Арина Холина

Слишком много блондинок

Глава 1

Соблазнительно, с намеком, он сказал: «Жарко» и снял рубашку.

«Твою мать!» — подумала я, потому что напротив, поглаживая себя по животу и значительно улыбаясь, стоял Господин Физическое Совершенство. В нем не было ни одного недостатка: руки, ноги, скулы, талия, губы и кисти — все было настолько безупречно, что хотелось разреветься и убежать.

По сценарию я должна была засмущаться, раскраснеться, а он должен был пристроиться рядом, обдать меня запахами чуть вспотевшего мужского тела, дезодоранта Lanvin, мятной жвачки, геля для волос Жак Дессанж и загоревшей в Испании теплой, влажной кожи. Наполнить бокал. Я опрокину его залпом, он бережно поставит стакан на столик, прикоснувшись ко мне плечом — вроде нечаянно, от чего я покроюсь мурашками, и волны чувственности прильют ко всем местам, мои глаза скажут «да», и наши губы встретятся в головокружительном поцелуе.

Я заранее знаю, как все будет. Я уйду раздеваться в ванную, вернусь в полотенце, потому что стесняюсь своего целлюлита, а наутро он скажет: «Малыш, ко мне должна приехать мама, ты не могла бы…», и я, напялив вещички, уйду — с чувством стыда и неловкости.

Если бы я была блондинкой с длинными прямыми волосами, браслетами от Картье и трусами от Ферре, он хотя бы сделал вид, что интересуется мной. Потому что о блондинке в трусах за триста баксов можно рассказать друзьям, а что сказать обо мне? «Мужики, я не могу без секса больше трех дней: вчера вот уложил какое-то безликое, но отзывчивое создание: у нее, наверное, год не было мужчины — она такая благодарная…»

Все это написано у него на лице огромными неоновыми буквами, и я его ненавижу.

Он очень ценит себя только потому, что одевается от Alessandro Dell’ Acqua (за покупками приходится летать в Лондон), ездит на Subaru, стрижется лично у Бессонова, а отдыхает в Малайзии или на Тибете. Он же преуспевающий молодой человек, у которого все должно быть по высшему разряду и так, чтобы все удивлялись, какой он оригинал!

Он — так называемый креэйтор, творец, получает $3000 CША в месяц и считает себя нищим, потому что ему катастрофически не хватает на «Брабус». Мы два года работаем в одной команде, виделись тысячу раз, здоровались и сидели за одним столиком в кафе, но сегодня на юбилее одного уважаемого сотрудника нашей конторы он спросил, как меня зовут. Ха! Мне обидно, но я уверяю себя, что это он — урод и хам, а я — совсем даже не пустое место. На юбилее я слышала — он жаловался, что у него была такая потрясная девушка, но она его бросила, потому что он слишком мало получает — три тысячи долларов, бл…! — и она, конечно, права, слесарю — слесарево…

Ненавижу, потому что я для него живая сексуальная мишень, и если я останусь, историю моей жизни можно будет записать в трех предложениях.

«Она ушла от него в слезах разочарования: очередные грезы о чудесной, взаимной и страстной любви развеялись как утренний туман. В автобусе она встретила холостого электрика средних лет без вредных привычек и вышла за него замуж, потому что нашла в нем сочувствие и опору. Они жили долго, скучно и скромно: она родила ему троих детей, один из которых стал грузчиком, второй — хулиганом, третий — налоговым инспектором, через десять лет после свадьбы построили избушку в тысяче километров от Москвы, а в день его ухода на пенсию профсоюз подарил им путевку в Крым, которую они, посовещавшись, обменяли на холодильник».

Мы сидим у него уже час, а до того — на юбилее — я, используя все возможности, завлекала его, только что не написала плакат «Хочу перепихнуться!». И теперь мне хоть как-то, но все-таки нужно объяснить этому герою романа «Мужики — похотливые самцы», что я эвакуируюсь домой. Можно убежать на кухню и попросить кого-нибудь позвонить с сообщением, что мама при смерти, можно загнать его в душ и слинять, можно вспомнить о том, что я оставила кипящий бульон на плите… Его ухмылочки и поигрывания мышцами так меня заводят, что я решаюсь напоследок удивить его.

Я вскакиваю и говорю:

— Я должна была тебе сказать!

Он, скорее всего предположив, что у меня месячные, мягко так отвечает:

— Что такое, малыш?

— Ты единственный, кому я могу признаться, — выкрикиваю я. — Я тайный агент партизанской международной разведки, я борюсь за присоединение Австралии к Гренландии. Извини, я получила зашифрованное сообщение на микропередатчик, находящийся у меня под ногтем, что ровно через сорок шесть минут тринадцать секунд мне нужно устранить президента одной из вражеских стран. Извини, меня ждет реактивный самолет, надо бежать.

От неожиданности он растерялся и забыл, что нужно выглядеть сверхмужчиной.

— Че? — спросил он и нелепо гыгыкнул.

Я разошлась:

— Открой дверь немедленно, иначе мне придется тебя устранить! — Я схватила сумочку и засунула в нее руку.

Наверное, он решил, что я псих, а в сумочке у меня нож, которым я в состоянии аффекта и алкогольного опьянения нанесу ему четырнадцать колюще-режущих ранений, поэтому без лишних слов и очень быстро открыл дверь, решетку в холл, вызвал лифт и впихнул меня в кабину.

Как только лифт тронулся, я устроила оргию на одного: заламывала руки и шепотом кричала «да! да! да!», потому что это был фурор. Я дебютировала в роли продавщицы с репликой «У вас сорок второй женский» и получила Оскара, потому что ни разу ни один белый мужчина младше восьмидесяти с нормальной половой ориентацией не смотрел на меня такими глазами! Я была звездой этого шоу, и мой единственный зритель был сражен наповал.

Я вылетела на улицу и вприпрыжку понеслась по двору. Я первый раз сделала так, как хотела, первый раз не побоялась выставить себя дурой и — главное — впервые была уверена, что права на весь миллиард, не испытывала угрызений совести и не пыталась заочно оправдаться и придумать, как я буду вести себя завтра, чтобы сохранить остатки достоинства.

Я скакала по району, пока не догадалась, что нахожусь неизвестно где. Место было темное, неприятное: ни одного человека, даже пьяного, а лишь собаки, шнырявшие по кустам и похожие на оборотней-людоедов. Что он там говорил таксисту, пока мы сюда ехали, я не помнила: на юбилее я от тоски и неуверенности так налопалась вином, что протрезвела лишь сейчас от страха, что из какого-нибудь подвала вылезет маньяк-убийца, изнасилует меня, отрежет грудь и спрячет труп, то есть меня, в канализационной трубе.

Наконец я увидела маяк — вывеску «ПРОДУКТЫ». Дверь была открыта: я ринулась к ней, уверенная, что в магазине нарвусь на кавказскую мафию, которая увезет меня в горы и продаст в рабство старому похотливому овцеводу. Я боюсь незнакомых мест, особенно ночью: мне кажется, что все вокруг — грабители, каннибалы и ожившие мертвецы, а единственное, ради чего открыты палатки и ездят машины — чтобы завлекать невинные жертвы на алтарь кровожадных сектантов-извращенцев.

Вместо кавказской преступной группировки, на которую я рассчитывала, за прилавком, на кушетке, храпела продавщица, разрисованная так, словно только вчера познакомилась с косметикой. Когда она проснулась, оказалось, что тушь на одном глазу растеклась, а помада смазалась на щеку. Это добавило ей обаяния: она уже смотрелась не как толстая и нахальная дорожная проститутка, а как старая, уставшая от жизни путана, у которой ревматизм, муж-алкоголик, дети-наркоманы и эрозия матки…

— Ну? — буркнула путана.

— Скажите, пожалуйста, как отсюда доехать до центра? — спросила я.

Продавщица, зевая во весь рот, переспросила:

— До шентра-аа?.. — словно понятия не имела, о чем я толкую.

Я собралась разозлиться или купить что-нибудь, чтобы ее задобрить, но тут из подсобки показался тощий молодой человек в грязном халате.

— До центра, — произнес он так, словно рассказывал о способах размножения беспозвоночных, — вам нужно ехать через лес, там на проспект, через ВДНХ, попадете на кольцо…

— А не через лес нельзя? — испугалась я.

Молодой человек кокетливо оскалился:

— Можно. Но так длиньше. В это время вы и через лес машину не найдете.

Мне захотелось убить его. Я представляла, как в каком-нибудь «Криминальном патруле» сообщат о том, что труп молодой женщины найден на опушке леса… и все такое…

Уезжать отсюда было страшно, оставаться — безнадежно, потому что я не досидела бы здесь до первого троллейбуса, а засыпать в кустах и проснуться в компании прильнувшего ко мне бомжа…

Я приняла единственное, на мой взгляд, верное решение. Мне нужно напиться в дым, а потом, пьяно и отважно, ловить такси. Пьяным везет, а к тому же пьяная я решительная и смелая.

Я купила бутылку клюквенной наливки, сок и отправилась к лавочке, стоявшей под самым ярким фонарем. По дороге презрительно ухмыльнулась замечанию грязного халата: «Если компания понадобится… то я… это…»

Так я оказалась на лавчонке, сделанной хозяйственными алкашами из двух пеньков и полированной столешницы (рядом стояли тумбочка и драное кресло без подлокотников), которую — лавочку — я, когда у меня будет жутко много денег, закажу из греческого мрамора и красного дерева, а рядом поставлю аллегорический монумент с золотым орнаментом: «На этом месте Вера Устинова поклялась изменить свою жизнь, что привело ее к богатству, успеху, всемирной славе. Она отказалась от всего того, что ей навязывали друзья, родственники и прочие недоброжелатели, послала всех в задницу и стала идеалом миллиардов женщин, объектом вожделения миллионов мужчин и самым счастливым человеком».

Глава 2

Мне двадцать восемь. Знакомые называют мой возраст «под тридцать» и считают, что я обязана думать о чем-то важном: о детях, общественном положении, пенсионном фонде, даче, машине, занятиях спортом… Потому что сейчас мне «под», а когда станет «за», будет поздно — на мне никто не женится, ребенок родится эпилептиком, а все приличные должности достанутся молодым и дерзким… Они меня довели: каждое утро, подходя к зеркалу, я считала морщины под глазами, разглядывала неумолимо желтеющие от курения зубы и задирала груди, вспоминая, где они у меня были лет семь назад.

Я щедро отхлебнула клюквенной наливки, заполировала соком и рассердилась. Мне двадцать восемь, и мои знакомые правы. Я должна задуматься о чем-то важном, но дело в том, что я не хочу тратить оставшуюся жизнь на мысли о пенсии, похоронах, на хлопоты о домике в пригороде и на какого-нибудь кретина, который будет жить в моей шикарной двухкомнатной квартире на Чистых прудах, сделает ремонт, купит кожаную мебель, начнет обманывать меня с секретаршей и «рыбачить» в выходные, в то время как я буду ссориться с его мамашей, водить детей в зоопарк и два раза в неделю на конспиративной квартире посещать любовника.

Я глотнула еще — так, что захлебнулась.

Во мне все еще теплятся романтические идеалы: я знаю, что большая, настоящая любовь — такая, чтобы одна на всю жизнь, и чтобы каждый день был мечтой, и чтоб просыпаться, томясь от страсти, и чтоб никто не верил, что так бывает, чтобы мчаться домой и падать в объятия, отдыхать вдвоем и уставать вместе, чтобы думать: «Почему его нет уже двадцать пять секунд, может, метро взорвали или его взяли в заложники исламские террористы?..»

С каждым глотком романтические идеалы разгорались все ярче: я воображала, как скрючатся подружки, когда узнают, что в меня безрассудно влюбился миллиардер, какой-нибудь актер, вроде Брэда Питта, и бросил к моим ногам все свои банковские счета, ценные бумаги и скрытые от налогов сбережения, что специально для свадебного путешествия куплена роскошная яхта, названная моим именем, на которой мы уплываем в кругосветный круиз, а сразу после медового месяца или года меня снимут в голливудском фильме с бюджетом в пятьсот миллионов, потому что у меня необыкновенный типаж и незаурядные актерские данные.

Я напилась. Идеалы уже не разгорались, а полыхали, как нефтяной факел, а отчаяние и возмущение дымом валили из ушей.

Я ненавидела всех мужчин, у которых просыпалась с утра, ненавидела всех, кто оставался на ночь у меня, а потом требовал кофе и завтрак, ненавидела «почему такая красивая одна скучает?» и «у тебя добрые глаза, красивые тоже, но у тебя они — добрые», что значило «ты тупая и одинокая — отсоси мне по-быстрому», ненавидела все эти семейные шашлыки, куда мне приводили «жениха», который после третьей рюмки рассчитывает на легкий перепихон на моей территории.

И несмотря на то что вдали, под сияющими «ПРОДУКТАМИ» маячил продавец номер два в грязном халате: курил, высматривая, не нужна ли мне компания замызганного поклонника с железными зубами и черными ногтями, я рухнула на колени и, обращаясь к лавочке, поклялась:

1. Искать настоящую любовь, пока не найду. Верить в то, что она есть и только ждет, когда же я раскрою глаза и увижу ее.

2. Бросить старую тупую работу и найти свое призвание.

3. Разругаться со всеми, кто этого заслуживает, и никогда не общаться с теми, кто считает, что я безликая дура и кошелка.

4. Познакомиться с хорошими людьми, с которыми будет весело, интересно и надежно.

Я три раза приложилась лбом к столешнице, поднялась, чуть не упала, наступив сама себе на босоножку, пригрозила всему человечеству кулаком и направилась к дороге — ловить удачу.

Такое впечатление, что на этот район свалилась водородная бомба: все было таким мертвым, что казалось, листья не шумят и трава не колышется. Через полчаса я решила идти пешком до первого обитаемого места, стучаться во все двери и требовать убежища — надежда выбраться отсюда умирала, содрогаясь в чудовищной агонии.

Наконец, когда я уже сделала два с половиной шага в сторону, как мне казалось, большого города, откуда-то раздались дребезжание и шум. Выскочив на середину дороги, я замахала руками, потому что была готова ехать куда угодно — даже как жертва дорожного происшествия. На улицу, кряхтя и спотыкаясь, выбралась «тойота», которая была старше Кремлевской стены. Заметив меня, водитель так шарахнул по тормозам, что чуть не стукнулся носом о лобовое стекло. Несмотря на то, что он был далеко, ехал медленно и мог меня сбить, только если бы нарочно это задумал, я чувствовала себя виноватой и побежала, чтобы его утешить. Человек, выскочивший из машины, от возбуждения шевелил огромными черными усами, размахивал руками и страстно лопотал что-то с жутким акцентом. Общий смысл пылкой речи был в том, что он уже лет двадцать мечтает подвезти меня, что как только он меня увидел, педаль тормоза сама врезалась в пол, а если я откажусь с ним ехать, он повесится на ближайшем дереве и его старушка мать до самой смерти будет меня проклинать.

Что мне еще было делать?

Я предупредила, что заплачу сто рублей, забралась в салон, пахнувший мокрой псиной, и мы умчались в сторону страшного, темного леса. На всякий случай я постоянно курила, чтобы при опасности ткнуть его в глаз сигаретой, и держала наготове зажигалку, подпалить усы, но мой спаситель молчал, вцепившись в баранку, и я в конце концов расслабилась. Прикрыв глаза, я откинулась на сиденье. Прошло не больше минуты, как на моей коленке была его ладонь — даже сквозь джинсы чувствовалось, какая у него горячая и тяжелая рука.

— Что?! — заверещала я. — Как вы посмели? Остановите машину!!!

Шофер-маньяк, сверкая золотыми зубами, оправдывался:

— Да ты че? Да ладно, нэ волнуйся… Да я нэчайно… Болшэ нэ буду…

Я и не волновалась, у меня была истерика: размахивая зажигалкой, я грозилась спалить машину, колотила его по голове, высовывалась в окно и орала: «Помогите, пожар!» Вроде я его напугала: он остановился, хрустнув тормозами, перегнулся через меня, распахнул дверь и, напоследок крикнув: «Псэхопатка! пошла на хрэн, вот ты кто!», уехал. Вслед ему я злобно проворчала: «Извращенец, скотина, член с усами, козлиная рожа», но ему-то было все равно — он ехал прочь, а я стояла посреди конца света.

Справа был дремучий лес, слева — то ли стройка, то ли свалка.

Жуть.

С одной стороны, я по уши в дерьме, возле глухой чащобы, по которой наверняка шастают дикие звери и беглые убийцы. Хотя, с другой стороны, это даже хорошо: везет мне, как утопленнице, счастья в личной жизни не видать, как дырку от собственной задницы, я бездарная и толстая, а потому у меня есть последняя возможность извиниться перед человечеством за свое ничтожное существование — уйти в глубь этого тревожного леса и отдаться на съедение диким зверям.

«Это истерика, детка», — сказала я сама себе и ушла за кустик. Спряталась. Открыла сумку — курить захотелось. Внутри что-то звякнуло. Я вспомнила, как забрала остатки наливки, несмотря на то, что сначала оставила бутылку под лавкой. Но вернулась.

«Возможно, не все так плохо…» — подумала я и одним махом допила то, что могло поместиться, самое меньшее, в полутора стаканах.

Первые секунд десять все было как раньше, потом в животе взорвалось, полыхнуло — меня бросило в жар, спина вспотела, волосы зашевелились. Как будто изнутри поставили горчичники, а по голове шарахнули томом Большой советской энциклопедии.

Мне стало наплевать не то что на лес и горькую долю, а даже на то, если бы я сейчас встретила вооруженного до зубов чеченского террориста с отрубленной головой под мышкой. Пнув кустик ногой, я вернулась на дорогу, и тут из леса показалась машина. Автомобиль звенел музыкой и рассекал фарами темноту. Я дернула рукой — машина остановилась. В небе вспыхнула звезда, и я поняла — это моя, счастливая звезда и нужно ловить ее, пока я еще, хоть и с трудом, стою на ногах. Собрав в кучу обаяние и сексуальность, я протопала к окошку, наклонилась и произнесла:

— Млдойчелвк, до чиссых пудов не пордборстите?

— О-о! — посмотрел на меня млдойчелвк и распахнул дверь.

Я шлепнулась на сиденье и проснулась только, когда меня мучительно, непобедимо затошнило. Я стала хвататься за горло, другой рукой прикрывая рот. Водитель притормозил, вышел из машины, открыл дверь, выволок меня наружу, отвел на обочину и, бережно перегнув, наклонил над травой. Меня рвало так искренне и ясно, как бывает только после первого в жизни перепоя. Временами, правда, мерещилось, что я вижу собственный желудок, но с каждым спазмом мне становилось настолько легче, что, казалось, лучше оставить здесь селезенку, но избавиться от всего того, что мешает мне держать голову выше колен и рассмотреть, в конце концов, того, кто держит меня за талию.

Последний раз сплюнув, я разогнулась, вытирая рот подорожником. Рядом со мной стоял мужчина лет тридцати. Хорошо одетый — желтый летний свитер и джинсы, симпатичный, доброжелательный брюнет с короткой стрижкой. Некоторое время мы разглядывали друг друга, потом я спросила:

— Вы ангел?

Он хмыкнул.

— Да. Что будем делать? — поинтересовался он.

— Чистить зубы. — Я отковыряла языком с зуба какую-то гадость и поняла, что сделаю все ради зубной щетки и умывальника.

— Поехали. — Он сел в машину, и я серьезно задумалась над тем, не встретила ли я любовь всей своей жизни.

Машина вжикнула и плавно тронулась. Мы ехали через тот же мрачный лес, но теперь он казался сказочным и дивным: мне было тепло, хорошо и спокойно.

Я гадала: может ли быть так, что вот этот распрекрасный мужчина в хорошей машине не женат и уже почти влюблен в меня? Может ли он оказаться тем, о ком я мечтала, и мой ли тип брюнеты с правильными чертами лица, красными «фольксвагенами» (марку я подсмотрела на руле — там был фирменный знак) и полированными ногтями? Ничего против брюнетов такого рода я не имела, поэтому настроилась так, чтобы он почувствовал исходящие от меня сексуальные флюиды и душевое тепло. Главное, не дышать на него, потому что во рту с каждой секундой становилось все гаже.

— Меня зовут Андрей, — сказал он, включая радио.

— Меня Вера. Перейдем на «ты»? Мне совесть не позволяет «выкать» человеку, который видел, как меня тошнит.

— Перейдем… — задумчиво согласился он, выворачивая машину по извилинам дороги. Посмотрел на меня краем глаза. — О чем ты думаешь? У тебя вид такой… созерцательный.

— Я думаю о том, сможешь ли ты содержать меня в чрезмерной роскоши, отправить мою маму в швейцарский санаторий, о том, сколько стоят новый «ягуар» и фарфоровые зубы у лучшего американского дантиста. А ты о чем думаешь?

— Я думаю о том, имеет ли смысл хранить тебя в холодильнике целиком или лучше разрубить на части.

Мне очень хотелось надеяться, что он шутит, но мы еще не выехали на большую дорогу, и мне стало как-то не по себе. Несмотря на то что Андрей секунду назад был мужчиной мечты, из американских триллеров я знала, что многие маньяки на первый взгляд похожи на мужчину мечты. А потом они в знак любви и признательности рубят тебя на куски и часть тебя хранят в холодильнике. Я отодвинулась и вцепилась в ручку дверцы:

— Ты серьезно?

— А ты?

— Я да.

— Кстати, у меня автоматическая блокировка дверей, так что отпусти ручку.

— А стекла непробиваемые?

Андрей посмотрел на меня настороженно:

— У тебя паранойя?

— Да, — вздохнула я, представляя, что будет, если выпрыгнуть из машины на скорости сто километров в час.

— Ха-ха. — Я была готова убить его за этот смех, казавшийся мне хохотом психопата. Он потрепал меня по руке. — Через две минуты выедем на проспект, если захочешь — пересядешь в такси.

Я заискивающе улыбнулась:

— А! Ты пошутил, да?

— Нет, ну что ты, разве ты не заметила окровавленный топор на заднем сиденье?

Самое ужасное, что я обернулась. Оставшуюся часть пути я корчилась от стыда, делая вид, что рассматриваю ночной город.

Глава 3

Приехали в четыре ночи. Мы были в районе метро «Аэропорт», в тихом переулке с кирпичными домами и стояли возле стеклянного подъезда. Андрей заглушил мотор.

— Ты поднимешься или тебе вынести банку с водой?

Он мне нравился, несмотря на фильмы о маньяках, и я рискнула. Мы поднялись на третий этаж и очутились в холле с пальмой и какими-то цветочками. На двери его квартиры висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ!». Запиралась она, самое меньшее, на тридцать замков. Если бы сюда пробрался грабитель, он бы подумал: «Да ну в жопу» — и пошел бы домой спать, потому что Андрей, имея все ключи, вскрывал этот ларец минут десять.

— Ты что, олигарх? Или продаешь наркотики?

Расковыривая очередной замок, он пробурчал:

— Нет, у меня дома склад оружия.

Когда мы наконец попали внутрь, оказалось, что квартира удивительная: картины, стены — где из кирпича, кое-где крашеные, а на некоторых, там, где не было картин, от потолка до пола висели узорчатые ковры. Было много всяких необычных штуковин: кованые лампы, затейливые шторы, кухня, сделанная так, как выглядели кухни в рыцарских замках — со всякими медными сковородками на стенках… Я сказала что-то вроде «ух ты!» и спросила, сколько здесь было комнат до ремонта. Андрей пояснил, что было четыре, но маленькие и неудобные, а теперь осталась одна.

— Замки из-за картин, — пояснил он. — Некоторые очень ценные. Ванная там. — Он показал на стену из полупрозрачных плиток.

Я почистила зубы, умылась жидким мылом с запахом грейпфрута, причесалась…

Оглянувшись на дверь, выдвинула ящик мойдодыра — в нем были ушные палочки, вата, лекарства и стеклянный флакон с хвойным бальзамом. В соседнем отделении лежали маникюрный набор, влажные салфетки, двенадцать журналов «Хастлер», три «Плейбоя» и какой-то французский порножурнал с постерами лобков — очень откровенный, крем для загара, автозагар, маленькое полотенце с бегемотом и коробка презервативов на сто штук — на три четверти пустая. «Ага», — подумала я и влезла в другой ящик, но там, кроме полотенец и пузырьков с шампунями-гелями, мятного освежителя воздуха за двести сорок рублей, ничего интересного не обнаружилось.

Осторожно закрыв дверцу, чтобы не хлопнуть и не выдать непристойное любопытство, я выключила воду, поправила прическу — то, что от нее осталось, — и вышла наружу.

— Ну что, я поехала? — спросила я, рассчитывая на то, что Андрей скажет «что ты, что ты, побудь еще».

— Я тебя отвезу. — Он встал и положил в карман ключи от машины.

— Ты уверен? — Про себя-то я обрадовалась, но вслух зачем-то проявила идиотскую, надуманную вежливость — вроде я такая приличная и независимая, что пешком дойду куда угодно, лишь бы не быть в тягость.

— Уверен, — он уже шел к выходу, — если мы заедем выпить кофе.

— Куда? — кричала я из коридора на лестничную клетку.

— Куда захотим. — Он вставил ключ в дверь. — Ты идешь?

У меня дома три будильника: один старый, круглый, с бубенчиками, второй — обычный электрический, а третий орет: «Вставай! вставай! пора на работу!» На ночь я завожу радио и ставлю телек на таймер — на полную громкость. Первый будильник звенит в 7.30, второй пищит в 7.45, третий в 7.50, следующим подключается шепелявое радио, а добивают меня вопли утренних телеведущих.

Я вскакиваю злая на весь мир, опускаю в кухне жалюзи, прихожу в бешенство от программы «Доброе утро», потому что утро не может быть добрым, сплю по дороге на работу и ненавижу солнце, которое светит в окно у моего компьютера.

Но пока мы ехали с Андреем в машине и пока я смотрела на то, что всю жизнь для меня было пыткой — на уходящую ночь, на предрассветное, карамельное небо, на редкие облака — чистые, свежие, кучерявые, на яркую, умытую листву… мне — от всего этого — стало так хорошо и радостно, что усталость как рукой сняло. Мне захотелось уважить это единственное приятное в моей жизни утро — встретить зарю, посмотреть, как первые лучи согревают траву и деревья, как в окнах отражается солнце, послушать, как чирикают птицы, которых не глушит шум города, как исчезает сырой туман и появляется душный московский смог…

— Ты не хочешь прокатиться до Воробьевых гор, посмотреть на рассвет? — спросил Андрей.

Я даже поперхнулась:

— Кха-кха… Я что, так громко думала?

— То есть? — повернулся ко мне он.

— Представь себе, я как раз углубилась в сантименты на тему рассвета, первого солнечного лучика, прыгающего по листочкам и цветочкам… ну все такое… И мне совершенно не хочется спать.

— Ты так странно говоришь об этом, как будто стесняешься, — заметил Андрей.

— Не стесняюсь, — обиделась я. — Просто если я дам себе волю, то обязательно приду к выводу, что «вот природа — вечная благость, открывает человеку изначальную чистоту и красоту, красоту естественного и девственного мира, в то время как люди убивают друг друга, обманывают, разжигают войны и предаются порокам…». Для меня удариться в крайность как высморкаться. Поэтому приходится одергивать саму себя всякими циничными замечаниями.

— Ну ладно. — Андрей вздохнул так, словно ему больно стало от моей глупости. — Едем наслаждаться девственной природой?

— Едем, конечно, — закивала я.

По пустому городу мы доехали до Университета минут за пятнадцать. Солнце уже потихоньку всходило: облокотившись о парапет смотровой площадки, мы молча смотрели, как облака становятся золотистыми и малиновыми, как блестят вспотевшие листья, дым из заводских труб багровеет, синие здания и мрачные, темные крыши желтеют, а в окнах бултыхаются слепящие лучи.

— Красиво, — сказал Андрей.

— Ага, — согласилась я, поежившись. — Безумно. Но, знаешь, иногда, когда я смотрю на эту красоту, мне становиться… страшно… Не то чтобы страшно, но как-то не по себе. Когда смотришь на рассвет, такое ощущение… все как будто начинается заново. Все в тебе будоражится, и ты словно против себя — бессознательно — веришь в то, что этот день будет особенным, что с него все начнется… Ну там — все мечты сбудутся, все желания исполнятся, а ты станешь самым сильным, смелым, красивым. И я боюсь того, что когда-нибудь так закручусь в этой суете, так увязну в рутине, что посмотрю на все это и подумаю: «Ну и что? Солнце встанет, и начнется день, похожий на вчерашний и на завтрашний, все будет как обычно и ничего не изменится. Чему радоваться-то?» Вот.

— Это страшно?

— Страшно. Для меня. А для тебя — нет? С тобой такого не бывает?

Андрей пожал плечами:

— Со всеми бывает. Просто не все об этом думают. Я, например, не очень часто. Не потому, что не чувствую, а потому, что мне даже задуматься некогда.

— Вот! — воскликнула я. — Об этом я и говорю!

Он задумался. Мне казалось, он хочет что-то сказать, что-то серьезное и решительное, поэтому я молчала, не перебивая ход его мыслей. Выкурив вторую сигарету, Андрей заявил:

— Слушай, Вера.

— Слушаю, Андрей, — ответила я, потому что он снова замолчал.

Он посмотрел на меня:

— Поехали к морю.

Такого предложения я не ожидала, поэтому спросила удивленно и как-то подавленно:

— А… когда?

— Сейчас.

— Как это сейчас? — совсем растерялась я.

Он ухмыльнулся:

— Вот так. Садимся в машину, снимаем с карты деньги и едем.

— А-аа… — ответить-то мне было нечего.

— Что «а-аа»? — возбудился Андрей. — Все просто, как валенки. Тебе никогда не хотелось взять вот так и сорваться с места: не задумываясь о том, что ты должна сделать завтра, с кем обязана переговорить сегодня и кто тебя ждет вечером? Плюнуть на все и сделать то, что действительно хочешь? Я, например, столько раз мечтал вот так уехать по прямой, пока не приеду куда-нибудь, чтобы побыть вдали от всей этой мясорубки. Но ни разу не делал. Потому что у меня не было поддержки.

— А теперь что — есть? И это типа я?

— Типа есть и типа ты, — передразнил он. — Главное — уехать. Отоспимся за городом, в подмосковном санатории, ночью выедем — не так жарко, а на следующий день будем в Крыму.

Конечно, я задумалась — и не на шутку — о том, может ли Андрей быть торговцем внутренними органами или работорговцем… Вспомнила хронику «Дорожного патруля» и «Петровки 38», несколько передач из цикла «Всемирные маньяки»… но почему-то, несмотря на всю мою чудовищную мнительность и настороженность, несмотря на то что я даже в подъезд не захожу с неизвестными… я не то чтобы решала для себя — ехать или оставаться, а я уже грелась на побережье, объедалась креветками, пила молодое вино, плескалась в соленой, терпкой воде и лежала ночью на пляже, уставившись в густое звездное небо.

— А что делать с купальником и всякими там полотенцами? — спросила я.

— По дороге купим, — обрадовался Андрей и открыл машину.

Глава 4

Выбравшись со смотровой, мы еле-еле нашли банкомат в каком-то задристанном супермаркете. Потом отправились на заправку, под завязку наполнили бак, там же выпили кофе и съели по две только что выпеченных булки: я с мясом и шпинатом и с яблоками в корице, а Андрей — обе с сыром. У прилавка я подружилась с кассиршей: какой-то молодой человек в о-оочень стильном замшевом пиджаке орал на нее за то, что ему вместо десяти рублей бумажкой выдают пять двухрублевых монет. Он отпихивал мелочь, возмущаясь: «Что я буду с этим делать!» Вроде это не деньги. Я отдала ему десятку, а себе забрала монетки, и мы с кассиршей обменялись таким понимающим взглядом, словно разложили этого пижона на косточки и хрящики. За такое единомыслие она угостила меня шоколадкой. Невкусной — соевой, но внимание было приятно.

Дождавшись открытия спортивного магазина, мы выбрали мне розовый вязаный купальник с бисером, красный сарафан с узором из болотно-черно-белых то ли цветов, то ли листьев. Он так спортивно облипал грудь и попку, что я сама себе чертовски понравилась и не захотела надевать старую одежду. Еще мы купили мне сандалии — простенькие, но удобные и легкие, и Андрею — плавки, два полотенца, и шорты. Перед уходом я заметила неприхотливое белое платьице: его уценили вполовину за то, что на нем была маленькая дырка, и мы его тоже купили — оно было сшито будто на меня, а дырку я решила по случаю заклеить скотчем.

По дороге я все это раз семьсот пересмотрела, оторвала бирки, аккуратно сложила в сумку и, наверное, две тысячи раз покрасовалась перед зеркалом. В зеркале были видны только плечи и — если подпрыгнуть на сиденье — грудь. Вообразив, как я буду прогуливаться в новых нарядах по набережной и какое впечатление произведу на окружающих, я замечталась, расслабилась и почти что заснула. Андрей мстительно ущипнул меня за локоть, потребовав сочувствия к тому, что он за рулем и тоже хочет спать, и все остальное время я боролась с глазами, ставшими невероятно клейкими и тяжелыми. Иногда я пыталась шутить, но Андрей заявил, что чувство юмора у меня вышло из строя. Я обиделась и заткнулась.

Ехали мы мучительно — часа два выбирались из Москвы, застряли на кольцевой, влезли в чудовищную пробку в каком-то пригороде, долго тащились от светофора к светофору, а едва вырвались из пригорода, угодили на какие-то дорожно-транспортные работы и не меньше часа тряслись по обочине за колонной дачников, перегруженных диванами, тумбочками и столами. Андрей время от времени забывал, что мы не разговариваем, и разражался проникновенной речью в честь того, что ехать, мол, два часа, а мы уже третий час кочевряжимся, а никак от Москвы не оторвемся, и не зря, видите ли, придумали поезда и самолеты, на которых мы лучше бы поехали или полетели, и бензин он залил какой-то не такой, от которого машина чихает, и от чипсов у него желудок болит, и от кофе во рту кисло… Но как только пробки, дорожно-транспортные ловушки, дачники и фуры рассеялись, Андрей оживился, выключил кондиционер, открыл окно и поехал веселее.

Наконец, после веселенькой таблички «Дом отдыха ПОЛЯНЫ — мы рады вам», мы свернули и запрыгали по проселочной дороге. В конце дороги был забор с ржавыми воротами, причем за воротами дорога отчего-то стала асфальтовой. Она упиралась в кирпичное пятиэтажное здание. От него в лес тянулась дорожка, позже оказалось, что за ней, через опушку — пригорок, с которого открывается обворожительный вид на долину. Внизу раскинулась деревушка с уютными, хорошенькими домами, окруженными садиками, вдоль долины струилась речка, а за ней темнел еловый лес.

Пока я любовалась и умилялась, Андрей, чертыхаясь, убирался в машине: собирал в пакет бутылки из-под лимонада, салфетки, фантики от леденцов, упаковки от чипсов, газеты, пустые сигаретные пачки, обертки от шоколадных батончиков — все, что мы накупили для бессонницы.

— Слушай, — волновался он. — Ты это что, специально? Мне же теперь машину проще поменять, чем всю эту дрянь отсюда вытряхнуть?

— Хочешь, я повытряхиваю? — предложила я, дождавшись, пока он соберет весь мусор в пакет.

Андрей размахнулся, чтобы выкинуть пакет в кусты, передумал, швырнул его в багажник, недовольно махнул рукой и сказал:

— Пойдем, а?

— Я чувствую с твоей стороны враждебность, — заметила я.

— У женщин, говорят, обостренная интуиция, — огрызнулся он.

— А у тебя маниакально-депрессивный психоз на почве мастурбации, — отомстила я.

— Ты меня первый день знаешь.

Тут мы подошли к пятиэтажному кирпичному зданию, и Андрей потянул широкую стеклянную дверь.

— А я рылась у тебя в шкафу! — злорадствовала я.

— В ванной? — Андрей отпустил дверь и обернулся.

Я кивнула, ехидно улыбаясь.

— А это не мое. — Он нисколько не смутился. — Это у меня друг забыл.

— Ага…

Но Андрей снова распахнул дверь, протолкнул меня внутрь, и к нам тут же подлетела девушка лет сорока с платиновой шевелюрой в стиле мадам Помпадур и громадным бюстом.

— Здравствуйте, добро пожаловать! — приветствовала она, фальшиво улыбаясь. — Вы собираетесь у нас отдохнуть?

— Нет, — буркнул Андрей. — Мы собираемся заняться бурным, продолжительным сексом…

— Анальным, — поддакнула я.

У дамы неприятно отвисла нижняя губа, но, увидев в руке Андрея толстый бумажник, она вернула лицу радушное выражение и провела нас к стойке администратора. Над стойкой красовались большие электронные часы с зеленым циферблатом. Они показывали 15.09. Андрей очередной раз обругал пробки, поворчал на тему отсутствия у нас скоростных дорог, швырнул наши паспорта и потребовал, чтобы нас побыстрее поселили. Записав фамилии, «Помпадур» еще раз сверкнула фиксами, лицемерно пожелала хорошего вечера и вручила ключ с крупным деревянным буйком.

Наша комната была на третьем этаже, и, пока мы поднимались, я размышляла, не является ли для меня оскорблением, что мы будем жить в одном номере. С одной стороны, платить за две комнаты, возможно, дорого, но как мы будем спать в одной постели, если у нас ничего не было, и значит ли это то, что Андрей воспользуется обстановкой… Э-ээ… То есть я сама… в определенном смысле… воображала… конечно… пару раз — по дороге вот сюда… как мы будем пользоваться обстановкой… г-мм… но все это представлялось романтическим порывом под покровом южной ночи, где-нибудь в номере с видом на море, а… В общем-то я без комплексов, то есть с кучей комплексов, но если выпить…

Я поняла, что с помощью всех этих «если да кабы» сомнений не разрешу, и обратилась к Андрею тоненьким срывающимся голоском:

— А мы что, будем спать в одной комнате?

Он повернулся ко мне:

— Нет…

Я облегченно выдохнула.

— Я буду спать в номере, а ты — в коридоре. Или в холле, — закончил он.

— А! — кивнула я. — Тогда я спокойна.

— А ты не думаешь ли, — Андрей сощурил глаза, — что я собираюсь тебя… гм… окрутить?

— Это ты про секс? — спросила я, невинно хлопая глазами.

— Про него.

Я встряхнула плечами:

— Не знаю даже. У меня есть некоторые предположения о том, чем занимаются мужчина и женщина, лежа в кровати. Не уверена, что это всегда можно назвать сексом. Ты уж извини, просто у меня мало опыта по спанью в одной постели с незнакомыми мужчинами. Встретились бы мы лет через двадцать…

В это время он открыл номер, в нем были две койки, через тумбочку.

— Учти, — заметил Андрей, швыряя сумку. — Я имею привычку ходить во сне, залезать в постель к незнакомым женщинам и овладевать ими в извращенной форме.

В это время я уже улеглась на одеяло, обняла подушку и закрыла глаза.

— Ради бога… — буркнула я и отключилась.

Глава 5

Я проснулась от кошмара, мне снилось все, что может свести человека с ума. Я вскочила и, не раздумывая над своими поступками, побежала в ванную. Наглотавшись ледяной воды из-под крана, я включила душ и встала под прохладную воду, чтобы очиститься от дурных сновидений. Пока все ужасы до последнего не исчезли в стоке, я стояла в ванной, несмотря на то, что глаза слипались, а ноги устало дрожали. Наконец я завернулась в толстое махровое полотенце, осторожно, в темноте, пробралась в комнату и нащупала на тумбочке сигареты. За толстыми бордовыми шторами смеркалось — солнце почти зашло и небо уже затягивала темень. Часы показывали девять вечера, значит, мы проспали шесть часов. Я уселась с ногами в кресло, закурила.

— Ты что, не спишь? — послышалось с кровати Андрея.

— Сплю, — ответила я шепотом.

— А… И что тебе снится?

— Кошмарный ужас, я чуть не умерла со страха.

— О чем?

— Не хочу вспоминать. — Я потушила сигарету и села к нему на кровать.

Если бы я родилась лет двести или триста назад… меня либо закидали бы камнями, либо обо мне бы ходили легенды, как о Маргарите Валуа. Если я нахожусь в комнате с прекрасным и голым мужчиной, даже если знаю его полдня, то как-то не выходит удержаться от всяких мыслей… Мама, правда, таких легендарных личностей называет емко и выразительно — на букву «б», но я делаю вид, что она просто ничего не понимает в современной жизни. Капризная женская логика: еще шесть часов назад я волновалась, что буду спать в одной комнате с мужчиной, но теперь — когда на меня никто не покушался, предложила сама:

— Можно я полежу рядом с тобой?

— Ты что, меня соблазняешь? — Он поднял голову.

— Еще не знаю. Может быть.

Я легла к нему под одеяло — прямо в полотенце. В полотенце лежать неудобно, оно сбивается на один бок, перетягивая правую грудь на лопатку, и застревает где-нибудь на талии или на животе. Снять его я не решилась. Мы лежали не шевелясь, а потом губы Андрея оказались на моей щеке. Сначала они просто касались, а потом я повернулась к нему, и мы поцеловались. Осторожно — без языков: мы просто трогали друг друга ртами, прислушиваясь к ощущениям. Мне понравилось, я взяла его нижнюю губу в свои и нежно потянула. Он тут же ответил, прижав мои губы своими, и через секунду мы медленно, но увлеченно целовали друг друга.

Он обнимал меня, стягивая полотенце со спины, и скоро мы уже переплетались, не зная, с чего начать. Нам обоим не терпелось, но мы боялись спешить, чтобы не спугнуть это чувство — внезапной, жаркой и захватывающей страсти, которая упала на нас, как бомба. Хотелось большего, но то, что мы уже делали, было так приятно, что мы хватали, обнимали, прикусывали и царапали друг друга, как подростки, первый раз оказавшиеся в квартире без родителей. Вдруг он случайно попал в меня, и я вся как будто взлетела: мне стало так легко и благостно, что мир внешний и внутренний перемешались, слившись в то, что я чувствовала сейчас. Один раз стало неудобно, он так навалился, что меня словно парализовало, и это чуть не испортило впечатление. Я сначала боялась оборвать все замечанием, а потом слишком резко вывернулась, в другое мгновение мне стало так хорошо, что даже в висках застучало, потом он прошептал: «Я больше не могу…», а я вместо ответа вцепилась в его спину, притянулась, закрыла глаза, и нас как будто снесло лавиной, от которой под моими опущенными веками разрывались какие-то розовые и голубые пятна.

Мы, наверное, минут десять пролежали без движения — как были, но меня заставили пошевелиться затекшая нога и занемевшая мышца в ягодице. Я поцеловала Андрея в шею и в левый угол рта, выползла из-под него и легла на бок, подперев щеку рукой.

— Э-ээ… — Он повернулся ко мне с идиотской улыбкой человека, натрахавшегося до полусмерти. Не пойму до сих пор, почему у людей, только что отзанимавшихся сексом, такой глупо-радостный вид, что всегда можно точно сказать, что они самое большее час назад стонали, кряхтели и облизывали друг дружку? Может, это от передоза какого-нибудь эндорфина или другого фермента, ответственного за счастье? — Ты не могла бы найти… здесь где-то валяется мой паспорт… и посмотреть, как меня зовут, сколько мне лет и откуда я?

— А ты разве не юный и прекрасный бог любви? — засмеялась я. Хотя смеяться-то особенного повода не было, просто я в это время тоже подчинялась исключительно половым гормонам, заставившим мои губы растянуться до ушей.

А потом мы пошли купаться на речку. Вокруг не было ни души, и мы плавали голые. Странная вещь: ты всего лишь снимаешь трусики, а тело ощущает себя так, словно освобождается, самое меньшее, от овчинного тулупа. Кожа дышит легко и свободно, плечи расправляются, и все как будто оживает, крепнет, разглаживается. Жаль, что я не нудист.

В гостиницу мы вернулись голодные, как футболисты после тренировки. Я побежала в душ, а Андрей сказал, что пойдет закажет обед в местном ресторане. Было всего одиннадцать ночи, а мне казалось, что уже завтрашний вечер — таким долгим и необычным был сегодняшний день.

Только я вытерлась и натянула сарафан, стукнула дверь, и вошел Андрей. Он был… то ли обеспокоенный, то ли вымотавшийся. Какой-то неправильный.

— Пойдем ужинать. — Он все-таки обнял меня и поцеловал в губы… так, что я обхватила его ягодицы ладонями и с намеком кивнула на разоблаченные кровати.

— Нет, нет, — высвободился он. — Я же мужчина в самом закате сил… Чаще раза в неделю у меня не получается.

— Можно руками, — хищно улыбнулась я. — Я готова на все…

— Пойдем, пойдем. — Андрей заторопился. — Я тут должен тебе кое-что сказать

— Ой, милый, — я потупила глаза, — неужели так скоро? Как ты думаешь, я понравлюсь твоей маме?..

Но мы уже шли по коридору, и он, не оборачиваясь, показал мне «фак».

Пока нам готовили, я выжидающе смотрела на Андрея, а он откашливался и мямлил:

— Ну, значит… вот… э-ээ…

— Слушай, — предисловие явно затянулось, — ты что, женат?

— Хуже, — ответил он, вцепившись в вилку.

— Та-ак… — Я насторожилась: он был серьезен. — Давай не тяни и говори все как есть.

— Понимаешь… — Он опять задумался.

— Надоело! — крикнула я так, что люди за соседними столиками вздрогнули.

— Ладно-ладно, — замахал Андрей руками. — Значит, так, — начал он скороговоркой. — Я понимаю, все это выглядит немного странно, но, поверь, я тебе не вру. Короче… Мне позвонили и назначили встречу с одним спонсором того проекта, которым я занимаюсь. Он дает «добро», но мне завтра в десять утра надо с ним позавтракать и обо всем договориться.

Он еще долго… не то чтобы долго — некоторое время… объяснял, как ему все это важно, но я его почти не слышала. Для меня все его слова значили одно: он подцепил доступную, глупую, неприхотливую бабу, которой запросто можно наобещать кучу всего, увезти на побережье, а довезти до подмосковного санатория, отодрать, а потом вернуть обратно и помахать ручкой: «Детка, было неплохо, спасибо за компанию». Неужели, неужели все это про меня? Как все пошло! Пошло!

Глупо, конечно, было рассчитывать на то, что мы с Андреем поженимся и умрем в один день, но после моей торжественной присяги у подножия лавочки, после желания начать все заново и после того, как Андрей показался мне даром судьбы — знаком того, что мои клятвы не прошли даром… Это был такой облом, как будто мне сказали, что у меня рак.

Я так надеялась, что главное — положительное мышление, главное — думать, что все будет хорошо, и тогда все действительно будет хорошо, а тут… этот козел!

Мне стало так жалко себя, что на глаза навернулись слезы — тяжелые, горячие слезы самосожаления. Я попыталась сдержаться, чтобы вроде сохранить гордый вид, но, подумав, что гордый вид мне теперь совершенно ни к чему и что если он имел наглость так бессовестно меня обидеть, то и я не стану сдерживаться. В искренних чувствах нет ничего постыдного.

Я разрыдалась. Соседи исподтишка косились на нас, но мне было не то что наплевать, а уже даже нравилось, что все обращают на нас внимание. Да так, что даже видавшая виды официантка прибежала с рулоном салфеток. Андрей бегал вокруг меня, уговаривал, несколько раз пытался обнять, но я хлопала его по руке с воплями:

— Отстань от меня, не-на-ви-жу!!!

— Что с тобой? Что? Ну… Успокойся… Прошу тебя… Я не хотел… Ну что тебе везде враги мерещатся?

Но я не внимала ему и ревела, обещая себе выплакаться до последней капли. Он наконец раздраженно взмахнул руками и вскрикнул:

— Ну что такого я тебе сделал?

Я вскочила и закричала на весь ресторан:

— Ни-че-го!!! Ты просто разрушил мои мечты! Лучше бы я умерла в этом лесу или ушла жить к лесничему, который бы всю жизнь меня боготворил за то, что я знаю, как пишется слово «корпорация»! А вместо этого я, как дура, рыдаю из-за того, что меня… о-оо!.. какой-то… которому что — я, что — табурет, все равно! Просто я немного лучше проститутки! Да?!

Андрей рухнул на стул, схватившись за голову, а обслуга и посетители смотрел на нас, как на героев шоу «Семейка Осборнов».

— Чего вылупились? — набросилась я на них. — Своих забот не хватает?

Но мне уже надоело рыдать: я села, выпила залпом стакан колы и попыталась салфетками вытереть лицо, которое от слез все как будто съежилось. Пока я приводила себя в порядок, Андрей защищался.

— Ты слишком нервно все воспринимаешь. То, что ты такая чуткая, это, конечно, хорошо, но тогда ты должна чувствовать и то, что я тебя не обманываю. Если бы я врал, это было бы ясно с самого начала. Все, что я говорил вчера, — подписываюсь под каждым словом, но я начал новое дело и, честно говоря, никак не ожидал, что этот человек так быстро согласится. А от него зависит будущее, причем твое тоже. Я тебе хочу кое-что предложить.

— Что? — Я высморкалась так зычно, что Андрей содрогнулся. — Хорошо оплачиваемую работу в странах дальнего зарубежья без интима?

— Нет! Намного круче и вообще из другой оперы.

— И что же? — Мне казалось, что я спросила язвительно, а на самом деле — взвизгнула.

— Пока не скажу.

— Ха! — возмутилась я. — Фигня все это! Фигня! Нашел дуру! Все! — я поднялась, отшвырнув стул. — Пока!

Я бросилась — не пошла, а именно бросилась к выходу, но Андрей меня догнал, и, как ни странно, через полчаса уговоров и клятв мы помирились. Во-первых, я решила — если он тратит столько времени, чтобы наладить со мной отношения, значит, я ему небезразлична. Потом он изложил мне свою теорию «не говори гоп, пока не перепрыгнешь» — в смысле, что он не рассказывает о недоделанных делах, и это касается загадочного предложения. И в конце концов, он уломал меня поехать туда, куда мы собирались вместе. Извинившись еще раз сто, он пояснил, что после встречи со спонсором ему придется улаживать миллиард дел и что он не успеет приехать за мной в Коктебель, но обязательно встретит в Москве — если я ему, конечно, позвоню и предупрежу. Андрей сказал, что от ближайшего вокзала — из Тулы, до Феодосии ехать день, что он купит билет, одолжит денег и будет ждать меня в Москве. Поезд через два часа, мы успеем взять билет, и, вообще, все прекрасно и замечательно. Я согласилась — так, словно сделала ему одолжение, но это от нервов. Мы собрались, рассчитались и уехали.

Глава 6

По дороге на вокзал Андрей что-то рассказывал о месте, куда он советует поехать, о том, где там лучше жить, есть, загорать и на чью дачу я могу зайти, чтобы передать от него привет. А я молчала и думала о том, что, как ни странно, никакого романтического восторга не испытываю. Андрей казался старым другом, давнишним знакомым — надежным, удобными, приноровившимся ко мне, как старый, любимый диван. То, что случилось вчера, было замечательно, но отчего-то поутру я принимала это не как шаг навстречу вечной любви, а так, словно это было экспресс-знакомством, преодолением какого-то душевного барьера, позволявшего мне сейчас ощущать Андрея как старого друга, а не как нового любовника.

— А, ты еще здесь? — Андрей остановил машину. — Приехали. Чего молчишь — худое задумала?

— А-а! Что? — очнулась я. — Да… Нет… Я вот чего… Ты не мог бы выйти на минутку и отвернуться, пока я угоню твою машину?

— Давай вываливайся, а то достанется тебе билет на товарняк до Магадана…

Мы купили билет до Феодосии, откуда я на такси поеду в Коктебель. Я отправила Андрея, убедив его, что дожидаться поезда не имеет смысла, уселась на сумку с одеждой, и душа моя наполнилась ликованием. Все было прекрасным и дружелюбным: люди, рельсы, собаки, ларек с квасом — все это было частью приключения, захватывающего, увлекательного. Все это пахло вокзалом, и теплым летним вечером, и переменами, и рельсами, и колесами — тем, что обычно так приятно вдыхать на перроне, потому что все это — начало путешествия.

И я счастлива. Счастлива, потому что за один с половиной день в моей жизни произошло столько всего, сколько не бывало и за год. А еще оттого, что я скоро лягу в купе на верхнюю полку, и все плохое останется позади, а все хорошее дожидается меня там, где плещутся волны, где пахнет кипарисами и розами, где небо синее, бесконечное и где ночью видно все звезды.

Всю жизнь… взрослую жизнь… я доказываю сама себе, что я — умная, проницательная, искушенная и опытная женщина. Вроде бы я знаю, что мне нужно… но каждый раз, с очередной ошибкой, с каждым новым типом, оказавшимся бездельником, пьяницей, блудливым сукиным сыном, умником, скрягой, идиотом, занудой, импотентом… каждый раз я всего-навсего узнаю, что мне «уж точно не нужно».

Если он уже не содержанец, не зануда, не импотент, не жадина, то обжора, или алкоголик, или кусает за соски так, словно это орехи, или каждый день звонит с работы, чтобы остаться в офисе на ночь, потому что не закончил какой-то долбанутый проект… А если он симпатичный и не бабник, значит, он близорукий фанат черно-белых фильмов эпохи Третьего рейха, или сайентологии, или тантрического секса.

Как было замечательно, пока я была юной, глупой и наивной!

Я просто любила какого-нибудь придурка, потому что он был красивым, наглым, хорошо одевался, швырял последними деньгами и дрался на танцах. Я обожала их — самых порочных, маргинальных, наглых, бессовестных, невежливых, эгоистичных мужчин. И я была счастлива, потому что металась, страдала, рыдала, восторгалась, ругалась, мне было, чем удивить подружек и чем огорчить маму… Я жила как жила, без оглядки и терзаний — хороший он человек, плохой, надежный там или порядочный, пока меня не осенило, что я иду, блин, по рукам отщепенцев.

Я развернулась на сто восемьдесят градусов и чуть было не вышла замуж за самого положительного мужчину на свете — за Толю, ставшего четыре года назад логичным завершением всех моих любовных передряг. Я могла стать процветающей женой многообещающего специалиста, завидного семьянина и целеустремленного молодого человека. Но, к сожалению, — как выяснилось через полгода — от всего этого меня тошнит.

Толя… Мы познакомились в гостях у подружки. У меня были жуткие, мучительные «критические дни», поэтому я тихо сидела в самом удобном кресле, переваривала «Нурофен», а лицо у меня было возвышенное и чуждое суеты. Мы разговорились на какие-то вялые и культурные темы: я была так спокойна и рассудительна, что он пригласил меня назавтра погулять.

К тому времени я каждый вечер клялась себе начать новый день с серьезных намерений: не знакомиться в лифтах, не задавать дурацкие вопросы, не ходить на свидания в майке с Микки-Маусом, не напиваться до пузырей в присутственных местах, не выкладывать на стол из сумочки тампоны и прокладки, не называть член хуем и не тушить сигареты в чашки. Но после всех этих клятв и твердых решений мне тут же встречался какой-нибудь подонок, с которым я знакомилась в лифте, напивалась в присутственном месте, называла хуем все, что видела…

И когда мы встретились с Толей, я на полном серьезе готовилась «стать человеком»: одуматься и найти хорошего парня, повыситься в должности, записаться на курсы «История искусств» и в школу вождения. Я купила строгую черную водолазку, прямую юбку по колено, туфли на каблуке — и вошла в роль преуспевающей, деловитой, здравомыслящей молодой женщины.

Толя заехал ко мне на новой васильковой «мазде», вышел из машины, распахнул дверь. Я уселась, кокетливо взмахнув полой пальто, вдохнула сандаловый ароматизатор и почувствовала себя героиней «Мелроуз Плейс». Мы поужинали в японском ресторане, и я чуть было все не испортила — переборщила с саке. Спьяну мне показалось — для того чтобы вечер стал незабываемым, не хватает лишь бурного секса. Уже было собравшись волочь Толю домой, я одумалась — он не бросал на меня огненных взоров и не делал намеков. Вел себя так благопристойно, что я решила крепиться в предвкушении лучшей жизни.

Лучше бы я тогда с ним сразу переспала и забыла обо всем…

Такое вот ухаживание — рестораны, культурная программа — длилось неделю. Потом он решился. Я пригласила его в гости, Толя привез вино, мидии, сыр, фрукты, конфеты с марципаном. Пока мы распивали «Бордо 1994» (дорогая штука! — я потом специально посмотрела в магазине, сколько оно стоит, и поняла, почему он купил всего бутылку), я уходила в ванную, доставала из тазика московский коньяк, делала щедрый глоток, полоскала рот и возвращалась к ухажеру. Наконец, я стала ему фривольно подмигивать, смотреть из-под ресниц, надувать губки, и до Толи, слава богу, дошло — пора действовать.

Мы очень долго целовались. Хорошо, но очень-очень долго. Потом он отнес меня — на руках! — в кровать, выключил свет, и началось раздевание. Более затейливого способа снять одежду я не встречала. Уложив меня в постель, он сначала лег рядом, забросив на меня ногу, и, не прекращая поцелуев, снял с меня водолазку. Потом расстегнул — не отрываясь от моих губ — рубашку, вынырнул из рукавов. Лаская мой живот, стянул юбку… На все это ушло минут пятнадцать… а дальше пошло мучительное расставание с брюками, носками и трусами. За это время у меня замерзли ноги и руки: я-то была почти голая, в трусах и лифчике, и я лежала, совершенно не сексуально ожидая, «когда же мы спрячемся под одеяло!».

Проявив чудеса акробатики, Толя в конце концов сбросил с себя все это барахло, так чтобы я не заметила его в отдельных деталях туалета, накинул одеяло и снова взялся за поцелуи. Правда, он уже изо всех сил хватал меня за грудь и задницу. Не выдержав, я стянула трусы — с обоих — и прилепилась к нему так, чтобы он поскорее врубился, что я хочу самой что ни на есть интимной близости. Но сбить его с пути не удалось: пока он меня всю не облизал, не восхитился каждой частью тела: «Какая ты распрекрасная! ох-ах!»… ничего не началось. Толя все время нашептывал: «Погоди, не спеши» — и чуть было не довел меня до истерики. Несколько раз мне хотелось вскочить и заорать: «Давай же быстрее, придурок, втыкай в меня свою кочерыжку, не могу больше!..» Но я сдерживалась, рассчитывая на то, что в дальнейшем таких невыносимых прелюдий не будет. Тем более что мне не доставило никакого удовольствия ни облизывание груди, ни поцелуи в ухо, и я вообще уже не знала, нужен мне этот злополучный секс или ну его на фиг. Решив, что все-таки нужен — чисто для здоровья, я покорилась и валялась, считая слонов.

Потом он все время сдерживался, куда-то меня разворачивал, что-то придумывал — вроде того, чтобы выскочить из меня и поцеловать всякие интимные области… А когда все это прекратилось, Толя сразу же побежал в душ и по дороге поглядел на часы. Он заметил, что я это увидела, и отмазался тем, что «вот, мы два часа занимались любовью, а прошло все как одно волшебное мгновение», но я-то поняла — Толя засекал время. Типа — он гигант секса. Я долго валялась, курила — не хотелось вставать… Он обратил внимание на то, что я много курю… Я уступила его настойчивым просьбам сходить в душ… Зачерпнув в тазу остатки коньяка, я сделала последний глоток и подумала: «Нужно ли мне все это?» Ответа не было — все было и хорошо и плохо одновременно. Несмотря на то что он меня совершенно замучил своими предварительными играми, в процессе все было очень даже недурно.

И я рискнула. Оставила его у себя.

Толя проснулся в десять, съездил в магазин, приготовил завтрак (никто из моих бывших так никогда не делал, это меня растрогало), заявил, что «пропустил свои часы на теннисном корте, но ничуть не жалеет», повез меня в Загорск, там же мы и пообедали в каком-то кабачке, вечером пошли в кино, потом снова занимались сексом — так же нудно, но все-таки по ускоренной программе.

Так все и произошло: он ночевал, ночевал, а потом перевез чемодан и ноутбук. После работы Толя ходил в бассейн или тренажерный зал, раз в неделю играл в теннис, в субботу мы ездили за город, ужинали в хорошем ресторане, ходили в кино и на танцы.

Я познакомилась с его друзьями, все это были преуспевающие молодые люди. Их девушки и жены стриглись за сто пятьдесят долларов. Их родители жили за их счет на хороших, теплых дачах. Они нанимали домработниц, выписывали дизайнеров для ремонта квартир, в ресторанах их узнавали по телефону — это были классные, изысканные рестораны, куда не просто заказать места в субботу. Те, у кого были дети, нанимали няню и гувернантку.

Держались они просто, но что-то все время подчеркивало их выдающиеся достижения. Они словно забыли, что десять лет назад ездили в метро в джинсах «мальвина» и все их состояние помещалось в рюкзаке с учебниками. Они — и их женщины — вели себя так, словно за всю жизнь ни разу не рвались в метро вдесятером по одному проездному, не одалживали друг у друга шмотки и не закусывали пельменями «Арбатское» вино. Я-то узнала у Толика — все они мечтали в школе о том, что у них когда-нибудь появятся карманные деньги на «сникерс», а теперь они скидывают итальянские пальто от Армани швейцару так, словно этот швейцар — невидимка. Они гордо вздергивают брови, если им предлагают вино не того урожая — типа: «За кого нас держут!», не едят в тех французских ресторанах, где повар — не француз, и презирают Багамы, потому что там отдыхают стоматологи, ха-ха, приличные люди ездят хотя бы в Монако.

Напряжение росло, тем более что Толя не бросил свои постельные замашки: он все еще морочил меня всеми этими «пусть она умоляет тебя об этом». И в конце концов, когда мы вернулись с одной дурацкой вечеринки, он попытался мне выговорить за то, что я «оскорбительно» говорила с какой-то нафуфыренной мымрой. Мымра была женой его… не босса, но какого-то важного, который может пригодиться, человека.

Дело было в том, что дорогая подруга так категорично заявила: «Одежду можно покупать только в Милане!», что во мне, женщине, которой не хватает денег не то чтобы на одежду в Милане, а даже на билет до Милана в один конец… во мне взыграла классовая вражда. И я ее отчитала за то, что она — сноб, и довольно грубо заметила, что «не одежда красит человека».

В общем, когда Толя попытался меня обвинить, я открыла рот и разразилась такими упреками в его адрес, что он тут же заткнулся. Помолчав, Толя спросил: «Не стоит ли нам в таком случае разойтись — на время?», на что я заорала: «Вали на хрен, чтоб я тебя не видела, если какая-то старая, наглая дура тебе дороже меня».

Он ушел.

Воспоминания обо всем этом были не самыми приятными. После того как Толя удалился, педантично собрав чемодан: рубашка к рубашке, я погрузилась в тоску. «Почему, — расстраивалась я, — я его ненавижу, почему мне отвратительны все его друзья и подруги, почему я, если не дура и не психопатка, не могу вписаться в нормальное общество?»

Я чувствовала… надеялась… что это они — плохие, а я — хорошая, что не с этими людьми я мечтаю дружить и не с этим человеком — заниматься любовью, пока смерть не разлучит нас, но где же взять тех, кто мне нужен, и буду ли я нужна им, я не знала.

В общем, мучилась я, мучилась, пока не решила, что я не дура, не истеричка, не неудачница. Что я хочу самого, на мой взгляд, важного — искренней, настоящей любви, а не выгодной партии, и что мой избранник должен быть прежде всего хорошим, добрым, талантливым, остроумным человеком, а ко всему этому приложится и то, чему все эти Толи и его противные знакомые обзавидуются. Я поклялась либо найти такого человека, либо ни с кем никогда не заводить бестолкового, неуютного и лицемерного сожительства. Пусть я буду порхать от мужчины к мужчине, но сломать себя не дам — вот так непреклонно я рассуждала, несмотря на то, что пила как верблюд, потому что вечера в одинокой квартире без человеческого тепла и без любимого человека угнетали.

Глава 7

Проснулась я потому, что в купе закопошились соседи: они разворачивали курицу, огурцы, помидоры, яйца, хлеб. Я косилась на все это с верхней полки, и у меня текли слюнки. Вчера я сама не поняла, как заснула, как очнулась среди ночи… или это было с утра?.. от назойливых пограничников, от воплей какой-то психопатки, ворвавшейся в Харькове сразу после таможни… Все это промелькнуло за секунду. Казалось, я только закрыла глаза, а вот уже и день, двенадцать часов, я безумно хочу есть, а на все купе, как нарочно, разит вареной домашней курицей и малосольными огурцами. Умывшись, я устроилась на нижней полке и разговорилась с соседями, рассчитывая на то, что они расщедрятся и угостят меня домашними разносолами. Но соседи оказались людьми прижимистыми, несмотря на то что они грустно взирали на курицу и жалели о том, что слишком много с собой взяли, делиться остатками не собирались. Обидевшись про себя, я решила пробежаться до вагона-ресторана — позавтракать и как следует покурить. Подхватив сумку, вышла в тамбур. Только затянулась, в курилку ввалилась девица лет двадцати пяти. Она была заметная, но не очень симпатичная. Прекрасная фигура, но слишком высокая и крупная; яркие пшеничные волосы до плеч, голубые глаза — чуть навыкате, а нос картошкой и губы слишком крупные, как у Мика Джаггера. На ней были салатовые спортивные шорты, белая майка без рукавов и желтые шлепки. Она полезла в карман, но не нашла зажигалки. Я протянула свою, не дожидаясь, когда она попросит, на что девушка солнечно улыбнулась, показав мелкие, но ровные и белые зубы, и сказала, осмотрев меня с ног до головы:

— Куда едешь?

— В Коктебель, — ответила я.

— У-у! — Она прикурила. — Мы тоже. Хотя я умоляла — поедемте в Симеиз, там вся тусовка, меня не послушались. Все орали: в Коктебель, в Коктебель, только туда! — и мой парень заявил, что тусовка ему на фиг не сдалась…

— Вы компанией? — поинтересовалась я.

— Да, здесь, в поезде — вчетвером: я, брат и подружки, а так нас девять человек — остальные нас уже там ждут. А ты?

— А! — я пожала плечами. — Я одна, но у меня такие соседи, что хватит впечатлений на весь отдых.

— Да? — с любопытством спросила она.

— У меня там папа, сын — мелкий, года три, и беременная мамаша. Мамаша еще никого не убила только потому, что боится родить прямо в купе, а напротив меня — на верхней полке, трясется от злости другая истеричка. Она, перед тем как войти, швырнула в купе чемоданы, а едва показавшись в дверях, тут  же всех построила: «Помогите женщине, вы что, не видите, я не могу сама! Уберите со стола, вы тут не одни! Почему не работает кондиционер — вы что, не могли проводнику сказать! Вы же девушка, что у вас за бардак на кровати — сумку поставьте на полку, только так, чтобы к моим чемоданам не прислонять — вдруг вы заразная!» Ребенку уже пятый раз прочитали «Дядю Степу» — вслух, а папенька без конца обсуждает, хватит ли им еды до конца поездки.

— Ха-ха-ха!!! — Девушка рассмеялась так весело, словно я сказала что-то невероятно смешное. Но это мне все равно польстило, и я прониклась к ней симпатией. — Слушай, а пойдем к нам в гости. У нас весело. — Она притушила сигарету. — Пошли?

— Я вообще-то собиралась поесть сходить…

— У нас поешь. — Она тянула меня за руку, другой открывая дверь. — Насте мама наготовила целый чемодан жратвы, девать некуда.

— Пошли, — оживилась я, протискиваясь мимо туалета. — У меня есть текила.

Текилу мне купил Андрей, чтобы, как он выразился, я не пила всякую дрянь.

— Обалденно! — обрадовалась девушка. — Я фанатка текилы.

— А ничего, что мы с утра? — забеспокоилась я.

— Так мы ж на отдыхе, — уверенно заявила Саша.

Она познакомила меня со своим братом — Витей, и еще двумя хорошенькими блондинками.

— Я никогда не выйду замуж в платье меньше, чем за тысячу долларов! — капризничала одна из девушек, Катя.

— Почему? — недоумевал Витя.

— Потому что свадьба — это такой день, который должен запомниться на всю жизнь! — уверенно пояснила девушка.

— Почему? — спросила я.

Девушка захлопала ресницами.

— Почему свадьба — это тот день, который должен запомниться на всю жизнь? — повторила я. — А если ты выйдешь замуж шесть раз, то какая из них должна запомниться на всю жизнь, а какая — только до развода?

— Э-ээ… — промямлила девица.

— Она права, — поддержал меня Витя. — А если ты живешь с человеком пять лет, а потом беременеешь, и вы женитесь — в смысле регистрируете отношения, только ради ребенка. Получается, что день регистрации — самый обычный день. И чего его запоминать?

— Я вот, например, уверена, — вмешалась Саша, — что свадьба — это вообще отжившая традиция. Я когда выходила замуж…

— Ты замужем? — перебила я.

— Саша вышла замуж в девятнадцать, а в двадцать развелась, — объяснил Витя.

— Я выклянчила у родителей и платье, и венчание, и банкет в ресторане… — продолжала Саша. — И что? Платье в первый же час разорвала — я запуталась в юбках и грохнулась в ЗАГСе с лестницы. И зачем надо было покупать это барахло за шесть сотен баксов, если я всю свадьбу провела в драной тряпке, которую выкинула на следующий день? На банкете за первые полчаса напилась так, что все оставшееся время меня рвало в туалете, а с мужем в первую брачную ночь подралась, и еще он описался.

— Как описался? — хихикнула я.

— Так напился, что впал в детство, — объяснила Саша. — На следующий день я вернулась к родителям, а через год мы официально развелись. Вот тебе и платье за штуку баксов.

— Но мне же не восемнадцать лет… — спорила девушка.

— Ну и что? — рассердился Витя. — А потом ты будешь всем до старости рассказывать, сколько стоило твое платье, и будешь хранить его в мешке на антресолях?

— А мне нравятся свадьбы, — вмешалась вторая девушка, Настя. — Особенно, когда приезжают совершенно разные люди. Я была на свадьбе байкера, который женился на дочери банкира. Там был такой букет: элита бизнеса и «ночные волки». Когда все наклюкались, один из байкеров катал тетю невесты — даму килограмм под сто, на ней еще был сиреневый костюм и шляпа с цветами, — на «харлее», а она потом выплясывала под Билли Айдола. Было жуть как весело.

За спорами и разговорами мы незаметно докатили до Феодосии: я удивилась, как быстро пробежало время — так, словно мы летели на самолете. Мы порядочно натекилились, а Катя — поклонница свадебных платьев, и вовсе делала вид, что пьяная в смерть, ей казалось, что она чудо как хороша в образе расшалившейся институтки. Она беспрестанно повторяла: «Ой, я такая пьяная», хихикала и строила Вите глазки — выглядело все это нарочито и глупо, но мы старались не обращать на нее внимания.

На стоянке у Саши случился приступ жадности — она наотрез отказалась ехать в двух машинах. Спорить с ней не получилось: она уселась на тротуар и заявила, что никуда не поедет вообще, если мы с ней не согласимся. Витя подтвердил, что сопротивление бесполезно, и, хотя подружки умоляли оставить Сашу на вокзале, мы кое-как забились сзади, а Саша, между прочим, устроилась впереди, за что на нее все обиделись. Водитель наш был какой-то злобный: то ли ему не понравилось, что нас так много, то ли он еще до этого расстроился, но мчался он с такой скоростью, что мы просто чудом не слетели в канаву. Наконец мы остановились у невысокого белого забора, вытащили поклажу, расплатились, а Саша поехала дальше. За забором, за айвовыми и инжирными деревьями, виднелся старый деревянным дом, бывший когда-то давным-давно голубым. Отворив зеленую калитку с почтовым ящиком, Витя предложил:

— Посмотри здесь комнату, мы всегда у этой хозяйки снимаем: у нее чистенько и недорого. Она вдова какого-то классика: сидит целыми днями под яблоней, Ахматову читает. Саша с Егором поселятся в номерах с джакузи, фонтаном и рыбами, но это дорого.

Я осталась. Хозяйка была милой и обаятельной дамой лет восьмидесяти: она куталась в широченную японскую шаль, носила золотые очки на цепочке и расшитый бисером ридикюль — эдакая интеллигенция Серебряного века. Она показала дом — он оказался прохладным и старомодным, с пианино в гостиной и люстрой с бахромой. Там была даже ширма — старинная, с восточной вышивкой. Я сказала, что никуда отсюда не уйду, и мне выделили хорошенькую комнату на втором этаже с видом на гору, новой кушеткой и резным буфетом с витражными стеклами. Я умылась, разбросала вещи и пошла на море.

Витя, обрывавший в саду под присмотром хозяйки клубнику, крикнул:

— Вниз по улице, направо, и не задерживайся — мы всей бандой встречаемся в десять.

Я спустилась с пригорка на маленький, узкий пляж. Море было гладким, ровным, прозрачным. На воде у левой горы плескалось солнце, но вечерняя, перламутровая дымка уже опускалась на берег. Собирались последние пляжники, подбирая зонты, матрасы, детишек. Разбредались торговцы. Горизонт завораживал — бесконечная полоса, не задвинутая домами, улицами, трамваями, машинами, банками, магазинами и прочей городской чехардой. Я была ужасно рада, что приехала: казалось, стоило жить и делать что-то только ради того, чтобы хоть один час в пять лет посидеть на теплой гальке, у тихого прозрачного моря, в одиночестве и увидеть просторную, ровную даль. Я переоделась и нырнула: море было теплым и дружелюбным — я бултыхалась, кувыркалась и обнимала воду, смывавшую усталость, приторный вагонный запашок, сомнения, неуверенность и психоз большого города.

Вернувшись, застала девочек в боевом снаряжении: они курили у ворот, били оземь каблуками и всеми силами изображали нетерпение. Я быстро переоделась, и мы двинулись в люди. По сравнению с девочками я смотрелась замарашкой: они нарядились так, что их можно было ставить в витрину Оружейной палаты, — а на мне вместо красивого, но потного сарафана была линялая майка с надписью «Виновна» и разболтанные джинсы. Мы пробежали по темнеющим улочкам — наши спутницы жарили так, словно опаздывали на розыгрыш лотереи. Выскочили на безумную, разноцветную набережную: повсюду рыдала музыка, стрекотали зазывалы и шумела густая, горячая толпа. Пробравшись сквозь давку, завернули в неброское кафе. За столом под пальмой восседали Саша в обнимку с каким-то мужчиной и еще три молодых человека и одинокая девица. Мы подошли ближе: Катя с Настей заверещали, Витя начал обниматься и здороваться, а я, едва держась на ногах, поняла — мне конец.

Любовь уселась на меня как слон: у меня побагровели уши, вспотели ладони и затряслись поджилки. Это было сразу и навсегда — ошибиться было трудно: рушились дома, море поднималось стеной, торнадо и ураганы сметали города, а я стояла посреди этой стихии, рассыпаясь на части — мужчина моей жизни, безразлично улыбаясь, обнимал Сашу и ласково чмокал ее в плечико. В жирное, покатое плечо, на котором висела глупая бретелька с розочкой. Витя, придерживая меня за локоток, щелкал пальцами:

— Это Вера. Вера, присаживайся, вот здесь, напротив Егора… — Я кое-как попала задницей на стул. — Егор — это Вера, Вера — это Егор…

Он познакомил меня с остальными, но я не только не запомнила, как кого зовут, а даже не могла отличить мужчин от женщин — у меня в глазах смеркалось.

Все было плохо. Ужасно!

Я сидела на стуле, и стул казался электрическим. Саша была палачом — равнодушным и бесчеловечным. Она хихикала, жеманничала, подставляла Егору щеки для поцелуев, трепала его за волосы, а я представляла, как она, заплыв далеко за горизонт, попадает в челюсти к огромной белой акуле или ее наматывает на винт рыболовного судна, или она с крутого утеса летит в пропасть, или ее жалит ядовитая медуза…

Он был… Волосы русые, до плеч, глаза голубые, полные губы, но рот небольшой, высокие скулы, прямой узкий нос, широкая нижняя челюсть, подбородок с ямочкой. Помесь Мефистофиля, Сталлоне и Джорджа Клуни. Глаза живые, умные и внимательные: он как будто смотрел, слушал, но оставался в себе, в стороне от компании, придерживая силы для чего-то большего. Надеюсь, не для Саши, потому что на его глаза и на всякий внутренний мир ей точно было наплевать: она бросала на него сладостные, похотливые взгляды, заказывала одно блюдо за другим, пила как рыба и пыталась произвести впечатление на всех сразу.

У него были очень красивые руки: жилистые, спортивные, с тонкими запястьями и длинными, изящными пальцами. Одной рукой он исподтишка поглаживал Сашину грудь.

Витя наливал мне вино, а я с каждым глотком становилась мрачнее и злее. Я собиралась напиться до беспамятства и погрузиться в морскую пучину, чтобы тело мое поутру нашли рыбаки и, оплакивая утраченную молодость, захоронили у подножья холма, а на могилке моей написали «Неизвестная красавица, чье сердце разбилось о черные волны». Но тут Егор посмотрел на меня. Мелькнули зарницы: что-то такое произошло между нами, что-то, что нельзя объяснить ни словами, ни жестами, ни бессвязными звуками, что-то, от чего понимаешь — это ОНО.

Все кричали, рассказывали анекдоты, вспоминали какие-то общие пьянки, а у меня язык не ворочался. «Это надо же! — обиженно думала я. — В тот момент, когда я встречаю потрясающего парня, выясняется, что он крутит шашни с глупой, наглой бабенкой, а еще и вынуждена глядеть на то, как любовь всей моей жизни дергает эту корову за сиськи и лобызает ее в макушку! Свинство и подлость!»

— Витя. — Я наклонилась к нему поближе. — Тебе весело?

— Условно. — Он плеснул мне еще вина. — А что?

— Давай свалим.

— Ого! — Витя выразительно посмотрел на меня.

— Не ого! Я здесь первый раз и хочу пройтись по ночному пляжу, взглянуть на звезды и все такое. Если ты, конечно, не развлекаешься тут напропалую.

— Не-не, пойдем. — Витя отодвинул стул.

Мы купили бутылку мадеры, продрались сквозь толпу и скрылись на пирсе.

До конца причала курортники не доходили: несколько парочек шатались посредине, одинокий пижон в белом костюме прогуливался туда-сюда с бутылкой шампанского, а какой-то шкет в тренировочных писал в воду.

Асфальт был теплый, как парное молоко: мы легли на краю, свесив ноги, и уставились в небо, о котором я так мечтала в Москве: в черное, густое, как кисель, небо, с яркими — белыми, голубыми и розовыми — звездами. Оно накрывало нас, как одеяло: до звезд, казалось, можно дотянутся рукой.

Глава 8

Шторы я, конечно, не закрыла: солнце, растекаясь по всей комнате, так нагрело спину, что я проснулась от ожога третьей степени. Отодвинувшись к стене — в единственное, не завоеванное солнцем место, полежала минуту, собираясь еще чуть-чуть поспать. Но сон не шел: в голову лезли приятные, будоражащие мысли, и я, наплевав на то, что спала всего три часа, открыла глаза и нащупала сигареты.

Было восемь утра: какая-то женщина на улице гремела ведрами, чирикали птицы, шумел ветерок, шелестела листва, вопили дети и шумело новостями радио.

Вчера мы с Витей отправились на пирс, захватив пузырь мадеры, и не ушли, пока не наделались в дугу. За это время я, используя всякого рода хитрости и намеки, разузнала все подробности о Саше и Егоре.

У Саши плохой характер (по словам Вити), она любит позлословить и поскандалить на ровном месте. «Я так сразу и подумала», — восхитилась я собственной проницательностью, услыхав все эти лестные отзывы. Но с Егором она сдерживается и притворяется душечкой. Егор же считает, что любви не существует, что ее придумали писатели и что он в своем творчестве реализует те чувства, которые обыкновенные, нетворческие люди пытаются найти в любви и семье. «Он просто разочарован, но я сделаю его счастливым», — решила я. Не то чтобы я так сама себе и сказала, но в глубине души все было именно так.

«Ну и фиг с ней, с этой Сашей, — подумала я, ударив ногой по спинке кровати. — Да кто она такая? Дура тупая, вот кто! И корова!»

Я вскочила и схватила маленькое настольное зеркало.

Правая грудь: второй размер… или первый… или, может, первый с половиной, в общем, не так уж мало, но и не то чтобы очень. Могло быть больше. Почему это, интересно, у моей мамаши самое меньшее пятый номер, а мне достались какие-то алименты? Но форма приличная: даже если и отвисла чуть-чуть, это не так уж заметно, в особенности если выпрямить спину и немного отклониться назад.

Левая грудь. Родинка, едва заметный прыщик, царапина.

Живот. Одна складка, волосы, вторая складка. Куда всякие актрисы девают живот? Я качаю эту сволочь каждый день (пятьдесят упражнений вверх, пятьдесят — налево и столько же направо), но, несмотря на то что внутри он твердый, сверху выпирает жир и прочее свинство. Втягиваю. Более-менее.

Сзади — катастрофа. Разрушения очевидны и невероятны: ямочки, галифе, складки и растяжки. Все потеряно, с такой задницей Егор меня никогда не полюбит. С такой задницей я сама себя ненавижу. Один раз я даже купила крем «антижир» и массажер от всякого рода целлюлита, но мазаться забывала — так они и сгнили в ванной. Записалась в бассейн и спортзал, но была там всего один раз. Все время я находила причину, чтобы идти не сегодня, а в «другой раз» — то у меня болел живот, то я уже опаздывала, то задерживалась на работе, или фильм какой-нибудь тупой оказывался таким увлекательным, что я не могла взять и бросить на самом интересном месте, то у меня просто не было настроения, а без настроения ничего не получается…

Сейчас-то я обо всем этом сожалела и клялась, что, как только доберусь до города, сразу же запишусь на все тренировки, которые только есть на свете, включая коллонетику и голотропное дыхание.

Ноги. Вполне приличные, только, кажется, толстые. Черт, и небритые. Ужас, какие небритые: я похожа на кактус.

С лицом, как обычно — все в полном беспорядке. Очередной гормональный стресс: на лбу сыпь и крылья носа тоже в чем-то красном… Заметно это, правда, лишь вблизи. Вот мои не слишком выдающиеся глаза, хотя многие говорят, что они карие и большие, но лучше бы у меня были длинные ресницы — это так женственно! И губы у меня почему-то совсем не как у Бритни Спирс, а совершенно обычные, к тому же нижняя больше, а верхняя уже. Подлость. Хочу выглядеть, как Памела Андерсон: она, что бы там ни врали, жутко сексуальная — с такими буферами не пропадешь. Если б у меня была такая грудь, такие ноги и такая задница, я бы не водила хороводы около чужого любовника, а выбирала бы из десяти раскрасавцев самого потрясающего. Но мне приходится делать вид, что остроумие и хорошие манеры намного важнее, чем улетная фигура, хотя, честно говоря, я-то в эти сказки не верю. Даже если девушка красивая, но глупая, и ее бросают через две недели, то ей дарят на прощание или «БМВ», или квартиру, или коллекцию фарфоровых кукол по пятьсот баксов каждая и еще вешают ее фото на стену, а все эти страшные умницы (как я) если и становятся женами, то вредными и злобными, и секс у них бывает не чаще раза в год.

Комплексы опять рекой полились, но я, вовремя спохватившись, взяла себя в руки — послала воздушный поцелуй собственному отражению, подмигнула, облизала губы и положила зеркало лицом вниз.

Собрав волосы в хвост и накинув сарафан, я спустилась вниз. Витя уже не спал: ждал, когда Настя с Катей отойдут от чайника. Девочки жили в маленькой пристройке рядом с дачей, а Витя квартировался на первом этаже. Кухня была одна на всех: летняя, в беседке, увитой плющом. Витя налил себе и мне кофе, расплескав половину по дороге, с громким вздохом рухнул на стул и простонал:

— Я умираю…

— Не надо было догоняться джин-тоником, — без всякого сочувствия напомнила я. — Ты вообще-то помнишь, как мы с тобой вчера покоряли горные вершины?

Витя поморщился:

— Приблизительно… Я что — догонялся джин-тоником?

— Мы забрались на холм, — освежила я вчерашние приключения. — Причем полезли на него не с той стороны, где нормальная дорога, а по каким-то козьим тропам. Ты уверял, что знаешь здесь каждый камень, но сам раза четыре грохался…

— А! — Он поднял указательный палец. — Вот почему у меня на коленях ссадины…

— Да… А потом ты стоял на холме и вопил, что соединяешься с природой…

— Не надо, — ухмыльнулся Витя. — Это я все помню: и как ты по траве каталась, и как мы с тобой плясали танец диких лебедей…

— Не лебедей, а буревестников… — расхохоталась я.

Мы смотрели с холма на безумную набережную, сверкающую неоном, и решили, что организуем собственную дискотеку, на которой будем плясать от души, в меру собственных дурных наклонностей. Я придумала танец диких буревестников — надо было, расправив руки, высоко подпрыгивать на двух ногах и делать все это очень быстро и страстно. Мы все время падали, отчего было жутко весело.

— Ладно, — оборвал воспоминания Витя. — Пойдем, что ли, на море.

Поутру море было другое: буро-зеленое, а небо — дымчатое, бледно-голубое. Солнце поджаривало кожу так, что лучи, казалось, доставали до костей — это было и приятно, и утомительно. На пляжах теснились отдыхающие — семейными группами, парочками, компаниями, а детишки, плескавшиеся у самого берега, радостно закидывали друг дружку медузами. Миновав сувенирный базар, длинные ряды с «товарами для отдыха», отделавшись от навязчивых валютных менял, мы ушли далеко за городские пляжи и зашлепали сандалиями по гальке. Впереди виднелся невысокий холм, а за ним — пологая гора с деревцем на вершине.

— Могила Волошина, — указал на дерево Витя. — Туда каждый год сбредаются всякие психопатки и оставляют Максу свои фотографии и стихи. О, вот и наши! Эй! — Он взмахнул полотенцем. — Здорово!

Я увидела вчерашнюю компанию, досыпавшую на пляже, еще каких-то незнакомых людей и Егора. Мое влюбленное сердечко застучало, заколотилось, в голове все стало глупым, а губы растянулись в бессмысленной улыбочке. «Ату его, Вера!» — приказала я себе и на глиняных, не сгибающихся ногах пошла на цель.

Глава 9

Расстелив полотенце возле Егора, я легла и стала за ним подглядывать. Это был не мужчина — это был бог. Не очень юный, но прекрасный; спустившийся с небес на землю, чтобы свести меня с ума, лишить самообладания и дара речи. Его тело было изумительно: талия чуть расползлась, но его это не портило — наоборот, лишь подчеркивало остальные достоинства. Нельзя сказать, что я большая поклонница спортивных мужчин с идеальной фигурой. Вернее, это они — не большие мои поклонники, но и я — в отместку — делаю вид, что тело и внешность — не самое главное. У Егора была загорелая, тонкая, бархатистая кожа, светлые волосы на теле, ни капельки жира, плоский живот и очень мускулистые ноги.

Я глубоко и тяжело вдохнула, достала сигареты и спросила:

— Гм-м, кхе-кхе, — неожиданно я охрипла. — У тебя нет зажигалки?

Он повернулся, и меня охватил ужас: нужно о чем-то с ним говорить, но ничего, кроме погодных условий, на ум не приходит. Что он подумает, если я замечу: «Какое чудесное теплое море, наверное, градусов 25…» Или вот, еще лучше: «Говорят на этой неделе будет держаться 33-градусная жара, ветер будет не чаще одного метра в секунду, дождей не предвидится…»

Это самое настоящее свинство: с теми, кто мне безразличен, я общаюсь на любую тему. Могу подойти и спросить у человека на улице, что он думает о ситуации в Ираке или об абортах, а сейчас у меня словно кость в горле застряла и мысли все куда-то делись. Мне хотелось затронуть какую-нибудь возвышенную область: о достижениях современного фотоискусства или о раритетных джазовых записях 20-х годов, чтобы он сразу понял — у меня высокий интеллект, тонкий ум, огромный словарный запас и блестящий юмор… Но я лишь ждала, пока он выковырит из кармана зажигалку, и делала вид, что интересуюсь им ничуть не больше этой самой зажигалки.

Егор поднес пламя к сигарете: его пальцы были рядом с моими губами, а лицо совсем близко. Я постаралась как можно эротичнее затянуться и чуть не грохнулась в обморок от волнения, даже руки затряслись. Едва я оправилась от шока, он сам меня спросил:

— Витя сказал, ты сегодня уезжаешь.

— Ага. — Я затянулась так, словно это был не табак, а кислородная маска.

Он лег, но развернулся в мою сторону:

— А почему так быстро?

— Э-э… Ну так. Захотелось в море искупаться.

— Ага. — Он вытянул из сумки пакет белого вина, оторвал край и протянул мне. — Дешевое, но приятное и свежее. Его хорошо закусывать узбекскими лепешками, только горячих пока нету, а холодными — не тот кайф.

— Ага, — поблагодарила я и залила в себя чуть не поллитра.

Если я когда-нибудь и добьюсь Егора, к тому времени стану завзятым алкашом: каждый раз, когда нервничаю, я напиваюсь. Ничего не могу поделать: сначала пью, чтобы сбавить напряжение, а потом получается, что уделываюсь так, что моргнуть не могу без посторонней помощи.

— Я задумал одну съемку, — говорил он, а я смотрела, как двигаются его губы, как задираются крылья носа, когда он улыбается, и как щурятся от солнца глаза. — Женские настроения. Женщины злятся, радуются, плачут и все такое. Если тебе это интересно, я бы попробовал отснять тебя.

Я ощущала себя, как пес Шарик из «Собачьего сердца»: «А может, я красивый? Такая-то и такая-то была моя бабушка, царствие ей небесное, согрешила с Ив Монтаном…» Чего это вдруг все ко мне проявляют такое внимание и предупредительность?

— Мне, конечно, лестно твое внимание, но я на фотографиях выхожу как собственный фоторобот, — ответила я почти ровным голосом.

— Попробовать можно. — Егор вынул из бумажника карточку. — Здесь мобильный и телефон мастерской.

О такой удаче я и не мечтала: может, я все-таки роковая женщина? Если, конечно, Егор не смотрит на меня глазами матерого профессионала, что сомнительно, потому что лицо у меня, даже если мечтательное и одухотворенное, все равно довольно изношенное и убийственно нефотогеничное.

— Пойду купаться. — Я встала, поправляя купальник.

— Еще погреюсь. — Егор надел солнечные очки. — Хочешь матрас?

Я забрала матрас, плюхнулась в воду и отплыла подальше от кучи-малы. Настроение было расчудесное: мне уезжать через пару часов, а я уже завлекла самого обаятельного и сексуального мужчину, которого встречала в жизни! Я неотразима! Я не Шарик — я благородный лабрадор, чемпион по экстерьеру в пятом поколении! И я даже думать отказывалась, что у нас ничего не выйдет: все было таким обнадеживающим и волнующим, что дурные мысли и сомнения падали замертво на полпути ко мне.

Когда я выползла на берег, объявилась Саша. Ее появление меня, мягко говоря, огорчило. Я-то надеялась, что, еще минут десять пообщавшись с Егором, получу предложение стать его богоизбранной супругой, а при Саше провернуть все это было сложно. Она была в алом купальнике, который я попыталась обозвать вульгарным — про себя, но обманываться не имело смысла: купальник был что надо и очень ей шел. Рядом с Егором и Сашей стоял крупный, полный мужчина в белых штанах, белой свободной рубахе и пробковых сабо. Такие, как он, сразу привлекают внимание: еще не понимаешь отчего, а уже приглядываешься, интересуешься, гадаешь «кто такой? с кем пришел?». Все в нем было замечательно: черные, ровно выбритые длинные усы, яркая седина — почти налысо, неброские, но дорогие вещи, какая-то легкость и уверенность в поведении… И зычный голос:

— Что это за милая девушка?

— Это Вера, — представил меня Витя. — А это Оскар. — Он положил руку на плечо мужчине. — Старинный друг моих родителей. Достался мне по наследству.

— Вера, у вас тип благородной полячки. — Оскар подошел ближе и взглянул на меня справа. — С вас можно писать славянских героинь: прелестная женщина в латах и с мечом…

Витя покачал головой:

— Оскар рисует портреты бизнесменов и политиков в исторических нарядах. Пользуется большой, незаслуженной славой в широких кругах, нелюбим собратьями по ремеслу и был женат девять раз. Так что, Вера, берегись: если пошла речь о славянском типе, значит, Оскар к тебе клеется.

— И что? — надулся художник. — К женщинам, в особенности красивым, должны клеиться мужчины. А сейчас что? «Ну че, как? К тебе или ко мне?» Где романтика? Нету романтики. Запомни, Витенька, даже если это будет первый и последний раз, должно быть чувство, должен быть сюжет и композиция, настроение, полет души! Ну какой сейчас вот у вас, у молодежи, сюжет? А?! «Презервативы есть. — Нету! — И че? — Купим. — Где? — Там…» Купили. «Сам наденешь? — Не, давай ты. — Я не умею. — Ну ладно. — Что, уже все? — Ну и ладно, мне завтра вставать рано…» А как мы за женщинами волочились! Вот был такой Миша Грицевич: он приехал на свидание под окна известной манекенщицы с военным оркестром и повез ужинать — ужинать, заметь, именно ужинать — в Тбилиси! Ресторан на горе, миндаль цветет, а в Москве апрель и слякоть… Шикарный был мужик, с воображением… Для этого и нужны деньги — чтобы жить красиво, а не рэп там всякий на балалайках слушать «поговори с ней о сексе»… Поставил — и пусть сама как хочет, так и возбуждается.

Егор рассмеялся, Саша, покосившись на Егора, тоже.

— Ну че, — спросила она, задрав очки. — Может, пожрем сходим?

Оскар поморщился:

— Шурочка, ты же из культурной семьи. Жрут холодные, склизские макароны с отварной кошкой, запивая их одеколоном «Свежесть». А мы пойдем есть, и ни в коем случае не «кушать», потому что кушают только отдыхающие в профсоюзных санаториях. Копошатся в прошлогоднем твороге, мусолят запеканку из лапши и тянут жиденький борщ на керосине. А потом, развернув платочек, прячут в него булочку, которую «кушают» в номере перед сном, заливая кипяченой, подсахаренной водичкой. Вот это — кушать. А мы пойдем есть. И есть мы будем долго, сытно и красиво: салат из мидий, кальмары в тесте, пеленгас в орехах и осетрину под белым соусом. Я угощаю — у меня отвальная.

— Ты уезжаешь? — Саша замотала вокруг бедер платок с мексиканским рисунком.

— Да, — Оскар пошевелил щеками. — Дела, надо в столицу. Там какой-то заказчик образовался, надо его охмурить. Через три часа лечу, в десять буду в Москве.

— Вер, а может, тебе тоже на самолете? — Витя ткнул меня локтем. — Оскар довезет на такси до Симферополя, он щедрый — ему не жалко.

— Отлично! — Портретист всплеснул руками. — Вот это удача! Возьмем бутылочку вина или коньяк и распрекрасно долетим.

Деньги у меня оставались, я почти не потратилась. Замешкавшись на секунду, я согласилась.

— Мы с вами замечательно подружимся, — убеждал Оскар по дороге к ресторанчику. — У меня предчувствие…

Глава 10

В самолете мы спали. На отвальной я так наелась, что в такси меня чуть не на руках заносили — я не могла пошевелиться. Я расстегнула три болта на джинсах, прилегла на заднем сиденье и засопела, как бульдог. По дороге в Симферополь Оскар подпаивал меня коньяком, утверждая, что это лучшее средство для пищеварения. Так что, едва усевшись в самолет, я выключилась и проснулась уже в Москве.

В аэропорту нас встречала небольшая компания.

Женщина лет тридцати двух с большими темными глазами. На ней были кожаные шорты, замшевые желтые сапоги и черный свитер без рукавов. Она курила через золотой мундштук с гранатами, а из сумки у нее торчал пузырь виски.

Кудрявый мужчина лет сорока с прической как у солиста «АС/DC».

Молодая девушка, очень красивая: прямые черные волосы до плеч, тонкий нос, губы, как у Софи Лорен, и блестящие глаза с длинными ресницами.

И еще молодой человек лет двадцати четырех в вареном джинсовом костюме.

Завидев нас, женщина вытянула руки и помчалась навстречу:

— Оскар! Наконец-то! Представляешь, Аня все забыла — мы караулим уже четвертый рейс! Я пьяная, как дворник! — Она повисла на Оскаре.

— Радость моя, Танечка. — Оскар чмокнул ее в щеку. — Знакомься, это Вера. А это Таня.

Мужчина лет сорока оказался Таниным мужем, его звали Наум, и он говорил с легким акцентом. Молодой человек — сын Наума от другого брака — Сева, а девушка оказалась дочкой Оскара и звалась Аней. Все они были оживленные, веселые, приветливые, и, несмотря на то, что после сна я была вялой, их жизнелюбие меня взбодрило.

На улице все замахали серебристому микроавтобусу. Машина посигналила, заморгала фарами, дверь открылась, и из нее выпрыгнул, обворожительно улыбаясь, Андрей.

Я замерла, как Лотова жена: так неожиданно было с ним встретиться.

— Вера! — вскрикнул он. — Это ты, или мне кажется?

— Это я, тебе кажется, — пробормотала я и бросилась ему на шею. Не потому, что соскучилась или очень уж была рада видеть. Просто все это так совпадало, все было так кстати и так внезапно, что я расчувствовалась.

— Привет, привет… — похлопывал он меня по спине. — С приездом. Не ожидал такого поворота событий! — восхитился он, когда я от него отлипла. — Видимо, нужных людей друг к другу тянет, как магнитом.

— А вы что, знакомы? — поинтересовался Оскар.

— Позавчера познакомились — объяснил Андрей. — Или позапозавчера? Я уже запутался. Я вообще-то собирался вместе с Верочкой ехать, но не сложилось, — сказал он Оскару.

— Надо же! — обрадовался Оскар. — А мы знакомы с Андреем лет сто.

Я подумала: все, что с тобой происходит, любое событие, имеет значение и последствия. Если бы я не встретила Андрея, то не познакомилась бы с Оскаром, Сашей, Егором… А если бы не познакомилась с Оскаром, то не смогла бы так непринужденно общаться с Андреем — с глазу на глаз мне было бы труднее, даже несмотря на секс. Сейчас мы стояли друг против друга, как давние знакомые: оттого, что он — старый друг моих новых приятелей, он и мне казался ближе и проще.

Когда все набились в машину, Оскар, передав по кругу остатки коньяка, гаркнул:

— Трогай!

Андрей лихо рванул: Таня грохнулась со стула, Сева потерял зажженную сигарету, а я стукнулась лбом о стекло. Аня рассказывала, как в Лондоне на нее напали русские наркоманы, Наум описывал Оскару выставку их приятеля, авангардиста, которая прошла в Берлине, Таня смешивала виски с колой… а я сидела и удивлялась, как все иногда бывает легко и просто. Еще пять минут назад я не знала о существовании этих людей, а сейчас мы все вместе сидим в машине, общаемся и кажется, будто мы знакомы всю жизнь.

Мы, наверное, часа три сидели в каком-то загородном ресторане — уминали куриный шашлык, копченую осетрину и манты. Когда стемнело, отправились в город — в большой клуб, оформленный в стиле «техно», на показ мод. Платья были ужасными, но публика — как я поняла, сплошь друзья модельерши — восхищалась, уверяя друг друга, что коллекция «экспрессивная» и «урбанистическая». Всю нашу компанию это взбесило, потому что, кроме какого-то приятеля Тани, который ее сюда пригласил, никто из нас не был знаком с этой закройщицей. В знак протеста мы стали хлопать, как полоумные, и так громко орали «браво!» и «гениально!», что даже самый последний тупица не мог заподозрить нас в искренности. Развлечение нам скоро надоело, и мы отправились в другое место на концерт.

На концерте, чьем не знаю… Наум потерял кольцо. Мы всей бандой ползали по полу и говорили, что ищем бомбу, чему никто не поверил, кроме охранников, которые вежливо, но непреклонно попросили нас удалиться или вести себя спокойно. Спокойствие мы категорически отвергли и удалились. Где-то мы плясали, где-то пили, а в седьмом или шестом баре Аня подцепила молодого человека. Он был пухлый, но не рыхлый — чувствовалось, что он проводит много часов на тренажерах, перегоняя обеды и ужины в мускулатуру. Вообще-то он был привлекательным, но слащавым: вел он себя как жиголо, соблазняющий выживших из ума миллиардерш. Он беспрестанно — когда обращался к женщинам — отпускал навязчивые, как розовое масло, комплементы и смотрел так, словно был уверен, что его взгляд прожигает сердца насквозь. Таким людям верить можно не больше, чем анонсам на видеокассетах: все в них — сплошная наживка, а внутри — тоска и халтура.

Он так замучил своей галантностью, что я всерьез задумалась, нет ли у кого-нибудь мышьяка или хотя бы снотворного, но тут он вмешался в разговор Севы и Андрея об одной известной актрисе.

— Я ее недавно видел в Каннах. У нее муж… — он назвал фамилию известного промышленника, — поэтому ее и снимают до сих пор — за его деньги. А вообще-то она совершенно исчерпала себя, да и таланта-то у нее большого не было — так, внешность… Но она так постарела… В ее возрасте уже пора задуматься о пластической хирургии…

— Знаешь что, — перебила его я, — когда тебе будет пятьдесят и у тебя будет муж-миллионер на десять лет младше и когда ты будешь два раза в год сниматься в фильмах, играть в спектаклях и вести ток-шоу, тогда и будешь судить, нужна тебе пластическая операция или нет. А вообще-то это не твое дело.

— Ты так ее защищаешь, как будто она твоя родственница, — сыронизировал он.

— Да, — рявкнула я. — Она моя мать.

Оставив его с открытым ртом, я ушла в туалет. В туалете копошилась Аня — она пыталась выкрутить из стены пилкой для ногтей огромную металлическую пепельницу. Я оторвала ее от пепельницы и спросила, что нам делать с этим… Денис его звали. И еще я добавила, что он — придурок. Аня сказала, что ей по фигу, главное, чтобы у него не был слишком большой, это ей не нравится, и что она собирается нырнуть в пучину разврата. Сегодня утром она выгнала своего парня, который оказался а) наркоманом, б) бисексуалом. Аня заявила, что у нее трагедия, отстаньте от нее все.

Мы вернулись к столу. Аня шлепнулась рядом с Денисом, а я пристроилась в углу. Наблюдая, как они флиртуют, я нервно покручивала в руках банку с кетчупом — собиралась полить им омлет, который мне принесли в то время, что мы беседовали с Аней в туалете. Денис в это время брякнул что-то глупое, я взмахнула рукой, угрожая (в шутку) облить его соусом, банка выскользнула и улетела на соседний стол, обрызгав все на свете. Соседи проявили характер и кинули в нас горчицей, после чего в них полетел омлет и молочный коктейль…

Глава 11

Голова была пластилиновая. В ней что-то таяло, гудело, постукивало…

Дико хотелось пить, но казалось, глотну и снова опьянею: все внутри меня пропиталось текилой, виски, коньяком и еще какой-то штукой с мятой — я ей икала.

— Ой, — сказала я вслух. Голос звучал отвратительно, изо рта пахло грязными трусами и першило. — Мама…

Я протянула руку, нащупала будильник. Семнадцать минут десятого. Рано. И будильник не мой. У меня черный, а этот красный. Я оглядела комнату, и меня бросило в пот: я лежала на чужой кровати, в чужой квартире. В чьей — даже не догадываюсь. На мне зеленая майка с Гомером Симпсоном. Я без трусов. Вокруг все белое: белоснежный мохнатый пол, белое шелковое постельное белье, стены, лампы и зеркальный шкаф. На полу — моя сумка.

— Эй, — позвала я кого-нибудь.

Мне было страшно: вдруг сейчас выползет чудище заморское лет восьмидесяти и такое мне расскажет… А с другой стороны, может, я у Тани с Наумом. Хотя лежу я вроде на хозяйской кровати, а они бы меня устроили на диване или где-нибудь еще, но не в спальне. Или все ушли, а я сюда перебралась?

Я встала и, раза три споткнувшись, вышла из комнаты. Бешено стучало сердце, тошнило и выливались ручьи пота. Коридор — синий. В гостиной — разноцветной — пусто. В кухне тоже. Ванная была сплошь выложена мозаикой. Это было так красиво, что меня тут же вырвало в умывальник.

Никого. И дверь закрыта снаружи.

Устав от путешествия по неизвестной квартире, я присела на кухне. Надо, чтобы кто-нибудь вспомнил, что со мной было, и спас меня из этой крепости. Единственный человек из вчерашней компании, чей телефон у меня записан — Андрей. Осторожно, по стеночке, я вернулась в спальню, нашла визитку.

Положив руку на трубку, я подумала, а что будет, если я сниму ее, а там — тишина. Кто-то перерезал провода, я в ловушке и все такое… Интересно, мне попадется маньяк-извращенец или просто маньяк? Будет ли он вживую сдирать с меня кожу, одновременно насилуя, или задушит, по-простому, и уже потом надругается над трупом?

Черт! Ненавижу свободу слова — как можно спокойно жить после сериала «Самые страшные убийцы планеты»? Мне ведь за каждым углом мерещатся психопаты, я, наверное, сама кого-нибудь вскорости грохну, чтобы не опасаться того, что со мной это сделают другие. Говорили бы по телевизору, что у нас преступности нету, что страна у нас самая богатая и погода — просто рай… Было бы, честное слово, намного приятнее жить.

— Туу-туу-туу, — сказал телефон.

— Андрей? — Я была готова до конца жизни мыть ему машину за то, что он оказался на месте, за то, что телефон не был выключен, и за то, что он сразу меня узнал.

— Ага! — отозвался он. — Ну как ты?

— Плохо, но сейчас меня больше интересует, где я.

— В смысле? — хихикнул он.

— Я проснулась не знаю где, в чужой квартире. Что я вчера делала?

— А ты не помнишь?

— Ну что ты, конечно, я все помню и сижу у себя дома, просто не могу сочинить повод, чтобы тебе позвонить!

— Ты помнишь Дениса? Это тот, кто ухлестывал за Аней.

— Мордатый?

— Почти. После того, как ты облила всех кетчупом, вы подрались с англичанами…

— Подрались?

— Да ты что? Вы там такой кавардак устроили… Потом нас выгнали из кафе, мы пошли на улицу, все как-то помирились. Англичане угостили нас шнапсом, а Денис предложил зайти к нему — он живет напротив, — ему нужно было переодеться.

— А он на меня злился?

— Да. Но не это главное. Денис переоделся, а ты заперлась в ванной, и, когда мы к тебе ворвались, сидела — с видом завсегдатая Ленинской библиотеки — в ванне в нижнем белье и читала вверх ногами руководство по эксплуатации «Ауди-4».

— Ничего себе… А дальше?

— Дальше ты сказала, что едешь домой, потому что тебе нужно сделать срочный звонок, и ушла.

— Куда?

— Домой. В мокрых трусах. Мы тебе, извини, сумку к плечу липкой лентой примотали, чтоб не потерялась.

— И все?

— Все. Я же за тобой не следил.

— Андрей, а у тебя есть определитель?

— Да.

— Слушай, найди меня, пожалуйста. Мне же надо как-то отсюда выйти.

— И что мне сделать, приехать и выбить дверь? Я не Илья Муромец, и у меня вообще-то дела…

— Андрей! Я боюсь. Я уверена, это преступное логово…

— Ладно, ладно, только не начинай… Сиди там, вооружись, спрячься в шкаф, я скоро буду. Сохраняй спокойствие и не оставляй отпечатки пальцев.

Только мы разъединились, в дверях кто-то закопался. Я выбежала в коридор и услышала, как с той стороны открываются замки.

«Мама! — подумала я. — Как страшно!»

И побежала в кухню за ножом. В таком видоне я его и встретила: одной рукой натягивая майку, другой — выставив топорик для мяса.

Это был мужчина лет тридцати. Привлекательный. Ничего особенного, но… В руках держал три больших пакета.

— Ты что? — Он посмотрел на нож и отступил к выходу. — Ты в порядке?

Отчего-то его вид вызвал доверие. Он был так ошарашен, увидев меня с кухонным ножом, что сыграть это было невозможно. Я положила тесак на столик и постаралась принять любезный вид.

— Я ничего не помню, — сказала я.

— Как называется площадь, на которой расположен Кремль?

Я закатила глаза:

— Я знаю, какой сейчас год, в каком я городе, какое время года и дня, но не помню, как зовут тебя.

Он улыбнулся:

— Вера, меня зовут Федя. Возьми пакет, и пойдем на кухню — лечиться.

Я настороженно пошла за ним. Пока Федя выгружал еду, таблетки от бодуна, пиво, сок, воду, я глупо стояла посреди кухни.

— Федя… — Мне было не по себе.

— А?

— Между нами что-то было?

Он развеселился:

— Если не помнишь, значит, не было.

Я села на стул с очень длинной спинкой.

— Дурацкий ответ. Скажи мне просто, если ты не хочешь вникать в детали, да или нет?

— И да, — он покачал головой, — и нет.

Ситуация нелепая: в общем-то, мне все равно, был у нас секс или нет: мое достоинство и самомнение не пострадают, если я, конечно, не мастурбировала перед камерой и не признавалась в том, что мечтаю переспать с Пенни Кравицем. Просто было интересно.

— Ну? — настаивала я.

Он бросил шипучую таблетку в стакан, протянул мне несколько капсул и сказал:

— Выпей.

— Ты что, все это, — я указала на еду и таблетки, — купил мне?

— Даже и не надейся, — ухмыльнулся Федя. — Я поехал за продуктами и решил, что, пока я тебя не вылечу, выгнать тебя не удастся.

Я покорно выпила. Федя забрал стакан, дал мне едва теплую шаурму и сказал:

— Было так. Я тебя привез, переодел, уложил в кровать, помылся и тоже лег. Ты на меня набросилась с поцелуями, а я, заметь, мужественно сопротивлялся, потому что не был уверен, что ты хоть что-нибудь понимаешь. Ты кричала, что хочешь меня безумно, что я твой идеал, что ты вся протекла и что у меня такой большой…

Я уже чувствовала, что зря обо всем этом спросила и что ничем лестным для меня рассказ не кончится: дальше будет еще хуже и завершится моим решительным позором, но отступать было некуда.

— …и что я самый сексуальный мужчина на свете… Я сдался, как Москва французам, но, извини за подробности, как только я… гм-гм… вошел в тебя, ты заснула. И захрапела.

— А ты? — проскрипела я.

— Я закурил, вспомнил, как мне на ширинку опрокинулся стакан с кипятком, и тоже заснул. Хотя у меня был порыв воспользоваться обстановкой, но ты так громко храпела, что я не смог.

Я представила, как я, пьяная в коромысло, изображаю из себя победительницу межпланетного турнира «Секс 3000», как я ему рычу о необузданных желаниях и надуваю губы, разыгрывая сцену из «Основного инстинкта», и мне стало безумно смешно.

— Слушай, а как же мы все-таки познакомились? — спросила я, широко улыбаясь.

— Ты и этого не помнишь? — Он, кажется, немного обиделся.

— Нет, — призналась я смело. — Я упала головой и совсем не помню, что я дочь нефтяного магната, что у меня особняк в Париже и счет в Швейцарии. Еще я не помню, что у меня жених-миллиардер, которого я на самом деле не люблю, но который мне ровня. Ну знаешь, как в фильмах с Одри Хепберн.

— А, — Федя почесал нос. — Ты не помнишь, что ты — моя жена, которую я вчера выбросил на полном ходу из машины и которую отправлю сегодня в психушку, чтобы завладеть ее состоянием и уехать с моей хорошенькой секретаршей на Гавайи?

— Помню. — Мне становилось все лучше, даже во рту больше не сохло.

— Ты ругалась с таксистом. Выглядело это так: ты стоишь посреди улицы, проезжей, заметь, ее части, и орешь на водителя. Что-то такое: «Как вам не стыдно наживаться на молодых, беззащитных женщинах». Я остановился: думал, вдруг нужна помощь, но выяснилось, что спасать нужно таксиста. Ты пыталась ему доказать, что доехать от Маяковки до Сухаревской стоит двадцать рублей. Он уехал, а ты села ко мне в машину — сама и сказала, что немедленно хочешь съесть яблочный пирог с корицей и мороженым. У тебя к руке была приклеена сумка, а сзади на платье висела бумажка с домашним адресом и надписью «береги ее»…

— Что? — Подлости с бумажкой я не ожидала.

— Вот. — Федя протянул бумажку. — Там еще был номер сотового, я позвонил и поговорил то ли с Аней, то ли с Таней. Мы общались минут двадцать: она сказала, что первый раз тебя видит, но уже очень любит и просила никому тебя не отдавать и не бросать. Потом трубку взял мужчина, кажется, ее папа…

— Оскар?

— Да, точно, Оскар, и тоже просил не оставлять тебя. Пока мы с ними выясняли, кто есть кто, я уже почувствовал себя ответственным за тебя и привез тебя к себе. Твои друзья очень дружелюбные и милые люди.

Раздалось какое-то звяканье, похожее на песню.

— Кто-то пришел. — Федя поднялся со стула. — В дверь звонят.

— Ой! Это ко мне. — Я бросилась в коридор.

Андрей — это был он — зашел в квартиру и недовольно огляделся. Но, что самое странное, Федя тоже смотрел на него без особой приязни: такое впечатление, будто они приценивались друг к другу.

Я засуетилась:

— Это Андрей, это — Федя. Надеюсь вы подружитесь, может, сходите на футбол вместе или в баню…

— Что ты несешь? — Андрей недоверчиво осмотрел меня. — Ты пила с утра?

— Это твой муж? — враждебно спросил Федя.

Я с невероятным, потрясающим, волнительным изумлением заметила, что двое мужчин стоят один напротив другого и чуть ли не выясняют отношения. Они меня ревнуют! Ну не то чтобы очень, но что-то такое между ними было — Я! — что делало их ужасно неприветливыми и агрессивными. Мне это понравилось: я чувствовала себя героиней мелодрамы, леди Макбет, Джульеттой и Дездемоной в одно и то же время. Я была хороша, женственна и обворожительна — я, в майке с Гомером Симпсоном, без трусов и с жутким, едким перегаром.

— Ну я пойду в ванную умоюсь, — сказала я невинно-невинно. — Андрей, здорово, что ты приехал, спасибо большое. Сейчас я оденусь, и мы поедем.

В ванной я поцеловалась со своим отражением, назвала себя красавицей, помылась мужским гелем для душа и спела «Все, что в жизни есть у меня». Я себя чувствовала такой кокеткой, такой душенькой, такой неотразимой и волнующей, что сама бы на себе с преогромным удовольствием женилась.

Завернувшись в красный банный халат, я выскользнула из душа — Андрей с Федей куксились в гостиной — и пошла в спальню одеваться. Через минуту там появился Федя. Он сел на кровать и с таким видом, с каким одалживают деньги у скупых родственников, попросил телефон.

— Феденька, милый, ну конечно. — Я продиктовала номер. — Я так рада, что мы познакомились!

— Ты уверена? — Он вскинул бровь.

— Ну конечно… — И мы поцеловались.

Вообще-то это было свинство — целоваться, когда в другой комнате сидел Андрей, но Андрей мне даже не любовник… Вчера он даже не пытался за мной ухаживать — наоборот, строил глазки какой-то милой дамочке в желтом платье. Меня это ничуть не задевало — я чувствовала себя так, словно мы с Андреем года два были женаты и расстались несколько лет назад добрыми друзьями. Федя не слюнявил рот, не пытался языком ощупать гланды — он целовался горячо и сухо, а губы у него пахли корицей и были упругими и влажными. У меня внизу все раскалилось: я чувствовала, как между ног начинает дымиться — даже в глазах защипало, а Федя уже начал наваливаться, но тут я пришла в себя — не совсем, конечно, — отодвинулась от него и, немного заикаясь, сказала:

— Ну я пойду.

Он покивал: «Давай, давай», я одернула платье и, немного пошатываясь, вышла к Андрею.

Взяла сумку, поблагодарила — не смотря в глаза — Федю, и мы ушли.

Андрей приехал на красной машине: мы сели и всю дорогу молчали. У самой моей работы, на которую я опоздала на три часа, я не выдержала:

— Почему ты молчишь?

— А зачем ты меня от дел оторвала? Этот Федя тебя прекрасно бы довез.

— Ну я же не знала…

— У тебя есть мой телефон! — Он прямо-таки злился. — Могла бы предупредить, что тут нет никакого преступного логова!

— Знаешь, — я тоже рассердилась, — у меня такое впечатление, что ты меня ревнуешь!

— Ревную?! — Он прямо-таки подпрыгнул на сиденье. — Да?! А что ты еще думаешь?

— Да! — кричала я. — Да! Ревнуешь! И сама не знаю почему! Может, я неотразима? Я видела, как вы друг на друга пялились — как бойцовые петухи!

— Ты с ним целовалась!

— А ты подглядывал? — Мне казалось, что я разговаривала во сне: настолько неожиданной и странной была эта перепалка. — И какая тебе разница, я тебя попросила мне помочь, а не приглашала трахнуться, да еще подсматривать за тем, что я делаю!

— Ну и вали тогда. — Он распахнул дверцу.

— Сволочь, — выругалась я, выскакивая из машины.

— Истеричка! — Машина сорвалась с места.

Все это было странно, но восхитительно: мне только что устроил сцену ревности мужчина, которого я вижу третий раз в жизни. Можно было подумать, что он просто сердится на меня за то, что я его оторвала от дел, но я решила этого не думать. Лучше я останусь при собственном мнении: я самая потрясающая женщина в радиусе миллиона километров. За меня сражаются, меня добиваются, я пронзаю мужские сердца, в моих руках — все, и все это мне по силам.

Я бросила сигарету, развернулась и пошла к омерзительному серому зданию с позорными колоннами. На здании красовалась табличка — «A&D GROUP», рекламное агентство, в котором я провела два года в забвении и тоске.

Глава 12

Два года, пять раз в неделю я просыпалась посреди ночи от кошмара: открываю глаза и вижу: на часах — 15.00, вскакиваю, кое-как одеваюсь, мчусь на работу, а там секретарша Аллочка говорит, что меня выгнали за злостные прогулы.

Утро начинается с паники: после «увольнения» звонят будильники — я подпрыгиваю на кровати и несусь всюду сразу. Ставлю чайник, набираю ванну — в душе лень стоять, — проверяю, есть ли у меня чистая рубашка, глажу юбку (за ночь она умудряется измяться сама по себе, — то со стула упадет, то на нее сумка встанет)… Между чайником, ванной, утюгом ныряю под одеяло — поспать хоть минутку… Даже если встать за три часа, я все равно опоздаю, потому что умывшись, одевшись, напившись кофе, у самых дверей потеряю ключи и полчаса неизвестно на что. А за минуту опоздания — минус доллар, десять опозданий — строгач, два строгача — уход по собственному желанию.

В первый рабочий день Вероника из отдела кадров отвела меня в «конференц-зал» — просторную комнату с круглым столом, диванами и телевизором. Усадила в кресло и включила видео. Это был проморолик, в котором директор нашего АДа проникновенно смотрел в глаза зрителям и уверял, что единственное, ради чего он встает по утрам, — это чтобы его клиенты были счастливы и чтобы их товары помогали благополучию России. Он так патетично и страстно все это говорил, что я решила — это хохма, розыгрыш нового работника.

— Это Стэнли Кубрик? — спрашиваю. — Или Альмадовар?

— Нет, — отвечает Вероника без улыбки. — Это Юрий Крымов.

А если это — Юрий Крымов, то фильмец обошелся в тысяч двадцать пять зеленых.

Вероника протянула буклет: на первой странице некий производитель пельменей чуть не на коленях божится, что без «A&D» он бы разорился, впал в ничтожество, жена его пошла бы на панель, а дети — в наркобизнес.

Тут я перестала хихикать и засмеялась в голос: не могла представить, что это все на полном серьезе. Вероника обиделась и объяснила, что и видео, и журнал повышают корпоративный дух, а если я не отнесусь к этому с должным вниманием, у меня будут трудности в коллективе.

Мой корпоративный дух до сих пор стоит раком — я никак не могу поднять его с колен: меня пугают люди, делающие вид, что писать заметки в пять строк о кремах, красках, замороженных котлетах — смысл жизни. Моя напарница читает рекламные проспекты всяких эпиляторов, пылесосов, вин и парфюмерии и замечает глубокое смысловое различие между «только благодаря оригинальным терапевтическим свойствам…» и «благодаря уникальному лечебному действию…» какого-нибудь там лосьона. Она борется за выразительность рекламных лозунгов, как Фидель за коммунизм, но ее труд замечают только те, у кого от этого лосьона начинается аллергия.

У нас работает такой Гена Муравьев: он, как только завидит начальство, повышает голос.

«Там играет Бриджит Фонда…» — руководство приближается — «…И Я ВСЮ НОЧЬ ДУМАЛ, ЧТО ТАКОЙ ТИПАЖ, КАК У НЕЕ, ИДЕАЛЬНО ПОДХОДИТ ДЛЯ СЕМЕЙНОЙ РЕКЛАМЫ СОКОВ И НЕКТАРОВ…» — начальство удаляется — «…так вот, это ужастик про серийного маньяка, ни за что не догадаешься, кто убийца…» Я, как честная женщина, уличила его в дешевом подхалимаже, но Гена посмотрел на меня так, будто я ни с того ни с сего призналась в том, что у меня пирсинг на клиторе.

Раз в неделю сотрудники должны вносить «конструктивное творческое предложение». Я придумала: надеть на всех женщин вибрирующие трусики, поставить в комнатах муляжи Бриджит Бордо и Марлона Брандо (в молодости и без одежды), обязательно — разрешить во всех комнатах курение… Считается, что у нас нельзя курить, чтобы не досаждать некурящим сотрудникам, но у нас все курящие, так что, когда мы все стадом идем курить на лестницу, отдел вымирает… после 15.00 каждые полчаса разносить по пятьдесят грамм коньяка, играть на летучках в бутылочку на раздевание, приглашать в офис знаменитостей и юмористов.

Но вслух я предложила только покрасить стены в оранжевый цвет, поставить автоматы с кофе и купить мне кресло с жесткой спинкой, из чего был принят только автомат для кофе, который поставили у кабинета директора и которым — из страха этого директора встретить — все равно никто не пользовался.

За секретарской стойкой торчат Аллочка и Галя.

Аллочка любую просьбу считает личным оскорблением — редко кто набирается мужества и просит ее что-нибудь напечатать или, не дай бог, послать факс. Оживляется она, только когда видит самое главное начальство — видимо, еще не потеряла надежду выйти за него замуж. Остальных же барышня считает ничтожествами.

— Привет! — Я облокачиваюсь на стойку.

Девочки поднимают головы. На лицах недовольство — я их оторвала от газеты «Оракул» (Аллочка) и руководства «Как сделать начальника ручным» (администратор Галя).

Галина обязанность — штамповать пропуска. Может быть, втайне от всех она сочиняет компьютерную игру или научно-фантастический роман. Но если к ней подойти с делом, Галя тут же встает и уходит, не сказав ни слова. Вернувшись, садится на место с таким видом, словно ты не ждешь ее пятнадцать минут, а так, отдыхаешь. Когда посетитель багровеет и дымится, она вырывает бумажку из рук и вонзает в нее штампом, как Георгий копье в змия.

Девочки хлопают глазами — здороваются.

— Слушай, Галя…

— Че? — перебивает она.

— Заявления об увольнении ты оформляешь?

— Ты что, увольняешься? — У Аллочки от туши слиплись ресницы, и она озадаченно мигает.

— Да! — радуюсь я.

— Ну и куда ты пойдешь? — спрашивает Галя таким тоном, словно единственное место, куда можно пойти после увольнения из нашего АДа — панель Курского вокзала.

— Ой, представляете, девочки! — тараторю я, вытаращив глаза. — Два месяца назад я прочитала в Интернете, что самый популярный американский развлекательный канал «Е» устраивает конкурс на новую ведущую из Европы. Я послала резюме, сочинение, фотографию, свой проект передачи и выиграла. И теперь меня приглашают на зарплату триста тысяч долларов в год и на рекламный контракт с фирмой «ДИЗЕЛЬ». Так что подключайте кабельное телевидение. Еще мне придется сняться в клипе Робби Уильямса — он без ума от славянок.

Э-ээ… если именно такое чувство бывает, когда артистам хлопают стоя, орут «браво-бис» и забрасывают розами, то я была примой: девочки, не стесняясь, распахнули «варежки», а у Аллы чуть слезы не потекли. Надеюсь, от зависти. Пока Галя молча печатала бланк заявления, они не отводили от меня взгляд.

— Клевое платье, — наконец сказала Алла, заметив, что я не в повседневном черном костюме.

— Ой, ну что ты, — заскромничала я. — И ведь не скажешь, что стоит полторы тысячи: это Кастельбажак, ручная выделка.

На самом же деле сарафан обошелся в пятьдесят баксов.

— Вот, — Галя откашлялась, — пожалуйста, пройдите к Мише.

Пока я шла до кабинета, их взгляды жгли мне спину, но это были лучи славы, и я готова была сгореть в них, если бы до двери было еще метров сто.

Не было никакого смысла заходить к Мише — нашему Карабасу-Барабасу. Зарплату я получила неделю назад, мне даже выдали дурацкую премию за какую-то чепуху, так что требовать мне, кроме мира во всем мире, было нечего… Я могла развернуться и уйти без всех этих дурацких объяснений, но мне захотелось последний раз взглянуть на человека, которого я боялась два года.

Он не был плохим человеком.

Он был генетическим мутантом, венцом творения неизвестных вредителей, ставящих опыты по превращению людей в извергов. Когда он заходил к нам в отдел, чтобы объяснить, какие мы все бездарности и лентяи, у меня потела спина и бешено колотилось сердце. Мне столько раз хотелось выскочить перед ним и закричать, что так обращаться с людьми — свинство и хамство… но вместо этого я опускала глаза, зажималась в угол и молчала, как Спящая красавица. Его главным способом настроить всех на рабочий и творческий лад было заявление, что «незаменимых нет», что фотографы вроде Хельмута Ньютона и режиссеры типа Спилберга просто обрывают ему, Мише, телефон, умоляя дать им работу, но он не соглашается только потому, что ему интересно: мы, все кто у него работает, — просто ничтожества или отпетые халтурщики. Нечего говорить, что подобные взбучки создавали в нашем и без того враждебном коллективе атмосферу такого недоброжелательства, что сотрудники только что не отстреливали друг друга. Единственное, в чем все сходились, — в ненависти к Барабасу.

Хотя одно время я даже мечтала, чтобы он в меня влюбился — нечто вроде стокгольмского синдрома. Я сидела за компьютером с депешей от каких-нибудь «Волгоградских красок», в которой выражалось возмущение моим текстом, так как из него следует, будто их товар является просто хорошим, а у потенциального покупателя должно создаваться впечатление, что их краски можно пить… и воображала, как разобью ему сердце и как он будет умолять меня о снисхождении, но я буду непреклонна. Я уверена, он даже не знал, как меня зовут. Я старалась так редко попадаться ему на глаза, что он ко мне прямо ни разу не обратился — только к нашему вшивому отделу копирайта вообще.

Ну все-таки я к нему зашла и уселась в кресло.

— Я вас слушаю, — обратилась я без всяких здравствований.

Он удивился, но сделал вид, что ничего особенного не происходит.

— Так вы решили уволиться? — обвинил он меня.

— По-моему, это ясно изложено в моем заявлении.

— Та-ак… — Он положил подбородок на ладони. — Почему, смею узнать? — он, видимо, решил убить меня вежливостью.

— Вам правда интересно? — Я посмотрела ему в глаза.

— Ну да… — Он глотнул чаю. — Хочу знать, почему мои сотрудники увольняются.

— Хорошо. — Я откинулась на спинку стула. — Я увольняюсь, потому что работа в вашем рекламном бюро мне неинтересна, потому что условия работы — я имею в виду нетворческую и тоталитарную атмосферу — мне не подходят и потому что мне неприятны лично вы, Михаил.

— Я? — очень сдержанно поинтересовался он. — Почему?

— Может, лучше не начинать? — предупредила я и, положив лямку от сумки на плечо, собралась было уйти.

— Отчего же, — настаивал он. — Раз уж мы об этом заговорили…

— Хорошо. — Я все-таки встала. — Я скажу вам, почему вы неприятны ни мне, ни остальным своим подчиненным. Потому что вы самодур, грубиян и тиран. Вот. До свидания. То есть прощайте.

У меня словно камень с души свалился: оказалось, что говорить правду очень приятно. Приятно, легко и нестрашно. И, главное, чувствуешь себя так, словно делаешь что-то очень правильное. Я поклялась всем и всегда говорить правду и ничего кроме правды (если, конечно, это не противоречит моим личным интересам) и легкой походкой пошла к дверям.

— Погодите, — бросил он мне вдогонку: полуповелительно-полупросительно.

— Ни за что. — Я обернулась, открыла дверь и ушла, не удержавшись от того, чтобы не хлопнуть ей как можно сильнее.

Идиотский жест, но этим хлопком я уничтожила последние воспоминания обо всех тех унижениях, что терпела в этом рекламном гестапо.

— Ну пока, — попрощалась я на ходу с секретариатом, привставшем над своим загоном, кинула администраторше пропуск и сбежала по лестнице.

И пошла в банк напротив, сняла со счета все деньги, отложенные за два года на машину, на отпуск в Испании и на пенсию, взяла такси и поехала по магазинам.

«Нужно начинать новую жизнь так, чтобы не было куда отступать», — думала я, ощупывая в сумочке пачку купюр.

Я решила накупить кучу шмоток — все, что понравится: обувь, косметику… подстричься, пообедать в хорошем ресторане, сходить в салон на массаж и ароматерапию, и, главное, не жадничать на себя и не падать в обморок, если мне понравятся солнечные очки за двести долларов.

— Ты их купишь, — приказала я себе и назвала водителю адрес магазина, где одеваются все люди, которым я завидую.

Глава 13

Я стояла в примерочной магазина неприлично дорогой одежды и собиралась разреветься. Полдня искала эти брюки, а когда нашла их, поняла: единственное, чего я хочу, — повеситься на них! Какой-то синий, резкий и яростный цвет делал мою кожу скопищем прыщей, старческих пятен, язв и обвислостей. Зеркало, казалось, излучало все мои тайные пороки, все прегрешения начиная с трех лет и все мои самые грязные помыслы. Просто портрет Дориана Грея. В полном отчаянии я стояла с самыми шикарными портками на свете и гадала — что побудило этого человека или группу людей сделать такую омерзительную переодевалку? Категорически отказавшись издеваться над собой, я вышла, едва не рыдая, бросила штаны на прилавок и ушла прочь из магазина. Но, одумавшись, вернулась и померила их прямо в зале.

— Как? — остановила какого-то мужчину. — Только честно, пожалуйста, — и повернулась к нему спиной.

— О! — показал он большой палец.

— Точно «о!»?

— Не то слово! Их будто на вас шили.

— Ура! — обратилась я к продавщице и попросила срезать с меня этикетку, потому что мне уже хотелось производить на всех впечатление, а не бояться, что кто-нибудь заметит под сарафаном, как обросли мои ноги.

Израсходовав кучу денег и сил, я потащилась к выходу, чтобы добраться до дома и, наконец, помыться.

— Эй, красавица! Не проходи мимо! — закричал кто-то и схватил меня за руку.

Я обернулась и увидела Аню. Она тоже была с пакетами, правда не такими увесистыми, как у меня.

— Н-даа… — удивилась она моим покупкам. — Ты банк ограбила?

— Почти. С работы уволилась. Вот, — я встряхнула поклажей, — праздную.

— Да ты что? — обрадовалась она. — Офигительно! Я, кстати, собиралась тебе звонить. По делу. Ты себе даже не представляешь, как в тему твое увольнение. — Аня уже устремилась к выходу, уводя меня за одну из сумок. — Пошли, пошли, а то здесь духота такая, что голова кружится.

Оказалось, что Аня очень живо водит зеленый «жук» — не новый, роскошный, а старый, бог весть какого лохматого года выпуска. По дороге она мне ничего не сказала, оправдавшись тем, что новость серьезная, что ее нужно выслушать только с чистой головой и бритыми подмышками, выпив рюмку «бехеровки» и закусив красной икрой. Она сама все это купила, подарила мне гель для душа с запахом жасмина и шампунь из эфирных масел и козьего молока, повесила в машину три ароматизатора, и мы поехали ко мне.

В моей квартире есть два плюса: она огромная. Но она в таком запустении, что мне иногда страшно приглашать гостей — как бы они не подумали, что я выжимаю из них сочувствие. Обоям, самое меньшее, лет шестьдесят, на кухне все еще висят бабушкины полки, пережившие войну, а комната похожа на фильмы 50-х: круглый, шатающийся стол, сервант с кучей всяких фарфоровых белых бимов черных ушей и балерин, массивный книжный шкаф, хрустальная люстра, велюровый диван — и кровать, на которой рожала, по-моему, еще бабушка моей бабушки. Вообще-то постель крепкая, добротная, но в ней слишком много истории. Лак с паркета стерся, а бабушка, завещавшая мне эту квартиру, под конец жизни завела моду мазать пол мастикой, отчего дерево безнадежно почернело и провоняло.

— Да… — заметила Аня, прогулявшись по квартире. — Круто… Здесь можно так все сделать… Пока есть рабочие — они позавчера закончили у меня ремонт и теперь звонят мне каждый день — интересуются, нет ли еще клиентов. Молодые ребята — муж с женой, очень шустрые и не воруют. Недорого.

— Ну… Недорого — понятие относительное…

— Ты думаешь, что похожа на вдову миллиардера? — хмыкнула Аня. — Я звоню?

Она все-таки позвонила, и мы договорились составить завтра план разгрома моей квартиры. Аня заставила меня помыться, надушиться, разодеться во все новое. Я выбрала ярко-розовые штаны с лампасами, они были сшиты как классические, но выглядели спортивно, белую майку на лямках с вышитым рисунком, стянула волосы в хвост, подкрасила губы перламутровым блеском и села за накрытый стол.

— Давай, — она подняла рюмку, — за добрую весть.

— Ну, — потребовала я, зацепив ложкой икру. — Не томи.

— Я без предисловий, — начала она.

— Нет, нет, нет, — запротестовала я. — Что ты, мне совсем не интересно — я выдержу еще часа два-три. Валяй, начинай с отдаленного прошлого.

— Андрея ты помнишь, — сказала Аня, выдохнув дым мятной сигареты.

— Нет, кто это? — сделала я удивленное лицо.

— Не перебивай. Так вот, Андрей вообще-то продюсер — занимается всяким говном типа телепрограмм и сериалов. Они готовят новое шоу, на которое им отваливают кучу бабла, всякие женские пересуды, ничего особенного. Одна ведущая будет стерва и львица, а вторая — девушка из соседнего подъезда. Понимаешь?

— Пока да.

— Андрей хочет, чтобы ты попробовалась на девушку из соседнего подъезда. Он говорит, что ты офигительно подходишь.

— Прекрасно, — осторожно согласилась я, разливая «бехеровку». — А почему он сам мне об этом не сказал?

— Вообще-то мы должны были все вместе встретиться. Он попросил меня тебе дозвониться, у него там какое-то деловое свидание, но я тебя увидела в галерее и поняла, что не удержусь и все расскажу. Я не скрытная. Ты хочешь?

— Нет.

— Почему? — Аня удивилась.

— Боюсь. Я не подойду. Я не умею, — паниковала я. — И я вообще не понимаю — он меня нашел в кустах, видел три раза в жизни, а теперь предлагает работу. И не убирать ему квартиру, а вести телепередачу. Как так?

Мне вдруг показалось, что все это мне снится, что я на самом деле сплю у этого мистера Совершенство, от которого сбежала, и мне видятся кошмары, и не может все это быть правдой и кто-то играет со мной злые шутки.

— Ты это, — утешила меня Аня, — держи себя в руках. Ведущая женского ток-шоу — не велика премудрость. Если ты ею станешь, будешь, по большому счету, единственным нормальным человеком среди всех этих прошма… балбесин. Если не испортишься.

— Я испорчусь.

— Знаешь, есть такая поговорка, — Аня не обращала на меня внимания, — типа… чтобы стать знаменитым художником, нужно двадцать лет рисовать, чтобы стать известным писателем, надо десять лет писать, чтобы актером — пять лет играть или нужно каждый день по пятнадцать минут читать в телевизоре кулинарные рецепты. Так что, если ты не грохнешься в обморок перед камерой и не задушишь твою будущую коллегу, купишь себе через полгода какой-нибудь «фольксваген» или «ауди» и забудешь, как пять лет откладывала на цветной телевизор. Вот и все. Ничего особенного — обычная работа.

— Я грохнусь, — пообещала я.

— Отлично! — Аня налила еще «бехеровки». — Я рада, что ты приняла мое предложение… предложение Андрея… с нескрываемым энтузиазмом, что ты сразу же согласилась на еще не перечисленные условия и что ты не испытываешь страха и сомнений. Выпьем.

Мы выпили.

— Значит, так, — вела она беседу. — Мы сейчас бодро и весело доедаем икру, допиваем все, что есть, я ныкаю машину, и мы идем в гости. Здесь рядом. Я тебя буду представлять как нашу новую ведущую, а если ты меня завтра на пробах опозоришь, я тебя убью. Годится?

— Вполне, — успокоилась я. — Можно я сразу войду в роль звезды экрана: буду смотреть на всех сверху вниз и делать вид, что это не я, потому что поклонники и восхищение меня утомляют?

— Не вопрос.

Глава 14

— Вот, пришли.

Мы стояли у старинного дома в одном из Басманных переулков. Двери парадного были широкие, стеклянные — за ними гулял охранник и скучал вахтер. Охранник с вахтером, пока мы объясняли, куда направляемся, начали с нами флиртовать. Нам это не понравилась: игривый вахтер — то же самое, что кокетливый гинеколог. Мы ответили на их пожелание хорошо провести время высокомерным молчанием и поднялись на третий этаж.

Дверь уже была открыта, и, едва мы вошли, к нам бросился невысокий черноволосый мужчина лет сорока пяти. Он был весь в черном. Черные штаны с отливом, черная летящая рубашка, из выреза которой отовсюду лезли черные кудри, черные лакированные ботинки на встроенном каблуке. На шее — платиновая цепь.

— Аня! — сказал он с едва заметным кавказским акцентом. — Очень рад! — Он чмокнул ее в руку. — Кто твоя очаровательная подруга?

— Вера. — Аня представила меня таким тоном, словно вслух мечтала о том, чтобы хозяин прямо сейчас рухнул сквозь пол. — Это Давид.

— Можно Дато, — осклабился он и облобызал мне руку, причем так долго не выпускал мою из своей, что я ее прямо-таки вырвала.

— Проходите, — пригласил он.

Квартира была громадной. Прихожая — не меньше двадцати метров, из нее тянулось два глубоких коридора: один прямо, другой направо. Наверное, раньше — в прошлом веке или даже позапрошлом — здесь жил богатый промышленник, или профессор, или высокопоставленный чиновник… Отделка «под старину»: витиеватая лепнина, люстры из хрусталя, цветного стекла и фарфора; кушетки, диванчики, кресла — в стиле поздний ампир и ранний модерн; пейзажи и натюрморты в изысканных рамах, вазы, восточные ковры… Шик.

Едва мы зашли в гостиную, я поняла, что судьба моя предопределена и ничего от меня не зависит — я целиком во власти неких высших космических учреждений, повелевающих моей жизнью по личному усмотрению. Посреди комнаты стоял Егор и беседовал с толстой женщиной в восточном наряде. Наверное, я была на шаг от того, чтобы подойти к нему, по-братански хлопнуть по плечу и выкрикнуть что-нибудь вроде: «Алле, гараж! Какими судьбами?!», но от унижения меня спасла Аня:

— Ты чего бледная? — Она обеспокоенно заглянула мне в лицо.

— Значит так, — я потянула ее из гостиной. — Здесь есть, где поговорить?

— Да… — Аня напряженно смотрела мне в глаза, в которых, наверное, искрилось безумие. — Пойдем в ванную, там спокойно…

Я буквально пихала ее по коридору, чтобы побыстрее уединиться. Только мы открыли дверь ванной, я развернулась, вцепилась недоумевающей Ане в плечи и упросила ее притащить выпивку, сигареты и чего-нибудь прохладительного. К встрече с Егором я оказалась не готова.

— Ладно, ладно, — успокаивала она. — Ты, главное, без меня не топись и не режь вены…

Она вернулась через пару минут с ромом «малибу» и клубникой. Я уже умылась, напилась из-под крана и приняла более-менее вменяемый вид. Отхлебнув из бутылки, Аня передала ее мне, села на деревянный столик и выжидающе замолчала.

— Это кошмар! — Я заметалась по комнате, размахивая руками. — Я себя чувствую, как фанатка Энрике Иглесиаса, которая уже сутки караулит возле какого-нибудь ГРЭММИ, а когда из лимузина вываливает отряд телохранителей, визжит, как безумная: «Это он! Это он!» — и грудью прет на охрану.

Аня сделала правильный вывод:

— И кто из присутствующих… гмм… Иглесиас?

— Я чувствую себя просто идиоткой, мне осталось только любовное письмо написать — желательно стихами, и тазепама обожраться! — Меня бесило, что я веду себя, как по уши втрескавшаяся школьница.

— Послушай, — осекла меня Аня. — Я же все-таки не психиатр. Давай говори, в чем дело, без вот этих вот «ох» и «ах».

— Ладно. — Я плюхнулась на край ванной, запрокинула бутылку, сделала пару глотков и неожиданно спокойно призналась: — В Коктебеле я познакомилась с Егором и влюбилась в него… — я собиралась было описать, как страстно я его люблю и как все было, но, решив, что это лишнее, смолчала. — Вот.

— Ты что, серьезно?

— Нет, Ань! — разозлилась я. — Репетирую роль Анны Карениной! Ты что, не узнала меня? Я же Николь Кидман!

Аня протянула «малибу»:

— Спокойно. Не надо слез…

— Я и сама к этому, знаешь ли, не стремлюсь! — кипятилась я. — Я чувствую себя дурой и не могу ничего с этим сделать. У меня даже колени дрожат, понимаешь, насколько все серьезно?

— Егор — кретин, — заявила она.

— Это почему? — насторожилась я.

— Потому, — ответила Аня, прикуривая.

— Потрясающий ответ! — восхитилась я. — Исчерпывающий, но, главное, — честный, товарищеский.

— Вера, не обижайся, — извинилась Аня. — Я, правда, не умею уговаривать и советовать. Трахни его — сама все поймешь.

— Ты с ним спала? — догадалась я.

Аня огорченно вздохнула — видимо, я уже вела себя как ревнивая жена.

— Да! Один раз, и это не имеет значения. Это произошло случайно, но до того я прекрасно к нему относилась — как к знакомому, а после забыла его телефон. И это не связано с тем, что он плохой любовник. Технически он прекрасный любовник. Дело не в этом.

— А в чем? Ты видишь меня второй раз, ничего обо мне не знаешь и советуешь, несмотря на то что никогда не советуешь, переспать с мужчиной, которого я почти боготворю, в первое же свидание, потому что он — кретин! Замечательно!

— Бля! — выругалась она и открыла дверь. — Поступай, как хочешь…

— Непременно, — хмыкнула я и осталась в ванной.

Я бы, наверное, просидела там до конца вечеринки, но тут в дверь постучали — кажется, ногами, и я пошла к остальным. В коридоре и прихожей — повсюду — толпились люди. Черт, они были… безупречны. Не знаю, что с собой нужно делать, чтобы так выглядеть, но впечатление такое, будто они одежду больше раза не надевали — все на них было словно только из магазина. Они были такими модными, стильными, ароматными и ухоженными, что…

У одной девушки чуть ли не до бровей были черные тени с серебристыми блестками, невероятное декольте, из которого грудь не вываливалась только потому, что была, наверное, приклеена. Но девушка выглядела потрясающе. Как звезда Голливуда. На другой девице, в брючном джинсовом комбинезоне, не таком, как у роллеров, а мягком, облегающем, с клешами и вырезом от подбородка до пупка, было столько украшений, бус, ожерелий, браслетов — до локтя, колец в пять рядов, что на сбор всех этих богатств, скорее всего, ушли годы.

Мне казалось — даже если бы я ходила в магазин на меньше чем с десятью тысячами баксов, ТАК у меня все равно не вышло бы. Это нужно, самое меньшее, семь лет подряд три раза в день принимать ванну из крови молодой кобылицы и просто так — для тренировки — часа по четыре в сутки изучать последние тенденции весеннего макияжа, а вот чтобы с бухты-барахты… Мне кажется, если даже на меня напялить платье за десять тысяч долларов, через пятнадцать минут оно будет на мне смотреться, как спортивный костюм.

И, ко всему прочему, все они были такие светские, изящные и так шутили, смеялись и двигались, что мне срочно захотелось напиться со шпаной в подъезде — чтобы типа почувствовать дыхание настоящей жизни. Гордо прочесав толпу, я добралась до гостиной, заметила Аню, которая среди всех больше всего напоминала живого человека, и поискала Егора.

— Привет, — изобразила я удивление. — Это ты или твой брат-близнец?

— Привет! — он не бросился меня обнимать. — Какая встреча!

— Какая? — спросила я.

— Приятная, — ответил он, улыбнувшись так, что все Анины наставления были позабыты и я думала лишь о том, какой Егор красивый и сексуальный.

— Слушай, — у меня предательски взмокли ладони, — а как ты здесь очутился? Ты же в Крыму.

— Я рассорился с Сашей. — Он замолчал, а я в это время придавила желание ляпнуть «почему?». — Она за один день устроила пять… или шесть сцен ревности, — все-таки объяснился он.

— Да-а… — поддержала его я.

К нам подошла та дама в восточном платье, с кем я первый раз увидела здесь Егора, и что-то сказала ему о выставке в каком-то музее. Он пообещал свериться по графику и познакомил нас.

— Это Лидия, она директор галереи «Восток-Запад», а это Вера…

Егор не знал, чем я занимаюсь, но вот эта Лидия приняла его замешательство как признание в том, что я не делаю ничего такого, чем можно заинтересоваться, или вообще ничего не делаю. Любезная улыбка на ее лице почти незаметно сменилась надменной гримасой. Одно незначительное движение губ — и я почувствовала себя никем. Все это было настолько явно, хотя и прикрыто напускной любезностью, что мне захотелось ляпнуть что-нибудь такое грубое и пошлое, чтобы ее перекосило. Или громко пукнуть. Вообще-то мне было плевать, тем более что Егор явно хотел со мной дружить, но мадам Галерея не отставала и плела какую-то нудятину о том, как ему, Егору, важно засветиться в Европе. Наконец, я ее о чем-то спросила, а она не ответила. Поначалу я думала, что Лидия не расслышала, но, повторив вопрос еще раз, перехватила ее взгляд. Она поняла меня, но не снизошла до ответа — я чуть не задохнулась от такой наглости. Я наклонилась к ней и прямо в ухо громко и четко еще раз задала тот же самый вопрос. Она вздрогнула, что-то пробормотала и смылась, удосужившись даже сочинить предлог — вроде ей надо с кем-то поговорить.

Егор сделал вид, что ничего не случилось, и постарался отвлечь меня разговорами. Он рассказывал о путешествиях — о том, как он был в Париже, Лондоне, Праге, Флоренции, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Белграде… И рассказывал не о достопримечательностях, а о людях, приключениях, выставках, забавных происшествиях… А если даже и о достопримечательностях, то в связи с чем-то увлекательным — как он с другом застрял на Эйфелевой башне в лифте, как на Кипре попал в землетрясение и видел, как вода в бассейне встала столбом… Я его слушала открыв рот — в самом прямом смысле.

Где-то через час я смогла оторваться от его манящих глаз и выбралась в туалет. Уборная была занята, но Дато, выскочивший из-за угла, заявил, что есть вторая — рядом со спальней. Он так произнес «рядом со спальней», будто достаточно было представить его в спальне, чтобы тут же раздвинуть ноги. Его самодовольство было таким наивным и самозабвенным, что я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Когда я вернулась, вся компания надумала ехать к некоему Филиппу, а потом в клуб.

Так случилось, что мы с Егором вышли последними. На лестнице он положил руку мне на плечо. По-дружески. Секунд двадцать я делала вид, что даже не замечаю этого, но мужества мне, конечно, не хватило, и на ближайшей площадке мы уже целовались — так, что я чуть не потеряла сознание.

Глава 15

Я вошла в квартиру, прикинула — «два часа ночи?» — и все-таки набрала Аню.

— Кто не смотрит на часы, носит… э-ээ… грязные трусы! — ответила она бодро.

— Аня, это Вера, — покаялась я. — Если я еще когда-нибудь оспорю твою правоту, можешь бить меня тапками по морде, разрешаю. Я вообще-то не поздно?

— Не-не… Э-ээ… Та-ак… Приезжай ко мне?! Посплетничаем — чувствую, тебе есть чем поделиться… — соблазняла она.

Через полчаса я стучала в Анину дверь — звонка не было.

Квартиру только-только отремонтировали: немного мебели было лишь в кухне — квадратной комнате со старинным буфетом, плитой и низким столом. Вместо стульев стояла раскладушка — Аня сказала, что она осталась после рабочих.

Только я открыла рот, Аня приложила палец к губам, приговаривая:

— Погоди, погоди. Сейчас сядем, нальем чаю…

Она плеснула в чашки зеленый чай, вывалила в стеклянную миску сладости, достала из буфета «бейлиз», разлила по стаканам, плюхнулась на раскладушку, стоявшую пока вместо дивана, и уставилась на меня с любопытством.

— С чего начать? — озадачилась я.

— С самого интересного! — подбодрила Аня.

— Ага… — задумалась я.

По дороге мы почти ни о чем не говорили. Он держал руку на моем колене, я поглаживала ему шею, а на всех светофорах мы целовались, как сумасшедшие. В лифте Егор прижал меня к себе — так мы и стояли рядом перед дверьми.

Больше всего не люблю вот эти моменты: где-нибудь в гостях вспыхивает страсть, а потом еще нужно ехать куда-то, смотреть при ярком свете друг на друга в лифте, раздеваться, мыться… Пропадает настроение. Так все где-то было романтично: поцелуи в коридоре, объятия в машине, а тут вдруг — бац! Проза: «есть у тебя чистые полотенца?..» И надо все начинать сначала…

С Егором было по-другому: не было этих пауз, когда вдруг все делают вид, что зашли сюда кино посмотреть или за чаем поговорить, — все было однозначно и сексуально. И романтично. Он зажег в ванной свечи, взял туда бутылку вина, потер мне спинку, я помыла ему голову — типа первые шаги к сближению… Потом он закутал меня в длинный халат, обнял сзади, и так мы дошли до кровати — путаясь друг у друга в ногах. Уложил прямо в халате, накрыл мне ноги пледом, подложил под голову подушку, взял мое лицо в свои ладони и поцеловал. И тут я отчего-то сразу замерзла, а подмышки предательски взмокли. Я его стеснялась. И мне было неуютно. Не то чтобы я робела от любви, нет. Мне было неприятно — не физически, а внутри. Он был такой уверенный и спокойный, что я не могла понять: чем мы будем заниматься — любовью или смотреть художественные альбомы. Как-то все было равнодушно.

Конечно, я из всех сил убеждала себя, что мне просто-напросто очередной раз мерещатся подвохи и вообще, это все Аня виновата — наговорила гадостей. Но не бывает так… чувства не обманешь. Даже в самой короткой интрижке на одну ночь случается, что страсть захватывает целиком и не остается времени для дурацких сомнений и даже все эти неловкие паузы в лифте не имеют значения. Пусть на два часа, на час, на пятнадцать минут, но люди желают друг друга, и это мгновение, этот порыв хоть маленькая… крошечная… но любовь.

— Понимаешь, — признавалась я Ане, — наступил момент, когда я уже не рассчитывала, что он вытянет из-под матраса обручальное кольцо и скажет: «Только ты, Вера, — любовь моя, без тебя мне нету счастья», но все равно я ждала какого-то чувства. Пусть даже отвращения — чего угодно, только бы он перестал быть таким ровным. Мне казалось, что на мне опыты ставят, что я какой-то статистический пунктик… В постели он был безупречен — такое ощущение, словно он по эротическим особенностям моего тела защитил диссертацию, — я три раза кончила… Но это было так технично, что мне перед самой собой за эти оргазмы хотелось извиниться. И еще у меня от волнения потели и мерзли руки. Я не знала, куда их девать — касаться Егора такими руками не хотелось, и я их все пыталась вытереть о подушку или простынь, а от этого еще больше морочилась. Было бы лучше, если бы у него не встал — я бы тогда знала, что не нравлюсь ему как женщина или еще что-нибудь в этом роде…

Из-за липких ладоней я закидывала руки вверх — вроде это я так в экстазе бьюсь, а Егор держал меня за подмышки и гладил, от запястий до груди. Я позорно ссохлась, мне совсем ничего уже не хотелось, то есть хотелось, но не секса и не Егора. К тому же он не подошел по размеру — был слишком толстый и длинный, и у меня внутри уже побаливало при резких движениях. А Егор, как назло, стал так сокрушительно в меня врезаться, что я потихоньку отползала вверх — вступать с ним в дискуссию не было желания. Я лишь надеялась, что это быстро прекратиться. Но длилось это долго — я успела почувствовать себя звездой третьесортного румынского порно. У меня, наверное, было такое выражение лица, как будто на сегодня это у меня уже пятая съемка, причем предыдущие были с осликами и кабачками.

А потом к нему пришел друг. Мы только-только успели закончить, как зашумел домофон. Егор спокойно так вышел, оставив меня в кровати, и пропал. Я надела халат, сходила в ванную, услышала по дороге голоса и долго не могла решить, что же мне делать: вернуться в спальню, уйти или завернуть в гостиную. Наконец, я прямо в халате завалилась к ним. Егор был с мужчиной лет тридцати, похожим на армянина. Кудри до шеи, уложенные воском, нос — не то чтобы очень большой, но характерный, красивые глаза. Мужчина был крупный и весь в черном. Я поздоровалась. Егор сказал, что мужчину зовут Арам, усадил меня, налил вина. Пока я тянула «Мукузани», они мне ни слова не сказали — говорили между собой о всякой ерунде.

— Знаешь, обстановка была просто идиотская: мы с Егором только что вылезли из кровати, я сижу вся по уши в гормонах, а он трепется с каким-то Арамом и делает вид, что меня нет. И, главное, я не понимала — в честь чего такое представление: он же мог попросить меня уехать или как-то объясниться… В конце концов, это просто хамство — не обращать на меня внимание. Я же гость. Ну, я оделась и ушла. Даже дверь не закрыла. Как это понять?

— Я же тебе говорила — он кретин. — Аня долила в стаканы ликера. — Егор — мечта психотерапевта. Он же ходячий комплекс, его лечить и лечить. Егор редко пьет, ему очень быстро башню сносит, но когда у нас было «е-е», он насинячился и такое начал гнать, мама, не горюй! «Лучший друг человека — одиночество»… «секс ничего не значит, люди остаются такими же незнакомыми, как и были»… «секс начинается тогда, когда не о чем говорить»…

— Его что, мама в детстве била раскаленной сковородкой? — изумилась я. — Он прям какой-то Эд Гин, великий американский Доктор Лектор…

— Знаешь, он напоминает девочку-подростка, которая, одевшись в мамины шмотки, пытается быть секс-бомбой: только вот подплечники у нее на локтях висят и целуется первый раз в жизни, хотя часто видела, как это в кино делают. Он придумал себе, что он — пожиратель сердец, и не знает, что теперь с этим делать.

— А Саша? — не удержалась я.

— А что Саша? — хмыкнула Аня. — Саша — избалованная любимая дочка. Ее папа — шишка в Газпроме, у нее — квартира, деньги, наследство, связи. Она получает все, что хочет, и Егора в том числе. Ей насрать на такие штуки, какие произошли с тобой, — она любому хаму сто очков вперед даст. Не в том смысле, что она сама хамка, она — боец.

— А она знает, что Егор спит со всеми? — поинтересовалась я.

Аня поджала ноги и скрестила их под задницей.

— Слушай, я не в курсе. Я вообще-то с ней почти не дружу…

— Но он так красиво рассказывал о путешествиях… — волновалась я. — Он показался мне таким чутким…

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Аня. — И тебе тоже? Егорушка у нас всем рассказывает о путешествиях — этот монолог он довел до совершенства.

Тут зазвонил телефон, и она, чертыхнувшись, вскочила с раскладушки:

— Алло!.. Что?.. Ну и что?.. Ага… Бывает… Что? Нет, Саб, нельзя… Почему шучу? Не шучу? Я с мужчиной… А мы с ним везде, он такой беспокойный… Саб, блин, езжай домой… Что?

Аня подлетела к окну.

— Блин, Саба, это нормально — ты мне звонишь от моего подъезда в три часа ночи и спрашиваешь, можно ли ко мне зайти? К чему такая церемонность — сразу бы в дверь… Ладно. Но это последний раз, ясно?.. Я не злюсь, все, давай… — Она повесила трубку. — Твою мать!

Я вопросительно на нее посмотрела.

— Сама сейчас все поймешь, — вздохнула Аня и пошла открывать. — Ты расстроилась? Из-за Егора.

— Не знаю.

Я и правда не знала. По идее, я должна была злиться, негодовать, ругаться и горевать, но, как ни странно, я даже не была уверена, что расстроилась. Мне было подозрительно все равно.

Глава 16

В комнату вошла девушка. Та самая девушка с вечеринки — с черными веками и с блестящим декольте. У Ани был такой вид, словно к ней пришла с обыском милиция:

— Это Сабина. Я вас не успела познакомить.

— Привет, ага… — Сабина села на табуретку. — Представляете, познакомилась с таким мужчиной, ва-аще! У него «Рендж ровер» последний, часы «Патек Филлипп» штук за двадцать. — Она закурила тонкие мятные сигареты. — Улет! Ань, налей «бейлиз».

— Сама налей, — огрызнулась Аня.

— Прикиньте, приезжаем к нему, у него пентхаус в два этажа, мебель вся — ну просто описаться можно. Ну думаю, девочка моя, тут не у Пронькиных. Я так поломалась для приличия — говорю, мол, я так сразу не могу, а потом сделала вид, что прямо голову теряю… У него… сантиметров двадцать, я прям чуть не кончила! А потом, прикиньте, я выхожу, он такси мне вызвал и денег дает, я их в карман положила, а уже в машине смотрю — там двести баксов. И еще я у него ключи от квартиры забыла — специально, сейчас позвоню, обратно поеду. Девочки, как вы думаете, я ему понравилась?

Заметив по физиономии Ани, что она не обидится, если я скажу ее подружке все, что думаю, я спросила:

— Ты берешь деньги за секс?

— Да ты ничего не понимаешь, это он мне на такси дал — для него это не деньги… — оправдывалась она.

— Блин, Саб, ты чего, дура? — прямо заявила Аня. — Ты что, ко мне завалилась среди ночи, чтобы от меня позвонить? У тебя телефона нету?

— Я ему с мобильного позвоню, просто я ведь живу в Коньково, мне туда «доехать» надо, чтобы увидеть, что ключей нету… — Сабину расстроила наша непонятливость.

— Когда ты ему позвонишь? — рявкнула Аня.

— Минут через двадцать. Он тут совсем близко живет.

— То есть через сорок минут ты уедешь? — настаивала Аня.

— Ты меня хочешь выгнать? — Сабина сделала вид, что собирается плакать.

— Да, — честно сказала Аня. — Через сорок минут.

Полчаса прошли мучительно: Сабина рассказывала, как ее обожают мужчины, как они все хотят на ней жениться, но только уже женаты, а примерно человек двадцать обещали купить ей квартиру, машину, свозить в Париж, подарить бриллианты от Тиффани… Аня, развалившись на раскладушке, листала журнал, но чем больше времени Сабина сидела в гостях, тем яростнее Аня перелистывала страницы. Сабина иногда заглядывалась на картинки и уверяла нас, что «Дольче и Габбана» уже никто не носит, а в моду входят голландцы и опять англичане. Еще я узнала, что у Сабины почти не бывает оргазма и что все бабы — стервы, все ей завидуют. Вот, например, неделю назад она позвонила одному любовнику в три часа ночи. Трубку взяла женщина и сказала, что он спит и говорить не может. А он больше не звонил — наверное, эта сука его против нее, Сабины, настроила. Наверное, сидит там какая-нибудь обвисшая жена и завидует ей, молодой и красивой. Наконец, Аня не выдержала и протянула ей трубку. Сабина посмотрела на часы и набрала номер.

— Алле, Федя! Это Сабина. Ну Сабина, я от тебя час назад ушла. Ага, слушай, я ключи забыла, а запасных нет, можно я заеду? Быстро буду, вот тут водитель говорит. — Аня потрясла кулаком у Сабины под носом и три раза показала пять пальцев. — Через пятнадцать минут. Хорошо, извини, зайчик, я не знала, что ты спишь. Целую.

Уже на пороге я спросила:

— А что за Федя? Как он выглядит?

И Сабина описала того самого Федю, который меня подобрал на улице и который звонил Ане. Я о нем как-то забыла.

— Ты его знаешь?! — воскликнула Сабина.

— Ну случайно…

Хлопнув дверью, Аня повернулась ко мне:

— Это тот Федя, от которого тебя Андрей спасал?

— Он тебе рассказал? — насторожилась я.

— Коротко. Сказал, что вы как идиоты целовались напротив зеркального шкафа. Вера, я запомнила адрес, куда Саба такси вызывала.

— И что? — спросила я для вида, хотя прекрасно знала «что».

Мы собирались устроить вечеринку по-пионерски: совершить ночную вылазку — отряд на отряд. Более идиотское развлечение трудно представить, но то ли от нехватки в детстве отдыха в пионерлагерях, то ли от слабоумия, эта выходка представлялась мне восхитительным приключением.

Аня хищно улыбнулась и вкрадчиво сказала:

— Мы же поедем к нему в гости, ведь правда?

— Аня, — я пыталась говорить серьезно, — вообще-то затея глупая, но я почему-то «за».

Я не понимала, зачем мы к этому Феде едем, что мы ему скажем и для чего все это надо — кроме смутного желания выставить себя полными дурами, но мне отчего-то очень хотелось провернуть эту аферу. Иногда меня тянет сделать какую-нибудь нелепость и посмотреть, чем все закончится. Время от времени мы с Аней встречались глазами и глупо хихикали.

— Слушай, а кто такая эта Сабина? — поинтересовалась я на полпути.

— Сабина — это трагедия. — Она закатила глаза. — Самое ужасное, что она — моя родственница. История мелодраматическая: Сабина — дочь двоюродного брата мужа сестры моего папы. Эти брат с женой разбились на машине, а Сабину — ей было десять лет — удочерила моя тетя. Я ее терпеть не могу, потому что, во-первых, она — удивительная, неподражаемая, понимаешь, совершенно феноменальная дура, по-моему, ей мозги откачали, а во-вторых, стоит ей наделать глупостей — происходит это не реже двух раз в месяц, — тетя начинает ныть, плакать: «Девочке надо помочь в честь памяти двоюродного брата покойного мужа…» Ненавижу такое дерьмо: она сидит у всех на шее, а ее еще и жалеют!

Приехав, мы минут десять стояли под дверью — боялись позвонить. Все сходилось — это была та самая дверь, из которой я в состоянии адского похмелья выползала, вцепившись в Андрея. Аня не выдержала первая и нажала кнопку. Федя открыл сразу.

— Вера? — расхохотался он. — Сегодня просто Новый год, сплошные сюрпризы. Заходите.

— А я та самая Аня, которой вы звонили, — представилась Аня.

Федя разглядывал нас с любопытством. К счастью, он не был ни возмущен, не шокирован — если, конечно, он не скрывает зачем-то свои истинные чувства. На этот раз он показался мне очень и очень интересным — в день знакомства я отчего-то решила, что он — так себе, но на самом-то деле Федя был ого-го! К тому же он был в тренировочных, которые болтались на бедрах, — это… В общем, его сложению мог бы хоть Брюс Уиллис позавидовать. У него были такие внушительные плечи… И я — поклонница русых волос, а Федя — русый, хоть и темно-русый, а волосы у него были в таком лжебеспорядке, который стоит сто баксов. И шея. Идеальная загорелая шея. Красивый загар — молочно-шоколадный.

Судя по выражению лица, он знал, какое впечатление производит в одних тренировочных… Тут я подумала, есть ли у него что-нибудь под трениками, и, представив, что ничего нет, судорожно сглотнула… Или это просто я на него так пялюсь, приоткрыв рот, что он ухмыляется?

Тут в прихожей показалась Сабина и уставилась на нас.

— Я разберусь, — тяжело вздохнула Аня. — Объясни все Феде.

Мы с Федей пошли в комнату.

— Ну? — спросил заинтригованный Федя.

— Сабина — двоюродная сестра Ани, — сочиняла я. — Она только что прошла реабилитационный курс лечения от наркотической зависимости…

«Боже, что за чушь я плету!» — ужаснулась я про себя.

— …и она сейчас несколько не в себе. Побочная реакция. По-простому, она немного тронутая. Ее заклинивает на мужчинах: например, она минут двадцать назад приехала к Ане и сказала, что ты вынул у нее из сумочки ключи, чтобы она у тебя осталась…

— Да она сама забыла… — растерялся Федя.

— Она больной человек… — успокоила его я.

«Зачем мы топим бедную Сабину?» — думала я.

Вошла Аня.

— Уф! — Она вытерла лоб. — Еле-еле отправила Сабину домой.

— А она сама доедет? За ней не нужно присматривать? — разволновался Федя.

— Нет. Замнем эту тему, — засуетилась я. — Федя, еще раз извини…

Мы стояли и смотрели на Федю, ожидая, что произойдет что-нибудь особенное, то, что оправдает нашу вылазку сюда. А он глядел на нас, не понимая, очевидно, что нам еще нужно. Я вспомнила, как Сабина ответила: «Извини, я не знала, что ты спишь», и мне подурнело. Мало того, что мы ввалились к незнакомому человеку среди ночи, выгнали его любовницу, так теперь еще и стоим ждем, что он придумает, как вытащить нас из идиотского положения. Было стыдно и неловко, но и возвращаться с позором домой ни капельки не хотелось.

— Может, вы останетесь… — пробормотал он. — А то уже поздно…

Даже если бы Федя произнес это в приступе эпилепсии, ему все равно не удалось бы избавиться от нас. Мы тут же бросились к нему с благодарностями и заставили включить огромный телек, открыть «бейлиз», влезли к нему в холодильник и приволокли в гостиную икру, копченую форель, салат из крабов, оливки и кусок «Черного леса». Федя сидел в стороне, на кушетке, глядел, как мы веселимся, и уверял, что спать не хочет.

— Ты же не боишься, что мы что-нибудь стырим? — не удержалась Аня.

— Не боюсь. Мебель же вы не унесете, а все остальное у меня в банке.

— Это намек? — спросила я, вынув изо рта бутерброд с рыбой. — Ты правда считаешь, будто мы можем что-нибудь спереть?

— Да, — разозлился Федя. — Мне просто с вами хорошо.

Мы еще часок смотрели комедии, а потом все прямо на месте стали засыпать. Едва дотащившись до комнаты, куда Федя нас устроил, я прилипла к подушке.

— Я Сабине сказала, что Федя — твой жених. Ты уверена, что не расстроилась из-за Егора? — спросила откуда-то издалека Аня.

— У-уу, — промычала я.

— А Федя тебе нравится?

— Ы-ыы… — пробубнила я сквозь дремоту.

— А ты ему — очень, — выдала она и захрапела.

— С чего ты взяла? — повернулась я и попробовала ее растрясти, но мне не удалось и я так и заснула — вцепившись Ане в руку.

Глава 17

Утро началось со скандала: негодяи облили меня холодной водой, они уверяли, будто не могли добудиться, но я уверенно кричала, что все это со зла. Проснуться в мокрой кровати — омерзительно, это убивает все человеческое. Пока Федя кормил нас завтраком, я решила, что он меня ненавидит, а на Аню смотрела как на вестника смерти — я не могла придумать, чем она передо мной провинилась, но приписывала это собственной доверчивости и ее коварству. Мне ужасно хотелось открыто обвинить кого-нибудь в том, что мне жутко хочется спать, что я боюсь съемок, что у меня кружится голова и стыдно перед Федей, и даже перед Сабиной, но так как корить было некого, я еще больше злилась и дулась на всех сразу.

Всю дорогу мы переругивались. Я хамила, Аня огрызалась — дошло до того, что таксист решил было нас примирить, но влетело и ему — от обеих. Мы попросили его не лезть не в свое дело, но, оказалось, раз уж он заговорил, угомонить его невозможно. Он поведал нам, что знает толк в молодых женщинах, потому как последние двадцать лет у него старше двадцати пяти не было ни одной, а последней вообще шестнадцать и родители против. У шофера не было передних зубов, на голове сверкала лысина до ушей, а одежда была такая, словно ее выкопали из могилы. Лет ему было шестьдесят пять, так что мы дружно уличили его во вранье, но он держался до последнего, уверяя, что если и обманул нас, то самую малость — последней его пассии не шестнадцать, а семнадцать.

Наконец мы доехали, прорвались в здание телецентра через строгое «бюро пропусков» со злобной старушенцией, и Аня повела меня в бар.

— Сейчас придет Андрей с твоим врагом номер один, — щебетала она, пока мы стояли в очереди за кофе. — Ты только не дергайся, все будет хорошо. Как тебе Федя?

— Федя нормально, — сказала я, разрываясь между пирогом из творога с ананасами, орехами, цукатами и пышным кексом. — Удивляюсь, отчего он нас не выгнал… — Я зацепила творожный торт и налила чаю из самовара.

— Вера, ты же ему нравишься! Бл… — Аня выронила из щипчиков эклер — прямо в блюдо с фруктовыми корзиночками. — Он на тебя смотрел всю ночь так, словно ему пришлось скотчем к животу приклеивать! Ты что, не заметила?

— Нет, — буркнула я. — Я стеснительная.

Мы уселись за круглый стол на диван. Вокруг было много народу: у всех был озабоченный вид, и каждый словно рисовался перед остальными — не откровенно, но все равно заметно.

— А кто это — враг номер один? — промямлила я сквозь торт, оказавшийся божественным лакомством.

— Вон идет. — Аня качнула стаканом.

Я обернулась и увидела молодую женщину, платиновую блондинку с прямыми волосами чуть ниже плеч. На ней был красный кожаный плащ, джинсы от Evisu, долларов за триста, и такая бледно-желто-салатовая кофточка с открытыми плечами. Еще на ней были сапоги на высоком каблуке типа «казаки» — золотисто-коричневые и много колец на пальцах. Она была такой привлекательной и вызывающей, что я невольно испытала неприязнь — за то, что сама выгляжу раз в шестьсот скромнее. За ней вышагивал Андрей с темноволосой девушкой в длинном шелковом платье, за ними шаркали молодой человек с хвостиком и женщина лет сорока в легком голубом костюме.

— Это Алиса, наша ведущая, — представил Андрей блондинку. — Это Катя, стилист. — Темноволосая скупо улыбнулась. — Это Тема, оператор, — молодой человек приветливо взмахнул рукой. — А это Оксана, режиссер. Мы пойдем за едой. — И они все, кроме блондинки, пошли к бару.

— Мне салат и капучино, — крикнула им вслед Алиса и села к нам.

По ее лицу нельзя было понять, что она думает — взгляд был отстраненный и высокомерный. Она без любопытства оглядела нас и спросила, обращаясь к Ане:

— Это вторая ведущая?

— Нет, Алиса, мы подумали и решили, что ведущая будет одна и ей буду я, — ответила Аня.

— Как это? — не поверила Алиса.

— А вот так. Надо было спать с продюсером.

Алиса затаилась, как снайпер, — казалось, еще секунда, и она наденет Ане на голову стакан, но тут вмешалась я.

— Аня шутит. Тебе не надо спать с продюсером, я его оттрахала за двоих.

Тут Алиса поняла наконец, что мы говорим несерьезно, но весело ей не стало — она посмотрела на нас, как на Бивеса с Батхедом, и отвернулась.

— Я сейчас приду. — Она встала и пошла из зала.

— Слушай, — испугалась я. — Она вернется?

— А как же, — ухмыльнулась Аня. — Она же злодейка. Ее выперли с музыкального канала, и она вела по утрам какую-то чушь вроде «Просыпайтесь, москвичи», так что теперь переехать в прайм-тайм на золотую жилу… да она не вернется, а бегом прибежит. В туалет пошла.

— А она вообще как? — спросила я.

— Мы с ней вместе практиковались на одном канале, когда журфак заканчивали. Как-то раз я положила только что снятый репортаж и ушла в туалет. Возвращаюсь — репортажа нет. Я у всех спрашиваю «где?!», а никто, конечно, «не видел». Я в ярости бегаю по всем этажам и встречаю нашего новостного ведущего. Он идет с Алисой и хвалит ее за мою съемку, представляешь? Пока я выясняю, в чем дело, мы приходим в редакцию, и тут я, переварив, что меня нае… обманули, начинаю орать. Алиса в сторонке стоит, а все меня, понимаешь ли, успокаивают. Она-то думала, что я покричу и заткнусь, а я ее по щекам отшлепала. Был такой скандал, ты представить себе не можешь! Я еще и ведущему этому двинутому заехала портфелем между ног… Меня оттуда поперли, но и Алиса не удержалась — репортаж выпустили под именем третьего корреспондента, а ее сослали в другую редакцию, что-то там для ветеранов. Она меня до сих пор боится.

— Аня, а почему ты вместо мата каждый раз поправляешься? — Я лениво ковыряла пирог, оказавшийся слишком сытным.

— А мы с папой поспорили — мат это подмена обычных слов или средство выразительности? Вот я и держусь пока.

— А какие начальные выводы?

— Средство выразительности… Именно поэтому он всех и пугает — слишком уж выразительный.

Тут все вернулись одновременно с Алисой.

— Значит, так, — пояснял Андрей между супом и горячим. — Сейчас пробная съемка, так что, Вера, особенно не старайся, расслабься и будь самой собой.

— А кем, ты думаешь, я попробую стать, Опрой Уинфри? — Я стащила у него с тарелки соленый гриб. Тема и Оксана хихикнули. «Наши люди», — подумала я и потянулась за маринованным огурцом, но Андрей выхватил тарелку.

— От острого кожа портится. Тебе же лицом работать, — рявкнул он. — Катя тебя загримирует, ты ей, главное, не очень поддавайся, а то она из тебя сделает жертву авиакатастрофы, она любит. Минимум макияжа, все естественно.

Все быстро доели и пошли в студию. В гримерке Катя усадила меня в кресло, а Алиса устроилась на диванчике и схватила журнал про моду.

— Ты откуда Андрея знаешь? — спросила она меня так, словно я была обязана ей отвечать.

— Познакомились в лесу, — ответила я, в то время как Катя размазывала грим у меня на лбу.

— Не морщись, — пригрозила она, шлепнув меня губкой.

— В каком лесу? — не поняла Алиса.

— В смешанном.

Выдержав паузу, я пояснила, стараясь при этом не морщиться:

— Я ловила машину, он меня подвез до Тулы, а через два дня предложил работу.

Алиса с Катей удивленно переглянулись, но дальше выяснять не стали, решив, наверное, что правду я не скажу. Минут через двадцать я, посмотревшись в зеркало, увидела красавицу. Кожа была ровная и матовая, глаза — яркие, соблазнительные, внимательные, губы — пухлые, а волосы мне стянули в блестящий хвост на макушке.

Я уступила кресло Алисе и пошла искать, где у них курят. По дороге меня перехватил Андрей и по полной программе нагрузил советами: мне полагалось делать столько всего сразу — смотреть в камеру, говорить внушительно и звонко, не запинаться, не дергать руками… что я перестала вслушиваться и, вместо всего того, что мне делать не следовало, представила, как мой рейтинг поднимется выше, чем у Опры Уинфри. Тут нас позвали в студию, и мы побежали.

Мы с Алисой должны были защищать полярные точки зрения: у нее были свои «эксперты», у меня — свои. Мои были два телеведущих и одна звезда эстрады, которую перетащили из другой программы, у Алисы — какая-то жеманная театральная актриса и две пипетки из девчоночей группы — ее личные знакомые. Тема наша называлась «измена».

— Мужчины должны принимать меня такой, какая я есть, — заявила актриса. — Я храню верность лишь театру, а мужчин сразу предупреждаю — не надо рассчитывать, что я буду готовить борщи, приходить каждый вечер домой и отчитываться в том, что я делала с семи до одиннадцати.

— Я как бы считаю, что измена является как бы нормальной… ну это нормально, потому что если ты как бы любишь человека, то не надо чисто вот грузить его всей этой бытовухой, предъявы там типа кидать… — говорила пипетка № 1.

— Если мне изменит мужчина, я пойду и изменю ему, чтобы он там не думал, что он может себе позволить все. Не нравится — пусть уходит, я себе нового найду, — кривлялась вторая.

А моя звезда эстрады ляпнула такое, отчего у меня волосы дыбом встали.

— Умная женщина, — сказала она так, что сразу стало ясно: умная женщина — это она, — никогда не будет устраивать сцен. От того, что муж получит рубашкой с помадой на воротнике по морде, ничего не переменится. Мужчина будет во всем винить вас — если я тебе изменяю, значит, ты плохая, ты обо мне плохо заботишься и не следишь за собой. Надо так воспитать мужчину, чтобы он всегда возвращался к тебе и чувствовал себя при этом нашкодившим щенком…

Я дождалась, пока они все выскажутся, выслушала, как Алиса подводит итог, покивала смиренно, но, когда наступила моя очередь, уничтожила их всех.

— Дорогие друзья, — начала я мягко. — Все, что вы только что сказали, — самая невообразимая чушь, какую мне доводилось слышать. Если хоть какое-то чувство было между людьми и они все еще живут вместе, то один из них должен быть куском бетона, чтобы равнодушно терпеть измены! Можно до поры до времени сохранять внешнее спокойствие, но внутри у человека, а не у бетона, все будет кипеть и бурлить от обиды за то, что его предали и что его больше не любят! Невозможно спокойно терпеть предательство и ложь — это больно, а ум, — я обернулась к актрисе, которая с таким видом вжалась в спинку дивана, словно ожидала, что я ее ударю микрофоном, — тут совершенно ни при чем! И между прочим, зря вы считаете, что в готовке борщей есть что-то постыдное…

Я еще некоторое время говорила о том, что семья должна быть крепостью, а не борделем, что жить по сериалам не учатся, а в конце в концов так разошлась, что обозвала их всех, вместе взятых, безмозглыми устрицами, бросила микрофон и ушла.

Я брела по коридору и понимала, что завалила всю свою не начавшуюся карьеру, что меня теперь уж точно все ненавидят, а Алиса эта, наверное, лопается от радости… Я завернула направо — там, на лестничной клетке курило чудовище мужского пола в безразмерном сиреневом шелковом пиджаке. Я облокотилась о перила, попросила у чудовища сигарету, оно угостило меня «Золотой Явой», затянулась — глубоко-глубоко, чтобы не заплакать.

«Фигня, — думала я. — Представь себе, что тебя попросили заменить кого-то, кто заболел, что с самого начала не было никакой надежды, что никто тебе ничего не предлагал…»

Я представила и не разревелась. Но дело в том, что я ненавижу проигрывать: я просто не занимаюсь тем, в чем не уверена, а так как я во всем не уверена, то я и сидела спокойно себе в этом серпентарии, из которого уволилась, пока меня бес не попутал и я не решила, что из моей ничтожной жизни что-либо получится.

— Вера! — звонко крикнула Аня, не стесняясь пиджачного соседа.

— А-аа… — вяло отозвалась я.

— Ты что? — Она тряхнула меня за грудки.

— Я так и думала, что ничего не выйдет… — сопротивлялась я. — Я же тебе говорила…

— Ты дура, да? — расхохоталась она. — У Андрея истерика, он уже заказывает билет на Сейшелы! Ты была супер!

— Да ладно тебе? О мертвых только хорошее… — затравленно озиралась я.

— Ой, дура! — Аня схватилась за голову. — Это именно то, что нужно. Отлично, просто сверх ожиданий. Ты замечательно смотришься, раскованно двигаешься, не замечаешь камеру, и главное — ты искренна и непосредственна. Ты только — это на будущее — никого не обзывай, не надо на личности переходить, а все остальное — чудесно. Ты прирожденная шоу-герл.

— Аня, — заныла я, — а ты надо мной не издеваешься?

— Черт! — Аня сделала свирепое лицо. — Учти, ты еще не звезда, поэтому цацкаться с тобой я не собираюсь. Пошли.

Она отвела меня в редакцию — там вскрывали шампанское и бурно радовались. Андрей отдавал Теме и Оксане последние распоряжения:

— Короче, ничего больше не снимаем, делаем пилот. Ты все так шустро смонтируй и вырежи в конце про этих… — он покосился на мрачную Алису, — безмозглых…

Тут он заметил меня и бросился с похвалами. Мне казалось, что Андрея дублируют — словно его губы открываются и говорят одно, а слышу я почему-то другое.

— …у тебя независимый подход… молодца… Это идеально, то, чего я хотел! Резкая и откровенная девочка из соседнего подъезда… Через неделю нам вынесут приговор.

Наконец, со мной расправились, все пригубили вина, а я подошла к Алисе — извинилась за грубость. Она выдала что-то вроде «ну-ну, ага», и я поняла, что приобрела верного недоброжелателя. Остальные веселились и напивались, а мне хотелось побыстрее на воздух и в койку — я только сейчас поняла, что перенервничала, вспотела и устала.

Глава 18

Неделю меня швыряло от бурной эйфории: «Я — гений! Я лучше всех! я переверну телевидение вверх дном!» — к уничижительной депрессии.

Я валялась перед телеком, смотрела все телешоу подряд и предавалась самобичеванию. Еще вчера я думала о грядущей карьере легко и независимо, а сегодня сжималась и напрягалась: что я скажу зрителям? И неужели все будут обсуждать мою задницу, прическу, цвет лица… точь-в-точь как я в этот самый момент, наблюдая за блондинкой с каре, которая мечется в телевизоре и задает аудитории дебильные вопросы… будут, блин, они все думать, что для программы нашли самую тупую бабу — меня? И еще во всяких «мегаполисах» появятся статейки «Я ПРОДАЛА ДУШУ И ТЕЛО РАДИ КАРЬЕРЫ! — откровения ведущей популярного ток-шоу о том, как она попала на престижную работу».

За неделю я от нервов скинула три кэгэ — новые вещи на мне уже не трещали, а сидели эдак хиппово — чуть побрякивая на талии и подвисая сзади. Мне это понравилось, но как только я приготовилась еще неделю пострадать и похудеть — позвонил Андрей. Сухо и деловито он приказал мне явиться завтра в Останкино к одиннадцати, не опаздывать, не устраивать истерик, никого не обзывать, а также излучать приветливость и сексуальность.

Я даже не подозревала, что все его требования нарушу в первый же рабочий день.

— Я не могу нормально выйти из дома! Поклонники целую ночь караулят. Расписали весь подъезд — «ты наш кумир»… Меня соседи чуть не убили, пришлось за свой счет все закрашивать…

Мы — я, Тема и Оксана — жевали блинчики и слушали, какая Алиса популярная, как ее все обожают, как она получает по две тонны писем каждый день, и она не знает, где журналисты берут ее телефон, Интернет забит ее фотографиями, ее то и дело приглашают на вручение премий «Алиса — гений всего»…

— Я сказала этим чучелам из «Космо», что по два интервью в день не даю ни при каких условиях… — бубнила Алиса, не обращая внимания на наши унылые лица.

К одиннадцати приезжать не имело смысла — съемки начинались в три. Пришлось тащиться в бар, давиться сладостями (самая дешевая еда в баре), пятым стаканом чая и Алисой. Сегодня она была в короткой белой прозрачной рубашке, штанах под крокодила и красных босоножках на ходулях.

— Мне Мик Джагер сказал, что я самая очаровательная журналистка, которая когда-либо брала у него…

«В рот», — хотела перебить ее я, но Алиса атаковала первая.

— …интервью. Слушай, — она окинула меня таким учительским взглядом, которым преподавательницы смотрят на безнадежных двоечников: «Тебе уже ничем не поможешь, но тройку ставлю — ради твоей мамы». — Тебе надо сменить прическу.

Я уставилась на нее, пытаясь одновременно изобразить удивление, пренебрежение и чего-ты-лезешь-на-ххх… — не-в-свое-дело. Алиса не сдавалась:

— У тебя, понимаешь, лицо не очень выразительное. — Заметив, что взгляд у меня становится как у горгоны, «поправилась»: — Для телеведущей. На экране — это не как в жизни. Тебе надо сделать прическу поярче, поавангарднее, а то ты затеряешься…

«Восторг! — думала я. — Не успела показаться на работе, как мне уже под видом «добрых профессиональных советов» заявляют, что я — невыразительная. Что будет дальше?»

Дальше было хуже.

— И знаешь, — разогналась Алиса. — У меня есть отличный специалист: сгоняет за сеанс до пяти кило…

— Это связано с сексом? — спросила я, без всякого аппетита откусывая остывший блин с творогом.

— Хи-хи-хи. — Она сделала вид, что ей смешно. — Он массажист.

— А зачем Вере сгонять жир? — попытался защитить меня Тема. — Она стройная.

Алиса на него даже не оглянулась.

— На экране ты будешь полнее, поэтому каждая складка станет еще заметнее…

То есть типа и так заметно, а в телевизоре еще заметнее будет — вот что она имела в виду. Но ссориться не хотелось, поэтому, сдержав негодование, я сказала, что надену корсет и бронешорты.

— А грудь? — Алиса совсем распоясалась.

— Что грудь? — я отложила блинчик и уперлась в нее глазами.

— Ну… — она еще имела наглость делать вид, будто ей неловко об этом говорить. — Грудь надо повыше… Ты, наверное, давно спортом не занималась.

Я чуть не подавилась. Боже мой, откуда все это? Это же так явно и неприкрыто, что проще было так и сказать: «Ты, блин, корова с обвисшим выменем!» Неужели она не понимает нелепость этих шпилек и что она не меня дурой выставляет, а себя? Какие-то интриги села Убогова, смешно ведь!

Только я собралась все это произнести вслух, показались молодые люди, один моднее другого, с ошеломительными — яркими и авангардными — прическами, рассекали по кафе, бросая кругом надменные взоры. Алиса им замахала, и они присоседились к нашей компании. Оказалась, это бывшие коллеги Алисы с музыкального канала.

Беседа продолжалась в таком духе:

— А Сорокина? Да она уже на части разваливается, ей бы на базаре колготками торговать! Мешки под глазами, вкуса нет и, вообще, знаете что?

— Что?! Что?.. то?.. о? — восклицают все они хором.

— Такой прикол! Она, когда на НТВ работала, ходила по Останкино в тапках. И когда камера в конце новостей отъезжала, вся страна эти тапки видела, а ей еле-еле доказали, что надо хоть во время передачи туфли надевать.

— Ужас! Кошмар! Позор! — заголосили они.

— А я вчера была на дне рождении Лагутенко… — встряла девушка, которая уже пять минут старалась хоть кого-нибудь перебить, встревая со своими «а я…». Ее никто не слушал, но после леденящей кровь истории про Сорокину все как онемели — шок… — Он был пьяный в жопу, вообще лыка не вязал — просто ужас…

— Не может быть? — зашикали все.

«Да, — удивлялась я про себя. — Это же просто сенсация — напиться на собственном дне рождения». Но тут у меня прихватило желудок, и я со всех ног помчалась в уборную. Меня крутило с четверть часа: Алиса, что ли, на меня так действует — я трещала по швам. Когда, наконец, я, едва живая, выползла из кабинки, в туалете причесывалась Оксана. Мы поулыбались, а когда вышли, я предложила выкурить по сигарете.

— Но в баре тоже можно, — сказала Оксана.

Я закатила глаза, и она меня правильно поняла. Уже через минуту Оксана признавалась, что, как только я ушла, Алиса бросилась меня поносить: я — никто, я — толстая и не умею держаться перед камерой, дикция у меня отвратная, я сплю с Андреем…

Честно говоря, я не ожидала такого внимания к собственной персоне. Причин не любить меня у Алисы не было и не могло быть: я не сделала и даже не подумала ничего такого, что могло бы ее задеть. Наверное, она относится к странной породе людей, которые ненавидят всех сразу — этакие сучки-щучки, интриганки и злопыхательницы, истинные фанаты своего дела, делающие гадости ради искусства. Вроде бы и бог с ней, с дурой, но я уже безнадежно рассвирепела. Раздражение накапливалось, накапливалось, и теперь уже не я его контролировала, а оно — меня. Удержать меня могло только землетрясение или внезапная — желательно трагическая — Алисина смерть.

Внешне я выглядела более-менее спокойно: только руки дрожали, но одну я прятала в кармане, а в другой вертела сигарету. Докурив, мы пошли в кафе, и я чувствовала, как во мне все бурлит, ноздри раздуваются, сердце часто-часто колотится… Загадочное свойство характера: при всей моей очевидной безобидности, у меня случаются помутнения рассудка: если меня хорошо раздразнить, я полностью теряю самообладание.

Я подошла к Алисе, посмотрела ей в глаза.

— Алиса, тебе не стыдно за моей спиной говорить обо мне гадости? — спросила я.

Она недоуменно хрюкнула и отвернулась, не соизволив ответить. Это меня доконало: я забрала у нее стакан томатного сока и вылила ей на голову. Поднялся жуткий кипеш: все раскричались, Алиса прыгала по бару, отряхивая сок, Тема давился со смеха, а Оксана стояла, прикрыв рот руками.

— Ты… — начала было Алиса, рассмотрев меня в толпе, но я не дала ей закончить.

— Если я еще раз услышу, что ты распускаешь обо мне сплетни, я тебе сиськи на спине узлом завяжу, поняла? — произнесла я с достоинством.

Я развернулась и взмыла в воздух, оставляя за собой огненный след. В правой руке у меня был раскаленный меч правосудия, а в левой — щит справедливости. Я была ангелом мести и торжествовала победу над свинством. У меня даже слезы в глазах стояли — о подобном я мечтала еще десять лет назад… ну ладно, двенадцать… Когда на школьном выпускном наша главная злодейка Тамара Миндадзе учуяла, что первый красавец класса собирается пригласить меня на танец. Она подошла к нам и заявила, что зря я не замазываю прыщи тональным кремом. Остаток выпускного я проревела в туалете, куда девочки тайком вынесли мне полстакана водки. Выпив, я встрепенулась, но было поздно — чувственная, пышная Миндадзе уже целовалась с моим кавалером. И я вернулась в туалет.

Несмотря на то что выливание сока доставило мне грандиозное наслаждение, полного удовлетворения не было: я была бы счастлива, только если бы повалила Алису на пол, облила из шланга кипятком и забила ногами. Мой жест был эффектным и символичным, но выпустить пар помогает лишь добротный, основательный скандал. Правда, мысли о том, как я колочу Алису стулом по голове, облегчили положение.

У меня, наверное, был такой воинственный настрой, что мужчина, с которым я ехала в лифте, забился в угол и с нетерпением считал этажи.

Только я зашла в редакцию, на меня бросилась секретарша Настя — она сказала, что мои «эксперты» уже пришли и ждут указаний.

На кожаном диване сидели трое: высокая, черноволосая певица в сапогах до ушей и в какой-то мантии, лысеющий дядечка из политических новостей и толстая писательница. Настя подвела меня к ним и представила. Все они вежливо закивали, но я все еще не пришла в себя, поэтому резко спросила:

— Кто курит? — Я это нечаянно брякнула так, что можно было подумать — за курение здесь расстреливают.

Они робко признались, что все курят, и я пошла за пепельницей. Настя проблеяла, что в помещении нельзя курить, но я послала ее за кофе и чаем, объяснив, что «нельзя курить» — это бесчеловечно. Я никак не могла успокоиться, поэтому была очень властной и жесткой — даже сама себя удивила, а Настю вообще запугала до полусмерти.

— Итак, — я уселась поудобнее. — Что вы думаете о браках по расчету? — это была наша тема.

Как выяснилось, певица понятия не имела, о чем речь, ее директор сказал, что она сегодня выступает по телевизору, но даже не сообщил, как называется программа. Обозревателя отловила в пресс-баре наша красавица-администратор и чуть ли не силой затащила на передачу: он типа презирает ток-шоу, но сюда пришел, потому что «не мог отказать красивой женщине, хи-хи». А толстая писательница думала, что тема — «Феминизм в искусстве и жизни»; это была ошибка нашей секретарши, перепутавшей сегодня со следующей неделей.

Выслушав их, я влезла в Интернет, насобирала кучу цитат, анекдотов, историй из жизни миллионеров, принцев и звезд эстрады — это заняло полчаса… Не понимаю, почему редакторы информации сидят на работе целый день?.. Распределила все это между ними… словно опытный следователь выманила из каждого воспоминания о том, как их приятель(ница) женился по расчету, а под конец заявила:

— Учтите, если каждый не выучит наизусть и не произнесет с выражением все то, что мы сейчас обсуждали, — живым отсюда не выйдет.

И чувствовала я себя Суворовым, который ведет через Альпы голодных и замерзших солдат.

С Алисой мы встретились только в студии. Она успела наябедничать Андрею, но я отказалась мириться, убедив его, что личные проблемы решу без посторонней помощи. Среди ее экспертов — ха-ха — был Егор и еще два каких-то надутых персонажа. Я совершенно не чувствовала, что меня будут показывать массовому зрителю, мне казалось, что все происходящее — игра, капустник. Что нас не вещают на всю страну, а выставляют перед друзьями и родственниками. К тому же перед съемками мне показали пилотный выпуск, который меня взбодрил: я и не предполагала, что косметика и умелые руки стилиста творят чудеса. С экрана на меня смотрела симпатичная, энергичная девушка, не очень стройная, но в хорошей форме, улыбчивая и остроумная. Я получила неожиданное удовольствие, наблюдая себя со стороны, даже попросила кассету переписать, чтобы еще раз пересмотреть дома.

Из студии я выползла в мыле и пене: как ни крути, а я все-таки нервничала и переживала. Собрав нас в редакции, Андрей сказал, что мы самые молодцы из всех на свете молодцов, но сделал Алисе замечание — она, мол, плохо подготовилась. И поставил в пример меня, отчего ее передернуло. Я же чувствовала себя Зеной, королевой воинов: все у меня получается, я — умница и красавица. Мне, правда, время от времени становилось стыдно за томатный сок, но я давила в себе интеллигентские замашки, заставляющие извиняться перед хамами.

В коридоре, около автомата с кофе, ко мне подошел Егор и напомнил о фотосъемке «женские настроения» — я чуть не опрокинула стакан с капучино: это он таким образом подлизывался, ха-ха! Все от меня без ума!

Ровно первые два рабочих дня я старалась, как могла, быть лапочкой и кисонькой. Я всем улыбалась, была любезна до тошноты, говорила: «Ах, ну что вы! я сама справлюсь, не утруждайте себя…» Я заискивающе улыбалась охранникам, уборщице, сияла при виде нашей редакции, заливисто хохотала над всеми шутками… Мне хотелось со всеми, буквально со всеми быть в прекрасных, добрых, доверительных отношениях.

Очухалась я где-то через неделю. Люди, с которыми я работала, неожиданно перестали быть милыми, остроумными, новыми и удивительными. Из красавиц и красавцев, из гениев, героев и победителей все они как-то сразу превратились в лизоблюдов, сплетников, ябед и недоброжелателей. Может, конечно, и не превратились, но мне отчего-то все они казались именно такими. Да! Еще и тупыми.

Мы сидим в большой комнате без окон. Раньше здесь была озвучка какого-то другого канала, но они переехали, а нас загнали сюда, так как здесь дешевле — потому что без окон. О том, что происходит на воле, мы узнаем лишь по запаху из кондиционеров — иногда пахнет дождем, иногда сеном, иногда чем-то тухлым, так как наш кондиционер выходит на внутренний двор с газоном и помойкой. Комната разделена на две части — через стеклянную перегородку расположены новости всякого там шоу-бизнеса.

У стола любого сотрудника обязательно имеются:

1) карточка с фотографией родного или близкого. Причина — когда на нее смотришь, вспоминаешь, что есть еще на свете люди, не мечтающие о твоей смерти, болезни, увольнении и позоре.

2) рекламный плакат какого-нибудь фильма, похищенный из редакции новостей — для красоты. То есть для того, чтобы стены не были такими тоскливо-грязно-серыми. Нашей редакции чаще всего достаются постеры тех фильмов, которые не понравились новостям — это либо что-то с Гаррисоном Фордом, или с Айс Ти.

3) бумажки формата А4 на стенах — распечатки из Интернета со всякими «шутками». Все это собирается, распечатывается, вывешивается и подчеркивается фломастером для того, чтобы убедить окружающих в том, что у владельца эпистолярных шедевров все-таки есть чувство юмора и иронический подход к жизни.

НЕ ОТКЛАДЫВАЙ НА ЗАВТРА ТО, ЧТО МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ ПОСЛЕЗАВТРА — под этим лозунгом размещается Сергей, наш начальник.

Если смотреть с моего места на его серьезный, даже немного нахмуренный профиль, можно подумать, что он, Сергей, занят важным делом. Но он всего лишь день за днем исследует сайт авто.ру и новые тарифы сотовых телефонов. Если к Сергею обратиться с простейшим вопросом… ну вроде: «есть у тебя телефон справочной Билайн?», он заставит выслушать лекцию о мобильных телефонах вообще, о преимуществе «Билайн» перед «МТС», о том, сколько он тратит в месяц на оплату телефона, что думает по этому поводу его теща, как его сын разобрал и собрал трубку «Нокиа»… Все это превращается в пытку — все-таки он начальник и сказать ему: «Слушай, заткнись, пожалуйста» вроде неудобно. Приходится мучительно придумывать — что лучше: изобразить приступ диареи или вспомнить, что тебя внизу ждет Эминем, а ты забыла ему выписать пропуск…

Еще Сережа любит шутить. Он с таким упорством повторяет анекдоты, над которыми все перестали смеяться во втором классе общеобразовательной школы, что как-то даже стыдно и больно за него становится. Может, и к этому можно приноровиться, но я с непривычки пару раз открыла рот, растянула губы и с таким страдальческим видом сделала «ха-ха-ха», что Сергей на мне больше остроумие не испытывает.

Чего такого он делает полезного — неясно. Пока он лишь терзает нас дурацкими требованиями — отмечать время прихода и ухода, сумки держать только под столом, бутербродов на рабочем месте не есть и сигареты прятать в ящик. Какая-то там шишка из руководства вчера зашла к нам на огонек и осталась недовольна, потому что она, шишка, не курит, ест только в ресторанах и у шишки есть личный гардероб, куда можно сложить все наши сумки и еще багаж чартерного рейса «Стамбул — Москва».

НЕНАВИСТЬ ЭТО… — ИЗМЕНЯТЬ ЕМУ СО ВСЕМИ ЕГО ЗНАКОМЫМИ В АЛФАВИТНОМ ПОРЯДКЕ ПО ЕГО ЗАПИСНОЙ КНИЖКЕ — красуется девиз над столом редактора Светы.

Светой я искренне восхищаюсь. Когда я ее первый раз увидела… когда мы все ее в первый раз увидели… это было чувство небывалого коллективного единения и согласия. В редакцию вплыла девушка лет тридцати двух, метр шестьдесят пять, вес — под семьдесят кэгэ. Грудь — пятый или шестой… Или десятый. В общем, такая, что мужчины первым делом открывают рот, выбрасывают язык на плечо и начинают судорожно дышать. Грудь, как основное достоинство, видна почти вся — Света любит бархатные платья и майки с декольте до талии. А также — джинсовые куртки со стразами и огромным плечами по моде 80-х, белые джинсы-стретч (на пару размеров меньше), лодочки с золотыми бантиками на шпильке, мини-юбки с лайкрой и обтягивающие шорты.

Нам всем поначалу искренне хотелось верить, что Света, возможно, — гений тележурналистики, что она вернулась из Нью-Йорка, где работала на CNN, а сейчас, так сказать, запустит в нашу среду струю свежего воздуха. И даже Сергей стал нам всем ближе и милее — ему раза по три в день приходилось переписывать Светины ляпы и объяснять ей, что далеко не любой материал о том, как никому не известная девушка стала женой министра культуры или монополиста в пищевой индустрии, годится для нашей программы. Мы довольно быстро перестали обращать на Свету внимание — сидит себе и сидит. Не мешает — уже хорошо. Но когда второй редактор Юля узнала, что Света отчего-то получает на двести долларов больше, она, Юля, провела самое настоящее журналистское расследование. Единственное в истории нашей редакции, а возможно, и всего канала.

Выяснилось, что Светина мама — правая рука или там левая нога важной персоны с государственного канала, который владеет каким-то там процентом акций нашего канала, и Свету пришлось брать на работу через «не хочу». По легенде, Света работала на другом канале, пока была любовницей кого-то там с того канала, а потом они расстались, и ее с восторгом уволили за вопиющую непригодность. Мы все боимся одного — как бы ей вдруг не захотелось проявить инициативу и сделать что-нибудь по ее прямым обязанностям. Но вроде пока обходится — она уже уезжает домой и приезжает с утра в обществе Олега, нашего местного продюсера (Андрей уже продал передачу каналу и теперь лишь иногда наведывается с дружеским визитом), и, кажется, полностью довольна таким вот карьерным взлетом.

ЖИЗНЬ УДАЛАСЬ (буквы — черная икра, фон — красная) — обозначает резиденцию Олега, продюсера, Светиного кавалера.

Он без конца снимает музыкальное видео для певцов и певиц, которых никто никогда не слышал. В месяц он вырабатывает — по словам оператора Темы, который с ним три года работает, — не меньше трех-четырех видео. Если умножить это на год, получается, что он выдает на гора где-то сорок клипов в год — это рекорд Гиннесса. Еще он, как рассказывают, «болеет гриппом» — уходит на неделю, а то и на две в глубокий запой. И еще — он может заснуть, разговаривая по телефону. Вообще-то он довольно ничего, кроме одной мерзкой привычки — если он хочет тебе что-то сказать, а ты сидишь за компьютером, то он встает сзади и прямо-таки ложится тебе на спину, обнимая с двух сторон руками, которыми беспардонно облокачивается на твой стол.

ЖАННА Д’АРК, ЖАННА МЕДИУМ, ЖАННА ЛАЙТ — висит над Юлей картинка трех Жанн Д’Арк — темной, средней и светлой.

Юля — страннейший человек. Мне донесли, что она уже лет десять работает на телевидении и мечтает о своей программе. Когда-то давно она жила в четырехкомнатной квартире на Тверской — ее предки были то ли политиками, то ли учеными. Сейчас она гнездится в районе кольцевой дороги — ее туда занесло честолюбие. Юля три раза пыталась выпустить собственную передачу — она продавала квартиру, покупала другую — меньшую, а на выручку нанимала штат — режиссера, оператора, ведущую, редакторов… Но передачи были одна хуже другой — у Юли удивительный талант даже самую блестящую идею превращать в отстой.

Еще в нашем курятнике обитает Настя — координатор. В самом начале я думала, что Настя — секретарь, но выяснилось, что она на «секретаря» обижается. Координатор — это красивое название девочки на побегушках. В обязанности Насти входит выписывать пропуска, бегать за кофе, распечатывать документы и забирать в секретариате газеты и факсы. Над ее столом болтается не меньше двадцати фотографий Джорджа Клуни — при этом Настя от всего сердца удивляется, когда ее уличаешь в явной страсти к актеру.

Настя — наш источник паники. Как-то раз она ворвалась в редакцию после съемок, бросилась на Алису и чуть не зарыдала. Выяснилось, что Алиса как-то неправильно назвала одного философа, и теперь мы покрыты несмываемым позором. И пока мы не пригрозили Насте немедленным увольнением, если она не прекратит рвать на себе волосы, она не успокоилась. Таким образом она приобщается к процессу. Настя еще и правит в наших заготовках грамматические ошибки — это никому не нужно, потому что ведь не произносим по слогам, но Настя уверена — без нее бы мы пропали.

Где-то на десятые сутки у меня завелся дружочек — шеф-редактор новостей Юра. Мы оба знали, что общаемся до той поры, пока кто-то из нас не уволится, — это не настоящая дружба, а взаимовыручка. Держимся вместе, как партизаны в германском плену. Причем познакомились мы не в редакции, а в третьем месте.

Пообедать мы можем в двух местах, вернее, в трех. Первое — пресс-бар, в котором дорого, но вкусно. Секретари, администраторы, корреспонденты — все они тратят на пресс-бар зарплату целиком, за вычетом сигарет, потому как надеются увидеть там живую знаменитость и, в лучшем случае, познакомиться с ней.

Второе место — столовая в здании напротив. Путешествие в столовку предполагает множество обременительных действий. Нужно дойти до лифта, спуститься на первый этаж, еще раз спуститься по лестнице в подвал, пробежаться по мрачному и сырому коридору, подняться наверх, сесть в лифт, добраться до девятого этажа, а там — отстоять колоссальную очередь, если, конечно, ты не обедаешь в одиннадцать утра. В столовой дешево — на пятьдесят рублей можно позавтракать, пообедать и поужинать, прилично и можно курить, но гулять туда лень.

Третья точка — будка на первом этаже, с выходом на мусорную свалку. Там есть растворимый кофе за три рубля, растворимое пюре, пельмени из микроволновки с маслом, лапша быстрого приготовления и гардероб, переделанный под кафе. Курить здесь нельзя категорически, но все курят и даже пьют. И начальство сюда не заходит.

Около этой будки я и снюхалась с Юрой. Меня только что вздрючили за то, что во время передачи я два раза сказала: «Это же х… ххх… ерунда», настроение у меня было удрученное, потому как с теми, кто меня дрючил — тремя здоровыми мужиками в пиджаках «Репортер», я ввязалась в бессмысленный, но отчаянный спор на тему «мы должны уважать родной язык во всех его проявлениях!».

И вот я стояла, ждала своей очереди, чтобы заказать искусственное пюре с гренками, думала о том, что вот когда в американских фильмах ругаются — это здрасте-пожалуйста, и никому в голову не приходит, что это — ужас и кошмар, а стоит родному русскому человеку произнести 23-ю букву алфавита, его готовы расстрелять.

В общем, когда я заказала свою отраву и сказала, что пить буду… тут я с такой мольбой воззрилась на джин-тоник в банке, что молодой человек сзади меня произнес: «Да-аа… Выпить хочется невыносимо». Я обернулась и, ухватив быка за рога, предложила:

— А что нам, собственно, мешает?

— Абсолютно ничего, — в знак согласия он выпятил губу.

Через полчаса я узнала, что его зовут Юра, что у него жена не работает и ребенок еще в школу не ходит и что он, конечно, не оправдывает этим то, что уже второй год работает здесь, но и не делает вид, что ему это нравится.

— А почему твоя жена не работает? — спросила я.

— Потому что дура, — ответил он, переливая второй джин-тоник в пластмассовый стакан.

— Э-ээ… — замялась я. — А ты не очень-то резко о родной жене?

— Нет, — признался он. — Просто я пока тебя стесняюсь. Поэтому выражаюсь символически.

— А тебе нравится, что она дура? — лезла я ему в душу.

— Знаешь, — он положил руку на сердце, — они меня… И жена, и бабушки — обе, и дочка так все замучили, что я хочу сначала в себя прийти, поразмышлять над тем, кто я и что мне нужно от жизни, а потом уже начну их всех душить, сживать со свету, лишать наследства и все такое.

— Ну… — я глотнула джин-тоника и всерьез задумалась о водке. — Если тебе это интересно, то у меня тоже все плохо.

— Очень интересно! — Он хлопнул в ладоши. — Давай вообще при посторонних…

«То есть мы уже не посторонние», — подумала я.

— Говорить только о том, как у нас все в жизни срано! — Юра возбужденно откидывает со лба пепельную прядь. — Представляешь, сидит такая Алиса и визжит, какая она замечательная, а мы с тобой — ах, мы все в говне, на работе все плохо, печень выпирает… Ну о том будем говорить, о чем все молчат и чего стесняются.

— Ха-ха! — Мысль мне понравилась. — Давай. Станем эдакими маргиналами.

Еще через полчаса мы были в кашу пьяными маргиналами, потому что все-таки добрались до водки. После четырех стопок мы решили, что высший свет достоин видеть нас, и поднялись в пресс-бар, где взяли по сто с клюквенным морсом. За столиком с угловым диваном — блатное место, мы углядели Алису, Юлю, Настю и Васю — с музыкального канала, очень красивого молодого человека и одного подонка — Диму. Дима Фирсман, продюсер сразу двух передач на нашем канале, наглый тип, уверенный, что он — средоточие вселенной. Более претенциозного, самоуверенного и невоспитанного человека я в своей жизни не встречала. Дима внешне — симпатичный, мог бы даже быть красивым, если бы у него на лице не застряло выражение: «Я — роза, вы — говно!» Единственный раз, пару дней назад, он произвел на меня благоприятное впечатление — Дима был пьян как грузчик и орал, что хочет заниматься сексом. При этом он всех женщин хватал между ног и предлагал позвонить ему через неделю. Он был таким естественным, хоть и постыдным, что я умилилась — ничто не скрывало от общества его порочную личину.

— Я все-таки считаю, что логотип программы надо было ставить левее, потому что когда идут титры, представляющие гостей, там все так непропорционально… — уверяла всех Юля.

Это они все сейчас изображают друг перед другом рабочий энтузиазм, чтобы, значит, остальные завидовали, что они брызжут идеями… Как подсолнечное масло со сковородки.

— А по-моему, наоборот, — спорила Настя. — Его нужно поставить в правый угол, а титры пусть будут в левом. Потому что так визуально асимметрично…

— А по-моему, и так неплохо, — вмешалась Алиса. — Не зря дизайнерам такие деньги платят.

Они спорили еще минут десять — нам с Юрой поначалу казалось, что это шутка, но скоро мы догадались, что все настолько серьезно — хоть святых выноси. Я даже первый раз испытала уважение к Диме — он молча ел свою осетрину, посматривая на всех недобро. Но только я подумала, что мы вполне могли бы подружиться, Дима сглотнул последний кусок и выдал:

— Да ваще все это на хрен менять надо! Графика — отстой! Вон та полосочка должна быть не желтой, а зеленой, а вон та крапинка — синей…

И все понеслось по-новой.

— А я, — я все-таки влезла в это переливание из пустого в порожнее, — предлагаю всем сделать татуировку в виде логотипа программы — как раньше в концлагерях клеймо ставили, и увековечить на груди портрет нашего творческого продюсера. Или финансового руководителя.

Мы с Юрой заржали, а остальные сделали вид, что ничего не слышали. Тут к нашему столику подкралась Света, села рядом со мной — единственное свободное место, и спросила, дыхнув на меня «Живанши-Органза»:

— Как дела? — таким томным голосочком, полушепотом.

— Света! — Я положила руку ей на плечо. — Как я рада, что ты спросила! У меня все плохо, ей-богу, даже ужасно. Представляешь, у меня не было секса больше двух недель, и я на ночь, перед сном, разглядываю книгу «Секс в мировой истории». Еще я вчера приняла три таблетки слабительного и вскочила от жутких корчей в пять часов утра. После этого не могла заснуть…

Я могу поклясться здоровьем собственной матери, она не поняла ни слова. Зато понял Юра, мой любезный друг, он положил голову на стол и радостно всхлипывал. Остальные же смотрели на нас так, как будто мы громко пукали.

— Ну ладно, — сказал Юра, поднимаясь. — Несмотря на то, что вам с нами так весело, нам пора.

Он кивнул мне, спрашивая жестом, ухожу ли я. Разумеется, я ушла. Только мы выбрались из бара, я спросила:

— А мы не слишком… того?

— А чего того? — даже обиделся Юра. — Это они того — сидят буи валяют. Я ни одной свежей, да что там… вообще ни одной мысли не слышал. Давай вернемся в гадюшник и продолжим.

Мы продолжили — закончилось все тем, что я не могла вспомнить, как доехала домой. Помню только, как от входной двери ползла на четвереньках до ванной, а потом горстями глотала какой-то там «бизон», запивая его алка-зельцером.

Глава 19

К радости и удивлению, очнулась я с утра без всякого похмелья. Видимо, все эти алка-антизельцелины действуют не только психологически. Откровенно говоря, это было достижение — за две недели работы я ни разу не возвращалась домой трезвая и ни разу не просыпалась с легкой головой. Поначалу казалось — это часть творческого процесса, мол, все журналисты должны быть под хмельком. Но вскоре я поняла, что скорее наоборот — все алкоголики идут в журналисты. Всегда можно сослаться на творческие муки, хотя на телевидение ни мук, ни творчества не присутствует. Начальство это знает и пить запрещает, хотя само-то колдырит за здорово живешь, но коллеги к пьяницам относятся сочувственно, потому что сами пьяницы. Например, у нас в редакции есть особое помойное ведро — под табличкой «Не вытряхивать», в котором хранится общак: двухлитровая бутылка пепси пополам с водкой. А какой-нибудь «хуч» мы запросто выливаем в чашки и пьем вроде как газировку. Поклявшись именно сегодня не пить — типа первый шаг к трезвости и спортивному образу жизни, я даже сделала зарядку, приняла контрастный душ, докрасна растерлась жестким полотенцем, оделась и отправилась на службу.

В редакцию завалилась в замечательном настроении — ощущала себя здоровой, сильной, настроенной на рабочий лад… и все такое. Мне хотелось делиться мыслями, кипеть энтузиазмом, раскатисто смеяться и даже шумной, дружной толпой идти с коллегами в столовку, обсуждая по дороге рабочие моменты. Но как только я переступила порог редакции, ко мне с хитрой ухмылочкой подкрался Сергей.

— Опаздываем? — спросил он.

Вообще-то можно было и не спрашивать, и так ясно, что я задержалась на час. Но так как вчера я в ускоренном темпе подготовила материал на сегодня, совесть меня не мучила. На глазах у Сережи я взяла ручку и вписала в амбарную книгу — туда, куда мы вносим время прихода-ухода: «Устинова — 10.04», несмотря на то, что часы показывали 11.12. И только после этого ответила:

— Нет, я, как обычно, вовремя,

Кажется… судя по выражению лица… он намеревался съехидничать, но передумал.

— Пойдем, — сказал Сережа.

— Куда? — сопротивлялась я.

— У нас собрание, — ответил начальник.

— Какое еще собрание? — спросила я, следуя за ним.

— Увидишь.

Я раздраженно передернула плечами, чтобы донести до Сережи, как меня нервирует вся эта загадочность, но он сосредоточенно глядел перед собой и ничего не заметил. Наконец, мы добрались до гетто для высшего руководства — четыре кабинета плюс просторный секретариат. Зашли в одну из комнат — резиденция великого начальника всех начальников. Длинный блестящий стол, кожаные кресла, аквариум с какой-то мерзостью — то ли мурены, то ли еще что-то хищное, отвратительные пейзажи на стенах, шкаф с наградами и призами…

И затравленные сотрудники — тройка новостных ведущих, парочка из утреннего шоу, Алиса, Юра, наш продюсер — Олег, ну и мы с Сергеем.

— Это что означает? — спросила я.

Но тут дверь отворилась, и вошли два типа. Один — творческий директор, Борис. Напыщенный и хамоватый, правда, со мной он был умеренно вежлив — быть полностью вежливым ему мешало служебное положение. Второй — неизвестный мужчина лет пятидесяти в дорогом, но каком-то жалком сером пиджачке и в полосатом галстуке. Неизвестный выглядел блекло — лицо неприметное, манеры сдержанные. Неожиданно я вспомнила, как столкнулась с ним примерно неделю назад — он вбежал в нашу комнату, что-то нашептал Сергею и убежал.

Борис усадил мужчину рядом с собой во главе стола, осмотрел нас, откашлялся и начал расправу.

— Разрешите представить, — любезно начал он, — Алексея Игоревича. Алексей Игоревич отвечает за… — он замялся, — за порядок.

«Засланный казачок!» — мелькнуло в голове.

— Алексей Игоревич посмотрел, как вы работаете, и хочет сделать несколько конструктивных замечаний.

Все мы с опаской и неприязнью воззрились на гостя.

Начал он мягко, даже нежно — типа не для себя стараюсь, все ради вашей же пользы.

— Я, конечно, нетворческий человек, — с извинительной улыбкой произнес ответственный за порядок. — И я понимаю, что у личностей творческих особенный образ жизни. Все мы гордимся, что работаем с такими замечательными людьми, но телевидение — это все-таки ежедневный процесс, который требует повышенной ответственности…

Пару минут он распинался на тему того, какие мы все замечательные, сами знаем, что делаем, мешать нам он не намерен, но…

— Но вы, так сказать, — лицо нашего канала, по вашему имиджу у людей создается образ всех нас в целом, — заключил он. — Поэтому, когда я несколько дней назад услышал в вашей редакции, как шеф-редактор информации, — он кивнул в сторону Юры, тот оторвал глаза от стола, — на всю редакцию выражается матом…

«Так-так-так!» — вспомнила я. Юра в тот момент громко и выразительно, на манер тех дамочек, что декламируют Ахматову, читал песню группы «Ленинград», а мы все радостно смеялись. После читки Юра с листа перевел песню на английский, что нас позабавило еще больше.

— …что я, — глаза Алексея Игоревича, несмотря на сохранившуюся полуулыбку, стали жесткими, — считаю в любом коллективе неприемлемым.

— Почему? — набрался храбрости Юра.

Борис гневно зыркнул на него, но Алексей Игоревич спокойно и доброжелательно пояснил:

— К вам могут зайти с другого канала, и что они подумают?

Объяснение было таким дурацким, что и я не вытерпела:

— А вы думаете, на других каналах работают дети из церковного хора?

Но тут уже не выдержал Борис.

— Дайте Алексею Игоревичу договорить, а потом будете высказываться, — рявкнул он.

— К тому же я заметил, что в вашем коллективе процветает нерабочая атмосфера. — Он кивнул Сергею и Тане, начальнице новостей. — Во-первых, вы слишком много смеетесь…

Все мы открыли рты и застыли с отвисшими челюстями. Кроме Олега — он, отвернувшись, подпер голову рукой и дремал. Но Алексей Игоревич не шутил — он был непоколебим, как Сфинкс.

— Рабочее место существует все-таки для работы, — он все еще пытался нас задобрить этими своими ухмылочками. — А смеяться нужно в нерабочее время…

Тут-то мне и захотелось расхохотаться, но, пока я вычисляла, какое сейчас время — рабочее или нерабочее, Алексей продолжал.

— Я заглянул в одну тумбочку и обнаружил там, — он вынул из кармана бумажку, — полбатона белого хлеба, засохшего, покрытую плесенью булку, упаковку прокладок, тарелку с вилкой с остатками торта — в пакете, три мягкие игрушки и ботинки с оторванной подошвой.

Судя по лицу Алисы, это была ее тумбочка.

— Простите, — сказала она дрожащим голосом. — А почему вы рылись в моих вещах?

— Это не ваши вещи, — отчеканил Алексей Игоревич. — То есть вещи ваши, но место — рабочее, и я имею право осмотреть его. Из-за того, что вы храните там еду, заводятся тараканы, которых, заметьте, очень сложно вывести из аппаратуры.

Алиса бешено вращала глазами и тяжело дышала.

— Между прочим, — лукаво посматривая на Алису, добавил он, — именно вы сидите, поджав ногу под себя.

Мне показалось, что Алису хватит удар — она уставилась на Алексея с такой нескрываемой яростью, что я испугалась и спросила за нее:

— Ну и что?

— Это мы возвращаемся к теме атмосферы праздности, — чему-то обрадовался он. — Во-первых, можно запачкать рабочее кресло, а во-вторых, расхлябанные позы влияют на трудоспособность…

Я отключилась. Больше слушать этот бред не было сил. Я представила, как знакомлюсь с Кристианом Слейтором, он в меня влюбляется, и мы занимаемся бурным, страстным, продолжительным сексом. Последнему я уделила особое внимание — сочинила все до мелочей, чтобы не слушать этого серого кретина. Наконец он заткнулся и, пожелав нам творческих успехов, удалился. За дело взялся Борис — он запретил нам ругаться матом, хохотать, расхлябанно сидеть и пить кофе по сто раз в день. Поклялся штрафовать всех за все и отпустил.

Выбравшись из гетто, мы все дружно набросились на Сергея, выведывая, что это за Алексей, мать его, Игоревич. Сергей не выдержал дружной атаки и сдался. Признался, что Алексей — бывший эфэсбэшник, за всеми следит, тусуется с начальством, а точнее он, Сергей, и сам не знает. Мы еще повозмущались, Сергей нас по дороге к редакции бросил, попросив умерять себя, а мы разбрелись кто куда. В курилке, куда мы приползли с Юрой, он прикурил, поднес зажигалку мне — руки у него тряслись, и, оглядевшись по сторонам, выкрикнул:

— Х…Й! Х…Й! Х…Й! Бл…! Что за фигня!

— Да п…ц, — согласилась я. — Атмосфера праздности… Слушай, а мне это не приснилось? Специально отведенное для смеха время! Это же маразм! Может, он не из ФСБ, а из дома скорби? Или у них в ФСБ никто не шутит? Урод!

— Пойдем в эфирку, сегодня в новости ведущих набирают. На моду, — перевел разговор Юра.

— А это что, интересно? — вяло поинтересовалась я.

— Да ты чего! — встрепенулся Юра. — Шоу Бенни Хила! Такие чудики приходят — конкурс-то на общей основе.

Мы потащились в эфирку, нашли режиссера Оксану, уселись напротив студии новостей и уставились на девицу, которая десятый раз подряд произносила фразу: «Здравствуйте, мои дорогие». Девушка тряслась, дрожала, запиналась, краснела и чуть не плакала.

— Боится камеры, — сказала Оксана.

Следующим номером выступал молодой человек килограмм под сто — он вопил так, что дрожали стекла, и размахивал руками. За ним приволоклась дамочка под сорок, с жутким рыжим начесом. На дамочке был костюм от Тома Кляйма, но она косила под такую молодежную свою-в-доску чувиху.

— Да-аа… — заметила я. — И у меня еще хватало глупости мучиться комплексом неполноценности… Да я щас как зазнаюсь!

Тут в студию ворвалась Настя, подлетела к Оксане и вцепилась ей в рукав.

— Ну как?

— Настя, милая, Борис еще не видел, — не отрываясь от монитора, ответила Оксана. — Я ему завтра с утра всю стопку отнесу.

Настя погрустнела, взглянула на дамочку в Кляйме и ушла.

— А че она? — спросил Юра. — О славе грезит?

— Ну да, — равнодушно сказала Оксана. — Сегодня записалась, вроде ничего.

— Куда записалась? — поинтересовалась я.

— На роль ведущей. — Юра хихикнул. — Ты что, не знаешь, мы все тут потихоньку пробуемся, только ни у кого не выходит.

— Почему это? — удивилась я.

— А своих не берут, — хмыкнул Юра. — У Бориса такая политика, что каждый должен заниматься своим делом. Если ты редактор, значит, редактором и останешься.

— А ты пробовался? — кивнула я на студию.

— Даже я пробовалась, — перебила Оксана. — Это вирус: один начинает, а другие думают — мы чем хуже? И знаешь, так начинаешь возбуждаться, суетиться — ох, вдруг выберут меня… А потом выбирают кого-то еще, а ты через полгода снова лезешь на те же грабли… Так и живем.

— Неужели это так трудно — стать ведущим программы? — недоумевала я.

— Ну в общем… — Оксана посмотрела на меня с улыбкой. — В основном приходят, как ты, — со стороны. Чьи-то знакомые… Ты только не подумай, — спохватилась она. — Я не в том смысле, что это плохо, просто когда ты внутри, шансов почти нет. Чтобы пробить свою программу, авторскую, нужно лет десять отпахать, найти спонсора — у нас так просто денег под проект не дадут, выдержать битву с каналом, собрать команду — желательно, не полных кретинов… Для храбрых все это. А так — у нас тут все мечтают стать Парфеновым или Познером, только почему-то никто не становится. Мы тут все затюканные.

— Н-да… — огорчилась я. — Унылая картина.

Тут мы ей рассказали о сегодняшней взбучке.

— Бывает, — спокойно отнеслась к нашему возмущению Оксана. — Я здесь уже пять лет работаю, не такого насмотрелась. Тут Борис один раз застал Костика, это корреспондент был такой в новостях…

— А! — оживился Юра. — Высокий и худой?

— Да, — подтвердила Оксана. — Боря его застал в эфирке с сигаретой. У нас же тут «курить категорически воспрещается». Костю тут же уволили, так еще мало того, что уволили, Боря за ним ходил хвостом, взяв на подмогу завхоза, — следил, чтобы Костя со своими вещичками не утянул какой-нибудь казенный карандаш. Дня через два Костя пришел, чтобы забрать в Интернете свою почту — у него дома компьютера нет, так Борис его отловил и чуть не под руки, в сопровождении двух охранников вывел из Останкино. Нормально это? А потом еще и заставил компьютерщиков все проверить — вдруг Костя вирус занес? Или важную информацию трехлетней давности о беременности Наташи Королевой похитил?

— Оксан, ты чего, шутишь? — обалдела я.

— Да ни фига она не шутит, — подхватил Юра. — Я сам видел, как Боря Костю выводил. Позор! А несчастные компьютерщики неделю диверсию искали.

— Ой-ой-ой! — испугалась я. — Я же нервная, и психика у меня хрупкая! Я сдаюсь!

— Ну что, — подсуетился Юра, — пойдем напьемся с горя…

— У Веры скоро запись. — Оксана постучала по часам. — Иди-ка ты к гримеру.

После эфира я заползла в редакцию и увидела странную картину. Юра стоял рядом со своим столом, топал ногами, воздевал руки и орал:

— Как он мог! Как он мог!

— Что случилось? — спросила я у его коллеги.

— Милявский умер, — объяснила она.

— А кто это?

— Это ж известный театральный актер, ты что! — возмутилась она моей необразованностью.

— А! А чего… — хотела я узнать причину Юриной досады, но он сам бросился на меня.

— Ну что это за несправедливость! — возопил он. — Умереть в мою смену! Я уже домой собрался, а тут это… Не мог он умереть завтра или чуть пораньше! А?! Мне теперь часа два здесь торчать, некролог готовить, блин!

— Юра, — растерялась я. — Это прям цинизм какой-то… Я уверена, этот Милявский не хотел умирать ни сегодня, ни вчера, ни завтра — тем более тебе назло. Ну хочешь, я тебе помогу?

— И ведь даже не выпить! — не мог успокоиться Юра. — Через час Борис приедет — лично проверит, насколько теплые и уважительные слова мы написали о безвременно почившем…

— Ну, ладно, — пробормотала я, схватила сумку и поспешила удрать отсюда.

«Не дай бог, — рассуждала я, ожидая лифт. — Вот умру так, безутешные родственники будут меня оплакивать и говорить, какая я хорошая была, а какой-нибудь Юра будет орать, что, мол, сука я, померла не вовремя…» Досадные мысли перебил сотовый, разразившийся мелодией «мани, мани, мани».

— Ты ведь помнишь, что сегодня пятница? — спросил Андрей.

— Нет, — честно призналась я. — То есть помню, конечно, но не понимаю, что должно в связи с этим произойти.

— Я же сегодня отмечаю продажу этой твоей программы вашему каналу! — обиделся он. — Я ведь тебя в среду предупреждал и вчера сообщение на автоответчике оставил!

— Ой! — смутилась я. — Прости. Забыла. Замоталась что-то. А банкет за твой счет?

— А если нет — ты не придешь? — съязвил Андрей.

— Адрес диктуй, — рявкнула я. — Мне же нужно знать, сколько брать денег.

— За мой, — успокоил он. — Записывай…

Глава 20

Ресторан был в центре. Спустившись в полуподвал, мы попали в брутальную обстановку в стиле «мачо-мен»: широкие кожаные диваны, крепкие низкие столы темного дерева, камин, винная стенка. В углу развлекалась наша банда: Таня, Наум, Алиса, Оскар с дамой в кружевном платье, Егор, Аня и Витя. Мы разместились, заказали теплый салат и начос, «черного русского». Андрей с Аней всем рассказали, какая я умница, как хорошо все прошло.

Егор вел себя так, словно незнаком со мной: он флиртовал с Алисой и не участвовал в беседе.

И тут появилась Саша.

Она подлетела к столу и сразу же, без предупреждения, закричала:

— Сукин сын, как тебе не стыдно мне врать, дырка в жопе, тебя никто не просил мне лапшу на уши вешать, что, бля, только я одна, какого хрена, ты прешь, все, что шевелится…

Егор просто смотрел на нее: он не нервничал, не оправдывался, не стеснялся — похоже, все происходящее ему даже льстило. Алиса отодвинулась в сторону и злорадно глазела на Сашу, которая яростно размахивала сумкой.

— Ты, бля, ничтожество! — Саша схватила теплый салат, который принесли минуту назад, и бросила в Егора.

Салат угодил Егору на колени, а куски подогретого фарша отлетели Алисе на блузку.

— Это же Гуччи! — вскочила мой враг номер один.

— Хуюччи! Нечего обниматься с моим мужчиной! — не унималась Саша. — Как ты мог! — опять завелась она. — Это ее ты трахаешь?

К нам уже спешил метрдотель, за соседними столиками все с удовольствием наблюдали спектакль, а мне вдруг стало ужасно неловко. Я неожиданно прониклась к Саше уважением: она не была похожа на вздорную бабу, которой только дай повод поскандалить. Ей было обидно и ничуть не стыдно за эту обиду, она не стеснялась своих чувств, и это было здорово. Или меня, как обычно, привлекает все самое отрицательное?

— Пошел ты в жопу весь в говне, урод в жопе ноги, ненавижу, засранец!!! — разрыдалась напоследок Саша и, оттолкнув метрдотеля, пошла вон из ресторана.

Не удержавшись, я вскочила, схватила сумку и побежала за ней. Даже если она меня убьет, мне не хотелось вот так лицемерно оставаться вместе с этим гнусным Егором, с Алисой…

— Саша! — бросилась я к ней, уже на улице.

Она обернулась.

— Что? — Саша тяжело дышала, ноздри у нее раздувались. Я подошла. — Это же просто свинство! Он пялился при мне на всех баб… Это неприятно, когда парень, с которым ты спишь, при тебе строит рожи какой-нибудь толстожопой хабалке, а потом еще и меня во всем обвиняет… я, видите ли, придумываю… а он меня любит и хочет только меня… я просто не умею держать себя в руках… Меня вот это больше взбесило, вот эта подлость, вранье, а не то, что он с кем-то трахался! — Она успокаивалась. — Хотя это тоже, конечно.

— Я просто хотела сказать, что спала с Егором, — призналась я. — Мне стыдно перед тобой, и я хотела, чтобы ты знала, потому что мне неловко смотреть тебе в глаза.

— Что? — взвилась Саша. — И ты что, чисто пришла мне посочувствовать? Да ну на хрен, все эти бабьи дела! Ты, что еще, может, мне расскажешь, что вы говорили обо мне и что Егору я очень дорога, просто он — творческая натура? А?! И то, что он за моей спиной спит со всеми подряд, — это он такой страстный и неудержимый?

— Саша, он хам и убоище, — ответила я. — А я — говно.

Я ей все изложила — как могла быстро, но подробно. Саша смотрела недоверчиво, но не уходила, слушала.

— Та-ак, — протянула она, когда я закончила. — И у нас теперь женская солидарность, да? Как ты считаешь, на фига это нужно?

— Не в этом дело. — Не знаю, отчего я упорствовала, почему не возвращалась к друзьям или домой, но я чувствовала: чего-то мне нужно от Саши добиться. Чего — сама не могла понять. — Дело в тебе. Мне понравилось, что ты так ему все выложила. Я бы, наверное, решила, что это ущемит мое женское достоинство, и сидела бы дома — грызла ногти, думая о том, что меня никто не любит…

— Потрясающе! — Саша вынула из сумку мятую пачку «Кента». — Разлучница восхищается бывшей любовницей, она ей сочувствует, и они объединяются, чтобы отомстить общему врагу. Ха!

— Ладно, Саш, извини, зря я все это… — я развернулась и пошла в другую сторону.

— Эй! — крикнула она вдогонку. — Вера!

— Что?! — Все происходящее казалось мне маразмом.

— Поехали в Питер? — весело предложила Саша. Видимо, она исчерпала дурное настроение.

— Куда? — не верила я своим ушам.

Саша подошла ко мне.

— В Питер. В Санкт-Петербург. По-еха-ли. Поехали?

— Прямо сейчас? — насторожилась я.

— Да! Не хочешь развеяться? Меня друзья приглашали. Деньги у меня с собой есть и паспорт. А у тебя?

— А ты уверена, что не собираешься выкинуть меня на ходу из поезда?

— Я тебя умоляю! — закатила она глаза. — Пользуйся, пока я добрая.

— Ну… поехали, — согласилась я. — Только обещай, что ругаться не будем.

— Не будем, не будем. — Саша уже договаривалась с таксистом и возмущалась тому, сколько он просит до трех вокзалов.

По ее настоянию мы купили первый класс. Саша прихватила бутылку шнапса, и только мы ворвались в купе, поезд плавно двинулся. Я открыла окно и с наслаждением втянула запах вокзала: пригоревшей резины, ржавчины, пирожков, паровозного дыма… — запах отъезда, перемен.

Саша наливала мятный шнапс и говорила — то ли со мной, то ли сама себе:

— Меня никто никогда не приучал сдерживаться. Наоборот, папа всегда настаивал, что лучше высказать человеку всю правду, без всякой дипломатии, чтобы он знал свое место и знал, как ты к нему относишься. Терпеть не могу недомолвки: всякие намеки, колкости — я не играю в эти игры, если мне что-то не по душе, сразу так и спрашиваю: «Ты меня обидеть хочешь?» Мне большим свинством кажется сидеть рядом и тихо ненавидеть друг друга; улыбаться, представляя, как бьешь его бейсбольной битой по яйцам… Ты меня слышишь?

— Нет, Саша, ты чего-то слишком тихо говоришь, переходи на крик. — Я села на полку. — А кто тебе, кстати, настучал?

— Есть одна всезнайка. Некая Сабина, Аня ее знает…

— Сабина? — удивилась я. — Вот это да! — Я описала наше знакомство.

— Ну значит, так она вам отплатила. Хотя она ведь не сказала, что это ты. Просто уведомила меня, что Егор перетрахал всю тусовку, не знаю только я. Она вообще на всю голову больная. Ее один раз сильно побили: обманутая жена одного типа, с которым Саба крутила, наняла громилу, он ее подкараулил в лифте и таких люлей навешал, что Сабина месяц из дому не выходила. К сожалению, ее это ничему не научило — она приперлась к этому парню в офис и устроила скандал, несмотря на то что сама послала его жене анонимку, мол, имеет ваш муж любовницу. Думала, они разведутся. Полный привет.

Саша еще много говорила — видимо, ей надо было высказаться, а я поддакивала — спорить не хотелось, да и повода не было. Наконец она выдохлась и сказала устало и немного виновато:

— Давай спать. Я тебя, наверное, заболтала совсем.

Я отрицательно помотала головой и тут же заснула.

Глава 21

За ночь над моим телом надругался доктор Франкенштейн: руки, казалось, были на месте ног, а шею срастили с пупком. Саше было не лучше: она ковыляла так, словно ее только что сняли с электрического стула.

Было шесть утра, и эта мерзавка проводница разбудила нас за сорок две секунды до приезда. Мы успели только похватать сумки, я вот даже майку нацепила шиворот-навыворот, и теперь на меня все пялились, но я шла с таким видом, будто так и надо одеваться — наизнанку.

Саша отошла в сторонку и закопошилась в сумке. Мне было лень к ней подойти, и я просто встала на середине дороги — лишних пять шагов казались пыткой.

— Бля… — бормотала Саша. — Бля… Я что? совсем…

— А? — подала я голос.

— Подожди, — отмахнулась она и вывалила сумку на перрон.

Разложив содержимое, она чертыхнулась, засунула все обратно и подползла ко мне.

— Я забыла записную книжку.

— И что? — хлопнула я слипшимися ресницами.

— У тебя все ресницы в какой-то слизи, — заметила она. — Я не помню телефон тех, к кому мы едем. В мобильном его тоже нет.

— И что нам теперь, возвращаться в Москву за телефоном? — Я потерла глаза, но стало только хуже.

— Можно Вите позвонить… — безнадежно предложила Саша. Она несколько раз набрала телефон, но никто не брал трубку. — Дрыхнет. Ладно, поехали к Кристине.

— Это кто? — Я потащилась за ней.

— Ну знакомая одна. Хороший человек. Только ее может дома не быть.

Мы поймали машину, прокатились по сизому утреннему городу, завернули в облезлый переулок и остановились перед некогда роскошным, а теперь пыльным, облупленным домом.

— Это здесь? — обернулся водитель.

— Не знаю… — призналась я сквозь дрему и оглянулась на Сашу.

Она крепко спала. Я ее растолкала — оказалось, приехали, куда следует.

— Кристиночка, родная-дорогая, пожалуйста, будь дома, — лепетала Саша, пока мы карабкались на пятый этаж.

Вообще-то в доме был лифт, но, открыв дверь кабины, мы обнаружили, что днище держится на честном слове и трех подозрительных скобах, в двух из которых не хватает болтов. Лампа мигала и подозрительно потрескивала. Решив, что «да ну его», отправились своим ходом.

Дверь нужной квартиры была старая, дубовая в две створки. Ее, видимо, реставрировали — панели были зачищены и отлачены. Саша нажала на звонок и одновременно заколотила в дверь ногами.

— Кто? — послышалось изнутри.

— Ура! — закричала Саша. — Криса, это я, Саша из Москвы! Открывай, а то умру!

Дверь открылась, и на пороге показалась молодая девушка. У нее были черные волосы с красными и розовыми прядями, белая пижама в винни-пухах и татутировка на запястье.

— Уау! Саня! Круто! Заходите! — Она пропустила нас в квартиру.

Пока Саша объясняла, в чем дело, и знакомила нас, я обнаружила странную картину. В прихожей на матрасе, накрывшись пледом, спал человек.

— У тебя гости? — спросила я.

— А! — Кристина рассмеялась. — Сейчас объясню, пойдемте в комнату.

В комнате была такая свалка, что я не сразу поняла, где кровать. В одном из углов стояла гора — метра полтора — компакт дисков, в другом — куча мелких пакетов, из которых торчали каблуки, рукава, книжки, шнуры и упаковки тампонов. Посреди комнаты зевали два пластиковых чемодана, на дне которых аккуратными стопками лежали вещи, а вокруг валялось скомканное белье.

— Я недавно переехала, — объяснила Кристина, сбросив с кровати одежду, пластинки, книжки, огромную уродскую плюшевую собаку и СД-плейер.

Обнаружился матрас, на который хозяйка, порывшись в одной из спортивных сумок, постелила нежное фланелевое белье в клеточку.

— Я у тебя была два месяца назад, ты тогда тоже «только переехала», — уличила Саша Кристину.

— Блин, Саш, времени нет! Я все дни провожу на студии, и вообще, эта комната — нежилая. Здесь склад. Какой смысл убираться, даже вызывать домработницу, если у меня скоро начнется ремонт?

— Скоро? Это через год? — съехидничала Саша.

— Через две недели, так что радуйся еще, что успела вовремя, а то бы нарвались вместо меня на прораба, а он шутить не любит — что не так, сразу под кафель закатает… Так вот, представляете… — Она вынула из кармана пачку сигарет и удивленно посмотрела на нее. — Я же их позавчера сунула в карман и до сегодня не знала, что сплю на сигаретах. Да, был у меня, значит, ухажер. Мы с ним нечаянно встречались на тусовках. Ничего серьезного — одни перемигивания. Мне он нравился, но как-то все руки не доходили — то одно, то другое… И вот вчера, точнее, сегодня мы с ним сталкиваемся в «Маме», и по мне прямо разряды бегут. Может, я, конечно, не трахалась давно, я же говорю — днями и ночами в студии, но…

— Ты давно не трахалась? — рассмеялась Саша. — Давно, это сколько?

— Вот ты, Шура, все хи-хи и ха-ха, а мне папа сказал — если через месяц альбома не будет, он продаст мою квартиру и отдаст меня в колхоз. У меня папа — мой продюсер, — объяснила она мне. — Быть дочерью продюсера — все равно что быть любовницей Берии. Так что в половые отношения я не вступала три недели.

— Н-да, — удрученно покивала Саша. — Это, конечно, срок.

— А ты вот сама сколько больше всего времени не занималась сексом?

— Я-я… — задумалась Саша. — Один раз — три, другой раз — два с половиной месяца.

— А у меня, — вмешалась я, — как-то раз не было секса пять месяцев и три недели…

— Ого! — восхитилась Кристина. — И как это было?

— Я всерьез намеревалась сходить к гинекологу, чтобы меня хоть пощупали там. Раза четыре чуть было не купила вибратор и несколько раз не поддалась на лесбийские провокации…

— Почему, — спросила Саша, — не поддалась?

— Ну… Одна девушка писала мне стихи и оставляла их в почтовом ящике. Стихи были такие ужасные, что я ей отказала. Со второй дошло до дела, но она начала рвать на мне белье и орать: «Щас я отымею тебя, сука!» Я испугалась. А третья так меня замучила разговорами о том, что все мужчины — козлы вонючие, что я возненавидела женщин. Вот.

— Ого, — Кристина хмыкнула. — Тебе будет, что рассказать внукам. Ну вот, так или иначе, но со мной происходило что-то невообразимое — я вся была влюбленная, как кошка. Мне уже мысли грешные полезли — «а вдруг принц?», «может, это он — самый лучший человек на свете?» В общем, все было хорошо, пока я не упустила один скользкий момент, когда он умудрился напиться в лапти. То есть когда мы садились в такси, все было нормально — ну так, подшофе, но когда я вышла из ванной, то вместо принца в ослепительных одеждах обнаружила пьяного бармалея, развалившегося на моей девичей постельке в ботинках и джинсах. Я его давай будить, а он еще и ногами стал отпихиваться. Я его и водой поливала и будильник к уху пристраивала — хоть бы фиг! К тому же он храпел, как гризли, ужас! В общем, стою я, как дура, перед собственной постелью, на которой в грязных кроссовках валяется памятник Москве — Петушкам, и у меня искры из ушей сыплются, так я на все это злюсь! Я перетащила его на матрас от раскладушки, — хотела отволочь вот сюда, в комнату, но сил хватило только до коридора. Вы чего, спать хотите?

Мы с Сашей из последних сил заагакали.

— Ладно, ухожу через три часа, мне тоже как-то выспаться надо. Оставлю ключи в коридоре, под зеркалом. Если я этого дурня не разбужу до ухода, тащите его вместе с матрасом прямо на лестницу.

Про лестницу я услышала сквозь сон: только голова уткнулась в подушку — тело обмякло, а перед глазами побежали сновидения.

Я очнулась от того, что Саша с кем-то весело и громко трепалась по телефону. Заглянув в комнату, она сообщила, что все отлично: она нашла друзей, они уже едут с дачи и часа через два будут в городе. Мгновенно собравшись, мы вышли на улицу, поймали такси и поехали в центр.

Выгрузившись на Невском, по просьбе Кристины зашли к ее знакомым — взяли напрокат вульгарные, но забавные костюмы. Я — черное виниловое платье с фартуком и чепчиком, Саша — золотой лифчик в виде конусов, черные шорты, ошейник с шипами и напульсники. Послонявшись по магазинам, купили мне чулки с кружевными подвязками, Саша выбрала колготки в сетку и еще — кучу косметики.

Потом за нами увязались два пижона — Антон и Алексей. Они так намеренно сверкали часами «Патек Филлипп», что Саша сказала: «Дай поносить, я отдам, Чесслово, — я адрес свой оставлю», но они не поняли юмора. Мы раз пять объяснили, что туристическим маршрутом не пойдем, что в город приехали как финны — пуститься во все тяжкие, а когда они седьмой раз вернулись к теме «Питер — не Москва», мы от них слиняли.

На углу Малой Садовой нас ждала пара — высокая девушка с русыми волосами до пояса и полный молодой человек с коричневой шевелюрой. Они бросились на Сашу, шумно поздоровались со мной, усадили нас в джип, и мы — на отвратительной скорости — помчались по Питеру.

— Ну вот куда он прет, а? — досадовал Илья, чуть не въехав в бок «девятки».

— Слушай, а ты не думал, — спросила я, — что он тебя просто не заметил? Ты же несешься со скоростью звука.

Вообще-то мне уже минут пять — длившихся вечность — хотелось его придушить. Меня тошнило от страха: Илья ехал, как камикадзе, увиливая от столкновений лишь по счастливой случайности.

— Кто не рискует, не пьет, — ответил он, посигналив троллейбусу.

— За рулем? — вылетело из меня вместе с визгом: мы уперлись в задницу «мерседеса».

— Ты не волнуйся, — успокоила меня Таня. — Илья отлично водит машину.

«Дура!» — подумала я с ненавистью, но вслух промямлила:

— А, ну тогда да…

Квартира у них была ого-го. Все так чистенько, современно, уютно и разумно дорого, что как-то даже неловко становилось. «Здесь обитает молодая, благополучная семья Без Финансовых Затруднений!» — уверяла квартира. Хотелось где-нибудь обнаружить использованный презерватив или позавчерашнюю обглоданную куриную ногу, чтобы развеять этот миф. Таня с Ильей мне не особенно понравились: что-то в них было «не то» — какое-то нарочитое превосходство. Они так старательно упоминали своих знакомых — известных музыкантов, актеров, продюсеров, писателей, какого-нибудь Полянского: «Как, ты не знаешь, кто это? это же владелец «Домроста»! он теперь у вас в Москве строит элитные дома и бизнес-центры!»… что от такого обилия знаменитостей становилось дурно.

Как мне потом настучала Саша, Танин папа был директором какого-то модного театра, опекаемого лично мэром, а папа Ильи — царь полуфабрикатов, пельменей и котлет. Илья с Таней познакомились в шестнадцать, когда вместе учились в английском колледже, уехали заканчивать образование в Париж, где и поженились. Родители уговорили их скрепить отношения: получился очень симпатичный брак: дочка руководителя театра и сын промышленного воротилы. Он — темненький, она — беленькая.

В дверь позвонили. Таня, причитая, как плохо жить в самом центре — все «проходят мимо», — пошла открывать.

— Тебя-яяя любо-оооооовью на-по-ююююю-ююююю… Я нееее-ежных слов не говорю-юююююю-ююююю… — разливался в коридоре мощный женский голос.

В комнату влетела Кристина, плюхнулась в кресло и заверещала:

— Это капец! Мы писали медляк, я думала — с ума сойду! «Зачем меня ты променял, ты словно разум потерял». Мой директор — кретин! Он купил «Ауди-ТТ» — и его в последнее время душит жаба платить за песни — вот он сам и придумывает, бездарь ослиный. Папе, что ли, пожаловаться? Так, ладно. — Она оглядела присутствующих. — Быстро все напиваемся, накуриваемся, закидываемся колесами, лопаем промокашки, нюхаем, устраиваем групповую оргию… и тусовать! Вы костюм мой забрали? — кинулась она на Сашу.

— Да-ааа! — рявкнула Саша. — Но мой лучше.

— Ага, конечно! У тебя вкуса нет, ты, дешевка.

— А вкус тут как раз и не нужен. Плебейка, — веселилась Саша.

— Ну покажи, покажи! Не мучь! Где? — металась Кристина. — Девочки! Пойдемте одеваться, уже почти вечер!

Когда мы вышли, накрашенные и разодетые, Таня с Ильей чуть не лишились дара речи — они так хохотали, что у Ильи началась икота, а Таня проглотила муху. Мы были похожи на маленький гастролирующий публичный дом.

— Выходим по отдельности, — хихикал Илья. — А то соседи подумают, что мы снимаем на дому любительское порно, и перестанут с нами здороваться.

В таком виде мы выкурили косячок, выпили текилы, посмотрели две комедии, освежили макияж и, наконец, часов в одиннадцать поехали на вечеринку.

Глава 22

Такого я не ожидала.

Клуб походил на адскую мясорубку: люди чуть ли не по стенам ползали. Я немедленно взмокла: дышать, кроме углекислого газа, сигаретного дыма, было нечем. Виниловое платье безнадежно прилипло — отодрать его можно было только скальпелем. Чепчик, ерунда эта, которая у меня на голове была, тут же сполз вместе с прической. Косметика была пыткой: одно дело, когда лицо просто так потеет, а другое дело, когда оно потеет под крем-пудрой, помадой и румянами. Еще я прокляла чулки — ноги в них прели, как в термокостюме.

Пока я вычисляла, сколько секунд можно прожить в этом аду, меня уже волокли куда-то, обтирая о толпу, вырывая из чьих-то плечей, сумок, ног, рубашек… Они — Саша, Кристина, Таня, Илья — еще и умудрялись по дороге здороваться, обмениваться любезностями, обниматься и хлопать по рукам. Минут через десять мы оказались у бара: Саша перехватила бармена и не ослабляла хватку, пока он не наколдовал нам десять абсентов. Бар был с краю танцпола: я любовалась на людей и не понимала, как можно создавать видимость танца, когда чувствуешь себя шпротой в масле. Но народ угорал — похоже, всем было весело. И все, кстати, были нарядные — не хуже нас.

— Давай залпом! — приказала Саша.

Мы звякнули рюмками, я проглотила свою, запрокинув голову и… Мне в лицо ударил ураган: все заполыхало и завибрировало. Через секунду необъяснимый восторг охватил меня целиком: все, что творилось кругом, показалось восхитительным! И шпроты больше не мерещились. Выкурив по сигарете и проорав мне в ухо: «Если теряемся больше чем на полчаса, встречаемся у туалета или около машины!», Саша подняла еще рюмку, меня снова унесло, и мы нырнули в толпу.

Выяснилось, что танцевать, прижавшись к шести или десяти соседям очень просто: надо всего лишь поднять руки вверх и улыбаться. До сих пор не пойму, как я протопала два часа подряд: если бы не Саша, выдравшая меня с танцпола, я бы там еще дня три торчала — не опуская рук. Она провела меня через комнаты и посадила на низкий, ленивый диванчик с кучей подушек. На диване уже валялось двое молодых людей: оба в тельняшках без рукавов, в тесных джинсах и в смешных беретах. Кое-как нас познакомив, Саша пнула меня ногой, что, возможно, значило, будто ей нравится кто-то из них и что я должна поддержать беседу. Я старательно кивала, несмотря на то что ни слова не понимала из разговора. Музыка била по ушам, а напрягаться: наклоняться ближе, вслушиваться, следить глазами — не хотелось ни капельки.

Потом мы еще выпили абсента, снова потанцевали — я уже чувствовала себя Майей Плисецкой, и все с большей надеждой присматривалась ко второму, в смысле к тому, на кого Саша дышала ровно. Еще через час они предложили заехать в пригород, на дачу, за их другом и девушкой друга, а потом поехать еще в один клуб, где выступает какой-то там ужасно знаменитый английский ди-джей. Разумеется, мы с Сашей — две безмозглые курицы, тут же согласились. Выбираться решили кто во что горазд: толпа на входе не убывала.

— Мы подъедем к входу! — кричал Сашин хахаль. — Красная спортивная машина!

— Ага, — на ходу отвечали мы.

Когда мы вырвались, объяснив по дороге сорока человекам, что еще вернемся, авто было тут как тут. Что-то очень красное и шикарное — я это даже сквозь наполовину отклеившиеся ресницы заметила.

Дальше все было хуже некуда. Во-первых, то, что в этой роскошной машине называлось задним сиденьем, было задумано, наверное, для безногих. За водителем вообще места не было — он отодвинул кресло так, что мне пришлось сидеть, поджав колени к подбородку. Кроме того, мальчики шалили: на набережной тот, кто был за рулем, вел машину зигзагами — слава богу, что дорога была пустая.

А на выезде из города начались какие-то странные разговоры.

Сашин кавалер, сидевший на пассажирском сиденье, обернулся и спросил, не боимся ли мы ехать неизвестно куда неведомо с кем. Я немедленно поняла, что боюсь, а Саша ответила, что ей плевать, у нее СПИД. Тут наши друзья стали подозрительно хихикать и намекать на то, что обычный секс их не интересует. Еще они кому-то позвонили, сказали, что уже подъезжают, сообщили, что не одни, и добавили, что мы — я и Саша, «нормальные девчонки, без комплексов, гы-гы-гы». Не знаю, может, в клубе было слишком громко и до меня не дошло, что эти парни — полные придурки, может, они и впрямь были не совсем нормальные, но разбираться-то ни времени, ни желания не имелось. Мне лишь хотелось поскорее выбраться из машины, убежать от них подальше и никогда больше не знакомиться черт те с кем.

— А где здесь можно пописать? — спросила я громко.

— Ты чего, в туалет хочешь? — поинтересовался водитель.

— Необязательно в туалет, — сказала я. — Сойдет любой кустик, даже чистое поле.

— Потерпи, скоро приедем, — успокоил меня Сашин ухажер.

— Я не дотерплю, я уже почти описалась, — настаивала я.

Они как-то не очень охотно остановились, я попросила Сашу выйти со мной, а как только мы оказались на дороге, заявила, что никуда дальше не поеду. К счастью, Саша меня поддержала: она достала выкидной нож и попросила к нам не приближаться. Ребята обозвали нас идиотками, послали на хрен и умчались.

— Уф! — выдохнула Саша и обняла меня за шею.

— Тебе они тоже показались стремными? — спросила я.

— Не то слово! — воскликнула Саша. — Полный абзац. Я думала, конец нам.

— С другой стороны, — заметила я, — они ничего такого не сделали…

— Еще не хватало, чтобы они успели что-то сделать! — Саша рылась в сумочке, разыскивая сигареты. — У меня мороз по коже пошел от их разговоров…

— А чего ты с ними знакомилась, — упрекнула ее я.

— Вер! — Саша всплеснула руками. — Потому что я дура! Неужели так трудно догадаться?

И мы побрели по шоссе. Трасса была оживленной: за один час двадцать минут мимо нас проехали пять машин. Пять водителей из пяти, оценив наши наряды, предлагали тридцать баксов за потрахаться, по десятке на рыло — только отсос. Сердобольный водитель шестого «жигуленка» объяснил нам, что мы на городской периферии — каком-то самом окраинном районе. Везти нас он отказался, чем заслужил упреки и ругательства, которые вряд ли услышал.

За это время выкурили все сигареты, раза три поругались, выяснили, как лишились девственности, распетрушили Егора, подобрали собственный — один из первых, бычок, поспорили, чей он — мой или Сашин, докурили его по очереди, нашли у Саши в сумочке карамельку, раскусили ее пополам и снова поругались, потому что мне досталось меньше. Сашин телефон давным-давно разрядился, так что мы даже мечтали, чтобы мимо нас проехала милиция — те хотя бы отвезут в люди. Маячить посреди замызганного шоссе не было страшно, в особенности поначалу: это казалось занятным приключением. Но потом захотелось спать, есть, мыться и курить — еще с большей силой, оттого что не было сигарет.

Перед самым рассветом показалась машина. Я бросилась на нее, как Каренина на поезд. Шофер притормозил, и мы чуть не оторвали дверцы. Устроившись в машине, наперебой затараторили:

— Мы не проститутки… с вечеринки… нас увезли… чуть не изнасиловали… убили и съели… маньяки… мы хотим домой, в Москву… отвезите… все равно не выйдем…

— А я вас знаю, — весело сказал водитель. — Я вас пару месяцев назад видел у Кристины на дне рождения. Вы, кажется, Саша…

— Ой, да! — обрадовалась Саша. — А… А! Я вас помню! Вы… это…

— Паша, — подсказал он.

— Точно, точно! — обрадовалась Саша. — А это моя подруга Вера.

— Привет, — кивнул он. — Такое совпадение: я не нашел дачу приятелей — они дали неправильный адрес — и повернул обратно, а тут вы…

— Прямо судьба, — подхалимничала Саша.

Паша был просто душка: он привез нас в город, накормил шаурмой, а потом, когда Саша мрачно заявила, что прямо сейчас хочет домой, в Москву, отвез на вокзал, сходил за билетами и подбросил к Тане с Ильей. Те, оказалось, только вернулись и собирались уже объявлять нас в розыск, но тут и мы приехали, так что все уладилось, хоть они нас чуть и не побили за то, что мы смылись втихаря.

На Пашу Таня с Ильей бросились, как на родного. Выяснилось, что в Питере он вроде как знаменитость: они с приятелем делают видеошоу для вечеринок, и он, Паша, сочиняет электронную музыку. И еще он ди-джей — судя по восторгам Тани и Ильи, которые признают знаменитостей лишь первой величины, — популярный. Хотя я-то в ди-джеях, как свинья в апельсинах, так что слава нашего спасателя с ума меня не свела.

Таня с Ильей рассердились на то, что мы без спроса купили билеты, и уговорили нас остаться до воскресенья. Все это время, исключая короткий сон, мы шатались по гостям, ресторанам, клубам и так много пили, что последним моим воспоминанием был какой-то бар и Саша у барной стойки, с ненавистью уставившаяся на стопку текилы. Пашу мы видели еще пару раз, но он был чем-то занят и не мог долго общаться.

О том, что нам надо уезжать, вспомнили в последний момент, и Илья опять так гнал машину, что меня потом не могли оторвать от дверной ручки. Я даже не почувствовала благодарности за то, что мы успели тютелька в тютельку — нас чуть не на ходу запихнули в поезд и швырнули вслед вещи. В полупарализованном состоянии мы пробрались в купе и, не ожидая отправки, завалились спать. Саша даже сумку из рук не выпустила, а я слегла в одной босоножке.

Глава 23

Изображая невероятную трудоспособность, я отправилась в редакцию прямо с поезда. Поначалу меня шатало из стороны в сторону, а в голове гудело и шумело. Но благодаря свежему, ясному солнечному утру я скоро взбодрилась.

Раннее московское утро — особенное время. Через час на улицах уже забегают, замельтешат: машины сердито загудят пешеходам, рвущимся на красный свет, милиционеры резко и противно засвистят наглецам, мчащимся по разделительной полосе, по тротуарам забурлят реки прохожих, лица покроются уличным макияжем — потом и пылью… Но сейчас, в восемь утра, меня колотил восторг — все было такое… мое. Как будто собственное — совершенно, невероятно пустой проспект Сахарова с длинными громадинами банков, в миллиардах окон которых веселится солнце. Чистый — еще без окурков, банок и фантиков, асфальт. И дымка — особенная, городская дымка… Скоро, совсем скоро она станет смогом — душными, едкими испарениями бензина, раскаленного тротуара, разгоряченного, немытого человеческого тела… Но вот сейчас я любуюсь, как в ней прячется шпиль высотки, как она колышется над деревьями, как сквозь нее проступают очертания домов, и мне хочется орать на всю эту утреннюю тишь: «Это все мое! мой город! мое утро! жизнь прекрасна!»

И таксист мне попался удачный. С проспекта я выползла на Садовое кольцо и тут же поймала старый-престарый золотистый «мерседес» с шикарным мужчиной — кудрявым, с огромными пышными баками… а в магнитофоне у него бесилась Шер. Мы так душевно прокатились, что он сделал мне скидку. Вместо семидесяти взял пятьдесят рублей, после чего я, правда, нахально подумала, что пятьдесят — цена что надо, а семьдесят — это, если по-честному, грабеж.

Возле Останкино тротуары еще не заставили машинами — кое-где пылились какие-то доходяги с утреннего эфира. Охранники на входе даже обрадовались раннему посетителю — мне, а главная по этажу, выдав ключ, пригласила на чашку чая. От чая я отказалась — с утра пью только кофе, и вприпрыжку побежала в редакцию.

Записав в амбарной книге «Вера — 8.47» и понадеявшись, что хоть у кого-нибудь от этой цифры случится инфаркт, я заметила, что не одна. На роскошном кожаном диване, закрывшись плакатом «Кайли Миноук», спал Юра. В одежде, ботинках и даже бейсболке. Носочки он отчего-то трогательно развесил на подлокотниках.

— Эге-гей! — я осторожно дернула его за прядь волос. — С добрым утром. Просыпайся!

Юра не подавал признаков жизни.

— Подъем! — рявкнула я.

Юра спал как убитый.

— Сейчас Борис придет, у нас собрание… — пригрозила я, и Юра мгновенно вскочил, уронив бейсболку.

— Щас, щас, щас… — бормотал он спросонья, не открывая глаз. — Сесяс буду как огучик…

— Юра, ку-ку, это я, Вера, — пояснила я и на всякий случай отошла подальше.

Юра, не открывая глаз, протянул руку за диван, вытянул оттуда бутылку минералки, залпом выпил половину, плеснул на ладонь, размазал по векам и, наконец, посмотрел на меня.

— А ты шо тут делашь? — отчужденно поинтересовался он.

— Юра, ты меня помнишь? — хихикнула я. Выглядел он занятно — мятый, глаза красные, волосы клочьями торчат, не понимает ничего.

— Вер, — Юра стукнул себя в грудь, — да я тебя…

— Начало хорошее, — заметила ч. — И я тебя тоже. Я, правда, не очень понимаю, о чем ты… Ну да ладно. Тебя что, из дома выгнали?

— Почему? — встрепенулся Юра.

— А почему ты здесь спишь?

— А! — Юра обрадовался. — Да меня вчера срочно вызвали… Срочно! Надо было принять у корреспондентов репортаж с концерта этого урода… ну как его… Кокера-Шмокера… Потом Боря притащил новую ведущую моды… Че-т там обсуждали…

— Да? — заинтересовалась я. — И как она?

Юра неожиданно взбодрился, приосанился, пелена с глаз пала, и он бодро произнес:

— Лучше ты сама это увидишь.

— Это положительный отзыв или отрицательный? — настаивала я.

Он встал, изумленно посмотрел на ботинки, огляделся, схватил носки и молча двинулся на выход.

— Эй, ты чего? — крикнула я вслед. — И вообще, почему ты в ботинках без носков?

— Я сначала все снял, — обернулся Юра, — а ночью замерз и носки не нашел. Тогда надел ботинки. Я ничего, просто меня тошнит. Сейчас вернусь. Поболтаем.

В редакцию Юра вернулся часа через три, но я в это время уже была занята по горло — перемывала кости новой ведущей.

С приходом Ларисы немедленно возникло напряжение. Вольт в триста.

Нам ее привела из новостей начальница отдела информации Таня и сказала:

— Знакомьтесь, это Лариса.

А Лариса как обвела нас своими большими зелеными глазами, которые на первый взгляд казались карими — из-за длинных ресниц, так нам всем и стало не по себе.

Очень-очень черноволосая девушка с прямыми, блестящими, короткими волосами. На смуглом личике — две приметные детали: нежная, свежая кожа и глаза. Все остальное будто от другого человека или наоборот — глаза и кожа от другого, а остальное — свое. Лицо узкое, щеки пухлые, нос какой-то бедный, незаметный, лоб среднеарифметический. Брови прямые, без изгиба, тоже черные, как уголь. Но смотрела она так, словно готова была, если что, вцепиться в горло.

На Ларисе было интересное платье из черного шелка, вышитого алыми и белыми розами, тонкий кожаный пиджак и моднючие босоножки. Таня пробубнила что-то о том, какая Лариса замечательная и профессиональная, попросила нас всех ее любить, мы вяло покивали, Лариса ушла, а Таня еще шепталась с Сергеем, после чего тот позвал меня к себе.

Первая новость мне не понравилась — мы переходим на прямой эфир. Так что теперь мало того, что в студию начнут звонить всякие… домохозяйки, школьники и пенсионеры… так теперь еще нельзя будет расслабиться и — если что — вырезать или перезаписать.

А начальнице новостей пришла в голову блестящая идея — и на самом деле, неплохая. На следующую передачу — первый прямой эфир, мать его, мы пригласим «самых стильных и модных людей шоу-бизнеса», а Лариса потом, в качестве большого специалиста по части моды и стиля, скажет — кто на какую оценку одет. Заодно Ларису представят как ведущую новой программы.

Сегодня мне после эфира надо еще дружить с Ларисой — обсуждать всю эту канитель. Алиса чем-то важным занята, так что удар я приму на себя.

Лариса к затее отнеслась так, словно я лично перед ней неизвестно в чем провинилась. Пока я выжимала из нее время и место, где нам будет удобно поговорить, Лариса взирала на меня… если не с ненавистью, то с каким-то презрением. Вникать в ее настроения я не стала, рявкнула, что во столько-то я жду ее там-то, и убежала.

Встретились мы в пресс-баре. Бодрости духа и жизнелюбия у Ларисы не прибавилось — она все еще была мрачна и холодна, как Ледовитый океан. Некоторое время мы переливали из пустого в порожнее, Лариса почему-то огрызалась, словно я говорила что-то обидное, но в конце концов я, сама не знаю почему — от какой-то безысходности, ляпнула:

— Не хочешь выпить?

Лицо Ларисы мгновенно переменилось. Взгляд вспыхнул, на губах заиграла улыбка, а отношение ко мне стало явно доброжелательным.

— Давай, — ответила она.

И мы купили двойную «отвертку» — сто водки, пятьдесят сока. После первых же глотков беседа разошлась — мы быстро прошерстили тему программы, сочинили гостей, обсудили «самых модных и стильных»… А потом Лариса, с тоской уставившись на пустой стакан, предложила:

— Поехали ко мне, у меня текила дома. Золотая.

Терять мне было нечего, и я поехала. Жила она близко — в паре кварталов от Останкино, в хорошем доме. Сказала, что квартиру снимает вместе с другом — он редактор мужского журнала, а сама она не москвичка.

— А откуда? — спросила я, пока она открывала тяжелую железную дверь.

— Из Днепропетровска.

— А ты Диму Фирсмана не знаешь? — Я вспомнила, что наш озабоченный продюсер тоже из Днепропетровска.

— Мы в одной школе учились, — призналась она.

— А… — замялась я. — А это он тебя сюда пригласил?

— Почти… — неясно пояснила она.

Но в это время мы уже зашли в квартиру, я загляделась по сторонам и отвлеклась от Ларисиной болтовни. Квартирка была старомодная, но приятная — высокие потолки, большие антресоли, длинный стенной шкаф, лепнина, люстра в стиле «сталинский модерн».

В кухне, куда меня отвела Лариса, я обомлела — это был музей быта 40-х годов. На три четверти стены были выкрашены зеленой потрескавшейся краской, сверху — белой, шкафчики были из белого пластика, а в углу дремал огромный, с облезшим лаком, деревянный буфет. Вдалеке от плиты — так, как это раньше было модно, пряталась керамическая раковина. Кран у нее был сверху — с ручками, похожими на шляпки винтов, а маленький пятачок между краном и мойкой был закрыт древним белым кафелем. Но самое интересное — стена, у которой стоял обеденный стол, сплошь была исписана карандашом. Видимо, не одно поколение приложило к этому руку.

Заметив мой удивленный взгляд, Лариса пригласила:

— Ты вот сюда посмотри.

Я посмотрела и едва не прослезилась: на стене возле окна давным-давно начертили таблицу. «Январь 1957 — очень холодно, Кеша получил двойку», «Март 1966 — пошел снег, Рая заболела», «Май 1974 — прилетели ласточки»… Меня все это так умилило, что я взирала на этот календарик как на Мону Лизу — проникновенно и восхищенно.

Лариса же в это время делала что-то странное — она поставила стремянку, влезла с головой на антресоли и копошилась там, бурча под нос что-то ругательное.

— Ты там что потеряла? — спросила я, рассматривая ее трусы. Стоили они, по меньшей мере, баксов 60 — черный шелк, чайные розы и вышитая гладью листва. Ни черта я не эстет: не понимаю, чем белье от Шанель лучше хлопковых трусиков — их ведь либо не видно, либо сразу снимаешь.

— Текилу! — воскликнула Лариса.

— А почему ты ее хранишь на антресолях? — хохотнула я.

— Володя прячет…

Володей звали ее парня. И если он прячет от нее текилу, то либо он — жадина, либо Лариса — пьяница. Решив не лезть в их отношения — мало ли куда забреду, я приняла все, как есть, и уселась за стол. Наконец, она откопала бутылку, вынула из холодильника малосольную форель, кусочек осетрины, крошечные соленые огурцы и банку опят домашнего засола.

И понеслось.

После третьей рюмки Лариса совершенно подобрела — смотрела на меня ласково и принялась откровенничать. За полтора часа я, перебив ее всего два раза — предложила еще выпить и попросила зубочистку, — слушала монолог Мисс Успех. Лариса рассказала мне все: как она уехала из Днепропетровска и добилась всего сама, как ее обожает Боря Моисеев, как в нее влюбился знаменитый итальянский кутюрье и даже пригласил к себе в Милан на два месяца, как о ней, в связи с кутюрье, писали в глянцевом журнале, как у нее был роман с пожилым, но жутко известным актером, как она работала на американском ТВ…

— Он меня, конечно, безумно любил, — говорила она об актере. — Не мог часа без меня прожить — приезжал на работу с огромными букетами роз… Сейчас покажу…

Лариса ушла и вернулась с фотографией, на которой и правда запечатлелся пук бардовых роз, из-под которого торчали женские ноги.

— Видишь. Но я тогда уехала в Америку, и мы расстались. Пришлось жертвовать любовью ради карьеры. Зато теперь-то я знаю — лучше меня в России никто не работает. Я лучше всех разбираюсь в моде. Меня все модельеры просто обожают. Мне недавно Лика… — она заметила, что я — без понятия, кто такая эта Лика. — Она ведет на четвертом программу о моде. Мне Лика сказала, что я скоро ее переиграю…

Я попробовала вообразить, как говорю кому-нибудь: «Ой, вы знаете, я самая потрясающая ведущая ток-шоу в мире, я просто гений, незнакомые мужчины вызывают друг друга на дуэль, чтобы доказать, кто больше достоин моей любви»… и не вообразила. Может, это какой-то научно обоснованный синдром невероятно завышенной самооценки, который проявляется спустя пару лет после работы в ящике? Почему они все хвастаются?

На втором часу у меня раскалывалась голова. Не знаю почему… может, от текилы развезло, или Лариса меня загипнотизировала своими злобными глазищами… я не вставала и не уходила. Мне не хватало мужества встать и прямо сказать, что хочу домой. Пока она молотила языком, я даже придумала сбежать по-английски — выйти в туалет и исчезнуть, только бы не слушать больше этот самовлюбленный треп, но меня — ура! — спас телефонный звонок. Лариса что-то приказала в трубку и сообщила мне, что приедет Дима Фирсман.

«Спасибо тебе, господи!» — поблагодарила я, но, увы, присутствие Фирсмана участь мою не облегчило. Началось все то же самое, только теперь слово взял мужской представитель славного города Днепропетровска. Дима вещал о том, какой он молодец, что ему всего двадцать девять, а он купил новый «мицубиси эволюшн»… что-то такое рассказывал о тузах шоу-бизнеса, которые все — Димины лучшие друзья…

В общем, только я набрала в легкие воздуха и собралась решительно заявить о капитуляции, Дима встал, прервав сам себя на полуслове, и сказал, что едет домой. Я подсуетилась и навязалась ему в попутчицы.

Так я, сама не знаю как, оказалась у Фирсмана дома, и этот день я обязательно впишу в историю своих самых нелепых и необдуманных поступков.

Сначала, это пока мы в машине ехали, Дима сообщил, что на американском ТВ Лариса работала курьером. Потом заверил меня, что Лариса — крутая. Потом вспомнил, как она его подставила, слиняв из одной программы в другую. Далее признался, что вчера… или позавчера… расстался со своей возлюбленной. Сказал, что его приглашают везде и всюду так часто, что приходится выбирать только самые крутые тусовки. «Мицубиси», конечно, ничего, только он серьезно думает о «Майбахе». Потому что «Мицубиси» — для подростков. И сказал, что в тридцать уже надо заработать свой первый миллион — иначе ты не мужик. Разумеется, я спрашивала себя: «Зачем мне все это нужно?» — но отвечала сама себе невразумительно: «мол, на месте разберусь».

Когда мы прикатили к нему на Гиляровского, я оказалась в типичной квартире молодого бизнесмена, разбогатевшего в эпоху ИКЕА. Вся мебель была из лучших магазинов, никаких тебе «стул ИКВАР — новая цена, всего 99 рублей», но стиль… Стиль ничем не отличался от квартирки одной моей подружки, которая за триста баксов обустроила по шведскому каталогу все жилище, — особенно удручало именно то, что было видно, как все это дорого стоит. И еще — у него не было ни картин, ни скульптур, ни всяких таких штучек, которые говорят о том, что человеку есть чем гордиться, кроме счета в банке и «мицубиси эволюшн».

В общем, уселись мы в гостиной-кухне, Дима заварил зеленый чай, положил на стол пакет с марихуаной и предложил дунуть. Почему я согласилась — вопрос номер три. На первые два — зачем я потащилась к Ларисе и почему оказалась у Фирсмана — я отвечать отказалась. Мы дунули.

И тут началось самое страшное: Диму унесло в дебри всякой там сайентологии и психологии групповых тренингов. Оказалось, что он каждое утро перед зеркалом повторяет: «Я самый умный и красивый, я собой горжусь» — пятьдесят раз. Ходит на какие-то суфистские (что-то связанное с исламом) семинары и читает все книги великого Ошо. Про Ошо я слышала, читала в журнале, поэтому спросила, в голове у меня к тому времени творилась неразбериха:

— И что, ты поклонник группового секса?

— Почему? — переспросил он.

— Ну, — взмахнула я рукой, — Ошо ведь устраивал жуткие оргии с наркотиками… И все такое. Они все там собирались только для того, чтобы по сексу оторваться, а вся эта религия… псевдорелигия — только повод.

При слове «секс» глаза у Димы подозрительно засверкали. Он вскочил и начал суетиться — завел мрачную, тяжелую, с подвываниями музыку, поджег ароматические вонючки и на моих глазах переодел рубашку, сверкнув подтянутым торсом. Мне вдруг все это: Дима, Ошо, дурацкая музыка, наш бездарный разговор, — показалось таким нелепым, что я расхохоталась.

— Дима… — спросила я, успокоившись. — Дима, тебе ни разу не приходило в голову, что все, о чем ты говоришь, — бред? А?

Самое странное, что он ничуть не обиделся. Пожал так плечами — что, мол, с вас взять, с приземленных людишек, и завернул еще парочку джойнтов. Тут я встала и попрощалась. Дима тоже встал, но не повел меня к дверям, а обнял и начал целовать. Это было неожиданно — я растерялась и стояла, как школьница, которой первый раз домогается мужчина. Руки по швам, губы сжаты, глаза по сторонам зыркают. В таком виде он дотащил меня до спальни — помещения, украшенного фотографическим портретом красивой блондинки и зеркалом над кроватью.

— Это моя девушка, — гордо представил фотографию Фирсман.

Я подмигнула портрету — «вот, мол, что твой парень вытворяет, стоит тебе отлучиться из дома», повернулась к нему — портрету — спиной и собралась покинуть спальню. Но спустя минуту я почему-то лежала в постели, позволяла снимать с себя одежду, трогать свое тело… При этом я говорила, хихикала — продолжала общение, а Дима в это время энергично побуждал меня к соитию. Когда я полностью оголилась, Дима сорвал с себя джинсы и футболку, встал напротив меня, подбоченился и сказал:

— Посмотри, какой огромный…

Тут у меня началась истерика — я рыдала в подушку, молотила ногами по кровати и пинками отбивалась от Димы, пытавшегося до меня дотронуться. Наверное, это был смех, вызванный злоупотреблением каннабиса, — он был слишком уж долгим, громким и надрывным. Дима же не бросал попыток овладеть мной — сбить его с пути было не просто. Не обращая внимания на его руки, шарившие по моему телу, я последний раз всхлипнула, вскочила с кровати, схватила вещи, быстренько оделась, послала Диме воздушный поцелуй и упорхнула.

Только на лестнице поняла — я очень обкуренная. Там, в квартире, это не было так заметно — сидели мы, и сидели, но как только потребовалось ходить, кататься на лифте, открывать и закрывать двери, да еще и разговаривать, наверное, с кем-нибудь, я поняла — боюсь! Мне срочно хотелось как-нибудь выжать из себя это состояние — оно меня раздражало, но придумать что-либо, кроме явки с повинной в институт Склифосовского, я не могла. Решив перво-наперво добраться до дома, я осторожно — всюду мерещились враги — выбралась из подъезда, вышла на проспект Мира, и тут — ура! ура! — запел мобильный. Сейчас я услышу знакомый голос, все вернется на круги своя и от меня даже перестанет пахнуть ужасным Диминым парфюмом.

— Ты где шляешься? — сразу же принялась орать Аня.

— А что? — огрызнулась я.

— Тебе рабочие неделю звонят, у них уже нервный тик начался, оставляют миллион сообщений на твоем автоответчике, а ты и не колышешься! — возмутилась она. — Ты нарочно?

— Ой… — растерялась я. — Просто я автоответчик давно не слушала…

— А зачем он тебе тогда нужен? — Аня плевалась злостью. — И вообще, ты где?

— На проспекте Мира, — недовольно ответила я.

— Что ты там делаешь?

— Мужиков снимаю! — не на шутку обозлилась я. — Ань, ты меня проверяешь, как сумасшедшая мамаша. Без паники, я уже взрослая.

— Ладно, — смирилась Аня. — Когда ты можешь, только реально, начать ремонт?

— Давай в воскресенье. У нас это, профилактика на канале, съемок не будет, я выходная.

— Давай, — согласилась она. — Но если ты меня продинамишь, я тебя подожгу.

— Договорились.

И я поехала домой. По дороге я размышляла, будет ли мне завтра стыдно перед Димой, и решила, что это ему должно быть стыдно за все и перед всеми, а я — святая. С такими благостными мыслями я открыла дверь своей квартиры и обнаружила: во-первых, у меня, святой, стухла помойка и разит на всю квартиру какими-то шпротами, во-вторых, все нижнее и большинство верхнего белья — грязные, в-третьих — нет света. Так как свечек у меня тоже нет, я в кромешной темноте выставила помойку за порог, кое-как умылась, пробралась к кровати и еще полночи, как назло, не могла заснуть из-за этой проклятой травы, от которой меня мутило.

Глава 24

— Ну и как Фирсман? — спросила Лариса.

Мы кофейничали в пресс-баре. Взяли утреннюю кашку — ничего общего с тем физраствором, который родители впихивают чадам. В сливочной манке плавали цукаты, изюм, орехи, свежие фрукты, и все это было приправлено ананасовым вареньем. И вот, пока я невинно наслаждалась кашей, Лариса решила меня подколоть — судя по выражению лица, она ждала, что я начну краснеть и заикаться. Так она про Фирсмана спросила… вредненько.

— У-у! — взвыла я. — Сначала он говорил, что ты в Штатах работала курьером, потом сказал, что ты — эгоистичная стерва, потом, надо отдать ему должное, заверил меня, будто ты — крепкий профессионал.

«Черт, когда людям больше нечем гордиться, они уверяют, что они — профессионалы», — философски заметила я про себя и продолжила:

— Потом он в хлам обкурил меня какой-то голландской дурью, полез целоваться, затащил в кровать, вынул хер и сказал, что он у него огромный. И я уехала, — торжественно закончила я, наслаждаясь тем, что сначала Лариса передернулась от слова «хер», затем от подробностей об «огромном» и вообще пришла в полное уныние от моей развязности.

— А-а… — Лариса подняла брови. — А ты знаешь, что у него девушка?

— Лариса, — расстроилась я. — Ты меня слушаешь? Или по губам пытаешься читать? Я же тебе ясно сказала, что, во-первых, это он на меня полез, во-вторых, я от него сбежала, в-третьих, он мне не нравится и, в-четвертых, не узнать, что у Димы есть девушка, мог только слепо-глухой. Он мне сам об этом сказал, а ее портрет висит рядом с кроватью, на которую он меня пытался завалить.

Тут появился и сам Фирсман — серьезный такой, в костюме, при галстуке. Возле нас он притормозил, лобызнул Ларису и прохладно мне кивнул. Я развеселилась.

— Димуся, — спросила я с шаловливой улыбкой. — Как там наш Гулливер?

— Кто? — насупился Дима.

— Ну как же… — я облизнула губы. — Наш великан, наш террорист, наш…

Дима молча развернулся и пошел в обратную сторону. «Оставила парня без завтрака», — без всякого сожаления подумала я. Лариса в это время смотрела на меня, как на гремучую змею, случайно оказавшуюся у нее под подушкой.

— Ларис, встряхнись, — посоветовала я.

Она перевела разговор, но все-таки позже — через неделю — гнусно мне отомстила. То есть, может, она и не нарочно, но было обидно.

Для моциона — делать мне было совершенно нечего — я отправилась к Оксане в эфирку. Она сидела и напряженно снимала новости. Я пристроилась рядом — минут через десять Оксана освободится, мы возьмем за десять рублей капучино в автомате и, возможно, поднимемся в зимний сад, где хоть и нельзя курить, но мы курим, пользуясь тем, что там никто не бывает. Правда, именно мы — люди культурные, в кадки бычки не суем, как некоторые, а приходим со своей пепельницей.

Зазвонил телефон.

— Возьми, а… — попросила она, не оборачиваясь.

— Здравствуйте, — сказала я в трубку.

— И вам добрый день, дорогая моя! — раздался громкий и энергичный мужской голос.

— Э-ээ… — Я не знала, что делать дальше. — Вам кого?

— Наконец-то я снова дозвонился на ваш замечательный канал! — радовался голос.

— Ну да, ну да, — отвечала я.

— Я хотел бы предложить совершенно уникальный гороскоп. Советую по имени, фамилии, отчеству и знаку зодиака, в какой позе в какой день заниматься сексом… — верещала трубка.

Я немного обалдела и ущипнула Оксану.

— Там какие-то гороскопы… — прошептала я, прикрывая трубку, в которой, казалось, моего отсутствия и не заметили. — Про секс…

— А кто это? — насторожилась она.

— Простите, с кем я говорю? — перебила я мужчину

— Колдун Кулебякин, — охотно представился он.

— Ко-колдун Ку… — шепнула я Оксане, не уверенная, что правильно его поняла.

— Кулебякин! — взвизгнула она и вырвала у меня телефон. — Кулебякин! Вам сколько раз говорили — прекратите звонить! — Она бросила трубку и возмущенно фыркнула.

— Оксан, а это что, правда, человека так зовут? — хихикнула я.

— А ты что, не знаешь, кто такой Кулебякин? — Она развернулась на стуле.

— Нет, — улыбнулась я. — А он что, мировая знаменитость?

— Да! — Оксана откинулась на стуле и расхохоталась. — Легенда телевидения! И радио. Он звонит на все каналы и радиопередачи и предлагает колдовские услуги. Ну вот, хочешь ты, например, чтобы дождь пошел, — проще простого. Пожалуйся Кулебякину — он устроит. Он все время вьется у Останкино — мечтает прорваться в святая святых. О его существовании знают все работники ТВ, он лезет на все районные кабельные каналы, а в моем Новогиреево даже живет. Представляешь, как мне повезло? Он меня один раз подловил в парке на лавочке и рассказал, что по мочкам моих ушей определил — у меня будет семеро детей. Сама понимаешь, таким обещаниям верить как-то не хочется. Я ему сказала, чтобы он врал, да знал меру, а он пообещал специально для меня устроить назавтра хорошую погоду.

— И что?

— Что «что»? — не поняла Оксана.

— Была хорошая погода?

— Какое там. — Она поморщилась и махнула рукой. — Причем сначала все не понимали, как к нему относиться — он так уверенно излагает, что его даже слушали. Но потом прочухали, что он обычный городской сумасшедший, и стали его отшивать. Но Кулебякин не сдается — он звонит и звонит, все надеется на что-то. Так что если где нарвешься — беги подальше. Мы его уже по голосу опознаем.

Вернувшись после съемок, я обнаружила, что наши редакционные девушки носятся по коридору с тарелками, стаканами, помидорами и огурцами.

— Вы чего? — окликнула я Настю.

— У Сережи день рождения, — объяснила она. — Давай помогай.

Помогать не хотелось — лень было намывать чашки-ложки и выслушивать Настины указания, как правильно резать буженину. Но идея напиться и наесться вдохновила — я пошла искать Юру. Нашла его внизу, в гадюшнике — у той палатки, где мы познакомились.

— Ну что, будешь со мной отмечать день рождения Сергея? — Я присела на обтянутую пленкой «под дерево» лавку. — А то я одна не справлюсь.

— С удовольствием, — согласился он и вынул из-под стола банку «ром-кола». — А сочинять поздравительные стихи будем?

— Обязательно, — важно кивнула я. — У Сережи кривая рожа.

— Сергей — член забей, — подхватил Юра. — Да уж, остроумие у нас с тобой за гранью безумного. Представляешь, — возбудился он. — Сегодня к нам приходил Костик… Помнишь, Оксана тебе о Косте рассказывала, которого уволили?

— Да-да, — припомнила я.

— Сегодня, когда ты записывалась, разыгралась драма, по сравнению с которой «Молчание ягнят» — детский утренник. Костя — он из Питера, после увольнения вернулся к себе, а вчера приехал на неделю в гости. Остановился у Юли, и она привела его к нам, чтобы он со всеми встретился. Ну и тут, как назло, входит Боря. Видит Костика — и начинается такое! — Юра хватается за голову. — Он точно психанутый! Короче, Боря подлетает к Косте и орет: «Я же сказал, чтобы ты сюда не смел приходить!» Мы все смотрим на него, как бараны на новые ворота, а Боря толкает речь о том, что у Кости ни фига нет самолюбия, потому что возвращаться туда, откуда его выгнали с позором, в коллектив, который его отринул, — это стыд и срам, и он бы сам, вот он лично, Борис, никогда бы так не сделал. Ну и типа — вон отсюда. Как тебе?

— А вы что? — спросила я.

— Пытались ему по-хорошему объяснить, что, понимаете ли, уважаемый Боря, Костя — наш друг, и мы его на самом-то деле ни фига не отринули, а он как завопит, что дружить надо дома, а не на рабочем месте… И что пусть Костя немедленно сдаст ему временный пропуск, а он не поленится лично его проводить. Юля… она же с Костей встречалась, пока он у нас работал… аж разревелась и сказала Боре, что выпишет пропуск через НТВ — у нее там знакомые работают, а Боря пригрозил ее уволить, так же как и Костю. Вот и катись, мол, на свое НТВ. Хорошо?

— Восхитительно! — отпила из его банки. — А за что он так этого Костю?

— Маньяк, — пожал плечами Юра. — Псих и самодур. В смысле Боря, а не Костя.

— А-а… — кивнула я.

Настроение испортилось. Я все меньше понимала, что делаю среди всех этих людей — и даже зарплата, казалось, не оправдывала эту канитель. Может быть, где-нибудь и есть прекрасные, чуткие, талантливые, чистоплотные, широко эрудированные работники телевидения, но только не на нашем канале.

— Телевизор — это игра на выживание. — Юра словно прочитал мои мысли. — А выигрывают те, у кого самые длинные когти и самые острые зубы. Извини, детка, но это суровая правда жизни. Я-то совершенно безнадежен, так и умру в должности редактора информации, а вот ты со своим щенячьим энтузиазмом, может, чего и добьешься. Если поменяешь работу, возьми меня с собой.

— Юра… — Я фальшиво застеснялась. Потупила глаза. — А ты меня любишь? Ха-ха-ха! Как человека то есть?

— Очень! — Он положил свои руки на мои. — Я как человек, измученный водкой, не способен испытывать сексуальные чувства, так что мое отношение к тебе сугубо душевное. В тебе есть стержень. Мир между собой делят психи — тираны или идеалисты. Ты — идеалист. Я уверен, ты своего добьешься.

Необыкновенно приятно слышать от кого-то… на самом деле — кого угодно… что этот кто угодно в тебя верит, уверен, что ты много добьешься, и расписывает тебя как неординарную личность. Я тут же испытала к Юре приступ бурной дружеской любви, расслабилась и спросила все с той же ложной скромностью:

— В каком смысле я — идеалист?

Юра не дурак, он быстренько раскусил мое жеманство, взглядом дал мне знать, что его бесят мои заигрывания, и ответил — очень, слишком даже серьезно:

— Ты честно веришь в то, что все должно быть «как положено». Любить — так до гроба. Или не любить вообще. Ты же помнишь, что ты мне говорила: лучше каждый день менять партнера, чем жить с тем, кому изменяешь и кого уже не любишь и не уважаешь?

— Помню… Но только я, кажется, уже сама с собой не очень-то согласна.

— Я тоже не совсем с тобой согласен, но мне нравится твоя убежденность. Кто-то ведь должен верить в идеалы. Что в жизни бывает так, как должно быть. Ну… И ты в это веришь. А когда во что-то веришь, добиваешься этого.

— Точно? — как-то страдальчески спросила я.

Вообще-то Юра меня задел за живое — у меня как раз начался приступ разочарования во всем, включая саму себя, и его слова как-то сразу легли на душу.

— Уверен на три сотни процентов. Ладно, давай переведем разговор, а то я сейчас превращусь в психоаналитика. Слушай. — Юра вылил остатки «ром-колы» в стакан из-под кофе. — Давно хотел спросить: тебя на улице узнают?

— Да чего-то не особенно, — хихикнула я. — Я ведь думала — стоит стать телеведущей, поклонники будут выстилать мой путь розовыми лепесткам и рисовать мои портреты на стенах домов, а меня опознают только старушки, продавщицы в магазинах, у которых телек есть на рабочем месте, и охранники. Ну, пару раз какая-то молодежь накинулась с автографами, но все совсем не так, как я себе представляла. Я один раз ночью в такси ехала — нас менты остановили, потребовали документы. Так я полчаса доказывала… я паспорт с собой не ношу… что я — это я, что я в телевизоре сижу. Они там консилиум собрали — похожа, не похожа и еще перепутали меня с этой бабой из новостей по первому… ну, как ее… Вот и вся моя слава. Еще мне, конечно, пишут зеки и сироты, но они всем пишут.

— Да-а… — потянулся Юра. — Канал задристанный. Зато на все регионы вещает. Можешь для повышения самооценки съездить в Воронеж или в Спермь.

— Куда?

— В Пермь — в Спермь, — хохотнул Юра. — Ну, чего, пойдем, что ли, Сережу чествовать?

Когда мы пришли, праздник только начинался. Все сидели, как на вокзале — словно только что объявили о забастовке железнодорожников. И вид — напряженный, нервный такой. Стало ясно, что веселиться никто не желает — начальника боятся. Жуют. Пьют. Молчат. Что делать — непонятно. Пару раз мы с Юрой пытались сострить, но от этого стало еще тоскливее. Сергей же быстро нахлопался и принялся доставать всех своими коронными анекдотами, которые рассказывал системно — «на эту тему есть прекрасный анекдот». Так как говорил только он, то и темы находились беспрерывно.

— Гаишник тормозит водителя: «Товарищ водитель, вы превысили скорость»… Тот отнекивается: «Да не превышал я ничего», а мент настаивает: «Я вам докажу. Пойдемте к радару». Подходят к мусорному баку. Мент хрясь по крышке рукой. Оттуда — голова. Мент обращается: «Товарищ радар, как надо ехать на этой дороге?» Радар ему: «Ж-ж-ж-ж». Мент: «А как ехал этот человек?» Радар: «Вж-ж-жи-и-ик»…

И тут Сергей начинал так заливисто смеяться, что мы все с постными лицами подхихикивали или же беззвучно тряслись — типа корчились от смеха. Ко всеобщему облегчению, подтянулась Сережина жена — дама на три головы выше мужа, с крупным суровым лицом. Она уселась за его рабочий стол, ничего не ела, не пила — наблюдала, как уделывается муж. Видимо, сочиняла какую-нибудь обличительную семейную речь. Сережа же все чаще вспоминал хорошо забытые шутки — с каждым разом все более остроумные.

— Приходят муж с женой на сельскохозяйственную выставку, — заплетающимся языком излагает он. — Жена говорит: «Вот, смотри — петух-производитель. За раз, между прочим, пятьдесят кур обслуживает». Муж ухмыляется: «Так разных, заметь, разных», — и Сережа просто гнулся пополам, так ему весело было.

Супруга же отворачивалась и мрачно глядела на часы — наверное, у них была договоренность: до такого-то часа веселье, позже — экзекуция с фуршетом.

Мы с Юрой начали тревожно перемигиваться — «мол, пора валить». Юра подал знак своему коллеге Пете и легонько кивнул на дверь. Петя с пониманием наклонил голову и показал глазами — «выходите первыми». Мы извинились, что идем курить, и улепетнули, незаметно прихватив сумки.

— Уф! — вздохнул Юра, оказавшись в курилке. — Меня теперь можно отправлять на переговоры с захватчиками заложников. Я теперь закаленный.

— Да уж, — пригорюнилась я. — Нельзя так над людьми измываться.

Тут из коридора нас заметили Алиса с Ларисой. Они несли что-то большое, обернутое подарочной бумагой.

— Вы чего? — спросила Лариса, заглянув в курилку.

— А мы с дня рождения сбежали, — объяснила я.

— Скука? — догадалась она.

— Мрак, — подтвердил Юра.

— А вы чего будете делать? — поинтересовалась Лариса.

— Фиг знает, — признался Юра.

— А поехали в клуб — там моя знакомая модельерша будет представлять летнюю коллекцию, — предложила Лариса.

— А поехали, — согласились мы.

В клубе, где показывали моды, Лариса перецеловала человек сто. Большинство из них — по Юриным сведениям — были тусовщиками, бездельниками и чьими-то женами, но держались так, словно каждый из них вчера получил Оскара и Нобеля.

— Гальяно уже не тот, не тот… — сокрушался юноша в стильных очках с диоптриями.

— Шифер могла бы чаще посещать косметолога, — ворчала сухая женщина в шелковом пончо. — Я ее видела на той неделе в Милане — у нее такая неровная кожа…

— Мне Карден сказал, что они берут для рекламы новых духов Фанни Ардан… — тихо, но весомо произнесла Лариса, и все повернулись к ней с такими лицами, словно она объявила, что на нас летит ядерная бомба.

Я ущипнула Юру за ляжку — он меня понял. Мы тихонько — под видом того, что осматриваем клуб, — потянулись к выходу, скользнули меж дверей и отошли в сторонку.

— Давай незаметно удаляться, — предложил Юра. — Как будто мы прогуливаемся в сторону бульвара. Если что — мы так, воздухом дышим.

Мы начали незаметно удаляться, но едва перешли дорогу, сзади послышалось: «Юра! Вера!»

— Что происходит? — спросила я, не оборачиваясь.

— В дверях стоит Лариса, машет руками и зовет нас, — описал Юра.

— Бежим! — крикнула я, дернула Юру за руку, и мы, на глазах у Ларисы, скрылись на бульваре.

Миновав два бульвара, мы рухнули на лавку и попытались отдышаться.

— Ох! — задыхалась я, сидя на скамейке.

— А ты чего так сиганула? — полюбопытствовал мой дружок.

— Надоело, — сказала я, тяжело всхлипывая. — Не могу…

— Что будем делать?

Почувствовав, что хочу в полном одиночестве прямо сейчас вернуться домой, забыть обо всех этих странных личностях, выпить чаю и посмотреть комедию со Стивом Мартином, я устало посмотрела на Юру.

— Расходиться, — полувопросительно предложила я.

— Я не против, — согласился он, и мы медленно поплелись по бульвару к Чистым прудам.

— Слушай, — поинтересовалась я. — А вот все эти Ларисы, Алисы… Они — ужас или это мне мерещится?

— Они — ужас, но ты не видела худших… — хмыкнул Юра. — Жаль, ты не знакома с Ликой — она на четвертом моду ведет…

Глава 25

С Ликой я познакомилась в четверг. Наконец-то должен был состояться наш исторический прямой эфир — «самые стильные, модные и красивые люди в шоу-бизнесе». Лика была одной «особой» гостьей.

Я смотрела на нее и не понимала, как она даже смеет думать о моде, не то чтобы вещать о ней для огромной аудитории. На ней были скромные джинсы и белая футболка. Ничего выдающегося. Жидкие рыжие волосы свисают до плеч, личико простенькое, без косметики, с узкими морщинистыми губами…

Я невинно курила на лестничной клетке, когда там появилась Лариса с высокой худосочной девушкой. Я к ним присоединилась — то есть встала рядом и слушала, о чем они говорят. Лариса бросила небрежно: «это мол, Вера, вместе работаем», но толком нас не познакомила.

— Я не очень хорошо получаюсь на экране, — заявила девушка. — В жизни-то я очаровашка, а снимать меня надо справа и чуть сверху. Пойди предупреди операторов, — бросила она мне.

Вообще-то мне было не сложно передать ее просьбу, но я не поняла, отчего незнакомая женщина мне «тыкает» — это раз, а во-вторых, я с особенным трепетом отношусь к слову «пожалуйста». Поэтому я посмотрела на Ларису и спросила:

— Это кто?

— Это Лика, — ответила она восхищенно. — Вера — ведущая «Женской линии», — представила она меня таким тоном, словно была уверена, что Лике смотреть всякие там «линии» — западло.

Я показала зубы — улыбнулась. Лика сменила тон — она уже не говорила со мной нагло, но все же общалась свысока.

— Значит так, — постановила она. — Я тут составила список вопросов. Вот, возьмите. Лариса, отведи меня к стилисту — мне надо дать ему указания.

Заглянув в бумажку, я чуть не сползла по стене. «Секрет вашего успеха не только в том, что вы — самая стильная ведущая на ТВ, но и в том, что вы выглядите на девятнадцать. Как вам это удается? Правда ли, что из-за Жана Рено вы уехали из Франции и бросили работу в ателье Кастельбажака? Вам легко найти мужчину, достойного вас?»

Несмотря на то что отношения с Алисой были, нежно говоря, натянутые, я опрометью бросилась к ней — похвастаться этим шедевром.

Алиса в это время преспокойно обедала в пресс-баре и чуть не подавилась, бедняга, кулебякой. Она сказала, что Лика — чудище, и сказала, что мы просто обязаны накопать на нее какой-нибудь шокирующий компромат — желательно такой, чтобы Лику из студии увели в наручниках.

До самого эфира Лика где-то скрывалась. Но когда начали снимать, я поняла почему.

В студию, под грохот аплодисментов, вышла «швабра», украшенная искусственными цветами. Внизу у «швабры» были брюки галифе — красные, сверху — вышитый корсет, белый, а на ногах — расписные алые сапожки. «Швабра» — это на самом деле была прическа. Красно-желтые пучки торчали во все стороны, свисали до плеч и падали отдельными локонами. Все это, вместе взятое, было Ликой, изуродованной до неузнаваемости. До того я ни разу не видела ее знаменитую передачу по четвертому каналу и теперь очень этому факту обрадовалась — если бы я заранее знала, что такое Лика, я бы не рискнула выступить с ней в одной программе.

Силы распределялись следующим образом: со стороны Алисы — Лика, за Ликой — певица в трехметровой шляпе с вуалью, в платье с огромным бантом сзади и в перчатках — ее, по непонятной мне причине, считают самой элегантной женщиной на эстраде. А также ведущий, у которого была «ужасная» репутация — пару месяцев назад он с экрана произнес слово «хуй», и теперь его считают прямо-таки революционером. Они должны были представлять общепризнанный хороший вкус.

Моя половина выступала в качестве неформалов: в активе были популярный рэппер — весь в «эвису», «адидасе» и «авирексе», главная редакторша французского модного журнала — блондинка в чем-то восточном от Готье, и бизнесмен, одетый в байкерскую куртку, подвернутые джинсы и белую майку, — он фанат Джеймса Дина.

Лика влезала во все разговоры и пыталась научить рэппера одеваться. Рэппер же смело заявил, что она, Лика, похожа на икебану, а еще сказал: «Все, что на вас надето, — гиперантисексуально». На что Лика призналась, что на мужчин, одетых вот так — как рэппер, она внимания не обращает. Алиса спросила, на каких мужчин она обращает внимание.

— На тех, которые тратят на одежду время и деньги, — смутно объяснилась Лика.

А рэппер завопил, что вот эту кожаную куртку «Авирекс» он ждал из Америки полгода, а стоит она три косаря. Лика недоверчиво на него уставилась, а я сообщила ей, что «Авирекс» — одна из самых дорогих фирм, производящих вещи из кожи, и не знают у нас ее только потому, что всю коллекцию «Авирекс» раскупают звезды Голливуда. Алиса ехидно добавила, что Лике-то положено знать о таких вещах — как ведущей модной передачи. Тут на передовую вырвался ведущий с «хуем». Он вскочил, вырвал у соседки микрофон и наорал на рэппера, обозвав того негритянским недоумком, отсосом и дешевым пижоном. Рэппер сбросил «авирекс», закатал рукава и спросил, где ведущий хочет потерять все зубы — здесь или за кадром. Ведущий как бы нечаянно забежал за диван и оттуда сообщил, что все рэпперы — гомики. Рэппер в свою очередь заявил, что гомиком быть лучше, чем проституткой, как ведущий.

Тут уж не сдержалась охрана. Мужчин успокоили — не без труда, всех усадили на места, и наконец объявилась Лариса. Она должна была, как независимый эксперт, сказать все, что — чисто профессионально — думает о внешнем виде наших гостей. Если остальных она оценила более-менее точно, то как только речь дошла до Лики, даже нашему непридирчивому залу стало ясно: приторные речи Ларисы — явный подхалимаж. Лариса, как я понимала, пыталась примазаться к Лике и выйти через нее на полезных людей — вот она и расстаралась, умасливая соперницу. Она так восхищалась стилем, вкусом, цветом, что я не выдержала и добавила в огонь бензина.

— Лариса, ты же мне вчера говорила, что Лика похожа на похоронный венок: «От солнцевской братвы — питерскому авторитету»…

Самое смешное, что она действительно мне это сказала. Несмотря на то, что к Лике Лариса подлизывалась, она ей завидовала — как более известной и раскрученной ведущей. Но сейчас лицо Ларисы вытянулось, как пружина. Она растерялась. Лика же открыла рот и замерла, а через секунду завопила:

— Безобразие! Чтоб я… когда-нибудь… еще… — И устремилась за кулисы.

После эфира нас с Алисой чуть не убило руководство, рэппер подрался-таки с ведущим, который «хуй», а Лариса устроила мне скандал, Алиса обозвала Ларису «крысой», позвонил Ликин пиарщик и пригрозил судом — без оснований… Я думала меня, нас всех не то чтобы уволят, а выбросят с последнего этажа телебашни, но так как наш рейтинг в итоге поднялся на полтора пункта, в результате чего устроили очередное собрание и попросили нас продолжать в том же духе, только без скандалов и выражений. Я почувствовала себя Говардом Штерном, раздулась от самодовольства и отправилась домой, представляя, как где-нибудь на NBC услышат обо мне и предложат эксклюзивный контракт.

Глава 26

Часы показывали десять, на улице светило солнце, у соседей играл Эминем — они фанаты, от этих же соседей или от других оглушительно пахло жареной картошкой, и я вспомнила, что проснулась, в общем-то, потому, что мне снилось, как я ем. Мне хотелось съесть все: омлет с ветчиной, обжаренным луком, помидорами и желтым перцем, подогретые слоеные булочки с вареньем — и маслом, маслом! бутерброд с… икрой? — да! с икрой, лимонные дольки, крепкий чай, потом кофе — с трубочкой со взбитым белком…

— А-ааа!

— Холодильник пустой, как мой желудок!

Быстро-быстро нацепив треники с позорно отвисшими коленками, майку-алкоголичку, сквозь которую соски выпирали, как пушечные дула, пляжные шлепанцы, полетела на базар. От чувств я купила всего по килограмму — мне казалось, что я съем пятнадцать яиц с шестью помидорами, — и теперь волочила за собой весь этот груз собственной жадности.

Под дверью заметила что-то белое — это был листок бумаги, сложенный треугольником. Он, листок, меня так заинтриговал, что я не сразу его открыла: пошла на кухню, выложила еду, сполоснула овощи и, только вытерев руки, развернула записку.

«Просто хочу тебе напомнить, что сегодня в четыре в четыре в четыре, в шестнадцать ноль-ноль я приеду к тебе с рабочими звонила с утра но ты не снимала трубку на автоответчике пять напоминаний если тебя не будет дома сама придумай себе наказание» — было написано без знаков препинания.

Не надо к бабке ходить, чтобы догадаться, кто автор. Взбивая омлет, я позвонила Ане, но никто не брал трубку, потом стало занято, а потом снова никто не брал, и я отложила выяснение отношений до личной встречи.

Наевшись, я завалилась на диван в сытом отупении. Полчаса разглядывала выключенный телевизор. В конце концов нащупала пульт и нажала первую попавшуюся кнопку. Вдоволь налюбовавшись женским ток-шоу с темой вроде: «Мой муж постоянно рвет носки — как жить дальше?», я чуть было не выпустила завтрак наружу.

«Что меня ждет?» — вот в чем главный вопрос. Неужели я превращусь в одну из этих теток, в «говорящую голову», которые умеют только улыбаться, четко произносить слова и ходить туда-сюда? Которые получают хорошие бабки и за это прогибаются перед всякого рода начальниками и спонсорами точно так же, как официант терпит наглого, пьяного, некультурного клиента. Плохо, наверное, быть официантом. Или не плохо? Они же огребают кучу чаевых — получают больше, чем я. Ладно, пусть я буду снобом, — плохо быть официантом…

И еще все будут со мной ласковы и предупредительны, потому что я — «звезда», но за спиной будут шептаться — я умею только рот открывать, и будут правы? Я начну подхалтуривать в клубах, ужинать с богатыми поклонниками, которые будут размышлять: чтобы со мной переспать, надо предлагать деньги или нет? А моей заветной мечтой будет место ведущей в политических новостях, в которые я попаду лет через десять — когда образумлюсь и пойму, что блестящую карьеру, вроде той, что у Познера, делают раз в сто лет…

— Неужели все это для меня?

— Неужели…

— Что я, в конце концов, скажу маме?

Воспоминание о маме привело меня в чувство — ей пятьдесят шесть и она четыре года назад вышла замуж. К тому же стыд перед мамой, как показывает опыт, признак того, что я расклеилась и занялась яростным самоуничижением. Следует немедленно взять себя в руки… Дзынь-дзынь… это в дверь.

«Грабьте, убивайте», — подумала, открывая без «кто тамов».

— Ты чего? — замерла на пороге Аня. — У тебя вид, будто тебе сообщили, что у тебя СПИД.

За ней толпились трое мужчин и две женщины.

— А-аа… — заныла я и впустила их в квартиру.

— Ребята, вы пока тут осмотритесь, а мы поговорим, — попросила Аня рабочих и уволокла меня на кухню.

Скрывать было нечего, поэтому минут за пять я пересказала ей все свои страдания. Аня очень серьезно отнеслась к моим проблемам: села, подперла лоб рукой и сказала — самым кладбищенским тоном:

— Я тебя понимаю. Знаешь, у меня так было, когда я заработала первый миллиард. Ну, чувствуешь себя властелином вселенной, ну, можешь купить пентхаус, «феррари», яхту, теннисный клуб, завешать все тело алмазами от Картье… Но пропадает азарт, все кажется бессмысленным и пройденным и хочется лишь узнать ответ на один вопрос: «Зачем я здесь?»

— Измываешься над трупом, да? — прошипела я.

— А ты чего хотела? — Аня развела руками. — Советов «как обрести истину с помощью двухмесячного голодания»? Или «тридцать способов самоубийства»? Э-э! Может, у тебя похмелье? Жизнь-то, несмотря на тебя, прекрасна и удивительна.

Мне стало лучше.

— Ладно, — миролюбиво повинилась я. — Только ответь на один вопрос. — Она кивнула. — Как ты думаешь, я точно не блевота?

— Сейчас блевота! — воскликнула Аня. — Пойдем к мастерам.

Минут сорок мы пререкались с рабочими, вынуждавшими меня решать непонятные задачи: что делать с потолками — «выравнивать под линейку или просто размывать?», «будем ли стены шпаклевать или гипсокартон сойдет?», что мне по карману — «ветонит или цемент» и куда мебель… По отдельности я все понимала, даже смутно догадывалась, что такое этот гипсоветонит, но перемещение мебели не входило в мои планы — мне было уютно и так.

Я никогда не делала ремонт, кроме того раза, что сама клеила обои. Это место, где я клеила, до сих пор закрыто сервантом, и мне боязно его показывать: впечатление такое, словно там принесли кровавую жертву… Но Аня во все вникала и давала указания — скоро из маленькой комнаты мебель уже перетаскивали в большую, а кухню разобрали и выкинули на помойку. Это варварство лишило меня пятисот рублей и двух с половиной часов, а работнички пообещали завтра вечером составить список материалов и ушли.

— Ну ты представляешь, что начнется, когда вся эта твоя доисторическая побелка потечет на мебель? — словно прочитав мои мысли, отозвалась Аня. — Хочешь кататься — не жалей бензина. Ну я пошла.

— Ты куда? — удивилась я.

— У меня встреча, — отвертелась она. — Не забудь на днях сказать мне «спасибо». Все, пока. — И она ушла. Подбежав к окну, я подождала, когда Аня выйдет на улицу, и, высунувшись из окна, крикнула:

— Ань!

— Что? — Она повертела головой.

— Спасибо! Большое! — Я все-таки оценила, что она ради меня три раза волокла сюда бригаду.

— Ну наконец-то! Ты становишься человеком. Давай! — Она помахала пачкой сигарет.

Я отправилась на кухню, но тут зазвонил телефон.

— Я звоню на работу, а там говорят, что ты больше не работаешь! — взяла с места в карьер мама.

Я месяц не звонила маме! Летом это не так страшно — они живут на даче, но у них есть мобильный… Чтобы не выслушивать справедливые упреки, я соврала, что как раз к ней собираюсь — прямо в дверях стою. Я уговорила ее повесить трубку, но за это все-таки пришлось влезать в штаны и тащиться на Новослободскую.

Мама живет с мужем, детским писателем, в старом доме, в бывшей профессорской квартире, которую в прежние времена разделили на две половины — справа трехкомнатная и слева. На мемориальной доске очень профессорская фамилия того самого профессора, чья была квартира, — «Абрикосов» и козлиная бородка на профиле.

Квартира маминого мужа — просто галерея искусств. Красное дерево, карельская береза, кушетки, Саврасов, Куинджи, Иванов, Коровин, Петров-Водкин, эскиз Дали… и все такое — детский писатель признает только «проверенное временем». Мы с ним спорим — он говорит, что у молодежи нет вкуса, а я уверяю, что у него нет своего мнения, если ему нравится только то, с чем уже согласились другие. Однажды я так распалилась, что заявила ему, что если бы он сам был своим первым издателем, то сейчас бы работал грузчиком, потому что никогда бы не выпустил автора, который еще не получил Букера. При этом он пишет замечательные сказки — может, у него просто нет времени на все остальное? В любом случае я рада, что он любит маму и что она ни в чем не нуждается, даже если их дом и похож на антикварный магазин. Любит ли кого-нибудь мама, никогда нельзя понять: она со всеми приветлива и несколько высокомерна.

— Ну-уу… — оценила мама мой внешний вид. — На этот раз неплохо. Только все-таки женщины зря носят брюки. — Мама затянула любимую песню. Она считает, что в моде лучше нее никто не разбирается.

— Почему? — спросила я, пробираясь в гостиную.

— Потому что у женщин такое сложение, что все эти брюки им не идут. — Мама показала руками сначала широко, а потом узко.

— Мама! — Я села в любимое кожаное кресло с табуреткой для ног. — Ну ведь женские брюки специальные делают под женские фигуры.

— Все равно, — упрямо поджала губы мама. — Ну так что у тебя?

Я ей коротко объяснила, что со мной происходит, — долго мама не выдержала бы. К моему удивлению, она обрадовалась:

— Ну, наконец-то! Слава богу, ты бросила эту чудовищную службу в конторе. Я счастлива. Я всегда говорила, что тебе нужно работать на публику.

— Первый раз слышу, — не стала я кривить душой.

— Может, я говорила это не тебе, — выкрутилась мама. Хотя, кто знает, вдруг и правда говорила. — Знаешь, о чем я втайне мечтала?

— Ну? — поддержала я ее. Из вежливости. Я не была уверена, что в маминых фантазиях нет ничего обидного.

— Я хотела… — Мама замялась. — Только не думай, что, если бы ты стала секретаршей или бухгалтером, я бы к тебе плохо относилась. Но мне хотелось, чтобы моя дочка стала знаменитой. Чтобы я лет в восемьдесят слушала, как тебя обсуждают какие-нибудь тетки, и гордилась: «Это моя девочка!»

«Значит, мамочка строила на меня снобские планы, — все-таки подумала я. — И теперь, чтобы не упасть в ее глазах, мне придется рвать себе задницу!» Мама учуяла неловкость и побежала ставить чайник. Зазвонил телефон.

— Возьми трубку! — крикнула она из кухни.

— Здрасте, это автоответчик, говорите после сигнала, би-ип, — оттарабанила я.

Мне доложили, что так отвечают в газетах — чтобы не выслушивать словоохотливых пенсионеров и остальных, которые звонят со своими проблемами.

— Э-ээ… — испугались на другом конце.

— Алло, говорите… — подбодрила я.

— Добрый день, можно Веру? Это Федя.

Я сначала удивилась, а потом вспомнила, что сама наговорила на автоответчик мамин телефон и просила звонить сюда до семи вечера.

— Вера не может говорить, она онемела от восторга, потому что ей звонит самый красивый мужчина в мире, — сказала я.

Мама зашла поинтересоваться, кто звонит, но я замахала на нее свободной рукой и сделала выразительные глаза. Удивленно мигнув, мама ушла.

— Это Вера? — робко поинтересовался Федя.

— Нет, это не я.

— Да-а… А что на тебе надето? — огорошил меня он.

— Ну-у… — Я посмотрела вниз. — Джинсы синие, желтая майка…

— А трусики есть? — хищно прорычал он.

— Ого! — Я расхохоталась. — А я думала, ты серьезно про одежду — понадеялась, что ты меня в театр хочешь пригласить… Ну ты и маньяк!

— Я и сам себя иногда удивляю, — признался он. — Что делаешь?

— Жду чай.

— А поужинать не хочешь?

— Ты приглашаешь меня на свидание? — восхитилась я.

— Еще как! — непонятно ответил он.

— Как?

— Ну… как приглашают на свидание?

— Настойчиво?

— Да, настойчиво приглашаю на свидание. Соглашаешься?

— Да. Если ты покупаешь презервативы, — брякнула я ни с того ни с сего.

— Я обожаю твое чувство юмора, — оценил Федя. — Оно такое оригинальное.

— Ты еще не передумал со мной встречаться? — спросила я униженно. — Обещаю больше самостоятельно не шутить. Буду лишь цитировать классиков и рассказывать бородатые анекдоты, чтобы знать, где точно смешно.

Он вздохнул:

— Куда за тобой заехать?

Глава 27

— Расскажи о себе, — попросил Федя.

Я посмотрела на него так, чтобы он понял — нехорошо отрывать человека от жюльена из крабов. От восхитительного, нежного, сочного, свежего жюльена из крабов с поджаристой корочкой из мягкого сыра.

Он привел меня в крутой ресторан: вместо пола там был аквариум, в котором плавали осетры и еще какие-то рыбы. В углу, между друзей, сидел Жванецкий, а остальные посетители выглядели так, словно только что скупили летне-весеннюю коллекцию от Армани. На женщинах были «скромные», элегантные украшения стоимостью в тысячу моих годовых доходов, на мужчинах — часы из серии «для VIP клиентов» и ботинки, над которыми трудилась, наверное, целая итальянская деревня. Я, в молодежном и несколько мятом прикиде, приуныла, но, встряхнувшись, расправила плечи и прошла к своему месту с таким видом, словно я здесь даже завтракаю. Пусть думают, что я эксцентричная звезда эстрады, хотя вряд ли они будут обо мне думать.

За роялем восседал тапер с тронутыми белоснежной сединой волосами, к нему время от времени подходили люди и протягивали купюры.

— Сколько стоит заказать ему песню? — поинтересовалась я.

— Ты хочешь? — предложил Федя.

— Хочу узнать, сколько это стоит.

— Долларов десять…

Умножив хотя бы половину гостей на время работы пианиста, я обзавидовалась.

Я заказала жюльен из крабов, блины тоже с крабами и овощами, рыбу тюрбо с жареными апельсинами, а Федя, к моему удивлению, овощной салат и стейк. Я не очень понимаю, зачем платить кучу денег за то, что можешь съесть дома, но, вероятно, у людей, способных оплатить любой счет в этом ресторане, другое мнение, так что удивляться вслух я не стала. И еще я попросила текилу Санрайз, несмотря на то, что и официант, и Федя склоняли меня к вину, а Федя — минеральной воды.

Жестами показав, что «вот сейчас прожую и расскажу», я спешно сглотнула, запила санрайзом и спросила:

— Что рассказать?

— Что-нибудь, что тебе кажется важным, — ответил Федя.

— А мы не можем поддерживать оживленную светскую беседу ни о чем? — буркнула я, целясь вилкой в блинчик.

— Можем, — улыбнулся Федя, зачерпнув салат, заправленный даже не сметаной, а капелькой масла. — Но мне интересно что-нибудь о тебе узнать.

— Ладно, — согласилась я: все равно ждать горячее. — Я не ходила в детский сад, училась в специальной английской школе, закончила филфак, влюблялась раз тридцать и спала почти со всеми, в кого влюблялась, один раз делала аборт и два раза лечилась от гарднереллеза. Я работала в мелком издательстве, но мне не понравилось — они бросили привычку платить зарплату, переводила внештатно любовные романы, писала статейки для женского журнала, но чуть не сошла с ума от всех эти «рецептов идеального мужа», работала в газете, но проспала репортаж, для которого нужно было ехать в Тверь, чтобы описать дедулю, у которого семнадцать внуков, — меня уволили, устроилась корреспондентом в журнал о «высокой культуре», где за чтение детектива могли линчевать, и, наконец, ушла в рекламное бюро, где числилась копирайтером. Мне нравится сидеть у воды и смотреть, как солнце блестит в мелких волнах, я люблю по субботам фильмы по ТВ — даже те, что есть у меня на кассетах, люблю покупать мелкие ненужные предметы и косметику, по три часа сижу в ванной с журналами, ненавижу романтические ужины со свечами, людей, У которых оголяются десна и нет подбородка, люблю сплетничать, самая сексуальная, на мой взгляд, часть тела — плечи, у меня был парень с загнутым членом, я терпеть не могу Марселя Пруста, фильмы об инвалидах и войне, творог, хлеб из отрубей, индусов — внешне, сутулых людей, оральные ласки — если мужчина женщине, и дачи с огородом. Вот, — выдохнула я.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Федя. — Исчерпывающе.

— Ты доволен? — подчеркнуто любезно спросила я, убирая со стола салфетку, чтобы освободить место для рыбы.

Подождав, когда официант закончит расставлять горячее, Федя сказал:

— А почему тебе не нравиться… э-э… когда мужчина женщине?

— Щекотно и надоедает объяснять, где приятно, а где нет.

На этом мы замолчали, занявшись едой. Федя как будто исподтишка наблюдал за мной, и мне это не нравилось — я чувствовала себя лабораторной мышью.

— У меня такое впечатление, словно ты меня исследуешь, — призналась я за чаем.

— Почти, — ухмыльнулся он.

— Зачем?

Тут подошло время платить, Федя отдал кредитку, подписал счет и ответил только на улице:

— Поехали к моему другу на дачу, и я тебе все объясню.

Я недоверчиво посмотрела на него:

— Извини, но предложение странное. Почему для этого нужно ехать на дачу?

— Ну, они меня приглашали… вернее, нас… я сказал, что буду с девушкой. И я хочу выпить. А то я трезвый и скованный.

— Меня что, ждет настолько серьезный разговор? — Я остановилась перед машиной.

— Да нет, — отмахнулся он. — Или да. Еще не знаю. Просто не хочется по дороге. Хочется сесть на террасе в шезлонг, выпить вина… Чтобы в кайф.

— Ну, тогда поехали… — без воодушевления согласилась я.

Общение с Федей было каким-то странным: во-первых, эти пристальные взгляды, потом он все время задавал наводящие вопросы и держался неуверенно. Может, конечно, это и потому, что ему хочется выпить, но тогда он что — очередной маргинал с дурными наклонностями? Но мы уже ехали на дачу, отказывать было поздно, да и выбраться из пыльного города на свежий воздух было приятно.

Нас встретила молодая женщина с пепельными волосами, в белом легком свитере и мягких бежевых брюках, а за ней вышел загорелый молодой человек с копной ярко-белых волос.

Пока они с Федей хлопали друг друга по спинам и целовались, я стояла сзади и мило улыбалась. Мы познакомились: девушку звали Лена, ее мужа — Сережа. Как выяснилось, Лена связывала с общественностью нефтяную компанию — она была пиарщицей, а Сергей работал юристом тоже в чем-то солидном.

— На улице свежо, пойдемте лучше в дом, — посоветовала Лена.

На дворе и впрямь похолодало: трава покрылась росой, пищали комары и было так зябко, что хотелось укутаться в шубу.

Мне все очень нравилось. Потрясающий дом с продуманным, красивым интерьером, чудесный садик, газон, пристройка для гостей… Немного под старину, кругом гардины и покрывала, деревянная мебель, сундуки… все такое дивное, что хотелось здесь остаться месяца на три — для душевого просветления.

Мы расположились в гостиной: Лена и Сергей в необъятных креслах, а я с Федей на диване. Мы сидели рядом, и то ли от спиртного, то ли от симпатичных физиономий, то ли от уютной, милой обстановки мне стало так благостно, что я даже прильнула к Феде, облокотившись на его плечо. В ответ он положил свою руку на мою, и это не было угрозой — так было просто удобно и хорошо.

Часа в три разошлись. Нас отвели в гостевой домик, Лена деликатно положила два комплекта постельного белья на столик, показала второй этаж с другой спальней, и мы остались одни.

— Ну как? — Он сел на кушетку.

— Классно… — Я устроилась в кресле.

— Тебе со мной хорошо? — подбодрил Федя.

— То есть? — замешкалась я.

И тут на меня вылилась исповедь молодого городского профессионала о том, как скучно быть богатым и успешным. Федя жаловался, что все его приятели — организованные, пунктуальные, благополучные, продвигающиеся по служебной лестнице, у всех — собственные апартаменты с видом на… что-нибудь, на что престижно иметь вид из окна… все раз в два года меняют авто, отдыхают там, где и мировые знаменитости, часто путешествуют, у всех на год вперед расписан ежедневник… но!..

…вот тут начинается самое интересное…

…когда он, Федя, встретил меня, я обрушила всю его устоявшуюся систему ценностей. Я, мои друзья, мое поведение, мои шутки, мои манеры и ход мыслей, оказывается, сбили его с толку.

Я не была готова к роли фата-морганы и попробовала Федю образумить.

— Слушай, — сказала я раздраженно. — Ничего такого я не делала. Ты все придумал. Я — самая обычная жительница мегаполиса на грани безбрачия, которая еще молода, но уже не верит в себя как в женщину и подозревает, что у нее после аборта обязательно будет рак матки. Я считаю себя самой умной и проницательной, но моя карьера складывается так, что я невольно сомневаюсь в этом. То есть у меня кризис несоответствия желаемого и действительного, к тому же у нерожавших женщин климакс начинается раньше, и я уже чувствую его приближение.

— В этом все и дело! — Федя встал и заходил по комнате. — Ни одна моя знакомая ни за что не смогла бы произнести такую речь! Не потому, что она ничего не знает о раннем климаксе или раке матки, но потому, что у нее голова по-другому устроена. Все мои знакомые девушки носят часы от Шанель, ездят в Париж на неделю высокой моды, раз в два дня ровняют прическу и совершенно точно знают, в каком ресторане подают лучший паштет из гусиной печенки. А тебе на это наплевать! Тебя волнуют совсем другие вещи, и мне это нравится, мне это интересно!

У нас мог получиться милый, задушевный разговор о том, что мы считаем истинными человеческими ценностями, о том, какие мы претерпели разочарования и какие радости испытали… может, мы даже занялись бы сексом — теплым и доверительным. Но вот эти девушки от Шанель всколыхнули во мне застарелые комплексы и выбили из колеи. Ничего очень уж обидного в Фединых словах не было, но первое впечатление, как правило, самое верное — а я почувствовала, что мое самолюбие ущипнули, и рассердилась.

— Федя. — Я тяжело выдохнула. — Ты меня прости, но все, что ты говоришь, не особенно приятно. Если бы я тебе сказала: «О Федя! Ты мне так нравишься — у тебя классная тачка, часы дорогие, одеваешься ты модно, у друзей твоих шикарный дом, и у самого у тебя отличная квартира, и еще у тебя бабки есть…» Ну ты понимаешь? Я тебе нравлюсь не за то, что я вот такая, а потому, что я из другого общества. Как тебе объяснить? Странно все это…

— Может, я не так выразился… — забеспокоился Федя.

— Может. — Я встала и взяла комплект белья. — Извини, я устала. Спокойной ночи.

Я стелила постель и ругалась. Сделали из меня клоуна! Я тут, видите ли, в качестве экзотики — цветок помойки… Бросив наволочку, я пнула кровать, выдала что-то вроде «рр-ррр-уууу» — стон невысказанной злости. Мне хотелось спуститься вниз, упереть руки в боки и выпалить что-нибудь вроде: «Твои убогие притязания смешны и вульгарны». Но речь не складывалась, а чем больше я думала, как бы так поострее его задеть, тем больше времени уходило…

Только я закурила, в дверь постучали.

— Никого нет дома, — крикнула я.

— Ты не спишь? — В щель просунулась Федина голова.

— Сплю, — сурово ответила я.

— Можно? — спросил Федя, входя в комнату.

— Нет. — И я нечаянно стряхнула пепел мимо пепельницы.

Он сел на кожаный пуф, тоже взял сигарету.

— Вера, прости, я все не так объяснил. На самом деле я хотел сказать, что мои знакомые думают только о карьере, о том, на что купить в следующем году новую модель БМВ-купе-спорт, о том, куда поехать, чтобы всех удивить… Моя последняя девушка… я с ней разошелся три недели назад… директор кабельного телеканала. Она такая замечательная, самостоятельная, все ее знают или мечтают познакомиться, у нее все есть… Но я чуть не рехнулся рядом с ней. Она после секса сразу же говорила о работе. Не признавала неудач: если у меня что-то не ладилось или портилось настроение, она уходила из дому, чтобы «я мог успокоиться и все обдумать». Ей, видите ли, не нужна «негативная энергетика». Мы делили все расходы и держались графика «кто кого угощает в ресторане». Она не общалась с людьми ниже ее по общественному положению, никому не делала одолжений — чтобы не избаловать. Она ни разу не плакала и не капризничала — просто ехала к психоаналитику. «У меня нет времени распускаться…» — Федя произнес это высоким голосом, видимо изображая бывшую подругу. — Если у тебя в тридцать лет нет ни одного вечернего платья от Версаче… ну или там Валентино… и ты до сих пор делаешь вид, что СВОТЧ — лучшая часовая марка, то ты — безнадежный неудачник. Вот ее, так сказать, кредо.

— Вы долго встречались? — спросила я.

— О! Полтора года, — вздохнул Федя. — Сначала мне казалось, что я нашел «ту самую» — она такая независимая, уверенная, сильная… но оказалось, что жить со всем этим — невыносимо. Она так боится остановиться, боится, что кто-нибудь скажет «ага! сдает наша директорша», что все время ходит по врачам, принимает витамины, пьет всякие тибетские чаи, очищается, занимается аромотерапией, йогой — у нее есть свой «гуру», а что она вытворяет у психотерапевта — представить страшно.

— И что? — насупилась я.

— То, что ты… Ты… такая естественная…

И расслабленная.

— Расхлябанная?

— Нет, расслабленная. В тебе нет надрыва.

Во мне нет надрыва! Его надо познакомить с Андреем… хотя они знакомы… Я не стала спрашивать, к чему он клонит, — просто оглядела с ног до головы, взяла стул, вышла на балкончик, села и положила ноги на перила. Федя выволок пуф и сел рядом. Мы помолчали, наблюдая, как облака бегут мимо луны.

— Хочешь, — предложил Федя, — пожить у меня, пока ты делаешь ремонт?

Пока мы ехали на дачу, я рассказала, что моя квартира скоро превратится в ад, а Федя посочувствовал — в ремонте жить, мол, — кошмар.

— А зачем тебе нужно терпеть меня, пока не изуродуют мою квартиру? Ты же меня всего третий день знаешь.

— Мне хочется узнать тебя ближе, — неясно ответил он.

— А зачем тебе знать меня ближе, прости за любопытство?

— Просто хочется, — пожал он плечами.

— Утро вечера мудренее, — постановила я и вытолкала Федю.

Сон не шел: я думала о том, как странно все оборачивается, о том, что Федя — привлекательный мужчина, о том, хочу ли я жить у него и почему он вдруг стал таким добрым… хотя, возможно, он всегда был таким, я же ничего о нем не знаю… будем ли мы, ну… и как вообще выживают в одной квартире два почти незнакомых разнополых человека… Но дело все в том, что мне уже хотелось соглашаться, потому что 1) это было удобное предложение, 2) в этом наблюдалась интрига, 3) хотелось узнать, чем это все кончится, и 4) Федя мне нравился, даже несмотря на то, что его девушки — монстры.

Мне не терпелось, и я побежала вниз. Федя уже лежал на двуспальной кровати, наполовину закрывшись простыней.

Я плюхнулась на живот — лицом к лицу.

— А ты не выгонишь меня в самый неподходящий момент?

— Ну… — Федя дернул плечом. Какие же у него плечи… ох! — Надеюсь, что нет, если ты, конечно, не будешь устраивать дикие оргии, пока меня не будет дома.

Он запустил руку мне под волосы и мягко провел по голове. По коже пробежали мурашки — было приятно. Он погладил меня по лицу и положил ладонь на запястье. Я вся как-то обмякла и затуманилась.

— Я не хочу сейчас, — сказала я и встала.

— Ты подумаешь? — Он приподнялся на кровати, видимо для того, чтобы я увидела, как сексуально переходят все эти квадратики на животе в… гм… паховую область.

— Да! — ответила я, несмотря на то, что не очень поняла, о чем думать — о том, чего сейчас не хочу, или о переезде.

И полезла наверх, в свою комнату.

Глава 28

На бумажке, выдранной из сигаретной пачки, было написано:

Федя — симпатичный (!!),

тело(!!!),

богатый (!), (?),

не дурак (?),

секс (?),

чем он вообще занимается?

Плюсы — ремонт… Минусы (???). Странно.

В общем, я была взбудоражена до предела.

Проснувшись в семь утра, позвонила — пока Федя спал, я утащила его телефон — Ане, которая отказалась говорить, потому что я ее разбудила. Набрав Сашу, я ей все рассказала, и она прикололась, заявив, что тут и думать нечего — надо соглашаться, потому что все это «забавно» и что «она собирается лечь спать, только вернулась домой». Я даже подняла Андрея, который что-то проспал и, разозлившись сам на себя, прошипел, что ему некогда заниматься всякой ерундой. Отчаявшись, я и маму потревожила, но передумала и сказала ей, что потеряла фирменную зажигалку и типа не у нее ли я ее забыла.

Только я вернула телефон на место, Федя, как ошпаренный, вскочил с кровати и начал кругами бегать по комнате. Выяснилось, что таким образом он ищет носки, штаны и прочую одежду. Он со страшной силой опаздывал на какую-то встречу — запихнул меня в машину, даже не позволив кофе выпить. Причесывалась и просыпалась я по дороге, отчего настроение у меня было какое-то взъерошенное.

Подъехав к моему дому, Федя сказал, чтобы я собирала вещи и перебиралась к нему — домработница мне откроет, он ее предупредит. Он оставил номера всех телефонов, чмокнул в щеку и уехал на работу.

Поднявшись к себе, договорилась с рабочими. Они прикатили через полчаса: я как раз успела собрать все ценное и бесценное, оставила на автоответчике новые координаты, переоделась и обнаружила в холодильнике протухшую сметану — только открылась дверца, в нос шибануло гнилью. Оставив сметану как сюрприз для рабочих, захлопнула холодильник.

Рабочие заставили меня ехать прямо сейчас на рынок, и мы часа два покупали какие-то смеси, клеи, катки, скребки, кисти, шпаклевку… Пока я не озверела. Слава богу, что у мастеров была машина, старая «волга»-пикап — у местных таксистов были такие рожи, что я боялась вообразить, сколько они спилят за доставку всего этого строительного барахла. Отправив мастеров заниматься делами, я забрала сумки и поехала на работу с опозданием на два с половиной часа.

Около телецентра я на себя рассердилась. Меня чуть не сбила полная женщина, которая бросилась мне под ноги с признаниями в любви. Она сказала, что каждый день смотрит нашу передачу и я ей очень нравлюсь. А я, вместо того чтобы со слезами и благодарностями кинуться ей на шею, эдак пренебрежительно кивнула и сделала вид, будто жуть как спешу. Первые признаки снобизма и мании величия заявили о себе.

Устыдившись, я поклялась держать себя в ежовых рукавицах — отслеживать все проявления упадка и разложения. И тут же поймала себя на том, что спиртное, выставленное на прилавке магазина, в который я завернула за жвачкой, вызывает во мне стремление немедленно выпить.

«Ты стала пьяницей», — призналась я сама себе. Хотя как тут можно не стать пьяницей, если все, с кем я работаю, то и дело пьют, хорошо, если не с раннего утра. Я вообще не понимаю, когда я работаю — вся моя трудовая деятельность заключается в двух-трех часах кривляния перед камерой. А то, что я сама готовлю эфирный материал, — это чтобы как-то занять рабочее время. Вообще-то все эти материалы должна собирать Юля… о Свете даже речь не идет… только она, к сожалению, находит такое, отчего мне хочется повеситься. Поэтому я справляюсь сама и позволяю ей портить утреннее шоу — она работает еще и на их программу.

Хотя те, которые пьют с утра, они пьют не потому, что, едва проснувшись, тянет к стакану. Просто им к вечеру надо протрезветь — ночная смена или вставать очень рано.

Перед эфиром разыгралась драма. Сегодня мы должны были обсуждать «позирование нагишом». Или съемки нагишом. То есть всякая эротика — кто «за», кто «против». Не в общем смысле, а в личном — кто почему соглашается или отказывается. Актриса, известная по сериалам, Ирина, должна была раздеться в эфире — не полностью, а до трусов и лифчика. Белье ей подобрали такое, что оно походило не на нижнее белье, а, скорее, на купальник. Никакого похабства. И тема была заготовлена нарочно для прямого эфира — на передачу должен приехать известный фотограф и снимать эту актрису в нижнем белье — чтобы она не просто так обнажалась, а со смыслом. Причем идея была в том, чтобы показать широкой публике, какая это мука снимать полуобнаженку. И даже фотографа подобрали самого злого — такого, который рычит: «Ну, че встала, как на паперти! дай мне секс, фригидная корова!» А потом эти фотки должны опубликовать в модном журнале.

Ирина снималась во всяких постельных сценах и эротических журналах, а теперь — за пятнадцать минут до начала — уперлась. Заявила, что пообещала сгоряча, а теперь жалеет, но ведь человек имеет право на ошибку, и, вообще, ее муж… Все растерялись и по седьмому кругу напоминали ей, что она обещала…

— Слушайте, а для журнала не слабо было раздеться? — разозлилась я. — И почему, интересно, муж ничего не говорил, когда вы изображали проститутку, которую насилуют пять человек, и на всю Россию передавали ваши голые сиськи, а?

— Вы поймите… — блеяла Ирина.

— Ничего я не хочу понимать. — Я говорила негромко, но выразительно. — Кроме того, что вы самым наглым образом подставляете кучу народа. Надо было не соглашаться, а не отказываться за две секунды.

— Я…

— До свидания, без вас обойдемся, — заявила я. — Проводи девушку, — попросила я ассистента, — а то она заблудится.

— А как же… — начала было Ирина.

— Никак, — отрезала я. — Покажем в передаче вместо вас ваши фотки с сайта «голые знаменитости.ру». И еще к вашей голове приделаем тело какой-нибудь порнозвезды.

Я пошутила, но Ирина чуть не задохнулась от возмущения — видимо, сегодня ей хотелось принимать жизнь трагически. Оставив ее на растерзание ассистенту и стилисту, я потащила Алису в студию.

— А ты уверена… — спросила Алиса.

— Да пошла она… Знаешь, я просто расскажу все, как есть. — Я бурлила от возмущения. — Нечего устраивать истерики.

Я все рассказала, и меня чуть не убили.

Ничего страшного не случилось — я не ругалась матом, никого не обзывала, не критиковала, но почему-то разыгрался скандал. Муж этой чокнутой Ирины, ее продюсер, художественный руководитель — все они звонили, как ненормальные, а муж даже приперся лично и орал, что он подает в суд. Это уже второе напоминание о суде — после Лики, видимо, я приобретаю скандальную репутацию. Как ни странно, руководство было на моей стороне — они меня защищали и пытались объяснить всем этим умалишенным, что суд иск не примет — повода нет. А если и примет, то они проиграют. Я слушала все это и думала, что сама скоро сойду с ума — заявлюсь на передачу голой или что-нибудь в этом духе.

Не дожидаясь конца переговоров, я ушла, напоследок состроив за спиной оскорбленного супруга страшную рожу и показав его спине средний палец.

Глава 29

У Феди меня встретила толстая добродушная женщина лет пятидесяти. Она показала, как открываются замки, где что лежит на кухне и что находится в комнатах. Комнат было три: спальня, в которой я однажды спала, гостиная, еще одна спальня — видимо, для гостей. Кухня, спальня и гостиная были внизу, а моя комната, терраса и еще какие-то подсобные чуланы — наверху.

Когда женщина ушла, мне вдруг стало не по себе: я представила, как сюда врываются вооруженные до зубов грабители, выкорчевывают сейф с миллионом долларов, а меня потом во всем обвиняют. Тут что-то заверещало, и я чуть не заплакала, решив, что это сигнализация.

Но вместо ударов ломом и стрельбы услышала откуда-то Сашин голос: «…что уже со старыми подругами говорить не хочешь? или вы там совокупляетесь без перерыва? как у него — большой?». Сообразив, что голос доносится из автоответчика, я заметалась по квартире, но уже по дороге в спальню вспомнила, что домработница знакомила меня с телефоном, который в кухне, и, спотыкаясь о ковры, понеслась туда. Схватив трубку на «ну ладно, пере…», я крикнула:

— Алло!!!

— Ну как? Большой?

— Я одна! — Я все еще кричала. — Федя на работе.

— А где он работает?

— Понятия не имею.

— Ладно… У нас сегодня вечеринка. Соберутся мои друзья, не хотите присоединиться?

— Я точно хочу, а насчет Феди не знаю. Его как — брать?

— По желанию. Записывай адрес.

Только я повесила трубку, как из коридора донеслись странные звуки. Меня затрясло — в замке кто-то копошился. Я схватила в одну руку телефон, в другую бронзовую статуэтку и, дрожа от страха, бесшумно приблизилась к дверям. На лестничной клетке кто-то чертыхался — я же заперлась на все замки и даже засов задвинула.

— Кто там? — не выдержала я и быстро набрала 02.

Голос на лестнице спокойно и удивленно спросил:

— А это кто?

Врубившись, что стою рядом с интеркомом, я увидела на мониторе взлохмаченную женщину. В руках у нее были ключи. Отключившись от милиции, я спросила, что ей надо.

— Вообще-то Федю. Таня, откройте, это же я — Наталья.

«Наталья», — хмыкнула я. Но если она знает домработницу… хотя Татьяна только что ушла и эта Наталья могла намеренно дожидаться, а теперь, нарвавшись на меня, выкручивается. Если она грабитель, то уж, наверное, постаралась узнать, как зовут тех, кто бывает в доме.

Зазвонил телефон.

— Там к тебе рвется дама, которую зовут Наташа, — устало произнес Федя. В это время женщина в мониторе складывала мобильный. — Пусти ее. Перезвони, когда она уйдет.

Я открыла дверь, не успев ничего разузнать — Федя повесил трубку. В квартиру, едва щелкнул последний замок, решительно зашла нежданная гостья. Ей было лет тридцать — тридцать два. Ноздри у нее были слишком крупные, губы — чрезмерно толстые. Может, все дело было в тройной инъекции силикона, но верхняя губа у нее раздулась чуть ли не до носа. На дамочке были тертые джинсы на бедрах, майка с Мадонной в блестках и стразах, красная лаковая сумка. Черные волосы на макушке были вытравлены до белизны и по всей длине выкрашены темно-русыми прядями. Выглядела она круто, если бы не выражение лица — казалось, сейчас либо ее хватит инсульт, либо начнется эпилепсия.

— Вы кто? — спросила она резко и сипло.

— А вы? — ответила я.

— Я же сказала, меня зовут Наталья.

— Ну хорошо, а меня Вера. — Я закрыла дверь.

— Что вы здесь делаете? — она положила сумку на стол перед зеркалом.

— Открываю вам дверь, — усмехнулась я. Странная тетка.

— Понятно. — Она прошла в спальню. Обернувшись на пороге, соизволила объясниться: — Мне надо забрать вещи.

Я пожала плечами и пошла на кухню. «Может, это та самая гарпия-бывшая-подруга?» — гадала я, заливая кипятком растворимый кофе.

Только я успела намазать булочку плавленым сыром, предположительно гарпия-бывшая-подруга ворвалась ко мне, швырнула к стене бумажный пакет и так же резко попросила:

— Можно кофе?

Звучало это как ультиматум, поэтому я поставила перед ней чашку, банку с кофе, сахар и ложку. Она молча заваривала напиток, а я, послав приличия подальше, в упор наблюдала за ней.

— Можно узнать? — Ее манера речи начинала раздражать. Она как будто приказывала. — Вы новая Федина… — она запнулась. — Девушка?

— Вроде бы нет, — улыбнулась я.

Дама задумалась. Ей, видимо, хотелось что-то выяснить, но она не знала, с какого края подступиться.

— Знаете, Наталья, — я хлебнула кофе, — если вы хотите меня о чем-то спросить, лучше будет, если вы это сделаете прямо. Я просто Федина подруга, живу здесь, пока у меня не закончится ремонт.

— Давно? — оживилась Наталья.

— Полчаса. — Я посмотрела на настенные часы.

— А-аа… — рассмеялась она. — А я его любовница. Наверное, бывшая.

— Как это — наверное? — напряглась я.

— Вы, надеюсь, не рассчитываете?.. — снисходительно поинтересовалась она.

Все это начало меня бесить: я не хотела превращаться в «соперницу» — обмениваться с этой силиконовой фурией колкостями и едкостями, выясняя, кто более достоин хозяина квартиры.

— На что? — громко, даже слишком громко, рявкнула я, наклонившись к Наталье.

Она вздрогнула, кофе выплеснулось из чашки на скатерть.

— Вы… — растерялась гостья.

— Я не очень понимаю, Наталья, о чем мы с вами говорим. Такое впечатление, что вы зондируете почву, но понять ваши намерения я не могу и не хочу. По-моему, лучше будет, если вы все сами решите с Федей, а не будете выспрашивать, сплю я с ним или нет. Я вам еще раз повторяю — я его знакомая, живу здесь, потому что у меня в квартире склад строительных материалов и пять рабочих. И вообще, я не знаю, почему я перед вами отчитываюсь. — Я схватилась за сигареты, а Наталья отставила кофе.

— Можно? — спросила она человеческим голосом, показывая на сигареты.

Я протянула ей пачку.

Она как-то неумело затянулась. Закашлялась.

— Я легкие курю, — объяснила Наталья, хлопая себя по груди. — Я вам все объясню…

— А стоит? — я села, подложив под себя ногу.

— Ну… Не знаю, — неожиданно она улыбнулась.

Примитивное любопытство победило, и я все-таки выслушала леденящую кровь историю о ее романе с Федей. Во время захватывающего повествования я думала, что описаюсь, но держала себя в руках, чтобы не рассмеяться. Звучало все примерно так: когда Наталья познакомилась с Федей, она устала от двух видов мужчин — Альфонсов и Президентов Вселенной. Ее окружали олигархи, маэстро, тузы и шишки, с которыми она находила общий язык, получала удовольствие от общения, была на равных. С другого берега к ней подгребали юные, божественно красивые, спортивные и восхитительные любовники, но без определенных занятий и общественного положения. Тузы были достойными, но занятыми и озабоченными, молодые-красивые — недостойными, но ебливыми и веселыми.

И тут она встречает Федота (Федя оказался не Федором, а Федотом). Федот — молод, красив, горяч, у него собственная строительная корпорация, несмотря на то что ему всего двадцать девять («ух ты!» — подумала я). Глаза их встретились, и они тут же полюбили друг друга. Но Наталья забыла, что значит совместная жизнь не с олигархом и не с содержанцем — именно поэтому они расстались, — потому что она не сумела так построить отношения, чтобы не жертвовать ради семьи работой и наоборот.

А потом Наталья заявила, что хочет поговорить с Федей о возобновлении романа (Федя очень страдал, когда они расставались, но ей, Наталье, надо было всё хорошенько обдумать), я чего-то аж вздрогнула. Значит, меня отсюда могут запросто выпереть, и случилось это в первый же день приезда. Засранец Федя!

— Вы понимаете, отчего я так разволновалась, когда обнаружила здесь вас, — извинилась Наталья.

Зазвонил телефон.

— Да! — мрачно ответила я.

— Ну что ты не звонишь? — набросился на меня засранец.

— Да все хорошо, пьем с Натальей кофе, — сдержанно объяснила я.

— О-о!!! Я не знал, что это надолго! — наверное, так он извинился.

— Наталья, вас Федя, — сказала я в трубку.

Она бросилась к телефону, старательно делая вид, что совсем не волнуется. Говорили они минут десять, она вышла из комнаты, поэтому я не слышала о чем. После переговоров Наталья вернулась удовлетворенная. Я в это время обреченно сидела на кухне и готовила обвинительную речь типа: «Нечего выпускать меня, как наживку для твоих пассий».

— Сейчас приедет, — пропела она.

«Ага, — ответила я про себя. — Хорошо, что я вещи не успела разобрать».

С полчаса мы поддерживали светскую беседу о всякой ерунде, в которой Наталья разбиралась лучше всех: если она начинала говорить, то остановить ее мог только автомат Калашникова. Несмотря на то, что излагала она красиво и рассказывала об интересных событиях, я слушала ее без всякого внимания, нервно пила кофе и курила одну сигарету за одной.

Наконец хлопнула дверь, и в кухню влетел Федя. Он небрежно поздоровался с Натальей и вручил мне коробку в праздничной упаковке. Обрадовавшись, я быстро содрала обертку и увидела мобильный телефон — маленький и пурпурно-красный.

— Ух ты! — Я подпрыгнула и бросилась Феде на шею. — Как здорово! Спасибо!

Наталья смотрела на нас без удовольствия: она презрительно кривила губы и подергивала головой.

— Он подключен, — тыкал в телефон Федя. Обернувшись к Наташе, вздохнул — как-то с упреком — и сказал:

— Ну что, пойдем… поговорим.

Пока они беседовали в гостиной, я читала инструкцию к телефону и, полностью счастливая, думала: «Даже если это прощальный подарок со стороны Феди, это все равно очень мило». Скоро хлопнула одна дверь, потом другая, и показался взмыленный Федя.

— Что, — не отрываясь от телефона, спросила я, — натравливаешь на меня своих дам?

Федя покрутил у виска пальцем и сел за стол.

— Мне собираться? — я отложила новую игрушку.

— Куда? — не понял Федя.

— Домой…

— Та-аак… — Он закатил глаза. — Что она тебе наговорила?

— Да ну, — махнула я, поняв, что остаюсь. — Ерунда.

— Ее переклинило, что мы должны вернуться друг к другу, — пояснил Федя то, что и так было ясно. — Извини, я и предположить не мог, что она вот так завалится. Если бы тебя не было, я бы, наверное, обкакался, здесь ее обнаружив.

— Поедем к Саше на вечеринку? А, ты же Сашу не видел… Это моя хорошая подруга. Весело будет.

— Ну, поехали, — обрадовался он тому, что можно забыть о бешеных Наташах.

Глава 30

Это был самый бурный и внезапный секс в моей жизни!

Да-да.

Ура!

Оооо…

Саша пригласила нас в развлекательный комплекс, где мы часа три пили шампанское, пели караоке и рубились в дурацкие игровые автоматы. Когда закончились деньги, все поехали к какому-то Сашиному знакомому, у которого караоке было дома, но по дороге мы с Федей передумали. Так как компания была большая, нам пришлось взять отдельное такси, и мы попросили водителя развернуться и отвезти нас домой.

А в коридоре с нами что-то случилось: мы бросились друг на друга как маньяки и, не успев толком раздеться, кое-как доползли до гостиной…

Но на диван забираться не стали — устроились прямо на ковре и вцепились друг в друга без всяких прелюдий. Закончилось все быстро, но последствия были ужасные — Федя в кровь протер коленки, а у меня на каждом позвонке были ссадины. Пока мы отмывали от себя все… я — в ванной, Федя — в душевой кабине… я думала о том, что мужчина с хорошей фигурой — это что-то. Чемпионы мира по боксу в среднем весе бередили мою чувственность только до девятого класса, потом их сменили рокеры вроде Билли Айдола, но все-таки, если у мужчины на животе есть квадратики… не кубы, как у культуристов, а такие легкие впадинки, а ниже — как у мраморного Апполона, по бокам… ну, такие штуки, обозначающие границу между торсом и ногами… ммм… С таким мужчиной, даже если это на один раз — а чаще всего почему-то с такими мужчинами так и получается — чувствуешь себя сверхженщиной, обладающей невероятными достоинствами.

Апполон вышел из душа и заглянул ко мне. Настроение тут же испортилось, если он и похож на греческую статую, то это вовсе не значит, что я за секунду превратилась в Синди Кроуфорд. Я, будто нечаянно, заплескала Федю водой, чтобы он побыстрее убрался, и в темпе закончила омовение.

Замотавшись полотенцем, я выползла из ванной, но, едва появилась в спальне, Федя его с меня содрал. Он заявил, что у меня самая красивая грудь на свете, что моя попка — образец совершенства, а плечи — загляденье.

Я легла на кровать рядом с ним и, облокотившись на одну руку, другую положила ему на талию. Изо рта у него пахло корицей, от кожи — медом с молоком — это гель такой, а волосы были влажные и пахли как-то совсем невероятно. Наверное, каким-нибудь жутко дорогим шампунем на травах. Он обнял и прижал меня к себе, одна его рука была на моей образцовой попке, другой он придерживал меня за голову. Он был прохладным, но только кожей, а изнутри шел жар, и, казалось, капли воды испарялись. Мы сначала долго целовались — он не хватал меня за грудь и вообще вел себя как школьник — трепетно и целомудренно. Но в конце концов от этих поцелуев я пришла в неистовство — мне не хотелось никаких этих дурацких предварительных ласк, я хотела прямо сейчас, но Федя играл со мной в игру. Вообще-то я готова была его убить. «Лучше потом еще раз, чем сейчас — долго», — злилась я, но как бы женщины не задирались, что они равны с мужчинами, секс ставит все на свои места. Если он не хочет, хоть ты тресни — ничего не выйдет.

От полного отчаяния я все-таки бросилась на него, надеясь взять нахрапом, но Федя меня вовремя скрутил и так и продолжал целовать — держа мне руки за спиной. Осознав, что я сейчас разрыдаюсь, он перевернул меня на бок и прижал к себе — видимо, он уже не вспоминал, как русские проигрывают японцам чемпионат мира по футболу, потому что был готов. Потом он положил меня на спину, а сам устроился сверху. Я осторожно раздвинула ноги, и это наконец-то случилось, только он все равно лежал и ничего не делал. Федя так прикасался ко мне — к груди, к плечам, шее… он не хватался, как пассажир трамвая за поручень, и не сжимал, как эспандер, он просто клал руку — уверенно, по-взрослому, и от этого я готова была плакать. Так было приятно. Он очень-очень медленно, едва ощутимо, двигался во мне — только я сосчитала, сколько времени нужно так качаться, чтобы мужчина, недавно занимавшийся сексом, достиг оргазма, Федя вдруг стал таким… Он держал меня нежно и не больно, но казалось — дай ему волю, он порвет меня на части, потом схватил мои руки, поднял вверх, сжал запястья ладонями — это оказалось ужасно здорово, потом перевернул, но мне не понравилось — на скользких Фединых простынях колени все время уезжали назад, и я падала на живот… Мы свалились на ковер — только на другой, и он был мягче, и все Федины старания быть идеальным партнером скомкались — я оказалась сверху, прижала его запястья, и мы сошли с ума.

Хорошо, что мы оба были на пределе — иначе долго бы я не выдержала. То ли я такая рохля, то ли мне это все не очень подходит, но в качестве амазонки я начинаю быстро и позорно задыхаться, да еще и бедра сводит так.

В самом конце я как-то совсем неэротично хрюкнула и сползла с него. Так расслабилась, что валялась как куль, не задумываясь о том, как выгляжу — лицо на ковре, попа — на Феде, руки вывернуты… И я опять забыла подсмотреть, какое у него лицо, когда он в экстазе!

Это продолжалось всю ночь — мы не могли успокоиться: стоило прикоснуться друг к другу, как мы уже сплетались и дрожали, и не могли оторваться.

Я даже покурила всего разок — только сделала пару затяжек, Федя вернулся с газировкой, лег, и все понеслось по-новой — едва успели сигарету прямо в газировке потушить.

Часов в семь или восемь утра мы поняли — еще раз и нам придется вызывать «скорую»: все саднило и горело, и даже касание полотенцем было мучительным. Кое-как помывшись, мы с лицами дебилов выползли на кухню и дочиста подмяли борщ, курицу, рис, подливу, банку кукурузы, банку соленых огурцов и пряники с вареньем. Горячий чай был как снотворное — едва по крови разлилось тепло, я поняла, что не дойду до кровати, но Федя меня вовремя подхватил и бросил в постель. Засыпала я на лету — когда щека уперлась в подушку, я уже сопела и мне снилось что-то сверкающее.

Прошло три месяца.

— Почему направо не едем? — спрашиваю таксиста.

— Я тут знаю одну тропинку… — ухмыляется он.

Тропа и правда оказалась партизанская — через десять минут мы выскочили напротив дома.

Я все еще живу у Феди. Мою квартиру вместо полутора месяцев до сих пор доделывают — по-моему, рабочим просто нравится жить в центре, но, так как мне тоже неплохо у Феди, я на них не давлю. С Федей отношения сложились замечательно и гладко. Мы просто начали вместе жить, вместе спать, вместе проводить выходные, ездить в гости, ходить в спортзал… Мы ни разу не обсуждали «нас», ни в чем друг дружке не объяснялись, но в то же время и не ссорились. Такое впечатление, будто у нас затянувшийся курортный роман — это и хорошо, и… как-то непонятно. Мы два раза ездили на уик-энд на Кипр, Федя купил мне кожаную куртку «Avirex» (полторы тысячи долларов! мама!) и браслет — каучук и золото от… — забыла от кого — и желтый кожаный диван с двумя креслами — подарок на еще не наступившее новоселье.

Бурным сексом на всю ночь мы больше не занимались, но и по два раза каждый день было очень даже неплохо. Больше всего мне нравилось, когда он прибегал с работы позже меня, распаленный, и орал с порога: «Снимай трусы, король вернулся!», а потом залавливал меня в том месте, где я в это время случайно оказывалась, и все начиналось очень быстро. Один раз я успела снять трусы только с одной ноги и ощущала себя такой сексуальной кошечкой, которую алчут мужчины…

Я себя чувствую молодой, прекрасной, благополучной и окончательно обленившейся. Правда, в последнее время мне отчего-то кажется, что я — пусть хорошо и умело — играю чужую роль. Что-то меня смутно гложет, не дает успокоиться… но что — не знаю, потому как все так здорово, что не хочется ничего менять. Но, возможно, надо мной витает некий ангел-хранитель, который, завидев, как я сворачиваю на неверную дорогу, рассыпает на моем пути коварные препятствия, чтобы, наверное, я одумалась.

Одно из таких препятствий однажды поджидало меня у Феди дома.

Глава 31

Я открыла дверь и зашла в квартиру. Бросила на диван дубленку, сняла ботинки и пошла искать Федю. В кухне его не было и в гостиной тоже. Я распахнула дверь спальни и то, что я увидела, заставило меня сначала глубоко вдохнуть, а после — нервно рассмеяться.

Федя торопливо залезал в тренировочные — от волнения он никак не мог попасть в штанину, а на кровати, в лифчике… видимо, она начала одеваться, но поняла, что это бесполезно: за три секунды найти в простынях одежду, привести себя в порядок и сделать вид, что ничего не происходит… сидела Саша и прикуривала сигарету.

Двух мнений быть не могло: я стояла как дура перед любовниками, один из которых был моим парнем, а другая — подругой.

— Скандал будет? — разрубила тишину Саша.

Я повращала глазами.

— Имеет смысл? — спросила я у нее.

— Я бы на твоем месте все бы здесь разнесла, — ответила она.

— Хорошо, — подчинилась я и швырнула в зеркальный шкаф бронзовую лампу.

Я перевернула комод, грохнула по его задней стенке торшером, смела с этажерки тонну керамических и стеклянных безделушек, бросила в люстру телефон. Федя боязливо, но стойко наблюдал за разгромом спальни, а Саша курила вторую сигарету подряд. Оказалось, что устраивать дебош — утомительное занятие: я вспотела и запыхалась, не успев даже на четверть выместить гнев.

— Я хочу поджечь кровать… — алчно сказала я.

— Это лишнее. — Саша оглядела комнату.

— Блин! — всплеснула руками я. — Какая чушь!

И Саша, и Федя, и этот бестолковый погром — все это казалось мне идиотизмом. Я оглядела их и подумала: «Что я здесь делаю? Лишняя-то — я».

— Федь… — я подошла к нему, — прости… — Чтобы не называть вещи своими именами, я обвела рукой разоренную спальню. — Я… В общем, на досуге собери, пожалуйста, мои вещи или Таню попроси… Я пошла. Пока! — Я обернулась к Саше.

Федя дернулся за мной, но я театрально — просто леди Макбет — остановила его жестом и ушла. Я бесцельно неслась по улице — поворачивала то налево, то направо… Вообще-то на свежем воздухе я надеялась успокоиться, но ярость, наоборот, нарастала с каждым шагом — я надеялась, что хоть случайный прохожий толкнет меня или наступит на ногу и даст мне повод наорать на него. Как назло, даже если мне кто-нибудь и встречался, все обходили меня стороной и при этом мило улыбались.

Видимо, с самого начала у меня был шок, а теперь я приходила в себя… и эта «Я», в которую я возвращалась, мне не нравилась. Она меня пугала. Меня обуревали миллионы чувств, и все эти чувства противоречили Уголовному кодексу.

В районе каких-то дореволюционных заводов, на другой стороне улицы, я увидела чудовищную сиреневую вывеску «Бар». Это навело меня на определенные размышления… Я перешла и толкнула дверь — белую, грязную, обшарпанную.

За облезлой пластмассовой стойкой скучала тощая барменша с иссиня-черными кудрями, с алой масляной помадой на губах и лихорадкой в углу рта. Я вдоль и поперек изучила распечатанное на машинке меню, покорпела над графой «виски», но решила не рисковать и попросила «московский» коньяк. Женщина оторвалась от места так, словно у нее на ногах были стопудовые гири, она чуть не свалилась от напряжения, когда ей пришлось тянуться за бутылкой.

Барменша наполнила рюмку, угрюмо пододвинула, но тут она узнала во мне звезду экрана и запыхтела от усердия. Перелила коньяк в другую рюмку — кристально-чистую, положила на блюдечко лимон, посыпала сахаром и даже поставила орешки. Я обрадовалась, что хоть с кем-то можно поговорить, пригласила барменшу выпить, та согласилась, и через полчаса мы уже были лучшими друзьями. Она рассказала мне о том, что ее Ашот — скупердяй и не собирается разводиться, я — о Феде и Саше… Но как только я поняла, что не могу больше пить без горячей закуски — желательно каких-нибудь пельменей в сметане и масле, затрепетал мобильный. По «SMS» Алиса сообщила, что меня все ищут на вечеринке в честь нашей программы, которая… я забыла! — сегодня и где я должна произнести что-нибудь торжественное.

— О! — обрадовалась я. — А жизнь-то продолжается…

В сумке булькал французский коньяк. Я его украла из супермаркета. Первый раз вынесла что-то из магазина, не считая чупа-чупса, лет шесть назад, и теперь меня бросало в пот — от стыда и страха разоблачения. Не знаю, как так вышло — я положила его в сумку и спокойно миновала охрану. Даже когда такси отъехало метров триста, мне все еще казалось, что нас преследуют. Я чуть было не выкинула бутылку в окно, но одумалась, испугавшись, что попаду в чужую машину, и тогда меня точно засудят.

Все было ужасно: меня бросил сожитель, на работе меня недолюбливают, я недолюбливаю работу, меня никто не ценит, да и не за что, потому что я — никто и зовут меня никак, и… и еще я стала преступницей, совершившей дерзкую предумышленную кражу. Чтобы замести следы я зачем-то отскребла этикетку и выпила половину улики — держалась я лишь на отчаянии.

В клубе я самым беззастенчивым образом отпихнула охранника, заявив на ходу: «Пропстит я вдуща эттокшоу», вынула из сумки бутылку, сдала ее, сумку, в гардероб, долго запихивала номерок в несуществующий карман на брюках… и смешалась, наконец, с пританцовывающей толпой.

Очутившись среди мужчин, вспомнила — у меня же план! Зародился он сразу, когда я вышла из сиреневого «бара». Я решила напиться в стельку и броситься в омут порока. Для этого мне нужен был мужчина. Едва я присмотрела симпатичного молодого человека, хотя точно сказать нельзя — я приглядывалась к нему сзади… на меня напали Алиса и Настя. Они ухватили меня за руки и потащили, что-то объясняя по дороге, но смысл объяснений я уловила, только оказавшись на сцене. Вцепившись в коньяк, я в безмолвном ужасе пялилась на микрофон и на толпу гостей, ждущих от меня чего-нибудь.

— Фу-уу… — дунула я в микрофон.

Я не знала, что делать. Мне совершенно нечего было сказать, и все, что я когда-либо думала о своем красноречии и остроумии, казалось жутким, бессовестным самообманом. Но просто вот так взять и уйти оттуда, не обмолвившись ни единым словом, было бы позором, поэтому я тряхнула бутылкой, открыла рот и понеслась:

— Я надеюсь, что вы, дорогие гости, уже услышали много теплых и душевных слов о нашей программе. — Зал вяло закивал. — Очень хорошо, — похвалила я его, — потому что больше вы их не услышите. Все это — неправда. — Зал притих. — Мы все друг друга ненавидим.

Говорила я серьезно, но гости отчего-то захихикали.

— Что вы смеетесь? — обиделась я. — Да вы представить себе не можете, сколько сил я трачу каждый день, чтобы доказать всем, что Алиса — тупица, а Алиса — что у меня толстая задница!

Они все заржали.

— А наш продюсер, уважаемый Олег Котов, каждые полчаса бегает в туалет. Сначала мы думали, что он принимает слабительное, а потом выяснилось, что он без перерыва смотрит в Интернете порнуху с животными и старыми женщинами.

В зале захохотали.

— А чтобы директор канала не догадался, что на работе все пьют с утра, мы выливаем джин-тоник в чайные чашки и кидаем в него пакетик от чая. Наш редактор информации даже разбавляет водку кофе с молоком, чтобы не было запаха.

Снизу послышались хлопки и улюлюканье.

— И если бы мы умели хоть что-нибудь делать, мы бы, конечно, ушли на другую работу, но так как единственная наша перспектива — биржа труда, мы до сих пор с вами, дорогие телезрители и гости программы.

Аплодисменты были бурными, но вскоре на моем месте появилась группа поющих мальчиков и обо мне забыли. Как я поняла — в меру того, что я к этому времени вообще ничего не понимала, мою исповедь приняли за шутку. Это и к лучшему: я уже перехотела всех обличать, к тому же товарищеский суд мне не улыбался.

Я шныряла у бара, время от времени приветствуя незнакомых, но симпатичных людей, отхлебывала из бутылки и криво улыбалась разным мужчинам.

— Вера, можно вас отвлечь? — послышался за спиной высокий женский голос.

Я обернулась и столкнулась с платиновой блондинкой. Она была худая, горбоносая и очень нарядная. В руках у блондинки был большой микрофон, вызвавший во мне вот именно сейчас неприличные ассоциации, а за девушкой толкался бородач с камерой.

— Д-да… — насторожилась я.

— Non-Stop-TV, программа «Ночные снайперы», — представилась девушка. — Меня зовут Римма, можно задать вам пару вопросов?

— Валяйте, — разрешила я.

— Вот нам интересно, вас в программе двое — вы и Алиса, вы не ревнуете друг друга?

— К кому? — удивилась я.

— К славе, к популярности, — объяснила Римма.

— Как я могу ревновать Алису — она же тупица и уродина! — сказала я. — Я пошутила, — решила я объясниться, заметив ошарашенное лицо Риммы. — Алиса очень хорошая, хоть я ее и терпеть не могу… Это опять шутка, — повторилась я. — Просто на такой вопрос никто не ответит честно, если есть конфликт, а если конфликта нет — получится скучно. Вот я и пыталась оживить…

Осознав, что заговариваюсь и что все это Римме на фиг не нужно, я развела руками и отошла прочь.

— Привет, — поздоровался какой-то молодой человек.

— Прет… — буркнула я.

— Ты меня не узнаешь? — не отставал он.

Я присмотрелась. Молодой человек, чуть выше… ну, может, не чуть, но не на много… выше меня, светло-русый, волосы короткие, полные, но очень мужские, грубоватые губы, ясные и блестящие глаза… не понять, какого цвета. Нос немного крупноват, но это даже хорошо — какая-то брутальность появляется. Хорошо сложен, если, конечно, мешковатые джинсы не скрывают недостатки. Красная кенгурушка со значком FILA, на шее — кожаный шнурок с серебряным свистком, пальцы — в больших серебряных перстнях.

— Не то чтобы… — напряглась я.

— Я вас с Сашей подвозил до Тани… — видимо, осмысленности в моем взгляде не прибавилось. — Ну, в Питере, недавно, ты была в костюме официантки, а Саша — в золотых шортах…

— А-а! — Я взмахнула руками, плеснув на кого-то коньяком. — Паша-а! — Я бросилась его обнимать, словно он был моим папой… пьяная сердечность. — Я так рада! Как ты здесь оказался? — и как завзятый алкоголик, поделилась самым ценным — протянула Паше бутылку, искренне надеясь, что он откажется.

Он отказался, показав мне стакан с чем-то.

— Как Саша? — спросил он.

— Саша прекрасно, — помрачнела я. — Два часа назад выяснилось, что она трахает моего парня.

Видимо, на моем лице отразилась такая сложная гамма переживаний, что Паша потащил меня на улицу — без дубленки, запихнул в какую-то машину и стал успокаивать.

— А я не нервничаю, — сопротивлялась я. — Просто неприятно.

И тут же разревелась.

Наплакавшись вволю, под Пашино: «ну-ну-ну», я решительно хлюпнула, икнула, хлебнула, гордо заявила, что мне на все плевать, и снова начала плакать. Во время второго акта я еще и исповедывалась, пытаясь между всхлипами и «а-а-а» объяснить Паше, какая я хорошая и какие все сволочи.

Он так хорошо меня слушал: не перебивал, не велел успокоиться — самое худшее, когда ревешь взахлеб, не принимал сострадальческий вид… Паша просто протягивал мне время от времени салфетки — истратил на меня пачки три, а также одну тряпку для протирки стекол, сорок пять минут и семнадцать сигарет «ротманс».

Слегка отрезвев, я посмотрела на Пашу и подумала, что он очень даже подходит для того, чтобы ринуться с ним в порок.

— Ты что будешь делать? — спросила я, выпячивая грудь.

— То есть? — Он поднял бровь.

— Сейчас. То есть. У тебя какие планы на сегодняшний вечер? — лезла напролом я.

— А у тебя?

— Я бы хотела провести его с тобой, — разозлилась я.

Не знаю, какие выводы он сделал из моего предложения, но ответил вот что:

— Ты хочешь вернуться на вечеринку?

Я отрицательно замотала головой.

— Ага, — задумался он.

— Хотя вечеринка это лучше, чем сидеть всю ночь в машине, — намекнула я.

— А, да-да, — засуетился он. — Я пойду заберу вещи. У тебя номерок с собой?

Вернулся он часов через пять.

— Уф! — плюхнулся в машину. — Прости, там набросились все, а мне не хотелось объясняться — куда, зачем… Вот. — Он протянул пальто и повернул ключ зажигания.

— Поехали к тебе, — попросила я.

Доехали мы молча и быстро. Паша съехал с кольца на Трубную, завернул в темную, высокую арку и прижался к стене старого четырехэтажного дома. Лестница в подъезде была винтовая, с чугунными ступенями, а подъезд — узкий и темный.

— Здесь что, живут люди? — Я огляделась.

В однокомнатной квартире было странно. Повсюду валялись нежилые предметы — автомобильные покрышки, куски оргалита, коробки из-под техники, оборудование — кажется, музыкальное…

— Я вчера переехал. — Паша включил свет на кухне. — Проходи.

В квартире скрипели крашеные половицы, потолки были сводчатые и серые, а в длинной узкой ванной имелось окно с широким подоконником. Унитаз неожиданно оказался сверхсовременным, голубым, хотя ванная была чугунная и жутко древняя, с колонкой.

— А почему ты уехал из Питера?

— Потому что я из Москвы. В Питере у меня только дедушка — второй муж бабушки. Я вообще-то там учился два года, но потом бросил.

— Почему? — снова спросила я.

— Ну-у… — Он пожал плечами. — Я крутил пластинки, подрабатывал ди-джеем — так, время от времени, в основном на частных вечеринках. Потом началась кой-какая популярность — в узких кругах… Тогда время было такое — все тусовались, как ненормальные. Все чего-то хотели, каждый мечтал стать гением, чего-то кому-то доказать…

— А ты что-нибудь доказал?

— А я и не мечтал, — ухмыльнулся он. — Я просто занимался тем, что мне нравилось. Было здорово. Не подумай, что я ностальгирую — раньше было лучше, но тогда была такая… общность. В особенности в Питере. Все друг с другом общались — художники, писатели, музыканты, актеры… Вот я и завис. А сейчас там все ходят, депрессуют, ругают Москву, но при этом все хотят сюда переехать, потому что весь бизнес — здесь. Да, а институт я бросил потому, что стал ездить на гастроли и завалил сессию.

Он открыл кухонный шкаф и вынул пузатую бутылку без этикетки.

— Вот, знакомые прислали — самодельная настойка из черноплодной рябины. Будешь?

Я неопределенно тряхнула головой, что он расценил как согласие.

— А чем ты будешь здесь заниматься? — я продолжила дознание.

— Я решил, — он хмыкнул, — посвятить себя музыке.

— То есть? — от настойки я загорелась: она была приторной, но крепкой.

— Пишу свой альбом, — не очень охотно признался он.

— О! И как?

— Здорово! — Он выдохнул настойку.

— Скромно… — протянула я.

— А как ты хотела? — Паша откинулся на стуле. — Надо знать, что и как делаешь — иначе какой смысл что-либо делать? Ты не думай — у меня мания величия не началась, рано пока. Я и сам дрожу, а фасон держу. Для меня пока хорошо уже то, что я этим занимаюсь и пишу музыку, которая мне нравится. Знаешь, каждый ди-джей мечтает стать музыкантом, а любой журналист мечтает написать роман, но делают это единицы, потому что боятся. Я из Питера и сбежал потому, что понял — надо рвать с прошлым. Со всеми этими ди-джеями, которые пятый год собирают заготовки для своего альбома… И начинать все заново.

— Ух ты! — восхитилась я. — Скоро будешь богатым и знаменитым?

— Надеюсь, — он оживился, — хотя вообще-то до этого еще далеко. Пару лет меня будут обжуливать все, кому не лень, потом я стану наглеть и со всеми ругаться… это, если все получится… а потом меня перекупит другая студия, и я начну бороздить просторы страны, чтобы заработать на «мерседес», «БМВ» и на концерт в ГКЗ «Россия».

— А ты… — я задумалась. — К этому готов?

— Ха! — Он принял решительный вид. — По крайней мере попробовать стоит. Не уверен, что я когда-нибудь выступлю в «России» — по-моему, у меня стиль не тот, но я готов добиваться всего, на что способен. Хочу реализовать себя по максимуму, даже если этот максимум невелик. Знаешь, я больше всего боюсь, что так и не узнаю, на что я способен. Лучше я попробую, а если не получится, удостоверюсь, что это — не мое, чем буду сидеть сиднем… жить теоретически. Ладно, я чего-то тебе все это как предвыборную программу излагаю. Хочешь послушать, что я делаю?

Ответить «не хочу» я не могла — это было бы, мягко говоря, невежливо. Но я страшно боялась, что он поставит какую-нибудь чушь и мне захочется убежать от греха подальше. Я вообразила, как из динамика раздастся что-нибудь вроде «только ты моя киска, я твой сладкий тигренок» или «убей свою маму — ооооо!!! съешь своего папу — ыыыыы!!!» — и все, конец — я хватаю дубленку и несусь головой вниз с этой его винтовой лестницы…

Но музыка, на удивление, оказалась хорошей. Каждую песню интересно было слушать до конца, и я подергивалась в такт. Это было живо, забавно, энергично, не глупо, а слова в припеве тут же начинали вертеться в голове. Я косилась на Пашу и втихаря начинала им восхищаться. Он был творческий и, мало того, талантливый. А творческие и талантливые люди всегда были моей слабостью. Есть в них что-то… влияние на людей… независимость… энергетика…

— Круто… — промямлила я.

— Честно? — обрадовался он. — Давай выпьем?

Паша принес рюмки в комнату, мы выпили, и я тут же впала в ничтожество. Я начала его совращать. Причем сама понимала, как нелепо все это выглядит: я выпячивала губы, ложилась на матрасе в самые проститутские позы, обнажала живот, смотрела на него из-под ресниц — эдаким томным взглядом… Мы даже начали целоваться, он даже снял с меня майку, я даже вырвала его из рубашки… но… в общем, он сказал, что «так не может».

Я тут же напялила майку обратно и спросила почему.

— Я тебе не нравлюсь? — добавила я грустно.

— Наоборот! — воскликнул он. — Ты мне очень нравишься. Еще с прошлого раза, когда ты была в Питере, я смотрел на тебя и думал, что ты — самая веселая и привлекательная девушка…

Я вопросительно и требовательно на него посмотрела.

— Мне не хочется, чтобы все было вот так.

— Как? — насупилась я.

— Ну… Ты пьяная… Еще сегодня у тебя был другой парень…

— Ясно, — сказала я сначала зло, но потом устало добавила: — Спать хочу.

Он стянул с меня джинсы, я отвернулась и тут же забылась гадким, тревожным, сухим пьяным сном.

— Ты чего? — услышала я сквозь собственный крик.

Не успев вспомнить, что происходит и где я нахожусь, я испуганно начала пересказывать сон:

— Там они такие… с черным головами… и… а я в сарае и он горит… а они все надвигаются… и так страшно…

— Все хорошо… — Паша гладил меня по голове. — Водички?

— Ага-ага…

Пока я жадно пила, он с умилением смотрел на меня, и я думала, что в его заботе, кажется, не было ничего фальшивого. Ну, такого… когда люди знают, что вот тут положено сочувствовать, делать скорбные или, наоборот, радостные лица… Я чувствовала, что он искренне переживает, что мне приснился страшный сон, и он действительно хочет меня успокоить, а не ждет с нетерпением, когда же я наконец засну. Это было и удивительно, и приятно, и необычно — на меня давно никто не смотрел с таким вниманием и нежностью. И Паша совсем не ругался, когда остаток воды нечаянно вылился на его половину кровати.

С шумным вздохом я рухнула на подушку, а он натянул мне одеяло на плечи и прошептал:

— Спи давай. Тебе приснится хороший сон.

Глава 32

— Что, в конце концов, здесь происходит? — сурово произнесла я и завалилась на стену.

Меня как будто уронили — стоять оказалось невероятно трудно: человеческие ноги для вертикального положения совершенно не приспособлены.

Всю оставшуюся жизнь, произнося слово «похмелье», я буду вспоминать этот самый день. Со мной было все: многочисленные признаки алкогольного отравления соединились и окрепли в моем обезвоженном теле. Наверное, человек не может вынести, когда его одновременно тошнит, шатает, то знобит, то швыряет в жар… раскалывается голова, трясутся руки, колотится сердце, льет пот, хочется пить, но от каждого глотка выворачивает наизнанку… давит глаза… зрение какое-то мутное, слабость невыносимая…

— Туалет работает?.. — пробормотала я.

Рабочие, которых я оторвала от завтрака — кефир и булки, — закивали. Я бросилась в ванную, выглядевшую совсем не так, как до ремонта — все в ней было в новых, в неожиданных местах и другого цвета. Нащупав унитаз, я бухнулась оземь… внутри все переворачивалось, желудок дергался спазмами, из глаз текли слезы, из носа — сопли… и главное, это никак не заканчивалось. Я устало оперлась локтем на край унитаза, вцепилась пальцами в волосы и время от времени чуть наклонялась вперед.

Через час мне стало нормально. Я вышла из комы: начала ходить, разговаривать и проявлять желания.

Экскурсия по квартире поразила — я ничего не узнавала. Это был дом какого-то нефтяного миллиардера или голливудского киномагната — я только руками разводила и ойкала. Злиться на то, что ремонт занял в два раза больше времени, показалось святотатством, а рабочие во главе с Машей — архангелами с заляпанными банданами вместо нимбов.

Стены выглядели так, будто сквозь одну краску проступала другая: сквозь зеленую — салатовая, через желтую — персиковая, сквозь персиковую оранжевая… Сработано было «под старину», но было ясно, что вся эта красотища сделана только что, причем за бешеные тыщи. Даже потолок был таким же: бежевый с коричневым.

Теперь мне надо только купить мебель, люстры, всякую утварь, шторы… В общем, все то, на что у меня не осталось денег.

Рассыпавшись в благодарностях и договорившись окончательно рассчитаться и принять квартиру через неделю, я потащилась на работу.

Делать вид, что я бодра и весела, в течение пяти часов… Главное было — не смотреть на диваны… хотя часам к трем я даже компьютерное кресло считала замечательным спальным местом, созданным специально для здорового, удобного сна.

К тому же все обсуждали вчерашнюю тусовку, без конца подшучивая над моей «торжественной речью». Все бы ничего, но Сергей был единственным человеком, догадавшимся, что говорила-то я серьезно, и, стоило кому-нибудь очередной раз шлепнуть меня по плечу и заявить: «Ну, ты вчера была хороша…» — из-за его монитора раздавалось злобное шипение и окрик: «Не мешайте работать!»

Кое-как оттарабанив передачу, я похватала вещички и поползла в кафе — ужинать и размышлять.

Весь день я отговаривалась — перед самой собой — похмельем, чтобы не думать о Паше. Не в смысле секса, а вообще… Я отделывалась от всех этих мыслей по одной простой причине — едва я пробовала осмыслить происшедшее, я начинала паниковать, что все испортила, что Паша никогда не захочет меня видеть… и меньше всего понимала, зачем все это нужно — чтобы он меня видел.

Я… Я все время думала о нем… о том, что он говорил. Все, что он говорил было мне близко и понятно, как будто отвечал на мои собственные трусливые мысли, и… он был такой решительный и энергичный. И талантливый. И привлекательный. И не как все. Вспомнив, сколько раз я думала о ком-то, что он — не как все, и что все «это» — по-настоящему, в последний раз и на всю жизнь и что «он» все переворачивает в моей душе… Это было много раз. И самое страшное — это было каждый раз одинаково. Я трепетала, обожала, замирала… а спустя две недели уверяла, что «он» не стоит моего мизинца.

Но с Пашей было как-то странно — я боялась загадывать, боялась думать о том, что что-то у нас может не получиться и… получиться… Во мне как будто что-то росло, накипало, и я не хотела излишней поспешностью, даже мысленно этому помешать.

Запутавшись в собственных рассуждениях, я вынула телефон, чтобы позвонить Паше и узнать, «как он там» и «что вообще», но с ужасом обнаружила, что не могу этого сделать. Я воображала, что позвоню, а Паша подумает: «А, ну конечно, та самая Вера… которая напилась как рыба, заставила меня вытирать ей сопли, слушать безобразные откровения о том, как ее бросил парень, которому хватило ума найти другую женщину… что там?… ах да, она пыталась меня изнасиловать, из-за нее я опоздал на встречу, потому что полчаса не мог ее убедить, что даже с такой головной болью люди могут подняться с кровати…» Паша так трогательно упрашивал меня проснуться, словно извинялся за то, что ему надо уходить и он не может меня оставить, потому что ключ один. Как будто он мне обязан.

В бар ворвалась толпа моих коллег — у редактора Пети, друга Юры, был день рождения, о чем я благополучно забыла. Это был замечательный повод сунуть телефон в карман и никому не звонить — я же буду страшно занята на этом празднике и мне будет, разумеется, так весело, что я и не вспомню ни о каких Пашах.

Но тут телефон зазвонил сам.

— Ты как? — поинтересовался Паша.

— Ой, хорошо, то есть не очень, конечно, но более-менее… — все это говорила не я, а какое-то мое десятое «Я». — Что делаешь?

— Выхожу из студии, это рядом с твоей работой…

— Ой, а приезжай сюда, мы тут день рождения отмечаем, — верещала «не я».

— Клево, — согласился он.

— Ну, я тогда пошла тебе пропуск выписывать, встретимся на проходной…

— Через десять минут, — и он отключился.

Встретив Пашу, я неожиданно вспотела от волнения: меня бросило в жар, что в моем плачевном состоянии обозначало мокрые подмышки. Стараясь не отнимать рук от, как назло, серой обтягивающей майки — заметно любое пятно, я приняла независимый и уверенный вид. Кое-как вскарабкавшись на второй этаж — на каждой ступеньке я жалела, что погорячилась и не поехала на лифте, — я вместе с Пашей вползла в бар и поискала глазами «день рождения». Они устраивались в нише — расставляли бутылки и тащили закуску.

Мы подошли, поздравили — без особенного вдохновения, вручили только что купленный мундштук и карманную пепельницу и собрались было присесть, как услышали:

— Паша! Это ты?!

Обернувшись, увидели Алису, на которую Паша вдруг бросился, раскрыв объятия. Они долго и крепко обнимались… на что я смотрела без одобрения… после чего выяснилось: они вместе работали бог знает когда на питерской радиостанции — воспоминания из серии «бурная молодость», но уже года четыре не встречались. Поначалу я даже обрадовалась — думала, что становлюсь светским человеком, одни знакомые которого пересекаются с другими — «свой круг», «мир тесен». Но когда Алиса без тени сомнений уволокла Пашу в глубь ниши, бросив мне:

— Извини, так поговорить хочется, столько не виделись…

…а Паша, весело улыбаясь, побежал за Алисой…

…Если бы у меня был с собой цианистый калий, я бы, не задумываясь о последствиях, высыпала его в Алисин стакан, а если бы не было возможности дотянуться до стакана, прямо бы в рот ей затолкала… За двадцать страдальческих секунд, что я выслушивала «ой, ну это надо же… я слышала, ты музыку… я тебя по телеку…», я заметила: у нее слишком блестят глаза — для старого друга…р-рр…

По счастливейшей случайности я оказалась между Петей и Светой. Поворачиваюсь к Пете. Некоторое время мы душевно беседуем о современной литературе.

Я: тра-та-та… Вот последний Гарри Поттер…

Петя (с иронией): А ты что, большая поклонница Гарри Поттера?

Я: Если ты намекаешь на мой возраст, то — да, большая. А так — просто мне нравится книжка, без фанатизма.

Петя: Это вторично…

Я: А что не вторично?

Петя: Алиса в Зазеркалье, Гулливер…

Я: Ну и пусть вторично, зато интересно.

Петя: Гарри Поттер — конъюнктура.

Я: Сам ты конъюнктура.

Петя: Поттер — типичный американизм…

Я: Книжка английская.

Петя: Гарри Поттер учит детей тому, что взрослые — враги. Негативизм по отношению к родителям — адская движущая сила личного прогресса.

Я: Петя! А ты всегда внимательно слушаешь то, что говоришь?

Петя: Поттер — это лишь ловкий маркетинговый ход для приведения к одному знаменателю психологии подрастающего поколения…

Я: Петя, прости меня, дуру грешную, но если ты еще что-нибудь скажешь, мне придется тебя задушить.

Петя на меня обижается, и я поворачиваюсь к Свете.

Света: …Ля-ля-ля… Я похожа на Ким Бессинджер…

Я (недоуменно вглядываясь в узкие, залипшие на переносице глазки, в тонкие губы и круглое, толстое лицо): Ты похожа на Ким Бессинджер?

Света: Да, а что, ты не замечала?

Я: По-моему, ты ни капельки не похожа.

Света: Мне все говорят, что я на нее очень похожа. Меня даже для одного журнала в профиль фотографировали вместо Бессинджер.

Я: Ты в этом уверенна?

Света минут десять пересказывает случаи, когда ей говорили, что ее — Свету — от Бессинджер не отличишь.

Я: Ладно, ты на нее похожа. Одно лицо.

Света долго думает, после чего заявляет: Когда я была в Испании, у меня попросили автограф — думали, что я — она.

Я: Да не похожа ты на нее ни хрена, успокойся.

Света: Вот ты помнишь тот момент из «Моя мачеха инопланетянка», там, когда она поворачивается…

Конец мне…

«Бежать!» — уговаривала я себя, но похмелье обернулось второй стороной — усталостью и омерзительной, непобедимой ленью. Мимо меня вприпрыжку пронеслась Алиса, бросив на ходу: «Пашка — прелесть, я так рада, так рада…», и тут на ухо мне кто-то прошептал: «Встаем и уходим». Я изумленно обернулась и увидела Пашу. Он склонялся надо мной и уговаривал, не размышляя, ехать отсюда. Вдвоем. Забыв про лень и не соображая — куда, зачем, с какой стати, я сгребла в охапку вещи, выползла из-за стола и, не говоря никому ни слова, помчалась из бара. Только оказавшись на улице, мы успокоились и расхохотались. Паша нашел свою машину, и мы, подозрительно оглядываясь, уехали.

— О-оо! — произнесли мы одновременно, когда страх, что нас догонят и вернут, прошел. — Ну и жуть!

— Тебе тоже было весело? — поинтересовалась я.

— Такое впечатление, что они все какие-то ущербные, — возмутился он. — Музей восковых фигур.

— Н-да… — согласилась я.

— Алиса, вообще, меня чуть с ума не свела. — Он, наверное, прочитал мои мысли. — Я помню ее милой провинциальной девочкой, которой хотелось стать кем-то. Она тогда была классная, ей казалось, что в жизни есть к чему стремиться. У нее была сумасшедшая прическа — не было денег, и она сама себя стригла ножницами, волосы красила в розовый цвет, покупала в секонд-хэнде бешеные рубашки с ослиными ушами и варила джинсы в отбеливателе. Я это не к тому, что хорошо одеваться в секондах, но тогда ей очень хотелось быть яркой, модной, умной и производить на всех ошеломительное впечатление. А сейчас от всего этого остались только мания величия, понты и скука. Вот.

— Да-а… — подтвердила я. — Люди не всегда меняются к лучшему.

— А хуже всего то, — никак не мог успокоиться Паша, — когда они перестают меняться. Знаешь, добился какой-то цели, и все. Застой. Не хотят дальше дергаться, рыпаться, переживать… Понимаешь, о чем я? — спросил он, открывая машину.

— Почти, — ответила я, устраиваясь в промерзшей машине.

— Ну, — он разозлился на глохнувший двигатель, — вот, к примеру, музыкант. Какой-нибудь популярный музыкант. Начинает с нуля — мечется, убеждает всех, что он хороший, талантливый, работоспособный, что его полюбят слушатели… Убеждает. Начинается работа. Ну вот, добивается наконец чувак славы. В шоу-бизнесе ты можешь сколь угодно долго быть бедным, но, если дела пойдут, очень быстро становишься богатым. Посчитай — за альбом популярному исполнителю платят от пятнадцати до пятидесяти тысяч. Я не говорю о суперзвездах. У тех до ста пятидесяти доходит. Выступление — от штуки до пяти. Представь хотя бы четыре выступления в месяц по две тысячи баксов и выходит нормальная такая сумма. Жизнь резко меняется. Человек быстро-быстро зарабатывает много денег, и оказывается, что все его стремления были направлены не на то, чтобы донести свое творчество до многих людей, а чтобы благодаря этому купить квартиру, машину, дачу…

— Погоди, — немного запуталась я. — Ты хочешь сказать, что человек, стремясь к успеху, должен думать только о творчестве?

— Нет. — Паша отрицательно качнул головой. — И о квартирах должен думать, и о дачах, и о машинах. Смотри вот, если я сегодня стану очень популярным, то у меня еще лет пять будут приглашать на выступления, покупать альбомы, какую бы чушь я не творил. А если буду творить не чушь, но, допустим, без хитов, то будут покупать лет десять. И это многих расслабляет. И так вроде все ничего — деньги есть и все такое, можно не рвать задницу, не придумывать ничего нового. А потом их — старых, недовольных, никому не нужных, показывают по телеку, а я вот лично сижу и думаю: «Мама, мама! Неужели я стану таким же?»

Тут выяснилось, что мы уже на Садовом, и Паша меня озадачил:

— Тебе куда?

Помявшись, я объяснила ситуацию и принялась звонить по мобильному — всем, кто меня мог приютить. Но Паша, тоже поскромничав для приличия, предложил остановиться у него.

— У тебя есть какие-то пожелания? — спросил он после того, как я сразу же согласилась. — Ну там… видео, еда…

— Знаешь, чего я ужасно хочу? — Мне пришла в голову странная фантазия.

Он вопросительно кивнул.

— Я безумно хочу нагуляться по морозу, чтобы зубы стучали и носки к подошвам примерзли, а потом прийти домой и пить чай с вареньем!

— Тогда поехали за вареньем, — одобрил он.

— Нет, ты правда не против? — Я переполнялась ликованьем, потому что мне просто так, без причины, было очень… очень-очень хорошо.

Глава 33

— Ну вот, смотри…

Мы блуждали по переулкам, прилегающим к Трубной площади. Оказалось, что погода хороша только из окна — красивые, пушистые хлопья снега мчались в лицо, залетали за шиворот, собирались в сугробы на плечах… и, вообще, было холодно.

— Ты вот такой умный… — продолжала я.

— Кто тебе сказал, что я умный? — перебил меня Паша.

— Извини, не хотела тебя обидеть, — огрызнулась я. — Но на дурака ты не тянешь. Вот что я имела в виду: ты прозорливый, наблюдательный и… пристрастный человек. Не в том смысле, что это плохо. На мой взгляд, это как раз хорошо. Но вот смотришь, хоть по тому же телеку, на разных людей, доказывающих, что они талантливые, хорошие, что они делают что-то стоящее, и думаешь — вот м…к м…ком, а туда же…

Меня взволновала тема «Я, люди и удача», а ко всему прочему, хотелось получше разобраться в Паше — вдруг он окажется поверхностным или же за его рассуждениями скрывается застарелая обида на весь мир.

— Я понимаю, о чем ты, — снова прервал он меня. — Я когда был ди-джеем, очень замечательно во всем разбирался. Говорил — это говно, это — шедевр, а вот этому за это руки надо оторвать. Но как только начинаешь делать что-то свое, проникаешься просто невероятным уважением к творчеству — даже самому отстойному — других. Понимаешь, что написать хоть одну, даже плохую строчку, — это ого-го как трудно, это совсем не то, что прочитать миллиарды чужих, самых распрекрасных строф и четверостиший. И еще понимаешь — если у этой одной бездарной строчки есть хотя бы десять поклонников, она достойна называться песней. Я только откровенную халтуру не люблю — по принципу «проглотят, куда денутся».

Мы помолчали и одновременно, не сговариваясь, завернули в переулок, ведущий к Пашиному дому.

— Вот я, например, хоть завтра, — заговорил Паша, — могу написать несколько стопудовых хитов. Это очень просто сделать — механизм ясен как божий день. Такая-то музыка, такие-то аккорды, гармония, тут — вот такую строчку вставить, здесь — другую. И все — гоп, е-е. Раскрутят на радио, снимут видео, отправят чесать страну… Но я знаю — это не мое, а если душа не лежит, выйдет никому не нужная дрянь, и обо мне все через пару лет забудут. Даже если ерундой занимаешься, надо чтобы от души шло, а не через руки.

Подловив себя на странной мысли, что хочу быть рядом с ним — поддерживать его, делить радости и трудности, и чтобы он меня тоже поддерживал, и чтобы вместе — навсегда, я даже как-то перепугалась.

— Варенье можно здесь купить. — Паша потянул дверь магазинчика.

Мы купили варенье — смородиновое и клубничное, а еще сахарные сердечки, сухари с изюмом, ванильные сушки и вприпрыжку, высоко задирая обледеневшие ноги, побежали к нему.

Кое-как разобрав комнату — сложив всю аппаратуру в кучу, накрыв ее пледом, застелив матрас покрывалом и включив обогреватель, мы устроили чаепитие прямо на постели. Включили телек, по которому заканчивался сериал про убийства.

— Блин, опять про маньяка пропустил! — расстроился Паша.

— Ты смотришь «Ментов»? — с излишней осторожностью спросила я.

Благодаря английской школе, филфаку и знакомым интеллектуалам в пятом поколении мне до сих пор хочется оправдываться за то, что я смотрю телевизор, пачками глотаю детективы и слушаю Аллу Пугачеву. То есть мне, конечно, наплевать — кто что по этому поводу думает, но все-таки, несмотря на то что мне якобы плевать, я до сих пор занимаю оборонительную позицию, если меня уличают в пристрастии к «Тайнам следствия».

— Как ни обидно, нет, — ответил Паша. — То есть смотрю, но редко. Почему-то именно в это время меня нет дома. Вчера ухватил самый конец первой части про серийного убийцу, а сегодня не успел.

— В семье Ивановых не знают, что такое зубная боль… — донеслось из телевизора.

— Потому что папа напился и выбил всей семье зубы, — продолжил Паша.

Я расхохоталась.

— Слушай, — заинтересовалась я. — А вот если бы ты решил продать душу и плодить хиты, как кроликов, ты бы какое амплуа выбрал?

— О! — обрадовался Паша. — Только шансон! В смысле то, что у нас называют шансоном — блатные романсы. Я бы дал такого жара, такие бы сиротские песни сочинял, что все зеки рыдали бы.

— Только тебе надо было бы отрастить бороду…

— Борода у меня растет клочьями — эта часть образа отменяется, — заявил он. — Я бы отпустил усы и подстригся налысо.

— А как бы ты одевался?

— Офигенно! Я бы стал таким пижоном! Ходил бы в белом костюме с отливом, под ним — красная рубашка, ботиночки ручной работы, на шее голда в три пальца, руки — в алмазах. Ездил бы на черном лимузине, женился бы на красавице с десятым размером и сделал бы такую обстановочку в квартире — стиль «Версаче».

— Ага, — подхватила я. — И чтобы на стенах портреты родственников в исторических нарядах — у меня даже художник знакомый есть, и рамы — с позолотой и амурами.

— Да, и все это здесь, в этой квартире, — развеселился он. — И стенка непременно черная, с золотом и самым дорогим сервизом на двадцать четыре персоны.

— И солярий в углу, тоже самый навороченный! Типа — чем мы хуже Дональда Трампа.

Так мы развлекались, пока Паша не переключил на Non-Stop TV. На экране замелькала вчерашняя Римма из «Ночных снайперов», я, Алиса, мои откровения со сцены, потом снова я, уставившись в камеру косыми от пьянства глазами, сказала: «Алиса — тупица». После показали Алису, произнесшую что-то жизнеутверждающее, утренних ведущих, Ларису: все они были такие миленькие и приветливые по сравнению со мной… То ли я и впрямь чудовище, то ли это заговор…

— Не нервничай. Когда… если… я стану знаменитым, — утешил меня Паша, — тогда пусть хоть в людоедстве обвиняют. Буду самым скандальным исполнителем — начну со всеми ругаться и всех поносить.

Я посмотрела на него и подумала, что продала бы душу дьяволу… нет, не продала бы, но точно заложила бы под низкие проценты… за то, чтобы он бросился на меня, заключил в объятия… Паша был таким притягательным. Таким соблазнительным, но в то же время отчужденным, что я совершенно запуталась. Если я ему не нравлюсь — как женщина, то зачем, спрашивается, он со мной валандается? Если нравлюсь, то почему он ютится в углу матраса — в противоположном от меня углу? Что не так? Прикинув, имеет ли смысл предпринять попытку штурма, я застеснялась, испугалась поражения и решила — пусть все развивается естественно.

Но естественности, к сожалению, добиться не удалось. Как только мы оказались под одеялом, я потянула к нему свои похотливые ручонки, Паша меня обнял, мы расцеловались… Но во всем этом чувствовалось напряжение.

— Что такое? — взвизгнула я.

Вообще-то, мне хотелось, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно — как у психотерапевта, но вышло истерично и противно.

— Я волнуюсь, — произнес Паша.

— Почему? — недовольно спросила я.

— Потому что ты мне очень нравишься, — сказал он.

— И?..

— Я переживаю, потому что ты меня больше возбуждаешь здесь, — он положил руку на сердце, — чем там. Я не импотент, — ответил он на мой недоверчивый взгляд. — Я правду говорю. Ты же можешь потерпеть? Или это для тебя так важно?

— Важно, — буркнула я, — но я потерплю.

Из его объяснений я ничегошеньки не поняла, но расспрашивать отчего-то не хотелось. Чувствовала я себя неловко. Тем более я слышала — с мальчиками такое бывает, если они влюбляются. С одной стороны, это хорошо, а с другой — непонятно. Может быть, я ему вовсе несимпатична, или резко разонравилась, или у него проблемы… И мне хотелось его безумно. Прямо сейчас. Решив в конце концов, что все в моей жизни — через пень колоду, на этом смирилась и заснула, погрузившись в какие-то мутные эротические грезы.

Глава 34

Суббота!!!

Проснувшись, я отчего-то сразу же обрадовалась жизни. Мне хотелось начинать все заново, меньше курить, не пить спиртное, заниматься каждый день по тридцать минут гимнастикой, заваривать травы… Решив, что в спорт надо входить постепенно, я потянулась — так старательно, чтобы это сошло за упражнение, и от чрезмерного энтузиазма перевернула чашку, которая стояла на полу. Чашка со вчерашним чаем опрокинулась в корзинку с сушками, я бросилась все это спасать и уронила открытую банку с вареньем.

— Доброе утро, — показался из коридора Паша.

— Вызывай МЧС, — попросила я, указав на разрушения.

— Слушай, — Паша не уделил никакого внимания размазанному по полу варенью. — Меня приглашают в гости…

— А, ну я пойду… — заспешила я.

— Давай вали и забудь мой номер телефона. — Он сложил руки на груди и облокотился на стену.

— Э-ээ… — растерялась я.

— Ты со мной поехать не хочешь? — улыбнулся он. — Я вообще-то это имел в виду, а не то, что тебе надо уходить. Если, конечно, за ночь ты не передумала общаться со странным парнем, который почему-то не переспал с тобой в первый вечер.

— Паша… — Я собралась было выяснить отношения, но передумала.

Ощущала я себя совершенно по-домашнему — как будто мы уже лет пять живем вместе и собрались, как обычно, в выходные подышать свежим воздухом. Мне было уютно. И спокойно. И отчего-то — я и сама не решалась признаться отчего — очень не хотелось расставаться с Пашей. Отбросив вздорную мысль, что он надо мной издевается — в смысле всего, я обрадовалась, что не надо тащиться домой и в одиночестве думать о том, что значит его поведение и как он ко мне относится.

В гости пошли пешком. Дом, куда нас пригласили, был на Чистых прудах, бывший доходный дом страхового общества. Переулок короткий и кривой — типичная старомосковская улочка с внутренними дворами и косыми подворотнями.

Парадное — огромное. Мы пешком забрались на второй этаж, и я охнула от удивления — на лестничную клетку выходило окно. Большое такое окно с бамбуковыми жалюзи и кактусами на подоконнике — с внутренней стороны.

— Там у них кухня, — сказал Паша и постучал в дверь.

— Кто? — заорали оттуда.

— Это Паша к Маше, — проговорил он.

Дверь тут же распахнулась, и за порог выскочила высокая… очень высокая девушка в банном халате.

— Круто! Вы так быстро, — одобрила она. — Пошли.

Она развернулась и вошла в квартиру. Захлопнув дверь, Маша завопила так, что я от неожиданности выронила сумку.

— Родственники! Просьба не ходить по квартире в трусах! У нас гости!

Маша отвела нас на кухню — ту, что выходила на лестницу. Самое странное, что в ванную пройти можно было только через кухню.

— Если мама начнет вам подсовывать таблетки от глистов — не берите, — предупредила Маша.

— А зачем это ей? — рассмеялась я.

— Потому что нашей маме кажется, что у нее глисты, — сказала Маша. — Это у нее такой новый заскок. Она всех нас пичкает этой дрянью, потому что мы слабаки и не можем с ней спорить.

Тут в кухню зашла рослая красивая женщина в халате с драконами и в вязаной шапке.

— Здравствуйте, меня зовут Алла, я мама, — представилась она и поцеловала Пашу в макушку. — Что-то тебя давненько не было видно.

Мы поздоровались.

— Ты им сказала? — забеспокоилась мама.

— О глистах? — Маша посмотрела на нее с укором.

— Ну… Да… — растерялась Алла.

— Ma, а почему ты в шапке? — насторожилась Маша.

— Ах! — воскликнула мама и села за стол. — Я пошла к Зое, а ее не было дома. Я решила прогуляться и нечаянно оказалась возле парикмахерской.

— Та-ак, — Маша отложила в сторону нож, которым резала окорок.

— Ну вот, — засмущалась Алла. — И я просто из интереса спросила, сколько стоит химия, а мне сказали, что у меня и так волосы никуда не годятся, и вообще мне химия не пойдет… И еще она взяла прядь волос в руку и говорит, знаешь, так пренебрежительно: «На ЭТО химию?» — мама обвела нас страдальческим взглядом. — Разве могла я после этого не сделать завивку?

— О, боже — Маша вздохнула и снова взялась за мясо. — Папа знает?

Алла отрицательно покачала головой, но Маша стояла спиной и не увидела.

— Ма! Папа знает? — повысила она голос.

Мама снова покачала головой.

— Ма, ты язык проглотила? — Маша обернулась.

— Я же киваю — нет! — обиделась мама.

— Мама, сколько у меня глаз на затылке, а?

Тут в коридоре раздался топот, а мама вскочила и заперлась в ванной, бросив на ходу:

— Ничего ему не говорите! Умоляю!

— Добрый день! — В кухню влетел энергичный полный мужчина с короткой бородкой. — Кирилл, — он пожал мне руку. — Привет, Паша. Как успехи?

Паша поднял вверх большой палец.

— Па, мама сделала химическую завивку, — пожаловалась Маша.

— Ты ему сказала! — донеслось из ванной. — Ты не дочь, а кукушка! Я тебя не люблю!

— Он все равно бы узнал! — завопила Маша. — Ты же не стала бы спать в шапке!

— Стала бы!

— Лала, выходи, я не сержусь! — выманивал папа маму.

Он встал и подошел к двери, а Маша дико закричала. У Кирилла сзади, ниже спины было большое красное пятно.

— Папа, у тебя начались месячные? — ужаснулась Маша.

— Какие месячные? — мама выползла из ванной. — Ой! — испугалась она, развернув Кирилла задом.

— Это, наверное, от пиявок, — смутился папа. — Я ее на копчик посадил, а когда снял, забыл о прокладках… Дайте мне, в конце концов, прокладку.

— При чем тут пиявки? — расхохотался Паша.

Я же в это время сидела, уткнувшись лицом в стол, и чуть не плакала от смеха, наблюдая это сумасшедшее семейство.

— Мама с папой ставят пиявок — очищают кровь, — оповестила нас Маша. — Это очень полезно. Они пускают какой-то фермент, который выводит плохую кровь. Ранку потом надо прокладкой закрывать, а то натекает.

— Ничего-ничего. — Папа явно лукавил, потому как отводил глаза и сжимал кулаки. — Нормально.

Тут хлопнула входная дверь, и на кухню ворвался молодой человек — копия Кирилла.

— Паш, здорово! — обрадовался он Паше. — Здрасте. Макар, сын и брат. — Молодой человек протянул мне руку.

— Что вы все сюда приперлись, идите отсюда, — разозлилась Маша.

— Мам, ну ты и урод! — восхитился Макар новой маминой прической. — Это ужасно.

Тут у папы глаза налились кровью, он хлопнул по столу — так, что чашки подпрыгнули и легли набок.

— Как ты могла! — заорал он на маму. — Ты похожа на… на… на… дешевку!

— Я?! — схватилась за сердце мама.

— Надоело! — напустилась на них Маша и стала выталкивать всех из кухни. — У вас есть своя комната, там и ругайтесь!

Она плотно закрыла дверь, мы спокойно выпили чаю, но спустя полчаса помирившиеся родственники стали ломиться, соблазняя нас смородиновой чачей. Мы их впустили, и все вместе душевно распили бутылочку. Семейство поругалось всего два раза, и то по-быстрому, а все остальное время они наперебой развлекали нас занятными историями и свежими анекдотами. И еще Алла приготовила борщ, Маша пожарила котлеты, а папа отварил макароны.

— А ты с кем дружишь, с Машей или Макаром? — спросила я Пашу с легким оттенком ревности, когда мы покинули безумную семейку.

— С Кириллом, — хмыкнул Паша. — Он мой продюсер. То есть он глава продюсерской конторы и только принимает решения, а мой личный продюсер — другой человек. Но Кирилл меня сам нашел, взял под крыло, он меня опекает, и кроме того, мы подружились. Они классные. Живут в этой квартире, потому что им она нравится, несмотря на окно на лестницу, и переезжать не хотят, хотя у Кирилла денег навалом.

Дома, то есть у Паши дома, мы посмотрели фильм — все это время я замирала и вела себя сверхтактично, надеясь, что, может, сегодня… Но после продолжительных и страстных поцелуев, как обычно, ничего не произошло. И тут я почувствовала себя несправедливо обиженной и ущемленной во всех правах сразу. Я села на кровати, включила ночник и, хлопнув рукой по одеялу, возопила:

— Я не понимаю!

Паша тоже сел и грустно посмотрел на меня.

— Почему так? — потребовала я ответа.

— Я же тебе объяснил… — испуганно сказал он.

— Хреново объяснил! — Я вскочила. — Я же нормальная женщина, я так больше не могу! Я тебя хочу! Разве можно это не заметить? А ты считаешь, что все в порядке, и делаешь вид, будто спать в одной постели, но ничем таким не заниматься… — я немного запуталась в определениях, но не смутилась и продолжила: — Это нормально?!

Паша смотрел на меня очень трогательно и виновато, но молчал. Молчание меня особенно рассердило.

— А что мне делать, если ты меня вообще не захочешь? Что?! Повеситься? Или лучше утопиться?! Я к тебе не просто так отношусь, в том смысле, что хочу с тобой переспать, я к тебе по-другому отношусь. Это же естественно, когда человек нравится — хочешь его физически! В этом нет ничего обидного!

Так как Паша не отвечал, я кричала долго, выплескивая все сведения о неудовлетворенных женщинах, мужской потенции и бушующих гормонах. В конце своей пламенной речи я решила, что меня никто не понимает, зарыдала, оделась и убежала на улицу. В коридоре закопалась — я была уверена, что Паша сейчас будет меня останавливать, уговаривать, хватать за руки… Но он закрыл дверь. И все. Пнув дверь ногой, я решила уйти в никуда. Никуда оказалось ирландским баром напротив, в котором я, от нервного возбуждения начисто забыв о выпитой чаче, заказала двойную водку. Выпив ее, поняла, что денег у меня больше нет, зато наклевывается ухажер — бледно-рыжий мужчина в черных брюках и белой рубашке.

Мужчина оказался ирландцем. Он меня поил и кормил, пока я не поняла, что это ирландец очень передо мной виноват. За то, что он не Паша. К тому же мне пришла в голову замечательная фантазия — пока я тут сижу с посторонним мужчиной, Паша бегает по улицам и меня ищет. Даже не простившись с ухажером, я напялила дубленку и пошла навстречу Паше. Побродив по улице и никого не обнаружив, я постояла под всеми фонарями — типа здесь светлее, а значит, удобнее меня искать, но он так и не пришел. Поклявшись себе держать обиду до самой смерти и ни за что, никогда ему больше не звонить, я свернула в арку, поднялась по винтовой лестнице и постучала в дверь.

— Открыто, — раздался стон.

Я ввалилась в квартиру, бросила куда-то дубленку кое-как сняла джинсы и рухнула на матрас.

— Я тебя ждал, — признался он.

— Я что — дура? — спросила я.

— Дура, — ответил Паша.

— Почему я дура? — взыграло во мне самолюбие.

— Потому что ты мне не веришь. — Он прижал к себе мое промерзшее тело.

— Ну да, в таком случае и правда дура. — Я посильнее вжалась в него. — Ты умеешь убедить.

И тут мне пришло в голову, что благодаря своему похабному поведению — требовательности, эгоизму, истерическим припадкам и вопиющему нежеланию его понять — в смысле секса, я выгляжу закоренелой сволочью и сексуальной маньячкой. Чего Паша, видимо, и опасается. И если уж в моей жизни все так неординарно — мужчина, который мне дорог и которому я нравлюсь настолько сильно, что он даже не может заняться со мной любовью… то надо терпеть и ждать. Поклявшись быть хорошей, я всхлипнула от того, какой Паша замечательный, а я — плохая, и чуть было не устроила новую сцену с раскаянием и клятвами. Но Паша, к счастью, начал так ласково и успокоительно гладить меня по голове, что я расслабилась и быстро заснула.

Глава 35

— То есть вы уже десять дней живете в одной квартире, спите в одной кровати, но у вас нет секса? — хихикает Аня.

— Да! — отвечаю я с таким восторгом, словно признаюсь в том, что ношу в чреве своем долгожданного младенца.

Последние дней пять… ну да — пять дней, с понедельника по пятницу… это не считая выходных — с ними семь… я пребываю в невменяемом состоянии. Прихожу на работу в любовном экстазе, ношусь, как заведенная, по коридорам, полностью доверяю Юлиной совести — в смысле редакционных материалов, и постоянно с кем-то общаюсь. Все это — чтобы дожить до вечера. Чтобы день прошел незаметно, а потом за мной заехал Паша и мы бы снова оказались вместе. На этот раз я заставила Аню приехать в Останкино, и в сотый раз — не ей, а вообще — пересказываю историю наших странных, но захватывающих чувств.

— Наверное, — Аня озадаченно покачивает головой, — это какие-то идеальные человеческие отношения далекого будущего, когда всякого рода животную похоть заменит высокодуховная связь… но… я что-то не очень врубаюсь. У него не стоит? Как он вообще все это объясняет?

— Так, — рассказываю я. — Что я для него так важна, что он не может от переживаний со мной переспать. Ему нужно прийти в чувство… и все такое.

— А ты?

— Ну… — пожимаю плечами я. — Я время от времени устраиваю сцены, за которые мне потом стыдно. Мы созваниваемся каждые полчаса, шлем друг другу письма по мылу, общаемся по ICQ и, вообще, не можем прожить друг без друга ни минуты. Он приезжает сюда обедать, иногда привозит меня пораньше, и мы здесь завтракаем…

— Н-да? — замечает Аня.

— Аня, — я сжимаю кулаки. — Иногда я сама не верю, что такое бывает, что все это не идиотизм, что он — не импотент, что я действительно не могу прожить без него ни секунды… Я не знаю, как так вышло — наверное, с первого… нет, со второго раза… но я совершенно точно уверена — этот человек для меня все. Понимаешь, есть такие вещи, в которых невозможно сомневаться, когда разум и здравомыслие — лучшие враги, когда ты живешь только чувствами, и все это — не затмение, а истинная правда. Если бы я думала головой, я бы сейчас обедала в «Трех свиньях» — там дороже, с Егором или… Федей каким-нибудь, и считала, что здорово устроилась, потому что они — хорошая партия, у них все правильно, у них все и стоит, и лежит, когда нужно и где нужно. Но я хочу быть только с ним и не потому, что с ним все непонятно — типа, знаешь, я фанат препятствий и прочих закавычек — нет! Все, что он говорит, мне близко, я полностью разделяю все его убеждения, пристрастия, шутки, мнения о людях — мы как будто две половины… извини за банальность… но мы и правда как будто две половины, которые кто-то разделил и заставил нас всю жизнь искать друг друга.

— А-аа… — Аня задумывается над моими страстными речами.

— Понимаешь, Ань, — продолжаю я. — Я сейчас пребываю в полнейшей уверенности, что солнце светит только для нас обоих, что, вообще, весь мир придуман только для того, чтобы мы в нем родились и встретили друг друга. И я не боюсь показаться ни глупой, ни пошлой, ни влюбленной, как кошка — я вообще ничего не боюсь, кроме того, чтобы загадывать.

Аня ничего не ответила — она молча разглядывала тарелку с остатками салата.

— Ань, — обижаюсь я. — Тебе совсем по барабану то, что я говорю?

— Нет, дорогая Вера, — тоже злится она. — Мне отнюдь «не по барабану» то, о чем ты говоришь. Просто единственное, что я могу — порадоваться за тебя, а радоваться сейчас, извини, рановато. Советовать смысла не имеет — ты сама знаешь, что делаешь. Так что я просто буду молча за тебя переживать и готовить — на все случаи жизни, свое плечо, на которое ты всегда сможешь опереться. Понятно?

За неспешными девичьими беседами мы просидели три часа. За это время мы выпили бутылку мартини — мы подсчитали, сколько коктейлей заказали, и выяснилось, что в общей сложности мы высосали 750 гм. За это время мы неоднократно произнесли «я тебя ща всю правду скажу…», признались друг другу в любви, вспомнили всех мужчин, с которыми мы когда-либо занимались сексом, и всех их уличили в полнейшем ничтожестве.

Очнулась уже у Паши — я падала ему на руки и пыталась объяснить, почему именно я такая пьяная — от любви к нему. Выходило плохо — с губ срывались какие-то «а они… мы… и тут этот». Трудности начались, когда Паша сначала снял с меня кофту, а потом юбку и обнаружил, что на мне нет трусов. Так как я не могла дать подробный ответ, почему я без трусов — хоть и в колготках, Паша принялся как-то очень уж сердиться. Особенно его злило то, что меня отсутствие трусов страшно веселило. Правда, после того как он бросил оземь компьютерное кресло — так, что из кресла вывалилась ножка, а колесики разлетелись, я очухалась и заявила, что он деспот. После чего деспот совершенно разошелся — он перебил все чашки и выбил ногой дверь в коридор… то есть так по ней ударил ногой, что она сорвалась с петель, а я стала быстро трезветь. Я попыталась дозвониться Ане — у нее, как нарочно, было занято. Минут через двадцать я все-таки ее нашла, и она сказала, что в туалете я орала, будто трусики-танга — жуткий отстой, врезаются в попу, натирают и вообще мешают жить. Кто-то посоветовал мне их снять, и я сняла. Вот и все. Выслушав от Ани эту историю с самого начала, Паша угомонился, но тут я — нечаянно! — подлила масла в огонь.

— Ну что ты, право, — произнесла я, слегка заплетающимся языком. — Тоже мне трагедия — ходить без трусов! Ты думал, я тебе с кем-то изменила?

— И это тоже, — пока еще мирно ответил Паша. — Но я вообще против хождения без трусов. И не могу представить, чтобы моя девушка разгуливала без трусов, как последняя дура!

Я всего один раз вышла из дома без трусов — насмотревшись лет в шестнадцать «Основного инстинкта»… или когда там… надеюсь, что это было в шестнадцать, потому что позже быть такой дурой — это приговор… Вот, это было всего один раз, и на мне была такая тонкая шелковая юбка, что я боялась присесть — было страшно душно и жарко, и все потело.

Но вот именно сейчас мне почудилось, что деспот Паша выступает против права любой свободной женщины ходить без трусов, когда ей вздумается, тем самым ущемляя мои личные убеждения, и право выбора, и… Чего «и» я так и не успела придумать, потому что спросила:

— И что, если бы я пошла на улицу без трусов, то ты бы что, а?

Деспот не удостоил меня ответом. Не останавливаясь на мысли, что более бессмысленную дискуссию трудно придумать, я настойчиво гнула свою линию.

— Ты бы что, со мной расстался? — подсказала я.

— Да! — рявкнул Паша, которому, видимо, все это осточертело. — Расстался бы и сделал себе лоботомию!

Но повод уже был, и остановить меня могла только бомба с нервно-паралитическим газом, угодившая в эту квартиру.

— Вот что я для тебя значу! — закричала я и швырнула в стену пепельницу.

Может… Скорее всего, именно потому, что я давно не занималась любовью — а гормоны в это время устраивали внутри меня жуткий дебош… я, собственно, и затеяла весь этот высосанный из пальца скандал. Но ругались мы, несмотря на ничтожную причину, знатно — расшвыряли всю мебель, даже бросились друг на друга с кулаками… Единственное, что я умудрялась оберегать, — кучу Пашиной аппаратуры и его пах, по которому я едва не засадила ногой, но вовремя промахнулась, подумав о том, что, возможно, он мне когда-нибудь понадобится. В конце концов, Паша меня повалил животом на матрас, заломил мне руку за спину и попросил:

— Успокойся, пожалуйста…

Как только пришла пора признать свое поражение, я сделала вид, что мне везде больно, особенно в заломленной руке, и расплакалась. Паша еще некоторое время меня не отпускал — видимо, боялся моего коварства, но, убедившись, что я полностью выплакалась и теперь сопли рекой текут на пододеяльник, разжал хватку и принес салфетки. Тут же почувствовав себя неблагодарной идиоткой и психопаткой, я одновременно поняла: Паша — единственный, кто на удивление стойко выдерживает мои истерические приступы и прочее буйство. Это можно объяснить тем, что он меня понимает как психопат психопата, но даже если он — такой же, как я, то это лишний повод любить его еще больше. И тут — от сильных и возвышенных чувств — я снова разревелась.

Глава 36

Как алкоголик со стажем, я, очнувшись в десять утра, заставила себя обратно заснуть — чтобы во сне пережить похмелье. Правда, я добежала до кухни и горстями закинулась аспирином, анальгином и даже какими-то витаминами — чтобы потом ничего не болело. Встала в три, устроила себе баню: набрала в ванну кипятка, добавила в него хвойную пену и плескалась, пока не поняла, что все мои шлаки уже плавают снаружи. Паша оставил на унитазе — там, где я бы точно нашла, — трогательную записку: «Верочка, милая моя, как проснешься позвони мне по…» номера телефонов… «я на студии — свожу треки, у меня сегодня выступление на вечеринке. Буду часам к шести. Скучаю очень, думаю о тебе все время. Пока, твой деспот». Записку я взяла с собой в ванную и время от времени перечитывала.

Паша объявился в восемь, голодный и взмыленный. Мы пообедали, посмотрели «Мои голубые небеса», чуть опять не довели меня поцелуями до истерики, а потом пришлось очень быстро собираться на вечеринку, потому что оказалось — наш будильник остановился, и было на два часа позже, чем надо.

Может, покраситься в блондинку? Тогда я по крайней мере избавлюсь от скрытой ненависти ко всем длинноволосым блондинкам. Одна из них обнимала Пашу за талию и делала вид, что я рядом не стою. Точно — иду завтра и делаю «медовый» оттенок… волосы у меня вьющиеся, буду эдакой Барби-Малибу. И пусть меня встречают по прическе.

На вечеринке мне не понравилось.

Клуб был громадный — три необъятных этажа и толпы потных подростков. Все Пашины знакомые оказались музыкантами и неприятными типами. Они вели себя так, словно только что отказались от слезливой мольбы Дженифер Лопес писать для нее музыку и ничуть об этом не жалели, потому что Плачидо Доминго заказал им три альбома.

Девушка с белыми волосами держалась хуже всех. Она сердечно улыбалась Паше и в то же время смотрела сквозь меня, словно я человек-невидимка. Паша же очень мило с ней беседовал, словно позабыв о моем присутствии, или так, будто я неизвестно кто и просто рядом стою. В приступе жесточайшей обиды и ревности я объявила, что иду смотреть клуб. Причем они… из «них» меня волновал только Паша… как будто не обратили на мой уход никакого внимания. Я мрачно бродила по этажам, пока кто-то мне не крикнул:

— Эй, мы тебя знаем!

Я обернулась и увидела компанию молодых людей и девушек. Они сидели за большим столом и улюлюкали мне. Я подошла к столу и заметила старого знакомого.

— Леша! — Я обрадовалась, что среди всей этой буйной молодежи и зазнавшихся музыкантов у меня тоже есть друзья.

С Лешей мы раньше вместе работали в АДу, но он ушел первым — точнее, его уволили за то, что он «не соблюдал трудовую дисциплину» — и это невзирая на то, что он был лучшим оформителем. Сейчас у него — я видела Лешу по телеку — собственная студия и с дисциплиной у него, судя по благосостоянию, все прекрасно. Просто он любит работать ночью.

Лешу окружали — за столом — милейшие молодые люди. Все очень приятные, дружелюбные, и говорили они о чем-то интересном и смешном… Только я никак не могла понять о чем — меня оглушили обида и гнев. Против Паши и всех на свете ушлых блондинок. Наверное, это все-таки потому, что у меня давно не было секса. Наверное. Я посидела с ними минут двадцать, рассказала Леше, как ушла с работы, но ревность к этой белогривой стервозе не давала покоя.

— Сейчас приду, — прошептала я и выползла из-за стола.

На Пашу мое возвращение большого впечатления не произвело. Я его искала по всем этим бесконечным залам, чуть с ног не сбилась, а он спокойненько сидел фиг знает где — за сценой. Если бы я не отловила белокурую медузу… которая, между прочим, битый час делала вид, что вообще не понимает, о чем я говорю, — она сломалась лишь после того, как я закричала, что у Паши в сумке лежат мои ампулы с инсулином и если я сейчас не сделаю укол, то умру у нее на глазах. Мымра провела меня мимо охранника и махнула рукой — туда иди, а я после этого плутала по каким-то закоулкам, пока не услышала за дверью голоса. Паша сидел в небольшой комнате — нечто вроде гримерки, прокуренной, неуютной и отчего-то холодной.

Потусовавшись среди его знакомых, я быстро заскучала — их странные шутки до меня не доходили, и, кроме того, у них там процветал половой шовинизм. Девушки толкались на маленьком диванчике и трещали «о своем», а парни обсуждали какие-то вертушки, катушки… Паша со мной не разговаривал — даже не поворачивался в мою сторону. Крупный, с наметившимся пузом, лысый и мордатый мужчина в майке с черепом спросил у меня, чем я занимаюсь. Вроде — где работаю.

— На телевидении.

— Так ты эта, типа журналистка? — хмыкнул он, сверкнув золотой фиксой.

«Черт, я все-таки ведущая популярной передачи!» — взыграла во мне профессиональная гордость. Но, оглядев собеседника, я решила, что у него, возможно, и телевизора-то нету или он его не смотрит по идейным соображениям.

— Ну, типа… — Я не стала вдаваться в детали. Мне вообще не хотелось с ним разговаривать — он все время гнусно ржал и не мог произнести фразу, двадцать раз не вставив «бля» и «типа эта».

— И че типа эта, пришла с музыкантами пообщаться? Гы-гы-гы… — Это было сказано не то чтобы пренебрежительно, а так, словно я сорок раз обошла на руках вокруг этого клуба, чтобы только посмотреть на его лысую, наглую физиономию.

— Нет, блин. — Я уже вскочила и говорила с ним сверху вниз. — Пришла осведомиться, кому тут из звезд можно яйца облизать! — я нечаянно, от злости, крикнула это так, что все замолчали и повернулись ко мне.

Не обращая внимания на внезапную популярность, я вылетела из гримерки, бешено ударив дверью. В самом прямом смысле — ярость застилала глаза: я расталкивала на танцполе невинных людей, наступала на все ноги подряд… Мной самым бессовестным образом пренебрегали — и кто? Любимый человек!

— Ты чего… — толкнула меня девушка, в которую я врезалась.

— Не фига на дороге стоять! — крикнула я ей с такой ненавистью, что она шарахнулась в сторону. Это было несправедливо, но я плохо соображала.

Вернувшись к Леше, я мигом опустошила стакан виски и поняла, что могу одним ударом разнести все это здание и одним мизинцем — передушить всех врагов. Уверившись в собственных силах, я немного успокоилась. Потеревшись со знакомыми, я пустилась в пляс — выламывала руки, подпрыгивала, хлопала в ладоши… ох… пока кто-то не дернул за руку. Это был друг Паши — худой мальчик с бородкой. Единственный приятный человек, с которым я здесь познакомилась, кроме Лешиной компании. Это он с ним в Питере выступал во всяких клубах — Паша сочинял музыку, а худой мальчик делал видео.

— Ты где ходишь? Тебя Павлик повсюду ищет! — проорал он мне в ухо.

— А он сам где? — оглушила его я.

— Играет. Пойдем быстрее, мне диск надо менять…

Мы притащились в ди-джейскую, и я, усевшись на деревянную табуретку, наблюдала, как Паша разбирается с миллиардами каких-то ручек и пимпочек. Минут через двадцать он закончил, сдал пост, и мы спустились в зал. Подошли к бару, бармен угостил Пашу абсентом, а я заказала, неизвестно зачем, виски с лимонным соком. Тройной.

— Кто этот лысый, с фиксой? — спросила я.

— А, — Паша поморщился. — Это Валера. Он считает себя суперпродвинутым музыкантом. Играет какой-то бред — смесь панка с металлом. «Я посажу тебя на плечи и вот так увековечу» — это у него такие текста…

Жизнь только начала налаживать, как к нам опять присоединилась блондинка. Паша догадался-таки нас познакомить — выяснилось, что зовут ее Олеся, а прозвище у нее было — творческий псевдоним — Карелка, потому что она из Карелии. Ди-джей Карелка. Эта Карелка вела себя вызывающе… Она даже спросила у Паши, заметив, что я слишком враждебно к ней приглядываюсь:

— Это твоя новая девушка?

Спросила она это совершенно равнодушно, так, как можно было бы произнести: «У тебя новая прическа?»

Паша что-то промямлил, а я заявила:

— Нет, я его мама.

Мы все с натугой посмеялись, но едва Олеся отошла, накинувшись на какую-то пафосную девицу, я сделала то, о чем в глубине души жутко мечтала. Я, показав кукиш последствиям, спросила:

— Ты ее трахал?

Паша вздрогнул:

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что она смотрела на тебя так, словно портрет твоего члена лежит у нее под подушкой!

«Боже, боже, что я творю?» — недоумевала я, но уже катилась по наклонной — на бешеной скорости, без руля и тормозов. Наверное, мои предки были грузины или татары, иначе отчего я такая вспыльчивая и задиристая? Четвертый скандал на этой неделе… Что он обо мне подумает? При этом я все же ощущала законность своих претензий — мной явно, невежливо и незаслуженно пренебрегали.

— Какого черта ты притащил меня сюда — чтобы трепаться с этой шалавой? — вопила я.

Спохватившись, Паша поволок меня из зала в какую-то комнатенку без окон, где валялась верхняя одежда. Я заметила его куртку и свою дубленку.

— Успокойся, — сказал он.

— С какой стати? — надрывалась я. — Почему я должна спокойно смотреть, как тебе на шею вешается какая-то Корейка, а?! Какого хрена! Может, на нее-то у тебя стоит?!

Паша толкнул меня в гущу пальто, а я схватила чей-то рюкзак и принялась молотить им его. Одной рукой он закрывался, а другой выкручивал мне руку с сумкой… Тут в комнату вбежал охранник, и я взревела:

— Пусти меня, пусти! Не смей ко мне прикасаться!

Паша отпустил, а я подхватила дубленку и выбежала на улицу.

Я неслась по заснеженному проспекту, сгорая от возмущения, пока не поняла, что миновала уже десятый светофор, а все еще мчусь с такой скоростью, будто позади — взвод маньяков. Я рухнула на лавку при автобусной остановке, отпугнув какого-то бомжа, и выхватила из кармана сигареты. По чуть-чуть приходя в себя, я попробовала обдумать сложившееся положение.

1. Паша, безусловно, странный тип с извращенной фантазией. Это подтверждается тем, что все знакомые мне его друзья — мерзость (кроме Вани и Маши, которым он наверняка навязывается, а они из врожденной деликатности делают вид, будто рады его видеть) и что две девушки, которых я видела (Алиса и Олеся) — сучки-щучки и даже имена у них похожие.

2. Мы десять дней живем как муж с женой, ведем совместное хозяйство, спим в одной постели, но он меня не хочет. Сволочь! Или голубой. Скорее всего, он — бисексуал с паталогической страстью к стервозным блондинкам. Так иногда у голубых бывает — им требуется женщина, и они, как ни странно, выбирают именно ту, что далека от их гомосексуальных идеалов. Он предпочитает ярко выраженный женственный тип, а я ему нужна, чтобы… заполучить мою квартиру!

3. Хоть я и истеричка, при желании могу взять себя в руки, потому что истеричкой я стала только от чувства неразделенной любви, которым я могу осчастливить достойного мужчину, а не бисексуала с паталогической страстью к стервозным блондинкам.

Подогрев в себе негодование, я вскочила с лавочки, выбежала на дорогу и только собралась ловить машину, как поняла, что у меня ничего нет. Ни ключей, ни телефона, ни денег — все осталось у Паши в сумке. Я же схватила только дубленку, начисто забыв о том, что даже разочаровавшимся в великом чувстве женщинам требуются деньги.

— Тем лучше! — мстительно решила я и назвала подъехавшему таксисту Федин адрес.

Мы с таксистом прыгали под окнами и сигналили не меньше получаса. Хорошо, что мне попался добрый и отзывчивый водитель — я наврала, что у меня украли сумку, а муж спит и не слышит. Дверь в подъезд была закрыта — именно сегодня в Федином парадном дежурил вздорный старикашка-вахтер, который до часу ночи то ли спал на своих нарах за лифтом, то ли шлялся по соседним вахтершам, а ровно в час ночи запирался и ни на что не реагировал.

Наконец, в окне появилась Федина голова.

Он спустился, заплатил за дорогу, выслушал слезливую историю об утере сумки и повел меня наверх. Я делала вид, что приехала с развеселой вечеринки, что мне очень хорошо — я вся такая возбужденная и радостная.

Мне в голову забрела шальная мысль, что лучший способ раз и навсегда отделаться от Паши — «изменить» ему с Федей. Типа я сожгу все мосты и проверю свою сексуальную привлекательность.

Спустя несколько минут мы уже лежали в кровати, яростно целуясь и комкая вещи. Все было как обычно — Федю я хорошо изучила и даже успела к нему привыкнуть, но я никак не могла избавиться от ощущения, что мы оба — в полиэтиленовых костюмах, через которые все холодно, невкусно и далеко. Вместо Феди я представляла Пашу — милого, теплого, нежного… Меня передернуло — изнутри подкатил ком, глаза взмокли, и мне вдруг стало так обидно за Пашу, несправедливо обиженного и брошенного, и так стыдно за себя.

Я беззастенчиво отшвырнула Федю, разрыдалась, кое-как оделась и бросилась на него, умоляя срочно выдать мне до завтра сто рублей. Вела я себя как безумная, намеренно переигрывая, чтобы Феде захотелось побыстрее от меня избавиться, не выясняя, что происходит. Потому что мне все-таки было перед ним стыдно за то, что я его разбудила, возбудила, а теперь бессовестно бросаю. Получив деньги, я бросилась вниз — слезы капали за воротник, выскочила из подъезда и скоро уже звонила и стучала Паше в дверь.

Мне приходило в голову, что он мог запросто не доехать до дома, но я, уповая, что он уже там — за дверью, была готова ждать его хоть неделю, свернувшись на коврике… Я боролась с чувством вины — и за дебош и за то, что, не раздумывая, бросилась в объятия другого мужчины… и жутко боялась, что он меня вытолкнет взашей.

Дверь открылась. На пороге возник грустный Паша в трениках.

— Ты один? — сухо спросила я.

— Угу, — нехотя ответил он.

Передо мной пронеслись тысячи вариантов развития ситуации — объяснения, обязательства, клятвы… но я выбрала один-единственный: кинулась ему на шею, бормоча, что «я — идиотка, прости, пожалста, больше никогда не буду»…

— Я тебя ждал, — сказал он, поглаживая меня по спине. — Сразу же поехал домой, думал — вдруг ты придешь в себя и вернешься.

— Я это, — хлюпала я, — того…

Я прочистила содой желудок — от волнения меня затошнило, а Паша заварил ужасно крепкий и почти невыносимо сладкий чай.

Согревшись чаем, я лежала тихо и ласково, прижавшись к нему, он неожиданно стал обнимать меня с нарастающим пылом, а правой ляжкой я почувствовала, как он твердеет и упирается…

Я боялась шелохнуться и все испортить.

Глава 37

Мы копошились, как двухмесячные щенки — лениво, сонно и неуклюже. Вообще-то между нами что-то произошло, но это было совсем не так, как я ожидала.

Паша вдруг решил мне доказать, что он — образцовый мужик. Он так меня молотил о кровать, что меня укачало хуже, чем на американских горках. От подобного напора я немного охладела, меня снова замутило, и я больше думала не о том, что «мы вот, ура, наконец-то»… а о том, как бы не загадить кровать. Паша учуял неладное и сник. Мы нежно полежали, пообнимались… медленно начали заново, но я была какая-то напряженная: все время старалась его не спугнуть и не расстроить, а Паша, видимо, тоже думал о чем-то постороннем.

— Что-то не то? — спросила я, остановив его.

— М-мм, — промычал он.

— Может, в следующий раз? — предложила я.

— А, да-да, — спохватился он, лег на бок и замолчал.

— Паш, — я потрясла его за плечо, — ты чего?

— Мне неловко, — сказал он, с интересом разглядывая узор на простыне. — Ты так этого хотела, а все обломалось.

Я погладила его по щеке.

— Ну и ладно, — улыбнулась я. — Ерунда.

По-моему, он не ожидал от меня подобной деликатности, но так как я была вся из себя искренность и нежность, Паша понял, что истерикой ему не угрожают.

— Понимаешь, — оживился он. — Я тебе уже сто раз объяснял, но, конечно, это не так просто понять… Ты для меня много больше, чем просто девушка, с которой я хочу провести ближайшие полгода.

— Да-да, — кивнула я.

— Не хочу произносить громкие слова, но придется, потому что иначе ты не успокоишься. — Он явно нервничал. — Мне проще… только не пойми меня превратно… вообще с тобой ничего не иметь, чем потусоваться и расстаться. Это меня уничтожит.

— Почему? — Я была в легком шоке.

— Я тебя люблю, — сказал Паша. Обычным таким, будничным тоном.

Я повернулась к нему всем телом.

— Что?

— Я тебя люблю, — повторил он.

— Как это? — не поняла я.

У меня есть личный кодекс чести — я столько раз обжигалась на вот этих вот «люблю»… в том смысле, что мне так часто казалось, что вот сейчас-то я «люблю», а тогда, прошлый раз, было «не люблю», а раз «люблю» — надо в омут с головой, и когда снова «не люблю», это уже не «не люблю», а «ненавижу, урод, подлец!»… И я решила до последнего не признаваться даже самой себе, что люблю кого-то, и не верить скоропалительным признаниям, потому что тогда легче будет разочаровываться.

— Я понимаю, как выглядит мое поведение со стороны, — все еще говорил он, хотя слова уже потеряли всякий смысл. — Ты хотела со мной переспать, а я не смог поступить как настоящий мачо… Мне показалось это неправильным. Переспать-то можно с кем угодно…

— Да? — злобно спросила я.

— Я не в том смысле, что затаскиваю в постель все, что ползает! — возмутился он. — Просто иногда сначала бывает секс, а потом уже решаешь, можешь ли ты выдержать с этим человеком больше трех секунд… А бывает, что сначала ты думаешь о чем угодно, кроме секса, просто потому, что вот это «что угодно» сильнее, чем…

Мы закурили и помолчали.

— Кстати, почему ты меня игнорировал на этой дурацкой вечеринке?

— Я тебя не игнорировал, — вздохнул он, — просто я был занят.

— А эта… Японка?

— Карелка, — поправил он. — А что мне надо было написать на груди кровью: «Осторожно, злая Вера! Не подходи — убьет»? Мне положить на нее — она просто со мной говорила, она мне самому не очень нравится. Но она моя знакомая, ничего плохого мне не сделала, и у меня не было повода сказать ей «пошла вон!».

— А по-моему, был. Повод. Не в смысле «пошла вон», но можно было дать понять, что хочешь побыть со мной.

— В общем-то ты права, — признался он. — Извини.

— Тогда ты меня тоже извини.

— Извиняю.

— И я тебя.

Паша выключил свет, и мы легли, поджав колени, лицом друг к другу.

— Подумай обо всем серьезно, — попросил он. — Я боюсь, что ты со мной переспишь и бросишь.

— Ха-ха, — рассмеялась я. — Я что, в роли искусительницы?

— Нет. Это я в роли искусителя. Ты просто еще не знаешь, что тебя ждет. Я — монстр секса, разойдусь — взвоешь! Ты обещаешь подумать о том, готова ли ты каждый день смотреть на мою небритую физиономию, варить мне котлы борщей, воспитывать моих неуправляемых детей и подлизываться к моей привередливой маме?

— А ты будешь валяться на диване, чесать пузо, сплевывать на пол семечки и любоваться своим единственным альбомом, который будет висеть у нас на стене в золотой рамочке?

— Да, а ты будешь врываться ко мне с руками по локоть в тесте и орать, чтобы я починил миксер. А я, в свою очередь, кину в тебя пепельницу и крикну на всю квартиру: «Не мешай, не видишь, что ли, я занят! Я творю, думаю!»

— А тут завопит наш младшенький…

— Потому что старшенький вместо молока подсунет ему клей «ПВА»…

— Паша… — прошептала я.

— Что? — Он тоже перешел на таинственный шепот.

— Я тоже тебя люблю.

— Вера, — он все еще шептал. — Я тебе сказал, что люблю тебя, не для того, чтобы обязать тебя к чему-то. Я просто люблю тебя.

— И я. Я тоже просто люблю тебя, хотя ты мне и не веришь.

— Только не торопи меня, хорошо? — попросил он, обнимая меня. — Все образуется.

— Или мы купим тебе искусственный член, — не удержалась я, за что Паша укусил меня за мочку уха.

Я проснулась раньше — договорилась принять у рабочих квартиру. Спешно выключила будильник, чтобы Паша не проснулся. Положив руку ему на плечо, поцеловала в затылок — нежно, чтобы не разбудить. Полюбовалась, как он сопит в подушку. Погладила по голове и поняла — не хочу уходить, даже на час. Представила, как он откроет глаза, похлопает слипшимися ресницами, закинет руку, ощупает кровать — там, где меня нет, увидит на моей подушке записку, прочитает, позвонит мне на мобильный, скажет, что скучает и ждет, пошлепает на кухню варить кофе…

И у меня сжалось сердце — я вспомнила, сколько таких одиноких завтраков было в моей жизни… Некому сказать «доброе утро», никто не обнимает тебя с утра и не задерживает в постели, уверяя, что «и фиг с ней с работой — подождет», никто не делает тебе кофе и не спрашивает, хочешь ли ты йогурт или яичницу, и главное — не с кем целоваться на пороге, прижимаясь так крепко, словно уезжаешь на войну, а не на каких-то шесть часов в соседний район. Квартира пустая и тихая — слышно лишь как соседи один за другим хлопают дверями и уезжают на лифте, а тебе даже некого упрекнуть: «Сколько можно бриться, я опаздываю!»

А вечера!

Заходишь в магазин и берешь в кулинарии котлету — 1 штука, салат — полбанки, рогалик, кусок — на три бутерброда — форели, и — как правило, фляжку армянского коньяка. Ужин говорит сам за себя — очередной одинокий, оживленный лишь коньяком, ужин одинокой женщины, лучший друг которой — телевизор. Потом, после ужина и трех рюмок, можно позвонить подруге, обсудить дела, посмеяться над собой и другими, то есть отнестись к проблемам иронически, а повесив трубку, заново почувствовать это гадкое, холодное одиночество. После разговора тянешься за коньком, несмотря на торжественную клятву выпить только за ужином… тянешься, опрокидываешь и допиваешь, чтобы в голове стало мутно, чтобы язык не ворочался и чтобы в лучшем друге телевизоре все поплыло и раздвоилось. Потом откидываешь одеяло и заползаешь в постель — твою постель, в которой можно спать хоть посредине, хоть поперек, устраиваешь под головой все свои любимые подушки и мечтаешь страстной любви с кем-нибудь, кто богат, как Билл Гейтс, и хорош, как Джонни Депп.

Я смотрела на Пашу и думала, что, несмотря на наши временные сексуальные трудности, этот человек наполнил мою жизнь теплом и смыслом, и за эти десять дней, несмотря на припадки, я стала — хоть чуть-чуть — нежнее, добрее, внимательнее и счастливее. И дело не в страхе перед одинокой старостью — с этим страхом я живу много лет и успела к нему привыкнуть. Дело в том, что я целых десять дней живу с чувством, что у меня есть близкий — по-настоящему близкий — человек. Мне хочется возвращаться домой, хочется бросаться проветривать квартиру, потому что в ней весь день курили, не открывая форточку — Пашенька не переносит холод, хочется звонить из подъезда и говорить «я скоро буду», а потом звонить в дверь и видеть, как он радуется, хочется смотреть, как он готовит омлет, потому что он готовит его лучше всех в мире, и хочется переживать, волноваться, сочувствовать его музыке, хочется болеть за его успех и уверять его, что все получится. А ночью прижиматься к его телу и знать — все получится, и у него, и у меня, потому что мы — не он и я, а МЫ, и пока мы вместе — все вторично.

Наверное, это и есть любовь.

Глава 38

Если ты звонишь человеку раз триста за пять часов то домой, то на трубку, а он ни разу не отвечает… Мысли изменяются каждые двадцать звонков.

Первая двадцатка — спит?

Вторая — черт!

Третья — где он шляется?

Четвертая — он же на студии, записывается! конечно! он не слышит!

Пятая — а почему он сам не звонит?

Шестая — х…! м…! г…! да и…!

Мне, конечно, приходило в голову: могло что-то случится: авария, покушение, ограбление… Я представляла: вот он выходит из квартиры, а в подъезде — двое в кожаных куртках и черных шапочках… блестит нож… сдавленный крик… вырванный с карманом кошелек с двумя сотнями рублей, топот убегающих ног, а он лежит на холодном полу, истекая кровью, думает обо мне, о том, что все так глупо закончилось, не начавшись, а за дверью первой квартиры пугливая старушка вызывает милицию…

Воскресенье, то есть вчера, мы провели в грезах о том, как будем обставлять мою квартиру, как переедем ко мне, а из его жилья сделаем студию — он будет ходить на работу, а потом возвращаться ко мне домой… к нам домой… и сочиняли, как лучше оформить студию — в офисном стиле или в домашнем. Рабочие торжественно передали мне ключи и пожелали счастья, на что я потупилась и, кажется, даже покраснела. Все было чудесно, и все это — переезд, какое-то там дальнейшее будущее казалось таким настоящим… а теперь он не звонит, а я звоню и не могу дозвониться, и все это свинство, и я не понимаю, что происходит!

Чтобы окончательно не распуститься прямо на глазах у злорадных сотрудников, я схватила дубленку и выбралась на улицу — мороз укрепляет психику. Поежившись на холоде, решила, что поеду домой — ждать вестей, но на Садовом передумала и развернула такси к Цветному. Мне попался особенно вредный водитель, бурчавший о том, что лишние двести метров рушат все его планы. Он чуть ли не силой вырвал у меня дополнительную мзду, усилив подозрения, что сегодня — не мой день.

У Паши горел свет.

«Ура!» — воскликнула я и помчалась по лестнице, обивая о ступеньки носки ботинок. Я осаждала дверь не меньше получаса, ожидая, когда же наконец закончится шуршание по ту сторону квартиры. Разъярившись, я перешла на крик: «Немедленно открой! Ты что о себе думаешь! Что за хххх…!»

Безрезультатно.

Секунд за тридцать в моем воображения предстали все самые отвратительные сцены из порнофильмов, почти целиком, включая «Калигулу» и «Глубокие глотки-2». Вообразив, что Паша голыми руками трогает какую-нибудь дебелую корову за грудь, а эта самка прижимается к нему накаченными бедрами, я… тяжело дыша, вышла на улицу. Света в окнах не было. Озверев, я слепила снежок и бросила в правое окно. Попала, но, к сожалению, не туда — угодила прямо в кошку, торчавшую в проеме соседской форточки. Пришлось делать ноги, пока хозяева кошки не вылетели на улицу с гранатами и пулеметами. От злости и недоумения я пробежалась чуть ли не до Чистых прудов.

Добравшись до дома, устало села в кресло прямо в дубленке. Я совершенно выдохлась — и душевно, и физически. Мне хотелось вот так, в верхней одежде и ботинках сидеть здесь неделю, не шевелясь, не включая свет. Зазвонил телефон. Я механически сняла трубку.

— Да, — сипло рявкнула я.

— Ой, привет, видела тебя по телевизору, хороша, хороша, только знаешь что…

— Оля, ты? — спросила я минут через пять, когда наконец возникла пауза.

— Не узнала, богатой буду, — хихикнула она. — Мы тут с Ирой сидим, тебя вспоминаем…

Ира и Оля — мои подружки детства, обе общаются — и со мной, и друг с другом, по привычке. Ни о какой общности интересов или хотя бы взаимном внимании и речи быть не может — мы настолько разные, что я вообще не понимаю, отчего до сих пор отвечаю на их звонки. Я им нужна лишь как материал для сплетен: «Бедная Вера! Нам-то с тобой легко судить — у нас-то все в порядке, а вот у нее всю жизнь так — не слава богу, помнишь, как она еще во втором классе…»

— Недобрым словом? — ухмыльнулась я.

— Как вообще дела? — поинтересовалась она, не обратив внимания на иронию.

Оля спрашивает «как дела», только чтобы пересказать, как она провела то время, что мы не виделись. И на этот раз она себе не изменила.

— Представляешь, я неделю назад…

— Оля, — перебила ее я, — у меня все ужасно. Меня, кажется, бросил любимый человек, и я чудовищно страдаю. Мне нужны дружеская поддержка, внимание и участие.

— А… Бывает. Ну так вот… — вернулась она к своему «неделю назад».

— Оль, ты чего, не слышишь? — настаивала я. — У меня трагедия!

— Да. — Она, видимо, поняла, что из меня плохая собеседница: я наотрез отказываюсь слушать, как она неделю назад увидела на Тверской потрясающие сапоги, чуть было не купила, а потом нашла такие же на рынке Динамо — в три раза дешевле. О чем расскажет Оля — наперед известно. — Может, я тебе перезвоню?

— Не, не надо, — разозлилась я. Раз все меня бросают, могу же я хоть чуточку побыть жестокой? — Не звони мне больше. Никогда.

— Как это? — обалдела она. Значит, она иногда слушает, что ей говорят.

— Вот так. Не хочу с тобой общаться. Ты не друг, а просто калл, — отрезала я и ударила трубкой по телефону.

В голове мелькнуло решение. Отчего-то мне показалось, что единственное спасение — немедленно позвонить маме и выплакать ей все мое несчастье. До того я ни разу не делилась с мамой любовными делами, но сейчас… ни с того ни с сего… поняла — есть всего один человек, от которого я хочу помощи и в чьей поддержке нуждаюсь.

Уже в такси набрав мамин номер, я сказала, что еду.

— Что-то случилось? — догадалась она. — У тебя голос нехороший.

— Приеду расскажу. — Я смотрела в спину водителю. — Мам.

— Да?

— Ты меня ждешь с нетерпением?

— Ну конечно, деточка!

Черт, как здорово, если в двадцать восемь лет есть кому назвать тебя деточкой.

— Ма, понимаешь, мне как будто из сердца нерв удаляют без заморозки, знаешь, как из зуба — вот такой тонкой штучкой, которая крутится внутри…

Мы сидели на кухне, среди уютных деревянных шкафчиков, медных кастрюлек, глиняных картинок и ваз с сухими букетами. Я уже раза два поплакала, мама отсыпала мне валерьянки, разбавила чай коньяком, переодела в халат и потребовала, чтобы я осталась у нее.

— Все в моей жизни ужасно! — восклицала я. — Только мне что-то удается, сразу же рушится! Что делать?

— Добиваться своего, — подсказала мама.

— Как? Дежурить у него под дверью, пока он не выйдет?

— А почему нет? Если ты знаешь, что любишь этого человека, то, по крайней мере, должна выяснить, что с ним и с тобой происходит.

— Я боюсь… — захныкала я.

— Чего? — подняла тонкие брови мама.

— Что он меня пошлет, — нехотя призналась я.

— Солнышко, — мама взяла меня за руку, — ты же не будешь вести себя как базарная торговка. Необязательно ругаться или требовать. Надо просто узнать… К тому же, если человек тебя не любит — это не так уж и обидно. Это не значит, что ты плохая, а значит лишь то, что вы друг другу не подходите.

— Я всегда веду себя как базарная торговка, — опять разревелась я. — И как вокзальная проститутка… ааа! Я — Ничтожество… ооо!

— Ну солнышко, — мама обняла меня, — никакая ты не торговка и не проститутка. Ты чудесная и хорошая девочка, ты всегда была самая нежная, чуткая, отзывчивая…

«Ооо, как приятно, когда тебе говорят хорошие слова, да еще и гладят по голове, заботятся, наливают чай…»

— Послушай меня, — мама легонько тряхнула меня за плечи, — если ты считаешь, что этот твой Паша — хороший и достойный человек…

— Да! — прервала я маму. — Он… ой! — снова закапали слезы. — Мама! Он… знаешь… он — самый лучший. Я не головой это понимаю, а чем-то внутри, я даже не могу объяснить, почему он лучший, но я уверена, мне ни с кем не будет так хорошо, я хочу с ним навсегда и… — Фонтаны слез опять заработали. — Я с ума без него сойду!

Бедная мама возилась со мной до четырех утра. Она все подливала в чай коньяк, но в конце концов я не выдержала и потребовала рюмку. К счастью, завтра суббота.

Кое-как меня утихомирив, мама постелила в кабинете отчима: там, под моим любимым торшером с зеленым абажуром, стояла уютная тахта. Крепко поцеловав меня на ночь, мама поставила на столик рюмку коньяка, стакан домашнего лимонада, фарфоровую миску с конфетами и печеньем и ушла, сделав мне ручкой.

— Ма… — окликнула я, когда за ней почти закрылась дверь.

— Аю? — вернулась она.

— А если он все-таки скажет, что пошутил, что я ему не нравлюсь?

— Значит, это не то, — пожала плечами мама.

— То есть? — не до конца поняла я.

— То есть у вас не настоящее чувство. Любить могут только двое, а все эти прибаутки «один любит, другой позволяет…» — ерунда! Если ты ему не нужна, значит, нечего головой биться о закрытую дверь. Ищи того, кто ждет именно тебя. Ты ведь этого хотела?

— Ну да. — Я устало легла на подушку и натянула одеяло.

Мне все равно было очень плохо, и я еще не раз оросила подушку слезами, прежде чем заснула каким-то нервным, беспокойным сном.

Глава 39

Я — образец выдержки, силы воли, чувства собственного достоинства и душевного равновесия. Два с половиной часа не звоню Паше. Оставила дома мобильный. Правда, единственное, что заставляет меня не выскочить прямо сейчас из кресла, срывая с головы всю эту фольгу, и не броситься прямо в свитере на улицу… — надежда, что вот приду домой, а там, в памяти телефона, — миллиард звонков и сообщений. Несмотря на то что где-то в под-под-подсознании пульсирует страх: «Он не позвонит не то чтобы сегодня, а вообще никогда!» — я не хочу об этом думать, потому что при таком исходе сразу умру от горя.

«Ничего, ничего, — утешаю я себя. — Скоро я буду медовой блондинкой с золотистыми, русыми и платиновыми прядями, с челкой до половины лба и загорелой после солярия кожей». Образ я передрала с Анжелины Джоли в «Прерванной жизни» — мне хотелось стать неотразимо-сексуальной и в то же время не очень такой… гламурной.

Если бы еще так же просто, как прическу, можно было изменить фигуру — на подтянутую, аппетитную, соблазнительную… спереди Летиция Каста, сзади — Моника Белуччи… я была бы счастлива. Сегодня утром я купила новые джинсы и поняла, что надо чаще ходить… хотя бы просто ходить. На работе я один час стою, а все оставшееся время либо жую сухарики перед компьютером, либо обедаю.

«Ууу, может, спросить у Алисы телефон того массажиста-жыровыдерателя?»

Парикмахерша несет кофе и пепельницу. Мама вынудила меня пойти в дорогой салон. Я, когда увидела цены, с непривычки чуть не закричала: «Как вы посмели?» Все, что со мной сделают, вылетит в двести долларов — жуть как много, но мама заявила, что один поход в классную парикмахерскую стоит года лечения у психиатра.

Вся семья — мама, отчим, сестра отчима, зять отчима и сын сестры отчима с женой — смотрит на меня и восхищается, а я даже не пытаюсь делать вид, что их комплименты меня стесняют. Я с ними совершенно согласна — я прелесть. Ржаные волосы до плеч необыкновенно мне идут… Враки, что естественное — самое лучшее. Мой первоначальный цвет (бурый шатен) — ошибка природы. В душе я — пшеничная блондинка, этот оттенок идеально отвечает моему психологическому образу, обостренному честолюбию и сексуальной ауре. Глаза стали ярче, губы — больше, даже щеки порозовели, хотя последнее, возможно, от горячего кофе с коньяком. Я разбила сердца двух таксистов, продавца в обувном магазине — покупала красные глянцевые кроссовки термоядерной линии «феррари», и охранника, который, сбив даму в песцовой шубе, кинулся открывать мне дверь.

На мне — все новое. Красный до пояса пуловер из нежной ангоры — такой женственный, прямо ужас! Светлые, немного тертые джинсы клеш, кроссовки, кожаное колье под горло с металлическими блямбами и напульсник. Нравлюсь я себе до безобразия, и единственное, чего мне не хватает, — публичный восторг.

Срочно хочу в гости.

Мобильный, к счастью, разрядился, а мама еще на пороге с таким волнением спросила, не звонила ли я… сама знаю кому, что я боюсь огорчить ее, прикоснувшись к телефону. С утра я поклялась себе… ну хорошо, маме я поклялась… пару дней не звонить, не вспоминать и хорошенько подумать. Хорошо я думаю, правда, лишь о Паше — где… почему… как же так…

Но мама права — надо… Не знаю что! Хочу Пашу прямо сейчас — на коленях, с кустом роз и признаниями в вечной любви, вот.

Собрав с родственников дань восхищения, я сажусь за телефон — под надзором мамы — и напрашиваюсь в гости. Повезло со второго раза — Андрей, с которым я не виделась месяц — устраивает вечеринку.

«Ни фига себе!» — подумала я, протиснувшись через шубы и дубленки. Это была не просто домашняя посиделка, а целый прием. Фуршет, официант, даже ди-джей с вертушками. Оператор крутился возле профессиональной видеокамеры, рядом с ним околачивалась Наташа — бывшая Федина гарпия. Она едва мне кивнула, но, как я засекла, оглядела с ног до головы. Я заметила Федю, прильнувшего к Сабине, Алису… гм!.. Олесю. Алиса стояла в обнимку с Олесей — сестры-близнецы, Андрей слушал Федю.

Я подошла к ним, хлопнув по дороге Алису по заднице. Алиса недоуменно оглянулась, а узнав меня, поперхнулась коктейлем.

Андрей некоторое время восторженно ко мне присматривался, после чего расхохотался и обнял, чмокая в затылок.

— Ну ты даешь! Я тебя вообще не узнал, уже собирался знакомиться.

Федя плотоядно на меня поглядывал, а Сабина, скривившись, поздоровалась.

— Ты что, — спросила я Андрея, — снимаешь о себе фильм?

— Не совсем. — Он потрогал мои волосы. — Круто! Тебе очень идет. Это Наташа придумала — я ее пригласил в гости, а она взяла с собой бригаду. Какая-то туфта из серии «светская жизнь». Не обращай внимания.

Тут его кто-то позвал, а Сабина подрулила к Алисе. Я села на освободившееся место.

— Ты потрясающе выглядишь! — Федя сел поближе. — Кстати, почему ты тогда убежала? — Он на меня облокотился.

— Кокаина перенюхала, — наврала я.

— Поосторожней с этим, — предупредил он. — Ты здесь одна?

— Не совсем, — я посмотрела ему в глаза, — здесь еще, самое меньшее, человек сорок.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — я не отводила взгляд, — но я не понимаю, почему ты спрашиваешь. Ты же вроде с Сабиной.

— Ну и что? — улыбнулся он. — Сабина…

— Ты с ней спишь? — спросила я.

— Да, — не стал кривить душой Федя. — И что?

— Ничего, — волновалась и раздражалась я.

— Я и с Наташей сплю. — Он нимало не смущался. — Время от времени.

— Федя! — Я решительно отодвинулась и с полуинтимного перешла на нормальный тон. — Я что, отстала от жизни? Это какой-то последний писк светской беседы? Или ты решил мне перечислить всех своих женщин, чтобы я поняла, какого парня теряю?

— Во-первых, ты сама спросила, — ответил он. — И мне кажется, что ты смотришь на все слишком категорично. Умный человек… не то чтобы я считаю себя гением, но интеллект у меня, без ложной скромности, довольно развитый… — предупредил он мою ехидную ухмылку. — Не может довольствоваться малым. Мне в людях нравятся самые разные качества. Если мой друг Вася, например, хорошо играет в футбол, а какой-нибудь Петя любит ходить в театр, это же не значит, что я должен играть в футбол с Андреем, а в театр ходить один. Логика тебе моя ясна?

— Федь, — заторопилась я. — логика ясна, и я даже знаю, что ты дальше скажешь. Что человек свободный духом, с широким кругозором, должен быть свободен телом… Что настоящая измена — это не прелюбодейство, а влюбленность в другого человека, подлость и все такое… Так?

— Почти…

— Что вот все те, которые неумные, с неразвитым интеллектом, которые разводятся на почве ревности, — они все тоже трахаются направо и налево, но тайно… и значит, это они — лицемеры, ханжи и грешники, а ты — хотя бы честный. Да?

— Ха-ха-ха, — рассмеялся он. — Ты просто угадываешь мои мысли!

— Правда? — переспросила я.

— Бля буду! — Федя стукнул себя в грудь.

Я себя чувствовала обезьяной в зоопарке, которую дразнят булочкой. Можно было рассудительно уйти за коктейлем или закуской — замять беседу, но я, как обычно, рванула на принцип.

— Знаешь, Федя, — злобно прошипела я ему на ухо. — Все эти неразвитые, они даже если и делают то же, что и ты, в них хотя бы теплится надежда на то, что любовь должна быть искренней и светлой… прости, дорогой, за банальность… а ты, со своей прогнившей, псевдоинтеллектуальной теорией — самый обыкновенный, заурядный, банальный и бесчувственный пень. В тебе не осталось, возможно, ничего «примитивного», но и ничего человеческого тоже. Ты рехнешься от своей «логики», поверь мне! И, кстати, я «угадывала» твои мысли — все, что ты говорил, — это самая удобная позиция одиноких мужчин и женщин, которые вместо того, чтобы искать свое счастье, придумывают оправдания своему жалкому, безнадежному одиночеству.

Завершив речь этой длинной поучительной фразой, за которую, по-моему мнению, не стыдно было бы и Цицерону, я встала, тряхнула волосами и направилась к коктейлям.

— Зря ты так, — сказал он мне вслед.

Вообще-то, ругать Федю у меня особого права не было — позавчера я ныряла в его кровать, потом убежала без извинений и объяснений, а сейчас вот еще и ору. Может, я до сих пор злюсь на него за обман и коварство? А может, я сама перед собой оправдываюсь за то, что живу по Фединым правилам, а думаю — по другим…

Сделав вид, будто не услышала его последних слов, я отправилась к Андрею. Он как раз завис около бара, я его перехватила и утянула в глубь комнаты.

— Я в такой запарке, — пожаловался он. — Мы с первым каналом делаем сериал, а сценариста нет.

— А о чем сериал?

— О любви, — хихикнул он. — Ты бы видела, какие заявки мне присылают — конкурс маразма!

— А как так, сериал есть, а сценария нет? — удивилась я.

— Ну вот так, — вздохнул он. — Сделали опрос — не хватает качественного сериала про любовь. Спонсоров нашли, режиссера нашли, но все сюжеты — отстой. Невозможно работать!

— Я, может, чего-то не понимаю, — недоумевала я, — но сценаристов больше, чем пыли. Неужели так трудно навалять сюжет для телесериала?

— Наваляй! — возмутился он.

— Да пожалуйста. Он — молодой, но безумно успешный бизнесмен. Вроде Билла Гейтса. Компьютерные технологии — это и модно, и не затерто. В сериалах-то в основном — бандюки, олигархи, менты. Значит, так, он молодой, умный, жуть какой богатый, красивый — обязательно. Он на гребне успеха и славы — о нем даже пишут в журнале «Форбс», как о самом успешном бизнесмене года, а журнал «Пипл» называет его самым желанным женихом. Она — журналистка. Глянцевый женский журнал. Она — симпатичная, но не то чтобы суперкрасавица…

— Как ты? — усмехается Андрей.

— Спасибо за не-суперкрасавицу, — продолжаю я. — Пусть как я. Зарабатывает хорошо, в сравнении с ним, конечно, копейки, но у нее — квартира, машина, кой-какая популярность. И она приходит делать с ним интервью. Они тут же ссорятся — он в позе: «видал я этих журналистов», а она — «нечего было соглашаться на интервью, раз видали вы этих журналистов». В общем, они, разумеется, ссорятся, и она решает накопать на него какую-нибудь гадость. Накапывает. Ее обвиняют… ну, в чем там прессу обвиняют?

— В клевете, — подсказывает Андрей.

— Да, в клевете, — соглашаюсь я. — И она, несмотря на то что всю жизнь занимается всякими женскими темами — «как заставить его выбрасывать мусорное ведро — 1001 способ», со злости копает дальше и обнаруживает, что его делу и его жизни грозит смертельная опасность. Ну и любовь на полную катушку. По схеме — от любви до ненависти.

— А ты не попробуешь все это изложить на трех страницах, шрифт Таймс 12-й, и настрочить первые пять страниц? — выпалил он.

— Что, хочешь использовать мою идею в корыстных целях? — нарочито рассердилась я. — Требую процентов!

— Ты не поняла, — расслабился Андрей. — Я предлагаю тебе написать сценарий. Три страницы — это сценарная заявка, а еще пять — образец того, как ты пишешь.

Я выпучила глаза:

— Я? Сценарий? Не, не могу.

— Почему? — изумился Андрей.

— Потому что я никогда этого не делала. Извини за глупую отговорку, но ты же мне не предлагаешь в балете танцевать.

— Ну почему ты всегда в себе не уверена? Множество людей вообще без способностей добиваются всего на свете только за счет наглости, а ты со своей мнительностью…Ты ведь писала рекламные тексты — это то же самое, только длиннее. У тебя не может не получиться, я уверен! И учти — деньги очень хорошие. Если все срастется, я тебе выбью гонорар по высшей ставке. Главное — не пиши длинных предложений и помни, что каждая сцена должна быть не дольше трех минут. Это — залог успеха.

Я потопталась, повертела глазами, засунула палец в рот, попыталась съесть ноготь, несколько раз произнесла «а-аа… это…». Но идея стать независимым сценаристом, получить кучу денег и заделаться творческой личностью… Как Паша. Черт! Опять Паша!

— Андрей, я тогда прям сейчас пойду домой… а у меня выйдет… а они не скажут: «да кто она такая?»… ведь есть люди лучше и опытней меня…

— Тсс… — Андрей приложил палец к губам. — У любого человека есть способности и возможности. Если ты видела в своей жизни пять хороших сериалов, пять плохих — из одних возьми все лучшее, вычеркни все, что не понравилось в худших, и, главное, — не бойся и не халтурь. Все. Пудель справится.

— А почему твои лопухи не справились?

— У них предрассудки, — внушал он. — Одни либо пытаются сделать из этого «Андрея Рублева», другие — «Эммануэль». А у тебя свежий, потребительский взгляд.

— Ну, ладно, — возбужденно согласилась я. — Так я пошла.

— Валяй. Чем быстрее, тем лучше.

Глава 40

Малой кровью отделаться не вышло. Только мы с Андреем вынырнули из закутка, и я бочком потянулась к выходу — уперлась в Алису.

— У тебя есть что-нибудь от головы? — спросила Алиса.

— Ножовка, — нехотя ответила я.

— Ну, болеутоляющее, — заныла она, делая вид, что над подобными шуточками она уже лет двадцать как не смеется.

Порывшись в сумке, я нашла замызганную таблетку нурофена.

— Мигрень? — поинтересовалась я из вежливости, к тому же надеялась, что Алиса расскажет, как ее вчера два часа били головой об стену.

— Да мы с Олесей Пашу в Тверь провожали, — исподлобья посмотрела она.

— Какого Пашу? — спросила я, хотя, конечно, догадалась какого.

— Нашего общего друга, — гаденько хмыкнула она. — Я так рада, что у них с Олесей все налаживается.

Это был соблазн — тряхануть Алису за плечи и взвыть «что, твою мать, налаживается?», но я не поддалась искушению и спокойно пожала плечами — вроде мне-то что за дело? Но, видимо, ради этого Алиса и затеяла беседу — она сама мне все выложила.

— Я так переживала, когда они расстались! Они так друг другу подходили. Но у Олеси характер, конечно… — Она закатила глаза. — Паша ни с одной женщиной, кроме нее… но у него куча поклонниц, девочек-фанаток, — Алиса так посмотрела на меня, словно я по возрасту годилась в девочки-фанатки. Лестно, конечно, с одной стороны… — Олеся жутко ревнивая — устроила сцену: что, мол, ты себе позволяешь. И хлопнула дверью…

Я уже не очень внятно понимала, что она там говорит: смотрела на нее и не видела. Глаза у меня от злости остекленели: я понимала, это говорится нарочно для меня, а вовсе не из желания «порадоваться за подругу».

— Паша так изменился, — втыкала в меня булавки Алиса. — Он без Олеси перестал на себя походить. Я даже сначала испугалась — просто тень. У него ни с одной женщиной после Олеси не получалось. Я вообще-то его давно не видела, но у нас столько общих знакомых…

Это меня добило. Она вылила на мою свежую рану бутылку с уксусом. У меня был болевой шок, и я не могла больше продолжать эту идиотскую, унизительную беседу.

— Алис, прости, все это, конечно, необыкновенно интересно, но я тороплюсь. — Я старалась, чтобы голос не звучал сдавленно и нервно.

Изобразив улыбку, я отвернулась и пошла. В горле пересохло, мне пришлось изменить маршрут и пробраться к буфету. Только я схватилась за стакан с апельсиновым соком, мне в глаза ударил свет и высокий женский голос произнес:

— Скажите пару слов для нашей программы!

Я затравленно обернулась и увидела оператора, камеру со слепящим фонарем и Римму, опозорившую меня по Non-Stop-TV.

— Что?! — рявкнула я.

— Ой, привет-привет, — защебетала Римма. — Рады вас видеть и хотели бы задать вопрос. Как вы предпочитаете проводить время: дома, в клубах, в ресторанах…

— Подожди, — велела я, — сейчас я тебе на все отвечу. А вы снимайте. Пожалуйста, — обратилась я к оператору, остановившему камеру. Тот послушался. — Ты наговорила обо мне кучу гадостей, а теперь еще имеешь наглость вот так спокойно задавать вопросы? — Мой голос звучал на удивление спокойно.

— Ну да, а чт… — хорохорилась она.

— Я предпочитаю проводить время в тех местах, — ослепительно улыбнулась я в камеру, — где не бывает таких злобных, ничтожных и лживых сучек, как ты, поняла?

Неожиданно Римма сникла и произнесла человеческим, а не громким и пронзительным голосом.

— Мне Наташа сказала, — ответила она.

— Какая Наташа?

— Вон. — Она ткнула в толпу, и я увидела Наталью-гарпию.

— Зачем? — крякнула я от удивления.

— Спроси у нее! Ты думаешь, она передо мной отчитывается? — огрызнулась девица.

— Ладно, — махнула я рукой и пошлепала к дверям.

Принимать участие в этом фарсе окончательно расхотелось: я была мухой, которую прожорливые паучихи оплели интригами, и сопротивляться — вот именно сейчас — что-то не хотелось. Хотелось домой, подальше от всего этого. Единственное, что серьезно задело, — Олеся эта с ее неземной любовью. Выйдя на лестницу, я даже устало решила, что брошу все свои романтические планы и буду жить как жила, а потом выйду замуж за какого-нибудь приятеля Андрея, тоже продюсера, и стану «все понимающей» женой, отпускающей мужа «на длинном поводке»…

Но внутри меня вдруг всколыхнулось: какого… я должна подчиняться обстоятельствам, верить первым попавшимся сплетням, сдаваться и отказываться от того, чего хочу больше всего на свете?

«…им всем!» — решила я и побежала вниз, пообещав себе идти до конца.

Глава 41

Устроившись в такси, я старалась унять возбуждение. Выходило неважно: я смотрела на дорогу, но видела огромный зал, сцену, Вупи Голдберг и Роберта де Ниро с золотым Оскаром в руке: «…за лучший сценарий вручается… трам-та-ра-рам… Вере Устиновой!». Зал исходится овациями, а я, в белом кожаном костюме от Мюглера, бегу на подиум и произношу остроумную, без этих вот «спасибо за пожалуйста», выразительную речь.

А вот мой домик в Малибу — уютное двухэтажное строение в стиле английских городских домов XVI века (насчет века не уверена, да и бог с ним). Белые стены отделаны коричневыми панелями. И, конечно, красная… или зеленая?.. нет, лучше такая оранжево-песочная черепица на крыше. До моря надо идти, но это к лучшему — вдруг зальет штормом?

Звонок:

— Алло!

— Привет Вьера, это Барри Зонненфильд, ну тот, который снимал «Люди в черном».

— А, здравствуйте, Барри. Я большая ваша поклонница. «Семейка Аддамс», «Люди в черном», «Убрать коротышку» — мои любимые фильмы. Честно. Я их пересматриваю не меньше раза в месяц.

— А «Дикий, дикий Запад»?

— Э-ээ…

— Да ладно, сам знаю. Сценарий — отстой.

— Ха-ха-ха!

— Да, что звоню-то. Я поражен вашей последней работой с Финчером — это шедевр.

— Ах, ну что вы…

— Не скромничайте. Этот фильм войдет в историю кино. У меня есть идея — просто улет, хочу вам предложить написать по ней сценарий.

— О! Вы знаете, у меня сейчас контракт со Спилбергом. Сами понимаете. Черт, как жаль!

— Ничего, ничего. Я подожду. Сниму пока один фильмец — проходной, но ради вас я готов терпеть. Не хочу больше ни с кем работать.

Дзинь-дзинь: снова звонок.

— С кем ты трепешься, — негодует Джордж Клуни. — Мы едем сегодня к этой сраной Бритни Спирс на ее сраную вечеринку в честь ее нового сраного бойфренда, этого сраного Паффа Дэдди?

— Жди меня через полчаса, — отвечаю я, захожу в гараж и сажусь в свой новенький «Форд Мустанг», точную копию 1958 года, синий металлик, палевые сиденья…

— Куда дальше? — наверное, пятый раз спрашивает таксист.

— А, да… — Я прихожу в себя. — Вон, видите, большой подъезд, сразу же за аптекой.

Родители грызли на кухне козинаки с чаем. Отчим обожает козинаки из семечек — не магазинные, с добавками, а обыкновенные рыночные, сделанные бабушками — чтобы подсолнухом пахли и не откусывались.

Детство, отрочество и юность я мечтала выдать маму за миллионера — чтобы мы как сыр в масле катались, жили в огромной квартире и покупали столько одежды, сколько влезет в машину — желательно лимузин ЗИЛ. Но когда мама все-таки выскочила за обеспеченного человека, мне уже было стыдно и поздно пользоваться их деньгами и положением.

— Я поработаю за твоим компьютером? — спрашиваю я отчима, поцеловав его в лысую макушку.

— Зачем? — хмурится он, так как не любит, когда кто-либо беспокоит его рабочее место.

— Надо.

Отчим нахмурился.

— Очень-очень надо, — ныла я. — Завтра расскажу.

Со вздохом он включил компьютер и пододвинул мне высокое кожаное кресло. Приятно быть у родителей — я так редко пользуюсь дочерними правами, что решила выжать из ситуации все возможное — на пару лет запастись материнской любовью и заботой. Вообще-то я редко им навязываюсь, но сейчас, поставив по одну сторону от клавиатуры пепельницу, по другую — чай с оладушками, решила, что зря это я такая гордячка — надо чаще навязываться маме.

Сценарная заявка

…бодро напечатала я и остановилась.

Подумав минут десять, кое-как наскребла предложение, которое тут же пришлось стереть. Я закурила, поразмыслила, прошлась по комнате, и вдруг меня осенило — я кинулась к столу, застучала по клавишам, накатала пару абзацев, но, прочитав заново, снова все удалила. Я переместилась на кушетку, улеглась и задумалась. Но слова застревали: фразы были вымученные, вялые, сгорбленные и хромые — просто Бухенвальд. Я ужасно напрягалась и боялась, что ничего не выйдет или выйдет плохо, — из-за этого не могла написать ни одной внятной строки.

Несколько раз я бросалась к книжным полкам, чтобы поучиться у Булгакова, Мопассана, Толстого, но слабенькая мысль, возбужденная большой литературой, быстро меркла перед экраном компьютера. Я даже пробовала писать от руки — не помогло. Чтобы отвлечься, решила начать с личных заметок — что-то вроде дневника, — но все мои богатые переживания уместились в две строки: «Сегодня было холодно. Ах, что же он не звонит!»

Промаявшись часок, решила, что, если не получится у меня стать грандиозным сценаристом — ничего, ведь еще сегодня утром я и не намеревалась что-либо сочинять. «Бог с ним, — думала я. — Нет — и не надо. Вот сейчас как сяду и как напишу Андрею такое, после чего он никогда в жизни не предложит работу кому попало…» — развеселилась я и устроилась перед монитором.

Закончив, обалдела — было семь утра, это значит, что в кабинете я сижу уже пятый час. Я вошла в Интернет, отправила Андрею свои каракули — ха-ха, представляю, как он завтра… сегодня… повеселится, закурила и только было собралась выключить машину, но решила перечитать, точнее прочитать написанное. Я читала и читала, исправляла, переделывала, меняла одни куски на другие и в конце концов с ужасом поняла, что отослала Андрею сырой, недоделанный материал.

За то время, что я правила текст, он стал для меня родным дитятей, я уже любила его, волновалась, переживала. И самое странное — я перестала относиться к нему, как к плоду случайной любви: я прониклась всем сердцем и не могла без него жить. Мне вдруг стало очень важно, чтобы вся эта тарабарщина всем ужасно понравилась, чтобы она «прошла» и чтобы мне дали работу. Панически включив Интернет, я написала Андрею новое письмо: «Не читай старое — оно дрянь, я поторопилась, умоляю, не читай!!! Завтра пришлю!!! Не открывай вообще!» и, заслышав в коридоре чьи-то шаги, выбежала в прихожую. Завидев сонного отчима в пижаме, я, немало не заботясь о том, что человек еще спит и вышел на секунду в туалет, ухватилась за него, притащила на кухню и принялась сбивчиво объяснять, в чем дело.

— Хорошо, хорошо, — тер глаза отчим. — Погляжу. Ты давай спать ложись…

— А ты когда посмотришь? — бесновалась я.

— А когда надо?

— У-ууу… — простонала я.

— Ладно, иди в постель. Проснешься, я все подготовлю.

— Ура! Спасибо! — Я бросилась на него, чмокнула в ухо так, что отчим поморщился — видимо, я его оглушила, и побежала спать.

— Уже два часа, — проворковал мамин голос.

Я издала какое-то «бррр», давая понять, что для меня «два часа» ничего не значат. Я взрослый человек и имею право спать сколько угодно. Хоть до четырех просплю — арестовывайте меня теперь! Но мама не сдавалась: она стянула с головы одеяло, дунула в нос и сказала, что принесла кофе. Я сопротивлялась, но мама — единственный человек, который умеет меня будить: каждый день, десять школьных лет, она поднимала меня в семь часов, и, наверно, от этого у нее и появилась первая седина. Чтобы не вылезать из нагретой кровати, я придумывала миллиарды оправданий — температура, горло болит, отменили алгебру, тошнит, желудок свело… но мама была непреклонна: она-то знала, что температура падает после десяти утра — как только она уходит на работу.

Вырвавшись из сна, я присела на кушетке, схватила кофе и выпила сразу полкружки. После чего взяла сигарету и, потянувшись за пепельницей, обратила внимание на белые листочки. Те, что я вчера распечатала отчиму. Засосало под ложечкой, ладони вспотели. Оттягивая час расплаты, я сначала закурила, глотнула еще кофе, пару раз нервно стряхнула не успевший образоваться пепел… и подтянула страницы. Я просмотрела текст, но, кроме каких-то странных исправлений, вроде «а» на «о» и замечания: «разговор начинается слишком резко, люди не могут так взять и поругаться — нужен плавный переход», больше ничего не было. Я, ошарашенная и расстроенная, пошла со страницами к отчиму. Он сидел в гостиной перед телеком и хохотал над старой комедией «Безжалостные люди».

— Не могу, — заходился он. — Раз двести смотрел, без преувеличений, а как первый раз. Доброе утро, — это он мне.

Я села, положив «сценарий» на колени.

— Что такое? — заметил мое опрокинутое лицо отчим.

— Эдик, — произнесла я почти шепотом, — что, неужели все так ужасно?

— Что? — подскочил он, — что-то с мамой?

— Не придуривайся! — крикнула я. — Скажи мне, это, — я потрясла листами, — полный хлам?

Отчим расслабился и даже остановил кино.

— Почему ты так решила? — удивился он.

— Потому что ты почти ничего не исправил! Это настолько безнадежно? — хныкала я.

— Верочка, — он мило улыбнулся, — твоя мама — женщина деликатная и тактичная. Я ни за что не поверю, будто она хоть раз тебе сказала «ты — ничтожество, ничего из тебя не получится».

— Ты намекаешь, что у меня низкая самооценка? — спросила я.

— Утверждаю. Ты написала хороший — для сериала — сюжет. У тебя острый стиль, удачные диалоги… и все так легко написано. Есть над чем поработать, но это проявится только после пятидесятой страницы. А пока все здорово. Не считая грамматических ошибок.

— Но я же первый раз это делаю! — настаивала я.

— Ну и что? — возмутился отчим. — Может, у тебя талант.

— Да ладно, — я отмахнулась, но успокоилась, — таких талантов…

— Главное, не паникуй, — предупредил он. — У тебя определенно есть способности, вот и давай — развивай их. Ты точно не хуже других…

— Я рассчитывала на то, что я лучше… — пробурчала я.

— И зря. Просто делай то, что делаешь, и работай над ошибками. Увидела — ага, вот здесь плохо. Значит, не надо так делать…

То же самое говорил вчера Андрей, поэтому я беззастенчиво пропустила большую часть лекции, заострив внимание лишь на одном.

— Никогда не забывай — ты имеешь право на то, чтобы попробовать.

— Ага-ага, — поддакивала я, думая о том, что, скорее всего, в жизни все вот и есть так просто, только человек все усложняет.

Понедельник

С утра мне уже не казалось, что все «так просто». Вечером я была полна радужных мыслей: «Вот выйду завтра на улицу, — мечтала я, — и тут же покорю весь мир! толпа подхватит на руки и понесет — к славе, богатству и почету».

Я позвонила Андрею с работы, вообще-то хотелось сделать это еще вчера, но я сдержалась. Мобильный не отвечал, дома его тоже не было. Еле-еле прозвонившись в контору, я узнала, что Андрей «уехал в Прагу, возвращается в пятницу». Скривившись, положила трубку и поняла, что не выдержу столько времени в тягостном томлении.

Я пошла в бар, чтобы заткнуть беспокойство парой-тройкой салатов, семгой, копченой осетриной, кулебякой из рыбы и пирожком с маком.

За одним из столиков обедала Алиса с подружкой. В нормальном состоянии я бы сделала вид, что не замечаю ее, и устроилась бы за другим столом, но сегодня мне хотелось общения — любого. Я схватила поднос и напросилась к ним. Алиса безмолвно указала на свободное место… плевать, что она не выразила приязни, пускай мучается… за которое я и села.

— Вера, — кивнула я незнакомке.

— А ты меня что, не узнаешь? — поморщилась девушка.

Я присмотрелась.

— Ой, Сабина, — извинилась я, — прости, я что-то задумалась… А вы что, общаетесь? — спросила я их.

— Сабина будет с нами работать, — со значением произнесла Алиса.

— Да? Кем? — спросила я без интереса, моим вниманием безраздельно владела малосольная семга.

Девочки захихикали и не ответили. Прожевав рыбу, я переспросила.

— Пока точно не знаем, — нехотя ответила Алиса. — Ты же знаешь, у нас будет новый директор канала?

В последнее время меня волновали только мои с Пашей отношения — я не следила за тем, что происходит на работе и о чем шушукаются в кулуарах.

— Понятия не имею, м-мм… — Закусывать семгу сочной, жирненькой осетриной горячего копчения — это ооо! — А что со старым? Умер от жадности?

— Его делают продюсером канала.

— И кого на его место? — Все эти должности мне ни о чем не говорили: я в них не разбираюсь.

Вот у нашей программы тоже есть продюсер, но он далеко не самый главный, а продюсер канала почему-то важнее директора — почему, загадка.

— Пока только слухи, — таинственно прошептала Алиса.

— А-аа, — равнодушно кивнула я.

Алиса точно знала, кто этот новоявленный директор, но ей хотелось, чтобы ее расспрашивали. Подлизываться я не желала, поэтому сделала вид, что меня не волнуют кадровые перестановки, и принялась за салат с креветками. Может, этот новый главный — любовник Сабины, вот она тут и околачивается. Девочки еще долго загадочно перемигивались, поглядывая на меня так что последние куски я просто впихивала, не жуя, и, доедая на ходу булочку, распрощалась.

Паша не звонил и не отвечал на звонки. Я списывала это на то, что он якобы в Твери — если Алиса не наврала.

Часов в двенадцать ночи я валялась на кровати, грызла сушки с малиновым вареньем и смотрела Non-Stop-TV. Показали вечеринку у Андрея. Я там выглядела хорошо, но они опять что-то подстроили, подрезав фразу «я предпочитаю проводить время в тех местах, где не бывает злобных, ничтожных и лживых сучек…», а вслед за этим показали Сабину с Алисой и Олесей.

— Какая наглость! — возмутилась я. — Как так можно! Что это, блин, за происки? — и принялась названивать Ане, но она выдохнула в трубку, что не может говорить, а неподалеку мужской голос требовал немедленно выключить телефон, и я сдалась.

Вторник

Это был самый настоящий шок. Я жила-жила простой неприхотливой жизнью и вдруг… Это заговор!

Я стояла возле метро и смотрела на обложку бульварной газеты. На первой полосе красовалась я — снимок жуткий, но самое важное было в заголовке. «Карьеру делают на заднем сиденье автомобиля». В оцепенении я купила номер и, вместо того чтобы пойти на Сретенку, откуда до работы ходит маршрутка, скрылась в небольшом кафе. Заказав чашку кофе, я открыла номер и на развороте вычитала о себе потрясающие факты: я ненавижу женщин, сплю со всеми, кто знаменит и богат, я… ну и так далее. А тему о карьере на заднем сиденье они подловили в одной нашей передаче — я сказала, что готова отдаться человеку, который сделал такую машину… речь шла об исключительном автомобиле ручной сборки, и сказала я про «отдаться» несерьезно, это ясно было.

«Что это? Слава? — гадала я, уставившись на чашку. — Я так не играю!»

В редакции я швырнула газету на стол, показав всем, что знаю о репортаже, чтобы не было косых взглядов и недомолвок. В конце дня творческий директор собрал всех и заявил, что завтра после эфира — общее собрание. Все обреченно покивали, а Алиса подошла ко мне и донесла, что завтра состоится короткое знакомство с новым руководством.

Я раз сто представляла свой разговор с редактором этой газеты, но так и не решилась ничего предпринять — не хотелось вляпываться в судебные разбирательства.

Паша опять не звонил. Дома я прослушала автоответчик и удивилась, сколько моих знакомых, оказывается, читают бульварную газетенку. Одни хихикали, другие сочувствовали, третьи возмущались.

Сама я Паше позвонила раз тридцать, из которых двадцать девять раз клала трубку на последней цифре.

Среда

С самого утра в редакции ошивалась Сабина. Они с Алисой перемигивались, похохатывали, что-то усиленно искали в Интернете. Часам к шести в редакции собрались корреспонденты, режиссер, оператор, стилист — вся команда. Все были возбуждены — шушукались: «что будет?», «кого уволят?»

Наконец, когда накал страстей достиг высшей точки, дверь распахнулась. Честь своим посещением нам оказал бывший… пока еще не бывший… директор, какой-то дядька в желтом пиджаке, лохматый мужчина в разболтанных джинсах, и… Наталья-гарпия.

«Вот это да!» — ухнула я про себя.

Каждый из пришедших что-то пробубнил… Я сидела очень удобно: меня прикрывал монитор, так что я тихой сапой читала детектив, не обращая внимания на речи. И тут до моих ушей долетел знакомый пронзительный голос:

— Я внимательно изучила всю вашу деятельность и не побоюсь сказать, что здесь собрались лентяи и непрофессионалы…

Я высунулась из-за монитора и сделала глазки Насте: кивнула на Наталью, задрала брови и ткнула пальцем вверх — вроде: «Не она ли — страшное-ужасное новое начальство?» Настя прискорбно кивнула: «Да».

— Или вы работаете так, как требую я, либо через неделю здесь не останется ни одного бездельника. Я не собираюсь никого увольнять просто так, но у меня жесткие правила. Вы меня слышите? — раздалось у меня над ухом. — Чем вы так заняты?

Я подняла глаза. Наталья стояла надо мной с таким серьезным видом, что стало смешно.

— Мы теперь на «вы»? — спросила я, прикрыв детектив.

— Ты можешь повторить, что я сказала? — Она оперлась на стол.

Меня разобрало — все это выглядело как дрессировка собачек: «Муля, хоп!» Я чувствовала себя в роли упрямого животного, а Наташа изображала дрессировщика.

Я даже привстала:

— Ты только что сказала, что мы здесь все халтурщики и бездарности, а единственный способ не вылететь с работы — плясать под твою дудку.

Редакция замерла — по глазам я видела, что все меня поддерживают, но вякнуть никто не посмел. Так мы и стояли с Наташей, словно на дуэли — друг против друга.

— Между прочим, я могу начать с тебя, — пригрозила она, виляя ноздрями. — Незаменимых нет.

— Не буду ждать от тебя такой милости, — разгорячилась я. — Я сама увольняюсь.

Откровенно говоря, я не поняла, как ляпнула об увольнении. Наверное, мне давно хотелось это сделать. Я же всегда иду ва-банк — делаю что-то, не успев как следует обдумать, что будет дальше, а потом что было сил выкарабкиваюсь из сложившихся обстоятельств.

— Давай-давай, — подбодрила она меня.

Тихо было как в чистом поле. Я, не отводя глаз от Наташи, побросала в сумку вещички и подмигнула всем на прощанье. У двери меня задержал бывший директор. Он попросил остаться на минутку и задал уместный вопрос, ответ на который меня, правда, нисколько не волновал: «Кто вместо тебя?» Я честно призналась, что мне на это забить, вырвалась и убежала.

Паша не звонил. Я поставила телефон на автодозвон и целый час терпела «тууу-тууу-тууу».

Четверг

Проснулась в 15.00 в депрессивном настроении. Мне опять кажется, что все люди ничтожества, одна я непризнанный, но самый гениальный гений. Только я разбираюсь в жизни, вижу суть вещей и тонко чувствую.

Вчерашняя перепалка уже не представлялась моим подвигом и поражением Натальи. Денег мало (подлый ремонт!), перспектив — ноль, предложений по работе — 1/2.

Но, с другой стороны, работать с Натальей было бы невозможно, она бы меня все равно сгноила придирками, дисциплинарными ловушками, приказами и чем-нибудь еще. Трудиться в обстановке «холодной войны» было бы опрометчиво, я бы превратилась в такую же психопатку, как она.

Но, несмотря на то, что я пинала телевидение, это все же было лучше, чем сидеть в богом забытой конторе. Хотя бы из-за денег. Но… тратила-то я больше, чем раньше. Если в былые времена меня удовлетворял клуб О.Г.И., в котором за пятьдесят рублей можно съесть лоханку супа и напиться на стольник, то последнее время меня водили по жутким заведениям, где за чашку кофе приходилось выкладывать по триста рэ. А пресс-бар? За ежедневные обеды я отдавала в месяц годовую зарплату учительницы младших классов… А бессмысленные шатания по магазинам, после которых возвращаешься с кучей барахла — кремов, масок, пахучих свечек, заколок, тарелок, чашек, платков, бижутерии… На все это вылетает прорва денег!

Я позвонила Андрею — он не отвечал, маме — никого не было дома, Ане — она сказала, что свободна после шести.

Часа через два я немного поднялась в собственном рейтинге — мне позвонил бывший директор и попросил еще две недели поработать. Мне тогда дадут зарплату вместе с отпускными… гм-м, набегает приличная сумма… а они подыщут замену. Сегодня им пришлось пустить повтор, и это никому не понравилось.

— А уже есть претендентки? — поинтересовалась я.

— Ну там одна, — выдавил из себя бывший.

— Кто? — мне было любопытно.

— Там… Есть одна… кандидатура.

— Кто?! — потребовала я.

— Зовут Сабина, — рявкнул он.

— Да ладно! — расхохоталась я. — Саба? Не может быть! И как?

— Ты лучше, — признал директор. — Намного. По сравнению с ней Алиса — Софья Ковалевская. Но перед камерой она уверенно держится и говорит четко. Она раньше вела погоду в утренних новостях, так что опыт есть, хотя мы с ней проблем не оберемся, конечно. Мы от нее, разумеется, отделаемся, но на первое время, чтобы не крутить повторы…

— А за нее просили? — перебила я.

— Не то чтобы… Наталья намекнула.

Странно все это — меня Наталья терпеть не может, делает какие-то немыслимые гадости, а Сабину продвигает. Она же наверняка знает, что и Сабина — Федина любовница. Женская логика? Ха-ха!

— Ладно, — согласилась я. Директор канала ни разу мне сам не звонил, видимо, плохи у них дела. — Не больше двух недель. Хорошо?

— Отлично! — обрадовался он.

После чего я улеглась в кровать с килограммом грильяжа в шоколаде, смесью из орехов и цукатов, термосом чая и немного подсохшими круассанами с шоколадом. Включила телек и до двух ночи смотрела все программы подряд, даже не переключая на время рекламы.

У меня был план — выяснить по адресу телефон Пашиной соседки и уговорить ее под предлогом того, что сама я болею, и Паша тоже, но он не подходит к телефону — вдруг у него высокая температура, позвонить ему… но великолепную идею загубило то, что узнать, как оказалось, можно лишь адрес по номеру телефона, а не наоборот.

Пятница

Настроение ужасное. Я подумала — имеет ли смысл идти в душ, и не пошла. Надела позавчерашнюю майку, испачканную кофе, и носки с дыркой.

Позвонила Аня. Она призналась, что у нее появился «один фрукт, который сорвал ей башню», но сейчас он уехал по делам, так что у нее есть два часа для урегулирования проблем несчастных холостых женщин.

— Я все узнала, — торопилась она, словно извиняясь за то, что сразу же не приняла участие в моей беде. — Значит, так. У Натальи едет крыша — она раз в полгода лежит в психушке, дорогой, конечно, но все же. У нее паранойя — ей кажется, что все ее о чем-то просят, и мания величия — она себя сравнивает с великими женщинами мира. В свою пользу. Она руководила этим АЛЛЕ-ГОП ТВ, нормально подняла им рейтинг, и ее пригласили на твой канал заниматься развитием. Вот. С Сабиной подружилась месяц назад — сошлись на том, что Федя их кинул из-за тебя, что ты — интриганка…

— Я интриганка? — удивилась я.

— Слушай. Ты — интриганка, карьеристка и вообще — стерва, сволочь, выскочка. Ты, надеюсь, понимаешь, что я обо всем об этом думаю, тут даже комментировать не надо. Вот. Они теперь лучшие подружки, ходят парой и вдвоем тебя ненавидят.

— Ха-ха. — Мне стало весело. — Ань, чесслово, я никогда в жизни не думала, что меня, как ведьму, швырнут в такой костер страстей.

— Радуйся, пока можешь. Лет через тридцать у тебя останется лишь один повод для волнений: куда ты опять перепрятала пенсию?

— Лет через тридцать мне, между прочим, будет всего шестьдесят. Я буду обаятельной, подтянутой, элегантной дамой в начале заката…

— Да ладно те, — хмыкнула Аня. — Будешь обыкновенной старушонкой с фиолетовой челкой, у тебя будет искусственная шуба «под Альфа», а я буду закрашивать седину хной и носить кардиганы с брошкой. Мы с тобой будем пересказывать друг другу сериалы и спорить, чья вставная челюсть лучше.

— А откуда ты все знаешь? — спохватилась я. — Про Сабину и Наташу.

— Одна моя подружка брала у Натальи интервью… Заметь, она не любит, когда ее называют Наташей — уменьшительно-ласкательно только Ната… А Сабина ведь моя кузина, она сама все выложила.

— Бред. Зачем все это надо, столько сил уходит, нервов? Им что, заняться нечем или они, правда, законченные невротички?

— «Невротичка» от «не в рот»? — спросила Аня и засмеялась собственной остроте.

Я тоже засмеялась ее шутке, мы еще поболтали о том, что бывают же такие странные особы, пришли к мнению, что не стоит обращать на них внимания, и, довольные друг другом, пообещали на днях встретиться.

Паша не звонил. Я, кажется, его ненавижу. Андрея тоже ненавижу.

Глава 42

В субботу город будто вымер — по заснеженному кольцу тащилось несколько грузовиков, ковылял перекошенный набок троллейбус, а на Сретенке вообще машин не было.

Я шла, шла — гуляла, и ноги сами меня привели на Трубную. В груди кольнуло — мысль о том, что, может быть, с Пашей все кончено, едва не подкосила. У меня затряслись колени, вспотела спина, а на душе стало так грустно и печально, что меня охватила неожиданная немощь. Захотелось присесть и сидеть, пока снегом не запорошит. Кое-как справившись со слабостью, я зашла в арку и уткнулась в знакомый подъезд. Посмотрела вверх — форточка закрыта. Я набрала код, поднялась и уставилась на сложенные листки бумаги, втиснутые в дверную щель. Позвонила, постучала — никто не открывал. Собравшись было уходить, оглянулась на листы. Соображение, что записку Паша подготовил для меня, я отмела сразу — это просто верх нелепости, но… Вспомнив, что лазать по чужим шкафам и читать чужие письма нехорошо, о гордости и достоинстве, я пришла к выводу, что ни чести, ни совести у меня нет и что приличия сейчас ни к селу ни к городу. Решив, что раз уж я сейчас сделаю то, чего делать не стоит, я пообещала себе не стыдиться потом собственного поступка и схватила письмо. Оно было для Паши. Посмотрев на последний лист, я обнаружила, что письмо написала Олеся. Усталость как ветром сдуло, я сейчас была Эркюлем Пуаро, нащупавшим след. Пристроившись у окна, достала сигареты и начала читать.

Паша.

Я не верю в то, что наши отношения могут вот так оборваться. После того как мы встретились с тобой последний раз, на вечеринке, я вспомнила все, что было между нами. Как я ездила к тебе в Питер, а ты перепутал поезда и мы ждали друг друга на том месте, где расстались неделю назад — на Малой Садовой. Как ты на мой день рождения приехал с Братьями Улыбайте и они в восемь утра устроили для меня концерт прямо на лестничной клетке. Как я в одних трусах бежала по улице, когда, помнишь, мы с тобой поругались и ты выбросил из окна телевизор, а я испугалась?

«Нд-аа, — подумала я. — Им есть что вспомнить…»

Говорят, большое видится на расстоянии. Я раньше не верила этому, но теперь я точно знаю, что не замечала моего чувства к тебе, хотя не замечала — это неправильно, не понимала его размеров, потому что была им полностью подавлена. Я не верила в то, что так бывает, что со мной это может случиться, что все это происходит в жизни. Ты помнишь, как мы познакомились? Ты был такой веселый, живой — король вечеринки, вокруг тебя толпились друзья и девушки, но мы встретились глазами и — все. Ты подошел и, даже не спросив, как меня зовут, увел меня из клуба, а потом мы всю ночь гуляли по Питеру. Помнишь, как мы приехали на Финский залив и занимались любовью на холодном песке, но почувствовали, что промокли, только через два часа?

«А Паша, оказывается, секс-террорист», — неодобрительно заметила я.

А потом не вылезали из постели три дня подряд и поняли, что не выходим из дома столько времени, только когда у нас закончились сигареты и еда?

«Ни фига себе», — удивилась я и вспомнила, как жалко Паша выглядел со мной.

Это же не могло все пройти даром — я же видела, что тебе со мной хорошо, что…

Там еще были четыре страницы — я их, разумеется, прочитала, и не один раз. Я два раза засовывала письмо обратно и снова вынимала — во мне проклюнулся мазохизм: я с упоением повторяла строки про секс и другие увлекательные подробности.

«На Финском заливе! — Я была вне себя. — Шалава!»

Противопоставив свои жалкие шансы Олесиным, я вздрогнула, решительно вставила письмо в дверь и ушла, грохнув дверью подъезда. Я вспомнила все определения падшей женщины и повторяла без конца, адресуя их Олесе.

Только я вошла домой, зазвонил телефон. Не хотелось подходить, но он гудел, гудел, гудел…

— Хм… — кашлянула трубка. — Здравствуйте, можно поговорить с Верой?

— Ее нету, — ответила я.

— Вера, это ты? — спросил приятный мужской голос.

— Ну я, — согласилась я.

— Это Егор, — представился голос. — Я тебя отвлекаю?

— Да нет, — удивилась я.

— У тебя есть на сегодня планы? — поинтересовался он.

— Да. Собираюсь последовать примеру Крылова. Баснописца.

— Это как?

— Обожраться и умереть.

— Ты голодна?

— Невероятно!

— Тогда я тебя приглашаю на ужин.

— Да ладно?

— Почему нет?

— …Хорошо…

Мы так шустро договорились, что я не успела толком понять, а надо ли мне это. На вечер у меня сложился восхитительный план — я Егора не обманывала. Я собиралась разорить супермаркет — накупить всего самого жирного, сладкого, соленого, пряного и мучного и съесть все это в один присест. И когда моя задница перестанет пролезать в дверь, погибнуть в ничтожестве и забвении.

Конечно, можно было перезвонить, но раз уж я дала слово… Да и развеяться было бы неплохо.

Я скинула в ванную годовой запас ароматических шариков, вылила полбанки пены и еще заправила все это эфирным маслом. Усевшись в кипяток, выдержала минуту — выскочила, обернувшись в халат, покурила, нашла заначку «бехеревки», вырвала из журнала «ELLE» фотографии всех женщин, напоминающих Олесю, разорвала и сожгла в раковине.

Как обычно, я досидела в ванной до такого состояния, что мыться уже не было сил. Наскоро побрившись — а вдруг что, — помыв голову и ободрав брови, я выползла на кухню, допила «бехеревку» и полезла в шкаф. Чистых вещей почти не было. Мне только позавчера подключили стиральную машину, и белье лежало в двух баулах, в корзине и полиэтиленовом пакете. У него же, в конце концов, мои вещи! У Паши. Он обязан мне их отдать! Я рванула к телефону, но, догадавшись, что там все равно никого не будет дома, вернулась обратно.

Накрасив губы истошной алой помадой, одевшись и высушив волосы — именно в таком порядке, я накинула дубленку и выскочила на улицу ждать Егора.

Он только приехал и вышел из машины мне навстречу: забавно, но дубленки у нас оказались одного фасона — а-ля тулуп, нежно-коричневые с белым мехом на воротнике и отворотах.

— Давно не виделись. — Он чмокнул меня в щечку.

— Как это ты заметил? — съязвила я.

План у Егора был невероятный: сначала он меня повезет фотографироваться для этой своей выставки — «Женские настроения», потом мы заедем к его другу, а дальше решим.

После съемки я была как финик — высушенная и липкая. Софиты, или как там называется освещение у фотографов, слепили и грели. Оказалось, что идея у Егора не такая уж и плохая — он показывает женщин в экстремальных состояниях: истерика, оргазм, разглядывание собственного зада в зеркале… Меня Егор заставлял изображать ярость, то есть женщину во время скандала. Как раз по мне. Я почувствовала себя Элизабет Тейлор, пришлось вживаться в образ, вспоминать случаи из жизни, орать на Егора — что я делала с большим наслаждением…

У Егора в мастерской был душ, но — нарочно для меня — в этот день из крана текла хилая струйка холодной воды. Вскипятив чайник, я кое-как обмылась, и мы поехали к другу, который, как сказал Егор, дает деньги на проект.

Мы подъехали на Китай-город, к неприметной вывеске «Монако». У входа скучал человек-гора: амбал метра под три, с маленькой головой и таким выражением лица, будто он только что наступил на какашку.

— Твой друг что, здесь живет? — насторожилась я.

— Нет, — усмехнулся Егор. — Это клуб. Закрытый и очень дорогой.

Под неодобрительным взглядом охранника — чем, интересно, можно заслужить его улыбку, прозрачным кейсом со стодолларовыми купюрами? — мы вошли. За стойкой восседала девушка. Ее лицо ничего не выражало, но как только Егор сообщил, что мы приехали в гости к некому Мише, девушка расцвела. Она выбежала из-за стойки, любезно замахала руками: «Ах, дайте я вас провожу!» — и спустилась вместе с нами в ресторан. Клубчик был так себе — синее все, белое… ничто не поражало воображение, кроме мрачного типа, жевавшего кусок мяса в одиночестве. Именно к нему мы и подошли.

— К вам гости, Михаил Яковлевич, — распиналась девушка.

Мужчина окинул нас взглядом. Кажется, он не очень-то был рад нас видеть, но хотя кто знает — может, у него паралич части лица и он просто не может выразить свои чувства? Мы устроились, Егор протянул меню, но я, из опасения его разорить, попросила только «Отвертку». Пока я тянула коктейль, Егор с Мишей обсуждали что-то не особенно интересное про дела и вспоминали общих знакомых, ни одного из которых я не знала.

Миша куда-то вышел — не извинившись, а Егор нашептал, что он, Миша, один из самых богатых людей в России: ему принадлежит… Список был длинный.

— А он всегда такой жизнерадостный? — спросила я.

— Ну-у… — Егор попытался оправдать друга, но я не поверила ни одному слову. Либо человек приятен — либо нет. Деньги на характер не влияют.

— Ты с Вадимом говорил? — спросил Миша, вернувшись.

— Нет еще, — покачал головой Егор.

Миша взял телефон и вызвал «давай быстро» кого-то сюда. Спустя четверть часа — к этому времени я совсем измаялась — прискакал мужчина в клетчатом пиджаке, и они с Егором куда-то умотали, бросив меня наедине с этим людоедом.

Минут пять мы молчали. Я не выдержала первая.

— Я вам чем-то не нравлюсь? — спросила я громко.

— Почему? — спросил он, видимо имея в виду, почему я спросила.

— Вы со мной не разговариваете.

— Ты… э-э… вы тоже.

— Но я-то излучаю приветливость, а вы сидите как бука.

Сказав это, я немного перепугалась: а вдруг самые богатые люди за такое панибратство расстреливают в казематах этого «Монако»? Но он и правда выглядел букой — это было почти неприлично.

— А о чем нам разговаривать? — Он отложил наконец вилку с ножом и откинулся на низкую спинку дивана.

— Ха-ха, — позабавилась я. Из неловкой обстановка превратилась в дурацкую. — Вы уверены, что со мной не о чем поговорить?

— Не в этом смысле. — Он положил локти на спинку дивана. — Ну вообще… — и замялся.

— У вас есть увлечения? Можем, обсудить их? — тараторила я, мечтая поскорее отсюда убраться.

— А вы чем увлекаетесь? — Он убрал локти со спинки, поставил их на стол и подпер голову руками.

— У-у! Я люблю читать, смотреть кино, гулять вечером по бульварам, есть, напиваться в хорошей компании, валяться на пляже с утра до вечера, люблю сидеть в ароматной ванной с журналом, люблю кататься на велосипеде по проселочным дорогам… Еще?

— Да-а… — Он поднял брови. — А-а…

Но тут, к счастью, вернулся Егор и взял беседу на себя. Мы еще немного посидели, Миша познакомился с красивой девушкой в светло-зеленом костюме. Когда Егор шепнул, что это проститутка, я не поверила — она выглядела, как Шарлиз Терон. Тогда Егор сказал мне, сколько она стоит, и сомнения отпали…

Мы все вместе отправились на дискотеку, тоже для самых богатых людей России. Я держалась скромно, вокруг ходил оживший еженедельник «Деловые люди» — уставшие после трудового дня миллионеры, а их дамы вели себя столь сдержанно и церемонно, что не хотелось подставлять Егора. Мы тихо сидели за столиком, и я целеустремленно напивалась.

Когда стало совсем невмоготу, я пнула Егора ногой под столом и показала глазами на дверь. Он незаметно кивнул, и минут через десять мы распрощались с самыми богатыми людьми России и самыми дорогими проститутками Москвы.

Глава 43

— Иногда я сам себя не понимаю. — Егор поглаживал меня одной рукой по животу, другой держал сигарету. — Я как будто назло себе делаю. Такой вот странный характер — склонность к саморазрушению. Стоит только начаться чему-то хорошему, я тут же делаю так, чтобы стало хуже.

Я перегнулась через него и натянула плед: лежать голыми в прохладной комнате было не особенно удобно.

— Очень тебя понимаю, — кивнула я. — Со мной все то же самое. Только жизнь наладится — я уже в беспокойстве: как это все хорошо? И обязательно нарываюсь на неприятности.

— Что делать? — Егор затушил сигарету и поцеловал меня в грудь.

— Я пытаюсь с этим бороться, но каждый раз выходит так, что я машу кулаками после драки. До меня доходит только тогда, когда я очередной раз сама себе напакостю.

Как мы оказались в постели — до сих пор не пойму. Ехали домой… потом, кажется, решили… что-то такое Егор предложил…

Мыслила я (если жуткую смесь из самосожаления и пьяного отчаяния можно назвать мыслями) следующим образом: я, такая чудесная, тонкая, ранимая натура, в самом расцвете сил изнемогаю от любовных мук, в то время как предмету моей страсти оставляют интимные записки всякие безмозглые, развратные девицы… и вообще, он вел себя непозволительно… как можно было так со мной обращаться… я, вся такая, к поцелуям зовущая, нуждалась в тепле и ласке… гад он… А Егор отчего-то вел себя так, словно любил меня всю жизнь, молился на мою фотографию, а теперь не выдержал — с катушек сорвался… хотя, возможно, у него просто яйца звенели…

Далее я размышляла совершенно нелепо — что-то вроде: ну и пусть! пойду по рукам, опущусь на дно, а когда я, беззубая и скрюченная, с подвязанной оренбургским платком грудью, буду предлагать себя за чекушку водки, пусть Паша встретит меня и устыдится!

А еще я хотела убедиться в своей привлекательности для мужчин.

— Я вот тогда, помнишь… в прошлый раз…

Чтобы избежать объяснений, я поспешно кивнула.

— Вел себя как идиот. Пустил зачем-то этого Арама, ну и так далее… Я все думал: зачем я так сделал?

— Понял? — спросила я.

— Не-а, — улыбнулся он. — Видимо, я еще и глупый.

Про себя я думала: «Может быть, никакой такой любви не существует?»

Может, все «таинства», все эти флюиды и волны — не более чем стремление человеческого рода к размножению и самое большее, на что можно рассчитывать, — вот так время от времени заниматься сексом с разными мужчинами, выслушивать их, чтобы выслушали тебя, появляться с ними на вечеринках, а в конце в концов, скрестить с одним из них нажитый упорным трудом капитал в целях заботы об общем потомстве.

Мне было грустно и совершенно не хотелось секса, но у Егора точно случилось обострение — он терзал меня всю ночь. Я даже заподозрила его в приеме какой-нибудь «виагры». Несмотря на то, что в этот раз я не тряслась от любви, не робела, а Егор не был отчужденным и высокомерным… И вообще — он был хорош, чудо как хорош, в смысле всяких навыков, и он не занимался всей этой акробатикой — «давай вниз головой или на люстре»… с ним было просто и приятно, но… Но мне казалось, будто я приношу себя в жертву. Местами я замерзала и меня тянуло в сон, потом он двигался быстрее — я приходила в себя, получала какое-то количество оргазмов — чисто из уважения к его стараниям… И я не могла избавиться от ощущения, что занимаюсь чем-то грязным.

На следующий день мы проснулись в час. Я встала, на удивление, без похмелья — наверное, переспала его. Егор приготовил салат с креветками и помидорами. Мы напились кофе, посмотрели по телеку какую-то передачу о леопардах и вместе вышли. Он довез меня до подъезда и спросил, не буду ли я против, если он мне вечером позвонит. Удивившись такой церемонности, я разрешила: «Валяй, звони», поцеловала его в губы — без засоса, и поскакала домой. Поднялась и передумала — отправилась в магазин и накупила сладостей, торт и восемь детективов.

Вернувшись, вывалила сладости на стол, детективы — на пол, пошла на кухню за чаем, включила радио. Пока я кипятила чайник, передавали рок-н-ролл, но только я поставила чашку и опустила в нее пакетик «ахмад», из динамика полилась грусть-тоска в исполнении «Симпли ред». Про любовь.

Я стояла над чашкой, вслушивалась… начала похлюпывать и вдруг взахлеб разревелась. В последнее время я стала плакать слишком часто, раньше я сдерживалась, «сохраняла лицо», а последние три месяца рыдаю при любой оказии — так легче, в особенности если плакать громко и при этом завывать.

Я поняла, что все — все, что только можно! — делаю неправильно. Вместо того чтобы идти прямым путем к заветной цели, пробираюсь огородами и по буеракам… что Егор — это фигня все, он все врет… что ни я ему не нужна, ни он мне, все фальшиво и не по-настоящему, а по-игрушечному, бедная я, несчастная… ааа! Как хорошо, если можно обвинить в несчастьях что-то отвлеченное — землетрясение, цунами, ливни, террористов… Но я-то… я-то сама во всем виновата, потому что дура безмозглая и бессовестная, потаскушка, дешевая давалка и подстилка! Это поэтому Паша не хотел со мной спать — потому что я распущенная! А мои дешевые ирония и цинизм чего стоят. Я же вечно пытаюсь все свести к анекдоту, к тому, что во всем плохом можно найти хорошее, но это неправда — ничего хорошего в плохом нет! Есть только Паша, с которым я веду себя как упрямое, примитивное животное, и я — прыгающая из постели в постель в надежде, что хоть кто-нибудь из миллиарда мужчин, с которыми я трахалась, нечаянно окажется любовью на всю жизнь!

Позвонили в дверь. Сколько можно, у меня же не проходной двор! Но я пошла открывать — мне хотелось всенародного позора, публичной казни. Перед другими неловко не было — настолько стыдно перед самой собой и перед Пашей. Зареванная, в соплях, я распахнула дверь и увидела, как всегда, аккуратно причесанную, подтянутую Аню.

— Что случилось? — Аня оторопела, уставившись на мою зареванную физиономию.

Я пересказала ей историю моего вчерашнего позора и приготовилась к нотациям в духе: «Я же тебе говорила…» Но Аня схватила меня в охапку, отвела в ванную, умыла, достала из сумочки успокоительную микстуру, отлила полпузырька, довела до кровати, уложила, накрыла пледом и стал гладить по голове, уверяя, что никакая я не потаскушка, не блудница и не дура безмозглая. Аня уверила меня, что с Егором я спала не потому, что давалка, а от нервного перенапряжения, что с Пашей у меня пока только дружеские отношения…

— Ничего себе дружеские! — возмутилась я.

— Дружеские, — настаивала Аня.

Она уверяла меня, что у Олеси нет шансов, что с мужчинами такое бывает, когда они влюбляются и волнуются, что мама ей рассказывала, что папа, когда они познакомились, не мог это сделать месяц — так ее любил, боготворил прям-таки. А Паша позвонит. Обязательно. Оттого, что Аня такая хорошая, я почувствовала себя полнейшим ничтожеством.

— Верочка, — Аня подала мне стакан с соком, — все люди делают ошибки, и большинство из них можно исправить. Паша тоже не сильно прав, разве можно так надолго пропадать? Но если ты уверена, что вы друг друга любите, значит, все будет хорошо. Может, ему надо что-то обдумать вдали от тебя, может, он боится, что у тебя все несерьезно и тебе просто надо убедить его, что ты его любишь, сделать так, чтобы он поверил.

— Ты что, правда так думаешь? — спросила я, перестав хлюпать.

— Да… — ответила Аня, вытирая наволочкой мои зареванные щеки. — Так что не надо себя так ругать за какие-то мелочи…

— Паша — не мелочь! — возмутилась я.

— Не мелочь, — согласилась она. — Но ваша временная разлука — мелочь, если ты и правда собираешься прожить с ним всю жизнь. Он найдется, не бойся. Я в тебя верю.

Убедившись, что я угомонилась и повеселела, Аня уехала.

Я перебралась в большую комнату, залегла на диване, положила на живот пакет с лимонными дольками, открыла книжку, и тут, разумеется, затрещал телефон. Чертыхнувшись, я отложила книжку и подняла трубку. Это был Андрей.

— Как ты мог уехать в Прагу, оставив меня на растерзание сомнениям? — упрекнула я.

— Совершенно спокойно, без угрызений совести. У меня для тебя две новости.

— Да? — замерла я.

— Сценарий твой понравился, но его еще не утвердили. Правда, обстановка благожелательная — специально под твою идею нашелся еще один спонсор. Он обеспечивает нам всем просто фантастические гонорары. Ты его знаешь.

— Это… — задумалась я. — Кто это, быстро говори!

— Федя! — выпалил Андрей.

— Что?! — У меня отвисла челюсть. — Он же меня никогда не возьмет в проект! Мы разругались в пух и прах.

— Во-первых, это все чушь — поругались, помирились… Во-вторых, не он решает, — пояснил Андрей.

— То есть если ваш спонсор скажет, что не хочет меня видеть в этом деле, либо он, либо я, то вы откажетесь от него? Да?

— Успокойся, а? — попросил Андрей. — Ты циклишься и придаешь себе слишком большое значение. С тобой невозможно говорить.

— Ну и пока.

— Пока. Но учти — я с тобой не ссорюсь, а пережидаю, пока ты не начнешь смотреть на вещи здраво.

Только я положила — швырнула — трубку, она снова заголосила. Звонила Саша. Она как ни в чем не бывало поинтересовалась моими делами и заявила, что их журнал хочет сделать со мной большое интервью.

— Если ты соберешься и примешь сегодня нашу девочку, пойдет в этот номер. А декабрь-январь разлетается в день.

— Саш, я же покрыта позором. Ты видела материал…

— Конечно! Невозможно было пройти мимо, — хихикнула она. — Именно поэтому мы и решили тебя поставить в номер. Прокатишься в интервью по бульварной прессе… Согласна?

— Конечно… Кстати, меня тут Егор заманил на съемку — отщелкал три пленки или пять. Может, вы у него фотки возьмете?

— Отлично! Сейчас ему наберу.

Приятно, когда у тебя есть друзья, даже если они спят с твоими мужчинами. Но Федя, вообще-то, и сам фрукт, так что такие друзья даже к лучшему.

Девочка оказалась дамой за тридцать, обаятельной дамой. Мы душевно поговорили, обсудив всевозможные дела — от готовки до войны в Ираке. Только она уехала, я снова рванула к детективам, но тут опять зазвонил этот чертов аппарат.

— Алло! — рявкнула я.

— Вера, здорово, это Егор.

— А-а… Привет.

Говорить с ним не хотелось, но раз уж он позвонил — не хамить же только потому, что сама виновата.

— Ты помнишь Мишу? — спросил он.

— Вчерашнего?

— Да, — обрадовался он.

— Не, не помню, — сказала я. — Это кто?

— Ладно тебе. — Егор хмыкнул. — Так вот… — Он выдержал паузу. — Миша очень хочет с тобой встретиться.

— С чего это вдруг? — удивилась я.

— Ты произвела на него впечатление. Он хочет тебя куда-нибудь пригласить.

— Егор, — в голосе моем был лед, хотя, с другой стороны, все это было смешно, — ты что это, голубчик, укладываешь меня в чужую кровать? А?

Егор рассыпался в оправданиях, извинениях: «ты все извращаешь», «пойми меня правильно», но к бабке не надо было ходить, чтобы догадаться — его попросили свести меня с одним из самых богатых людей России.

— Давай замнем эту тему, — предложила я. — Не буду я встречаться с этим Мишей.

— Почему? — вскипел Егор.

— Потому. Он мне не нравится. Он стремный.

— Да он нормальный парень! Просто он был в плохом настроении…

— А сегодня я в плохом настроении! — рассердилась я. — Егор, у меня яичница горит, ванна выливается, и в дверь кто-то стучит, извини, давай пока… — я положила трубку и возмущенно выдохнула.

Как-то некрасиво выходит: вчера он со мной занимался сексом, вел себя, как друг, а сегодня заманивает в койку к другому мужчине. Так, словно я какая-нибудь зацикленная на богатых мужиках дура-манекенщица из Новосибирска, приехавшая разыскивать в столице холостого миллионера без вредных привычек. Что он думал — я немедленно брошусь на свидание? Ведь ясно же было — мы друг другу не симпатичны. Странные существа — люди. Сегодня — такие, завтра — сякие… не разберешься.

— Ну их всех! — воскликнула я и выдернула телефонный шнур из аппарата.

Глава 44

Наверно, это и есть счастье…

Валяться на диване, начинать новый детектив, едва закончив предыдущий, есть одну за другой «гордон блю» с мексиканским салатом и время от времени отвлекаться на сериалы о бандитах и ментах.

И меня не волнует, как я выгляжу. Я даже не умывалась, только зубы почистила, чтобы избавиться от налета — за ночь зубы стали шершавыми, как замша… не переодевалась — на мне до сих пор клетчатая пижама, длинный — чуть не до колен, свитер, спортивные носки, а под пижамой — майка. В квартире прохладно — наружный градусник показывает пятнадцать мороза, но я включила обогреватель, пристроила его напротив дивана, принесла из кухни чайник и встаю, только если очень надо в туалет. Под головой у меня мягкая подушка, в ногах — плед, белый в черно-красно-зеленую клетку. Ему лет сто, но он самый мягкий и теплый плед на свете — я его у мамы отобрала, в счет наследства.

К десяти вечера я прочитала три детектива, слопала шесть «гордон блю», банку салата, пакет сушек, несколько раз полюбовалась в окно заснеженным двором — на машинах стояли сугробы — и порадовалась тому, что не надо никуда выходить.

Дверной звонок засвиристел.

— О-оо! — взвыла я и решила не открывать.

Но звонок орал и орал, пока я в сердцах не шлепнула об пол коробку конфет, не отбросила в сторону книжку и не понеслась к входной двери.

— Кто? — крикнула я.

— Паша, — ответили за дверью.

Разумеется, я тут же открыла.

Паша кутался в красный пуховик, голубую шапочку и такой же шарф.

За те четырнадцать секунд, что я смотрела на него, тяжело дыша и чуть не плача, в мыслях пронеслась целая жизнь. «Как мне себя вести? Что сказать? Быть приветливой, но отчужденной? Быть грубой, но страстной? Сказать, что ошиблись квартирой? Броситься в ноги?..»

Но все произошло само собой: мы просто оба сделали шаг вперед и прижались друг к друг.

Обнявшись, простояли, наверное, день… Все было ясно без слов. Когда мы наконец отлепились, я будто во сне провела Пашу в гостиную, усадила на диван, налила горячий чай, а он вынул из сумки текилу, авокадо, запеченное с рыбой и сыром, банку икры и белую булку. Мы ужасно весело напились, говорили о чем-то, никак не связанном с нами, с нашими чувствами, с переживаниями.

— Я же теперь безработная, — жаловалась я. — Буду сидеть на твоей шее…

— Вера, — утешал меня Паша. — Ты зря так переживаешь. Ты вот боишься, что оставила хорошее место, но хорошо оно для тех, кого устраивает такая работа. А раз тебя не устраивает, значит, для тебя она плохая, и ты обязательно найдешь то, что будет радовать тебя всю жизнь.

— Это ты к тому, — выпытывала я, — что я слишком часто повторяю, что я безработная?

— Что ты! — отмахивается он. — Ты ведь целых десять минут об этом не говорила. Давай-ка усугубим… — Он взялся за текилу.

Когда мы окончательно ухандохались, я предложила посмотреть фильм «Образцовый самец», ха-ха, телек-то у меня в спальне. Но самое странное, я вспомнила о фильме не для того, чтобы заманить его в кровать, а лишь потому, что мне действительно хотелось его посмотреть. Фильм.

Но мы его так и не посмотрели.

Пару минут мы лежали, касаясь друг друга только плечами… Я ничего не ждала, мне и так было чудесно от того, что Паша наконец-то рядом, — это было самодостаточное ощущение… Но вдруг… не мы, а наши тела, развернулись и потянулись друг к другу.

Мне казалось, что чувства разрывают меня, хотелось одновременно рыдать, заниматься любовью, кусать ему губы, кричать: «Теперь-то ты понимаешь, как я люблю тебя!», визжать, стонать… Такое количество чувств в одном человеке просто не помещается, и — я первый раз это поняла! — секс — единственный способ хоть как-то выплеснуть их, потому как ни слов, ни жестов… ничего не хватает, чтобы рассказать обо всем.

От первого же поцелуя, когда наши губы только коснулись, меня повело. Я поняла, что либо теряю сознание, либо давно его потеряла, вместе со стыдом и совестью, с честью и достоинством. Его губы были мокрые, но не так, как я не люблю. Они были влажные и горячие, и еще удивительно гладкие, нежные, и они так уверенно и жестко хватали мои, что казалось — это наш первый и последний поцелуй, такой, в котором нужно выразить все, все наши переживания. Не отрываясь от моих губ, он прижал меня к себе — его ладони были такие горячие! — и я почувствовала — он уже просто каменный, сейчас, наверное, лопнет от возбуждения, но мне, как ни странно, было на это плевать, потому что все было так важно в целом, что детали не имели значения.

Вдруг мы оба резко вскочили и стали сдирать с себя одежду — как попало выкарабкивались из носков, трусов, свитеров. Я сдернула покрывало вместе со всем, что на нем было, и мы нырнули под одеяло. Мы снова прижались друг к другу, и мне хотелось его раздавить, вжаться настолько, чтобы все в нас стало одним, чтобы слилось, чтобы ничто не было порознь. Мне хотелось вдыхать его запах — чистой, нежной, теплой молочной кожи, которая не пахла никакими духами, а только им — чем-то ужасно детским и трогательным.

Я ощущала все его прикосновения — каждое в отдельности. Я могла бы описать невероятную разницу между поцелуем в плечо или в ключицу, я могла бы защитить докторскую по удивительному различию между прижиманием к нему левой грудью или правой!

Перед глазами темнело и даже заболела голова, настолько все это было сильным, а Паша тем временем положил мою ногу себе на бок, подтянул меня вверх… И когда он оказался во мне, было ощущение, что мы в центре атомного взрыва. Если я когда-то считала, что в постели я немного деревянная, то это, видимо, потому, что у меня ни разу не было любимого мужчины. Со мной происходило невообразимое — тело жило отдельной жизнью. Оно двигалось, отвечало, извивалось, дрожало, а в голове лишь пару раз мелькнуло: «Что это?»

Потом показалось, что мои ногти целиком увязли в его спине, а его рука душит мое горло. И вдруг все стало взрываться, и на нас как будто обрушился поток горячей воды — меня обожгло и даже стало больно — в самый последний раз он зашел так глубоко, что я пришла в себя и открыла глаза. Он почувствовал, что я смотрю, и взглянул на меня. Мы глядели друг на друга в недоумении — не ожидали, что такое хоть с кем-то может случиться.

Мы долго лежали, не выпуская друг друга. Он — с рукой на моем горле, я — вцепившись ему в разодранное плечо. То я, то он, то вдвоем вздрагивали от пережитого, а потом снова утыкались губами друг в друга. Невозможно было что-то сказать — слов не было, их вообще не придумали еще — такие слова, которыми можно было бы выразить то, что происходило с нами.

— Не знаю, что сказать… — в конце концов проскрипела я. Страшно хотелось пить.

— И я, — тряхнул он головой.

— Ща. — Я убежала в гостиную и принесла яблочный сок.

Высосав целый пакет, мы еще долго лежали рядом, молча. Потом я поняла, что не курила целую вечность, села, достала сигарету и посмотрела в окошко.

— Мне никогда не было так хорошо, — неожиданно расхохотался он. — Наверное, это самое ужасное, что можно было сказать?

— Ну что ты, — успокоила я. — Самым ужасным было бы, если бы ты сказал «спасибо, малыш»!

— Ха-ха! — Он чмокнул меня в плечо. — А такое что, еще бывает в современных крупных городах с развитой инфраструктурой?

— Еще как, — ответила я.

Я затушила сигарету, легла рядом с Пашей и уставилась в середину фильма об «Образцовом самце». Я бегала глазами по экрану, но если бы мне, под угрозой немедленного расстрела, приказали вспомнить, что там у них случилось минуту назад, — я бы не вспомнила.

Во мне словно заполнилась какая-то внутренняя пустота, я стала цельной. То есть раньше все было как пятнашки: работа, друзья, родственники, деньги — все это перемещалось, изменялось в зависимости от… не знаю от чего… и разобраться в этой чехарде было не так просто. А вот сейчас весь этот ералаш встал на место, потому что на свободном месте возник Паша и все собой заполнил.

— Я тебя люблю, — сказала я так, словно давала присягу отечеству. Как-то серьезно и напыщенно. — Я очень тебя люблю, — попробовала я повторить с чувством и нежно, но вышло как у старой, пропитой актрисы, сделавшей двадцать пять абортов, но исполняющей в погорелом театре роль Наташи Ростовой, только что полюбившей Болконского. — Я правда тебя люблю, — повторила я раздраженно.

— Точно? — Паша игриво нахмурился.

— Совершенно! — оживилась я. — Я тебе сейчас все быстренько скажу, только ты мне не мешай.

Он согласно кивнул.

— Когда мы с тобой встретились в Москве, я уже тебя полюбила, только не знала, что это случилось. Я сама боялась, что так бывает. Что можно увидеть человека и понять, что это на всю жизнь. Когда ты исчез, не понимаю, как я не сошла с ума — мне было так плохо! Ходила, как зомби, делала что-то и видела себя со стороны, как будто я — это не я. И говорила себе: «Ничего, переживешь, не в первый раз», но знала — не переживу! Я не могу без тебя и не буду.

— Да я сам ужасно перепугался! — воскликнул Паша. — Честно говоря, я думал, что ты разобьешь мне сердце. Мне казалось, что тебе нужен только секс, что ты сняла себе мальчика на ночь, а теперь не можешь успокоиться — как так, не вышло? А я уже все, втрескался дальше некуда, я подумал, что лучше остановиться, пока я еще жив. Я решил остановить все это, пока мы не зашли слишком далеко, но мне тоже было больно. Я и решил в конце концов: будь что будет, раз уж я люблю тебя так, что каждая секунда без тебя — это боль.

Я бросилась его целовать, а он меня.

Через полчаса мы лежали, все еще сцепившись, как в прошлый раз — я сверху, а он меня гладил по спине. Наконец, я пошла в ванную, помылась — очень халтурно, и вдруг вспомнила, что всего день назад лежала в обнимку с Егором. Было такое впечатление, словно мне в лицо плеснули ведро с кипятком — я узнала, что значит «гореть от стыда». У меня даже дыхание перехватило и в горле пересохло: меня на куски рвала совесть и хотелось провалиться на месте. Кое-как взяв себя в руки, я все-таки приняла душ, замоталась салатовой махровой простыней — подарок Ани на новоселье — и выползла из ванной.

Паша перемотал фильм на начало и пытался посмотреть его в третий раз.

— Знаешь, — сказал он, только я уселась на кровать. — Я… Не обижайся, пожалуйста… Конечно, страшно в таких вещах признаваться, но меня это гнетет. В общем, я думал, вдруг у меня проблемы, ну с потенцией… — Он затих.

— Ты спал с другой женщиной? — озвучила я.

— Э-э… — Ему было не по себе. — Д-да… Но только для проверки, и еще я думал, что мы с тобой расстались.

— Ура! — запрыгала я на кровати и рассказала о Егоре. Без имен, и преподнесла все так, будто это произошло не вчера.

Мы все друг другу простили, учитывая то, что тогда еще не были вместе — в смысле секса, и поклялись никогда друг другу не изменять, чтобы а) не причинять друг другу боль, б) самим не умереть от угрызений совести. Правда, через минуту во мне вспыхнула жуткая, татарская, низменная и уничижительная ревность, — я затряслась от негодования, представляя…

— Слушай, — заявила я. — Я в бешенстве! Давай ругаться!

— С дракой? — заинтересовался Паша.

— Подушками, — согласилась я и тут же заорала: — Ах ты похотливый козел, да как ты мог, сволочь, полезть своим членом в эту наглую дырку, ублюдок!

И тут же получила по голове подушкой.

— Поблядушка, — рычал Паша. — Только бы влезть под кого, ни стыда, ни совести!

Некоторое время мы самозабвенно переругивались, выдавая друг другу то, что на самом деле, в глубине души хотели сказать, и под конец так умотались, что рухнули и захохотали в голос.

— Я хоть надеюсь, что тебе с ней… ну с этой… не понравилось? Она же была толстая, страшная, с немытыми волосами и бородавкой на щеке? — напоследок спросила я.

— Да-а, конечно, — зевнул он. — Слушай, — забеспокоился он. — А ты правда не будешь мне изменять?

— Ни за что! — возмутилась я. Сама мысль была мне отвратительна. — А ты?..

— А ты расстроишься?

— Да я умру от горя! — чуть не пустила я слезу, представив Пашу с другой женщиной.

«Образцовый самец» пролетел в третий раз, глаза склеивались. После всех переживаний, после такого бурного вечера навалилась усталость, но не тяжелая, как после бестолкового, суетливого дня, а здоровая и приятная.

— Спокойной ночи, — пожелала я.

— Ага, — Паша чмокнул то, что было ближе, — мою левую подмышку. — Спокнок…

Он заснул почти сразу — нежно, по-детски засопел, а я приглядывалась к нему, замечая морщинки, неровности, пятнышки на коже, не очень правильную форму рук, волос в ухе… Но этот человек казался мне самым привлекательным на свете, и я бы выцарапала глаза любому, кто посмел бы заявить, что Паша — не идеал мужественности и красоты.

По-моему, я так и заснула — оперевшись лицом на руку…

Глава 45

— Мне компьютер нужен, — вызывающе заявила Алиса.

После эфира я сидела за своим столом и ждала звонка Паши. Мы собирались в кино. Сегодня — ура! ура! — последний день, завтра я наконец-то стану безработной и смогу всем жаловаться, что у меня нет денег, что ничего в этом мире не дается даром, и буду подолгу — времени-то куча — пересказывать детали увольнения, жаловаться на преступный сговор и на то, что нас, талантливых, никто не понимает…

С утра я сразу же отправилась в бухгалтерию. Мне казалось, стоит закончиться программе, как мне дадут от ворот поворот: извини, мол, деньги будут послезавтра. Получив всю сумму, я на полном серьезе собралась прятать ее в трусы, думала, сейчас отнимать бросятся.

В Интернете я искала какую-то ерунду, но Алиса нарывалась — она могла устроиться за любой машиной.

— Алис, — я оторвалась от мультиков «джо картунз», — если тебе нужен компьютер, купи его.

Она не сразу догадалась, что я имею в виду: если тебе надо поработать, попроси по-человечески, типа: «Не могла бы ты, пожалста, Вера, уступить мне место», а не вставать над душой и требовать. В конце концов догадаться-то она догадалась, но все равно поступила по-своему.

— Мне надо готовиться к завтрашней передаче, — произнесла она тоном, означающим «делать тебе здесь нечего, тебя же выгнали, ха-ха!».

Я все-таки встала и сказала тоскливо:

— Как вы мне все надоели! — и посмотрела Алисе в глаза. — А ты, дорогая, особенно. Знаешь, мне просто хочется тебя убить.

Она сначала обалдела, а потом, высокомерно скривившись, оглядела меня сверху донизу и села на мое место. Пока я вынимала из стола свое барахло — кучу ненужных сувениров, — Алиса, видимо, что-то там, внутри себя, соображала. Только я распотрошила последний ящик, она решилась на убийственное заявление.

— Ты видишься с Пашей? — спросила она.

Я кивнула.

— Передай ему, пусть сам приедет и заберет свои часы, мне некогда за ним гоняться.

Чтобы прояснить все детали, я прикинулась дурочкой и невинно спросила:

— А как у тебя оказались его часы?

Как я и ожидала, Алиса многозначительно хмыкнула, похотливо облизнулась и ответила:

— Случайно.

Я не была уверена, но пошла ва-банк.

— Так это он с тобой спал, когда мы поссорились? Это ты — толстая, страшная, с немытыми волосами и бородавкой на щеке? Можешь оставить часы себе на память.

Оставив ее сидеть с открытым ртом, я победно двинулась вон.

Домой! Домой!

Несмотря на то что последнюю неделю я очень сомневалась в том, что решение остаться без хорошей работы — такое уж правильное, но я чувствовала себя свободной! Я поняла, что сделала верный выбор, отказавшись от «всего этого», потому как «это» — не мое, я бы здесь погибла и превратилась в Алису, которая ради того, чтобы каждый день светить своей физиономией на всю страну, маму родную в турецкий бордель отдаст.

И вдруг я наткнулась на Наталью. Она была взволнована.

— Пока, — равнодушно бросила я, но она уже вцепилась в меня длинными, разрисованными под чешую ногтями.

— Мне надо с тобой поговорить, — объявила она.

Вид у Натальи был немного безумный.

— О чем? — спросила я.

— Пойдем. — Она поволокла меня за собой.

Я не сопротивлялась, мне было наплевать. Мы зашли в просторный кабинет. Я села в удобное кресло за стол переговоров, а Наталья заперла дверь, достала пепельницу, сигареты, зажигалку и затараторила:

— Во-первых, я просто обязана тебя спросить, не хочешь ли ты вернуться. Это я спрашиваю не только от канала, но и лично от себя. Если ты придешь обратно, я обещаю, что ничего подобного не повторится.

— Нет, — покачала я головой. — Спасибо, Наталья, не хочу. Не только из-за тебя, мне это больше неинтересно.

— Что ты будешь делать? — Она шумно затянулась тонкой сигаретой.

— Почему ты спрашиваешь? — Я тоже достала свои и потянулась к зажигалке.

— Мне стыдно, — ответила она.

— Да ладно! — Я поперхнулась сигаретным дымом. — Наташа, извини, но все это похоже на неуправляемую истерию. Ты теперь что, будешь меня благодетельствовать? Работать над ошибками?

— Слушай, Вера… — Наталья встала и достала из бара коньяк. — Будешь? — она налила два фужера, поставила один передо мной и села на место. — Я психопатка. В самом прямом смысле. У меня не нервы — сопли. Но при всем при этом я не дура и соображаю, что делаю — …йню или нет.

Говорила Наташа убедительно и энергично, не отрывая взгляда от собеседника. Я поняла, отчего она занимает такие высокие должности — в ней чувствовались напор и уверенность в том, что она дело говорит.

— Я все силы отдаю работе, у меня ни черта нет личной жизни, мужики меня бесят. Я постоянно срываюсь, хожу на психоанализ, принимаю успокоительное дерьмо и все равно срываюсь. Это не из-за работы, просто наследственное, видела бы ты мою маму… — Наташа закатила глаза. — Она была учительница английского, и ее вся школа ненавидела — она могла на уроке такое устроить, что от нее в слезах выходили. Короче, я из-за Феди прямо сдвинулась, у меня начался маниакально-депрессивный психоз. Я с ума сходила — меня опять на кого-то променяли. И даже нельзя было сказать: «Ну понятно, опять эти молоденькие шлюшки без царя в голове». Ты была соперницей, и я не могла понять, если ты не манекенщица, не содержанка, не домохозяйка, то чем же ты лучше меня? И я пустилась во все тяжкие, велела Римме так тебя показать, чтобы все поняли — ты ничтожество. Попросила знакомую написать о тебе гадкую статейку…

— Наташа, это ведь ужасно, — расхохоталась я. — Это мексиканская мыльная опера!

— Я знаю! — вспылила Наталья. — И мне стыдно! Я, между прочим, только благодаря тебе поняла, что веду себя, как идиотка. Ты меня поставила на место. И ты мне нравишься, понимаешь?

— Как женщина? — усмехнулась я и сделала Наташе глазки.

— Не дури, пожалуйста, — взвыла она. — Ты мне нравишься как человек, как талантливый и порядочный человек. Я хочу с тобой дружить.

Я не ожидала от нее такой простой фразы. В этом было что-то детское и бесхитростное, да и она уже не походила на ту гарпию, к которой я привыкла, — в выражении лица появилось что-то наивное, искреннее.

— Честно? — спросила я, допивая коньяк.

— Да. И я хочу с тобой работать. Необязательно здесь… У меня есть кое-какие идеи.

— Круто, — сдержанно обрадовалась я. — А ты не шутишь? Это не новый виток маниакально-депрессивного расстройства?

— Ну нет же! — отмахнулась она. — Понимаешь, у меня никогда не было друзей-женщин, партнеров-женщин… в смысле в бизнесе… Мне всегда казалось, что бабы — мямли, лентяйки и только и думают, от кого бы забеременеть. В особенности здесь, на телевидении, тетки вообще все сдвинутые. Они мечтают либо стать ведущими, либо выйти замуж за ведущего или продюсера, — и таких толпы, от секретарши до специального корреспондента. Представляешь, какая у них борьба, в особенности если учесть, что возможности практически у всех равные? Да они готовы кислоту друг на друга вылить, лишь бы никто не узнал. На всем ТВ, кроме Панфилова, нет ни одного одаренного — по-настоящему — человека. Кстати, ты бы не хотела с ним поработать?

— Каким образом? — возбудилась я. — Очень хотела бы.

— Беру на заметку. — Она что-то записала в книжечке.

Тут в дверь постучали, и донеслось разноголосье: какие-то люди требовали от Натальи немедленного участия в делах.

— Может, встретимся в пятницу-субботу? Пообщаемся, — предложила Наташа.

— Если хочешь, приезжай ко мне в пятницу, — пригласила я.

— Договорились. Мир?

— Мир, — улыбнулась я и протянула ей согнутый мизинец.

У дверей бара, куда я отправилась ждать звонка, мобильный наконец-то ожил.

— Алло! — радостно крикнула я, но мне ответил незнакомый мужской голос.

После некоторого замешательства выяснилось, что беспокоит меня Миша, приятель Егора, которому бессовестный Егор выдал мой номер. Миша был настырный и непреклонный, он не желал принимать отказ поужинать с ним, и мне оставалось лишь вместо «ах, вы знаете, кажется, у меня дома наводнение», открыто послать его подальше, но тут…

— Ты в бар или из бара? — спросила подкравшаяся Сабина.

И меня осенило.

— Подожди секунду, — попросила я трубку и, зажав динамик, схватила Сабину. — Ты что сегодня делаешь?

— Ну-у, так… — недоуменно ответила она.

— Слушай, — возбужденно зашептала я. — Мой приятель, Миша, один из самых богатых людей в России… — У Сабины расширились глаза. — Вот, — я потрясла телефоном, показывая, что самый богатый человек в России со мной на связи, — ноет, что ему одиноко и грустно, а у меня дел полон рот. Это просто ужин, а Миша просто мой друг. Пойдешь?

— А он меня не приглашал, — расстроилась Сабина.

— Он просил меня представить его красивой, отзывчивой, милой девушке для создания семьи, понимаешь? Может, ты ему и не понравишься или он тебе, но кто знает…

Не дожидаясь ее согласия, я быстро записала адрес того места, куда меня приглашал Миша, отдала его Сабине и отправила ее в редакцию. Сделала я это не только потому, что хотела избавиться от Миши, мне до сих пор было не по себе из-за того, как мы тогда с Аней завалились к Феде. Может, у Сабины что и получится, если дурой не будет. Хотя она уже дура… Ну и ладно, пусть сами разбираются.

Глава 46

— …знаменитая голливудская красотка Шарлиз Терон… — выпендривалось радио.

— Это она-то красотка? — вскипела я. — Да она никакая! И играет хреново, да она вообще…

— Ты не помнишь, — поморщился Паша, — кто мне говорил, что его тошнит от этого ужасного, отвратительного сборища сплетников, которые целыми днями злословят о коллегах и знаменитостях, а сами… А? — Он посмотрел на меня.

— Ты не забывай о дороге. — Я ткнула пальцем в синий «опель», юркавший по рядам. — Скользко все-таки, а тут этот чемпион по слалому под колеса бросается.

— Угу, — ехидно хмыкнул Паша.

— Ладно, — согласилась я. — Шарлиз Терон в миллион раз круче Веры Устиновой, но это просто мое личное мнение, мои, так сказать, вкусовые пристрастия. Мне не нравится такой тип лица. Имею я право высказаться?

— А кто тебе нравится?

— Ну, Моника Белуччи, это… Холли Бери, Рив Уиверспун, Шер нравится, из мужчин — Винсен Кассель, Бред Питт, Брюс Уиллис… А тебе?

— Ты. Ты самая красивая.

— Ой, какая я сволочь! — всплеснула я руками. — Я просто думала, что это не обсуждается, ты же самый красивый мужчина на свете. А кроме меня?

Он задумался.

— Анни Ленокс из бывшего Юритмикса, Джерри Ли Кертис, Ума Турман, Джульет Льюис — это, помнишь, кто в «Прирожденных убийцах»… Я считаю, что они красивые.

— Так, — помрачнела я. — Если ты считаешь, что они красивые и что я красивая, значит, они такие же красивые, как я, а раз они все, как назло, некрасивые, с моей точки зрения, то я тоже — урод? Ты меня полюбил лишь потому, что у тебя извращенный вкус?

— Конечно, — улыбнулся он. — И задница у тебя в целлюлите.

— Правда? — забеспокоилась я.

— В жутком.

— А у тебя пузо!

— А у тебя волосы над губой!

— А у тебя… — запал кончился. — Надоело. Кстати, куда мы едем?

— Ой, — спохватился он, — заговорился. Слушай, у меня трагедия. Мне в приступе помешательства позвонила мама. Она потребовала забрать мои вещи, у них типа ремонт начинается, и мне срочно нужно к ней, а то она со свету сживет. Давай я тебя домой отвезу, а потом заеду?

— Ну уж нет, я тоже хочу к твоей маме, — отказалась я.

— Из женского любопытства? — спросил он.

— Конечно.

Не могла же я упустить такой случай — посмотреть на Пашиных родителей и узнать, где он жил, какая мебель в его комнате, и очаровать его маму так, чтобы она стала называть меня доченькой. В любопытстве нет ничего стыдного, главное — быть готовым к тому, что узнаешь не совсем то, что ожидал.

— Только без нытья потом, — пригрозил Паша, и мы нырнули в сторону серых, безликих домов.

Конечно, я не ожидала увидеть убеленную сединой старушку вроде мисс Марпл или мамочку Форреста Гампа, но встретиться воочию с продуктом любви Фрекен Бок и Доктора Лектора…

— Ты ничего не можешь сделать вовремя! — вопило существо в бигудях. — О, — оно сползло по стене, — кто тебя так изуродовал? Ты что, сам себя стриг пассатижами?

Завидев меня — я не сразу вошла в квартиру, вытирала ноги, — Сирена умолкла и захихикала.

— Ой, здравствуйте, здравствуйте… Не заметила вас. — Она нервно схватилась за бигуди. — Людмила.

— Вера, — представилась я, соображая, прилично ли будет вскрикнуть: «Ах! я забыла выключить утюг» — и убежать.

— Что встали на пороге, раздевайтесь, — суетилась Людмила.

Она уже посрывала бигуди, расчесалась и пригласила нас выпить чаю. Мы прошли в гостиную и сели за овальный стол, покрытый белой скатертью. Чтобы мы не загадили скатерть, она постелила на нее клеенку, а поверх клеенки положила пластиковые коврики для тарелок. Только мы принялись за крепкий, ароматный чай с шоколадным тортом, Людмила, изобразив на лице страдание, обратилась к Паше:

— Сынок, ты как, еще не бросил…

Паша мрачно глянул на маму и, с тяжелым вздохом, спросил:

— Ты о музыке?

Людмила кивнула так, словно само слово «музыка» доставляло ей непосильные мучения. Паша отвернулся. Мне, конечно, хотелось узнать, почему мама так плохо относится к его работе, но я решила не усугублять, тем более Паша пнул меня ногой.

— А вы чем занимаетесь? — теперь ее неудовольствие грозило мне.

— Я работала ведущей в ток-шоу «Женская линия».

— Ах, — расцвела мама. — Точно-точно, а я-то думаю, что мне ваше лицо знакомо! — выразив удовлетворение, мама перешла в атаку. — А сколько же вы получаете?

Паша застонал, а я, заискивающе улыбаясь, ответила:

— Теперь нисколько, я с сегодняшнего дня не работаю. Уволилась.

— Как? — возопила мама.

— Ну так. — Я сделала лицо кирпичом. — Как люди увольняются? Подают заявление… и все такое.

— Но почему? — не унималась она.

— Надоело. — Я пожала плечами.

Лицо у мамаши вытянулось.

— И чем же вы теперь занимаетесь? — от ее слов просто веяло холодом, как от сугроба.

— Пишу сценарии, — озвучила я собственную мечту.

До этого мгновения я даже от самой себя скрывала, что больше всего на свете желаю работать дома, вставать в двенадцать, сидеть в махровом полосатом халате… Вообще-то халата такого у меня нет, но я в каком-то фильме про писателя видела, что герой сидел у печатной машинки именно в таком халате, и выглядело все это ужасно литературно… Отправлять работу по Интернету и получать за это кучу денег, приглашения на всякие приемы в мэрии — и не ходить на них, но получать!.. ездить летом на дачу к Михалковым-Кончаловским…

— Но ведь это не дает прочной уверенности в завтрашнем дне. — Людмила уже смотрела на меня сверху вниз.

— Ну, я не знаю, как вам, а мне вполне хватает тридцати тысяч долларов за сценарий, чтобы чувствовать себя защищенной, — парировала я.

Я была уверена, что она не знает, сколько денег получают за сценарий, потому что и сама не знала. Ляпнула наобум, чтобы ее удивить. Паша при этом снова пнул меня ногой и одобрительно подмигнул.

— И сколько времени вы пишете этот сценарий? — Мамочка усиленно делала вид, что гонорары творческих работников помнит, как таблицу умножения.

— Ну, — скривилась я. — Быстро — месяц, лениво — два…

Дурацкий разговор тянулся еще минут десять, после чего мы, дождавшись, когда Людмила выйдет в туалет, бросились в коридор, оделись и, только мама вернулась, по-быстрому простились, забрав большую спортивную сумку.

— Ты счастлива? — ухмыльнулся Паша.

— У-уу, — присвистнула я. — Вполне. Теперь я понимаю, отчего у тебя такой неуравновешенный характер.

— У меня неуравновешенный характер? — вскинулся Паша.

Он швырнул сумку на ступени, схватил мою руку, вывернул за спину, вцепился в волосы и сделал вид, что бьет меня об стену.

— А-аа! — смеялась я. — Пусти!

— Погоди, я тебя щас еще и насиловать буду. — Он распахнул на мне дубленку, рывком расстегнул молнию на моих джинсах, но тут на верхнем этаже показалась его мама, и мы бросились вниз, на ходу крича, чтоб она не волновалась и шла домой.

— Вот ты представь, — Паша боролся с промерзшей машиной. — Я когда приехал из Питера должен был подождать, пока жилец не выедет. Я квартиру сдавал. Сдуру подался к маме. Первый день она изображала, что соскучилась, но это ей быстро надоело, и она отобрала у меня ключ. Она, видите ли, боится, что я его потеряю. То есть я либо должен был сидеть весь день в квартире, либо уходить вместе с ней в восемь утра. Я тут же съехал, но оставил вещи, а сегодня она позвонила и сказала, что начинает ремонт. Ты там заметила признаки ремонта?

— А-а, — промямлила я. — Может, она хотела помириться?

— Ну как же! Если бы не ты, меня бы ждал скандал. Папа в командировке, вот она и бесится — ругаться не с кем.

— А у нее тут все в порядке? — Я постучала указательным пальцем по виску.

— Не уверен, — ухмыльнулся он.

— Кем она работает?

— Библиотекарем в школе. — Он включил радио. — Кстати, ты скоро будешь знаменитостью нашего квартала. Мама всем соседкам обязательно расскажет, какая у его сына ужасная девушка и что бог ей, маме, послал такое наказание: нести этот крест — мужа и сына.

— Значит, если что, то мне не грозит толкаться со свекровью на одной кухне и жаловаться тебе на то, что твоя мама не дает мне жить?

— Если ты только сама этого не захочешь. — Паша, к счастью, не обратил внимания на то, что я уже считаю его маму свекровью. — И без моего участия. Можешь сколько угодно приезжать к ней в гости и толкаться на кухне, я же принимать в этом участие отказываюсь.

Мы подъехали к Сокольникам.

— Может, заедем в парк, погуляем? — предложила я. — А то я себе всю задницу отсидела и вообще дышу одним никотином.

— Хорошо, — поддержал он, — сейчас развернемся…

Мы два раза пробежались вокруг фонтана и поняли, что больше гулять не хотим — холодно.

— Да-да-вай чаю, что ли, выпьем. — Паша натянул шапку на уши.

— А-а-ага, — задергалась я, и мы припустили к длинной палатке с югославской кухней.

При виде жирного супа и сочных люля-кебабов я чуть в обморок не свалилась — хотелось все, включая салаты, какую-то мазь под названием «сырная» и горячие лепешки. Набрав еды, мы сели за деревянный стол, я хлопнула рюмку водки, а Паша выпил теплого безалкогольного пива.

— Мне вообще кажется, — болтала я, обжигаясь супом, — что родственники — величайшая несправедливость. Они вспоминают о кровных узах, лишь когда можно что-нибудь урвать, и тут уж давят на моральный долг и прочие условные понятия. Когда умерла моя бабушка, у меня образовалось такое количество родни, что я просто удивилась. Приехала даже какая-то бабища из-под Рязани, оказавшаяся двоюродной сестрой первого мужа моей бабушки, представляешь? Якобы бабушка всегда к ней хорошо относилась и обещала, лет сорок назад, упомянуть в последнем волеизъявлении.

— А ты что? — Паша резал пластмассовым ножом кебаб, из которого стекала струйка жира.

— Выгнала ее, разумеется.

— Н-да. — Паша закатил глаза, показывая, что котлета — верх блаженства. — Мой дядя, мамин брат, тоже фрукт. У него была трехкомнатная квартира, в которой он после смерти тети жил вдвоем с моей двоюродной сестрой. Дядя большую часть года проводил на даче, а когда кузина вышла замуж, вообще перестал с дачи уезжать. Она родила двоих детей, а потом дядя умер. Через неделю после похорон к ней вваливается с участковым жуткое существо женского пола и сообщает, что она — жена дяди. Он лет семь назад был в Крыму, расписался с этой грымзой и, понимаешь, забыл развестись. Завещания не было, и эта женушка отсудила полквартиры. Здорово?

Тут вдруг в кафе — через задний вход — протиснулась тщедушная старушка самое меньшее в трех пальто. За ней перетаптывались пять или шесть дворняжек на веревочках. Бабушка огляделась и пошла меж рядами, выклянчивая мелочь. На нее старались не обращать внимания — она была грязная и вонючая, но бабушка, без толку простояв возле двух столов, изменила поведение. Она выпустила собак вперед и вдруг заголосила что было мочи: «Памагите, люди добры-еееееее!» Собачки тут же оживились и в такт хозяйке громко и пронзительно затявкали. Поднялся такой бедлам, что повар и официант не могли подступиться — собаки метались во все стороны, выли, старушенция верещала, и все посетители сами прибежали, чтобы напихать ей десяток, лишь бы побыстрее от нее избавиться. Получив выкуп, бабушка исчезла — так же тихо, как появилась.

— Крутая тетка! — восхитился Паша. — Просто гений рынка попрошаек!

— Да-а, — согласилась я, без всякого аппетита пережевывая последнюю ложку салата. — Поехали домой, я, кажется, объелась.

Пока мы сидели в палатке, началась метель: дворники работали без перерыва, а машины ехали не быстрее километра в день.

— Мы будем предаваться страсти? — поинтересовался Паша, вглядываясь в мое сонное лицо.

— Ой, не знаю. — Я сидела, завалившись на дверь, а ремень впивался в сырный соус и лепешку. — Может, завтра или через неделю, а?

20 декабря

Ужасный день! Мы с восьми утра да часу ночи перевозили Пашу ко мне и разбирали его студию. Перетащить с Цветного бульвара на Чистые пруды три не очень большие сумки вышло намного легче, чем разобрать весь тот хлам, каким была забита его квартира. Мне поручили распутывать шнуры — только этим я занималась полтора часа, а еще надо было все расставить, пропылесосить, привинтить дверь в комнату, которую Паша выбил, поругавшись со мной. Все это время дверь аккуратно стояла рядом с проходом. И только мы ее присобачили, тут же решили избавиться — она была без надобности. Еще мы стелили ковролин, за которым спешно отправились на рынок… Оказывается, постелить его — самая настоящая трагедия: либо не хватает в длину, либо слишком мало в ширину, а когда отрезаешь от него кусок, выходит, что этот отрезок никуда не приспособишь… В конце концов, нам удалось добиться, чтобы в студии было уютно и симпатично, но домой ввалились без сил.

Мы долго ужинали, мылись, смотрели телек и начали засыпать прямо в свитерах и носках. Только я задремала, Паша стал меня домогаться, и мы поначалу делали все медленно, тихо и без всякого вдохновения, но вскоре свитера разлетелись в стороны, одеяло свалилось на пол, и мы не спали часов до четырех ночи.

22 декабря

13.45 Приехали мама с отчимом. Они привезли мне ковер, расписной столик, набор посуды в желто-зеленую клетку, торт из взбитых сливок, ярко-розовый свитер с огромным воротом, старую кофеварку и четыре небольших картины некоего Ткаченко, на которых было изображено одно и то же, только в разных цветах, а называлось все это «Времена года».

— На кухне повесишь, — объяснила мама.

Я позвонила Паше, он приехал со студии, мы все попили чай с тортом и ликером «Адвокат».

На кухне мама спросила меня, счастлива ли я, на что я вытаращила глаза, улыбнулась во весь рот и так возбужденно закивала головой, что мама обняла меня и призналась, что все чаще думает о внуках. Я посоветовала ей не очень увлекаться, но была рада тому, что она рада за меня. Мама шепнула, что Паша — прелесть, и они уехали, заранее поздравив с Новым годом, так как на праздники улетали в Египет.

20.48 Паша решил меня поразить. Он уложил меня на край постели, сам встал на пол на колени, а мои ноги положил себе на плечи. Я сначала испугалась — к таким опытам я всегда относилась с подозрением. Потому что раз я не гимнастка и не каскадер, — совершенно не понимаю, как можно получать удовольствие, если, например, стоя… Сначала казалось, что слишком глубоко, но вскоре я забыла обо всех предубеждениях, даже несмотря на то, что все время сползала с кровати. Было так оглушительно приятно, что мне казалось, мы продолжим, даже если дом внезапно разрушится от какого-нибудь террористического взрыва… И так нас и найдут — с улыбками на устах, и удивятся…

21.56 Это было еще лучше, чем лучший секс в моей жизни.

Несмотря на то что мы долго копошились, тот вариант, на краю кровати, второй раз как-то не задался, и нам пришлось искать выход из положения. Мы совершенно измучились, перепробовав весь набор положений для неприхотливых любовных пар… чуть было не бросили это дело, решив остыть и отложить на потом… но тут Паше пришла мысль о самом традиционном способе, который так высмеивается в эротических изданиях. Я совершенно потерялась, оно так все вдруг понеслось, что очнулась я лишь от собственных воплей.

22.18 Я сбрила все волосы между ног, и Паша сказал, что это его заводит. Когда я ему показала, он сказал: «Ой!», секунду подумал, после чего бросился на меня, как дембель. Мне казалось, что он сошел с ума — все это заняло не больше трех минут, но было так яростно, словно мы делали это часа два.

22.25 Это был самый короткий секс в моей жизни.

23.30 Мы только что поругались из-за того, что Паша обозвал Альмадовра вонючкой. Я поставила «Все о моей матери», а Паша заявил, что с большим удовольствием посмотрит пять раз подряд первую часть «Фредди Крюгера», чем пять минут — Альмадовра.

23.59 О! Я больше не могу этим заниматься! Паша сошел с ума!

Это первый раз в моей жизни, чтобы два раза подряд, без перерыва. То есть прямо сразу один за другим. Я чувствую себя омлетом, но у Паши какое-то бешенство, я даже с тоской вспоминаю наш платонический период.

00.21 Смотрим вторую часть «Фредди Крюгера». Мне нравится. Мне сейчас все нравится. Кроме секса.

23 декабря

11.04–13.25 Пью кофе, читаю детектив. На улице жутко холодно, я поклялась до лета не выходить.

14.12 Позвонил Андрей и сказал, что мой сценарий отвергли. Я сказала: «Да и ладно», но, повесив трубку, забилась под плед и пролежала так, пока Паша не позвонил и не сказал, что приедет.

14.39 Паша сказал, чтобы я не расстраивалась из-за сценария, потому что я все равно самая талантливая, самая хорошая и красивая. Я ему поверила и снова взялась за детектив, решив, если что-то не выходит, значит, так тому и быть.

15.01 Позвонил Андрей и сказал, что пошутил насчет сценария. Сценарий принят, к февралю я должна написать первых пять серий и сразу же после праздников мне дадут аванс. Я сказала Андрею, что он м…ило с Нижнего Тагила, что так шутят только враги, что за это он сам должен дать себе в морду и почему я должна верить, что сейчас он говорит серьезно? Андрей обозвал меня параноиком и отсоединился.

20.45 Паша приготовил потрясающий гуляш, а я взбила картофельное пюре.

Мы пьем горилку с медом и обсуждаем радужные планы на будущее. В марте у Паши выйдет альбом, а в феврале — видео. Мы придумываем, куда будем девать все те бешеные тысячи, что обрушатся на нас в ближайшее время, и никак не можем решить, что лучше — «порше» или спортивный «мерседес» и где лучше покупать пентхаус — в Нью-Йорке или Лондоне.

24 декабря

7.23 Позвонила Наташа и сообщила, что у нас в десять встреча с Панфиловым. Я тут же проснулась и только было собралась привести себя в порядок, чтобы произвести на всех ошеломительное впечатление, как опять заснула, прижавшись к теплому Паше. Я вскочила за пятнадцать минут до выхода и едва успела почистить зубы.

10.07 Панфилов сказал, что у него есть бюджет для развлекательной программы, но пока не решили, что за программа такая будет, и, если у меня есть идеи, я могу поделиться. Идея у меня была, но так как я не знала, о чем Панфилов будет со мной говорить, я как следует не подготовилась и теперь попыталась связать в единое целое обрывочные мысли.

— Вот представляете, есть такие укоренившиеся мнения… Ну, вроде того, что гомосексуалисты — это нормально, что делать карьеру с помощью секса — плохо, что алкоголь и сигареты вредят здоровью. А вот если сделать такую сатирическую передачу, в которой говорить обо всем наоборот: карьера с помощью секса — круто, пить — полезно. Приглашать туда разных людей, которые согласны с таким мнением, делать сюжеты… У меня даже название есть — «Другими словами».

Несмотря на то что объясняла я бездарно, на ходу импровизируя, Панфилов заявил, что идея ему нравится и надо после Нового года обсудить подробности, а мне — написать сценарную заявку.

16.00 Позвонил Федя и спросил, обижаюсь ли я до сих пор. Решив, что не обижаюсь, я обещала задуматься над тем, не справить ли нам Новый год всем вместе у него на даче. Помявшись, Федя признался, что будет с Аней. Я удивилась, но приятно.

17.09 Вернулись с Пашей из магазина с кучей деликатесов и готовых салатов.

17.24 Позвонила Сабина и не меньше сорока минут благодарила за то, что я познакомила ее с Мишей. Еще она сказала, что будет вместо меня вести программу, но не знает, что говорить, поэтому Миша готов мне платить за то, что я буду писать ей сценарий. Узнав размер гонорара, я немедленно согласилась и сказала, что за эти деньги могу писать стихами. Сабина сказала, что стихами не надо и что она заедет числа третьего. Они сегодня с Мишей улетают в Цюрих, к его другу отмечать Рождество, а она звонит мне по дороге в аэропорт.

18.00–20.36 Украшаю елочку. Мы купили высокую искусственную елку с шишками — она стоила неприлично дорого, но мы решили отметить наш первый Новый год с шиком. Я накупила вагон игрушек, дождик, мишуру, искусственный снег, Деда Мороза, Снегурочку, какие-то санки с белой лошадью, и теперь за всем этим почти не видно веток. Зато все горит и переливается, как Лас-Вегас. Очень празднично.

25 декабря

02.57 Весь вечер мы пили горилку, и я переусердствовала. Мне казалось, что раз она так легко и радостно пьется, то и крепко захмелеть от нее невозможно. Но когда мы попробовали заняться любовью, я вдруг начала так смеяться, что Паша испугался. Я, как могла, старалась объяснить, что со мной происходит, но у меня не вышло. То, что от моего тела требуют каких-то движений и вообще хотят в него проникнуть самым гнусным образом, вызывало во мне приступы невероятного веселья. Потом меня вырвало в раковину — то, что оказалось в ней, пахло горилкой, и мне в сотый раз стало стыдно за то, что я много пью. А главное — часто, хоть и реже, чем когда я работала на ТВ.

04.15 Как я хочу пить! Паша проснулся и принес мне воды с лимонным соком. Хорошо все-таки жить вдвоем. С Пашей.

04.34 От двух стаканов воды меня опять стошнило. Слава богу, у меня оказались таблетки от похмелья! Приняла шесть штук и легла в кровать, чуть не сломав Паше ногу, на которую наступила.

04.35 Черт! Теперь я хочу в туалет!

04.36 Не пойду.

19.00–22.16

— Ты понимаешь, это все так странно получилось, — оправдывается Саша.

Мы сидим на кухне — Саша с ногами в кресле, а я — на комоде. У меня девичник: в большой комнате Аня, Наташа, Таня — она вчера приехала с Наумом из Австрии — режутся в монополию. Таня привезла мне из Австрии смешную красную дубленую ушанку и красный в белую полоску шарф от Наума, Аня — голубой хлопковый лифчик с трусами, а Саша принесла три номера журнала с моим интервью. Я получилась самим Очарованием: такая вся остроумная и рассудительная. Здорово иметь подруг. Саша же увела меня на кухню и попыталась оправдываться за то, что улеглась в постель к Феде — в то время еще нашу общую постель.

— Мы сидели, а он как прыгнет — пока я пыталась врубиться, что происходит, ты уже вернулась… — Саша отпивает кашасу, бразильскую самогонку, которую Наташа по всем правилам замешала с сахаром и лаймом. — Ты же не обижаешься? Или обижаешься?

— Саш, я не обижаюсь! — Я всплеснула руками. — Только не надо меня спрашивать об этом каждые три минуты, ладно?

— Правда, не обижаешься? — настаивала она.

— Саш, понимаешь, застать подругу в постели своего парня — не самое приятное зрелище. С другой стороны, я отбила у тебя Егора, хотя тогда мы были едва знакомы, но в общечеловеческом смысле такой поступок трудно назвать порядочным. Так что мы почти квиты, хотя, если честно, ты вроде как на испытательном сроке. Согласна?

— Ладно! — кивает она. — Давай? — мы чокаемся. — А как Паша? А тебя не напрягает жить вместе? Вот меня всегда напрягает.

— У-у, — отрицательно качаю головой. — Я и сама думала, что жить вдвоем, если есть возможность жить отдельно, — мучение. Все остальные меня потихоньку раздражали — мне, например, жутко не нравилось спать вдвоем, тем более под одним одеялом. Но сейчас я даже представить не могу, как можно без него засыпать, отдельно просыпаться, не ощущать его…

— А помнишь эта, как ее… — перебила Саша. — Олеся, ну там…

— А да, Паша мне рассказал душещипательную историю. Он сказал, что она пыталась сделать из их отношений драму — флиртовала со всеми, чтобы он ее ревновал, уличала его в каких-то интрижках, которых не было… Актриса погорелого театра. Потом она с заламыванием рук от него ушла, заявив на прощание, что она его любит, но так больше продолжаться не может, а он обрадовался. Через месяц она вернулась, но Паша ей отказал, а Олесе это понравилось — она вошла в роль брошенной, но преданной возлюбленной. Каждый раз, когда они встречаются, Олеся подает ему знаки, намекает… все такое, пишет время от времени всякую чушь, но он уже научился не обращать на все это внимание. Он сказал, что если у меня есть желание, могу послать ее подальше, но мне, откровенно говоря, тоже неохота связываться. Каждый сходит с ума по-своему.

— А я встречаюсь с Андреем, — хихикнула Саша. — Мы с ним вместе в Прагу ездили.

— Да ладно! — ахнула я и рассмеялась. — Представляешь, скоро будем встречаться семьями — ты с Андреем, я с Пашей, Аня с Федей, Сабина с Мишей… Кто там еще? Будем делать барбекю, топить баньку, посещать концерты Криса Де Бурга…

— Бог с тобой! — Саша давится кашасой.

— Са-аааша! Ве-ееера! — закричали девочки из комнаты. — Марш сюда!

Девочкам уже надоела монополия, они рылись в кассетах, выискивая праздничный фильм.

— Что-нибудь легкое, — просила Аня.

— Не американское, — требовала Наташа.

— Про любовь, — предлагала Саша.

— Без соплей! — топнула ногой Таня.

— Да ну вас! — я вырвала у Ани «Бойцовский клуб» и поставила «Блондинку в законе». — Вот, наслаждайтесь.

— Я хочу танцев. — Таня встала и пошла к магнитофону. — Давайте все танцевать под Тома Джонса.

Не обращая внимания на то, что по телеку шел фильм, она включила музыку и пустилась в пляс.

— А Наташа встречается с Егором, — заявила Аня.

— Правда? — удивилась я.

— Ага, я их вчера и позавчера, и неделю назад видела вместе.

— Наташа, ты встречаешься с Егором? — набросилась на нее Саша, подслушавшая наш разговор.

— Почти, — ухмыльнулась Наташа. — А что?

— Ну… — Саша села рядом с ней. — Он — мой бывший, ее — бывший, — она ткнула в меня. — Так что, выкладывай, как впечатления?

— Нормально, — повела плечами Наташа. — Пока не раздражает. Он милый, талантливый, но тупой как валенок. Что творит — не ведает. Если его держать в ежовых рукавицах, из него получится вполне приличный бойфренд. По крайней мере, я каждый день могу его найти.

С девочками мне было хорошо и весело, но я бы с радостью променяла их всех на Пашу. Я постоянно думала о том, что он в другом месте, волновалась, все ли у него в порядке, волновалась, где он пообедал, работает ли у него обогреватель, получается ли песня и как вообще настроение. Словно угадав мои мысли, он позвонил. Закрывшись в спальне, я призналась, что ужасно скучаю и только что о нем думала.

— И я тоже! — воскликнул он. — Я сидел, сидел, работал, и меня вдруг как током ударило — Верочка! Мы же уже часа два не разговаривали.

— Может, ты придешь?

— А как там твой девичник?

— Все уже пьяные, водят хороводы вокруг елки. Скоро Андрей приедет…

— Черт, я когда думаю, что мы с тобой целых полтора дня не увидимся, мне так плохо становится.

— И мне — внутри все тянет и ноет.

Сегодня Паша улетает в Сочи — на концерт, и это ужасно. Я начала готовиться за три дня, уговаривала себя, что ничего страшного — всего ничего, две ночи, но, стоило мне взять себя в руки, Паша смотрел на меня с такой тоской, что мы заново принимались сожалеть, как несправедливо устроена жизнь.

Кроме того, что я заранее начала скучать, мне еще представлялись здоровые, румяные южные девицы, разрывающие на части столичного жениха… Вот Паша после выступления выпивает, ему наливают еще и еще, и вот он уже в кровати с какой-нибудь мерзкой расчетливой самкой, и…

— Паша, а ты не будешь мне изменять? — спросила я с надрывом.

— Верочка, ну, конечно, не буду, — отвечает он. — А ты?

— Ты что?! — возмущаюсь я. — А ты ведь точно не будешь?

— Зачем? — вспыхивает он. — Ну правда…

— Извини…

— Ладно, я минут через десять выхожу тогда.

— Жду тебя.

23.48 Цепляясь за Андрея, я смотрю, как Паша идет через таможню.

Мы стояли, обнявшись, минут двадцать, и я все никак не могла отпустить его руку. Лучше все-таки Павлик был бы кем-нибудь домашним, оседлым, хотя, наверное, тогда он уже не был бы сам собой, а кем-нибудь другим.

Андрей с Сашей везут меня обратно из аэропорта и тактично не оборачиваются, давая время оправиться от горя.

У подъезда я приглашаю их подняться, они соглашаются, и мы до двух ночи пьем чай с пирожными, мы с Сашей добиваем кашасу и смотрим японский боевик, в котором никак не можем разобраться, потому что там ничего не происходит, кроме убийств, на которые все герои намекают, но которые не показывают.

Глава 47

Я ворочаюсь и никак не могу заснуть. Майка пахнет его дезодорантом, подушка — его волосами, я вспоминаю, как он засыпает, поджав колени и накрыв голову подушкой, и просыпается, прищурив один глаз… Вспомнила, как одна пожилая женщина в магазине смотрела на нас, смотрела… мы стояли в очереди… а потом сказала, что давно не видела таких счастливых людей и ей очень приятно. Я убеждаю себя — полтора дня, полтора дня, полтора дня… Но мне кажется, что я не выдержу целых полтора дня и две ночи без него — я рехнусь от печали, мое сердце разорвется, я сопьюсь и попаду под машину, я буду считать минуты, секунды, я поеду завтра с утра в аэропорт и буду спать на пластмассовых стульях, только чтобы не мучаться вот так в одиночестве, обнюхивая его вещи!

Где-то далеко звонит мобильный. Сметая все на пути, я мчусь на звук и чуть не теряю сознание от того, что не могу найти трубку. Наконец вынимаю ее из кармана дубленки, нажимаю кнопку и слышу Пашу.

— Вера! — Он перекрикивает какой-то шум.

— Да! — Я ору так, что, наверное, у соседей слышно. — Ты где?

— В аэропорту, — он смеется.

— Ты только прилетел?

— Нет, я улетаю!

— Куда? — запутываюсь я.

— К тебе.

— Как? — от удивления я сажусь прямо на грязные, мокрые кроссовки.

— Я отказался от выступления! Я не могу без тебя! Я хочу только вдвоем встретить Новый год! На фиг гостей, никого-никого! Ты мое счастье! Я хочу умереть с тобой в один день! Все, у меня посадка. Жди!

— И я! — кричу я в полном восторге. — Я тебя встречу!

Срывая пижаму, хватаю носки, трусы, колготы, напяливаю все это как ни попадя, бегу на кольцо и «за любые деньги» ловлю такси, чтобы встретиться прямо сразу, чтобы не ждать, когда он приедет из аэропорта домой. И даже понурому таксисту передается моя радость — он копается в бардачке, выуживает кассету «Бони М», включает шипящую радиолу, и мы проносимся мимо сизых дремучих зданий, мимо заснеженных деревьев, сонных гаишников, мчимся, напевая «санни», и оба думаем о своем, но каждый — о том, что все просто замечательно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Арина Холина
Слишком много блондинок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47