, а почерк у меня разборчивый.

— А это что такое? — не спросил — ахнул — генерал.

— Как понимать: погибший лейтенант Чекунов?

— Прямо так и понимать: погибший по своей дурости при попытке к бегству.

— Ты, что ли, его кончил?

— Выскочил из моей машины на ходу и — под встречную скотовозку.

— Только этого не хватало, — огорчился генерал. — Ну, ладно, потом разберемся.

Он читал и перечитывал вопросы минут пять. Вздохнул, спрятал листы в карман.

— До конца все понял? — спросил Смирнов.

— Очень уж мне неохота до конца все понимать, — честно признался генерал. — И страшно. Пошли к твоему человечку.

Прижился в номере Казаряна Иван Фролович. Привык к нему и Роман. За покорность и веселость нрава освободил его от наручников, и певец-артист в благодарность со сноровкой прибирался в слегка запущенном, честно говоря, номере. Пол подметал тряпкой на палке, когда увидел генерала. Двадцать лет службы в погонах не проходят бесследно: Иван Фролович выронил палку, вытянулся в струну, хотел рапортовать, но не о чем было; глаза пучились от благоговейного ужаса.

— Бармин Иван Фролович? — утомленно и тихо-тихо поинтересовался генерал.

— Так точно, товарищ генерал! — восторженно подтвердил Иван Фролович.

— У меня к вам несколько вопросов, — сказал генерал и недовольно обернулся к Смирнову и Казаряну: — Наедине.

— Мы сейчас уйдем, — понятливо пообещал Казарян. — Но очень вас прошу, товарищ генерал, при разговоре аккуратно с казенной мебелью. Наручники и ключик оставляю вам на всякий случай.

В коридоре Смирнов сказал:

— Рома, я сейчас к медэксперту по поводу Олега…

— По поводу… — ненавистно передразнил его Казарян.

— Очень тебя прошу: не будь истеричным говном. Я вернусь минут через сорок, не позднее. Обязательно дождись меня, обязательно. Ты мне нужен.

— У меня дел по горло. Я экспедицию сворачиваю…

— Это не у тебя, это у директора съемочной группы. Рома, не капризничай, есть идея, если она подтвердится, то только ты сможешь в этой ситуации мне помочь. Пойди в мой номер, приляг, отдохни… А, Рома?

— Давай ключ, — пробурчал Казарян.

* * *

В патологоанатомическом закутке Ивана Герасимовича Смирнов долго-долго смотрел на лицо мертвого Олега Торопова. Почему он не любил его живым? Почему так больно, когда он умер? Вздорный, высокомерный, самоутверждавшийся талантливый человек, все время наступавший ему, Смирнову, на больную мозоль. И на небольную тоже. На все подряд. Крупный, не особо классических линий нос. Большой рот. Высокие и заметные скулы. Небольшой подбородок с ямкой. С Покровки парень. Москвич. Россиянин…

Кто тебя заставил петь песни, которые рвали душу и, ничего об этом не говоря, кричали: мы окончательно превратимся в собачье дерьмо, если позволим себе остаться такими какие есть? Кто? Бог? Совесть? Развеселая и проклятущая беспробудная жизнь наша?

У входа в гостиницу его перехватил капитан Поземкин.

— Александр Иванович! — взвыл он. — Генерал вас обыскался, срочно требует!

— Чего требует?

— Вас, — упавшим, наконец, голосом сказал Поземкин.

— Где он?

— Только что в райотдел явился.

— Скажи ему, что буду через двадцать минут.

— Он же меня на куски разорвет!

— Не меня же, — сказал Смирнов и вошел в гостиницу.

Казарян лежал на его кровати и читал обрывок старой московской газеты, в которой были завернуты смирновские шлепанцы. Увидев Смирнова, сказал грустно:

— Вон Лариса Шепитько по сценарию Генки Шпаликова снимает, а я…

— А ты на кровати лежишь вместо того, чтобы, как негр, на подполковника Смирнова работать. Вставай, у меня весьма определенная версия смерти Олега, при которой у тебя, именно у тебя, дел невпроворот. Сейчас, я думаю, мы с генералом к войскам полетим на Жоркин хутор, следовательно, копать здесь время у тебя еще есть…

* * *

У райотдела милиции выстроились личный состав отдела, отделение, прилетевшее из крайцентра, весь наличный транспорт и Поземкин. Вне строя стояли генерал Есин, секретарь райкома партии Георгий Федотович и приближенный майор.

— Что вы себе позволяете!? — возмущенно заорал генерал.

— Но есть и еще одно преступление, — напомнил Смирнов генералу. Генерал хотел ответить, но Георгий Федотович положил свою ладонь на его погон с зигзагами и звездой:

— Александр Иванович, открылось такое… Я поражен. И еще эта грязная история с Виктором… Татьяна в отчаянии, правда, он никогда не был, мягко говоря, ангелом, но связаться с преступной организацией…

— Мы летим или не летим? — строго спросил генерал.

— Летим, Петр Петрович, летим, — заверил генерала секретарь райкома. — Я просто обязан лететь с вами: это мой район.

— По площади превосходящий Бенилюкс, — не кстати вспомнил Смирнов и, заминая собственную бестактность, фальшиво поинтересовался: — Куда летим, товарищ генерал?

— На Жоркин хутор. По моим агентурным данным, именно там сконцентрировалась сейчас активная часть преступной группы.

Агентурные данные мог предоставить только один агент — экс-руководитель художественной самодеятельности. Но Смирнов не стал об этом говорить. Он спросил вроде бы о другом, но для генерала — только об этом:

— Бармин где?

— Под стражей, — сообщил майор, ибо генерал такими мелочами не занимается.

— Он должен быть изолирован от всех, я настаиваю — от всех, товарищ генерал, — жестко потребовал Смирнов. Генерал хмыкнул и сказал майору:

— Придется тебе выполнить этот приказ, майор. Он по званию тебя старше, — генерал оглядел механизированное войско. — По машинам и на аэродром.

Вертолет взял на борт отделение с майором, генерала, секретаря райкома с помощником Васей, Смирнова и Поземкина. Другим деятелям правоохранительных органов района генерал не не доверял, считал их присутствие бесполезным. Говорить было не о чем, да и вертолет визга, рокота и свиста издавал достаточно, чтобы заглушить любой разговор. Через минут пятнадцать вертолет стал припадать на правый бок — разворачивался, значит.

Смирнов, сидевший справа, увидел Жоркин хутор во всей его красе. Сначала то, что видел с земли: изящную петлю Чони, красивые и сверху тоже коттеджи, аккуратные хозяйственные постройки, идеально расчерченные поля. Внезапно удивился до невозможности: помимо трех бараков у пруда за холмом в мелколесье притулились еще шесть. Вот тебе и всевидящий московский сыскарь — такое не заметить! Разозлился на себя, разозлился и на пилота, который приземлялся почти свободным падением, от чего в пустом смирновском желудке стало нехорошо.

Готовые к смертельной схватке солдатики внутренних войск с автоматами наперевес выпрыгивали из вертолета и, как обучены были, рассыпались в редкую цепь. Выпрыгнул майор, выпрыгнул Поземкин, а для генерала и секретаря райкома самый молодой из экипажа скинул на землю хилую лесенку. Генерал и секретарь райкома достойно сошли на зеленую травку. Про Смирнова забыли, но он тоже воспользовался начальнической лестницей.

Майор что-то прокричал — не слышно было из-за шума лопастей, и цепь осторожно двинулась к абсолютно безлюдной снаружи конторе.

Ужасно все это напоминало плохое военное кино. Смирнов вздохнул и пошел вслед за генералом и секретарем, которые держались от цепи в метрах шестидесяти-семидесяти.

Не дойдя до конторы метров сто пятьдесят, цепь залегла, направив автоматы на безжизненные окна. Храбрый генерал дошел до позиций цепи, остановился и громко, тренированным командирским баритоном-рычанием объявил буколической тишине:

— Мне известно, что в здании находится хорошо вооруженная преступная группа. Во избежание кровопролития предлагаю сложить оружие и сдаться. В противном случае я отдаю приказ открыть огонь на уничтожение автоматчикам и боевому расчету крупнокалиберного пулемета в вертолете.

Про крупнокалиберный соврал генерал, не было в вертолете пулемета. Но соврал сурово и убедительно.

На крыльце конторы показался полувоенный Роберт Евангелиевич Воронов с белым полотенцем в руке. Помахивал им, балбес.

— Где Лузавин? — спросил генерал.

— Здесь, — ответил Евангелиевич.

— Пусть выходит первым.

Лузавин был без оружия. Он шел, заложив руки за спину и понурив голову, как и положено поверженному главарю. Цепь поднялась и стала приближаться к зданию, приблизилась и окружила контору, сосредоточив основные силы у крыльца. По очереди сходили с крыльца опасные преступники и бросали на землю оружие: автоматы, два карабина, пистолеты. Всего преступников вместе с Лузавиным и Вороновым было одиннадцать человек. И среди них разлюбезный Ричард Арнаутов. Доскакал на лошадке, значит, от делянки.

Секретарь райкома партии Георгий Федотович подошел к Лузавину, стоявшему меж двух солдат, и гневно произнес:

— Подлец! — найдя взглядом невидимого до сих пор нигде, но под начальническим оком вдруг материализовавшегося помощника Васю, распорядился: — Партбилет! Отбери у него партбилет!

Строгий Вася подскочил к Лузавину и протянул руку — будто подаяния просил. Лузавин порылся во внутреннем кармане, вытащил блестящую, в пластиковой защитной обложке, красную книжечку и вложил ее в Васину горсть.

— И кто-то камень положил в его протянутую руку, — отчетливо произнес Смирнов.

— Что вы хотите этим сказать? — подозрительно обеспокоился Георгий Федотович.

— Я? Ничего. Это все Лермонтов. Стих, — разъяснил Смирнов.

Господи! Как фальшиво и отвратительно они ломают комедию! Перед ним, Смирновым, который все про них знает, а они знают что он знает? Перед генералом, который уже обо всем догадался? Перед солдатиками, которые ничего не понимают и понимать не хотят, — своих солдатских забот хватает? Перед бомжами, которым и светопреставление до феньки? Но — надо. Партия сказала: надо. Надо, чтобы ее авторитет был непоколебим и высок, как Спасская башня. Георгий Федотович старался на пределе сил. И Лузавин старался, и Вася, и Роберт Евангелиевич. Кривлялись, как могли. Театр купца Епишкина.

Солдаты и майор остались на Жоркином хуторе охранять преступников и ждать наземного тюремного транспорта, а руководящее ядро, и Смирнов с ним, взвилось под небеса на чудесной птичке и приземлилось в Нахте ровно через пятнадцать минут. Генерал глянул на часы и определил:

— Операция заняла всего час двадцать шесть минут.

— А сколько сейчас времени? — спросил Смирнов. Лень глянуть было на свои.

— Восемнадцать часов тридцать две минуты.

Роман уже кое-что должен был накопать. Смирнов первым выпрыгнул из вертолета и зашагал к гостинице. Недолго шел один: дробной рысью его нагнал генерал. Нагнал, посопел рассерженно носом и сообщил:

— Меня секретарь к себе звал или в райкомовскую квартиру. Не хочу. Соврал, что у нас с тобой еще масса дел. На ночь пристроишь меня?

— А ты сегодня не полетишь разве?

— Да ну их! — генерал раздраженно махнул рукой. И Смирнов представил, кто и как ждут уже сегодня с отчетом маленького милицейского генерала.

— Устрою, — пообещал Смирнов. — И водки нажремся.

— Еще как! — заверил генерал.

* * *

Казарян, надо полагать, слышавший вертолетный шум, ждал Смирнова на лавочке у входа в гостиницу с пакетом в руках.

— Почему здесь? — удивился Смирнов.

— У меня в номере незапланированные поминки, — Казарян подкинул пакет, поймал. — Все в порядке, Саня. Могу дальше действовать.

— И с фотографом порядок? — на всякий случай перепроверил Смирнов. Казарян кивнул. Тогда Смирнов спросил генерала, по-собачьи заглядывая в глаза: — Петрович, а вертолетчики твои где ночуют?

— Здесь. А завтра утром за важняком и следователем ОБХСС слетают.

— А почему завтра?

— Потому что им тоже отдохнуть хочется, — уже сердился генерал, чувствуя возможный подвох.

— Петрович, а если они сегодня Романа Суреновича в крайцентр подкинут, а завтра, как положено, и даже раньше, тебе следователей доставят?

На смирновское счастье к гостинице подходил экипаж вертолета. Генерал увидел их и — решил:

— Давай у них спросим.

— У нас, товарищ генерал? — откликнулся глазастый (видел кивок в их сторону) и ушастый (последнюю фразу слышал) командир вертолета.

— У вас, у вас, — подтвердил генерал и спросил: — Когда вам удобнее лететь в край, сегодня или завтра?

— Конечно, сегодня, товарищ генерал! Расход горючего один и тот же — два конца, а на койках в милицейском общежитии ночь проваляться — удовольствие маленькое.

— Когда сможете вылетать?

— Да хоть сейчас! — донельзя обрадовался командир.

— Добро, — принял решение генерал. — Завтра в восемь утра созвонишься с дежурным и сразу же с пассажирами сюда. А сейчас захватишь с собой народного артиста кинорежиссера Романа Суреновича. Роман Суренович, вам сколько времени понадобится, чтобы собраться?

— Десять минут, — ответил Казарян.

— Мы к машине, — сказал командир, — а вы, Роман Суренович, как будете готовы, сразу на аэродром. Ждем.

Экипаж, попрощавшись, быстро зашагал к своему вертолету.

— Саня, дубликаты у тебя в номере, — сообщил Казарян и тоже убежал — собираться.

* * *

…Проводили. Из номера Смирнова генерал позвонил краевому прокурору и дежурному по краю своего хозяйства. Дела были переделаны, и он, открыв свой портфель, выставил на стол бутылку коньяку. Хорошего, марочного. Поинтересовался, осмотрев, наконец, смирновский номер:

— У тебя закусить чем найдется?

— Тебе не закусывать, а пожрать как следует надо.

— Пока не хочется, Александр. Вот выпью, может, захочу.

Смирнов переложил со стола в ящик шкафа пакет, оставленный Казаряном, и принялся за сервировку. Поставил рюмки, но, подумав, в качестве рюмочных дублеров извлек из буфета пару гладких стаканов. Генерал на это одобрительно хмыкнул. Остатки того давнишнего генеральского пищевого подарка Смирнов уже пожертвовал на кинематографический стол. Но, на всякий случай, заглянул в холодильник. И — о счастье! — обнаружил две бутылки «боржоми», казаряновский самый любимый после водки напиток.

— Порядок! — обрадовался генерал и занялся бутылкой. Смирнов был прав: генерал разлил по стаканам. По полстакана. Специально зажег настольную лампу, чтобы рассмотреть коньяк на просвет. Пронзенный светом коньяк был подобен гречишному меду с солнцем пополам, и даже в прямых линиях стакан обнаруживал, неизвестно как, маслянистую мягкость и округлость. Генерал поднял стакан повыше — налюбовался — и предложил: — Со свиданьицем.

— И то, — согласился Смирнов. Чокнулись и легко, как холодный чай, выпили до дна. Залили водичкой. Смирнов, пустив боржомный газ носом, констатировал: — Варвары.

— А кто же еще? — согласился генерал, разливая на две дозы бутылку до последних капель. — Русские варвары.

— Приступаем к аттракциону под зазывно-цирковым названием «самобичевание»? — на чистом глазу поинтересовался Смирнов.

— Недобрый ты, Александр. Я давно заметил, недобрый.

— Ага, — согласился Смирнов. — Недобрый. Но пусть будет так. А то в последнее время очень много добряков развелось. За чужой счет.

— Это ты на меня намекаешь? — ощетинился генерал.

— Петрович, не заводись. Давай не будем сегодня ругаться.

— А ты не цепляй, — сдаваясь, все же предупредил генерал и вдруг вспомнил: — А что ты от меня спрятал? Со стола забрал и спрятал?

— Ну что мне с тобой, ментом, делать? И не надо, а сечешь.

— Правду сказать.

— Ишь чего захотел — правды. С нею опасно, Петрович.

— Понеслись московские фиоритуры. Лишь бы не ответить. Ладно, забыли про пакетик. За что выпьем?

— За правду, — подначил Смирнов.

— Да иди ты! — рассердился генерал, и они задумались над тем, за что же все-таки выпить. Думы прервал в дымину пьяный кинооператор Толя Никитский, с треском распахнувший дверь номера и тут же взмолившийся:

— Александр Иванович! — оглядел номер дурно сверкавшими глазами и увидел генерала, чему страшно обрадовался: — Вот и генерал здесь!

— Что надо, Толя? — раздраженно спросил Смирнов.

Толя насупил брови, сосредоточился, чтобы не качаться, ухватился за спинку генеральского стула и, предварительно пошевелив беззвучно губами, начал речь:

— Вам, как представителям советской милиции, я задаю вопрос: по какому праву меня ранним утром арестовали, а потом целый день допрашивали? Разве у нас человеку запрещено ночью отдыхать на лоне природы?

— Олега убили, — напомнил Смирнов.

— Убили, — упавшим голосом согласился Никитский и сел на кровать.

— Сколько раз ты в пьяном виде грозился убить Олега?

— Много, — признался кинооператор.

— Вот видишь. А потом тебя, как я понимаю, находят спящим в лесочке неподалеку от места убийства. И полупьяным еще. Так?

— Так, — жалея себя, согласился Никитский.

— Я считаю, что и милиция, и следователь имели полное право задержать тебя и допросить.

— Он прав, товарищ генерал? — безнадежно проконсультировался у высшего чина совсем раскисший Никитский. Генерал не успел ответить, потому что на пороге номера, как мимолетное видение и, с мужских несовсем трезвых глаз, как гений чистой красоты, возникла Жанна в черном, которое — она это знала — ей шло.

— Добрый вечер, товарищи офицеры и генералы, — поздоровалась она и тут же предупредила: — Вы уж, пожалуйста, Никитского не привечайте. Ему спать пора.

— Я сегодня на природе чудесно выспался, — капризно возразил кинооператор.

— А ну, в свой номер! — издала почти генеральский рык Жанна. Толя покорно поднялся, от дверей пожелал всем покойной ночи и удалился.

— Муж? — поинтересовался генерал и только тут заметил, что он сам сидит, а дама стоит. Вскочил, пододвинул стул Жанне, которая тотчас уселась и ответила:

— Если бы… Просто хороший человек и дурачок!

— Может, не побрезгуете? — генерал отлил из своего стакана в рюмку коньяка и, уже кобелируя, предложил: — За нашу единственную и прекрасную даму!

Жанна придвинула к себе рюмку, осмотрела генерала безжалостными глазами и, невинно улыбнувшись, оценила его вслух:

— Вы на маршала Рокоссовского похожи.

Генерал не понял, хорошо это или плохо, но присутствие симпатичной дамочки бодрило, и он маршала в этой игре покрыл кинозвездой:

— А вы — на Брижжит Бордо!

— Это лет семь — восемь назад все молоденькие на Брижжит были похожи. А я оказывается, подзадержалась. Ну что ж, за перезревшую Брижжит Бардо! — переиначила генеральский тост Жанна и махнула рюмашку.

Предварительно протестующе помолчав, генерал принял свой остаток вслед за ней. Выпил и Смирнов, упредив прием подтверждением запутанного тоста:

— За тебя, Жаннета!

— Спасибо, Саня, — Жанна встала. — Пойду к нашим. Присоединиться не желаете?

— Пока нет, — сказал Смирнов, и Жанна ушла.

— Лихая! — оценил Жанну генерал, а Смирнов, вертя на столе пустую бутылку, горестно оценил ситуацию:

— Вот и все.

Но пока было весьма хорошо, и поэтому они для пущего ощущения алкогольного легкого падения примолкли и отсоединились от беседы, от посторонних эмоций, друг от друга.

Все разрушил Сеня Саморуков, с порога прокричавший:

— Иваныч, забирай с собой генерала и к нам!

Чем разозлил Смирнова до невозможности:

— Совесть у тебя есть? Тебя сюда звали?

— Все понятно, шеф, — послушно признал свою вину Семен и, удаляясь, все же пообещал: — Я к вам попозже загляну.

— Ну, паразиты, не дают спокойно посидеть! — продемонстрировал возмущение Смирнов.

Первый кайф уходил. Генерал спросил заунывно:

— Что дальше предпримем, Александр?

— На поминках виноватым за все сидеть не хочется. К Матильде в гости пойдем. Только тебе, Петрович, переодеться бы не мешало. У меня тут штанцы штатские запасные есть и Ромкина куртка.

— Это еще зачем?

— В круглосуточную шоферскую забегаловку идем. Неудобно как-то в генеральских звездах.

— Удобно, — заупрямился генерал. — Пошли.

* * *

Опять освещенный и ухоженный прямоугольник начальнического заповедника. Опять черное безлюдье нахтинских закоулков. Опять лестница в небо, которая до неба не доставала, а кончалась у входа в закусочную, где владычествовала фея Матильда. Или — эльф Тилли? Смирнов тайно улыбнулся и открыл дверь. Слава Богу, малолюдье: трое юнцов допивали дефицитное бутылочное пиво, задумчивый служащий в галстуке — холостяк, наверное, — ковырял алюминиевой вилкой котлету, два алкаша раскладывали на столе, подсчитывая, бумажную и металлическую мелочь.

— Добрый вечер, Тилли, — сказал Смирнов.

Матильда, увидев при Смирнове генерала, была официальна:

— Добрый вечер. К сожалению, остались только котлеты.

— А выпить что найдется? — бодро осведомился генерал.

Генеральский голос он и есть генеральский голос. На него мгновенно среагировали остальные клиенты, все, как один, воззрившись на роскошную генеральскую фуражку. Матильда через генеральское плечо посмотрела на них.

— Найдется, — заверил она генерала.

— А коньячку? — в азарте воскликнул генерал.

— И коньячку. Только очень дорогой. Марочный «Греми».

— Что доктор прописал! — возрадовался генерал. — Где нам сесть?

— У Александра Ивановича свое место, — ответила Матильда и, наконец, улыбнулась Смирнову. Генерал посмотрел на Матильду, посмотрел на Смирнова и изрек:

— Понятно!

— Ни хрена тебе не понятно! — рассердился Смирнов.

Один из алкашей сгреб всю мелочь со стола и сказал приятелю:

— Отвалили отсюда, Валек, — и направился к выходу. И Валек за ним.

Служащий-холостяк выпил залпом стакан чая и тоже встал. Один из юнцов спросил громко независимым ломающимся басом:

— А пива больше нет?

— Я же вам сказала, что эти бутылки последние, — терпеливо напомнила Матильда.

— Тогда пошли, мужики, — решил бас, и троица не спеша удалилась.

— Всех клиентов распугали, — сказала Матильда.

— Зато замена какая! — по-генеральски пошутил генерал.

— Тилли, может, табличку «по техническим причинам» вывесим? — предложил Смирнов.

— Да вряд ли кто придет сейчас, — успокоила его Матильда. — Вы садитесь, а я все принесу. Голодные?

— Как волки, — признался генерал.

— Тогда вашу любимую яичницу с салом, Александр Иванович?

— Господи, как жрать хочется! — представив яичницу, оповестил общественность генерал.

Для начальника Матильда принесла тарелки с закусью: сыр, шпроты, неизвестно как попавшие в Нахту маслины. И, естественно, бутылку «Греми». Попыталась было открыть, но Смирнов отобрал у нее бутылку, штопор и щегольски, с гулким пуком откупорил коньяк.

— Вторая бутылка за три недели, — сообщила Матильда.

— Дорого, что ли? — поинтересовался генерал.

— Просто к водке привыкли, — ответила она и отправилась на кухню яичницу жарить.

В этом заведении со дня его основания никто и никогда из рюмок не пил. Так что продолжили, как и начали: стаканами. Однако бывший теперь на разливе Смирнов с точностью сатуратора разливал по семьдесят пять, на три разлива. Опять по чину первым в тосте был генерал:

— За исполнение желаний.

Смирнов, не возражая, синхронно выпил с генералом, пососал энергично, до косточки, маслину, положил косточку на край тарелки (долго находил ей место, чтобы не скатилась), пожевал сыру и все-таки не выдержал:

— Чьих? Твоих? Моих? Георгия Федотовича? Роберта Евангелиевича? Леонида Ильича?

— Господи, начинается! — огорчился генерал.

— От разговора все равно не уйти, Петя, — впервые назвал генерала по имени Смирнов. — И я хочу выговориться, и особенно ты.

— Почему это я — особенно?

— Потому что кроме как со мной — быть откровенным тебе не с кем.

— А у тебя есть с кем, — обиделся генерал.

— У меня — друзья, которым я могу сказать все, до самого дна. А у тебя — приятели — начальники, хозяева жизни, граница откровенности с которыми где-то на бабах и тяжелом утреннем похмелье. Помнишь, ты передо мной гордился? — Смирнов очень похоже передразнил генеральское пение: — «Сиреневый туман над нами проплывает, над тамбуром горит полночная звезда…»

— Замолчи, — попросил генерал. — И сдавай.

Смирнов опять с барменской точностью разлил. Из осторожности выпили без тоста. Генерал расправлялся с шпротами, а Смирнов по-заячьи жевал сыр.

— На ком остановишься, Петя? — не мог-таки остановиться Смирнов.

— До кого достану.

— А руки коротки, — догадался Смирнов. — Я думаю, последним в твоей очереди будет начальник краевого управления лесного хозяйства, или как там его?

— И слава Богу, если так, — у генерала скривился рот: то ли усмехнулся иронично, то ли тик дернул щеку. — Привлеку его, обязательно привлеку, за отсутствие должного контроля.

— Я понимаю, Петя, сговором уже очерчен четкий круг, в котором те, кого сдадут тебе и кто сами согласились сдаваться. Но ведь это маленькая и дешевая цепочка.

— Будь добр, помоги, найди продолжение.

— Кому принадлежит вилла здесь под Нахтой, у целебного источника?

— Она — филиал оздоровительно-восстановительного комплекса крайкома.

— А на какие шиши она возведена?

Пришло время разозлиться и генералу. Он со звоном швырнул вилку на тарелку и, злорадно осклабившись, сам задал вопрос:

— Тебе, матерому московскому менту, за двадцать пять лет службы сыскарем хоть раз удалось сунуть нос в партийную кассу?

— Чего не было, того не было.

— То-то, — назидательно заметил генерал и хотел было расшифровать это глубокомысленное междометие, но помешала яичница, которую принесла Матильда.

Генерал увидел и услышал фырчащее бело-оранжевое чудо о восьми глазах на сковороде и забыл все слова, кроме одного: — Сдавай!

— Последнее разливаю, — предупредил Смирнов.

Генерал взял со стола бутылку и поинтересовался у Матильды:

— Ее можно заменить?

Матильда посмотрела на Смирнова без симпатии. Но тот все равно сказал:

— Да, Тилли, да!

Милиционеры выпили и приступили к яичнице. Матильда, вернувшаяся с непочатой бутылкой «Греми», на этот раз глядела на них с умилением: ели больно хорошо. Поев, Смирнов открыл вторую бутылку и попросил:

— Посиди с нами, Тилли.

— Вы — большие начальники, а я — обслуживающий персонал, — ровным голосом разъяснила Матильда положение дел. — Мне нельзя.

И вернулась за стойку. Смирнов обиделся, а генерал спросил:

— Саня, а почему у нас так начальников не любят?

— А за что их любить?

— Нас, нас любить! Мы же с тобой тоже начальники.

— Мы — не начальники. Мы при начальниках.

— Но ведь, как видишь, и нас не любят.

— Начальнических холуев не любят даже больше, чем начальников.

Генерал напряженно наблюдал, как Смирнов разливал из второй бутылки, вероятно, боялся как бы его не обделили. Он уже был по-настоящему пьян: пришла безудержная жадность на алкоголь. Потом даже стаканы как бы случайно сдвинул, чтобы по уровням налитого в них определить, не налил ли себе Смирнов побольше, а ему поменьше. Решил, что все по справедливости, успокоился и вспомнил, о чем говорили:

— А ты — холуй, Саня?

— Да пока вроде нет, — подумав, ответил Смирнов.

— Ты власти прислуживаешь, значит, холуй.

— Я прислуживаю. Я служу государству, работаю на законную власть, которая с моей помощью должна защищать народные интересы. За что и получаю предусмотренное официальной тарифной сеткой вознаграждение — зарплату. И все.

— А я? — задиристо спросил Петя.

— Давай выпьем.

— Выпьем, выпьем, — охотно согласился генерал, и они выпили еще. Генерал быстро восстановился после приема и вернулся упрямо к ранее заданному вопросу: — А я?

— Ты уже из их рук ешь, Петя. Значит, холуй, — Смирнов в сильном поддатии становился жестоким борцом за истину.

Генерал сделал глубокий вздох, сжал до скрежета челюсти, взял со стула рядом свою фуражку, надел ее и встал. Вид его должен был внушать ужас. Подчиненные, видя такого Есина, скорее всего падали в обморок от страха. Генерал, наконец, выдохнул и умирающе-гневно спросил:

— Кто ты такой есть передо мной, московская тля?

— Сам сказал: московская тля. Снимай свой грандиозный головной убор и садись, — ласково предложил неиспуганный Смирнов.

— Считаешь, так надо? — по-прежнему грозно спросил генерал.

— Надо, надо. Еще выпьем, по-человечески поговорим.

Уставший от гнева и коньяка Петр Петрович вернул фуражку на стул и покорно сел. Помолчал, хотел было пустить слезу, но собрался и сказал, жалеючи презирая себя, Смирнова, устройство мира:

— А что делать, Саня? Отказаться от пайков, не брать лечебных денег, не пользоваться персональной машиной, не жить на бесплатной казенной даче? Да?

— Да, — просто посоветовал Смирнов.

— Эх! — в отчаянии воскликнул генерал и деловито поинтересовался:

— Нолито?

На этот раз Смирнов плеснул по самой малости, объявив:

— Спешим.

Генерал, объятый думой, и не заметил, как свой глоток сделал, только головой помотал:

— Ну, откажусь я от всего, стану жить как рядовой советский служащий. И стану среди них подозрительно чужим, который что-то против них замышляет. И вышвырнут они меня, как приблудного пса, а на мое место посадят партийного функционера. Вместо профессионала — болтуна и неумеху. Кому от этого лучше станет?

— Никому, — согласился Смирнов. — Но и особо хуже — тоже никому. Потому что принципиальные, стратегические вопросы тебе решать все равно не дают, а на уровне каждодневной преступности твои менты и опера будут работать, как и при тебе работали, даже при невежественном руководстве.

— Я без своего дела не могу, — жалобно признался генерал. — Я умею его делать, как немногие, — и вдруг совсем о другом: — У меня женщина есть, Катя, которую я люблю. Уже пять лет люблю. Что мне делать, Саня?

— Жениться.

— А жена?

— Разведись.

— Легко сказать. Сдавай, сдавай, не жмоться!

Смирнов осмотрел бутылку. И эту уже ополовинили.

Прикрыл глаза, резко покрутил головой, недолго посидел в неподвижности: проверил свой вестибулярный аппарат. Вроде пока еще держался. Повторно проверил себя, разливая: получилось точно, надо полагать, по шестьдесят два с половиной грамма. И предложил взгрустнувшему генералу тост:

— За долготерпенье твоей Кати.

— Спасибо, — задушевно поблагодарил Петр Петрович и выпил. А выпив, сразу же запел:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит прощальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда…

— Ему, наверное, хватит, — во время генеральского пения негромко сказал Смирнову из-за стойки Матильда.

— Сейчас допьем, и я уведу его спать, — пообещал Смирнов.

— Кого — спать? — строго спросил, кончив петь, генерал.

— Тебя. Чтобы завтра утром прокурорский важняк твоего похмелья не заметил. И чтобы Поземкин через Георгия Федотовича по партийной линии на тебя телегу не покатил.

— Да положил я на них с прибором! — гордо заявил генерал. — А Поземкина этого по земле размажу.

— По делу привлекать его будешь?

— Его привлечешь… скользкий, как глиста! Следователя БХСС, положенного по штату — моя же вина! — у него нет, а свои прямые обязанности выполняет вроде бы добросовестно…

— Голову даю на отсеченье, он у них на жалованьи, Петя!

— Поди докажи, — безнадежно и утомленно высказался генерал. — Сдавай последнюю и пойдем спать.

* * *

Посредине прямоугольника у форсистой клумбы под главным фонарем генерал Есин, деликатно ведомый под ручку подполковником Смирновым, вдруг остановился и задал ошеломительный вопрос с ответом:

— А почему у них памятника Ленину нет? Непорядок!

— Не боись, Петя, — успокоил его Смирнов. — Поставят.

— Я им про это скажу. Я им так скажу! — на генерала нисходило геройство.

— Скажешь, скажешь, — соглашался Смирнов и тихонько волок его к гостинице. — Поспишь, выспишься и скажешь.

В номере генерал позволил снять с себя только фуражку и сапоги. Тужурку, галифе, рубашку с галстуком и плотные армейские носки снял сам. Шатало, правда, основательно, но он, поддерживая неустойчивое равновесие хватанием попадавшихся под руки устойчивых предметов, с задачей справился и обессиленно сел на разобранную уже Смирновым кровать.

— Ты не сиди, ты лежи, — посоветовал Смирнов.

— Остался нерешенным один вопрос, — задумчиво заметил генерал, продолжая сидеть.

— Какой еще вопрос? — раздраженно — устал от генерала — спросил Смирнов.

— Кто вашего певца кончил. Как я понял, он по корешам с прокурором был и знал от него кое-что про этих. Ну и хрен с ним, что знал. Как приехал, так и уехал. Может, под конец они все от страха взбесились?

— Может, и взбесились. Спи, Петя.

— Но вопрос-то не решен!

— Даю тебе слово, что я его обязательно решу, — заверил Смирнов.

Успокоенный генерал глянул на свои роскошные часы и приказал:

— Завтра разбудишь меня ровно в семь.

— А сейчас сколько?

— Двадцать три ноль-ноль.

— Молниеносно мы с тобой надрались, Петя! — удивился Смирнов. — Как монголы.

— Они нас в свое время на триста лет завоевали, — вспомнил Петя, лег и мгновенно спрятался в воздушное алкогольное небытие.

Смирнов вздохнул облегченно и занялся изначально неблагодарным делом: подсчетом наличности. Обшарив все свои карманы, он обнаружил всего-навсего двести одиннадцать рублей. А еще жить пару дней, а еще крупная трата, если все получится так, как он рассчитал. Смирнов вздохнул вторично и пошел побираться.

Поминки тихо умирали. В казаряновском номере оставалось человек шесть-семь, не более, истинные бойцы: Жанна, Борька Марченко, Семен Саморуков, звукооператор и двое здоровенных, как кони, замдиректоров съемочной группы.

— Жанна, — позвал Смирнов, — можно тебя на минутку?

Жанна не поднялась, не пошла к нему — сил не было, да и не хотелось.

— В чем проблема, Александр Иванович?

— В деньгах! — обиженно разозлился Смирнов. — Мне деньги нужны!

— Виталька, ему деньги нужны, — сообщила Жанна одному из замов.

— Много? — поинтересовался Виталька.

— Рублей триста-четыреста.

— Так, так, — слегка призадумался Виталька и тут же его осенило. — Вы ведь гонорар за консультацию у нас не получали?

— Какой еще гонорар? — не понял Смирнов.

— Он вам уже как три месяца выписан, — сообщил Виталька и встал. — Мы с Александром Ивановичем к бухгалтеру и кассиру. На десять минут. Если молодые за это время принесут, без меня не пить.

Ошибочное впечатление было у Смирнова о завершении поминок. В коридоре он спросил у Виталика:

— А удобно в такое время бухгалтера беспокоить?

— Удобно, — заверил Виталька и, подойдя к нужной двери, трахнул по ней убедительным кулаком: — Вставай, Сергеевна, никуда не денешься, придется тебе нашему консультанту денежки отдать!

— А попозднее не могли? — спросил не очень сердитый женский голос, и в замке заскрипел поворачиваемый ключ.

* * *

…Он возвращался в закусочную. Спать ему негде было, так уж лучше побыть в обществе хорошей женщины.

Алкаши вернулись, сидели над стаканами. Увидев Смирнова, замолчали, сделали суровые лица, но, не обнаружив прежнего смирновского спутника, вернулись к простому, как мычание, своему разговору. Московский фраер в одиночестве не представлял собой какой-либо опасности.

— Не допили? — сердито осведомилась Матильда.

— Приткнуться негде, Тилли, — признался Смирнов. — На свою кровать генерала уложил, а в номере Романа поминки. У тебя посижу, подремлю. Тем более мне с утра надо первый порожний рейс скотовозок встретить. Когда они обычно подходят?

— От половины шестого до шести, — ответила Матильда. — А зачем они вам?

— Не они. С ними, если все сойдется, один человечек прибыть должен.

— А генерал спит, — заметила Матильда.

— И слава Богу, — Смирнов изобразил на лице маленькое страдание и попросил: — Налей сотку, Тилли. Скучно за пустым столом сидеть.

— Пойдемте со мной, Александр Иванович, — скомандовала Матильда и, не ожидая его согласия или несогласия, проследовала в дверь за стойкой. Смирнов покорным хвостом потащился за ней.

За кухней, складом и конторкой был небольшой закуток, в котором стоял старомодный диван с высокой спинкой, неизвестно откуда. Матильда извлекла плед, кинула на диван и вторично скомандовала:

— Снимайте куртку, снимайте штаны и обувь и ложитесь. Во сколько вас разбудить?

— В пять, — Смирнов сел на диван и стал расшнуровывать кроссовки. Расшнуровал, снял, пошевелил пальцами в носках и напомнил: — А сотка?

— Того же коньяку? — уточнила Матильда. Смирнов кивнул. — Сейчас принесу.

Когда она вернулась, Смирнов уже лежал под пледом. Кроссовки носами строго вперед стояли под табуреткой, а штаны и куртка по-армейски аккуратно были сложены на ней. Единственное сидячее место занято. Матильда присела на край дивана и протянула Смирнову тарелку со стаканом и бутербродом. Перед тем как взять тарелку, Смирнов спиной подтянулся к валику дивана и стал похож на больного Некрасова с известного живописного полотна. Принимать сотку так было значительно удобнее. Он и принял. Потом снял пластинку сыра с куска хлеба и протянул тарелку Матильде. Она взяла тарелку с куском хлеба, отнесла ее на кухню и тотчас вернулась. Смирнов уже съехал с валика в более удобную горизонталь.

— Неужели нельзя не пить? — в отчаянии спросила она.

— Можно, конечно, — признался Смирнов. — Но не хочется.

— Все шутите, Александр Иванович.

Он не ответил. Он еще сдвинулся по горизонтали и щекой прижался к ее бедру. Бедро было упругим и теплым. Матильда погладила его по голове, и он тут же поймал ее руку. Как у нее получалось, что при такой работе руки не пахли кухней? Он не поцеловал, он прижался губами к правой ее ладони.

— Очень жалко, что ты — пьяный, — сказала она, и он почти эхом откликнулся:

— Очень жаль, что я в дымину пьяный.

— Не дыши на меня, — приказала она, и он перестал дышать. Она наклонилась и сильно, требовательно, зло поцеловала его в губы. Сразу же встала, сделала два шага к двери и пожелала:

— Покойной ночи.

— Уж такой теперь покойной, что прямо и не знаю! — обиженно проворчал он. Она хорошо засмеялась и ушла насовсем. Он дважды перевернулся с боку на бок, устроился, наконец, и вскорости впал в тяжелый сон.

21

Матильда не вошла, она постучала в дверь и сказала за дверью:

— Доброе утро, Александр Иванович. Уже пять часов. Умыться и все, что вам надо, — в конце коридора.

И ушла. Он слышал ее шаги. Вставать до того не хотелось, что он мгновенно вскочил. Оделся, обулся и направился в конец коридора.

В зал Смирнов явился лихорадочно бодрым и виноватым. Сказал:

— Доброе утро, Тилли. Если можно, чайку покрепче, почти чифирь.

— Уже заварила, — обрадовала его Матильда. — А поесть?

— Не хочется что-то.

— Пару бутербродов с икрой все равно придется съесть. А то какой вы работник. Вы ведь работать собираетесь?

Крепчайший хорошего сорта чай согрел желудок и освободил его от хваткой похмельной спазмы. После третьего стакана и бутерброды на тарелке приобрели привлекательный вид. Без особой охоты, но и без отвращения Смирнов методично сжевал их.

— Вот теперь все в порядке, — от стойки оценила его состояние Матильда.

— Скоро они появятся? — спросил Смирнов.

— Вот-вот, — пообещала она. — А мне собираться пора, через двадцать минут Люба придет на смену.

Пусто было в зале. Совсем никого. Кроме Матильды и Смирнова. Он встал из-за стола, подошел к ней, через стойку поцеловал ее в щеку.

— Колючий какой! — со смехом удивилась она.

— Моя утренняя щетина — это мягкая травка на лужайке. Вот у Ромки Казаряна щетина, так щетина, ржавчину с железа счищать можно, — он взял ее руки в свои и тоже поцеловал. По очереди. — Спасибо тебе за все, Тилли.

— Прощаетесь навсегда? — тихо спросила она.

Он не ответил, потому что в зал шумно вошли двое, типичная шоферня. А они и шума моторов не слышали.

— Смирнов тут есть? — спросил один из них грубым голосом.

Хоть и сердчишко подпрыгнуло от наслаждения удачей, Смирнов не торопился отвечать: он рассматривал материал, с которым работать. Амбал в расцвете мужских сил, упрям, вздорен, высокого о себе мнения, неглуп. Как это там Ромка так быстро его укротил?

— Смирнов — это я, — назвался Смирнов, но речь не продолжил, все пареньком любовался.

— Прибыл я, а вы ничего не спрашиваете, — обиделся амбал.

— Как тебя звать?

— Михаил. Что это вы меня все рассматриваете?

— Хочу понять, как тебя Роман уговорил.

— Уговорил, — Михаил вдруг помрачнел: — Матильда, гладкий стакан. Полный.

— Не слишком, Миша? — спросила Матильда.

— В самый раз. С похмелья и не за рулем. Меня Жека привез.

Удовлетворившись ответом, Матильда щедрой рукой налила стакан с выпуклым мениском. На проверку:

— Получай полный.

Михаил испуганно осмотрел наполненный сосуд и признался:

— Руки после вчерашнего ходят. Боюсь разолью.

— Заказывал — пей, — потребовала Матильда.

Михаил посмотрел на нее, посмотрел на Смирнова, посмотрел на уже жевавшего котлеты Жеку, присел на корточки и схлебнул со стакана, стоявшего на прилавке, проклятый этот выпуклый мениск. Выпрямился, подождал секунд двадцать, затем уверенной недрожащей рукой поднял стакан и выпил до дна. Закусил мануфактурой: понюхал собственный рукав. Смирнов положил на стойку пятерку и объяснил Матильде:

— За мой счет, Тилли. В порядке поощрения законопослушного гражданина.

Законопослушный Михаил, приходя после опохмелки в обычное свое хамское состояние, потребовал:

— Казарян вручил мне двести. И обещал, что столько же я получу с вас. Деньги на бочку, Лимонадный Джо.

— После того, как ты все расскажешь и покажешь, — Смирнов извлек из кармана пачечку двадцатипятирублевок и с шулерским шиком сделал из не цветик-восьмицветик. Дал полюбоваться и вернул на место.

— Чего же тогда время терять? — заспешил Михаил. — Пошли.

На улице был рассвет. Почти полный, с явно обещанным дивным солнцем. Михаил вдохнул глубоко, широко зевнул, передернулся и сообщил Смирнову:

— Хорошо!

Ему после двухсот пятидесяти, действительно, было совсем неплохо.

— Но все-таки как тебя Казарян уговорил? — мучил Смирнова этот вопрос.

— Как, как! — сначала даже рассерженно начал Михаил, но разливающаяся по жилочкам радость бытия привела его в благодушное настроение, и он с удовольствием стал рассказывать: — Ну, у меня вчера после шестнадцати часов ездки туда-сюда впереди два свободных дня было. С утра то да се, суета, а к вечеру, часа так в четыре, решили с двумя приятелями немного отдохнуть. Благоверная моя, слава Богу, в деревне у родителей. Так что устроились у меня основательно, без опаски. Ну, только-только как начали отдыхать, является этот ваш армян. Вызывает меня из-за стола во двор и картинки какие-то смотреть приказывает. Ну, я ему сказал, чтобы он шел. А он тихо так говорит: «Если ты, пьяная морда, не сделаешь того, что я прошу, разделаю, как Бог черепаху». Обидно мне за черепаху стало, мочи нет. Ну, я ему и врезал…

— Попал? — удивляясь, спросил Смирнов.

— Вроде нет. Потом уж я ничего не понял. Оказывается вдруг, что я у крыльца лежу, а армян дождевой водичкой из бочки мне на лицо брызжет. Печень болит страшно, челюсти вроде как нет. А армян опять мне картинки показывает. Так и разговорились.

Смирнов победительно ржал. Отсмеявшись, сообщил Михаилу:

— Ты на бывшего чемпиона Москвы по боксу в полутяжелом весе нарвался, Миша.

— А он мне ничего не сказал потом, подлюга! — страшно обиделся Михаил. Одно дело быть битым обыкновенным толстым армянином, а другое — чемпионом Москвы. Но самолюбие было удовлетворено, и он сам задал вопрос, мучивший его:

— А как вы меня так быстро разыскали?

За чужую разговорчивость на твой вопрос надо платить разговорчивостью на его вопрос.

— Все очень просто, Миша… Если этот человек собирался приехать в Нахту в сумерки, но не очень поздно, он мог воспользоваться десятью скотовозками, не более. Казарян обратился к вашему диспетчеру, и тот назвал ему эту десятку. А то, что почти сразу на тебя вышел, — маленькая удача.

— Это потому, что я недалеко от базы живу.

Бренча пустым кузовом, проехал мимо них на малой скорости дружочек Михаила, Жека, сделал из кабины ручкой и растворился в пыли.

— Ну, где? — служебным уже тоном спросил Смирнов.

* * *

Ровно в семь Смирнов вошел в свой номер. Но генерала будить не пришлось: из ванной доносились журчание душа и хриплое, но бодрое пение:

Ах ты, палуба, палуба,

Ты меня раскачай,

Ты печаль мою, палуба,

Расколи о причал.

— Она тебя вчера раскачала! — подойдя к двери ванной, крикнул Смирнов. Сквозь шум воды генерал все-таки услышал подначку, выключил душ и, уже растираясь жестким полотенцем, откликнулся:

— Теперь пусть мою печаль о причал раскалывает!

— А палуба — кто? — спросил Смирнов. — Иносказательно — начальство?

Расстроил генерала Смирнов упоминанием о начальстве. Обмотав чресла полотенцем, он, подобный рабу с египетских фресок, явил себя пред веселыми очами Смирнова.

— Начальство не печаль мне раскалывает, начальство при удобном случае готово расколоть мне башку!

— Ой ли, товарищ начальник! — засомневался Смирнов. — Прямо как у Чуковского: волки от испуга скушали друг друга! — и деловито, без всякого перехода поинтересовался: — Опохмеляться будешь?

— Неплохо бы, конечно… — в раздумчивости заметил генерал, надев трусы и майку. — Но ведь скоро прилетят…

— Не самогоном же я тебя опохмелять буду, — успокоил его Смирнов и вытащил из заднего кармана штанов разлюбезную бутылку «Греми».

— Чайку бы еще покрепче, — попросил генерал, влезая в галифе.

— Сейчас Жанка принесет, — пообещал Смирнов.

— Я бы тебя к себе начальником ХОЗУ с удовольствием взял, — сделал непонятный комплимент генерал, натягивая сапоги.

Постучав ногой в дверь, Жанна ногой же открыла ее. Руки были заняты подносом с двумя чайниками и большой тарелкой с мелкой и сладкой закусью.

— Привет, — сказала она, поставив поднос. — От нашего стола — вашему столу.

И спокойно так похиляла на выход. Генерал обиделся, как мальчик:

— А почему не с нами?

— Мне еще с десяток похмельных оглоедов в себя приводить надо. Конец экспедиции. Сегодня улетаем и уезжаем, — объяснила уже из коридора Жанна.

Смирнов налил в один стакан сто пятьдесят граммов. Генерал, затягивал шикарную портупею, поинтересовался:

— Это кому же?

— Тебе, Петрович.

— Один — не буду, — обиделся генерал, уселся за стол и демонстративно налил себе чашку чая. Хлебнул, обжегся, обиделся еще больше.

— Мне весь день, как наскипидаренному коту, бегать надо, — объяснил свое воздержание Смирнов. — Ну да черт с тобой!

И налил себе сотку. Чокнулись, выпили и захрустели печеньем.

— Петя, твой козырь — руководитель лагерной самодеятельности Бармин Иван Фролович, — не выдержал, заговорил о деле Смирнов. — Он единственный из информированных, кто не участвовал в последнем сговоре. Он должен быть только твой, никому его на исповедь не отдавай.

— А как мне лучше этим козырем пользоваться? — не счел зазорным попросить совета у низшего по чину генерал.

— Постарайся присутствовать на допросах основных фигурантов. Они известны: Эрнест Семенович Лузавин и Роберт Евангелиевич Воронов. Отдай их только одному, важняку, допустим. А сам начальственным наблюдателем сиди и слушай все от начала до конца. Потом, по тем же вопросам, которые задавал этим двоим важняк, передопроси Ивана Фроловича. И будь уверен, сразу появятся противоречия и такие зазоры в показаниях двоих, что колоть их до задницы будет не сложнее, чем кедровые орешки щелкать.

— Втягиваешь меня в крупное дело, да, Саня? — догадался генерал.

— Угу, — пространно Смирнов ответить не мог: чай медленно пил.

— А мне это надо?

— Не знаю.

— А тебе это надо?

— Не знаю.

— Что же ты знаешь? — рассердился генерал.

— То, что знаешь и ты. То, о чем ты вчера пьяный говорил. Что ты — профессионал, что тебе нравится твое дело и ты умеешь делать его хорошо. Так делай же свое дело, Петя!

— Налей еще грамм сто, — попросил генерал.

— Думаешь, храбрее станешь? — осведомился, наливая ему, Смирнов.

— Ох, и недобрый ты, Александр, — в который раз повторил генерал, наблюдая за разливом. — А ты в связи с чем сегодня, как наскипидаренный кот, носиться будешь?

— У тебя же еще одно дело висит, Петрович. Олег Торопов. Ты лесным делом, пожалуйста, вплотную займись, а это я раскручу.

— Один раскрутишь?

— Не один. С Казаряном.

— И когда?

Смирнов помолчал, рассчитывая в уме. Рассчитал и точно сказал:

— Послезавтра вечером материалы с доказательной версией будут у тебя.

В дверь мягко, будто кошка лапкой без когтей, постучали.

— Поземкин, Петр Петрович, — предупредил Смирнов.

— А если нет?

— Пари? — Смирнов взял со стола бутылку, показал на нее — и, глядя на генерала вопросительно, спрятал ее за кресло. Генерал согласно кивнул и пригласил:

— Войдите!

— Лучше бы — «введите», — пробормотал себе под нос Смирнов.

Капитан Поземкин открыл дверь, сделал шаг, встал навытяжку и прогавкал:

— Здравия желаю, товарищ генерал! — и перейдя на стойку «вольно» поприветствовал Смирнова: — Доброе утро, Александр Иванович!

— Что надо? — грубо спросил генерал.

— От вас звонили…

— От вас — это от меня, — прервал Поземкина генерал и ткнул себя указательным пальцем в грудь. — А я — вот он, здесь. Так откуда звонили?

— Звонил дежурный краевого управления внутренних дел, — Поземкин напрягся, чтобы говорить точно и по форме. — Приказал мне срочно доложить вам, что вертолет с оперативно-следственной бригадой будет в Нахте в восемь сорок пять.

Генерал глянул на свой «Ролекс» и в недоуменном недовольстве сказал:

— А сейчас семь тридцать. Какого черта ты нас беспокоишь?

— Думал обрадовать, что скоро…

— Обрадовать ты меня можешь одним, Поземкин, — опять перебил генерал, — тем, что преступления в твоем районе раскрыты все без исключения.

— Будем стараться, товарищ генерал!

— Гриша, — неожиданно вступил в разговор Смирнов, — ты у них на жалованье был?

— У кого? — испуганно спросил Поземкин.

— А ты что — у многих жалованье получаешь? — рявкнул генерал.

— Зарплата, да и вот по случаю… — промямлил испуганный до поноса капитан.

— Не по случаю, а ежемесячно, — холодно поправил его Смирнов.

— Я премию имею в виду…

— И я имею в виду премию, Гриша. За закрытые глаза.

Генерал встал, допил чашку чая, надел фуражку и сказал после длинной паузы:

— Хватит его терзать, Александр. Он же никогда не признается, а они никогда такого нужного человечка на сдадут. Пошли, Поземкин, в твою контору.

Генерал подзадержался, а Поземкин был уже в дверях.

— Гриша, — позвал его Смирнов.

— Слушаю вас, товарищ подполковник, — Поземкин резко остановился и повернулся.

— Гриша, тебя хоть иногда совесть мучает?

— Можешь не отвечать, Поземкин, — вмешался генерал. — Это чисто риторический вопрос. Подполковник Смирнов твердо знает, что совесть тебя не мучает. Пошли.

* * *

Они ушли. Смирнов в одиночестве с удовольствием попил уже не горячего, но еще с букетом чаю, прибрался в номере и отправился по своим делам.

Двадцать лет не мучила подполковника Смирнова маята — рутинная работа рядового оперативника. Там спроси, вон там послушай, где-нибудь поговори, здесь разговори, всюду посмотри и во все подозрительное сунь нос. И все на ножках, на ножках. Старушечьи лица, невнятный лепет алкоголиков, недоуменные глаза незнающих, сжатые рты знающих, и разговоры, разговоры, разговоры. Чтобы пробиться сквозь страх, засевший в каждом.

Последней достал комсомольскую деятельницу Веронику. Успокоил улыбкой, заманил задушевностью, закрутил, раскрутил, расколол до задницы. Когда Смирнов удалился из комнаты заведующей отделом школьной работы, заведующая отделом Вероника рыдала навзрыд.

Он уселся в центре прямоугольника, у клумбы на ближней скамейке. Раскинул руки по спинке извилистого деревянного дивана, вписал туловище и ноги в эти извивы, поднял лицо к солнцу и удивился, что оно уже совсем низко висело в небе. Но все равно лучи, хоть и вечерние, приятно грели.

— Александр Иванович! — в изумлении произнес мужской голос. Смирнов открыл глаза и увидел перед собой Толю Никитского. — Обыскались вас. Жанна, Семен с ног сбились, проститься хотели.

— Сейчас прощусь, — пообещал Смирнов.

— Они уже часа два как рейсом улетели, — рассмеялся Толя.

— А ты что?

— А я с ребятами своими на камервагене.

— Опять с Жанной поссорились, — догадался Смирнов. — Да женишься ты когда-нибудь на ней?!

— Приеду в Москву, разведусь и женюсь, — твердо пообещал кинооператор. — А вы когда в Москву?

— Завтра.

— Тогда счастливо оставаться, — Никитский пожал ему руку и исчез.

— Будь, — пожелал Смирнов, медленно прикрывая глаза для дальнейшего кайфа.

Московский городской гул обычно его усыплял, мигом толкая в дрему, а здешняя тишина заставляла ждать случайного, а от этого неожиданно будоражащего звука. Но приспособился: уловил речитативный шум фонтана, и шум этот, наконец, убаюкал. Не сны — видения в картинках поплыли перед ним: облака небывалой формы и красоты, переливающиеся в плаваньи меж облаков в плавных одеждах, фрегаты под парусами и птицы…

— Сижу я с вами, Александр Иванович, и на заходящее солнце смотрю, — сказал знакомый голос почти у смирновского уха. Смирнов с неохотой открыл глаза и с трудом скосил их налево. Рядом с ним на скамейке сидел секретарь райкома Георгий Федотович, который через паузу продолжил монолог: — А мог спокойно положить свою правую ладонь на лежащую рядом вашу левую. И, как мошка укусила, вы во сне даже и не заметили бы. А затем ваша легкая дрема совсем незаметно для вас перешла бы в вечный сон. Сердечная недостаточность от переутомления и постоянного пьянства. Древнее азиатское средство.

Наконец, они встретились взглядами, и тогда Георгий Федотович показал Смирнову маленькую штучку из старинной красной меди, похожую на патрон для губной помады, и показал, как она действует: нажал на один конец штучки, и из другого конца выскочила блестящая игла-жало. Продемонстрировав действие штучки, Георгий Федотович осторожно спрятал ее во внутренний карман пиджака.

— Ну, и что помешало? — хрипло — со сна или со страха — спросил Смирнов.

— Ненужный мне шум перед отъездом. Через десять дней я уезжаю на учебу в Москву, в Академию общественных наук. Вызов уже пришел.

— Чтобы бугром повыше стать?

— Вот именно.

— А если я сейчас на отмашке тебе ребром ладони по сонной артерии, а потом по почкам, по печени, в солнечное сплетение и ладонью по уху, чтобы барабанные перепонки лопнули?

— Очень больно будет мне. Но ведь не убьешь, не сможешь! А за зверское избиение партийного руководителя лет на семь-восемь сядешь. Плохо тебе будет, в зоне ментов не любят.

— Там и партийных руководителей не обожают.

— Не прицепишь ты меня к лесному делу, подполковник, можешь не стараться. Уедешь в Москву. Если понятливым станешь, и все пойдет по-прежнему. Ну, конечно же, злостных расхитителей социалистической мы строго накажем…

— Скотина ты, секретарь.

Не принял во внимание оскорбление Георгий Федотович, не задело оно его.

— Не надо было тебе к нам приезжать, подполковник. Жили люди в Нахте тихо, довольствовались тем, что есть, работали, пили, и жизнь их шла, если не счастливо, то в убеждении, что так и надо. А приехал ты и всех взбудоражил, некоторые вон решили, что жизнь недостаточно хороша, так как их обворовывают начальники.

— Давить теперь будешь этих некоторых?

— Я — нет. Я уезжаю. Преемники, я думаю, займутся.

Сидели рядом, глядя со стороны — дружески беседовали.

— А я придумаю, как тобой в Москве заняться. Договорились?

— Да что ты можешь? — презрительно заметил Георгий Федотович и встал. — Вот ведь, совсем забыл! — весело огорчился он в связи со своей плохой памятью. — Я же подошел, чтобы тебя на отвальную Есина пригласить. Наш генерал к ночи улетит, так в честь его мы решили собраться в узком кругу. Придешь?

Встал и Смирнов. Покачался на каблуках, засунув руки в карманы. Еще раз взглядом оценил мелкого мужичка, стоящего перед ним. Спросил:

— Мысль никогда не приходила самому воспользоваться древним азиатским средством?

— Нет, не приходила. Никогда.

— Со временем, надеюсь, придет, — сказал Смирнов и направился в гостиницу.

Мертвый дом. Киносъемочная группа покинула гостиницу, и она на время умерла. Тихо приближавшиеся сумерки внутри гостиницы были уже полутьмой. Тускло светились распахнутые двери номеров, каждый из которых был будто после внезапно ворвавшейся сюда бури: разъехавшиеся дверцы шкафов, поваленные стулья, грязное постельное белье, разнесенное по полу. Не буря: просто уборщицы, подготовив фронт работ, перенесли генеральную уборку на завтра.

Он рассчитывал на пишущую машинку Казаряна. Но и в номере кинорежиссера была пустыня. Видимо, администрация группы заботливо собрала все вещи главного и отправила их.

Он прошел в свой номер, славу Богу, не тронутый никем. Принял душ, оделся в чистое, и, тихо матерясь, сел за стол. Бумага и шариковая ручка у него были. Смирнов не любил бумажную работу, но тут другое дело: под пером на бумаге рождалась и подкреплялась сиюминутными догадками и открытиями крепкая и гибкая, как стальной клинок, неопровержимая версия.

Он заканчивал свое сочинение, когда услышал рев и свист вертолета. Улетал генерал Есин. Улетал истерзанный сомнениями, опутанный страхом неопределенности, жалеющий себя до бесконечности неплохой парень Петя. Скорее всего, в дым пьяный.

Смирнов дописал последнюю фразу, поставил точку, число, месяц, год, расписался, откинулся на спинку стула, с треском в суставах и мышцах потянулся. Дело было сделано, и он вспомнил об утренней заначке. Заглянул за кресло и — о радость! — увидел ее, ополовиненную.

Не торопясь, он в течение получаса прикончил остаточные сто пятьдесят под печенье и конфетки, принесенные Жанной. К счастью, в его номере не убирались, и он нашел в пепельнице довольно большой чинарик от сигареты, оставленный генералом. С наслаждением сделал четыре затяжки и приготовил постель. Ровно в час ночи он заснул.

22

Проснулся поздно, потому что в Нахте делать больше нечего было. После бритья и душа взглянул на часы. Было десять тридцать. До отлета самолета оставалось четыре часа. В ментовку решил не ходить. Медленно оделся, с солдатской тщательностью сложил вещички: рубашки в квадратную пачечку, брюки по швам и в полдлины, ботинки и шлепанцы каждый в отдельную полосу газеты, шильце-мыльце и прочие туалетные причиндалы в специальный мешок. По строго заведенному порядку все в сумку: первыми две пары брюк, как раз по длине сумки, вторыми — верхние рубашки и нижнее белье с носками и носовыми платками, затем прослойка из нескольких газет, милицейские тужурка и штаны, еще прослойка, папка с бумагами, а сверху обувь и туалетный мешочек. Укутал все это пользованной темно-синей рубашкой, а поверх нее положил фуражку. Решил лететь в штатском. Зажурчала молния, и подполковник Смирнов уже хотел улететь.

Есть ему не хотелось, но он вспомнил Матильду. И улыбнулся по-детски счастливо, благо не видит никто. Он вспомнил еще кое-что: сегодня она дежурила.

— А вы когда выезжаете?! — требовательно спросила Смирнова, закрывавшего дверь, потная уборщица, орудовавшая в соседнем номере.

— Когда захочу, — резонно ответил Смирнов, ожидая услышать вдогон нечто плебейски язвительное. Но номер, в котором он жил, был райкомовский, и уборщица на всякий случай сдержалась.

Как всегда после быстро и удачно сделанной работы, внутри где-то под сердцем образовывалась пустота, тотчас заменявшая мгновенную острую радость успеха. Пустота дезориентировала; пустота тихо нашептывала: ну и что?; пустота убивала желания и обессиливала, давая понять, что все суета сует и всяческая суета. Смирнов тряхнул башкой и волевым усилием заставил себя вспомнить ямочки на щеках улыбающейся Матильды.

По лестнице взлетел, как горная антилопа. Матильда у стойки улыбалась другому, смеявшемуся шоферюге, который, верно, удачно пошутил. Шофер этот был единственным посетителем закусочной и поэтому имел право, не отвлекая от дела, развлекать буфетчицу.

Смирнов на мягких лапах, не замеченный никем, добрался до стойки и оглушительно кашлянул. Даже шофер вздрогнул, чуть не уронив тарелку с котлетой.

— Ну, батя, ты даешь! — изумленно восхитился он, разглядывая Смирнова.

— Ты котлету ешь, сынок, — посоветовал Смирнов. Не понравилось ему, что его в присутствии Матильды тридцатилетний мужичок батей назвал.

— Имеешь право командовать? — осведомился шофер-шутник.

— Человек всегда имеет право… — полупропел начало куплета знаменитой советской песни Смирнов, и закончил прозаическим: — А я — человек. Простой советский человек.

— Вот таких простых я больше всего опасаюсь, — заметил шофер и направился к столу, на ходу предостерегая: — Не верь ему, Матильда.

— Я ждала вас, Александр Иванович, — тихо сказала она.

— Я сегодня улетаю, Тилли.

— Я знаю.

— Откуда? — удивился Смирнов.

— Поземкин сказал. Прибежал сюда с раннего утра, тайно выпил сто пятьдесят и порадовался вслух, что вчера генерал улетел, а сегодня вы улетаете.

— Колобок хренов, — разозлился Смирнов. — Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…

— Вы — дедушка? — догадалась Матильда.

— Господи, и ты туда же! Запомни, Тилли, я еще молодой.

— Запомнила, с первой нашей встречи запомнила, — призналась Матильда и сразу же о другом: — Колобок — не самый плохой здесь, Александр Иванович.

— Но самый вредный, Тилли.

— Чем же?

— Тем, что ты его считаешь вполне приемлемым для совместного обитания на земле. Пойми, Тилли, поземкинские закрытые глаза — это убийство прокурора, это убийство Ратничкина, это убийство Олега.

— Ужасное горе — смерть Олега, — вновь переживая вчера пережитое, сказала Матильда. — Когда вчера я его сестру увидела и тетю, честное слово, Александр Иванович, что-то оборвалось у меня внутри и наревелась, наревелась я…

— А зачем они прилетели? — тупо удивился Смирнов.

— Они цинковый гроб привезли и тело в Москву забрали. А вы не знали? Я даже обиделась на вас, что вы не пришли проститься с Олегом, а вы не знали…

— А я, как свинья, весь день по помойкам.

— Искали, Александр Иванович?

— Искал.

— И нашли?

— Нашел.

— Убийцу Олега?

— Нет, Тилли. Мелочи, которые могут вывести на убийцу.

— Вы спокойны сегодня, значит, поймаете этого зверя, — поняла Матильда.

— Если бы зверя! Человека, Тилли, человека! — Смирнову не хотелось продолжать этот разговор, и он, зная женские слабости, точно сыграл на них: — Я сутки, наверное, по-настоящему не ел. После твоей яичницы с генералом.

— Ой, что ж это такое! — ойкнула-ахнула Матильда. — Сейчас я мгновенно что-нибудь соображу. Яичница-то надоела? — Смирнов сделал непонятное лицо. — Надоела, надоела, вижу!

Матильда скрылась за кулисами, а Смирнов сел за свой стол. Шофер-шутник доел котлеты, выпил компот, дожевал, вытаскивая из стакана ложечкой, разбухшие сухофрукты и — говорлив был — сказал Смирнову:

— Вы, как я понял, тот милиционер из Москвы, что здесь шороху навел. Вы вот про помойку сказали…

— Подслушивать нехорошо. Тебе мама об этом никогда не говорила?

— Мне мама о многом говорила, но дело не в этом. Здесь все — помойка, начальник, все! Люди, их дела, их дома, их кроличья любовь, их желания, их мечты, их молодость, их старость…

— Ты почему по своей специальности не работаешь? — перебил вопросом Смирнов.

— А какая у меня специальность? — в уверенности, что Смирнов не угадает, спросил шофер.

— Филфак или истфак университета.

— Истфак, — упавшим голосом подтвердил шофер. — Да, вот вы-то по специальности работаете, это точно.

— Так все же почему, историк?

— Врать не хочется.

— И поэтому считаешь, что вылез из помойки?

— Считал. Казалось некоторое время, что вылез. А получилось, что перелез. Из одной в другую, в которой также благоухает.

— А дальше?

— А дальше, если не вытерплю, в бичи.

— Да, в школу к ребятишкам ты не вернешься. Привык к хорошим бабкам. Что ж, успокаивай себя теорией о всеобщей помойке, а о великой России детишкам поведают невежественные недоучки. И когда невежды всех рангов и профессий научат подрастающий народ, вот тогда окончательно образуется всеобщая помойка, которая будет гнить долго-долго. Сгниет и останется пустое место. Но пока еще не поздно делать дело, историк.

— Поздно, командир. В вас еще фронтовые иллюзии бродят. Вы ведь воевали?

Смирнов молча кивнул, потому что Матильда принесла кусок хорошо зажаренной свинины с картофелем. Спросила:

— Выпьете, Александр Иванович?

Не надо бы выпивать. Но Смирнов чувствовал, что если не выпьет, то не сможет сказать Матильде на прощанье нужных слов. Решил:

— Выпью напоследок. Двести пятьдесят «Греми». Полный гладкий стакан с выпуклым мениском, Тилли.

Матильда направилась к стойке. Шофер проводил ее взглядом и решил:

— И вправду, Тилли. Как вы догадались?

— Работа по специальности.

— А вы недобрый, — вслед за генералом повторил шофер. Поднялся. — Но чертовски занятный. Жаль, что уезжаете. Теперь и побеседовать на пути не с кем.

— Молодой ты еще, историк, — канонически упрекнул его Смирнов, но банальный тезис развить небанально не успел: Матильда принесла стакан.

— За твое счастье, Тилли! — грустно сказал Смирнов и по народному обычаю, когда пьют за счастье, в три мощных глотка осушил стакан.

— Жалко с вами расставаться, но пора, — шофер поклонился им и пошел к дверям. От дверей договорил: — Вы, наверное, правы, начальник.

— О чем он? — спросила Матильда, когда шофер ушел.

— О себе, — ответил Смирнов. — Ты не смотри на меня. Я красиво есть не умею.

Матильда засмеялась и ушла в дальние свои апартаменты. Некрасиво, но очень быстро Смирнов умял свинину с картошкой. Зная московские привычки подполковника, Матильда загодя поставила на стол два чайника. Чай был хорош. Он выпил две чашки подряд, потом еще одну. Посидел, ожидая. Матильда не выходила. Тогда он пошел к ней.

Она стояла у маленького конторского окошка и, упершись лбом в стекло, тихо плакала. Он тронул ее за локоть и попросил:

— Не плачь, Тилли.

Она обернулась, тыльной стороной ладони смахнула две слезинки, улыбнулась, обняла его за шею и поцеловала. Он резко прижал ее к себе, почувствовал ее всю в своих руках и, не скрывая желания, поцеловал, как надо. Она слилась с ним, поплыла в неодолимом стремлении к дальнейшему, но вдруг напряглась, ласково освободилась от его рук и сказала виновато:

— Пусть не будет этого, Саша. Меньше тосковать будем.

— Немка ты, немка, — не то укорил, не то похвалил ее Смирнов. Сам не знал. Знал одно, что благодарен ей до конца жизни за прозвучавшее его имя.

— Русский ты, русский, — передразнила она его, но поняла, что что-то не так и вспомнила нужное: — Великоросс. Пьющий великоросс, — без опаски она поцеловала его еще раз. По-дружески. — Прощай, великоросс.

Он наклонился, поднял ее ладонь и поцеловал. Благодарно.

— Ты у меня здесь на всю жизнь, — сказал он, положив руку на сердце. Он не был влюблен, он не мог сказать, что полюбил ее. Он хотел сказать, но не находил нужных слов, что мужское счастье — встретить такую женщину.

— Хозяйка! — глухо донесся из зала требовательный зов посетителя.

— А я люблю тебя, Саша, — быстро сказала она и помчалась на зов.

Смертельно хотелось курить. Смирнов потоптался в конторке и тоже вышел в зал. Прямо у стойки свидетель Жабко принимал свою сотку.

— Закурить есть? — спросил Смирнов так, что Жабко поперхнулся на последних каплях.

Деликатно откашлявшись и поставив стакан на стойку, он достал пачку «Беломора».

— Пойдет, товарищ подполковник?

— Мои. Угодил, — одобрил Смирнов и вытянул из пачки папиросу. Пока разминал, Жабко уже зажег спичку. Затянулся так, что внутренней стороной щек почувствовал твердость зубов. Еще раз затянулся и в последний раз оглядел уже родной ему зал. Потом заглянул Матильде в глаза.

— Чтобы у тебя все было хорошо, Тилли. И постарайся стать счастливой, — он не имел права добавить два слова: «без меня», он резко повернулся, пошел к дверям и ушел, не оборачиваясь.

* * *

Полтора часа он бездумно валялся на кровати, в надежде подремать, чтобы не думать. Подремать не удалось, не брал сон, но и думать не думал. Мысли были заняты тем, чтобы не думать. Он бездумно валялся на кровати.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль он поднялся, аккуратно расправил покрывало на кровати, загнал в наплечную кобуру парабеллум, надел куртку, взял сумку и навсегда покинул гостиницу города Нахты.

Пассажиров местного рейса не провожают. У трапа перед закрытой еще дверью «ИЛа» малой толпой ожидал желающий улететь в крайцентр молчаливый люд с чемоданами и корзинами. Когда Смирнов подходил, дверь открыли, у трапа встала неряшливая и суровая бортпроводница. Толпа вокруг нее превратилась в плотную кучу.

И тогда Смирнов увидел, что чуть в стороне от самолета стояли и ждали Матильда и Франц. Его, Смирнова, ждали. Он подошел к ним.

— Здравствуйте, Александр Иванович, — сказал Франц, крепко пожимая ему руку.

— И прощайте, — добавила Матильда.

— В начале века был такой смешной головной убор с двумя козырьками под названием «Здравствуй — прощай», — сказал, чтобы что-то сказать, Смирнов. Вежливо улыбнулся Францу и, вспомня, добавил: — Спасибо вам большое, Франц, вы нам очень помогли.

— Не надо так: «нам», — возразил Франц. — Я им никогда не помогал и помогать не буду. Я пытался помочь вам, вам одному. И рад, если помог.

— Франц, Александр Иванович знает всем им цену, — вступила в разговор Матильда. — И он хорошо напугал их.

— Жаль, что только напугал, — сказал Смирнов. — Все, по сути, зря.

— Не зря, — твердо возразил Франц. — Теперь многие люди увидели, какие они. На самом деле.

— И Лузавина с Вороновым за решетку посадили, — с мстительной радостью дополнила список смирновских заслуг Матильда.

Кучка у трапа рассосалась. Все трое посмотрели туда, и Смирнов решил:

— Ну, мне пора.

— И мы скоро отсюда уедем, — сообщил Франц. — Мы решили эмигрировать в Западную Германию.

— Почему? — удивлению огорчился Смирнов.

— Надежды нет, — сказала Матильда. — А без надежды жить нельзя. Разрешите, я вас поцелую на прощанье, Александр Иванович?

— Красивые женщины имеют право не спрашивать об этом, — галантно ответил Смирнов и подставил щеку, которую Матильда по-детски поцеловала.

У трапа Смирнов обернулся в последний раз. Матильда и Франц прощально махали, а за их спинами в отдалении на холме стоял грязно-бело-желтый козел — гигант Зевс — Леонид и вопросительно смотрел на Смирнова жуткими оранжево-черными глазами. Будто вспоминал: трахнул он или не трахнул этого, теперь улетавшего от него.

Трахнул, Зевс — Леонид, трахнул ты его!

Самолет делал полуразворот, и Смирнов в последний раз увидел раковые метастазы — контур районного центра Нахта.

23

Казарян ждал его в условленном месте — в зале ожидания перед аэропортовским рестораном. Увидев Смирнова, он поднял руку, приветствуя и давая знак, куда тому направляться. Смирнов основательно уселся в рваное кресло, заботливо охранявшееся для него. Шлепнулись ладонями, здороваясь, и Роман без приличествующих пауз приступил к делу, сразу же сказав главное:

— Он спекся, Саня. Вот здесь, — Казарян поднял со своих колен большой канцелярский конверт и обмахнулся им, как веером, — показания двух шоферов, которые привезли его сюда, копия списка пассажиров, отлетавших рейсом на Москву в восемь пятнадцать, копия списка пассажиров, отлетавших из Новосибирска на следующий день в четырнадцать сорок…

— Ты и в Новосибирск смотался? — перебил Смирнов.

— Угу. В этих двух списках он фигурирует. А вот в списках улетевших из Новосибирска сюда и отсюда обратно в Новосибирск его нет. Видимо, покупал билеты с рук или по чужим документам.

— А может, он долетел до Новосибирска, опоздал на рейс, пропьянствовал там сутки и, купив новый билет, благополучно долетел до Москвы?

— Хрен тебе! — не совсем прилично опроверг милицейские доводы Казарян. — Официант ресторана, в который мы сейчас пойдем, обслуживал его на следующий день после первого вылета и опознал на раз-два-три с полной уверенностью.

— Бритым или с бородой?

— В бороде — так точнее. В бороде, в бороде. Показания официанта, заверенные его подписью, здесь, — и Казарян снова помахал конвертом. — Мой посланец драчливый тебе в Нахте помог?

— Помог, помог, — рассеянно подтвердил Смирнов. — Все сходится, Рома.

— Тогда изложи по порядку.

— Я уже все на бумаге разрисовал. Хочешь почитать?

— Я тебя послушать хочу.

— Писать — одно, а рассказывать — другое. Противно, Рома.

— Преодолей. Мне ведь тоже противно.

— Тогда слушай. Основной выигрыш времени для алиби он сделал простейшим образом. Всем объявив, что завтра улетает, он купил билет на самолет, а сам этой же ночью вышел на трассу и рублей за двадцать пять на скотовозке прибыл в крайцентр часов в пять утра. Купил билет на Москву, как ты говоришь, на восемь пятнадцать, и долетел до Новосибирска. В Новосибирске не хватает билетов на Москву регулярно. Он в последний момент продает билет страждущему, а сам ровно через сорок минут вылетает в крайцентр. То есть, его давно нет и не будет, но к трем он уже здесь. Он направляется к автобазе и покупает место в кабине нашего разлюбезного Михаила. По графику Мишина скотовозка была в Нахте в половине девятого. Наклеив бороду и усы — Жаннин подарок, чтоб кто-нибудь из группы не узнал, он начинает осторожные поиски Торопова, которого найти было нетрудно: шумно гуляли у комсомолки Вероники. Вероятно, он штырь и железный прут приготовил заранее. Олег, рассорившись с комсомолками и комсомольцами, в лоскуты пьяный, пошел в гостиницу. Скорее всего он, не узнаваемый в бороде, зацепил Олега словом, разговорились и отошли в тупик к складу. Тут-то все случилось. Он долго бил Олега по голове (шесть ударов, Рома!) железным прутом, а потом, когда Олег упал окончательно, так же неумело проткнул его штырем. Произошло это около ноля часов, в двенадцать. Он осторожно вышел на свет правительственного прямоугольника, почистился, как мог, и направился к трассе ловить очередного корыстолюбивого скотовоза, едущего в крайцентр. Ты сказал, что у тебя показания двух водил, значит, и этого. Бородатый сел к нему?

— Бородатый, Саня.

— Ну, а далее все как по нотам. Позавтракал в ресторане на свою беду и устроился в местный самолет до Новосибирска. В Новосибирске, тряся лауреатской книжкой, выбил билет на ближайший московский рейс. Он очень хорошо предварительно изучил аэрофлотовское расписание. Он загодя готовился, Рома.

— Нами пока доказаны лишь две вещи: странно изломанный, туда — сюда, маршрут клиента и маскировка с помощью бороды. Это не подсудно, Саня.

Смирнов из сумки достал свою папочку с бумагами и, взвесив ее на ладони, сказал Казаряну назидательно:

— В Нахте я работал полный рабочий день без обеденного перерыва, Рома. Рыл землю, как фокстерьер…

— Нарыл? — перебил Казарян.

— Вот здесь, — Смирнов опять взвесил папку на ладони, — показания людей, видевших его в тот поздний вечер в Нахте как в бороде, так и без бороды. Борода погубила его, Рома. Он стал в Нахте странным незнакомцем, к которому все приглядывались. Здесь показания двух теток, которые видели, когда он, еще без бороды, расплачивался на обочине с Михаилом. Здесь показания рабочего подстанции, около одиннадцати возвращавшегося домой и заметившего странного бородача у дома Вероники. Здесь показания старушки, тихо сидевшей у своего дома на скамейке. Но дом ее неподалеку от тупика, в котором склад. Она видела — они прошли совсем рядом — как бородатый повел человека с гитарой в тупик. Здесь показания сторожа, заметившего его, когда он приводил себя в порядок. Показания подписаны, а он опознан по фотографиям всеми стопроцентно.

И, наконец, самое главное! Под ногтями мертвого Олега обнаружены кусочки человеческой кожи и волоски, по цвету напоминающие цвет нашей бороды. Здесь заключения медэксперта. Судя по всему, его первый удар по голове Олега был неудачен, и Олег, пытаясь сопротивляться, вцепился ему в лицо и, надо полагать, сорвал бороду. Ему опять пришлось приклеивать ее, ведь на лице были весьма заметные царапины.

— Господи! — Казарян сморщился, как от зубной боли.

— Он стоял над мертвым Олегом и приклеивал себе бороду!

— Дай мне твой конверт, — потребовал Смирнов. Казарян отдал ему канцелярский свой конверт, и Смирнов аккуратно, по ходу дела просматривая неизвестные ему показания, стал складывать документы и из папки, и из конверта в определенном, известном только ему порядке. Сложил и вложил их в конверт. — Теперь, Рома, две его фотографии. В бороде и без бороды.

У них в руках были две пачки фотографий известного советского писателя и общественного деятеля Владислава Фурсова, сделанных художником-фотографом съемочной группы во время рабочих моментов.

— Эту и эту, — Казарян протянул Смирнову две отобранные им фотографии. Владислав Фурсов в таежной бороде добро улыбался, как и положено настоящему советскому, не испорченному западными влияниями, простому сибиряку. Владислав Фурсов, как положено инженеру человеческих душ, задумчиво и всепонимающе смотрел вдаль, ожидая, вероятно, увидеть приближающийся коммунизм.

— Хоп, — согласился с казаряновским выбором Смирнов и приложил две фотографии к документам в конверте. — Пошли в почтовое отделение. Там конверт заклеим.

За высоким столиком почтового отделения Смирнов заклеил конверт и большими буквами написал на нем: Генералу Есину от подполковника Смирнова.

— Ну, отправляй, и пошли оформляться на рейс. Посадку уже объявили, — поторопил его энергичный Казарян.

— А ты что — уже билеты купил? — удивился Смирнов.

— Придется их менять на ночной, милок, улетим мы отсюда не раньше двенадцати ночи.

— Это почему же? — обиженно огорчился Роман. — Я уж и Лидке твоей позвонил…

— Если сегодня днем мой любимый генерал Петя ознакомится с нашими материалами, то в связи с писательским тестем он мгновенно свяжется со своим первым, а первый тотчас сообщит в Москву Дмитрию Федоровичу. А я хочу встретиться по этому делу с писателем первым. Поэтому конвертик я передам в местную ментовку ровно в полночь, выполнив тем самым свое обещание передать материалы с версией именно сегодня. Выполню, но надеюсь, что генерал сунет в них нос не ранее девяти утра. То, да се — и первый свяжется с Дмитрием Федоровичем около двенадцати дня. Я успею тогда, Рома.

Они поменяли билеты на рейс, отправляющийся в два часа ночи, доехав до центра на автобусе, погуляли по старому городу, и, к десяти вечера вернувшись в аэропорт, окончательно обосновались в ресторане. Взяли бутылку коньяку, по обоюдному согласию первую и последнюю, заказали пожрать что-нибудь не очень паскудное. Потихоньку выпивали, если, трепались, вспоминая старое и не касаясь совсем нового. Потихоньку-то, потихоньку, но к одиннадцати источник иссяк. Они виновато посмотрели друг на друга и сдались на волю победителя, который в виде пол-литровой бутылки появился вместе с официантом. Теперь баловались под мороженое и кофе.

Ровно в полночь подполковник Смирнов вошел в отделение милиции при аэропорте. Дежурный млел в полудреме, и ему было хорошо. Но явился нахальный гражданин и все испортил. Дежурный придал глазам круглосуточно бдящую округлость и недовольно спросил:

— Что надо?

— Ах, девочка Надя, чего тебе надо? — слегка пропел не совсем трезвый Смирнов.

— Не хулиганьте, — осадил его дежурный. — Вы зачем сюда пришли?

— Я — подполковник милиции Смирнов Александр Иванович из МУРа, находящийся здесь в командировке по вызову вашего начальства, — с еле прослушиваемым командирским громыханием в голосе представился Смирнов и положил свое красное с золотом удостоверение на плоскую доску барьера, отделяющего милицию от разумного мира.

Изучив документ, дежурный встал:

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

Смирнов протянул ему конверт и приказал:

— Свяжитесь с дежурным по городу и сообщите ему об этом конверте. Пусть он сделает так, чтобы этот конверт попал на стол генералу с самого утра. Вам все ясно, лейтенант?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Вот и хорошо. Значит, улетаю со спокойным сердцем. Будь здоров, лейтенант.

— Счастливого пути! — радостно прокричал в смирновскую спину дежурный.

Час по непредсказуемому местному междугороднему дозванивались до Москвы. Поймал, наконец, свою жену подполковник Смирнов и объяснил полковнику Болошевой Лидии Сергеевне, что он, ее муж, опоздал на рейс, на который Казарян купил билеты, и вылетят теперь они неизвестно когда. Так что встречать их не надо. Сами объявятся.

24

Но она встречала. Только один полковник милиции мог позволить себе находиться на улице и в аэропорте в полной полковничьей форме, но без головного убора — полковник Болошева. Не было на ней ни фуражки, ни пилотки, ни форменного берета. Попадавшиеся на ее пути менты видели в изумлении над полковничьими погонами не кокарду на красном околыше, а породистую небольшую голову, причесанную очень хорошим парикмахером. И если бы не погоны, полковника принимали бы в сшитой на заказ форме за стюардессу международных линий.

Наблюдая за ней (она их еще не заметила в толпе прилетевших), Смирнов в который раз удивился, как молодо выглядела его жена, которая была моложе всего на шесть лет. Он в голове быстренько приставил себя к ней. Картиночка: легкая, стремительная и изящная молодая хорошенькая женщина, к которой в толпе люди, не сомневаясь, обращались со словами «девушка», и ненужно крупный, ненужно тяжелый мрачный барбос с жесткими морщинами на солдатском лице.

— Саня! Роман! — звонко крикнула полковник-девушка, подбежала, обняла барбоса и прижалась нежной щекой к солдатским морщинам. Потом легко покинула Смирнова и поцеловала Романа в армянскую небритость.

— Брехуны несчастные! — и похоже передразнила мужа: — «Не знаю, честное слово, не знаю, когда прилетим. Скорее всего в середине дня, пташка!» А пташка все ваши фокусы знает!

— Ты что, всю ночь здесь торчала? — недовольно спросил Смирнов.

— Неласков, — констатировала Лида. — Ромка, он там мне изменял?

— Да вроде не очень! — как бы подумав, ответил Казарян.

— Слава тебе Господи! А я-то, я-то напереживалась.

Они вышли на площадь перед аэропортом. Перед тем, как направиться к стоянке такси, Смирнов, подхалимски заглянув в глаза Роману, тоскливо попросил еще раз:

— Может, все-таки позвонишь, Рома?

— Нет, совсем спятил! — возмутился Казарян. — Без пятнадцати шесть утра! Кто же звонит в такую рань в приличный дом?

— Ну уж и приличный! — не согласился Смирнов.

— Тогда тем более, — окончательно прекратил дискуссию Казарян.

Толпа жаждущих уехать пассажиров, длиннющая колонна таксомоторов, кучка водителей, вольно беседующих на отвлеченные темы, — вот она, стоянка. И еще диспетчер с палкой, уговаривающий как пассажиров, так и водителей. Полковник Болошева не стала обращаться к диспетчеру, она сразу направилась в клуб любознательных водителей. Диспетчер, увидев милицейские полковничьи погоны, по собственной инициативе побежал за ней.

— Что-нибудь случилось? — мелодичным голосом спросила полковник Болошева у слегка опешивших водил.

— Ничего не случилось, — опасливо ответил, судя по всему, самый главный бандит на колесах и почему-то застегнул молнию на кожаной куртке.

— Тогда я удивлена, граждане таксисты, — она достала из кармана изящную заграничную записную книжку с притороченным к ней золотым шариковым пером и предложила главному: — Попрошу ваши документы, товарищ шофер.

— Это еще почему? — возмущенно прорыдал главный.

— Если ничего не случилось, — терпеливо объяснила Лидия, — то пассажиры должны ехать, а таксисты их везти. Я наблюдаю нечто противоположное, — и уже с металлом в голосе: — Я просила наши документы, гражданин.

— У них просто перекур на пять минут, — вступился за шоферов диспетчер (кормился из их рук). — Они немного отдохнули и поедут. А вас я отправлю сейчас же.

— Мы — в конце очереди. Когда очередь пододвинется, двинемся и мы. Документы, документы, гражданин.

Главный, бешено раздувая ноздри, извлек из кожанки права. Незаметно подошедший Смирнов заглянул через ее плечо на фотографию в документе, а уже затем обратил внимание на оригинал и, вздохнув предварительно, укорил:

— Ну что мне с тобой делать, Петряков? Только что отсидел и опять за свое не так, так эдак. Вся местная таксистская хевра под тобой ходит, а?

Главный, наконец, узнал матерого волчару из МУРа.

— Я не понимаю, о чем это вы, Александр Иванович? — дурачком прикинулся мгновенно.

— Зато я понимаю, — сказал Смирнов. — Нас повезешь, когда очередь подойдет.

Ровно через семь минут они сели в таксомотор Петрякова. Когда тронулись, Смирнов со знанием дела поинтересовался:

— В основном денежных пиджаков с Севера пасете, Петряков?

— Ну уж вы и скажете! — полувозразил шофер.

— Ладно. Ты мне пока не интересен. Крути, Гаврила.

Гаврила крутил, а они, втроем сидя на заднем сиденье, тихо говорили о том, что надо было знать Лиде. Она, как приложила ладони к щекам в начала рассказа, так и сидела до его конца. Милиционер-то, милиционер, но — женщина. Впечатлительная. Помолчали. Смирнов спросил:

— Куда едем?

— Ко мне, — безапелляционно заявил Казарян, — Зойка с завтраком ждет.

— Она же не знает, что ты именно утром прилетишь, — удивился Смирнов.

— Армянская жена к приезду мужа за сутки готова к встрече.

* * *

Действительно, в обширной профессорской столовой был приготовлен роскошный завтрак. Перецеловавшись с Зоей, уселись за стол. Мужики не опохмелялись, хотя было чем, от обильной пищи отяжелели, даже чай пили без должного наслаждения. Смирнов все поглядывал на часы. Ровно в девять не выдержал:

— Роман, пора звонить.

— Иди к параллельной трубке в коридоре, — распорядился Казарян, а сам направился в доставшийся в наследство от отца-профессора монументальный кабинет.

Гудки, гудки, гудки, гудки, гудки… На шестом сняли трубку.

— Да, — произнес тихий женский голос.

— Здравствуй, Света, это Роман. Владислав дома?

— Он умер, — сказала Светлана и положила трубку.

Роман выскочил в коридор. У телефонного столика в кресле сидел Смирнов, уронив трубку на колени, и тупо смотрел перед собой, ничего не видя.

— Саня, — позвал Казарян.

Не меняя позы, Смирнов бормотал:

— Сукин сын, сукин сын, сукин сын.

— Кто? — спросила подоспевшая Лида. Смирнов вскочил с кресла и зашагал по коридору туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно. Клиент дурдома. Лида, наконец, решилась спросить о главном, даже не спросить, а догадаться: — Что-то с Фурсовым случилось?

— Умер, — одним словом ответил Казарян.

— Что значит — умер? — вдруг завелась Лидия. — От старости умер, отравился грибами, инфаркт, инсульт, с крыши упал, бандиты убили?

— Она сказала одно слово «умер», — дал объяснение неопределенности своего ответа Казарян.

К нему вдруг подскочил Смирнов, схватил за грудки и затряс, полусвязно выкрикивая:

— Этот мерзавец сидел в служебном кабинете и ждал нашего конверта до упора. Дождался, крайкомовская блядь, и только глянул — ему больше не надо — сразу же звонок первому. А тот по вертушке — драгоценному нашему Дмитрию Федоровичу. Вот и все, Рома, — Смирнов кинул Казаряна в кресло, чтобы отдышаться, увидел жену и растерянно пожаловался: — Что же это такое, Лидок? Меня, как котенка, за шкирку и носом в свое говно: запоминай, запоминай на будущее и уж чтобы и мысли такой не было — нам гадить!

— Ты все про себя, — холодно оборвала его Лидия. — Давай о деле. Что произошло?

— Они заставили его покончить с собой? — вопросом предположил Казарян.

— Скорее всего, — Смирнов вдруг ослаб, сел в кресло, которое освободил Роман, растер ладонями набрякшее вдруг лицо и повторил: — Скорее всего.

В коридор вошла и Зоя, посмотрела на них и предложила:

— Чайку, ребята?

— Водки! — заорал Смирнов.

— Водки не будет, — твердо решила Лидия.

— Это почему же? — с грубым вызовом спросил Смирнов.

— Нам предстоит визит в одно место. Не хотела вас сразу огорчать, да и гон твой, Смирнов, прерывать, но гон кончен, и некого гнать, поэтому получайте: мы с Варварой уговорили Алика лечиться. Он сейчас находится в палате для алкоголиков в институте Сербского.

— Лучше места не нашли, — перебил ее Смирнов.

— Не нашли. Это, действительно, лучшее отделение в Москве по лечению алкоголизма.

— К чему такая спешка? — выразил неудовольствие Казарян. — Я уверен, что он сам выбрался бы.

— Он и выбирался, — сказала Лидия. — Две недели не пил и две недели не спал. Как потом оказалось, полное истощение нервной системы.

— Давно он там? — поинтересовался Смирнов.

— Уже двенадцать дней. Курс витаминных уколов закончен, завтра ему вшивают эспираль и, если все будет как надо, через неделю выпишут.

— Поехали, — приказал Смирнов.

— А как же чай? — спросила Зоя.

* * *

Не поехали, пошли пешком. Институт судебной медицины имени Сербского был рядом. Полуинститут, полутюрьма. Пропуска были заказаны предусмотрительной Лидией, и они беспрепятственно миновали три кордона.

Алкоголики-арестантики уже позавтракали, комната-столовая пуста, и поэтому главврач позволил им беседовать там. Алкоголик-арестант, он же журналист-международник Александр Спиридонов, вопреки ожидаемому, не производил впечатление несчастного, потерянного существа. Похудевший, без привычной в последнее время отечности лица и вроде как бы помолодевший, был он ровно весел и приветлив.

— Здорово, оболдуи!

— Привет, алкоголик, — откликнулся Смирнов. — Выпить хочешь?

— Не-а, — ехидно ответил Алик. — Какие новости?

— Он про Олега знает, — объяснила Лидия.

Они расселись за большим столом. Ни дать, ни взять — заседание первичной партийной организации. Смирнов подергал себя за мочку уха и, не зная как начать, начал:

— Новости-то? Есть новости. Коварная смерть вырвала из рядов советской литературы еще одного писателя.

— Это кого же? Я радио регулярно слушаю, а ничего не знаю…

— И не узнаешь пока. Добровольно, насколько я понимаю, ушел из жизни Владислав Фурсов.

— Так, — сказал Алик. — Так… — сообразительный был малый. — Значит, он Олега?..

— Получается — он, — подтвердил Роман.

— Не получается, а получилось, — Саня вдруг фыркнул, как лошадь. — Получается, получилось! Очень уж мы осторожны в словах! Все просто и омерзительно: гражданин Фурсов с заранее обдуманным намерением зверски убил гражданина Торопова.

— За что? Повод, мотив, причина? — потребовал аргументированного ответа Алик.

— Нет у меня логических объяснений этому гиньолю, — честно признался Саня.

— Тогда рассказывай по порядку. Не просто факты, а как было на самом деле. Почемучку Бориса Житкова. Что ты видел. А что ты не видел, Ромка вспомнит.

Смирнов рассказывал, а Казарян иногда вспоминал. Минут в двадцать уложились и сами изумились, когда в сухом протоколе уголовного дела возникли не относящиеся как будто к делу подробности, бытовой перебрех, сцены привычных ссор и стычек, нерв объединенного существования в вынужденной изолированности съемочной группы. Изумились оттого, что многое сразу прояснилось.

— И вы, бараны, не смогли почувствовать, что все уже давно было на грани? — гневно спросил Алик.

Казаряна перекосило, как от кислого, и он двумя словами все объяснил Алику:

— Водку жрали.

— Но какой недоумок, Бог ты мой! — ненавистно удивился Алик. — Смерть Олега в ряд к тем двум поставил, не понимая, что в тех случаях просто работал профессиональный убийца, а ему в первый раз человека убивать надо! И это дешевое алиби с транспортными фокусами!

— Про авиационный фокус он в японском детективе вычитал, — вдруг осенило Казаряна, любителя подобной литературы. — «Точки и линии» называется.

— С вами, сыскарями, я тоже превращаюсь в элементарную ищейку, — сказал Алик. — О другом надо думать.

— О чем же? — насмешливо поинтересовался Смирнов. — Подскажи, публицист.

— Этот надутый провинциальный петух наверняка и в мыслях не держал, что ему придется самоликвидироваться. Он бы и на суде горячо клеймил врагов социалистического строя и героем себя ощущал. Кто же заставил его решиться на самоубийство?

— Кто? Кто? — раздраженно заметил Казарян. — Ты то очень умный, то — слишком дурачок. Будто не догадываешься. Третий человек в нашем государстве. Тесть его, Дмитрий Федорович разлюбезный, который не может себе позволить ни единого пятнышка на своей репутации.

— Бесы! Бесы! — заорал Алик.

Дверь столовой распахнулась и обеспокоенный главврач, подозрительно оглядев всю компанию, ласково спросил у Алика:

— Где бесы, Александр?

— В высших эшелонах власти, — простодушно ответил Алик.

— А, вы об этом, — скучно и успокоенно сказал главврач и от — греха — напомнил: — Лидия Сергеевна, я вам обещал час. Он на исходе.

— Спасибо, Глеб, мы прощаемся и уходим, — пообещала Лида, и главврач прикрыл за собой дверь. Алик посмотрел на дверь, посмотрел на друзей и признался:

— Вот сейчас бы я с удовольствием надрался!

— Алик! — звеняще, как артистка Борисова, одернула его Лида.

— Шутка, — оправдался Алик. — Шутка гения.

* * *

В четыре часа дня они проснулись одновременно. Разбудил телефонный звонок. Матерясь лишь артикуляцией голоса и влезая в тренировочные портки, Смирнов мрачно порекомендовал Лидии, которая уже села в кровати:

— А ты спи, спи.

— С вами выспишься, — огрызнулась Лида и потянулась за халатом. Телефон звонил.

— Кого надо? — рявкнул в трубку Смирнов.

— Тебя, — голосом Казаряна ответила трубку. — Звонила Светлана и передала просьбу Дмитрия Федоровича к нам с тобой: быть у него к семи вечера. Я тебе лишних два часа дал поспать потому, что еще одну их просьбу выполнил: они просили принести кассету с последними песнями Олега. Они у нас на вертушке, а кассетник только у звукооператора имеется. Слава Богу, он на студии оказался, там и переписали.

— А на хрена мне твой Дмитрий Федорович со Светланой вместе? — спросил грубиян Смирнов.

— Не интересно? А мне интересно, — твердо заявил Казарян. — В перспективе — обоюдоострый диалог. Давно по канату не ходил.

— Вот один и гуляй по канату.

— Так одного меня без тебя не примут. Думаю, я им особо и не нужен.

— А я?

— А ты копал и докопался. Все знаешь.

— Копали вместе, Рома.

— Тю, как говорят братья украинцы, да ты испугался, Саня!

— Ромка, ты его не заводи! — предупредила Лида по параллельному аппарату.

— А что он ломается?

— Так ведь надо поначалу поломаться, — объяснила Лида.

— Следовательно, он поедет, — удовлетворенно понял Казарян.

— Поедет, поедет, — заверила Лида.

— А чего это вы за меня решаете? — обиделся в своей трубке Смирнов. — Возьму и не поеду.

— Поедет, — еще раз подтвердила Лида. — Только вам, ребятки, следует серьезнейшим образом подготовиться к этому разговору. Будущий ваш собеседник такое и таких видал, что пацанов вроде вас он десяток за раз сжевать, проглотить и выплюнуть может.

— Подавится! — угрюмо предсказал Смирнов.

— Для того, чтобы подавился от страха, а подавиться он может только от страха, вам необходимо обеспечить тылы. Так, чтобы он понял: проглотит вас, а страх останется и начнет бродить рядом с ним. Компрене? Или лучше по-нашему: сечете, оболдуи?

— Сечем, — за себя и Романа ответил Смирнов, а Роман быстро проговорил:

— Уже имеется идея. Буду у вас минут через пятнадцать.

* * *

Не подъезд, а вестибюль. Не вестибюль, а летне-зимний сад, в котором причудливо и мирно сосуществовали тропики, пампасы и среднерусская возвышенность, подарил живущим здесь свои деревья, свои кустарники, свои кактусы, свои лианы, свои прекрасные — каждые по-своему — цветы. В вольере на всю глухую стену чирикали, пищали, скрипели, щелкали и пели разноцветные птицы и птички.

Два орла в серых костюмах, белых рубашках и бордовых галстуках подошли к ним, как только они открыли двери. Молодые складные и могучие орлы, поздоровались и, гостеприимно улыбаясь, попросили так, между прочим, предъявить на всякий случай документы. Смирнов предъявил милицейское удостоверение, а Казарян — членский билет Союза кинематографистов. Их взял, надо полагать, главный. Быстро, даже слегка небрежно, ознакомился и сказал Казаряну, шутя:

— Лучше бы, конечно, паспорт, но и так сойдет, Роман Суренович, — правой рукой протянул удостоверение Смирнову, левой — Казаряну и опять, будто бы шутя: — Александр Иванович, а где же ваш знаменитый парабеллум? Может, по забывчивости наплечную кобуру снять забыли и с собой машинку принесли?

И опять шутливо, как бы небрежно и с профессиональной тщательностью, действуя ладонями, как экстрасенс, почти не касаясь, проверил подмышки, за спиной, на животе, в паху и на щиколотках наличие или отсутствие посторонних предметов. Большой шутник был главный орел. Орел чином пониже чувством юмора обладал в меньшей степени: он шмонал Казаряна серьезно и добросовестно.

— Вы нам быстродействующего слабительного дайте, — посоветовал Смирнов. — Может, кто-нибудь из нас по забывчивости противотанковую гранату проглотил.

— Да не обижайтесь вы, Александр Иванович, — уговаривая, легко сказал главный орел: — Служба есть служба. Теперь, когда формальности соблюдены, Володя вас проводит.

Младший орел довез их в лифте до четвертого этажа, проследил за тем, как они звонили, как только им открыли, закрыл дверь лифта. Пропал, одним словом.

Не горничная — Светлана сама открыла дверь, потому что Казарян сказал грустно:

— Здравствуй, Светлана.

Смирнов в первый раз видел бывшую жену двух покойников, дважды вдову. Фарфоровое личико с правильными, но мелкими чертами лица, худенькая, высокая, по случаю горя прически нет: белесые волосы стянуты в короткую косу, черная юбка, черная кофта, на узких плечах черный платок.

— Здравствуйте, Роман, — ответила она и посмотрела на Смирнова: — А вы, Александр Иванович?

— Так точно, — почему-то, как солдафон, представился Смирнов. — Здравствуйте, Светлана.

— Пройдемте в кабинет, — предложила она. — Папа ждет вас.

Кабинет был хорош: кабинет-библиотека с книжными застекленными красного дерева полками по всем четырем стенам от пола до потолка, красного же дерева письменный стол посредине, два дивана в специальных нишах, отвоеванных у полок, два высоких кресла у лицевой части стола для гостей, через стол рабочее кресло хозяина и еще три низких кресла у журнального столика. Но и хозяин был не хуже: в белоснежной рубашке, идеально отглаженных серых брюках, в легких сверкающих черных башмаках, большое, издали значительное лицо, точная прическа и запах крепкого французского одеколона. О том, что Дмитрий Федорович дома, говорили лишь отсутствие галстука и вязаная шотландская кофта вместо пиджака.

— Здравствуйте, товарищи, — выйдя из-за стола и пожимая руки Смирнову и Казаряну, сказал он. — Прошу садиться.

И указал не на кресла у письменного стола, а на журнальный столик с треугольником низких мягких неофициальных кресел. Проследил, чтобы уселись гости, уселся сам. Светлана стояла в дверях, ждала указаний. И получила:

— Дочка, будь добра, принеси нам коньяку и заесть что-нибудь, — Светлана молча удалилась, а Дмитрий Федорович малоподвижными глазами (не ими ворочал, а головой) посмотрел сначала на Смирнова — долго, потом на Казаряна — значительно короче. — Разговор нам предстоит нелегкий, да и предмет разговора не из самых веселых.

— Предмет. Предмет разговора, — неожиданно для самого себя повторил Казарян.

— Что вы имеете в виду, Роман Суренович? — настороженно и одновременно демонстрируя недюжинную память, спросил Дмитрий Федорович.

— У Романа дурная привычка имеется: повторять за собеседником отдельные слова, — спокойно объяснил Смирнов и, отсекая всяческие посторонние эмоции, напомнил: — Мы готовы начать нелегкий разговор.

— А я все никак на него не соберусь, — признался Дмитрий Федорович. Бесшумно подошла Светлана, расставила бутылку, рюмки, закусочные тарелки, блюдо с сыром, блюдо с нарезанным лимоном. Дмитрий Федорович щелкнул ногтем по этикетке драгоценного коньяка. — Может, это поможет?

— Я нужна? — спросила Светлана.

— Сейчас — нет. Сейчас выпьют только мужчины, — решил Дмитрий Федорович.

Светлана вышла, а Казарян спросил:

— Вы, ведь, Дмитрий Федорович, в молодости в Средней Азии работали?

— Было дело. А, собственно, о чем это вы? — и вдруг сам понял: — Считаете, что у меня имеются феодальные замашки? Вы неправы, молодые люди. Как отец, я стараюсь как можно реже напоминать дочери о ее горе.

— И о вашем, — добавил изначально тихо кипевший Казарян.

— И о моем, — грозно согласился Дмитрий Федорович. — Но мое горе несколько иного порядка. Мое горе, личное горе связано еще и с нарастающей тревогой за судьбу нашей социалистической державы. Но… — Дмитрий Федорович глянул, ворочая головой, на Смирнова, на Казаряна надменным взглядом, давая понять, что распространяться на эту тему с ними — не тот уровень — не собирался и не собирается. — Мы хотели немножко выпить. Так выпьем же, — он артистически разлил по рюмкам и поднял свою: — Пусть ему земля будет пухом.

— И ему, — присовокупил неугомонный Казарян. Дмитрий Федорович уже медленно пил, и поэтому казаряновскую реплику вынужденно оставил без внимания. Но сыскарю Смирнову нетрудно было заметить, что уже поднималась черная злоба в третьем человеке в государстве, хотя держался пока, держался.

— Вы кассету принесли? — спросил Дмитрий Федорович, разливая по второй. Казарян вынул кассету из кармана и положил на угол столика. Дмитрий Федорович глянул на нее и вновь поднял рюмку: — За великий Советский Союз, за нашу партию, за наш народ!

Деваться некуда было: Смирнов с Казаряном выпили и за это.

— А зачем вам кассета, Дмитрий Федорович? — спросил Смирнов.

— Находясь на высочайшем посту, доверенном мне советским народом, я обязан знать все о настроениях определенной части нынешней молодежи, — ответил Дмитрий Федорович и крикнул: — Дочка, принеси магнитофон!

Видимо, Светлана была где-то рядом с магнитофоном наготове, потому что вошла тотчас. Поставила магнитофон на письменный стол, вставила штекер в невидимую розетку, взяла с журнального столика кассету, вложила ее в гнездо, защелкнула крышку, нажала на клавишу и спросила у отца:

— Папа, можно я послушаю?

— Слушай, — разрешил папа. Олег запел популярную свою блатную. — Эту пошлость я уже слышал не раз. Где новые?

— В конце, — сказал Казарян.

— Дочка, — просьбой приказал Дмитрий Федорович.

Светлана перематывала пленку до тех пор, пока не услышала топоровский голос, объявивший: «Деревянный самовар!». Выключила звук и спросила:

— Отсюда?

— Да, — подтвердил Казарян.

Светлана включила магнитофон снова и, будто прячась, клубочком забилась в угол дивана. А Олег пел. Он спел три песни: «Деревянный самовар», «Директор леспромхоза» и «Козел на поляне». Несколько секунд еле слышно шипела пустая пленка, потом в магнитофоне щелкнуло, и он выключился. Эти три песни были плачем мертвого Олега Топорова по ним, живым, призывом одуматься, требованием жить по-человечески. Казарян закрыл лицо руками, Смирнов без спроса налил себе и выпил, Светлана тихонечко скулила и плакала. О ком думала, кого жалела? Олега? Владислава?

— Мерзавец. Подонок, — сказал Дмитрий Федорович.

— Кто? — поинтересовался Казарян, не отрывая рук от лица.

— Ты! Ты! Ты! Тоже, — заорал Дмитрий Федорович. — Потому что тебе нравятся эти гнусные пасквили!

— Вам придется извиниться, Дмитрий Федорович, — сказал Смирнов и встал. Вскочил и Дмитрий Федорович. Голова его мелко тряслась.

— Перед кем? Перед вами, погубившими замечательного парня?

— Убийцу, — поправил Смирнов.

— А таких и надо убивать! — прокричал Дмитрий Федорович, но, слегка опомнившись, добавил: — Или лучше изолировать от общества! — он ринулся к письменному столу, открыл ящик и вытащил листок: — Вот что пишет Владислав в своем предсмертном письме: «Дорогие, родные мои! Не знаю почему, не представляю уже, как все это случилось. Но это случилось, потому что должно было случиться. Без веры нет человека, а он разрушал нашу, мою веру в светлое будущее моего народа, строящего для своих потомков величественный дворец счастья — коммунизм…»

— Деревянный самовар! — яростно перебил Казарян, а Смирнов вяло полюбопытствовал, глядя в листок в руке Дмитрия Федоровича:

— Письмо в ваших руках, как я понимаю, оригинал? Услужливые работники местной милиции доставили вам его с дачи? Самоубийство будет подано как несчастный случай при сборах на охоту? Долго уговаривали Владислава на самострел?

Хотя и говорил Смирнов не торопясь, у Дмитрия Федоровича не было сил остановить его: он задыхался от ненависти. Наконец муть ушла из его глаз, и он вспомнил, что он всесилен. Сказал шипуче:

— Вот что, жучки болотные. Одно мое слово — и вы будете растерты в тюремную пыль, и я скажу это слово. Сушите сухари, сволота проклятая!

— Уймись, дядя, — посоветовал ему Смирнов. — Не придется тебе произнести это слово. Побоишься растереть нас в тюремную пыль. На твою хитрую жопу у нас в запасе кое-что с винтом. Уговаривая Фурсова застрелиться, ты думал лишь об одном: нет человека — и уголовного дела нет. Есть оно, есть! Все материалы по нему: четко изложенная версия, показания свидетелей, окончательно уличающее Фурсова заключение медэксперта, сданы нами на хранение в надежное место. Там же наше с Казаряном свидетельство о том, что ты сознательно фальсифицировал факты, выдав самоубийство за несчастный случай. Тронь нас пальцем, и через день в крупнейших европейских газетах сенсация: третье лицо Союза погряз в уголовщине. Твои соратники по Политбюро горестно покивают головами, но — что делать: дискредитирован — выведут тебя из своего состава в связи с болезнью. И ты — пустое место с жаркими воспоминаниями о былом всесилии.

— Негодяй! — крикнул Дмитрий Федорович, выхватил из ящика стола пистолет и направил его на Смирнова.

— Папа! Не надо! — на ультразвуке завизжала Светлана.

— Мне ничего не будет. Мне ничего не будет, — лихорадочно бормотал Дмитрий Федорович, поочередно переводя пистолет со Смирнова на Казаряна. — Покушение на члена Политбюро! В порядке самозащиты…

Смирнов подошел к нему, пытавшемуся нажать на спуск, вырвал пистолет, осмотрел его и сказал:

— С предохранителя в таких случаях снимать надо. А машинка будь здоров: кольт тридцать восемь. Прощай, дерьмо собачье, — он вытащил из пистолета обойму, проверил патронник, обойму положил в карман, пистолет швырнул на ковер и направился к выходу. Казарян слегка задержался, чтобы сказать:

— Всех перетрахать не удастся, козел драный.

* * *

Через неделю элегантный, как Жан Габен, известный журналист и залеченный алкоголик Александр Спиридонов открыл последнюю дверь Института судебной медицины имени Сербского и увидел Варвару, Лидию, Смирнова и Казаряна, которые ждали его появления. Дамы с цветами.

— Здорово, оболдуи и оболдуйки! — приветствовал родных и близких экс-алкоголик. — Какие новости?

— Новости-то? — переспросил Смирнов и протянул ему газету, раскрытую как надо. — Вот тебе новости, алкаш.

Из черной рамки смотрел на Спиридонова улыбающийся жизнеутверждающий Владислав Фурсов. Полюбовавшись портретом, Алик начал читать то, что под портретом:

— Трагическая смерть. Один из самых даровитых… Певец простых и чистых чувств, романтик… Главное в его творчестве — любовь к человеку… Да ну вас всех! — вдруг рассердился Алик, свернул газету в трубку и воткнул ее в помойную урну стоймя: — Что делать будем?

— Водку пить, — четко ответил Смирнов. — А ты — смотреть.

И они ушли из Кропоткинского переулка. Остался один Фурсов, который жизнеутверждающе улыбался прохожим из помойной урны.

25

В январе состоялась премьера фильма режиссера Казаряна «След в тайге». Наряд милиции еле сдерживал любителей высокого киноискусства. Ажиотажная лихорадка била всех, как во время главного заезда на ипподроме: песни покойного Олега Топорова! Сценарий Фурсова, убившего (об этом никто не сообщал, но все знали) великого барда и покончившего жизнь самоубийством! Сенсация! Сенсация! Люди сметали барьеры, теснили милиционеров и рвались, рвались, чтобы увидеть нечто…

Одного из консультантов фильма подполковника милиции Александра Ивановича Смирнова, к сожалению, на премьере не было. Он находился в длительной командировке в одной из автономных кавказских республик, где по поручению Министерства внутренних дел перестраивал работу местного уголовного розыска.

Content

Анатолий СТЕПАНОВ
ДЕРЕВЯННЫЙ САМОВАР
(пьянки шестьдесят девятого года)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25