Майоров Сергей

Золото Советского Союза: назад в 1975

Глава 1

— Поехали! — торжественно провозгласил я, выруливая со двора.

Патриот был загружен под завязку, потому что отправлялись далеко и надолго. Аж на Патомский кратер. А это, ни много ни мало, почти две тыщи километров в одну сторону.

Кто первым предложил такой экзотический отпуск, было не вспомнить. Потому что пили тогда знатно, отмечая золотой юбилей Лёхи, в миру Алексея Петровича Валова. Тогда-то, на третий день юбилейных торжеств, и зародилась эта светлая мысль. Родня и коллеги через двое суток возлияний расползлись-разъехались по городам и весям, а мы, трое неразлучных друзей , рванули на рыбалку на Братское море. Наварили огненной ухи из окуней, и сидели под рюмочку у костра.

— И не надоело тебе, Саня, мотаться как проклятому со своими экскурсиями? — отмахиваясь от дыма, настырно лезущего в глаза, начал Лёха. — Ты ведь до дыр уже все эти места изучил, что Бугульдейку, что Тёплые озёра, я уж молчу про Аршан с Ольхоном.

— Зато не просиживаю жизнь в офисе, в отличие от некоторых, — парировал я. — А вообще, наверное ты прав. Новизны хочется, экзотики.

— Экзотика — это тебе в Африке, — вклинился Макарыч.

— Ну это ты зря. Нехоженых троп в Сибири — тьма. Потолкаться по блогам — чего только не встретишь. Вот читал я давеча про Па́томский кратер — уникальный и единственный в мире объект, загадку которого пока не разгадали учёные.

И Лёха так вкусно рассказал про этот таинственный кратер, что разговор затянулся за полночь. Был выдвинут десяток собственных версий происхождения таёжного чуда, которое местные якуты называли гнездом огненного орла. В паузах не забывали разливать и принимать внутрь, поэтому азартно спорили, каждый доказывая собственную правоту.

— Ну ты сам подумай, причём здесь Тунгусский метеорит, если на его склонах растут деревья старше этого метеорита на двести лет! — горячился Макарыч.

— А магнитная аномалия? Что там в глубине находится? А-но-мальная зона!

— Да курган это. Могила Чингисхана. А что? Могила его неизвестна, а тут такой подходящий курган.

— Ты как скажешь! Где монголы, а где Па́том.

— Говорю вам, это ядерные испытания. Когда там его открыли? В сорок девятом? Ну сто пудов бомбу там взорвали. Тренировались, такскзать. К тому же, мы в детстве ни слухом ни духом про этот кратер. С чего бы это? Секретность соблюдали. А как сняли, так сразу и экспедиции попёрли, — выдвинул я свою версию, и мужики согласились, что в этом что-то есть.

Спор так и остался бы пьяным базаром, потому как никто из нас не был ни астрономом, ни геологом, ни даже завалящим лаборантом, который мог бы свидетельствовать в пользу одной из версий. Но горький дым напоминал о четвёртом из компании — Витьке, уж полтора года как покойном.

— Вот Витёк бы рванул самолично проверить, что там за кратер такой, — покачал головой Макарыч, чумазый от печёной в углях картохи.

— Да, — согласился Лёха. — Помянем, други!

Откупорили очередной пузырь. Выпили, не чокаясь. Помолчали о товарище, не дотянувшем до полтинника. Инфаркт свалил прямо на рабочем месте. И наперебой заговорили, что в память о Витьке просто обязаны побывать на этом самом Патомском кратере. И твёрдо решили, что летом сто процентов съездим.

Летом, конечно, никто никуда не поехал. Дела, семьи… чёртов ковид. Новый год отмечали по интернету. Чокались об камеру и давали зарок, что уж этим летом точняк соберёмся. Но летом на пару с женой хватанул подлую ковидлу Макарыч, лежал под ИВЛ, пятьдесят процентов поражение лёгких. Мы с Лёхой поклялись друг другу, что если Макарыч, то есть Вовка, выкарабкается, то поедем. Потому как все мы под богом ходим, и кому следующему на ПМЖ в небеса, неизвестно.

Макарыч оклемался.

— Мужики! Я с вами! — было первое, что он сказал, когда мы рассказали ему о своей клятве.

Но в то лето так и не поехали, потому что на Вована без слёз нельзя было взглянуть — до того был жалкий и слабый. Зато в запасе оказался целый год, чтобы как следует подготовиться и продумать детали будущей экспедиции. Между собой иначе её не называли.

— Куда намылился, старый пень! — бушевала Вовкина жена. — Окочуришься под ёлкой!

Молодая Лёхина супруга подозрительно легко отпустила благоверного, взяв с него обещание не блудить в поездке.

— С кем там блудить, Ритуля, с медведями разве что? — хохотнул Лёха, обнимая аппетитную жену.

И только мне не надо было решать семейные вопросы. Жена бросила, новую не завёл. Хотя была, была на примете одна, на которой и жениться не отказался бы. Любушка-Любаня, весёлая бабёнка, которая и в пир и в мир. В свои сорок восемь налитая ягодка, за фигурой следит, причёска, макияж, при том лёгкий характер, поорёт и отойдёт. А уж возьмётся песни петь — душа разворачивается. Эх, Любаша. Один недостаток — давно и прочно замужем. Хоть и флиртует напропалую, дальше — ни-ни. С тех пор, как свозил её с подругами в Аршан три года назад, о других и думать позабыл. Хоть экскурсантки, коих большинство в моём микроавтобусе, и трутся вокруг. И намекают, а кое-кто и прямым текстом предлагают себя. Раньше и не отказывался. Дают — бери. Сейчас как отворотило. Напрягать стали эти ужимки и пьяные разговоры вечером после полного впечатлений дня.

— Александр, почему вы не с нами, а? Шашлык стынет! — всё донимала одна. Алла.

По всем маршрутам со мной съездила, и не по разу. Всё в экстремальных нарядах дефилировала. То платье ей застегнуть, то подсадить на крутой горной тропе. Спасибо, Любаше, которая не отказывала в просьбе поехать для пущей важности. Работала она в музее, экскурсии водила так, что заслушаешься, так что скоро из разряда клиенток перешла в партнёры. Я — за рулём, Любаша — возится с тётками. Со всеми общий язык могла найти. Разве что с Аллой не срослось. Вскоре та перестала ездить. И хоть и потерял я денежную клиентку, но выдохнул с облегчением.

— Любо, братцы, любо, любо братцы жить! С нашим Александром не приходится тужить! — выводила Люба, девчонки, хихикая, подпевали.

Сарафанное радио приносило клиентуру само, не у каждого водилы такие дружные группы складывались. Бизнес шёл в гору. И вот поди-ка — надоело. С Любаней дальше дружбы и трёпа по телефону не двигалось, знакомые маршруты — приелись. Клиентки липучие осточертели. Дело Аллы оказалось на удивление живучим, и в каждой группе находилась одна, а то и две-три бабы, непременно желавшие продолжить знакомство за пределами микроавтобуса. А то и прямо внутри.

Пора завязывать. Или переходить на мужскую клиентуру. Так ведь будут драки. И девичьи маршруты их не устроят. Мужикам чего посложнее подавай. Нехоженые тропы, таёжный экстрим, охота-рыбалка в заповедных местах. Вот и ехал я в экспедицию с двойной целью — себя показать, на маршрут посмотреть — потяну ли водить туда серьёзных клиентов, которым подавай трудностей и опасностей. Денежные клиенты найдутся, но им подавай экзотику, какую другие предложить не могут. Будет вам экзотика, господа.

Была и ещё одна причина, глубоко личная. Меня со страшной силой тянуло на малую родину, где я не был сорок с лишним лет. После гибели отца, мать увезла меня в жилуху. И пока была жива, категорически запрещала даже соваться в Бодайбинский район.

* * *

Первый этап пути — до Северобайкальска, отлично прошли в первый день. Крутили баранку по очереди. Отработал смену — на заднее сиденье покемарить. Двое следят за дорогой, и развлекают друг друга байками и анекдотами.

Дальше началась жесть. Переправы без мостов, направления без дорог, головы без мозгов…

На кой мы сунулись в незнакомом месте по незнакомому броду — не иначе чёрт под руку толкнул. Очень уж хотелось до темна оказаться поближе к жилью. А на берегу безымянной речушки, как назло, никого не встретили. Перекурили, подумали — и решили рискнуть. Выглядела она не так чтобы слишком уж грозно, да и УАЗ — не чета кроссоверам. С девизом «танки грязи не боятся!» — ухнули в промоину. Правый борт по лобовуху, левый задрался в небеса. Когда в салон начала просачиваться вода, поняли, что дело швах. Течение бешеное, каменюки торчат в самых неожиданных местах. Выйдешь — унесёт. Болотники, которые лежат в багажнике, что дохлому припарка. Вот гадство! Остаётся ждать, пока не подоспеет какой-нибудь большегруз.

Вволю побуксовав, смирились с неизбежным. Сидеть было неудобно, пол задрался градусов под сорок. И перебраться влево не получалось — очень уж круто. Куковали скособочившись. Наверное, мы дождались бы какого-нибудь камаза, пусть и подмокнув с правого борта, но тут вода в реке начала прибывать. За полчаса бесплодных попыток раскачать машину и вернуть левый борт на грешную землю, заметили неладное.

— Саня, глянь, тебе виднее, мы глубже провалились, что ли?

— И провалились тоже. Беда, Вова. Вон ту корягу видишь? Ну на бегемота похожа. Она раньше по брюхо в воде была, а сейчас к морде подбирается. Где-то в верховьях дождь льёт.

— Такое предложение, мужики. Я сейчас обвязываюсь верёвкой и иду на тот берег. Лебёдка же у нас есть? Попробуем вытянуть себя как Мюнхгаузен из болота.

— Да ты чё, Лёха, не дойдёшь ты.

— Для того и верёвка, понесёт течением — на крайняк вытянете обратно. Делать что-то надо, причём быстро. Вода прибывает, через час поздняк будет метаться. А я самый тяжёлый из всех, шансов больше.

Смотреть на то, как Лёха возится с лебёдкой, а потом купается в не самой тёплой воде, было такое себе удовольствие. Когда он оступился в первый раз, и волна радостно подхватила барахтающееся тело, седины прибавилось у всех. Но заслуженный МЧСник быстро сориентировался и сумел подняться.

— Назад! Назад давай, придурок! Мать! лять! ять! — орали и сигналили мы ему. Обошлось, нечего больше и рисковать. Но Лёха, изображая Терминатора, пёр вперёд. Через четверть часа он всё-таки выбрался на сушу. За это время вода поднялась до капота и временами перехлёстывала через него. Постояв, упершись руками в колени, мокрый Лёха пошлёпал до присмотренного дерева, но привязал трос почему-то не к нему, а к соседнему, более хлипкому на вид. Ну да ему там виднее.

Просигналил, пронзительно свистнув в два пальца.

Только бы аккумулятора хватило! Давай, родной, не подведи! Сначала показалось, что увязли прочно, не опрокинуло бы нас. Мы с Макарычем вцепились в поручни левого борта, но толку с этого было чуть. Река не спешила отпускать добычу, играючи покачивая трёхтонную махину. Потом неохотно, сантиметр за сантиметром, горизонт начал выправляться. Когда левый бок коснулся дна, полный привод вынес нас, горемычных, на берег.

Мы сграбастали Лёху в объятья. Потом от души обматерили. Потом повторили на бис и загнали в салон греться и растираться водкой. Изнутри и снаружи.

А через час, разложив и развесив подмокший груз, все грелись у костра крепким чаем и наблюдали, как на том берегу разворачивается целый табор. Машины подъезжали одна за другой и парковались подальше от воды. Речка поднялась ещё метра на полтора, и спадать пока не собиралась. Никто не решился на переправу, даже пара грузовиков.

Сушились весь следующий день, и за весь день никто не переправился ни с той, ни с этой стороны. С Таксимо подъезжали, спрашивали, как мы умудрились преодолеть этот ревущий, несущий коряги и целые, с корнем вывороченные, деревья, поток. Лёхе-терминару уважительно жали руки, но многие вертели пальцем у виска. Молодец, ничего не скажешь, но дурак.

Через день лагерь свернули и двинулись дальше. На удивление, дорогу почти не размыло, и после памятной переправы остальные реки показались фигнёй. Самым противным был участок вдоль БАМа, усеянный валунами как детсадовец ветрянкой. На скорости не пролетишь, пришлось тащиться со скоростью пешей телеги. Мостов по-прежнему не было, только воспоминания о них. Наученные горьким опытом, каждый брод сначала проходили с шестом или наблюдали, как его проходят более опытные люди.

В Бодайбо я въезжал с особым чувством — столица золотого края, как-никак. Столица моей малой родины. Город я совсем не помнил, мы в нём всего несколько дней перекантовались, когда выезжали за пределы приисковой зоны.

В райцентре же решили затариться припасами взамен вымокших, которые не подлежали восстановлению. Крупу-сухари, вяленое мясо пришлось выбросить, дольше провозимся с просушкой. Сахар-соль спасли частично.

Пройдясь по местным магазинам, охренели от цен.

— Однако! Может вместо тушёнки мы по пути изюбря завалим? Или хоть кабаргу?

Кой-чего купить пришлось, я не представлял утра без кофе, а банка была вскрыта, так что кофейная река плывёт сейчас где-то по территории Бурятии, а может уже и Якутии. А потом на кофе подсядут белые медведи…

Надолго в городе не стали останавливаться, в тот же день выехали по приисковым дорогам на Перевоз — конечный населённый пункт, откуда уже будет полный контакт с природой — своими ногами, в палатке, по компасу и джипиэсу. Зашли в поселковый магаз. Охренели ещё больше. Задним числом пожалели, что не стали закупаться в Бодайбо. Зато сразу перетёрли с хозяином насчёт дороги. Оказалось, можно проехать на машине до Хомолхо, а там оставить транспорт и около сорока километров пешком.

Утром выехали на два часа позже намеченного, потому что ждали свежего хлеба в пекарне. Обещали к шести, но ночью отключили электричество, поэтому выпечка поспела лишь к восьми. Попробовав свежую корочку, единогласно решили, что ждать стоило. Хлеб оказался вкуснейший, не зря его так хвалили местные.

Переправились на пароме «Свирепый» через золотую речку Жую и к обеду добрались до не менее золотой речки Хомолхо. Отсюда дорога уходила в сторону от нужного направления, поэтому дальше предстояло пешком. Собственно, здесь и начался судьбоносный поход, который принёс такие перемены в моей жизни.

Первым делом переправились через Хомолхо. Речка оказалась довольно тёплой, поэтому рюкзаки, одежду и главное двенадцатизарядную Сайгу упихали в герметичные мешки, и спокойно перешли по пояс вброд. Заодно искупались. Правда, пауты радостно приветствовали нежданных гостей, поэтому от воды поспешили отойти подальше. Но в лесу их сменил вездесущий гнус. Кто бывал в тайге, тот знает, что хуже этой пакости нет. Всякие пшикалки от нечисти помогали ненадолго, а после тучи мелкой мошки́ норовили самоубиться в носу или в горле. Особо зловредные проникали под плотно прилегающие воротники и манжеты и резвились там вволю, оставляя после себя целые дорожки зудящих укусов. Вскоре каждому досталось по шикарной блямбе на губе или глазу. У Макарыча перекосило рот, Лёха щеголял отёкшим веком. А меня, как особо вкусного, цапнули сразу везде, получился чуть-чуть несимметричный якут с губами-плюшками.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — каждый раз шутил одноглазый Лёха. Даром, что моя фамилия отличалась от легендарного сыскаря всего одной буквой — Шарипов, что с давних пор служило темой дружеских подначек и приколов.

Поскольку зеркал с собой не имелось, то запечатлели друг друга на телефон. Будет что вспомнить.

Палатку на ночь окурили антикомариной спиралью и наглухо закрыли ещё во время установки, поэтому спали довольно спокойно. Сайга под рукой тоже способствовала спокойному сну.

На утро вышли бодрячком, однако через час уже пыхтели и отдувались — ни дороги, ни толковой тропы. Шли вдоль Хомолхо. Попадались звериные следы у водопоя. От копыт, мягких лап и когтей с ладонь. У меня прямо под лопаткой засвербело, даром, что карабин нёс я.

— О, дяденька недавно ходил, — как можно равнодушнее протянул я.

— Какой дяденька? — не понял Макарыч.

— Большой. С нас троих размером, судя по следам.

— В смысле, медве… — начал остолоп. Договорить не дали. В тайге мишку по имени называть — накликать.

— Ага, он самый. Ты, Саня, Сайгу-то зарядил?

— Не сцы, в полной боевой готовности идём.

Палец чесался снять карабин с предохранителя, но пару раз оскользнувшись на мшелых корнях, решил не рисковать. Вряд ли косолапый караулит нас в засаде, издаля услышим, а случайно зацепить спусковой крючок при падении — это запросто.

— Смотрите не только под ноги, но и по сторонам. Ну так, на всякий случай.

К полудню все были мокрыми от пота, и по сторонам уже мало кто поглядывал. Тропа была размыта дождями, кое-где почва качалась так, будто под слоем мха ничего нет. Встретилась небольшая осыпь.

— Ну чё, рискнём? — сплюнул Макарыч, прицениваясь, как половчее добраться до противоположной стороны.

Лёха прищурился, глянул на поток, жадно омывающий основание осыпи, наверх, куда уходила осыпь. Края не видать. Деловито размотал бухту памятной верёвки, однажды уже сослужившей службу, и начал привязывать один конец за пояс, второй за лиственницу на краю.

— Значит, так. Я иду первым. Пока не буду на той стороне, никто за мной не идёт, ясно?

— А нам что делать? — поинтересовался любознательный Макарыч.

— Думать, как вы меня обратно втаскивать будете, если что.

И он пошёл. И спокойно прошёл. И всего пара килограмм камешков скатилась из-под его ног. Верёвку он на своей стороне также привязал к дереву, так что, держась за неё, спокойно прошёл и я. Макарычу велели забрать конец верёвки с собой, обвязавшись, как это делал Лёха. Но Макарыч не был бы Макарычем, если бы не встревал в мелкие и крупные неприятности там, где их быть не должно. Убедившись, что мы, как более крупные, перед ним прошли без видимых усилий, он намотал верёвку на руку и ступил на осыпь. Первые метры всё шло гладко. А потом его нога соскользнула, и за ней сдвинулась вся осыпь. И весь Макарыч в темпе поехал вниз. Центр тяжести в лице рюкзака развернул его спиной к воде. Рука с намотанной на неё верёвкой единственная не поехала, а дёрнулась, натягивая эту самую верёвку и чудом не вывихнувшись из суставной сумки, но благодаря ей в нашем распоряжении оказалась пара секунд. Я, стоявший ближе, мёртвой хваткой вцепился в эту несчастную руку, с которой уже соскальзывали кольца верёвки. А Лёха, на наше счастье дожидавшийся без рюкзака, вцепился в меня, и выдернул обоих на твёрдую землю.

Пострадавший Макарыч стонал, держась за плечо, Лёха шарил в поясной сумке в поисках валидола, а я пытался отогнать от себя видение летящего в реку Вовки. Видение не отгонялось, а прокручивалось по кругу, как в дурных роликах с тиктока.

— На, под язык, — воздвигся надо мной Лёха, протягивая таблетку. Пришлось взять.

— Вставай, птыц! — перешёл он к Вовке. Ощупал тому руку и плечо, вынес вердикт: — Жить будешь! Сейчас намажем, руку побережёшь. Если к вечеру не опухнет, считай повезло.

После этого случая Макарыча вели под конвоем — в середине.

Завидев следующую осыпь — вдвое шире предыдущей, — дружно матерились минут пять. Потом, не сговариваясь, полезли наверх. Что-то там виднеется, Макарыч, как самый зоркий утверждал, что это поваленная лесина. Оставалось надеяться, что по ней можно будет перебраться на другую сторону.

Что сказать? Перебрались, конечно. Где на карачках, где ползком. Изгваздались в пыли и смоле. Лесина цеплялась за жизнь расколотым стволом и «плакала» янтарными липкими слезами.

Был в этой ситуации и профит. С высоты, на которую мы были вынуждены забраться, рассмотрели большую поляну и строения на ней. Якутское зимовьё! Если не тормозить, до темноты успеем.

Успеть-то успели, только зря спешили. В зимовье было пусто и воняло затхлостью. На полу, приподнятом на добрый метр над землёй, наносы ила, пучки мха, листьев, мокрые коряги. По всему видать, в доме стояла вода, и ушла она не так давно.

— Чёрт! А я так надеялся на приличную кровать. Спина отваливается.

— Не вариант. Эти матрацы придётся сушить неделю. Пошли искать место повыше.

Но хорошей стоянки до темноты не нашли. Всё завалено буреломом либо сырое. Удалось расчистить пятачок для палатки, а в костёр пришлось плеснуть розжига, сырые дрова не хотели гореть. Кашеварил Лёха, я ходил по воду — для ужина и для мытья, потому что берег обрывистый, Макарыч не спустится с одной рукой. Макарыча освободили от работы. Дай-то бог, чтобы с рукой обошлось. А то ведь нам ещё возвращаться, а с одной рукой, даже без груза, по прижимам и осыпям идти рисково. И МЧС не вызовешь, до ближайшей связи сотня километров.

За день так умаялись, что легли пораньше. Обсудили только планы на завтра. Джипиэс показывал полную хрень, точка кратера мигала и периодически совсем пропадала. Маленький компас, наоборот, уставился стрелкой вперёд, хотя по всем приметам, север не там. Будем считать это доказательством аномальности и крупных залежей металла на кратере. Значит, кратер уже где-то рядом, и завтра доберёмся до цели. Будем считать ручьи и вспоминать рассказы предыдущих экспедиций.

Ночью мне приснился медведь. Огромный, жуткий, с оскаленной пастью. Он вставал на задние лапы и подминал под себя палатку, наваливаясь на спящих людей. Я орал, хватался за Сайгу, но вместо выстрела случалась осечка. Тогда медведь рвал меня когтями, откусывал руку, но боли почему-то не было, хотя кровь хлестала ручьём.

Проснувшись, я первым делом проверил карабин, и из палатки долго не решался выглянуть. Сердце колотилось как ненормальное в адреналиновом выбросе. Надо бы подвинуть лесину в костре, но сонная жуть никак не отпускала. Глаза закрывались сами по себе, и по ту сторону яви всё так же ждал медведь. Да ну нахрен такой сон! Я обозлился на себя и полез наружу. Плещет рядом Хомолхо. Темнота — глаз выколи. Не сразу сообразил, что виной тому туман, поднявшийся от воды. Часы показывали три пятнадцать. Самая глухая пора. Костёр не сразу нашёлся, я дважды промахнулся мимо кострища, пока не наткнулся на тлеющую лесину. Света она не давала вообще, да ещё чёртов туман. Подвинул прогоревшую часть вперёд, подбросил мелких веточек, чтобы разгорелось. Зябко передёрнулся. Несмотря на дневную жару — ночью дубак. Посидел, вытянув руки над огнём, послушал глухую тишину. Нет тут медведей, вообще ничего не слышно, ни птички, ни бурундука. Клюнул носом раз, другой. Наконец до меня дошло, что медведь больше не караулит, значит можно идти досыпать.

Утром все бодрились, но выглядели помятыми. Вовка на вопрос о руке только кивнул — нормально. Значит, болит, но к кратеру он пойдёт наравне со всеми.

Только отошли от места стоянки, как из тумана, который и не думал таять, появилось нечто большое, шумное. Медведь! Я непроизвольно дёрнул рукой, чтобы снять карабин с плеча, и сразу вспомнил, что сегодня его несёт Лёха.

— Кто идёт, отзовись, а то буду стрелять, — грозно выкликнул он.

Туман съел половину звука, поэтому получилось неубедительно. Но тут же принёс ответ:

— Не ситриляй, свои.

Глухо ступая по мху, на нас вышел северный олень, верхом на котором восседал колоритный якут. Одет в какую-то хламиду, на которой бренькали, шелестели, колыхались бубенчики, косточки, пёрышки и прочая хрень. Меховая шапка с рогами. Ага, в такую духоту в мехах самое то.

— Или шаман или чокнутый. Хотя это одно и то же, — определил Макарыч.

Со значением прищурив без того узкие глаза, якут прощебетал с сильным акцентом:

— На гнездо орла идёт русски.

— Точно. Как узнал?

— Все туда идут.

— Кто идёт? Ещё кто-то идёт?

— Всегда идут. Не ходи сегодня. Харги сердит, шаман сказал.

— Ты нам лучше скажи, далеко ещё? Успеем до темноты добраться?

— Давай менять. Патроны давай, хлеб давай, водку давай. Вам камус давай.

— Нужен-то нам твой камус. Дорогу подскажи.

— Нет дорога. Не ходи.

— Ага, вот сейчас развернулись и домой потопали. Ты проезжай, не задерживайся.

— Лёха, вдруг он дело говорит?

— Да ну? Всё, назад идём? Потом жене и детям так и скажешь — не пошли мы на кратер, нам шаман не разрешил.

Представили такую картину. Поржали.

— Ладно, пошли, чё стоять.

Речка Явальдин, ведущая в нужном направлении, нашлась буквально через полчаса. И туман поредел, скоро совсем разъяснит. Вчера немного не дошли, получается. Зимовьё это сырое сбило с толку. Однако здесь даже намёки на тропы исчезли. Шагалось тяжело, будто по сугробам месишь снег. Вместо твёрдой поверхности зелёно-бурый ковёр, под весом человека проваливается. Завалы на каждом шагу, где-то можно перелезть, а где-то приходилось обходить. Тот берег Явальдина намного чище, но опытные люди предостерегали не переправляться. Вскоре стало ясно, почему. Скальники там совсем покрутели, отвесно обрываясь в воду, если ты не горный козёл, пройти нереально.

Вышли на слияние Явальдина с Ексекюляхом, и дальше шли по этой второй речке. Где-то уже совсем рядом. И вот за мельтешением ветвей мелькнуло серое пятно. Не рассмотреть, что там. У второй прорехи убедились, что не показалось. Сереется что-то среди зелени. И только на следующей прогалине чётко увидели — он! Патомский кратер. Дошли. Где-то тут должна быть поляна, где стояла лагерем большая экспедиция лет десять назад.

Поляна нашлась, и впрямь, хорошее место, и кратер с неё видно. Чахлые лиственницы скрывают склон горы, куда надо будет подняться, на глаз с полкилометра. Было желание рвануть сразу, но отмахали сегодня больше двадцатки, да по пересечённой местности. Куда он от нас денется? Ставились не спеша, а сами поглядывали на маячивший как бельмо кратер. И когда навернули по банке тушёнки с уже не свежим, но всё ещё вкусным хлебом, созрела мысль — сходить на разведку, пока светло. Налегке-то оно всяко быстрее. Если не дойдём, вернёмся.

Придумав такое, сорвались как пацаны. И куда только усталость подевалась? Схватили только Сайгу, да телефон с хорошей камерой, спецом для этого дела выключенный ещё на Перевозе.

Спустя пятнадцать минут ходьбы заподозрили, что что-то не так. Вместо лёгкой прогулки идти стало будто бы ещё тяжелее. Солнце, всё время висевшее над горой, как-то внезапно оказалось на самой вершине. Полчаса — и сумерки укроют склон. А серая осыпь кратера всё ещё мелькала в отдалении.

— Возвращаемся, — решительно окликнул я друзей, которые забрались выше меня. Блин, одышка, будь она неладна.

Мелькнула Лёхина энцефалитка, и пропала за плетьми карельской берёзы. Воцарилась тишина.

— Лёха, Вовка! Спускайтесь. Завтра придём!

Сунув два пальца в рот, свистнул. Тонко пищали комары и мошки, а люди будто испарились. Ни ответа, ни хруста веток под ногами.

— Ять! — сплюнул я и бегом устремился вперёд.

Вот ведь втемяшилось людям, ничего не замечают, ничего не слышат. А солнце уже наполовину погрузилось за мягкий горизонт. Пробежка вверх быстро перешла в шаг, приходилось отдыхиваться, выкликая мужиков и сквозь стук в ушах пытаясь услышать ответ. Никого. И за этими кустами никого, и дальше пусто. Когда после очередной пробежки я внезапно выскочил на опушку леса, за которой начиналась каменистая серая осыпь, то даже растерялся. Кратер-то совсем близко был. Но где мужики?! На сколько хватало глаз, впереди серое неровное полотно кратера. Ни шевеления.

— Лёха! — что есть мочи заорал я, чувствуя, как позорно дрожат ноги.

Солнце уже целиком скрылось за горой.

— Ну щас я вам, — пообещал я и снял с плеча Сайгу.

Выстрел вверх оглушил, раскатисто уйдя в распадок и принеся многочисленное эхо. Это-то они должны услышать!

В ответ над кратером полыхнуло зарево и грянуло так, что затряслась почва под ногами. Через край осыпи перевалила туча, чёрная на фоне угасающего неба. Моментально стемнело. А дальше разверзся форменный ад, из которого вылетали во все стороны молнии, непрестанно гремело и поливало как из ведра. Мне показалось, что туча, подобная чёрной дыре, сползает вниз по склону, всё быстрее и быстрее поглощая само пространство. Меня накрыло секунд через тридцать, успел добежать только до первых деревьев.

В кромешной тьме бежал, не разбирая дороги. Когда в очередной раз сверкнуло прямо за спиной, увидел на пути человеческое тело, распростёртое поперёк тропы. Свернуть уже не успел, поэтому полетел через него, башкой о корявую лиственницу. Дальше только падал…

Глава 2

Я пришёл в себя рывком, вздрогнув во сне. В бок впивалось что-то твёрдое. Пошевелив руками, нащупал мокрую хвою. Вскочил в ужасе.

Твою ж душу мать! Патомский кратер! Гроза! Мужики!

Вокруг сияло ясное солнце, на небе ни облачка. И день! День, мать его растак! Я что, всю ночь тут провалялся? Кратер, как ни в чём ни бывало, красовался по соседству. Рукой подать.

Голова болела, и слегка покачивало. И ещё подташнивало. Похоже, сотрясение. Идти могу? Вполне. Надо спуститься, мужики наверное, обыскались. Между прочим, сами виноваты, нехрен было вчера отрываться от коллектива. Точнее, меня отрывать. Отрывать и бросать.

Неверной походкой я двинулся к деревьям, одновременно ощупывая голову. Кроме неё же особо ничего не болит. Пальцы наткнулись на длинные пряди. Что это?! Что за грива?! Я давно стригусь коротко, потому что волосы на макушке всё реже с каждым годом. Уподобляться придуркам, которые начёсывают на лысину три волосинки, вообще не моё. В следующий миг я забыл про лохмы, которых быть не могло на моей голове, потому что увидел человека. Тот лежал под деревом, словно мёртвый. Кто? Лёха или Макарыч? Что случилось? Ноги стали ещё менее послушными, чем были до того, желая оттянуть момент истины. Мёртвый, млять! Он мёртвый! А вдруг живой? А вдруг ему нужна помощь? Может, именно поэтому я их вчера и не нашёл. Ему стало плохо (кому ему?), а второй побежал в лагерь. Мы разминулись.

Ффух! Нет, это не Лёха, для Лёхи мелковат. А для Макарыча крупноват. Кто же это тогда? Костюм на нём в точности как у меня. И ботинки.

Я подошёл вплотную, вглядываясь в лицо. И почувствовал, что земля уходит из-под ног. В буквальном смысле. Пришлось обхватить дерево, чтобы не рухнуть сверху на явно мёртвое тело. Моё тело!

Как я оттуда бежал, не вспомню даже под пытками. Глюки! Глюки, это не я! Я башкой треснулся, наверное, сильно. Только бы найти мужиков, пусть мне ещё раз дадут по башке, мозги вправят. Чёртов кратер! Говорил нам шаман, не ходить, какого лешего попёрлись?! Наверное там всё-таки газ, как кто-то предполагал. И газ этот не только камни выпирает на поверхность, но и мозги выворачивает.

— Мать, мать, мать!

Это я уже орал, потому что рассмотрел, что нашей палатки нет внизу. И вообще ничего нет внизу. Докуда хватало глаз, расстилалась чёрная гарь. Песец! Полный! Если всё это не продолжение глюков, то что это? Молния вчера спалила к едрене фене? А почему не дымится? Такое ощущение, что пожар был пару месяцев назад. Вон и травка молодая пробивается.

Значит, глюки!

— Мужикииии! — заорал я, ещё слабо надеясь, что мне ответят.

И тогда можно будет честно признаться в сдвиге по фазе и просто сесть, закрыв глаза, пока это безумие не кончится.

Никто не ответил.

А я понял, что глюки ширятся. Потому что голос был совсем не мой, какой-то юношеский ломкий басок. И ещё я рассмотрел, что одежда на мне как с бомжа, а на ногах кирзачи. А под ними — портянки, сцука. И главное, руки, руки, млять! — на мои не похожи! И волос на голове дохренища. Длинных, с ладонь. И ЧЁРНЫХ! На моей русой башке — чёрные волосы. И они точно растут из меня, потому как выдираются с болью! А щетины на щеках и даже подбородке — нет. И над губой, и на шее. И на руках три волосинки! И на пузо нет и намёка. И, мать его за ногу, всё, что ниже, тоже не моё! Это вообще не моё тело! Если эти глюки не кончатся в ближайшее время, я умом двинусь.

Главное, что делать, непонятно. Если всего, что я вижу, не существует, то где я на самом деле и что делаю? Бегаю по тайге? Залез в кратер и пускаю пузыри в отключке? Ладно, если мужики поймали да связали. А если они сами в таком состоянии? Вдруг это правда газ был? И как только мы поднялись, тут его и надышались? Потому я их не нашёл. И мой труп! Это такая жесть, что от одного воспоминания волосы дыбом по всему телу. Хотя по уму надо бы подняться да проверить, он ещё там или уже развеялся? Не пойду. Я тут буду сидеть и ждать.

Следующая светлая мысль, посетившая голову, была: «А не привидение ли я?»

Труп в наличии, так может я умер? Саданул кулаком об горелый пень, убедился, что боль самая настоящая. Солнце печёт мою волосатую голову. И жрать охота. Привидения не жрут. Или жрут, но души-страхи всякие. А у меня желудок бурчит громко и выразительно. Как назло, даже горелых рюкзаков или их содержимого, не видно. И в карманах брезентовой штормовки (ха-ха) всякая несъедобная фигня, типа лески с крючком и каких-то гаек. Верхонки ещё. А нет, что-то есть. Вытащив горсть сухарей, не поверил себе. Может и тушёнка найдётся? Ладно, пусть не в куртке, а в штанах. Хрен. А вот в правом кирзаче что-то есть. С трудом стащив сапог, размотал портянку, рискуя, что обратно замотать нормально не смогу. Портянки когда-то давно были в армии. Так тридцать лет прошло, всё позабыл с тех пор. Выпал мешочек вроде кисета, туго перевязанный тонкой верёвкой. Тяжёлый. Интересно. Раздербанив завязку обгрызенными ногтями, каких у меня отродясь не было, заглянул внутрь. Оп-па! Ну это уж слишком. В мешочке было золото. Мелкие чешуйки, среди которых прощупывались более крупные кусочки. Вытащив самородок с ноготь большого пальца, поковырял его, посмотрел на свет, понюхал. Вспомнил, что надо попробовать на зуб. Куснул. Дебильный глюк! Даже нижний зуб, шестёрка, на месте. И вместо пары мостов по ходу свои. Чё за гон! Упихнув глюкавый самородок на место, затянул верёвку и похромал в кирзаче на босу ногу к воде. Поймать отражение удалось не сразу. А когда удалось, я долго всматривался в неприлично молодое лицо в обрамлении чёрных патлов.

Это не я. Я-настоящий лежу там, наверху около кратера. А тут вместо меня другой человек с килограммом золота в кирзаче. Но внутри него я. Как это называется? «Переселение душ», — подсказало подсознание. «Спасибо, ты такой умный», — ответил я. — «А как же остальное? Пропажа Лёшки и Вовки, горелый лес, и та совдепия с вытянутыми коленками, что на мне надета? Уж лучше глюки, на них всё можно списать».

Поразмыслив так, я пришёл к выводу, что сидеть здесь бесполезно. Во-первых, я не знаю, где нахожусь на самом деле. Во-вторых, где мои друзья, тоже неизвестно. В-третьих, я не знаю, движется ли моё настоящее тело, когда я двигаюсь тут. И жрать охота. А тут всё выгорело к чертям, даже ягодки никакой нет. Сухари только приглушили острый голод. Надолго их не хватит. Решено, иду. Оставив на всякий случай знак друзьям на дереве. Пусть хоть знают, что я здесь был. Добыв из второй портянки нож, я выбрал горелый ствол на видном месте и ожесточённо начал резать в саже своё имя: «Саня». Ниже «УАЗ». И стрелочку. Ушёл к машине. Не идиоты, поймут.

Потом я вспоминал, как эту чёртову портянку намотать обратно, потому что без неё идти нереально. Вспотел, сбросил с себя штормовку, обнаружив под ней застиранную мастерку коричневого цвета. В одном кармане нашёл коробок спичек «30 лет Победы», а во втором — карамельку «Чебурашка». И это было последним ударом. Сжав в кулаке конфетку, которую в последний раз видел черт-те когда, я заржал.

Минут пять я бился в истерике, размазывая выступившие слёзы пополам с сажей, и не мог остановиться. Наверное, в этот момент я как никогда был близок к сумасшествию. И никого не было вокруг, чтобы дать мне оплеуху или хотя бы вылить на голову ведро воды.

Ещё всхлипывая от неконтролируемого хохота, я развернул фантик и сунул конфету в рот. Господи! Я помню этот вкус — вкус детства. Теперь запить водой из речки и вперёд — куда глаза глядят.

Не знаю, что со мной, но никогда не слышал про глюки, в которых участвовали бы все органы чувств, включая обоняние, осязание и вкусовые сосочки на языке.

Гарь быстро кончилась. Сначала попадались отдельные уцелевшие деревья, потом зелёные прогалины, а потом хрустящий пепел под ногами сменился бурым ковром мха. Я шагал по девственной нетронутой тайге и тщетно искал наши собственные следы, которые мы всяко оставили вчера. Тайга — не джунгли, тут за сутки ничего не зарастёт. На слиянии Ексекюляха и Явальдина мы перекусывали. Если там тоже ничего нет, пойду дальше, может эта зона сумасшествия закончится или газ из меня выветрится. Хорошо бы так. Тогда я доберусь до машины и с трассы подам сигнал бедствия. Мужиков надо выручать. Только нужны респираторы, а лучше противогазы или вообще костюмы полной защиты. Вдруг эта хрень через слизистую глаз впитывается или через кожу.

Я строил планы, стараясь не пропустить тот момент, когда меня попустит. Ну или хотя бы одышка вернётся или хоть сердце кольнёт. Хрен-то там. Я шагал как заведённый, и даже не думал уставать. Молодой, сцука, здоровый лоб.

В какой-то момент мне показалось, что я остался в мире один. И это капец как было страшно. Тишина напрягала. Жутко хотелось встретить хоть кого-нибудь. Любого человека, даже того шамана. Его, кстати, хотелось увидеть больше других. Задать пару вопросов, и вытрясти с него ответы. Какого чёрта со мной происходит? Я живой, хожу, дышу, великолепно себя чувствую. И при этом я не я.

Какое-то время спустя сквозь звенящую тишину начал пробиваться посторонний звук. Когда я обратил на него внимание, понял, что слышу его уже какое-то время. Что-то монотонно-гудящее на периферии слуха. Машина? Да нет, какие в этой глухомани машины? Самолёт? Вертолёт? Остановившись, долго прислушивался. Дослушался до того, что гудеть стало уже с двух сторон. То звук доносился слева, то справа. Потом я сообразил, что это эхо гуляет в распадке. Со стороны наверное выглядел как гончая, потерявшая след. Я метался в разные стороны, пытаясь слушать, не приблизится ли звук, выяснил, что он доносится спереди и бегом рванул вперёд, надеясь догнать его источник. Правый кирзач расхлябался, не иначе портянка сползла. Да и пофиг, главное, до звука добежать. В одном особо заросшем месте пришлось продираться сквозь заросли карельской берёзы. А сразу после них я вылетел на свежую гусеничную колею. Танк! — почему-то подумалось первым делом. Вон и деревья повалены, пёр напролом. А может трактор. Хотя откуда тут техника? Похрен! Откуда я тут такой интересный?

Ещё раз оглядел себя, не вернулось ли моё тело назад. Фигу. А вот под ноги смотреть надо было. Вывороченный корень удачно подставился под ногу, так что я полетел носом в свежую грязь. Пока летел, пока вставал и отряхивался, звук затих. Чёрт, остановились. Это мой шанс их догнать.

Я так бежал, что наверное выиграл бы какой-нибудь забег в кирзачах на дистанции в пару километров. Когда наконец впереди показался вездеход, я как раз начал подумывать, не очередной ли это глюк — уходящие в никуда следы. И тут эта допотопная хрень взревела мотором и начала разворачиваться с явным намерением продолжить путь.

— Стой! — заорал я. — Вы слепые что ли, шары разуйте, человек бежит!

Попытался свистнуть, но получилось не с первого раза. Ну ещё бы, зубов в этом рту поболее моего, и натыканы они во всех мыслимых местах. Наконец, свист, достойный соловья-разбойника пробился на волю, и вселенная для разнообразия меня услышала. Вездеход остановился, открылись двери сразу с двух сторон, и из них вышли люди. Ну слава тебе, господи, хоть не гуманоиды.

Они что-то кричали и призывно махали руками, а я бежать уже не мог, поэтому ковылял, одновременно рассматривая встречающих. Одеты как бомжи. Как я. Заросшие бородами и волосами. Но вроде нормальные. Затормошили, загомонили разом.

— Ты откуда тут взялся? — с весёлым изумлением спрашивал высокий бородатый мужик.

— На Патомский кратер ходил, — честно ответил я.

А что ещё отвечать? Врать? Зачем? Да и не представляю я, что можно соврать.

— Куда?

— На кратер, тут недалеко.

— Первый раз слышу. И что, вот так, с пустыми руками ходил, один?

— Я с друзьями был. А там… не знаю, что случилось. Газ какой-то или что. Потерялись мы с ними. И пожар ещё этот. Всё сгорело, ни палатки, ни рюкзаков.

— Так. Подожди-ка, тебя как звать?

— Александр.

— Саша, давай подробнее, — нахмурились люди. — Сколько вас было, когда и где последний раз виделись. И что за пожар?

— Ребята, ну чего вы накинулись на человека. Не видите, он в шоковом состоянии. Может голодный, может болит чего, — вступилась девушка, до сих пор молчавшая.

Спасительница. Голодный и болит. Ногу стёр.

— Есть хочешь? — спросила она, вклинившись между мужиков.

— Хочу.

— Ну вот, видите. Доставайте припасы, накормим сперва мальчика, потом допрашивать будете.

Что значит, мальчика? Да я ей в отцы гожусь.

— Почему ты сказала, мальчика? — прямо спросил я. И затаил дыхание, в ожидании ответа.

— Ну прости. Я вроде как постарше. А ты в школе ещё учишься, наверное?

Сердце ухнуло в прорубь.

— Сколько мне лет, по-твоему?

— Ну… шестнадцать? — улыбнулась она.

Шестнадцать?! Млять! Ничего не кончилось. Я по-прежнему в сиреневых глюках. И это не настоящие люди. Это плод моего воображения, как и всё остальное.

— Эй, ты чего? — посерьёзнела она, видя как меня перекосило. — Давай-ка мы тебя умоем, ты весь в саже, и осмотрим, не ранен ли.

— Люся, мы и так задержались. К вечеру надо вернуться, — окликнул водила.

— Имей совесть, Вася. Тут реб… человеку плохо, у него беда. Это не по-комсомольски.

Мне выдали шмат солёного сала, даже скорее мяса с тонкой прослойкой сала, каменные галеты, плеснули в крышку от термоса горячего сладкого чая. Я во все глаза смотрел на этот термос, на промасленную обёрточную бумагу, из которой достали мясо, на эмалированную кружку. И на галеты, которые где-то глубоко в подсознании ассоциировались с детсадом. Чтобы добить, развернули кулёк из обёрточной бумаги, а в нём были слипшиеся подушечки конфет. Орехово-соевые, — вспомнил я.

Водитель Вася с досады решил закурить. Он достал из кармана пачку «Беломорканала», выбил щелчком папиросу и схватил её зубами.

— Ты давай ешь, боец, и рассказывай, что случилось, — напомнил он, прикуривая. Спичками.

Кажется, я понял, в какую степь ушли мои глюки. Но почему СССР? Не сказать, чтобы я был ярым фанатом тех времён. Впрочем, хорошо, что не котёл со смолой. А то ведь на рай я вряд ли заработал, а после трупа какая ещё альтернатива? Ладно, смотрим мультики дальше. В принципе, почему бы не поностальгировать.

— Ты слышишь? Товарищи, он всё-таки не в порядке, — тревожно сообщил мужской голос.

— А? Я тут. Сейчас соображу. Нас было трое, мы дошли…

— Подожди, ты был с ребятами в походе?

— Ну… да. Только не с ребятами — с мужиками.

— Как зовут, сколько лет? Они продержатся в тайге? Доберёмся до партии, по рации сообщим. Приметы вспомни.

— Лёха Валов и Макарыч, Муханов Владимир Макарыч. Лёхе пятьдесят два, Вовке пятьдесят один. Приметы…

— Погоди. Приметы радисту скажешь. А как вы сюда добрались? Далековато от ближайшего посёлка.

— На машине приехали до Кизина, дальше пешком.

— Что за машина?

— УАЗ.

— Ого! Ну вот, уже кое-что. Теперь о том, что и как случилось. Вы искали кратер?

— Да, Патомский кратер.

— Нашли?

— Нашли, что б ему пусто было. Палатку быстренько внизу поставили, даже чаю попили. И решили до темноты на разведку сходить. Начали подниматься. И тут…

— Ну-ну?

— Не знаю я, что дальше. Мужики вперёд ушли, а я вижу, солнце уже садится. А потом… гроза прямо надо мной. Упал, потерял сознание, очнулся…

«Закрытый перелом», — подсказал внутренний голос.

«Пошёл в жопу», — заткнул я его. Вид собственного трупа опять встал перед глазами как живой. Нет, нифига не живой. Мёртвый. Взгляд остекленевший. Бр-р!

— Очнулся, уже утро. И никого. И лагерь сгорел. Всё черным-черно.

— А показать сможешь это место?

— Я вам даже точные координаты скажу.

— Ого! Молодец! Диктуй.

И я сказал, потому как запомнил их ещё дома, а в пути они вдолбились намертво.

Потом мы тряслись на этом чуде враждебной техники, и я осознал, что настоящие танки реально не боятся грязи. Мы пёрли через подлесок, легко подминая всё, что встречалось на пути. Больших деревьев тут не росло, разве что горелые остовы с бог знает каких времён. Остальное — чахлые лиственницы, карельские берёзы, тонкие осины и какие-то кустарники. И много-много мха. Лесотундра. Один недостаток у вездехода — амортизации ноль. Так что швыряло нас безбожно, знай держись. Ну и не поговоришь, кричать разве что.

Тем не менее, мой молодой организм спокойно уснул под этот скрежет, гул и болтанку, и благополучно продрых до самой базы геологов. Прибыли уже в потёмках, и меня попытались сплавить начальнику партии, но тот махнул рукой и побежал пинать народ на разгрузку какого-то ценного оборудования, на котором я так сладко спал в пути.

Спасибо доброй девушке Люсе, которая взяла надо мной опеку и повела кормить в некое подобие кухни, которое заключалось в навесе, примыкающем к скальнику, а внутри был очаг и большой стол, слишком высокий относительно брёвен, служивших лавками.

Мне выдали миску гречки, щедро сдобренной тушёнкой, а к чифирю, который тут назывался чаем — сгущёнку, которую предлагалось наливать из пробитой в крышке дырки всё на те же галеты либо ананасовые вафли, которые так настойчиво предлагали, что я сразу понял — вафли тут не в чести, и все рады их сплавить приблудному мальчонке. А я был в полном ступоре, потому что свежий чай заварили из пачки со слоном, сгущёнка была офигенно вкусная — та самая, из детских воспоминаний, которую сейчас хрен купишь, я даже вафли эти вспомнил.

Впервые за сегодняшний день я подумал: «А не так уж плохи мои глюки, даже как-то приятно вспомнить детство и молодость».

Потом ко мне подсел начальник, которого все звали Михалычем и начал допрос. И я растерялся уже на первых вопросах, а дальше стало только хуже.

— Так как тебя зовут, говоришь — прищурившись, начал он.

И это «говоришь», мне сразу не понравилось.

— Саня.

— А фамилия-отчество?

— Александр Дмитриевич Шарипов.

— Как-как? Подожди, я запишу.

— Шарипов. Как Володя Шарапов, только через «и», — попытался я пошутить.

— Что за Володя? — наморщил лоб Михалыч.

— Ну который с Жегловым бандитов ловил, — дивясь дремучести геологов, ляпнул я.

Вокруг пожимали плечами и переглядывались, мол, кто в курсе, что за история? А я впервые задумался, в антураже какого года вообще нахожусь? Вдруг это совсем древние геологи, а я им ещё Высоцкого начну втирать. Очень трудно с глюками общаться, чтобы они тебя за психа не приняли или куда следует не сдали. Но ладно, вроде не тридцать седьмой год. Одеты более-менее в знакомые шмотки. А вот вытащи я сейчас такой мешающий золотой утяжелитель из правого голенища, что со мной сделают? Надо мне о нём позаботиться и найти место понадёжнее.

Продолжаем разговор.

— Ладно, про Володю потом расскажешь, страна должна знать своих героев, — сообразил начальник и как-то гаденько ухмыльнувшись в бороду, спросил: — Так откуда вы приехали?

— Из Иркутска, — честно глядя ему в глаза, ответил я.

— Самолётом?

— Нет, своим ходом, на машине.

— Не знал, что есть дорога.

— Есть конечно.

— Не близкий путь. Как там Иркутск, стоит?

— Куда он денется. Тряхануло нынче опять.

— Да ты что? Сильно?

— Ощутимо. Около пяти баллов.

— Ого! Сидим тут в глуши, отстали от жизни. Говорят, у вас там нынче Вечный огонь зажгли?

Оп-па! А вот и дата прояснилась. Спасибо Любане, такие факты из истории я знал. Семьдесят пятый, значит. На тридцать лет Победы огонь у нас зажгли. Кстати, спички у меня в кармане с этой датой. Ты смотри, какие логичные глюки. Всё-то одно к одному.

— Да, на девятое мая.

— Видел?

— Не, там столько народу было. Потом ездил посмотреть, — вдохновенно вещал я.

— Опять мы отвлеклись. Давай про твоих старших товарищей подумаем. Рация с ночи не работает. Магнитная буря что ли, или циклон идёт мощный. Связи нет. Поэтому ты завтра с водителем доедешь до Перевоза, там заявишь в милицию о пропавших. Может, с воздуха получится поискать. По земле-то, сам понимаешь, сложновато будет.

— А машина?

— Машина. А ты доедешь на ней сам до посёлка?

Доеду, конечно. Правда, есть сомнения, что Патриот будет дожидаться меня у Хомолхо. Не вписывается он в эту советскую реальность, даром что УАЗ. Но вдруг. Могу я помечтать, что завтра всё закончится, мои ребята найдутся, и мы как ни в чём ни бывало посмеёмся над моими мультиками. А потом поедем домой. Но где-то в глубине души грызло беспокойство затянувшимися и такими реалистичными картинами. А ну как проснусь я завтра — и геологи так и останутся геологами, а я — неизвестным пацаном, который вчерашний день ищет. У меня вообще-то жизнь, бизнес, бабы липучие… хотя вон Люся девушка зачётная со всех сторон. И глазки строит. Забота о младшем товарище, все дела, но я-то этот взгляд за версту вижу, опыт не пропьёшь.

Спать меня определили в одну из больших палаток, которую я чуть не снёс, врезавшись в жердь на входе. Геологи хохотали, похлопывая меня по плечу, ничего мол, научишься, какие твои годы. Нет уж, дудки. Таскайте сами на себе вашу брезентуху. И антимоскитной сетки нет, всё дымом провоняли, выживая гнус и людей. Глаза ест, дышать нечем. Пришлось напрашиваться в гости к девушкам, у которых вход был занавешен марлей, прелесть какая. Впрочем я не один такой был, и мы неплохо посидели, веселя девчонок байками и по очереди играя на гитаре.

И если страшилки про медведей и анекдоты про Чапаева мне без того были знакомы, то с музыкой вышел косяк. Пели они чёрт те что собственного «гениального» сочинения. Когда дошли до «Под крылом самолёта» я чуть не прослезился. Песен Боярского они пока не слыхивали, Пугачёвой тоже, как я потом узнал. И гитара у них дрова, помотайся-ка с хозяином по горам и долам. Надо сваливать поскорее. Эти дикие люди не знали даже «Изгиб гитары жёлтой», а на «Милую мою» встрепенулась одна Люся.

— Точно! Это та песня, её наши туристы со слёта привезли в позапрошлом году. Я всё искала слова, да так и не нашла. Сразу не успела записать, у меня тетрадки с собой не было.

— Гугл в помощь, — буркнул я. Зря, конечно.

Ребята уже с нездоровым интересом на меня посматривают, а если я начну фонтанировать творениями великих композиторов и исполнителей, туши свет. После изгиба жёлтой гитары уже все наличные женщины в количестве четырёх штук — от студентки Люси до геолога Октябрины Ивановны, посматривали на меня со знакомым блеском в глазах. Пришлось свалить от греха. И вообще я маленький и несовершеннолетний. И мне очень хочется баиньки. Где-то в баиньках скрывается моя настоящая жизнь. Отдайте мне её, я свечку в монастыре поставлю и пожертвую тыщ пять. Ладно, уговорили, десять.

Люся выскочила за мной в темноту, смутилась от собственной смелости, и попросила ей написать письмо, когда я буду дома. Дескать, она будет рада осенью его получить. Вот адрес. Ленинград. И вообще я замечательный и очень талантливый парень, она бы хотела дружить. Эка тебя занесло, девонька.

— Ну пошли в нашу палатку, сейчас и запишешь всё, что надо, — сказал я и положил ей руку на плечо.

— Быстрый какой! — возмущённо отпрянула красотуля.

Минута славы закончилась. Жаль.

Спал без задних ног. Хоть и палатка была поставлена не на очень ровном месте, а кому охота всю ночь сползать в один угол. И спальник мне выдали, мать его за ногу, со смехом отобрав у кого-то куркулистого с двумя тонкими вместо одного толстого. Жёстко, неудобно и довольно прохладно. А ещё кил золота в портянке, и надо его незаметно упихать в спальник, а утром так же незаметно вернуть на место.

Утро началось с разочарования. Я всё ещё здесь и сейчас. И бородатые морды всё те же. Разбудили меня рано, лично начальник партии. Передал с рук на руки хмурому водителю Василию. Лагерь спал, и на заведённый двигатель вездехода никто даже из палатки не выглянул. Перекус взяли с собой сухпайком, Василий куда-то торопился. Я загрузился в кабину с целью доспать ещё сколько получится. Но водила был настроен на другое. Он подозрительно посматривал в мою сторону, но из-за грохота говорить было бесполезно.

А потом он заглушил движок и сел на гусеницу перекурить.

— Значит, из Иркутска. А на Балаганнахе был?

— Нет.

— А Федьку знаешь?

— Первый раз слышу.

— Ничего, сейчас заедем в одно местечко, может и вспомнишь чего.

И мы заехали. Я сразу проклял себя за нетерпение и понял, что геологи были замечательным душевными людьми.

— О, Саня. Нашлась пропажа, — хриплым голосом приветствовал моё явление из вездехода ещё более заношенный и зачуханный мужик со стальным блеском глаз из-под насупленных бровей, поигрывая ножичком в мозолистой ладони.

И я понял, что попал.

Глава 3

Куда я попал? Почему эти люди меня знают? — задавался я вопросом, после того как схлопотал по морде и остался без золотого запаса. Не очень-то и нужен он мне. Советское государство за такие накопления граждан не хвалило. Да и наше российское не очень приветствует. Хотя пристроить можно, да. А можно сесть лет так на пять.

Я валялся на земле и зажимал разбитый нос, по которому мне прилетело.Нифига себе, глюки! Да в разных снах менядаже убивали, но чтобы реальная боль? А эти сцуки требовали ответа, где меня носило, и кому я сдал их компанию. Знал бы про вас, твари, так и сдал бы тем же геологам. Ничего, отольются кошке мышкины слёзки. Дайте только понять, кто вы есть, и откуда меня в этом теле знаете.— А я думаю, он — не он? Ведёт себя как ни в чём ни бывало, байки рассказывает, как ходил на какой-то кратер. Мне кажется, ему мозги отшибло. Живу, говорит, в Иркутске, и приехал на УАЗе с мужиками, — делился Василий.Сука ты, Вася. Посадят тебя за нетрудовые доходы, будешь знать, как маленьких обижать.— А чё я им должен был сказать?Что золотишко на себе несу? — вмешался я в разговор.Надо почву прощупать. Как-то же я оказался на кратере? В смысле, тот я, который я теперь. И золотишко при мне имеется, не поспоришь. Я его спёр и сбежал? Как бы выяснить и не спалиться?— Почему на Сухой не пришёл?— Я тебе чё, компас? Скажи спасибо, что вообще в живых остался. В тайге так-то зверьё дикое. А я с голыми руками.— Ружьё где?— В Караганде.— Не нарывайся, а то мигом к мамке отправлю.У меня и мамка есть?— О, круто. Так я пошёл?— Куда пошёл?— К мамке. Под юбку.— Ты смотри, как заговорил. А кто ко мне вязался — возьми, дядя Федя, да возьми с вами золото мыть.— Ну всё, накушался. Кстати. Пайку мою отдай, — развернулся я к Василию.Пойду по нашей колее назад, на отвалы она вышла недалеко, до них был всё время лес, найду.— Чего? Какую пайку?— Которую геологи нам выдали. Ты ведь гнал без остановки, всё цело. В кабине в рюкзаке лежит.— Да пошёл ты, — усмехнулся гад.— Ладушки. Сам возьму.Я деловито прошёл к вездеходу, но влезть внутрь не успел. Вася схватил меня сзади за плечо.— А ну, стой!Ну я и заехал ему в челюсть левой. С разворота. Удар левой у меня особенно хорош.— Что, не нравится, когда без предупреждения бьют? — спросил я и достал рюкзак. Реквизирую в счёт морального ущерба. Странно, что Федя не вмешался и вообще свалил из поля зрения. Забоялся что ли? Да и хрен с ним.Я пошёл к лесу, который был границей старого золотодобывающего участка. Кое-где на камнях уже рос иван-чай и малина. А в основном голо — груды камней –отработанная после промывки порода и котлованы с водой.— Стой! — заорали вдруг сзади. — Стрелять буду!Мне всегда было смешно, когда в крутых боевиках крутые чуваки застывали при угрозе оружием. Ну ты такой крутой, чего тебе бояться? Не выстрелит же, ясно с полпинка.Рна тебя смотритдуло оружия. Его чувствуешь спиной, ещё даже не повернувшись. И ждёшь, что вот сейчас пуля-дура войдёт в затылок или под лопатку. Я медленно развернулся. Народу прибавилось,ещё двое мужиков возвышались за Фединой спиной. Шансы сбежать стремительно таяли.— Давай назад. Говорить будем.— Бить будете, не пойду.— Не бойся. С тебя одной оплеухи хватит, а то ещё развалишься. И Василий не против жратвой поделиться, правда же? Ну давай-давай, не заставляй меня патроны тратить.Федя призывно махнул дулом, мол, смотри какой я добрый и приветливый. Пришлось вернуться. И теперь я сидел с маленькой железной кастрюлей, наворачивая похлёбку с грибами, а напротив восседал пожилой мужик с вислыми усами — Митрич, как его назвали. А на коленях у Митрича обрез.Остальные ушли перетереть с Васькой, которого удерживали от расправы надо мной вдвоём.— Не шали, паря, — сразу предупредил меняМитрич и, дождавшись согласного кивка, дальше общался вполне дружелюбно.— Ну и чего ты сразу в бутылку полез, хлопец? Фёдора тоже ж можно понять. Откуда ни возьмись — милиция. Да с собакой. Мы — к ключу, а ты в гору полез. И главное — золото при тебе осталось. А ты пропал. День ждали у сухого камня, другой, на третий Васька явился, говорит, ворочаться нельзя — засада.Аколи повязали тебя, так сдашь всех. Не таких кололи.Да и золото не маленькое.Затихаритьсянадо. Вот сюда и перебрались. Ладно, у Васьки чуйка сродни твоей, токмо на засады. А так бы вляпалсси. Ты как уйти-то сумел?— Как, как. Бегаю я быстро.— Повезло. Кабы замели, всё спросили. Они умеют, спрашивать-то. Даром, что несовершеннолетний, а ранее уже привлекался, в этот раз не отвертелся бы.Взревел в отдалении мотор — Вася собрался восвояси.— Саня, иди сюда, потолкуем, — позвал меня Фёдор, перекрикивая вездеход.Послушаю, что скажет.— Ты всерьёз уйти хочешь?Пожал плечами, пусть понимает как знает.— Куда пойдёшь?— Домой, куда ещё.— Ищут нас. Посёлок на уши поставили, мать твою уже спрашивали, где мол сын.Вернёшься — возьмут тёпленьким. Тут надо переждать. Сам знаешь, мы тоже в жилухусобирались. Уже добытого с лихвой хватит. По тыщонке на каждого. Мотоцикл себе купишь, магнитофон, брюки-клёш модные. Спешить только не надо.Мотоцикл. Обхохочешься. Себе возьми, дядя, драндулет. А мне надо посидеть и подумать. Это что, получается, у моего нынешнего тела была бурная жизнь до встречи со мной? Мать, проблемы с законом, хмыри эти вот. Про клёши мечтал парень. Целый человек, получается. Пацан, щегол неоперённый, но за свои полтора десятка лет или сколько там мне, успел покуролесить. Не в комсомоле и даже не в технаре каком-нибудь парится, в старание потянуло. Теперь я в его теле, а он где?

Опять мелькнуло передглазами видение: моё мертвое тело, и опять озноб пробежал по позвоночнику. Ладно, примем правила игры, раз уж мультики затянулись, и как из них выбраться, пока неясно.Вводная такая: я малолетний говнюк, уже имеющий за плечами подвиги. Качусь по наклонной. Меня ищет милиция, домой ходу нет. Что можно с этим сделать? Податься куда подальше и начать жизнь заново? Нужны хотя бы документы. В семьдесят пятом контроль был не настолько тотальным, как в наши дни, но без паспорта далеко не уедешь. Кстати, как бы узнать, у меня уже есть паспорт или ещё не получил? Можно конечно явиться в органы с повинной, и золотишко приложить. Да только вряд ли мои подельники одобрят, как бы не прикопали под ближайшей сосной. А самый лучший вариант — моргнуть, и чтобы всё вернулось как было. Заманчивая версия, но самая трудновыполнимая. Разве что пустить себе пулю в лоб и поглядеть, сработает ли? Но это оставим на крайняк.Что имеем в сухом остатке? Первый вариант кажется мне самым разумным. Но чтобы пускаться в странствия, неплохо бы хоть какими-то деньгами и документами разжиться. Для этого работаю с копачами, получаю долю от участия, сваливаю в туман. По документам надо подумать. Может удастся их через кого-то забрать у матери этого остолопа.— Задумался? Это хорошо.— Я остаюсь.— Вот и молодец.— Сколько нам тут куковать?— С неделю выждать надо. А лучше две.— Две недели?! Чокнуться же можно в этой глухомани. Ни интернета тебе, ни развлечений.— Интернат-то тебе зачем? Уедут раньше мусора, и мы двинемся.— А как узнаем?— Не боись, узнаем.Сорока на хвосте принесёт.— А поближе ждать нельзя?— Чтобы ты в посёлок заявился к своей крале в интернат и спалился? Нет, ждать будем здесь. Пройдёмся по отвалам, в ключе покопаемся… кстати, пойдём-ка, глянешь пару мест.Я? Вот это интересно. Митрич что-то про чуйку говорил.— А пошли, всё равно, что тут ещё делать.Мужики уже ждали с киркамии лопатами, а Федя захватил самодельныедеревянные лотки. Всегда было интересно посмотреть вблизи, как это получается, что золото оседает на дно, когда даже песок и камни вымываются водой. Вот и сбылась мечта идиота.— Мы тут немного осмотрелись, есть несколько перспективных изгибов на ручье и две ямы. Думаем, с них и начать.— Я бы с отвалов начал, — подал голос Жека.— Да погоди ты, пусть Саня посмотрит. Чего зря пустую породу ворочать?И смотрят дружно на меня. Я хотел наугад ткнуть в любое место ручья, ни одно из них не казалось мне особее других.Но меня подпёрли со всех сторон и повели осматривать достопримечательности. Подвели к первой яме. Смотрят на неё и на меня. И что?— Ну? Что там?А я знаю? Где тут моя чуйка пробегала? Давай работай, видишь, люди ждут, переживают.Воду вижу, камушки на дне, рыбка вон проскользнула, малёк. И ещё один, два, три…— Саня?— Нету тут ничего.

— Уверен? Знаки золота были, мы вчера пробу провели.— А чего тогда спрашиваешь? Знаки были, значит копай глубже.— Ладно, дальше пошли.И мы склонились над следующей ямой. Точнее, такой промоиной, где немного глубже, чем в остальных местах, где вода перекатывается через торчащие камни. Чего им надо? Вон сколько блёсток по всему ручью. Правда, это слюда, как нам объясняли ещё в детстве. Или кварц. Ещё пирит блестючий бывает. Тот прямо красивый, кубиками такими. А как золото выглядит, я только в минералогическом музее и видел. Там крупинки лежали и небольшие самородки. Вот прямо как на том берегу.Я завороженно пошёл на померещившийся жёлтый отсвет. Ну реально как в музее. Мелкие песчинки, чешуйки и камешки — корявые, ноздреватые, с вкраплениями. И тепло от них идёт.— Саня, ты чего молчишь?А у меня лыба до ушей. Красиво.— Да по нему ж и так видать. Мужики, тащи инструмент, с тех наносов начнём.Мне всучили лопату и велели кидать породу на проходнушку — самодельный шлюз. А лоток отобрали, потому что я неправильно мыл. Надо против часовой стрелки вращать воду, а выплёскивать по часовой. А может наоборот, не успел врубиться.В целом, первая же промывка дала десяток самородочков с гречневую крупу размером, и чешуйки помельче. Мужики воспряли. Из шлюза выковыряли двухсантиметровое золотое «сердце» и восхищённо матерились над фантазией природы.Работали дотемна. Берег и впрямь оказался золотой. Добытый чёрных шлих ссыпали в жестяную баночку из-под кофе, а самородки покрупнее — в отдельный мешочек. Доводку надо в других условиях делать. А у нашей компании после бегства с обустроенного участка ничего не осталось, даже весов.— Ничо, Васька приедет, скажем, чтобы привёз. Я теперь отсюда не двинусь, покуда все наносы не промоем.— Ты, Саня, знаешь чего, походи-ка ещё завтра, поглянь, нет ли рядом ещё подобных наносов.Саня в моём лице был и рад свалить, потому как сегодня умахался до кровавых мозолей. Отвык я без нормальных перчаток, верхонки ни разу не то же самое,это раз. Кожа на моих ладонях оказалась тонкая как у девушки, это два. И мышцы на этих руках были как кисель. Явно парень работой не испорчен. Хитрил, значит, свою долю работы на других перекладывал. А может изначально на особом счету был, как только свой талант раскрыл. Я же не сразу сообразил, что мужики не видят этого тускло отсвечивающего золота, а слепо верят мне. Наверняка и Федька из-за этого взбеленился; такого парня упустил. Надо бы поосторожнее с ним, не отпустит он меня из артели по доброй воле. Ладно, я тоже не пальцем делан. Главное, чтобы деньги он мне выплатил, а там буду потихоньку сваливать.Вчерашняя ночёвка у геологов сегодня показалась шикарной. Ни палаток ни спальников у нас не было. Два матраца и два одеяла на четверых. И шалаш с односкатной крышей. И комарам как-то до фени наше бедственное положение. Манал я такие способы обогащения. Хотя есть азарт, как не быть. Это как подарок под ёлкой — разворачиваешь и гадаешь — что на этот раз? Но вот так всю жизнь — сначала вкалывать в ледяной воде, а потом от государства бегать, чтобы не засадили –явно не для меня. Правда я ещё не придумал, что в этом новом старом мире –для меня. Сначала посмотреть бы на него поближе, из дебрей тайги не очень-то видать.Утром я уже привычно обследовал себя и мир на предмет изменений, убедился, что всё на месте и пошёл жить. Поматериться на портянки и кирзачи, в которых ноги дико потеют. В туалет — под кустик с «Правдой», и спасибо хоть газета есть. Для зубов — порошок в круглой баночке, а вместо щётки палец, потому что свои мыльно-рыльные я неизвестно где прое… потерял, пока ещё не был собой… Пожрать картошки с тушёнкой (вот это реально вещь, куски натурального мяса в желе и с жирком, никакой тебе сои и крахмала) и вперёд — гулять по отвалам. Я стребовал ружьё. Ну нафиг, мало ли кто тут водится. Не дали. Дали напарника — Жеку с обрезом. Не доверяют. Нужен мне тот Жека как кошке пятая нога. Я же хотел оглядеться, поискать, нет ли дороги где поблизости. И куда наш безымянный ключ впадает.А теперь мы с Жекой шатались с холма на холм, и я с прискорбием видел, что золото тут, если иесть, то мало и глубоко завалено, дольше отвалы будем разгребать. Нам уже надо было идти готовить жрачку на обед, как я увидел его. Самородок килограммапод два. Его чистое сияние пылало сквозь камни и гладило меня теплом по щеке.— Что там? — моментально просёк мою задержку Жека. Видимо, выгляжу я в такие моменты очень красноречиво.— Самородок.— Большой?— Думаю, да.— Достать сможем?— Лопата нужна.— Так, я сейчас. Стой тут, не уходи, чтобы не потерять.Какое там уйти. Этот свет притягивал не хуже магнита, он умолял не оставлять его. И я начал копать голыми руками. Выворачивал камни, отбрасывал песок. Выдрал нехилый куст смородины вместе с чернеющими ягодами. Подоспевший напарник кинул мне лопату и сам принялся углублять яму. В четыре руки дело продвигалось быстро. Где-то через час мы стояли по пояс в яме и толкаясь локтями пытались выдернуть намертво прижатый камнями нехилый самородок. Жека уже чуть лопату не сломал, пытаясь расширить пространство вокруг него. Мы смахивали пот и тяжело дышали, глядя на такой близкий и такой недоступный кусок золота.— Лом бы сюда.— Нету, — мотнул головой Жека.— Тогда кирку.— У мужиков она. Тащи. Я перекурю пока.Ну ок. Разомнусь, а то в этой яме в три погибели задолбался. Хотя Жекин взгляд мне ох не понравился.Фёдор с Митричем попались мне навстречу. Они как раз возвращались на обед, а тут я весь взъерошенный.— Пожрать готово? С утра не разгибались. Грамм сто намыли.— Неа, — мотнул я головой. — Кирку давай.— Чего? Да вы…— Не кипятись, Федя. Нашли чего? — спросил Митрич.— Самородок там.— Большой?— Здоровенный. С ладонь. На пару кил потянет.— Так-таки с ладонь? Эт не на пару кил, поболе будет. Показывай.Когда мы подошли, Жека медленно выпрямился в нашей яме и подняв обрез, глухо сказал:

— Мужики, не заставляйте брать грех на душу. Не отдам я его. Идите дальше мойте породу, Саня вам хорошее место нашёл и ещё найдёт. А это мне оставьте.— Жека, не дури. Ты один его не достанешь, а если и достанешь, куда с ним подашься? Товарищей кинуть — последнее дело. Мы клятву давали, вспомни.— Думаешь, ты один среди нас такой умный? Стоит Боцма́ну шепнуть, покупатель найдётся.— Ой, дурак! Кончат тебя, Женя. Не выходя из тайги и кончат. Для чего, думаешь, я артель собирал? Одному такие дела вертеть не выйдет.— А это уж не твоя забота, Федя. Отходите к ручью. До двадцати считаю, дальше буду стрелять.— Слышишь шум? Васька едет.— Это мне и надо. С ,,ним я быстро договорюсь. На том с вами и расстанемся.— Жека!— Назад, кому я сказал.Выстрел в воздух заставил всех присесть от неожиданности. Эхо прокатилось вдоль ключа и ушло гулять в распадок. Через минуту на открытое место выкатился давешний вездеход, из которого высунулся Василий.— Мужики, вы совсем рехнулись? Вам сказано — тихо сидеть, а вы из ружья палите. Свобода не дорога?

Глава 4

— Знач так, мужики. Был я на Перевозе. Мужики говорили, караулят вас на дорогах и по зимовьям. Проводников брали из посёлков. Район поиска сузили до вот этого самого, уходите по одному, так проще проскочить будет.

— А ты нам на что? Загрузимся и проскочем.

— Э нет, ребята. Я честный геолог, мне нельзя с вами засветиться. Намытое могу забрать. Обыскивать машину не будут, а если и заглянут, тайничок не найдут.

Ну ты гляди на него. Он и с подельниками своими сука сукой.

— Да вы поймите. Я без того рискую, сюда приезжая. Да если бы не я, вы бы давно загнулись. Кто вам жратву возил? Я. А кирки-лопаты и одеяла кто привёз? Опять я. А там разойдётесь по одному, если и поймают кого, ничего предъявить не смогут. Ни про какое золото слыхом не слыхивал, ходил на охоту. Или друга проведать в зимовье. Или вон как этот — кратер искал. Романтик.

— Значит, не возьмёшь?

— Нет.

— Слыш, Жека, зря надеялся на дружка. Он пассажиров не берёт.

— А чего это он среди отвала сидит?

— Да так, дежурит на передовой, не забредёт ли кто посторонний.

— Ну так что, золото забираю?

— Ничо, мы сами как-нибудь. В ухоронку сложим. Ты езжай, Вася, а то как бы не увидел тебя кто рядом.

— Серьёзно, мужики. Ну я же как лучше хочу, приехал вот, рискуя добрым именем. И без золота вам бояться нечего.

— Ладно, некогда нам. Жека, вылазь. Пошутили, и хватит. Айда совещаться!

— Значит так. Предлагаю выходить попарно. Мы с Саней, Митрич с Жекой.

— Это почему это я с Митричем? Он даже убежать не сможет, случись чего.

— Тьфу ты! Бес в тебя вселился, что ли. Да я тайгу как свои пять пальцев знаю. Такими тропами пойдём, что бегать не понадобится. Коли на то пошло, я сам c тобой не пойду. Я вон с Саньком лучше.

Не, ну молодцы конечно. Я вам корова что ли, делить меня?

— Ни с кем я в одиночку не пойду. Идём вместе.

— Хорошо. Что с золотом решим? Может оставим? Припрячем.

— Я против! Берём с собой!

Нафига мне золото где-то в тайге. Рисковать, так чтобы было ради чего.

— А самородок?

— Не достанем мы его, там плитняк идёт. На пол дня возни.

— Тогда так, хлопцы. Следы хотя бы самые видные убираем. Шалаш растащить. Самородок закидайте камнями. Инструмент-вещи собираем и вперёд. Груза много, делим на всех и идём по ключу вверх, чтобы собак не пустили. Там тропка будет, с неё уж на солончак выйдем, проверим один охотничий лабаз. Если свободно — там перекантуемся, а нет — поищем какую поляну. Чует моё сердце — уходить надо поскорее.

Через час мы, четверо голодных и злых мужиков, шлёпали по воде, нагруженные хоть и скудным, но от этого не менее тяжёлым скарбом. Один раз в стороне пролетел вертолёт, и мы, не сговариваясь, шарахнулись в заросли тальника. Сидели там, пока раздражающий звук не отдалился и не пропал. Комары, пользуясь тем, что руки у всех заняты, резвились вовсю. Кажется, опять я оказался самым вкусным.

Чем выше по течению мы забирались, тем круче становился распадок и непролазнее заросли по берегам. Ноги в ледяной воде у всех уже окоченели, но Митрич сказал, выше будет тропка, по которой можно уйти. С одной стороны, сверху нас точно не видать, и можно даже не прятаться от вертолёта, а с другой, если обойдут с двух сторон, деваться будет некуда.

Наконец дошли до звериной тропы, около которой Митрич скомандовал привал.

— Думаете, это по нашу душу летают? — спросил я, с облегчением сбрасывая матрац и садясь сверху.

Это надо же такую тяжесть придумать таскать! А с другой стороны, это только в книжках удобно спать на постели из лапника, а в жизни врагу не пожелаешь такой ночёвки. Все колючее, твёрдое и норовит разъехаться.

— По нашу, — протянул Федя, разгоняя дым от сигареты.

— Не слишком ли круто, вертолёт гонять из-за каких-то копачей?

— Тю. Шарипов пришёл в лесавиа и пожаловался на неуловимых преступников. У него там дружбан закадычный… что ему, вертака жалко на пару часов дать? Топливо спишет на облёт территории.

— Как ты сказал? Шарипов?

— Он, он. А кому ещё. Он же наш участковый.

— Шарипов… Дмитрий Прокопьевич?

— Саня, ты чего? Он у нас один такой честный и бескомпромиссный. Я ещё удивился, с чего бы тебе сыном мента Шарипова представляться у геологов.

Мать моя женщина! Потому что я и есть сын мента. Только погиб мой батя в моём раннем детстве. В далёком семьдесят пятом. В недрах Бодайбинского района!

Не может быть! Или уже может? Сижу же я в чужом теле в этом самом семьдесят пятом году.

— Какое сегодня число? — сверкнуло молнией в мозгу.

— Десятое.

— Десятое чего?

— Июля конечно. Ты чего?

— Ничего, — ошарашено ответил я.

Дата смерти отца достоверно не была установлена. Тело нашли не сразу. Но пропал он двадцатого июля. Млять! Десять дней осталось, максимум две недели. Что-то надо делать. Думай, голова!

— Дай сигарету! — попросил я.

Дожил, курево клянчить приходится. И Федька, жмот, нет бы пачку сразу выдать, так больше двух сигарет не даёт. Им цена-то шестнадцать копеек за пачку, как сейчас помню. Поэтому курю по половинке, отплёвываясь от табачных крошек. Прима, это тебе не Парламент.

Покурю, подумаю. Если я в реальном прошлом, тут и я сам есть, только мне пять лет, и мама тоже тут есть. Полный сюр! Но есть шанс спасти отца и не расти безотцовщиной.

Что делать? Бежать прямо сейчас? Далеко не убегу. У каждого из подельников по ружью. Один я безоружный. И следят все друг за другом исподлобья — про самородок помнят, каждый надеется вернуться за ним позже. Значит, иду с ними до места временной стоянки и при первом подходящем случае сваливаю. А куда идти? Я ж понятия не имею, в какой части географии нахожусь. Речки тут не подписаны, дорожных знаков нет по причине отсутствия дорог. Знакомых ориентиров нет. Карты нет. Как сказал Митрич, смоля самокрутку и постукивая себя по лбу указательным пальцем:

— Вот тут все мои карты.

Ладно, идём дальше. Постараюсь запомнить путь, если что, обратно по нашим следам вернусь.

Тропа вывела нас на опушку каменной реки. Дальше шли по курумнику, торопились уйти с открытого пространства, а он как будто хотел мне подыграть, всё не кончался, широко раскинувшись между крутых берегов. Когда вдали снова послышался звук вертолёта, все заметались, спеша под укрытие деревьев, а я спецом не торопился. Типа ногу подвернул. Где уж там. Меня с двух сторон подхватили Жека и Федька и уволокли в кусты. Но то, что нас ещё ищут, даёт надежду.

Вскоре Митрич сказал сидеть тихо, а сам пошёл на разведку в лабаз. Жека хотел закурить, но схлопотал подзатыльник от Феди. Мы не успели даже толком передохнуть, как неслышно вернулся Митрич и мотнул головой:

— Уходим. Там недавно кто-то был.

Да сколько же можно ходить как вьючный осёл? Сбросить бы хоть чёртов матрац. Но нет, нельзя оставлять следы. Мы попрём ценное имущество на горбу.

Уже вечерело, когда послышался отдалённый лай собаки, а за ним другой — с противоположной стороны. А мы только-только успокоились и встали на ночёвку. Первым вскочил Федька, за ним и Жека.

— Обложили, с-суки! Бежим!

Бежим так бежим. Но больше я этот мартац не потащу. Бросили всё, включая инструменты, ружбайки только прихватили. У Жеки был полупустой рюкзак, вот его он цепанул и рванул подальше. Сперва бежали вроде вместе, первым пропал Митрич. Может, на какую незаметную тропку свалил, а может отстал. И я понял, что это мой шанс. В сумерках видно всё хуже, кто там оглядываться будет.

Собаки лаяли то ближе, то дальше, и даже мне было не по себе от этого. Я конечно хорошо придумал сдаться, но что со мной сделают, ещё неизвестно. Вот если бы с отцом с глазу на глаз оказаться, я б ему всё, как на духу выложил про себя. А тут споткнулся Жека, который бежал прямо передо мной. Я почти успел перепрыгнуть через него, но зацепился за лямку его рюкзака и рухнул рядом. А Жека вместо того, чтобы подняться и бежать дальше, начал ползать на карачках и что-то шарить в траве. Что он ищет, я сразу понял, потому что приземлился как раз на это что-то. Всё-таки он его выковырнул и присвоил! Килограмма на два с половиной самородочек. Рука сама упихала его в карман, и я отступил за дерево, а потом и свернул в обратную сторону — на лай собак. Теперь у меня есть козырь.

Когда на меня выскочил лохматый белый пёс, оповещая округу, что преступник обнаружен, я малость прифигел. Это же наша собака! Бельчик, мой товарищ и друг детства. Бабушка чесала с него шерсть и вязала варежки и носки, а я его запрягал в санки.

— Бельчик, Бельчик! — позвал я. — Дружище!

Да он совсем ещё молодой, почти щенок. Опешил, даже лаять прекратил, но при попытке приблизиться оскалился и зарычал. Молодчина какой! Не признаёт всякое отребье. А ведь выскочи он на моих дружков, и пристрелить могут.

— Сидеть! Ждать! — скомандовал я. Он у нас умный был, командам обучен.

Бельчик плюхнулся на мохнатый зад, но тут же вскочил и ещё азартнее залаял на непонятного человека, который решил, что может отдавать хозяйские приказы. Ладно, придут же когда-то люди на лай. Переложу-ка я пока самородок в хорошее место, а то как бы не вышло чего. И портянки заодно перемотаю.

Минут через пять и люди подоспели.

— Ты смотри-ка, Бельчик молодец какой! Преступника поймал, можно к награде представить.

— Ну наконец-то, я уж устал вас ждать, — не вставая и не делая резких движений, ответил я.

Мне светили шахтёрским фонариком в лицо, и определить, кто по ту сторону стоит, не было возможности. Но голоса вроде незнакомые, хотя я не был уверен, что узнаю среди них отца.

— Оружие на землю, встать, руки подними вверх.

— Нету у меня оружия, руки и так вверху. Мне надо поговорить с Шариповым.

— Вставай, кому сказано. Ишь, переборчивый какой, мы ему не годимся.

— Шарипов с вами? Я буду разговаривать только с ним.

— А ну, встать! — лязгнул затвор. Так и знал, что добром это не кончится.

Пришлось подниматься.

— Обыщи-ка его, Налымов.

— Да нету у меня оружия. И вообще, у вас ордер на обыск есть? Я между прочим несовершеннолетний, по судам потом затаскают.

— Ты посмотри-ка, щенок, ещё учить нас будет.

— Кто такой? Фамилия?

Блин, ещё бы я сам знал свою фамилию. Как-то не всплыла она в разговорах с копачами. Сказать, что Шарипов? Так ведь я уже вроде и не он. Не про переселение же душ рассказывать?

— Молчим? Думаешь, не узнаем?

— Да это же Саня, товарищ сержант. Шведов Александр.

— Пусто, товарищ сержант, — доложил похлопавший меня по бокам мужик.

Кабы знал, что так фигово будут обыскивать, не пихал бы самородок в такое неудобное место.

— За голяшкой посмотрел? Пера там нету?

А нет, не зря прятал получше. Нашёлся умный человек.

— Вперёд, — скомандовали мне.

Бельчик счастливой кометой умчался во тьму, значит, хозяин всё же недалеко. Есть надежда.

— Вы позовёте-нет Шарипова? У меня для него ценная информация.

— Молчать, задержанный. Тебе право слова не давали. На суде встретитесь.

— Я же знаю, что он здесь. Бельчик без него не пошёл бы. А мне очень-очень нужно ему сообщить кое-что.

— Нам сообщай, что имеешь сказать.

— Мне надо лично Дмитрию Прокопьевичу.

— Отставить разговорчики. Шагай быстрее.

— Я не могу быстрее, ногу подвернул.

— Таким темпом мы к утру дойдём.

— Предлагаешь его тащить на себе?

— Ладно, пусть ковыляет. Вы вперёд идите, договоритесь на стойбище, чтобы гражданина Шведова отдельно запереть. И насчёт ужина там…

— Зачем меня запирать? Я не собираюсь никуда сбегать. Не для того я вас ждал.

— Поговори мне ещё. Вперёд.

Шли мы правда долго. С моим утяжелителем в портянке не очень-то разбежишься. В тот раз, когда утяжелитель был россыпью, он органично вписывался в мою ногу, сейчас он болтался под пяткой, не давая на неё полноценно опереться. Больно, блин. Или уже отдать его моим конвоирам? Ну нет, бате отдам, и никому другому. Может, премию выпишут или медаль дадут. Главное, чтобы не грамоту. Вот чего не люблю с детства, так это грамоты. Хотя единственную отцову мать долго хранила, а потом и я. Не так-то много у меня от него осталось.

Бельчик догнал нас ещё раз уже на опушке стойбища, радостно облаял и умчался в темноту. Надеюсь, и хозяин скоро будет.

Ночевать меня загнали в лабаз на ногах-брёвнах, маленький и тесный. Залазить туда предлагалось по бревну же, с зарубками вместо ступеней.

— Не дури! — предупредили перед уходом и закрыли снаружи.

Пожрать не предложили. Буду спать. Но поспать тоже не удалось. Раздался стук шагов, сотрясающих лабаз, и дверь открылась.

— Ну здравствуй, Александр.

— Здравствуй... те.

Я во все глаза смотрел на вошедшего мужчину. Отец. Именно такой, каким запомнился мне-пятилетнему. Небритый. Усталый. С покрасневшими от недосыпа глазами. Батя, родной. Какой же ты молодой, лет на двадцать меня моложе.

— Ну чего молчим? Мне сказали ты прямо требовал меня для разговора. Или передумал? Тогда я спать пошёл. Завтра ещё неизвестно сколько отмахать придётся по тайге.

— Подождите. Я понимаю, вы устали, но суть сразу скажу, а подробности можно и завтра.

-Говори, — снова присел отец.

— Первое — вот.

Я скинул кирзач и размотал портянку. С глухим стуком брякнулся о деревянный пол самородок.

— Что это? — присмотрелся он в тусклом свете разряжающегося фонарика.

— Золото. Это... для народного хозяйства. И как доказательство чистоты моих намерений.

— Та-ак, — знакомо протянул батя. — Сиди, сейчас понятых позову. Надо оформить.

— Погоди... те. Это ерунда. Это не главное.

— Много ты понимаешь.

— Да стой ты! Тебя убить хотят.

Приостановился в дверях.

— Убить, понимаешь? И убьют, если ничего не предпринять. Я точно знаю.

— Хорошо, выкладывай, — покосился он на самородок. — Ты уверен, что он настоящий?

— Думаю, да. Хотя не уверен. Потом экспертизу сделают, уточнят. Да пёс с ним. Давай про тебя.

— Да, ближе к делу. И не забывайся. Дружкам своим подельникам будешь тыкать. А я для тебя товарищ старшина. Или товарищ Шарипов. Ясно?

— Так точно, товарищ старшина.

— Другое дело. Излагай.

— Вам необходимо покинуть район до двадцатого июля. Иначе убьют.

— Почему именно двадцатого? Кто замышляет убийство?

— Не знаю, но точно в двадцатых числах июля.

Нахмурился. Батя! Ты не представляешь, как мне хочется сгрести тебя в объятия и расцеловать. Но пожалуй, это лишнее. Даже так вот близко видеть тебя, говорить — уже роскошь, которой я был лишён всю сознательную жизнь. Даже если это мой предсмертный бред, это царский подарок.

— Ты чего сияешь? Дружка себе нашёл, что ли? Что за бред ты несёшь?

Я вздохнул. Ну да, он самый.

— Это очень сложно объяснить с точки зрения логики. Вы просто не поверите. А мне очень хочется, чтобы вы жили и растили сына.

— Понятно. Дружков своих подставить боишься?

— Каких дружков? Этих, с золотом? Я даже не знаю этих людей, ни фамилий, ни кто они.

— Да брось. Ни Фёдора не знаешь, ни других? Из одного посёлка, всю жизнь знакомы.

— Понимаете, я ничего не помню из этой своей жизни. Пришёл в себя три дня назад у подножья Патомского кратера.

— Ты мне зубы не заговаривай. Всё ты помнишь. Не поможет твоя липовая амнезия.

— Не помню! Я не знаю, кто я, где живу. Потому что я не отсюда, и это тело не моё.

— Так…

— Думаешь, я прикидываюсь? Ну послушай мою сказочку. Я здесь знаю только тебя и твою жену. Родителей ваших ещё знаю. И собаку твою — Бельчика. Потому что я — твой сын. Я из будущего, между нами почти полвека. И мне на самом деле за пятьдесят. А ты погиб в семьдесят пятом. В двадцатых числах июля. Я маленький был, подробностей не знал. А мама потом всячески избегала разговоров на эту тему, увезла меня из района и не разрешала даже соваться сюда. Папа милиционер и герой. Вот и грамота есть. Думаю, ей угрожали. Я её допытывал, как подрос, но мне надо посидеть и вспомнить, что она говорила о твоей гибели. А нынче мы с друзьями поехали на этот чёртов Патомский кратер. И я оказался здесь, в теле этого пацана. Я себя даже в зеркало не видел целиком, так, у девчонок-геологов было маленькое зеркальце, да что в нём рассмотришь. И я тебе скажу так — я впервые видел это лицо и это тело. Думал тогда, что это глюки. Я и сейчас не уверен, не мерещится ли всё мне, но уже три дня прошло, как-то долго для глюков. Наверное, я и вправду в прошлом. Может этот кратер наподобие Бермудского треугольника. Ну про него-то ты хоть слышал? Или про него позже говорить начали? Я не знаю. Вообще-то, не так и плохо снова быть молодым. Тебя вот встретил, спасибо кому-то, кто там за судьбу отвечает. И я не прощу себе, если зная наперёд, тебя не уберегу.

— Кх-м… — потёр лоб отец. Выдержал паузу, что-то там соображая. — И как там в будущем? Коммунизм построили?

— Ах-хах! — заржал я, не выдержав. — Об этом точно давай завтра. Ты пока обмозгуй, что я сказал. А завтра продолжим. Можешь мне каверзные вопросы позадавать. Ну, из тех, конечно, что я в свои пять лет знал. Но то, что бабушка тебя Митенькой звала, это точно помню. Она и потом каждую годовщину поминала тебя как Митю. Так что думай, батя, я сумасшедший или как? И заодно подумай, кому ты дорожку перешёл, что тебя в тайге должны грохнуть.

Глава 5

— Выходи, тебя зовут, — отворили мне дверь ни свет ни заря.

Полез на волю, сощурившись от яркого света. Кажется, денёк будет жаркий. Ночью стойбище было почти безлюдным, а сейчас из чумов высыпал народ, курились дымки, любопытные детишки глазели на чужаков и всамделишного преступника. Олени мотали рогатыми бошками, Бельчик блестящими глазами наблюдал за ними. Вокруг пса ходили два эвенка, одобрительно цокая на него. Будут выпрашивать у отца продать. Хороший мол, пёс, охотничий. Испортишь собаку, лучше нам отдай, а мы тебе унты за него сошьём.

История про Бельчика, которого неоднократно предлагали купить, а раз даже пытались украсть якуты, долго ходила в семье.

Отряд собирался на поимку остальных копачей, а меня хотели этапировать на ближайший дражный участок. К моему огромному сожалению и разочарованию отец уходил в тайгу, поручая меня вчерашнему знакомцу Налымову. Не поверил. Правильно конечно, а кто бы поверил? Я-прежний точно не поверил бы.

Я-сопляк обиделся чуть не до слёз. Родной отец не верит. Вот и говори людям правду.

Тьфу ты! Не дай бог скатиться в свой нынешний возраст! Гормоны вместо мозгов мне не надо. Буду держаться. А то ходят мимо якуточки, вон те, похожие как сёстры-близнецы, например, глазками-щёлочками провожают каждое моё движение, лица-блинчики со смуглым румянцем, шепчутся и хихикают. Да ну нафиг, они моются поди раз в год. Сплошные недостатки. Но есть и достоинства. Впереди по паре достоинств, и сзади корма роскошная, особенно у той, что постарше.

— И чтобы к первому сентября привезли детей в интернат! Им учиться надо! Чтобы этих дремучих пережитков больше не слышал! С оленями они и за лето освоятся, а вообще это скоро станет не нужно. Слыхали, БАМ строить начали? Байкало-Амурская магистраль. Всесоюзная комсомольская стройка! Скоро тут города возведут и шоссейные дороги во всех направлениях лягут. Так что ваши олени в заповедниках пастись будут, — выговаривал батин голос, пока меня кормили мутной похлёбкой не знаю, из чего. Если честно, то о кухне северных народов я наслышан, поэтому и знать не хочу, что плавает в моей миске. Съедобно — и ладушки. Тем более, мой молодой растущий организм был готов целого оленя схарчить вместе с рогами. За вчерашний день-то почти не ел. Утром только, а потом не до того стало.

— Александр, подойди сюда, — позвал батя.

Блин, ну как же круто, что у меня батя есть.

— Садись. Ты поел? Наливай чай, переговорим, да я пошёл. Не думай, что я так тебе и поверил, но сочинил ты конечно историю — Стругацким на зависть. С другой стороны, врагов у меня хватает. Предупредил — спасибо тебе. Давай договоримся так. Ты с Налымовым идёшь до участка Малый Патом, там меня ждёте, и чтобы без нареканий. А я туда дня через три прибуду, тогда поговорим. Может и ты… вспомнишь чего ценного.

Учти, от твоего поведения будет зависеть, в качестве кого ты по этому делу будешь проходить: свидетеля, потерпевшего или соучастника. А дело серьёзное, поэтому прямо сейчас — первый вопрос: куда могли пойти твои дружки, не знаешь?

— Нет, мы просто бежали. Или мне не сказали про конечную цель.

— А золото кому собирались продавать?

— Про какого-то Боцмана речь шла вроде.

— Боцма́на?

— А, да, ударение такое странное. Про него.

Отец внимательно посмотрел на меня. Сдвинув фуражку на затылок, почесал в голове.

— Что ты про него знаешь?

— Ничего.

— Припомни, что про него говорили?

— Ничего конкретного. Дескать, стоит с ним связаться и денежки в кармане.

— Места, даты встречи?

— Нет.

— Неужто Боцма́н в районе? Тогда точно надо брать. Сколько намыли-то?

— А кто же их знает? Мне не докладывали. Я с Патомского кратера с килограмм россыпью принёс. Наверняка и у них было, да ещё при мне работали.

— Фартовые, значит.

— Фартовый — это я. Думаю, они пацана потому при себе и держали, что на золото их наводил.

— Это как?

— А так. Золото под землёй вижу. Никогда не думал, что такое возможно, но вчера-позавчера получалось.

— Ещё одна сказка?

— Вроде того. Хочешь, давай проверим.

— Проверим, — пообещал батя. — Но не сегодня.

— Всё-таки не веришь. Тогда вот тебе другое доказательство: у меня родимое пятно есть, точнее было в том теле. Вот тут.

И я показал точку на заднице. А чтобы добить, добавил:

— У тебя точно такое же, мать говорила.

Я поднялся и похлопал его по плечу:

— Думай, батя, думай. До двадцатого не так-то много времени.

На опушке стойбища мы расходились в разные стороны. Я не утерпел, подошёл погладить оленя. Смутно помню, что в посёлок наш приезжали по зиме якуты на оленях, и свой восторг, когда меня посадили верхом на широкую горячую спину и дали подержаться за рога. До них было далеко, но я дотянулся… и одна ветка осталась у меня в руках. Напугался, разревелся, а мужики хохотали до слёз с подвизгиванием и хлопаньем себя по ляжкам. Оказалось, самцы как раз сбрасывают рога перед Новым годом, и я просто помог олешику избавиться от ненужного груза.

— А ты помнишь… — подошёл отец.

— Как я оленю рога обломал? Помню конечно. Как-то не по себе делается, когда понимаю, что где-то есть я, ещё совсем маленький. Маму вот хотел бы увидеть, а себя…

— Можно подумать, я тебя к своей семье пущу.

— Да я и не собирался. Уехать хотел.

— Куда?

Я пожал плечами.

— Не знаешь, мне сколько лет? Я хоть школу-то закончил? Документов же никаких.

— Семнадцать, наверное. Вроде бы нынче должен был. Доберёмся до посёлка, выясним. И к матери тебе надо будет показаться. К твоей, нынешней!

— Да ты чего! Рехнулся? Что я ей скажу? Сын ваш не вернётся, я за него?

— Имей совесть! Извелась баба, сын в тайгу ушёл и сгинул, как и отец. С двумя младшими на руках осталась без мужика в доме. И на деверя надежды мало. Дядя Фёдор твой, нет бы чему путному пацана научил, но вы же потомственные старатели, и батя твой такой же был, дремучий копач.

— Погоди, Федька — мой дядя?

— Ну да, брат отца.

— Неплохо. А он меня застрелить обещался, когда я уйти хотел.

— Вот! Уже что-то! Эксплуатация детского труда. Принуждение несовершеннолетнего к преступной деятельности под угрозой расправы. Да плюс самородок, который ты сдал. Любой суд встанет на твою сторону. Ты главное, без меня никакой фортель не выкини. А уж я постараюсь хоть кого-то из них изловить. Позарез надо.

— Зачем?

— Плавает тут в мутной воде крупная рыба. А ловить не на что. На тебя-то вряд ли кто клюнет.

— Ты осторожнее там. Они вооружены все.

Уходя, отец обернулся, и как бы между прочим спросил:

— Так коммунизм-то построили у вас там?

— Не-а. Оголтелый капитализм.

— Тьфу на тебя, чёртов сказочник! — махнул он рукой и скрылся за деревьями.

— Прости, батя, мы всё просрали. Страну тоже, — вполголоса сообщил я и позвал сопровождающего. — Налымов! Веди меня, куда там велено.

Налымов, весёлый мужичок лет под сорок, непрерывно балаболил и мешал мне думать. Наконец я плюнул на гиблое дело и включился в беседу, к вящей радости сопровождающего. А тот, как оказалось, интересные вещи рассказывал, направо и налево разглашал служебные тайны. Или неслужебные. Не похоже, что он в милиции работает. Скорее, из лесничества или ещё каких смежных отраслей.

— Там, где золото, всегда находятся люди, которые хотят получить его, минуя закон.И при царе так было, и при концессии тащили с приисков, и за спирт скупали в своё время. Ты слыхал про спиртоносов?

— Нет, — честно покачал я головой.

— Ну слушай. До революции спирта рабочим выдавали строго ограниченное количество. Это даже в бумагах прописывали при найме. С пьянством боролись, а то иной работяга меры не знает, в запой уйдёт и вся работа. Ушлые дельцы это быстро смекнули, и что стали делать: заявят прииск по соседству с богатой компанией, для виду наймут артель, чтобы те ковырялись, вроде как работы идут. А хозяин тем временем лавчонку на прииске своём откроет и слушок среди рабочих пустит, дескать, за золото готов обеспечить честных трудяг спиртом без ограничений. А цена на него ой какая кусучая. Спирт в тайге — дефицитный товар. Так и притекает к нему соседское золотишко, утаённое рабочими при промывке. Бороться с таким стали, поприжали негодяев. От одних избавились, другие смекнули, как дело поставить. Придумали спирт на себе приносить, в горбовиках. Станут лагерем недалеко от прииска, спирт разведут, на перце настоят и по четвертям разольют. Через своего человечка передадут весточку: кому спирту, приносите золото в такое-то место. Бойко идёт торговля, распродадут запас и только их и видели. Уйдут тайными тропами, ищи свищи среди тайги-то. Китайцы этим промышляли в основном. Сколотят шайку и переходят от прииска к прииску. Даже исправника не боялись, если без казаков едет. А при случае и открытым грабежом не брезговали, если золото с приисков везут без должной охраны. Настоящий бич божий были эти спиртоносы. Сколько золота в Китай ушло, никем не считано. Но уж если попадётся такой спиртонос, несдобровать ему. Сами же рабочие помогут хозяину повязать и к исправнику доставить. Понимали, что грабят ихнего брата, под монастырь подводят. Пьяницу могли и без всякого расчёта уволить. Или к себе исправника вызовут и показательный суд устроят, чтобы другим неповадно было. Выпорют при всех, а потом уж в жилуху везут, если жив останется, властям сдают.

Казалось бы, сто лет прошло. Всё переменилось. И страна другая, и нет скупого хозяина, угнетающего простого работягу. Всё народное. Ан нет, крепко владеет золото людскими сердцами и душами. И чего вам надо? Чего тянет на старые прииски и в шахты? В грязи и холоде добыть, в бесчестии потом жить. Честных людей с пути сбивать.

Вот был у нас участковым Николай Иванов. Ты его не помнишь, наверное. Лет двадцать тому назад. Ну да, тебя и в проекте не было тогда, хе-хе. Дед твой был ещё жив. И батька как раз с армии пришёл. Так приехал этот товарищ Иванов, весь важный, на груди орден милицейский сверкает, за раскрытие особо важного дела. Приехал, мужиков собрал и решительно объявил войну с хищничеством и копачеством. И что ты думаешь? Пятилетки не прошло, погорел на взятке. Поговаривали, что увяз по самые уши, да отмазали друзья в областном центре. Спешно уехал из района. И каждый участковый почитай сдавал позиции быстро. Один Шарипов выискался борец за правду. Они к нему, а он их за жабры. Боюсь, не убили бы. Боцма́н всплыл опять, а давненько о нём не слышно было.

— Вот и я ему говорю, осторожнее надо быть. А он что? За мужиками рванул, а у них у каждого по ружью. Дай бог вернётся, ты уж Налымов, поговори с ним, меня он не хочет слушать.

— Ещё бы ему тебя слушать. Не забыл поди, как в прошлом году ты ему крови попортил.

Да, репутация у меня ниже плинтуса, спасибо прежнему владельцу тела. Надо как-то исправлять ситуацию.

— Это было давно и неправда. Я с тех пор изменился.

— Так уж и изменился?

— Да.

— Позволь полюбопытствовать, с чего бы это?

— Ну… попал я в одну передрягу и всё осознал. Можно сказать, стал другим человеком.

Причём в буквальном смысле.

— Что делается! А я-то думаю, чего с Сашкой случилось. С Шариповым как закадычный друг обсуждает мировые вопросы.

— Какие ещё мировые вопросы?

— Ну, про капитализм и коммунизм.

— А, это. Так это я про книжку ему рассказывал.

— Ого! Что за книга? Как называется?

— Фантастика «Королева солнца». Автор Андрэ Нортон.

— Королева-солнце? Это жена французского короля, что ли? — блеснул «осведомлённостью» в истории Налымов.

— Нет. «Королева» — это название корабля вольных торговцев.

— Перескажи, про что?

— Значит, молодой парень после окончания вуза попадает по распределению на космический корабль вольных торговцев. На купленной ими с аукциона планете…

— Точно, оголтелый капитализм! Разве ж можно целую планету купить? Где бы эту книжку раздобыть?

— Не знаю.

— А ты где брал? В библиотеке?

— Нет, я в зимовье.

— Это в каком же зимовье такие книги валяются?

— Не могу сказать. Меня же дядя Федя водил по тайге.

— Ну, озадачил. Буду теперь искать эту волшебную книгу.

— Угу, — буркнул я и задумался, издавалась ли Нортон в СССР? А когда вообще «Королева» была написана?

Надо бы мне аккуратнее с культурой. Не хватает напороться на какого-нибудь принципиального знатока, который не успокоится, пока не выяснит происхождение книги или фильма. Или не выяснит, по причине того, что они появились позже лет так на дцать. Без того на меня косятся все, с кем ни столкнёшься. Видимо, на настоящего Сашу Шведова я так же мало похож, как его физиономия на мою. А батя меня ещё к его матери хочет заслать. Да она меня с порога раскусит.

— Так что же, Саня, ты твёрдо решил изменить жизнь? Похвально. Чем думаешь заняться?

— Да мне бы с делами разобраться.

— Дела, это понятно. А дальше? Работать пойдёшь?

Ну и вопрос. Я пока даже не думал, что там дальше. Да и не уверен, что оно будет.

— Задумался? Молодец, это полезно. По-хорошему учиться бы тебе. А что, стал бы инженером или энергетиком. Или геологом, раз уж ты такое пристрастие к золоту имеешь. А то станешь начальником драги, у-у-у, сколько золота через твои руки проходить будет. Парень-то ты башковитый, всё от тебя зависит. Учись, пока молодой, потом не до того станет. Обженишься, детишки пойдут. Успевай.

Учиться? Мне? Да я кроме денег и смет на поездки забыл, как считать. А кем я вообще могу стать в этой советской реальности? Голова категорически отказывалась думать об этом. Мне батю бы вытащить. А как это сделать, если я сопливый пацан с тёмным прошлым, а он милиционер, у которого долг службы прежде всего? Кто знает, не приблизил ли я его смерть своим появлением? А то вдруг его мои архаровцы и пристрелят в то время как я, как пай-мальчик буду сидеть и ждать его на участке.

— Налымов! Далеко нам ещё топать?

— Да нет, почти пришли. Километров пару осталось.

— А что мы тут делать будем?

— Ничего. Посмотришь как нормальные люди золото добывают. На драге-то был?

— Нет.

— Это такая мощь! Закачаешься! А производят эти драги где? В Иркутске, на заводе Куйбышева. И все запчасти для них там же. А раньше из-за границы везли. Представляешь? Из Англии или Германии. За тридевять земель механизмы доставляли. Вот и посчитай стоимость такого производства, пока довезёшь, да пока всё отладишь, котлован подготовишь.

Мы конечно видели драги по пути от Бодайбо. Но издалека они не внушили особого трепета. Плавает уродливая домина в искусственной луже, портит экологию. И отвалы, отвалы, отвалы… Не сказать, что леса совсем нет, но места золотодобычи основательно попорчены на километры. И так уже почти двести лет. Самое удивительное, и в наши дни намывают. Что же там творилось в период расцвета и золотой лихорадки? Сейчас в приоритете постройка ГОКов и добыча рудного золота, а в семьдесят пятом? Государственный трест «Лензолото» и Туманов со своими старателями. Точно! К ним ещё Высоцкий ездил с концертом. «Я на Вачу еду, плачу, еду с Вачи, хохочу». Это какой год? Где-то близко. Учитывая, что умер он в разгар Московской Олимпиады.

Глава 6

На драгу мы выскочили как-то неожиданно. Вроде лес и лес, а потом внезапно сразу обрыв в котлован и громада драги перед самым носом. Черпаки движутся непрерывной лентой, загребая со дна золотоносную породу. Фантастическая картина.

— Двести пятьдесят литров, — с отцовской гордостью сообщил Налымов. — И это один ковш. Вон они, цепью идут.

Драга грохотала, стонала и скрежетала, но исправно загребала грунт пополам с водой и извергала с противоположного конца пустую породу. После этой махины надолго останутся бесплодные каменистые пустоши. По соседству суетились бульдозеры — сгребали лес подчистую.

— Под новый котлован заранее готовят площадь, — кивнул на них мой провожатый. — Пока выкопают, пока водой заполнится, старый уже выработают, будут на новый переводить.

Вблизи плавучая фабрика больше всего напоминала шагающий замок Хаула из одноимённого японского аниме. Такая же несуразная конструкция, и по «изяществу» линий достойна лучших образцов стимпанка. В то же время завораживает. Этот непрерывный цикл поглощения и выделения, одновременно с процессами переработки золотоносной породы внутри — напоминает живой организм. Созданный человеком железный монстр жрёт землю и камни ради золотых крупинок, которые собирает для своих хозяев.

Чего это меня на философию потянуло? Перекурить надо, а у меня последняя половинка примы осталась. Налымов не курит, у бати как-то неловко было просить, якуты сами спрашивали табак. Разве что тут удастся раздобыть.

Я дымил, рассматривая тёплое золотое свечение в мутной воде, и видел, что котлован они собрались копать мимо золотой жилы. Та делала хитрый извив и от нынешнего котлована резко уходила вправо, а лес чистили слева, где было черно и пусто. Сказать? Да ну нах. Что я, мать Тереза, благотворительностью заниматься? Неизвестно ещё, как меня тут встретят. Будь я даже первый парень на деревне, умные советы от сопляка никому не интересны. А я и вовсе классово чуждый элемент, если не сказать хуже — враг народа. Промолчишь — умнее будешь. И надо бросать курить нахрен. Этот молодой организм пока не сильно испорчен табаком, и портить неохота. Постоянное покашливание меня ещё в том теле задолбало. Двадцать лет подряд бросал, один хрен снова начинал.

— Ну что, полюбовался? Пошли искать начальника участка.

Обещанный Нижний Па́том был небольшим рабочим посёлком, в полукилометре от дражного полигона. Несколько деревянных бараков и вагончиков-бытовок. Вертолётная площадка, гараж для техники, узел связи, прачечная, из окон которой парило и баня. Основательно устроились. Видно, участок не первый год эксплуатируется и ещё нескоро будет выработан.

Где ищут начальников? Правильно, в конторе. Мы зашли в местную контору — бревенчатый домик с двумя комнатами и печью посередине.

— Обед, — раздался женский голос из-за перегородки.

— Юрий Михайлович здесь?

— Обед, в столовой он, — выглянула миловидная конопатая мордашка в кудрях. — А вы кто?

— Леночка, не узнаёшь? — подбоченился Налымов.

Ты смотри-ка, преобразился на глазах. Грудь колесом, шляпа с накомарником на затылке.

— Товарищ Налымов, — улыбнулась та. — А кто это с вами?

— Это Александр, — уклончиво ответил провожатый. — Интересуется технологией добычи драгоценного металла.

— Технологией? Этого у нас хватает. Юрий Михайлович даст сопровождающего, на драгу сводят.

— Нам бы отдохнуть сначала, покушать.

— Ну всё равно с ним решать. О, вон он. Ловите.

Юрий Михайлович, потрясая кулаком, через мат объяснял производственные задачи бульдозеристам.

— Слава, ядрёна вошь! Ты в прошлый раз трос оборвал! Сказано, ять, русским языком — пип, пи-ип, пипипипип!

Эка завернул, даже я так не умею.

— Вот что значит — образование! — поучительно воздел палец Налымов и пошёл на сближение.

— Михалыч! Юрий Михалыч! — проорал он, сложив руки рупором.

Начальник обернулся, просиял.

— О, Налымов! Каким судьбами?

Блин, я узнаю когда-нибудь, как зовут моего провожатого? Такое ощущение, что у него ни имени, ни отчества, одна фамилия. На все случаи жизни.

Бульдозер взревел мотором и покатил проч.

— Да так, помогаем милиции по одному делу.

— Александр, — представился я в ответ на вопросительный взгляд.

— Нам бы перекантоваться пару дней. Пустишь?

— На пару дней, говоришь? Сейчас подумаем. В общагах под завязку, сезон в разгаре. Но по одному койко-месту найду.

— К-хм… нам вместе надо, — значительно поиграл бровями Налымов.

Интересно, что про нас подумают? Хотя… советские люди ничего не подумают про мужиков, которым поселиться надо обязательно вместе.

— Куда бы вас пристроить… Знаешь, чего, а пошли ко мне? Соседа моего, начальника драги, с подозрением на аппендицит увезли, санрейс вызывали.

— Пахомова? Да ну!

— Его, да. В тресте пообещали найти замену, но пока человек доберётся, дня три точно пройдёт. Так что место есть, ещё одну кровать принесём, немного потеснимся.

— Вот это дело! А харчи?

— С этим проще. Пошли в столовую, распоряжусь.

— Вот спасибо, выручил. За мной должок.

— Брось ты, — махнул рукой Михалыч.

Плюс в карму мужику. Может и намекну ему про новый полигон. А к Налымову надо присмотреться пристальнее, не каждого к себе начальник участка пустит.

Столовая располагалась в центре Нижнего Па́тома и была самым крупным строением. Более того, в окнах висели занавески в цветочек и даже с рюшечками. Бабье царство. Хозяйка владений, плотная румяная повариха чуть за тридцать, для начальства держала отдельный столик.

Ещё десяток столов, накрытых клеёнками, были заняты трудовым народом, мерно работавшим ложками. Солонки, корзинки с хлебом. Сухари в больших мисках вприкуску. Горчица в плошках. И маленькие баночки майонеза «Провансаль» на каждом столе. Точно! Были такие. Потом ещё в них анализы сдавали.

— Здравствуйте, товарищи! Приятного аппетита! — зычно крикнул Юрий Михайлович, с кем-то здороваясь за руку, с кем-то перебрасываясь парой фраз.

Нестройный хор голосов был ответом, кто-то молча поднял в приветствии руку.

— Раечка, чем будешь кормить?

— Юрий Михалыч, мойте руки, садитесь, сейчас всё принесём.

— Накрывайте на троих, у нас гости, — ответил начальник и повёл нас к рукомойникам за углом.

Мыло хозяйственное, полотенца вафельные и прохладная в тени вода. Но и так нормально. Чёрт, в баню хочу и постираться. Ещё постричься, но в баню первым делом.

На столе уже исходил паром красный борщ. Пойдёт! На второе котлеты по-киевски с рисом и подливка. На третье, дайте угадаю — компот из сухофруктов! Точняк. Самое забавное, что сейчас его умудряются разбавлять до еле сладкого состояния, а сто́ит наравне с фруктовым соком. Тут всё по-честному, счастье-то какое.

Это я удачно попал. Котлеты вообще божественные! Я и забыл этот сливочный вкус куриного филе. По-моему, они исчезли вместе с Союзом. А уж в сравнении с тем, что подают в придорожных кафешках, где я частенько питался, небо и земля.

За столом обменивались какими-то новостями про общих знакомых, чьи имена мне ни о чём не говорили. От скуки я начал рассматривать помещение и соседей. Почему тут так громко? В большинстве люди были заняты друг другом, одни хохотали, другие что-то считали на пальцах. А двое ответили на мой взгляд, так что я почувствовал лёгкое беспокойство. Они меня знают? В принципе, ничего странного, если тут все или почти все из одного посёлка. Только эти явно жаждали со мной пообщаться, потому что одновременно со мной к столу, куда сгружали грязную посуду, подорвался один из них.

— Ты что тут делаешь? — спросил он.

Я, не оглядываясь, махнул головой в сторону Налымова, мол, не видишь, с кем я?

— А Федька где?

— По тайге от милиции бегает.

— А ты?

Я скептически посмотрел на него. Ну реально непонятливый какой-то.

— Будут чего спрашивать, ты ничего не знаешь.

— Я и так ничего не знаю, даже тебя.

— Вот так и отвечай. Ну, будь здоров.

— И тебе не хворать.

Пока Юрий Михайлович по телефону распоряжался о нас, Налымов как будто между делом спросил меня, что хотел хмырь из столовой по фамилии Козлов.

— Спрашивал, что я здесь делаю.

— А ты?

— Слушай, у вас даже вопросы одинаковые. Что я ему мог сказать, если сам не знаю, в качестве кого я при тебе. Если вам важно было сохранить в тайне мою поимку, так надо было затихариться где-то в тайге, а если надо что-то конкретное отвечать, так скажи, что.

— Не кипятись. Шарипов нас отправил сюда, значит, преследовал какую-то цель. Мне он ничего конкретного не сказал, только присматривать за тобой. Сказал, ты готов сотрудничать и проблем не будет. Ну вроде проблем и не возникает. Так что ждём его или дальнейших указаний, а пока отдыхаем.

До вечера мы обустраивались. Юрий Михайлович созвонился с нужными людьми, так что нам выдали на складе две кроватные спинки с металлическими прутьями и панцирную сетку, на которой так круто было качаться в детстве, пресловутый ватный матрац, колючее верблюжье одеяло, подушку с торчащими из неё перьями и белое бельё. Пододеяльник с дырой-ромбом посередине, я таких лет двадцать не встречал! И наволочка на пуговицах! Потом Налымову приспичило позвонить, и мы попёрлись в узел связи, где стояла маленькая телефонная станция, обслуживающая десяток местных номеров и связь с Перевозом. Там же стояла радиостанция на случай обрыва телефонной линии и для связи с драгой и другими участками при надобности. Меня в святая святых не пустили, попросив подождать на крылечке. Да пожалуйста, не очень-то и хотелось. Всё равно мне некуда звонить.

— Я твоей матери сам передам, что ты нашёлся, всё нормально.

— Что? Не надо! — испугался я. До сих пор не уверен, стоит ли встречаться с этой чужой мне женщиной.

— Александр, — укоризненно посмотрел Налымов и ушёл звонить.

И стоило разводить тайны, когда из открытого по причине жары окна все его крики были отлично слышны. Я попинывал камушки и развлекался рассматриванием подземных богатств. А домики-то у них на золоте стоят. Под столовой больше всего.

— Да! Налымов. Запишите. Патомский кратер! Что? Па-том-ский! П — Пётр! Кра-тер! Кра! Тер! Записали? Что? Громче, не слышно! Девушка, можно другую линию дать, ничего не слышно.

В общем, разговор слепого с глухим. Когда раздосадованный Налымов вышел, я ожесточённо грыз спичку, потому что хотел курить, и думал о значении связи для прогресса. Или регресса, это с какой стороны посмотреть. Все мы интернет-зависимые, да и смотрим всякую хрень. И я с удивлением понял, что меня совсем не тянет в интернет. Ни на авито, ни в политсрачи, ни в ДТП-38. Блин, тут нет такого количества аварий, и движения такого нет. И волга — роскошь. И частных перевозчиков нет, а экскурсии исключительно в экскурсионном бюро.

Да и со связью тут беда, но даже будь у меня мобильный, отцу бы я позвонить не смог. Есть точки на карте, где связи нет и в наше время и вряд ли будет хоть через сто лет. А больше мне и звонить некому.

Потом мы ходили в прачечную выпрашивать баню. Нам решительно сообщили, что банный день завтра, и сегодня никто топить не собирается. А помыться можно и в душевой, только горячей воды ограниченное количество, скоро смена с работы явится, все хотят смыть с себя пыль и пот. Вот постираться можно, давайте, сейчас и постираем. Пока то да сё, будет чистое и почти сухое. Центрифуга новая, просто зверь, на жаре досохнет моментально. Нам выдали по свежей простыне и кусок мыла. Снова хозяйственного. А у Налымова нашёлся тюбик яичного шампуня. И я был почти счастлив, что наконец чист и одежда тоже чистая. Даже портянки новые дали. Если завтра окажусь в бане, буду совсем счастлив, а пока и так неплохо.

Вечерело. Валили гурьбой рабочие с драги, а та сияла вдали огнями, будто круизный лайнер, и как ни в чём не бывало деловито продолжала своё неторопливое плавание.

— Она что, на автомате работает?

— Ночная смена заступила. План горит, — пояснили непонятливому мне.

Мы вкусно поужинали, даже с десертом в виде оладий со сгущёнкой. Пышная Раечка, подавая их, так наклонялась, будто предлагала для употребления свою выдающуюся грудь. По щеке меня задела. Не будь я в таком дурацком положении с этим мальчишеским телом, я бы ух! А так на лицо будто плеснули горячей воды, и я ощутил давно забытое ощущение — краснею, как мальчик-одуванчик краснею. Раечка, не заметив казуса, весело прощебетала:

— Юрий Михалыч, завтра после бани приходите ко мне на именины, и гостей ваших приводите. Учтите, на отказ обижусь.

— Спасибо, Раечка, постараемся быть. Только что же тебе подарить?

— Да ничего не надо. Придёте — и будет мне подарок.

И Раечка весело отправилась раздавать свою грудь другим, а я, как придурошный, за ней наблюдал, пока Налымов не наступил мне на ногу со всей дури. Очнись, Шарипов, нахрен тебе эта Раечка сдалась? Она даже не в твоём вкусе. И претендентов как минимум полстоловой.

После ужина я понял, что чертовски устал. Михалыч отправил нас домой, а сам куда-то ещё побежал. Жил он отдельно от всех, в избушке, перегороженной заборкой из вертикально сколоченных досок. В дальней половине была спальня, туда я и намылился спать. В передней половине была кухня, так что Налымов принёс ведро воды и поставил чайник. Я от чая отказался, упал на качающуюся сетку кровати, натянул хрустящее свежим бельём одеяло и почти мгновенно заснул.

Среди ночи я выплыл из глубин сна, потому что рядом кто-то бубнил. Негромко, но раздражающе долго. Налымов с Михалычем сидели на кухне и попивали нифига не чаёк, судя по стеклянным звукам и чесночно-алкогольному запаху. Водку пьют, а закусывают салом. Бахнуть бы за компанию, но уж больно разговор интересный.

— И самое паршивое, нюхом чую, неладное происходит, а кто где, не знаю. Золото идёт, хорошее золото. Я сам на доводке стоял. А по итогу — третий месяц план не выполняем. А тут ещё Пархомов выбыл, нового человека как-то ещё коллектив примет.

— С начальником ВОХРа говорил?

— Первым делом говорил.

— Ну?

— Прекрати панику, говорит. У нас сплочённый коллектив, не первый год все работают, честно трудятся.

— Ну да, у вас всегда хорошие результаты, с перевыполнением плана.

— То-то и оно. А сейчас как сглазил кто.

— Ошибка в технологии? Может неисправность какая?

— Искали. И с драгёрами, и с Пахомовым. Всё вовремя ремонтируется, простоев почти нет.

— Думаешь, несун завёлся?

— Про такое даже думать не хочется. И кого подозревать?

— Новенькие есть?

— Есть конечно, но в основном на вспомогательных работах.

— Слушай, на днях Шарипов сюда придёт. Поделись с ним, может подскажет чего.

— Шарипов — это хорошо. Толковый мужик. Завтра Ивана обрадую. Мы с ним вдвоём не раз сидели, кумекали.

— Погоди радоваться. И языком мести погоди. Ты же не знаешь виновного. Придёт Дмитрий Прокопьевич, пусть эффект неожиданности будет.

— Ну что мне теперь, всех подозревать, что ли? Где мне посреди сезона сотню человек новых наберут?

— Думай головой. Где вообще можно что-то похитить?

— На доводке, на чистке шлюзов. И там и там охрана присутствует. А Ивану не верить, это, прости, как в себе самом усомниться. Мы вместе в партию вступали.

— Юра, ты всю жизнь здесь прожил. Не хуже меня помнишь, что творилось, когда сосланные работали. Ты заявить не хочешь?

— И что я предъявлю? Свои подозрения без единого факта? А мне как Пахомов скажут: нечего своё неумелое руководство списывать на врагов народа. Не тридцать седьмой. И снимут как не соответствующего должности. А то и вовсе из партии попросят. Пятно на всю жизнь.

— А если и вправду несут, не пятно? Не просигнализируешь сейчас, а потом на границе твоё золото выплывет, думаешь, по головке погладят?

— Типун тебе на язык. Если такое случится, тут только стреляться останется.

— Ну это ты брось. Ничего не случилось. И не случится. Придёт Шарипов, намётанным глазом посмотрит на твоих честных работников.

— Хорошо бы. Давай за это выпьем.

— Не дрейфь, а там глядишь и наладится твоя добыча.

— Ладно, чего это мы всё про меня. У тебя что?

— Да вот, видишь, в няньки подался.

— Физиономией не вышел ты на няньку. Кстати, мальчонки твоего как фамилия?

— Шведов.

— Сын Лёни Шведова, что ли?

— Он самый.

— И что, Шарипову помогает? Это разве не он в прошлом году со шпаной за соучастие встрял за ограбление ветерана? Что там было, мотоцикл Юпитер?

— Урал. С коляской. Кабы не попался с ними внук этого ветерана, судили бы по всей строгости. А так заявление дед забрал, на комсомольском собрании пошумели, тем и кончилось. Выгнать хотели, потом вроде испытательный срок назначили. А его снова на подвиги потянуло.

Странный он. С копачами шатался, но сдался сам и самородок приволок здоровый. Полностью раскаялся и осознал. Шарипов как с ним поговорил, так сам не свой сделался. Но в чём дело, не сказал. Присмотреть велел и присмотреться. Вот, смотрю. Смотрю и вижу, как подменили пацана. Натурально на себя не похож. Иной раз как глянет, какие там семнадцать лет? Взрослый мужик, рассудительный, спокойный. А ведь скандалист был и забияка, каких поискать. Сейчас молчит, слова не выдавить. А если рот раскроет, так выдаст что-нибудь этакое. Чем-то взял его Дмитрий Прокопьевич.

— Или наоборот.

— Он — Шарипова? Ну это ты загнул.

— Может, у него два самородка было.

— Да брось, Шарипов не такой.

— Все не такие, но золото несут…

Бормотание Михалыча стало совсем неразборчивым и вскоре послышались спотыкающиеся шаги Налымова, который тащил на себе дружбана. Готов. Я бы даже помог его дотащить, но выдавать себя уж очень не хочется. Я сплю.

Спасибо за разговор, мужики. Мне про себя каждая мелочь полезна.

А про неладное на участке насторожило. Не полезет ли батя в этом разбираться?

Вспоминай, Шарипов, что тебе известно об обстоятельствах его смерти. Значит, двадцатого числа он выехал из дома на неопределённый срок, как часто случалось в его работе. Но на этот раз с концами. Искали целую неделю, в итоге нашли тело с простреленной головой. Потом вскрытие, экспертиза… в общем весь спектр розыскных меропритятий. Мать после похорон уехала со мной к своим родителям в деревню под Иркутском.

Я много спрашивал про отца, когда подрос. А она очень неохотно отвечала, что было странно. Папа же герой? Я хотел гордиться героическим отцом и работать как он — в милиции. В ответ на это мать закатила форменную истерику и сказала, что я могу становиться кем угодно, но только не милиционером. Как-то уже после армии мы разговорились с ней по душам. Я только вернулся, и подобревшая, счастливая мама наконец приоткрыла тайну отца. Буквально перед смертью он ликвидировал шайку, незаконно добывающую золото и охотился то ли на их подельников, то ли на другую шайку. Мама этого не знала. Ей хватило ненависти и осуждения среди земляков, чьи родственники угодили за решётку. И красноречивых обещаний посчитаться в будущем.

Глава 7

День пятый своей новой жизни я провёл праздным гостем. Не надо было никуда идти, бежать, убегать и догонять. Мы неторопливо позавтракали в полупустой столовой, когда утренняя смена уже отбыла на свою золотую вахту. Меня, как и обещали, сводили на драгу. По-моему, Михалыч воспользовался этим поводом, чтобы устроить внеплановую проверку.

Внутри я сразу оглох, хоть и напихал в уши ваты, как посоветовали. Все звуки заглушал грохот гигантского вращающегося барабана с дырками, больше человеческого роста в диаметре. В нём отделялась крупная порода от более мелкой фракции. Получается, большие камни никто и не видит и на промывку они не попадают — сразу уходят в отвал. Так мой самородок и оказался под завалами пустой породы. Говорить здесь невозможно, только сигналами. Доводку показали издалека, скрестив руки в красноречивом жесте: «Не положено». Налымов что-то пытался объяснять, но из-за грохота было ничего не слышно. Я только понял, что по сути и тут моют вручную. С той разницей, что порода подаётся механизированным способом и в больших количествах. А так — даже лоток увидел точно такой, как был у Федьки со товарищи. И да, охрана в помещении присутствовала. Мужичок-заморыш с кобурой на боку и журналом «Крокодил». При виде начальства он подскочил с топчана, на котором с комфортом устроился, но начальство-то его увидело первым. Кранты тебе, мужик. Михалыч злой с бодуна и нервный из-за своих подозрений.

А вот начальник ВОХРа мне категорически не понравился. Скользкий какой-то. Был у меня такой «напарник», всё грёб под себя, клиентов за людей не считал. В конце концов оборзел окончательно и попытался кинуть уже меня. Тогда я ему выписал волчий билет. Сосватал ему хорошую знакомую из прокуратуры на экскурсию, а после поездки она собрала жалобы от группы и организовала производство по делу. С тех пор на трассе не встречались. Я-то знаю, грешков за ним много.

Ну вот с тебя, друг, я и начал бы копать. Тут и ментом не надо быть, чтобы заметить эти переглядывания. А если при хорошем содержании золота план не выполняется, значит всё-таки тащат, и тащат в крупных размерах. Дело явно не по чину простому участковому. И нечего отцу в нём делать. Налымов дело говорит — надо заявить. Главное, чтобы батя не заупрямился. Наша шариповская порода такая, въедливая. А он ещё и козерог.

После грохочущего нутра рубка показалась сонной и оглохшей. Тут было тихо и благостно, драгёр попивал чай и сверял какие-то таблицы. Пульт перед ним лениво перемигивался цветными лампочками. Драга приводилась в движение нажатием рычажков и кнопок: вперёд-назад и вправо-влево. Дали и мне порулить. А ничего так ощущение — управлять целым кораблём. Отсюда, кстати, очень хорошо видно, что чуть впереди золотоносная жила особенно жирная и насыщенная. Я хотел зарулить туда, но меня остановили.

— Далеко вперёд нельзя. Мы на тросах ездим влево-вправо. Чтобы продвинуться вперёд, надо выкопать якоря с бортов котлована и передвинуть их.

— Жалко.

Я разочарованно отвернулся и поймал себя на мысли, что мне очень хочется ещё «покататься» на драге и чтобы непременно дотянуться черпаковой цепью до золотого угла. Ничего, Шведов, не гундось, ещё покатаемся. Я ж без руля себя не представляю. Так что будем двигать в ДОСААФ, чтобы права получить. Как раз к совершеннолетию и отучусь, раньше не выйдет, это не в наши дни — пробежались по верхушкам, и готов водитель. Или ещё лучше — купил права и разъезжай себе. Кстати, помнится, в школе тоже можно было отучиться на автодело, слабо верится, но вдруг этот шалопай уже с правами? Эх, не миновать мне встречи с маман, иначе без документов останусь.

После посещения драги я не сразу отошёл. Зато наконец понял, почему в столовой стоит такой шум и все перекрикивают друг друга. Да они глуховаты все и привыкли орать после шумов драги.

А потом я топил баню. Женщины из прачечной сказали, что она будет только после ужина, а кто хочет сейчас, идите и сами топите. Нет проблем, где тут у вас, девоньки, дрова? Ожидаемо во дворе, под навесом. Колун я нашёл там же. Эх, разомнусь!

Я разделся по пояс и пошёл махать колуном. По морозу, конечно, надо колоть, но ничего, справлюсь. И девчата заценили, всем составом вышли развешивать бельё, пихать друг друга локтями и хихикать. Жалко, что я такой дрищ! Надо исправлять ситуацию. Но им, кажется, и так нравится, поэтому я во все тридцать два зуба улыбался и даже подмигивал. А потом сообразил, что «девушкам» в лучшем случае под тридцать, и я устроил им бесплатное развлечение. Думали, смущаться стану? Ну-ну.

Наготовив полешек, осмотрел баню. Не элитные номера, конечно, но парилка должна быть хорошая. Веники берёзовые и пихтовые висят, отлично. Эх, люблю баню, да с парком!

Налымов, видя, что я нашёл себе занятие, свалил по своим делам. А я неожиданно оказался в центре подготовки вечернего празднества. Повариха Раечка, видя мою бурную деятельность, сначала попросила меня вытащить ей четыре стола из столовки на утоптанную площадку в закрытый внутренний двор, ограниченный с двух сторон глухими стенами здания, с третьей — насыпью ледника, а с четвёртой — остатками леса. Ладно, помогу, именинница всё-таки. Не давая мне опомниться, повариха окрепшим голосом скомандовала стулья на улицу к столам. После пары ходок я сообразил, что эдак меня припашут по полной программе на весь вечер, и свалил, сославшись на топку бани. Но Раечка не желала упускать добычу, поэтому спустя пять минут снова явилась за мной — помочь ей разобраться с коптилкой.

— А то что-то никак не горит, — кокетливо сообщила она, чёрными от сажи пальцами поправляя химические бараньи завитушки на лбу.

Сказать? Или пусть так ходит? Пожалуй, скажу. А то женщины мстительные существа. Обидится ещё — кормить перестанет или соли сыпанёт в суп. И ладно, если соли.

— Раиса Васильевна, вы испачкались, — серьёзно, стараясь не улыбаться, сообщил я.

Не ржать, не ржать. Неприятность у человека, какое ж тут веселье.

— Ой! Где? — испугалась она, хватаясь почему-то за нос. Да, он теперь тоже в саже.

— К-хм. В бане есть зеркало, посмотрите сами.

Раечка метнулась в баню, оценила масштаб бедствия и шустро выкатилась оттуда в сторону столовой, но по пути передумала и свернула к маленькому женскому общежитию. Полетела спасать красоту. Я ухмыльнулся, подбросил дров в печку и отправился во двор столовой, где чадило. Заглянул в коптильню, понюхал дым и выгреб нахрен всё напиханное. Ни дуба, ни вишни у нас, конечно, нет, хоть берёзу положу. Всё лучше, чем лиственница, коей щедро напихала Раечка. До ножек буша нам ещё жить и жить, поэтому куры натуральные, советского гражданства — тощие и синюшные. Зато без гмо.

А Раечка, наверное, хорошая повариха, раз решила не ограничиваться котлетами с пюрешкой и селёдкой под шубой. И коптильня у неё в хозяйстве имеется. Золото, а не баба, хоть женись. Ну да мне теперь не к спеху, все пути заново открыты, дураком надо быть, чтобы не пользоваться второй молодостью.

Первый пар в бане пошёл пробовать сам. Потом мужики толпой привалят, не посидишь толком.

— Саня, ты тут? — зашёл в самый нужный момент Налымов.

— Заходи и закрой дверь, — распорядился я, поддавая пару.

— Понял, — сориентировался тот.

Веники уже поспели, поэтому я распластался на полке и кивнул Налымову: парь. Ох, хорошо!

— Иди, окунись, — предложил он.

А я как раз хотел спросить, купаются-нет ли в старом котловане, что плещется буквально под окнами. Оказалось, купаются, и ещё как! С бани сам бог велел занырнуть.

С воплем: «Эге-гей!» — я промчался по доскам к воде. Хорошо-то как. Далеко не поплыл, а выбрался обратно на дорожку. Пойду теперь Налымова парить, он уже прогрелся.

— Саня, ты где так научился? — покряхтывая, сползал он с полка.

Знал бы ты, Налымов, скольких людей я в своей жизни перепарил — и друзей, и клиентов в поездках. Казалось бы, пустяк. Но из таких пустяков и складывалась моя репутация как организатора незабываемых поездок. Я даже как-то банный тур по Прибайкалью возил. Потом понял, что пора завязывать, не то сопьюсь к хренам, потому что баня без водки — деньги на ветер. Зато корешей у меня из этих туров было — во всех отраслях жизни — от сантехников до депутатов. Теперь всё обнулилось, конечно, но никогда не поздно начать сначала. Баню все любят, даже партийные функционеры, даже если официально они считают её мещанством и пережитком тяжёлого прошлого.

Мы были безраздельными хозяевами бани целый час. Подбросили ещё дров в печку, поддали пару и парились по второму разу. Распаренные, сидели в простынях в предбаннике. Эх, пива бы! А потом к нам потянулся народ, начал греметь оцинкованными тазами, плескать водой, и мы поняли, что пора закругляться. Сейчас попросят нас на выход. Ну и ладно, моё банное эго довольно, всё равно нам пора. Раечка настойчиво напоминала сегодня, что ждёт нас. Я идти не хотел, но Налымов твёрдо туда собрался.

— Надо, Саня, надо, — каким-то незнакомым тоном сообщил он.

И я усомнился, а не мент ли он всё-таки.

Чистые принаряженные гости стягивались от общаг. Похорошевшие женщины в туфлях-лодочках, лёгких цветастых платьях с брошками и бусами, с накрученными кудрями. Картинка! Мужики вызвали во мне сначала усмешку, а потом и форменный ржач: широкие клёши, узорчатые рубахи с остроконечными воротниками, кто-то в галстуке, а один даже при бабочке. И с букетом из лютиков и иван-чая. Ого! Похоже, Раечкин воздыхатель. Ну что же, на всякую Фиону найдётся свой Шрек.

Мы несли бутылку Столичной, невесть где добытой Налымовым.

— Уметь надо, — поучительно воздел он палец, и мы двинулись на музыку и смех.

Ого, да у них катушечник «Маяк», который голосом Высоцкого рассказывает про Тау Кита.

Пока Налымов воспевал достоинства именинницы, я сбежал под предлогом проверки коптильни. По моим прикидкам, даже советская кура за три часа должна была прокоптиться. Потыкал в стратегических местах алюминиевой вилкой, облизнулся на запах и пошёл докладывать.

— Кура готова, — отрапортовал я хозяйке и нырнул за широкую спину Налымова.

Судя по её лисьему взгляду, меня заочно назначили мальчиком на побегушках, а я не был согласен. Не мальчик.

Пока мы здоровались с гостями, я не переставал ржать про себя. Мало помню эту моду, больше по старым фоткам, но какая она забавная. Да, у нас мода тоже не айс, но к ней я как-то попривык, а когда неподготовленному зрителю этих петухов во всей красе показывать начинают, охота ржать. Налымов всё понять не мог, чего мне так весело.

— Ты не угорел ли, Саня? — беспокойно спрашивал он, а у меня уже щёки болели от сдерживаемого смеха.

Пока мужики ходили в робах, всё было ничего, а сейчас ну просто цирк все эти усы, баки и прихипованные стрижки. И брюки с клёшами. Как хорошо, что у меня нет клешей. И как жалко, что нет телефона, чтобы запечатлеть и разослать по дружбанам.

Как только я вспомнил про друзей, веселье разом кончилось.

Эх, где-то мои мужики теперь. Надеюсь, у них всё благополучно, и моё исчезновение не сильно по ним ударило. Труп-то мой наверное здесь остался, раз я его видел. Чёрт! Прибрать бы надо и похоронить. Офигеть забота — как самого себя похоронить. Если конечно зверьё не растащило. Но есть подозрение, что к этому чёртову кратеру никакой зверь не подойдёт, уж они-то чуют неладное, в отличие от двуногих сапиенсов.

Все как раз зашумели, зазвенели рюмками, потянулись ко мне. Я молча опрокинул, ни с кем не чокнувшись. Тьфу, ну и мысли меня посещают.

— Саня, ты сильно не налегай, — прищурившись, попросил Налымов.

— Не учи учёного, — буркнул я. Науку, как оставаться трезвым среди любого застолья, давно постиг. За последние лет двадцать ни разу не напился так чтобы до отключки.

А вот наш хлебосольный хозяин скоро будет готов, если продолжит в том же темпе.

— За Михалычем лучше смотри, — кивнул я Налымову. — За меня не беспокойся.

Начальник пришёл не один — с Леночкой из конторы. Интересно, просто секретарша или любовница? Больно уж молодая. Я на таких давно привык любоваться издалека — разница-то ого-го, да и кому эти проблемы потом нужны? А сейчас подумал и понял, что теперь-то получается, мне на таких и надо смотреть. Не на Раечку же. Беда в том, что девушки до тридцати сплошь дуры. Много раз в этом убеждался. У них к четвёртому десятку только мозги проклёвываются, и то не у всех. Некоторые блондинками до старости остаются.

Вот Раечка, судя по тому, как усердно из себя строит дурочку, тётка с мозгами. Мужики к ней и так и этак, а она улыбается всем, а на брудершафт пьёт с Юрием Михайловичем. На правах хозяйки усадила его рядом, сама подливает и подкладывает закуски.

Леночка, как самая молодая и симпатичная, пользовалась бешеным успехом, но в глазах её читалась паника. Не по душе такие ухажёры. Особенно один усердствовал, дружбан того, что меня в столовой узнал.

Налымов не отставал от других, травил анекдоты, в какой-то момент я его даже с гитарой и папироской в зубах увидел. Рядом с тем самым скользким Иваном, начальником ВОХРа. Я только диву давался. Дело не моё, но что-то тут не клеится. Ко мне подсел давешний знакомец из столовой. Как его там, Козлов? Козлов оказался тем самым Раечкиным воздыхателем в бабочке и с ненавистью глядел, как она воркует с начальником.

— Видал? — пьяно мотнул он головой в их сторону. Один готов. — Ну ничего, недолго ему в начальниках ходить. Уволят по статье. А может и посадят.

— За что? — поинтересовался я.

— За хищение золота в крупных размерах, только тссс! Ик! И Райку как пособницу.

— Она тоже ворует?

— Она вон… — театральным жестом простёр он руку в сторону поварихи. — Да чёрт с ней! Давай лучше выпьем, Саня.

— Давай, — согласился я, соображая, как бы из него вытянуть побольше. — Так это Михалыч ворует?

— Михалыч? А, этот, — махнул он рукой, чуть не сбив бутылку. — Какое там.

— Ты же сам сказал, что его посадят.

— Я? Ну да, посадят. Не все, кого садят, воровали, так-то Саня. Этот падла сам напросился. Ты видал, как он с Райкой? А я её люблю, вон веник принёс, а она стервь, ни во что меня не ставит. Не влюбляйся в баб, Саня. Морда смазливая, сами бегать будут. Вон, видишь новенькая сидит, Ленка. Смотрит. Тоже стервь, брезгует. Ничо, мужики-то быстро пообломают. Не таких ломали.

Оп-па. Надо Налымову шепнуть, чтобы он за своей зазнобой присматривал. Пойду, поищу, подышу заодно. Моей обычной нормы оказалось многовато этому хлипкому телу. По дорожке, ведущей к туалету, неверной походкой брёл Юрий Михайлович.

— Юрий Михалыч, поди сюда.

Смурной начальник недобро взглянул на меня, но подошёл.

— Ну?

— Курить есть?

— Держи, — протянул он мятую пачку Ту-134.

— Спасибо. Чего невесёлый?

— А, — отмахнулся он. — Неприятности.

— Хочешь совет? Налымов дело тебе предлагал, заяви в органы о своих подозрениях, и с чистой совестью работай дальше.

— Слышал, значит.

— Не бойся, я не трепач. И ты мне нравишься. Я тебя за приют отблагодарить хочу. Смотри на драгу. Ты её вперёд двигай. Вон, где неровно край вырезан, будто обкусан. И дальше в эту сторону надо расширить котлован.

— Зачем?

— Там золото. Поставишь на доводку тех, кому доверяешь, глядишь, и план свой сделаешь.

— Откуда ты знаешь?

Я придвинулся к нему вплотную, а потом тихо сказал:

— Я потомственный копач. И такие вещи ВИЖУ. Кстати, новый полигон ты копаешь не там. Уж не знаю, как это ты так лоханулся, но там площадь практически пустая. Во-о-он куда жила уходит.

Я показал вправо, где приятно золотилось между деревьями.

Юрий Михалыч замер, а потом постучал себя пальцем по лбу:

— Ты соображаешь вообще? Здесь геологи, разведка, шурфы. Целая карта составлена. Замеры, промеры, таблицы. Наука.

— А спорим, я прав? Твоя наука маху дала. А может… знаешь, на тебя тут зуб точат. Перепроверь свои данные.

— Даже и спорить не буду. Ерунду городишь.

— Не веришь? Ну и вали к своей Раечке. Попрут тебя из начальства и поделом.

— Погоди. Значит, копач.

— И отец и дед…

— А если краденое золото, можешь увидеть?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Наверное.

— Посмотри, вот тут, в посёлке, ничего нет?

— Ха, в посёлке. Тут всё на золоте стоит, и баня, и столовая.

— А бараки?

— И бараки. Даже под вертолётной площадкой. Кстати, под баней яма есть, вот в ней прямо золотое дно. Доставай, мой.

— Идём!

— Мыть? Прямо сейчас?

— Юрий Миха-а-лыч! — раздался призыв именинницы.

— Тебя зовут. Дуй.

— Не. Пойдём, покажешь местные клады.

— Завтра, хорошо? Тебя дама ждёт, день рождения у неё. Да ещё Леночка твоя осталась одна. Забыл?

— Ой, Леночка! Взял на свою голову. Ну их, этих друзей с их потомством! К себе бы брали, так нет, мы же честные, семейный подряд не хотим устраивать.

Точно, забыл про несчастную Леночку. Сидит покинутая девочка как на иголках, и уйти не может. Знаю таких людей, будут страдать, но встать и уйти считают крайне невежливым. А с кем ей там сидеть? Готовы все, и это даже стемнеть не успело. Бабы тянут что-то тоскливое про несчастную любовь к женатому, бухие работяги что-то «вот такое» показывают, и судя по молодецкому гоготу, это не рыба. Пока мы с Михалычем присматривались к кладам, бренчали на гитаре, сейчас снова колдовали над бобиной. Ободзинского поставили.

Налымов, почти готовый, пытался ковать железо под «эти глаза напротив», но оно не ковалось. Леночка жалко улыбалась, мотала головой на его предложение танца и искала глазами спасения, а его всё не было. И как ты тут выживать-то, девонька, собираешься? Нахрена сунулась на такую работу, если тебя не прельщают грубые мужики и их такие же грубые ухаживания. Так и до греха недолго. Пойду спасать непутёвую дуру.

Ободзинский затянул «Восточную» и я пошёл на абордаж. Эх, тряхнём стариной во всех смыслах слова.

— Разрешите вас на танец? — по всем правилам пригласил я смущённую девушку.

А она согласилась и даже с радостью. Даром, что я в неизменных кирзачах и тоже хорошо датый.

— Спасибо, Александр, что вы меня вытащили из-за стола.

— Стоп. Давай сразу на ты. Терпеть не могу это выканье. И можно просто Саша или Саня. Идёт?

— Ага, — кивнула она.

— Вот и ладушки. Ты мне скажи сразу, кем приходишься Михалычу?

— А, ой. Он просто папин друг хороший. И всей нашей семьи.

— А папа у нас кто?

— Он начальник драги, только на другом участке. Вот Юрий Михалыч взял надо мной шефство.

— Ясно, — процедил я.

Ну Юрий, ну Михалыч, шеф хренов! Нажрался, и девочка побоку. Вот и доверяй дочерей друзьям. Да на неё же тут половина состава голодными взглядами смотрит. А девчонка неиспорченная совершенно. Жалко.

— Ты вот что. Сейчас дотанцуем и давай я тебя провожу до дома, а то как бы не увязался кто.

— Как же я уйду, а Юрий Михайлович здесь останется?

— Не переживай за него, он большой мальчик, сам справится. Если что, мы его с Налымовым дотащим.

— Спасибо, Саша. Ты такой хороший. А мне про тебя всякие гадости рассказывали.

— А ты никому не верь, и сплетням не верь. Мне, кстати, тоже не верь. Я сегодня хороший, а завтра кто знает.

— Да нет, я по глазам вижу, что ты добрый.

— Ладно, пойдём отсюда. И кстати, уезжала бы ты. Нечего тебе на участке делать. Ты видишь, какой тут контингент, а ты девчонка молодая, только мужиков дразнить.

— Я не могу, меня же на работу приняли.

— Подумаешь. На другую устроишься.

— Меня и так взяли, потому что папа попросил.

— По блату называется. Ну, дело твоё. Спасибо за танец. Идём.

Я взял её за руку и отбуксировал в общежитие, велев закрыться и никого не пускать посторонних. И правильно велел. Потому что по тропинке уже шли двое с бутылкой и явным намерением продолжить приятный вечер.

— О, Шведов, а ты тут что делаешь? — спросил смутно знакомый дружбан Козлова, с которым я его в столовой видел вчера.

— Гуляю.

— С Ленкой? Держись от неё подальше. И гончему псу своему передай, чтобы ручонки загребущие придержал. Самим нужна.

— Слушай, у меня на неё нет никаких видов, просто девушка устала, она уже спать легла. Не лезьте вы к ней.

— Шведов, ты совсем тупой? Тебе сказано, хиляй отсюда! Сами разберёмся, к кому и когда нам в гости ходить.

— Да ты не видишь, он нарывается, дай ему по шее.

Пока мой вроде бы знакомец замахивался, получил от меня прямой в челюсть и грохнулся оземь, взмахнув руками в напрасной попытке удержаться на ногах. При этом он зацепил и повалил дружбана. И пока эта куча-мала пыталась подняться, подоспел Налымов и помог уложить их снова, чудом сам устояв на ногах. Мне зарядили по носу, что же ему не везёт-то так, но я не остался в долгу. Н-на тебе! Кирзачом по рёбрам, говнюк. На вопль: «Наших бьют!» пьяными зигзагами начали подтягиваться остальные гости, завизжали бабы, залаяли собаки.

— Милиция! Прекратить драку! — громыхнуло над нами железным тоном. Батя!

Глава 8

Полночь.

— Приступим. Граждане участники событий, слушаем вас. С чего всё началось, кто начал драку?

— Вот он, — прошепелявил мой так и оставшийся незнакомым приятель.

— Дальше, гражданин Горзин?

О, фамилию выяснили.

— Говорить больно.

Минус зуб, так тебе и надо, сволочь.

— Шведов? Странно, что же вы не поделили? Дружили, помнится.

— Недоразумение вышло, товарищ старшина. Я шёл от женского общежития, провожал девушку. Встретил корешей, вот их. Остановились поболтать. Были немного выпивши по случаю именин Раисы Васильевны. Гражданин Горзин оступился и упал, случайно зацепил при этом друга. Я протянул им руку помощи, но не рассчитал силы и тоже упал, ударился носом, вот, — на голубом глазу выдал я наиболее нейтральную версию и показал кровь на рукаве.

— А ты, Налымов, чего молчишь? Ты тоже споткнулся и упал глазом на чей-то кулак?

— Вроде того, — не поднимая головы, буркнул тот. Подперев двумя кулаками голову, он скрывал роскошный бланш под глазом.

— Стало быть, никто не дрался, все тихо-мирно лежали на земле, в избытке чувств матер… выражались на луну? Гражданин Горзин, вы подтверждаете?

— Да, — не поднимая глаз, буркнул он.

Молодец, понимаешь, что такое товарищеский суд и общественное порицание за домогательства. Вся туса на днюхе видела, как ты девчонке проходу не давал.

— Хорошо, если претензий ни у кого нет, тогда все свободны, можете отправляться по домам. Налымов, Шведов, останьтесь.

Ну ты, батя, мент. Куда мы денемся из дома, в котором живём?

— Что, орлы, вы в состоянии ворочать мозгами или отпустить вас с миром до утра?

— Отпустить, я спать хочу и башка трещит, — изрёк Налымов, поднимая мученический взгляд.

— Ясно, трезвых нет. А хозяин где?

— У Раечки, очевидно. Раз их обоих не было во время инцидента.

— Тьфу. Ладно, в двух словах, какого вы влезли в драку, да ещё и оба? Ладно, Шведов, но ты, Налымов? Тебе же ясно сказано было, не отсвечивать, сидеть тихо.

— Ох, Дмитрий Прокопьевич, это так долго объяснять.

Чего тут долгого-то?

— Из-за бабы, — пояснил я.

— Ну… да, — подтвердил Налымов и уронил голову на руки, сдаваясь в плен сна.

— О-о! — глубокомысленно изрёк батя, стягивая сапоги. — Тогда точно до завтра.

— Ну и ты тогда в двух словах — поймали кого-нибудь? — не утерпев, спросил я.

— А ты продолжаешь настаивать на своей версии? Амнезия, будущее, и всё прочее?

— Продолжаю. Этого Грызлина, Грызлова, как его, впервые тут увидел. А ты говоришь, мы дружили. И ещё один ко мне тут подкатывал, тоже дружок типа.

— Ясно. Тогда завтра на свежую голову поговорим.

— Так поймали-нет копачей моих?

— Переживаешь? Одного задержали, сразу в район забрали.

— Которого?

— Евгения Кочкина. У вас тут тихо?

— Думаю, Налымову будет что сказать. Но я бы тоже хотел поучаствовать и высказать свои соображения.

— С чего вдруг?

— Про двадцатое июля я не шутил.

Утром мужики ушли совещаться в контору, а меня не взяли. Ну не сволочи, а, Бельчик? Я помаялся и пошёл в столовку просить рассол, а Бельчику завтрак. Минералка явно вне доступа, пиво тоже. Водки не хочу, даже если бы дали. Остаётся русское народное лекарство.

Раечка порхала, как и не пила вчера. Из чего эти бабы сделаны, что мужики сдыхают с похмела, а этим хоть бы хны? Вместо рассола она предложила водички из квашеной капусты. Пришлось соглашаться, ну и гадость.

Мужики подошли где-то через час и сразу объявили, чтобы я собирался, вертолёт будет, с ним улетим.

— Куда? — глупо спросил я.

— Домой, Саша. К матери. Хватит, набегался.

Ну молодцы, чо. Без меня — меня женили.

— А если я не хочу?

— Нехочухи свои высказывать будешь, когда восемнадцать стукнет.

Ясно.

— Отойдём? — предложил я бате.

— Тебе собираться надо.

— Мне нечего собирать, сам знаешь. Что ты задумал?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты же понимаешь, что я спалюсь у матери в первые пять минут? Ты беспокоишься о женщине, а не боишься, что ей ещё хуже будет от того, что её сын нифига не её? Я её не знаю, и детей её не знаю.

— Они твоя родня, ты должен с этим считаться.

— Ты предлагаешь мне жить с чужими людьми, снова в школу, может предложишь? Мне пятьдесят два, батя! Вырос я из таких игр. Я взрослый самостоятельный человек.

— Ну а что предлагаешь ты? У тебя уже есть собственный план?

— У меня сейчас одна цель — тебя спасти.

— Спасибо за заботу, сам разберусь.

— Сам ты уже в прошлый раз благополучно подставился под пулю. Не хочу без отца расти.

— Саша.

— Пап. Ты не представляешь, как это паршиво, — пацану без бати. Пожалуйста, давай что-то придумаем.

— Я на тот свет не тороплюсь. Но домой ты должен явиться.

— Ну ладно, но с этим тоже надо что-то придумать. Надо что-то сказать этой моей матери, чтобы мои странности объяснить. И хотя бы в общих чертах расскажи мне про эту семью и про меня, а то я свою биографию потихоньку узнаю, волосы дыбом.

— А ведь я почти убедил себя за эти два дня, что ты меня морочишь. А как поговорили, так опять вижу — не притворяешься. Давай договоримся. Я тебе про тебя рассказываю, а ты мне… обо всём. Я фантастику люблю.

Эх, батя, не уверен, что тебе понравится моя «фантастика», но пожалуй для пущего интереса наскребу из нашей действительности чего-нибудь необычного.

До вертолёта я в общих чертах успел просветиться о своей родне и себе любимом. Такая себе родова, надо сказать. Мужики или пьющие или антисоциальные личности. Или то и другое сразу. Ни врачей, ни учёных, ни инженеров-токарей, ни даже просто честных работяг. Через одного проблемы с законом, да и век недолог, как правило. Да, тяжёлая наследственность мне досталась. Зато мать женщина хорошая, непонятно только, чего её замуж потянуло за такого урода. Работает санитаркой в больнице, кроме меня ещё есть младшие сестра и брат — Танька и Мишка.

А про дела наши грядущие поговорить не успели, зашумело в воздухе и уже минут через семь на площадку опустился легендарный Ми-8, подняв вокруг себя небольшой локальный ураган. Едва двигатель заглушили, началась разгрузка-погрузка-посадка, даже остановки винтов не стали дожидаться. Никаких тебе досмотров, металлодетекторов, паспортного контроля. Даже билетов, блин, не понадобилось. Золото пудами можно вывозить.

Из недр вертолёта выгрузили железо, запчасти, почту. Раечка стребовала обещанный хлеб, и ей вручили несколько благоухающих выпечкой мешков. Свежий, ещё тёплый. Налымов оставался, и с ним я распрощался не без сожаления. Толковый мужик, потом батю спрошу, кто он такой по жизни.

— Спасибо, Юрий Михалыч, за гостеприимство, — попрощался я с начальником. — Помните наш вчерашний разговор? Проверьте мои слова, точно вам говорю! И за Леночкой вашей подопечной присматривайте получше, а не как вчера. Не то попортят девку, стыдно перед отцом будет.

В обратку вертолёт тоже загрузили какими-то железяками, да ещё пассажиров кроме нас оказалось три человека. Правда, летели мы не напрямую в посёлок, а ещё приземлялись у соседей — в Верхнем Патоме, около тридцати километров к югу. Там повторилась история с разгрузкой-погрузкой, прибавилось ещё пассажиров, но все вместились, и сидели на твёрдых лавках вдоль бортов как воробьи на жёрдочках. Бельчик лёг у нас под ногами и вёл себя очень прилично. А хороший транспорт вертолёт, не укачивает, не болтает, одна беда, чтобы поговорить, опять приходилось кричать. Поэтому летели молча, батя откровенно спал, ну да свою остановку не проспит, конечная. Разбудим, как прилетим.

Моя молодая ипостась была в восторге от полёта, пацан поди и не летал раньше, особенно на вертолётах. Ну тут мы с ним равны, на самолётах мне разных приходилось, а вертолёт впервые к моим услугам. Не дешёвое это нынче удовольствие. Поэтому я выворачивал шею, смотрел в иллюминатор, за которым расстилались горы, покрытые бескрайней тайгой. Местами среди зелёного ковра встречались серые проплешины — следы золотодобычи.

Так же удалось рассмотреть пилотскую кабину, дверь в которую как распахнулась вскоре после взлёта, так никто не стал закрывать. Было видно обоих пилотов в наушниках, штурвал, рычажки на пульте. Периодически просыпалась рация. Один хрен ничего не слышно, но докладывали не только по делу, а даже смеялись о чём-то.

Весь путь занял меньше часа, на самом деле полчаса, не больше. За очередной горной грядой показалась крупная река, изгрызенная дражными ковшами и заваленная свежими отвалами. На крутой излучине противоположного берега раскинулся посёлок Перевоз. Жаль, что я его не видел с воздуха, когда мы проезжали на кратер, но по внутреннему ощущению в размерах он не сильно изменился. Среди соснового бора за посёлком раскинулось огороженное деревянным забором лётное поле с гравийной взлётно-посадочной полосой, слишком короткой для серьёзной авиации. Три кукурузника, стоящие в рядок с краю, подтверждали мою гипотезу — ничего крупнее здесь не летает. Здание аэропорта, если это было оно — крохотный деревянный домик, притулилось у въезда на территорию.

Приземление ознаменовалось опять разгрузочными работами, а мы вышли в боковую дверь. Батя открыл глаза ровно в тот момент, когда двигатель был заглушен, и я уже приготовился его будить.

— Вот и дома, — потянулся он. — Идём, боец.

Никто нас не встречал с цветами и оркестром, поэтому пошли пешком. Я жадно всматривался, пытаясь уловить сходство или различие с тем посёлком, где был в будущем неделю назад. Смешно, да. Назад в будущее.

Бельчик покрутился вокруг нас, вступил в дискуссию с местными псами и наконец был отправлен хозяином:

— Бельчик, домой!

Второй раз повторять не пришлось, уже через минуту его и след простыл. Счастливый, домой вернулся.

Выйдя с лётного поля, мы оказались на пыльной дороге среди сосен, навстречу спешил плотный лысый мужик в сером костюме и шляпе и с чемоданом.

— Здрасьте, товарищ участковый. Вы с вертолёта? — окликнул он нас, ещё не поравнявшись с нами.

— Да.

— Из Бодайбо?

— Нет, с Па́тома.

— А на Бодайбо полетит?

— Не знаю.

— Сказали, что полетит.

— Кто сказал?

— Ну… слух ходит.

— Ясно, телефонистка.

— Так полетит-нет?

— Мы не спрашивали, нам не надо.

— Ох, только не улетел бы без меня. На участке заправлялись?

— Нет, сразу обратно.

— Тогда здесь заправлять будут, успею.

Мужик вытер потный лоб платком и ускорился, напоминая колобка.

— Так, Саша, давай условимся. Сейчас расходимся по домам, а поговорим завтра. Я устал и соскучился по семье, и тебя заждались.

— Я может тоже соскучился — по твоей семье.

— Прекрати. Раз уж ты, как говоришь, взрослый и разумный человек, так и думай головой. Если бы тебя никто здесь не знал, я бы мог пригласить тебя к себе. Но тебя многие знают, меня тоже знают, посёлок не такой большой. Появятся вопросы, поползут слухи. А мы пока не выработали никакого плана действий, не хотелось бы спугнуть подозреваемых, которым участковый Шарипов как кость в горле. Конспирация — знаешь такое слово?

— Понял, заткнулся. Покажи хоть, где я тут живу. И хоть немножко обскажи, что где в посёлке расположено. Я, конечно, тут был недавно, но сам понимаешь, полвека — не чих собачий. Я пока вообще ничего не узнаю, наверное мы в эти места не заезжали.

— Что, и аэропорт не узнал? Наверное он теперь разросся, принимает большую авиацию.

Вот и пошли неудобные вопросы, на которые стыдно отвечать. Не представляю, как можно объяснить, почему в посёлке аэропорта давно нет? А развал Союза и всё то, что было после?

— Бать, давай о будущем потом, а?

— Почему?

— Ну ты же сам не хочешь серьёзных разговоров сейчас. А это очень серьёзный разговор.

— Настолько, что ты не можешь двумя словами описать посёлок в будущем? Или просто не успел придумать?

— Считай, не успел. О, эти ворота я видел!

Здоровенные, железные воротины, под которыми любая техника проедет. И лозунг наверху: «Пятилетку — в четыре года!»

В будущем были они ржавыми и покосившимися, явно сто лет не выполнявшими свою функцию. А из лозунгов — только слово из трёх букв. И это слово не «мир».

— Это въезд в ГРП, территория геологов. А дальше Комсомольская улица, где я живу. Ты наш-то дом помнишь?

— Смутно. Общее расположение комнат, палисадник перед домом. Пожалуй, если увижу, узнаю. А я где живу?

— А ты дальше — на Советской.

Выйдя на Комсомольскую, я наконец опознал общие очертания поселкового центра. Но насколько всё здесь иначе. Народу на улицах не в пример больше, детвора стайками, на великах и пешком. И дома не сплошь развалюхи, а вполне себе справные на два или четыре хозяина. Несколько строек. Техника разная — от мотоциклов до тракторов. Где-то работает бензопила, что-то тяжёлое волокут, судя по звукам, тюкают топоры со стройки, и вдали внушительное — бам, бам! — сваю забивают, наверное.

— Ну, дальше тебя конвоировать или сам дойдёшь? — нетерпеливо поглядывая вдоль улицы, спросил батя. Очень ему хотелось поскорее к своим.

— Конвоируй, — вздохнул я.

Сколько мне ещё доказывать, что я не верблюд и не прикидываюсь?

— Ладно, пошли тогда до отделения дойдём, как раз рядом твой дом. И пожалуйста, с матерью помягче. Она ни в чём не виновата.

— Дай мне свой телефон, чтобы позвонить, если что.

— Это ты лихо хватанул. Нет у меня телефона, обещают только, и то неизвестно когда номер дадут, в участок-то еле выпросил. Да и у тебя вряд ли он есть.

— Это жаль. Иногда очень удобно. Вот чего у нас как грязи — это телефонов.

— Да ну?

— Ага. Даже в садик уже с телефонами ходят. А уж в школе спасения от них нет, учителя стонут. Достижение, блин, цивилизации.

— В садик?

— Ну может не у каждого ребёнка, но у половины точно.

— А шнуры?

— Нет у них шнуров. Они сейчас компактные, вот такие, — показал я размер мобилы. — Вроде рации, на любом расстоянии говорить можно и с любой точкой мира. И знаешь, что прискорбно? Каждый телефон — маленький компьютер. Про компьютеры же вы знаете, да? Этого добра тоже полно. Так вот, у каждого в кармане — такой аппарат, а в нём — доступ к любым знаниям мира. Но смотрят все котов и смешные картинки.

Отец взглянул на меня ошалевшим взглядом и пробормотал:

— Это надо обмозговать.

— Ты не воображай, это практически единственное наше серьёзное достижение. С остальным всё не так радужно. О, пожарка! — уверенно ткнул я в большие зелёные ворота с красными звёздами на створках. — Мы сюда приезжали договариваться о проводнике, но никто не захотел с нами. Может, они знали что-то про этот кратер?

После пожарки местность опять круто отличалась. В наши дни дальше раскинулся большой пустырь, где-то на нём не первой свежести детская площадка и хоккейная коробка. Тут до угла тянулся лёгкий забор из штакетника и большое деревянное здание с молодыми тополями перед ним.

— Магазин «Радуга», — тоном гида-переводчика сообщил батя. — А там хлебный. После «Радуги» — столовая, а чуть дальше и твой дом.

Но я смотрел на гору напротив. Колоритная гора, само собой никуда не делась в наше время. Как была лысой и почти отвесно поднимающейся от воды, так и осталась. В этой реальности гора была украшена большими белыми буквами — «Мир, труд, май!» Интересно, как они это сделали?

От перекрёстка дошли быстро, с кем-то здоровались, кто-то издалека приветствовал нас поднятой рукой.

— Саня! Швед! — свистнули мне с крыльца столовой.

Два подростка. Но стоило им разглядеть, с кем я иду, сразу нырнули в недра столовой.

Да, посёлок небольшой, все друг друга знают. Отец кивнул подбородком на казённый дом — отделение милиции, с решётками на окнах.

— Ну а свой покажешь?

— По ходу этот, — вздохнул я.

Особо-то выбирать не из чего. Двухэтажка с одним подъездом, а рядом покосившийся забор и старый, но ещё крепкий дом.

Во дворе залаял пёс. А признает ли он меня?

— Молодец! Вспомнил?

— Вычислил. Методом дедукции.

— Читал Конан Дойля?

— Смотрел в основном. Этого фильма наверное ещё нет? У, завидую, сколько ещё вам хороших фильмов посмотреть предстоит. Ни Шарапова с Жегловым вы не видели, ни Холмса с Ватсоном. Ни Алисы Селезнёвой. И мушкетёров тоже.

— Шарапова? Иногда мне кажется, что ты всё это на ходу сочиняешь.

— Это ж какую буйную фантазию надо иметь — в одного всё это сочинить? Я тебе все сюжеты пересказать могу и даже песни напеть. Классика советского кинематографа.

— Ладно, споёшь и расскажешь, но потом. Значит, дом не помнишь?

— Ну откуда? У меня воспоминаний из этой жизни вообще ноль. Ты же сам сказал, рядом с отделением. И видно, что хозяина нет. К нему бы нормальные руки, так ещё сто лет прослужит.

— Ладно, пошли, отведу, а то сдаётся, ты мне зубы заговариваешь, чтобы время потянуть.

— Тебе бы так — идти со своей семьёй знакомиться, которую впервые видишь.

— Мне и не так приходится по долгу службы.

— А, ну да. Ладно, пошли, чего мяться.

Глава 9 часть 1,

Я вошёл в калитку, скрипнувшую несмазанными петлями. Лай собаки сразу сменился на приветственно-радостный, а дальше я не знал, куда идти. Узкая дорожка вела вдоль стены веранды, и на ней была ещё одна калитка, пониже уличной. Вторая дорожка уводила за угол дома. Обе одинаково натоптаны. Валялись игрушки — ведёрко, пистолет с пистонами, кукольная нога, детский сандалик. Визжали и ругались дети.

— А мать-то дома ли? Вдруг на работе?

— Хозяйка! — крикнул батя. — Альбина Сергеевна!

— Да замолчите, окаянные, — послышалось из глубины дома, — пришёл кто-то, слышите?

Топ-топ-топ, — прозвучали тяжёлые шаги и из-за угла показалась рослая женщина, вытирая на ходу руки полотенцем.

— Дмитрий Прокопьевич! — ахнула она и тут увидела меня. Я как-то сам не заметил, что оказался за батиной спиной, а он меня повыше и пошире. — Сашка! Натворил?! Поймали? А я говорила, добром это не кончится.

— Здравия желаю, Альбина Сергеевна! — козырнул отец, сразу приобретая официальный вид. — Вот, отыскал, возвращаю, как обещал.

— Ох, скажите сразу, что он натворил? — как-то сникла женщина.

— Успокойтесь, ничего не натворил, я просто проводил его. Так что всё в порядке, оставляю вас. Только вы сильно не ругайтесь, ему и так досталось по голове, отнеситесь с пониманием.

— По голове? Так может в больницу надо?

— Не надо. Товарищ Шарипов, у меня уже ничего не болит.

— Ну ты не геройствуй зря, — внушительно посмотрел на меня батя. — Кто тут на память жаловался? Понимаете, Альбина Сергеевна, Александр головой стукнулся, и теперь не сразу может вспомнить некоторые факты, имена, мелочи какие-нибудь. Паниковать не надо, но имейте это в виду. На всякий случай.

— Саша, иди в дом, — отправила меня мать напряжённым тоном. — Мне с Дмитрием Прокопьевичем поговорить надо.

И я поторопился в дом, чтобы хоть расположение комнат увидеть и понять, где я тут обитал. На пороге на меня повис мальчик лет пяти в одних плавках. Брат наверное. Миша.

— Саша пришёл! — радостно завопил он.

Со второй стороны настороженно поглядывала девочка лет восьми-девяти с тонкой косичкой и синим бантиком в горошек.

— Привет, мелочь, — сказал я и шагнул внутрь. — Что тут у вас делается?

Лёгкая шторка, пожелтевшая от пыли и времени, колыхнулась, открыв прихожую, совмещённую с кухней и столовой. Печь, электроплитка на две конфорки, две тумбочки, стол, буфет, умывальник в углу. Квадратный люк в подпол. Тут всё ясно. Стащив кирзачи, безуспешно оглядел пространство под лавкой на предмет подходящих тапок. Только резиновые боты. Ну нет, босиком похожу.

— Тебя арестовали? — выглядывая из-за занавески и герани на батю, со страхом спросила девочка. — Тебя в тюрьму заберут?

— Не болтай ерунды. Расскажи лучше, что у нас нового?

Справа дверной проём со шторками и без дверей. Заглянув, увидел что-то вроде гостиной. Диван, обитый зелёным плюшем, продавленное кресло, сервант с хрусталём, большой стол в углу с цветочными зарослями, отрывной календарь на стенке, радио. И ковёр! В углу на стене. В точности как мой, который висел над кроватью и я, засыпая, высматривал в его узорах фантастические образы. Или водил по ним пальцем как по лабиринту.

Из гостиной дверь в маленькую спальню. Материна. Вон какой платяной шкаф с зеркалами на дверцах. Старая вещь, даже дореволюционная наверняка.

Осталась последняя дверь, и меня уже обуяло страшное подозрение, что за ней детская. Мать её, мою мать! Двухэтажная кровать и большая лёжка из матрацев, одеял и кучи подушек на полу! Мне предлагается тут обитать? Среди вот этого разгрома и хаоса кукол-солдатиков-мячиков? Да ну нах! Ясно, чего мой предшественник отсюда сбежал в тайгу. Уж лучше в шалаше с комарами, чем вот тут!

Опять захотелось курить.

— А Мишину кроватку тёте Люде отдали, — похвастала девочка. — У неё будет маленький ребёночек.

— Так. Это правильно. Ещё что интересного?

— Ещё Дядя Федя уехал и нам свой домик оставил и огород, и цветок.

— Какой дядя Федя?

— Наш, какой ещё.

— Федька был? Когда?

Девочка Таня приблизилась вплотную и прошептала мне на ухо:

— Ночью.

— Так. Он к вам приходил?

— К маме. Я совсем-совсем случайно услышала. Ты не думай, я не подслушивала.

— И что он говорил?

— Много плохих слов.

— Матерился, что ли? А хорошее что-нибудь говорил?

— Сказал, что уезжает и не знает, вернётся или нет. И просил за домом присмотреть и огородом. А про тебя сказал, что наверное повязали тебя. А ему надо пересидеть. Я уже свой цветочек полила утром.

— Какой цветочек?

— Аленький. Он теперь мой будет.

— Далеко это? Покажешь? — смутно забрезжила идея. Федькин дом, говорите? Может мне в него свалить?

— В огороде за парником. Идём.

— Я с вами пойду, — вмешался прислушивающийся к нам младший.

— Нет, ты не пойдёшь, там крапива, а ты совсем голенький.

— У тебя тоже ноги голые, ну и что, я через эту крапиву знаешь как быстро проскочу.

— Саша, скажи ему, будет потом реветь и маме жаловаться.

— Не буду!

— Нет, будешь!

— Так, стоп! Ты, шкет, хочешь с нами — штаны быстро надел. Ты, кстати, тоже.

— Куда вы собрались? — вошла наша общая проблема.

Экспедиция сорвалась.

— Тсс! — зашипела девчонка, отчаянно семафоря брату, но тот уже выдал военную тайну.

— Они в дяди Федин огород пошли, а меня не берут, — наябедничал мелкий.

— Дяди Федин? — подозрительно уточнила мать. — Зачем?

— Я цветочек хотела показать.

— Потом. Сейчас никто никуда не идёт. Будем обедать, да мне на смену пора. Саша, мне Дмитрий Прокопьевич в общих чертах обсказал. Тебе надо будет к нему в отделение явиться. Это твой последний шанс на нормальную жизнь, ты понимаешь? Давай без глупостей сходишь, показания запишешь, и тебе ничего не будет. На работу нормально устроишься, вон, в гараже слесари нужны, я договорюсь, возьмут с испытательным сроком.

Женщина говорила ровным вроде бы тоном, но голос предательски дрожал, видно, еле сдерживается, чтобы не реветь или чтобы не начать орать. Видимо, разговор далеко не первый, и она ожидает, что сейчас я начну скандалить.

Тем временем, руки её споро собирали на стол: открывали кастрюлю, половником помешивали суп и разливали его по тарелкам. Младшие морщились и тянули руки к хлебу под салфеткой.

— А ну мыть, — почти не разжимая губ, цыкнул я на них и сам пошёл подавать пример. Дорожная грязь текла с меня рекой. С детей, впрочем, тоже.

— Саша, ты меня слушаешь?! — отчаянно вопросила эта стареющая некрасивая женщина. Моя нынешняя мать.

— Да, слушаю. Не волнуйся ты, схожу я к Шарипову. И запишу, что надо, — в примирительном жесте показал я вымытые руки. Мелкие повторили за мной.

— Ты не врёшь? — уже плачущим тоном спросила она.

— Да не вру я. Садись и сама поешь.

И тут она зарыдала. Мы стояли как вкопанные, и никто не знал, что делать, даже я. Что ж за человек ты был, Шведов, что тебе собственная мать не верит? Мой отец мне тоже не очень верит, но это другое. Я ему фантастику рассказываю. Видимо, тут примерно то же самое получается.

— Ну не плачь ты, — боясь приблизиться, попросил я. Ненавижу ревущих баб, да ещё в такой странной ситуации. Её бы конечно обнять да погладить хоть по голове, но не в первые же минуты знакомства. У меня рука не поднимается. О, тяжёлая артиллерия есть. Подтолкнул мелочь к матери, пусть утешают.

— Не плачь, мамочка, не плачь, — окружили они её.

Она сперва обняла их, а потом порывисто встала и сгребла уже меня. Ё-моё!

— Ну всё, всё, — высвободился я. — Давайте поедим, я голодный как волк.

— Конечно, кушайте, — снарядили нас за стол, меж тем как сама хозяйка ушла к себе одеваться на работу.

Это конечно не Раечкины разносолы из первого, второго и компота, но всё-таки щи на мясном бульоне.

Младшие пытались развешивать капусту по бортам тарелок, но я сообщил, кто так будет делать, тот в домик не пойдёт. Стимул подействовал, стук ложек ускорился, капуста была проглочена. Когда готовая к выходу мать вышла к нам, мы уже отставили тарелки и наливали чай, вприкуску к нему Таня достала из буфета банку варенья и нерешительно вертела в руках кулёк обёрточной бумаги.

— Мама, а конфетки можно? — робко спросила она.

— По одной! — смягчилась строгая мать. — Саше можно две.

— Это почему ему две?!

— В честь приезда. А завтра пирогов напечём, с луком и яйцом, как ты любишь. Саша, голодными не сидите, ешьте суп. Грядки польёте и парник. Собаку покормите. Таня, курам дай пшёнки и яички собери.

— Я боюсь, петух злой, — заныла девочка.

— Берёшь метлу и идёшь. Сто раз показывала. Всё, некогда мне. Ноги на ночь помойте. Саша, завтра надо тебе с Шариповым встретиться.

— А ты когда вернёшься-то?

— Утром прибегу. Сварю вам кашу.

Не понял, это что за работа такая? Чего-то батя мне недосказал. А как она собиралась уходить на ночь, а детей одних тут оставить? Это маман у нас такая оригинальная или я чего-то не догоняю?

Стоило стукнуть калитке, на меня уставились две пары глаз. И до меня дошло, что мне на шею повесили двух детей сразу. Офигеть, всю жизнь мечтал нянькой подрабатывать. Нет, надо отсюда поскорее когти рвать. План такой. Первое: оглядеться во дворе и сходить в Федькин дом, не просто же так он приходил ночью. Второе: документы мои поискать. Третье: обстоятельно переговорить с отцом и обменяться информацией о его текущих делах и предположительном убийце. Четвёртое: подумать наконец на перспективу, что я буду делать с новой жизнью. Здесь оставаться не хочу, это уже ясно. И в копачи не хочу, даже с учётом моего таланта. Заниматься подсудными делишками не тянет. Стать прославленным геологом и открывателем золотых месторождений? Чуть лучше, но посвятить этому жизнь опять же не хочется. Да и комфорт я слишком люблю, чтобы жить в палатке. Может, податься в партийные функционеры? У них с комфортом должно быть неплохо. Но это же надо провозглашать лозунги с высоких трибун. Это я ещё больше не люблю. В общем, думать надо.

— Ну ты мне покажешь свой цветочек?

Конечно покажет. Вприпрыжку побежит. Как же, брат заинтересовался её прелестью.

Мелкий утопотал в комнату и вернулся уже в полной готовности к подвигам — вооружился штанами, майкой и двумя пистолетами. И мы пошли.

В маленьком внутреннем дворе не было ничего интересного, и мы сразу вышли в огород, по которому дети взяли разгон как на гоночной трассе.

— Стой! — притормозил я их, заметив туалет. Сооружение не внушало особой симпатии, но другого по ходу нет. Так что мне сперва сюда, а уж потом во все остальные места.

Прямо скажем, я на своём веку и пострашнее видел, но шатучая конструкция и шибающее в нос амбре сподвигли меня призадуматься, нельзя ли что-то с этим сделать. Всё равно какое-то время мне предстоит здесь прожить. Ладно, сделал зарубку в мозгу. Подумаю.

— Фу, правда? — встретила меня добрая сестрица на выходе.

— Фу — не то слово. Ты тоже сюда ходишь?

— Не всегда, только маме не говори.

— Не буду. Идём дальше.

Дальше была баня, которая по древности могла соперничать с туалетом. Внутри было тоже не айс. Пол у самого полка подо мной откровенно шатался. Скоро провалится. Ещё одна забота — в баню мне тоже придётся ходить сюда.

Потом пошли грядки и парники, и нам досталось по огурцу, сорванному рукой Тани. Так, хрустя экологически чистым овощем, мы дошли до забора, в котором не хватало двух досок. За забором территория была совсем дикая. Заросшая тропка вела вглубь, и явно знавала лучшие времена.

— Смотри, правда красивый? — позвала меня ускакавшая вперёд сестра. — Больше ни у кого такого нет.

— Да, неплохой, — согласился я, рассматривая красную лилию.

— Сейчас я этой крапиве! — возмущённо заорал Мишка, неосторожно сошедший с тропы.

Схватив палку, пацан начал лупить ей заросли, приговаривая: «Вот тебе! Вот так! Вот!»

— Смотри, сестру не пришиби, — заметил я ему и решил сходить до домика.

Дети заняты, а меня прямо каким-то шестым чувством тянуло посмотреть на Федькино хозяйство. Богато живёт, ничего не скажешь. Всё в каких-то ухабах. Картошка, всё-таки посаженная, заросла сорняками и явно не окучивалась, тогда как на «нашем» огороде ряды были стройными, прополотыми и обтяпанными. Один уголок выглядел чуть более ухоженным, видимо, мои приходили, но времени на всё не хватило. Тут и трава была выдрана, и рядки подгребли.

Халупа по вместимости напоминала скорее стайку, и была заперта на ржавый висячий замок. Тупанул с ключом. Позаглядывав в единственное крохотное окошко, ничего внутри не разглядел, потому что оно было затянуто изнутри плёнкой. Походу, бывшая баня. А дом где? От дома остались только рожки да ножки, точнее, фундамент и остов печи. Сгорел, причём давно, лет пять назад.

— Саша, ты тут? Мы домой пошли, воды можно возьмём?

— Что? Какой воды?

— Из бочки, купаться.

— А как в дом попасть, ключ где-то у нас лежит?

— У мамы. Хочешь, принесу?

— Тащи.

— Так мы воды возьмём?

— Принесёшь ключ и берите.

Чего спрашивают? Бочку с водой вроде не одну видел, а в жару чего ещё детям делать?

— Ура! Миша, сейчас купаться будем. Саша разрешил воду взять! — заорала Танька, и я заподозрил, что всё-таки дал маху. Если бы можно было, не спрашивали бы. Сам я направился к местному дровяному сараю, около которого был сложен пиломатериал: брус, бруски, доски. Сложены как попало, без прокладок, сгниёт всё нахрен. Видимо, Федька хотел строиться, но стало недосуг. Экспроприировать в пользу племянников, что ли?

— Вот ключ. Только ты потом обратно положи, а то мама будет ругаться.

Дети ускакали по траве вприпрыжку, а я проник в Федькину берлогу.

Предсказуемо бардак, видно, собирался впопыхах, чтобы уйти до утра, боялся, что повяжут. И яма под топчаном, неаккуратно прикрытая паласом. Ага, похоже схрон был. Судя по размеру, там дофига чего лежало, включая оружие. Не по батину ли душу? Молодая кровь моя требовала немедленных действий: бежать за батей, рассказать про Федьку и высказать свои предположения. Ничего, до завтра подождёт. Батя дома, где ему ничего не угрожает. А завтра обстоятельно побеседуем. Пойду-ка я гляну на место старого дома лучше, влечёт меня к нему.

— Саша! Саша! — раздались отчаянные крики со стороны нашего участка. — Помоги!

Такой ужас звучал в Танином голосе, что я выскочил навстречу. Девчонка неслась по траве, не переставая голосить.

— Что за? Что?

— Мишка тонет!

Млять!

— Как? Где? — уже бежал я навстречу. Мои резиновые галоши свалились с ног, но я этого даже не почуял. Где тут можно тонуть, если рядом нет водоёмов? Не могли же они за пять минут добежать до речки? Что вообще происходит?

— В бочке. Он упал, а я не могу его вытащить.

Кабздец! Как можно тонуть в бочке? Что за хрень? Оказалось, можно, и ещё как! Ещё издалека я увидел голые детские ноги, торчащие из бочки вверх. Мать моя женщина! Я подскочил и рывком выдернул пацана из воды. Маленькое тело обмякло у меня в руках, синева разливалась от губ по лицу. Млять, ять, мать! Дыши, пацан! Дыши!

Согнув его через колено, разжал челюсти. Тело содрогнулось, исторгая из себя воду. Мальчишка забился, пытаясь дышать и выкашливая из лёгких всё, что успел вдохнуть. Давай, давай! Меня же твоя мать живьём сожрёт, и будет полностью права.

Наконец, Мишка судорожно вдохнул и заревел. Рядом ревела и Танька.Я прижимал его к себе и с ужасом вспоминал, как мать стискивает меня и рассказывает отцу, что мальчик из нашей группы утонул в бочке. Несчастный случай, дети были дома одни, и старшая девочка не смогла вытащить братика, упавшего в бочку вниз головой. Силёнок не хватило. Когда на её крики прибежала соседка, было поздно. Не откачали. И я сейчас даже припомнил, что играл с этим мальчиком в садике, и не мог взять в толк, как это его больше нет.

Не его ли брата накануне задержал мой отец? Парня сразу отправили в Бодайбо, и суд припаял ему какой-то серьёзный срок. Это я позже у матери и бабушки узнал, когда допытывался про обстоятельства батиной смерти. А фамилию не запомнил.

Бабушка что-то говорила про угрозы от родственников парня, из-за которых мать и сбежала из района.

Так это что же, я запустил новую цепочку событий? И что теперь в будущем, неизвестно? В любом случае, я рад, что пацан живой, ревёт, месит сопли пополам со слезами.

Глава 9, часть 2

— Ну всё уже, не ревите, всё в порядке, — попытался я утешить детей. Ревут.

— Отставить разводить мокроту! — скомандовал я, занося Мишку в дом и разыскивая, чем бы его растереть и во что переодеть.

— Кто плакса, тому конфет не дам.

Подействовало. Замолкли, заинтересовались.

— Таня, поставь согреть чайник.

Сам снял с мальчонки мокрые плавки, обтёр его полотенцем и укутал в одеяло. Холодный как ледышка.

— Ну дела, брат, — сообщил я ему. — Ты как попал-то в эту бочку?

Мишка ещё покашлял, прочищая горло, сипло сообщил:

— Там большой жучок внутри воды сидел, я его хотел спасти. И не удержался.

— Ты понимаешь, балда, что утонул бы, не окажись я рядом?

— Совсем утонул? — хрипло уточнил он.

— Насовсем, дурак! И закопали бы тебя в дяди Фединой яме! — заорала вдруг Таня и снова заревела.

Мишка громко засопел, явно собираясь повторить за сестрой.

— Что, и конфет не надо? — обречённо вздохнул я.

— Надо, — шмыгнула носом девчонка.

— А я и не реву. Я же не девчонка, правда Саша?

— Ты вообще молодец. Сиди тут, я тебе чаю горячего налью, выпьешь и спать.

— Спать?

— Сон-час!

— Не хочу спать.

— Значит, просто полежишь, а Таня тебе сказку почитает, правда?

— А мы маме не расскажем?

— Да я бы и не рассказывал, но ведь вы проболтаетесь.

— Нет, мы не проболтаемся.

— Всё равно догадается.

— Она нас будет ругать и накажет.

— Давайте, я сам ей расскажу, а вы пообещайте мне, что больше так делать не будете. Миша, особенно ты. Жуки внутри бочки не тонут, они там живут. Их не надо спасать. И вообще, давайте больше с бочкой не играть. Обещаете?

— Обещаем. Ты самый лучший брат! — кинулась мне на шею Таня.

— Бери любимую книжку и читай братику сказки.

Сам я пошёл с инспекцией материной комнаты. Адреналин требовал какого-нибудь действия. Поищу документы. Окинув взглядом мебель, наметил пару перспективных мест: под матрацем, в отделениях шкафа или в комоде. Под матрацем ожидаемо — лежала заначка, завёрнутая в газету. Глянул мельком — стопка двадцатипятирублёвок. Стало быть, не нищие.

Дверца шкафа противно взвизгнула, являя моему взору стопки постельного белья. Под левой обнаружился маленький узелок с ювелирными изделиями. Больше ничего.

В комоде меня ждал сюрприз — трусы, майка и носки. Мужские. Трусы и майка ношеные. Мои, что ли? Э нет, они даже мне прежнему были бы великоваты, а уж нынешнего меня двое надо, чтобы не выпасть. А носки и вовсе штопаные.

Оглядевшись, нашёл и другие следы пребывания мужика — два стакана на тумбочке у кровати. И початая бутылка портвейна внутри. Кстати, ножи тоже наточены были.

Что это получается? Наша маман не святая? Только бы не Федька! А так, если подумать, это даже неплохо. Выдать матушку замуж, пристроить в хорошие руки, так сказать, чтобы был хозяин в доме. Я-то здесь не планирую осесть. Надо поговорить с ней, и посмотреть на этого любовника поближе. А то может и не отпущу ещё. В хозяйстве-то полный развал, несмотря на мужское исподнее в мамкиной комнате. Нафига нам такой безрукий "батька" в доме?

Так, но документов здесь нет, значит, они в гостиной. Я вовремя вышел в общую комнату, потому что сразу за тем прибежала Танька.

— Уснул! — громким шёпотом поделилась она.

— Молодец, — искренне похвалил её я. Присматривать за мелким было некогда, а после сегодняшней бочки с него глаз спускать нельзя.

— А можно я погуляю? С девочками.

— С какими девочками?

— С моими. Алёнкой, Машкой и Светкой. Они с Мишей не хотят, а мне мама без него не разрешает.

— А почему он вообще дома? Не в саду?

— У них карантин. Свинка.

О как.

— Иди, только ненадолго, и далеко не убегайте. А то проснётся Мишка, что с ним делать? Мне некогда водиться.

— А что ты ищешь?

— Паспорт.

— Зачем?

— Так мне же завтра в милицию идти, документы нужны.

— Документы лежат вот здесь, — показала мне младшая на неприметную сумку, висящую на гвоздике за сервантом. — Мне мама показывала. Сказала, если вы однажды подожжёте дом, хватай Мишку и эту сумку.

— Вы что, уже поджигали что-то?

— Ты только маме не рассказывай. Мишка один раз взял спички в бане…

— Погоди, это не вы Федькин дом спалили?

— Нет, — развеселилась девчонка. — Он сам сгорел. Забыл, что ли?

— А вдруг я чего-то не знаю. А что за Федькина яма, про которую ты сказала Мише?

— Какая яма?

— Ну, куда его закопают.

— Это я просто рассердилась и испугалась. Яма как яма. У него этих ям десять штук.

— У Федьки? Где?

— Ты чего? Ты же сам мне их показывал и говорил, что дядька там клад ищет.

— Ах, те ямы, я-то думал.

— Ну да. Правда мы потом ещё одну нашли, прямо в домике. Мама сказала, про эти ямы никому не говорить.

— Потому что там клад? Вы его не находили без меня, случайно?

— Нет, — снова засмеялась Танька. — Мама говорит, клад и правда есть, ей дедушка один раз рассказывал, когда сильно пьяный был. Но он его так спрятал, что никакой дядя Федя не найдёт, и мы тоже, разве что ты или Миша, когда подрастёт.

— Это почему?

— Почему, почему, сам не знаешь, что ли? — сузив глаза, совершенно серьёзно выдала сестрица.

Это что же, всё семейство в курсе моего таланта?

— Мама думала, ты потому с дядей и поехал в тайгу, что начал видеть, как дедушка.

— Что видеть?

— Золото, будь оно проклято! — вдруг выкрикнула мелкая и убежала. Хлопнула дверь на веранде, гавкнула собака.

Стало быть, дед и я. А отец с Федькой в пролёте. Через поколение дар передаётся? Спросить бы, да не у кого.

Я вынул пачку документов, начал их перебирать. Какие-то корочки, удостоверения к наградам. Кто эти люди, потом разберусь. Свидетельство о рождении, одно, второе, третье, четвёртое, как интересно. Наконец, паспорта! Чьи? Материн и мой, круто.

Я открыл такую непохожую и забытую зелёную книжечку. Фотка, как водится дрянь. С лохмами этими. Шведов Александр Леонидович, дата рождения — ого! — это у меня днюха, что ли скоро? Погодите, пятьдесят восьмого года, это мне только будет семнадцать? А я точно закончил школу? Перебрав быстро остальные корочки, аттестата не нашёл. С чего я вообще взял, что закончил её? Батя вроде говорил. Так, сейчас проверим.

Я кинулся в детскую, стараясь не топотать. Будить Мишку совсем не хотелось. Минуту постоял над ним, послушал, дышит? Старый параноик, конечно он дышит. Не сходил же он ещё раз в бочку, пока ты занимался обыском. Пацан спит, раскудахтался тут.

Ладно, посмотрим, что тут из моей школьной жизни в наличии? В шкафу детские книги и учебники за второй класс. Это Танькины. А мои где? Так, русская и советская классика, Горький, Блок, Маяковский, Толстой. На столе карандаши, пластилин кусочками. Не понял. Дёрнул верхний ящик письменного стола — они? Да! Десятый класс! Литература — учебник и тетрадь Шведова Александра. Значит, учился! Аттестат мой где? Вдруг я поступать собираюсь? Времена нынче такие, кадры решают всё, без образования только в низшее звено встроишься, а меня это совершенно не устраивает. Стоять в очередях на стиральные машинки и телевизоры, машину и квартиру? Этак и до девяностых можно простоять.

А всё-таки, почему я не наблюдаю аттестата? Ладно, настрополю батю, если что, пусть он как официальное лицо, спросит.

Зато тут есть моя одежда, можно переодеться и ещё раз пройтись по владениям. Покосившись на спящего ребёнка, решил, что одного его оставлять нельзя. Бедовый пацан, судя по всему. Спасла меня Таня, вернувшаяся надутой.

— Нету никого, ушли купаться на коровник.

— Подумаешь. По такой жаре ещё ходить. Хочешь, я тебя из лейки полью?

— Спрашиваешь. Хочу конечно. Только мама заругается, что воду всю извели.

— А куда её столько?

— Как куда? На грядки. Дождей –то нет, на полив знаешь сколько уходит.

Вот я балда-то. Водопровода же нет, значит воду или заказывают или от дождей собирают. А если давно стоит сушь, так действительно, экономить надо.

— Ничего, мы тебя на грядку поставим, и польём — и тебя и грядку.

Довольная мокрая Таня села с бумажной куклой на крыльце, а потом я ей напомнил про живность, которую надо покормить.

— Собаке сейчас дам, а кур ещё рано. К петуху со мной сходишь? — попросила она. — Он всё время на меня кидается.

— Разберёмся с твоей грозной птицей. Ты не уходи никуда, а я пройдусь по огороду.

Схожу до сгоревшего дедова дома. Рассказ про клад меня заинтересовал. Так, что у нас здесь? Бурьяном всё поросло. Чёрт! Тут реально всё перекопано. А фундамент-то цел. На совесть строили когда-то. Расчистить и новый дом возвести. Может, Федька так и хотел? Вряд ли, судя по количеству бруса, там в лучшем случае на пристрой хватило бы. Ну и где здесь может быть клад, если Федька половину участка уже перекопал? Дайте подумать. Разве что просто ходить и внимательно смотреть. Начать от калитки или от дома? От калитки будет правильней, но тянет почему-то к дому. Доверюсь чутью. Однако вокруг самые ямы, поэтому я забрался на фундамент и медленно пошёл по нему, разглядывая землю с обеих сторон. Когда внешний периметр замкнулся, перепрыгнул на межкомнатое перекрытие, в центре которого возвышался остов печи. Хм… собственно вот и он. Зря Федька копался в огороде, в доме искать надо было. Небольшой тайничок, в фундаменте. Снаружи бетон и бетон. Осталось понять, как его открыть.

Странно, что там конкретно внутри, почему-то не вижу. Тепло от него идёт, слабенькое, на крупное что-то не тянет. От деда, обладавшего даром, я как-то большего ожидал.

А может, это не то, мелкая заначка, а дедов клад в другом месте лежит? Надо походить по территории, посмотреть внимательно. Концентрацию золота я должен увидеть даже на расстоянии. На этот раз начал от дыры в нашем заборе и пошёл, приминая крапиву Мишке на радость.

— Что ты делаешь? — раздался под рукой голос.

Фу, млин, нельзя же так пугать!

— Что, что? Крапиву убираю, чтобы не обжигаться.

— А зачем?

— Туалет буду строить.

— Правда? Ура! Вот мама обрадуется. А… ты его тут будешь строить? У нас там своя яма есть под туалет.

— Это где?

— Во-он там. Идём, покажу.

— Ну идём.

Правда, яма. Почти готовая, малёха поправить только.

— Дядя Боря специально копал под туалет, а мы помогали.

— Дядя Боря?

Ага, кажется, мне сейчас расскажут про материного хахаля.

— Ну да, его мама попросила нам помочь. За бутылку.

За бутылку? Нет, не то. Хотя, одно другому не помеха. И бутылка, и хозяйка. Носки стирают-штопают. Неплохо мужик пристроился. Но нам такие вумные нах не нужны.

— И давно он вам помогает?

— А помнишь, тебя мама ещё в начале лета просила, а ты сказал, что только к осени можно начать копать, потому что земля мёрзлая? Вот ты уехал, а дядя Боря начал копать. Там и правда снег был и иней в яме, мы с Мишей каждый день бегали проверять, уже растаяло или нет.

— А когда дядя Боря снова придёт?

— Не знаю, может сегодня. Он вечером после работы приходит. Сначала ест, а потом копает немножко. А потом мы спать ложимся, а они с мамой играют.

— Играют? Во что?

— Это детям знать не положено. И мешать нельзя.

Охренеть! Игрок тут у нас завёлся. Пол-лета яму копает. Ну дядя Боря, погоди. Я тебя за яйца поймаю, мало не покажется.

— Так, а ты почему тут? Я тебе где велел сидеть? На крыльце. Брата караулить.

— Я тоже хочу ямку копать.

— Вдвоём тут негде. Да и копать тут нечего. Я сейчас быстро подровняю, а ты пока неси инструменты, и Мишу проверь заодно.

— А потом строить?

— Потом строить.

— А из чего? Дядя Боря обещал доски привезти, но ещё не привёз.

— Федька привёз.

— Мы у него возьмём?

— Точно! Ему они не нужны.

Натаскаю досок от Федьки и сварганю по-быстрому. Так, где-то я тут видел лопату. А, у парника. Потом я копал, а Танюха вилась вокруг мухой, старательно ровняла вынутый грунт, натащила мне кучу инструментов, но всё равно потом пришлось идти вместе в сарай, искать гвозди и прочие мелочи.

Сеструха ни на минуту не умолкала и продолжала разглашать военные тайны. Я был не против, мне любая информация жизненно необходима. Это как слушать фоном радио, и выхватывать из потока слов нужные сведения. Кстати, надо в доме радио включить, новости страны Советов мне тоже необходимы. Из Танюхиной болтовни я узнал, что к маме ходит и ещё один дядя, на этот раз Петя. Но этот только чай пьёт и разговаривает, а потом уходит. Два дяди между собой не пересекаются. Женихов, значит, полон двор, а хозяйство в загоне. Интересно, при мне тоже женихи были или это без меня мать пустилась во все тяжкие?

В перерыве мы сидели в прохладе дома, пили квас и чертили схему будущего сортира. Вот когда нужен гугл всемогущий. Туалетов мне строить не доводилось, вроде ничего сложного, а детали всё равно тянет подсмотреть. Как оборудовать яму, чего-то же в неё надо настелить? И для стульчака нужна седушка, где её взять? На просто дырку я не был согласен, спасибо, первого детства мне хватило. Петли какие-то ржавые валяются, погнутые, гвозди не лучше, эти свалены в кучу всех размеров и степеней погнутости. О шуруповёрте только остаётся мечтать. Короче, мне нужен строительный рынок, чтобы затариться как положено. Но его нет. И даже леруа нет. Придётся обходиться тем, что есть.

— Э, харэ тебе квасу! — остановил я девчонку после второго стакана. Его ещё немного настоять и готова брага.

Мишка проснулся, когда мы уже собирались таскать доски. Танюха всерьёз вознамерилась мне помогать и натянула верхонки, которые даже на мне болтаются, а её ручонки утонули по локоть.

— Где мои плавки? — завопил из спальни братец.

А где его плавки? Во я тупень, вывесил бы на солнце, давно высохли. А так надо новые найти. Млять, так и кормить его поди пора. И про кур мы забыли.

— Иди, найди ему труселя, а то что за парень без штанов, — отправил я девочку.

Танюха хихикнула, но пошла выполнять поручение.

Я поставил греться щи, заглянул в подпол: картоха-то есть? Картохи было негусто, всего с куль сморщенной и местами проросшей. Не хватит до урожая, однако, да я ещё лишний рот прибавился. Щей тоже до завтра не хватит, на меня не рассчитано было. Набросал в ведро клубней, на ужин пожарим. Интересно, молока где-то купить можно? И где в этом доме остальные скоропортящиеся припасы хранятся, холодильника-то нема.

Заспанный Мишка повёл носом и категорично сообщил, что суп не будет! Танюха тоже нерешительно сказала, что суп надоел, третий день едят. Так, бунт на корабле?Я в детстве не избалован был, но за последние годы привык к разнообразию жрачки. На третий день и я бы взбунтовался. Заглянул в кастрюлю. В принципе, если поднапрячься, я и в одного это одолею.

— Ну и ладно, мне больше достанется, — сообщил я.

— А нам что?

— Не знаю, — совершенно искренне пожал я плечами.

Холодильника нет, и непонятно, вообще-то в доме есть чего пожрать кроме супа?

— Хотим яичницу, — после краткого совещания сообщили мне.

Точняк! Куры же, их покормить надо было.

— Танька, бери метлу, пошли грабить петуха, — сообщил я. — И чего там надо курам дать, захвати.

Рейд на курятник начался спокойно, нас встретили как долгожданных гостей, пшёнку, которую Танька щедро швыряла во все стороны, заполошно подбирали и куры и петух.

— Иди, собирай урожай, — отправил я сеструху, пока все казались занятыми жрачкой.

И тут началось. Петух уставился недобрым взглядом на похитительницу потомства. Его склонённый гребень и борода наливались огнём джихада. И я понял, для чего нужна метла. Петуха было слишком много, чтобы просто отмахаться от него ногами. Он прыгал, лупил шпорами, махал орлиными крыльями и клевался как одержимый. Особо удачным взмахом метлы я поддал ему так, что он полетел примерно в направлении луны, но в итоге зацепился за забор, где и уселся, победоносно прокукарекав три раза. Я бдю, я победю. Сейчас посмотрим, кто быстрее — вы машете метлой или я крыльями. Вам ещё в дом возвращаться.

— Да ты охурмел, красавчик, в суп захотел? — потрясая метлой, заржал я.

Представил себя со стороны, в наши дни обязательно нашёлся бы папарацци, который заснял бы всю сцену из-за забора, и быть бы мне звездой ютьюба. Хорошо, что до нашей глухомани тырнеты пока не добрались. Проживём как-нибудь без них, и с Петькой сейчас договоримся.

— Да, Петя? Таня, ты где там пропала? Выходи.

Завидев Таньку с добычей, петух принял боевую стойку и слетел на неё как коршун. Но мы с метлой не зря были поставлены и сбили его на подлёте. Приземлившись на ноги, Петька бросился в наземное преследование, но Танька уже заскочила в дом и захлопнула дверь. Петух с видом победителя встряхнулся и пошёл топтать кур. На меня он перестал обращать внимание от слова совсем. Я от такого пренебрежения просто охренел. Это он на девчонку так реагирует или реально яйца пасёт?

Полдник вышел на славу. Дружно умяли почти полную сковородку яиц, я поднапрягся и доел суп. Работать уже было неохота. Но ходить в местные «удобства» хотелось ещё меньше, поэтому я быстро настроился на работу. Мотивация однако.

Радио хорошо поставленным знакомым голосом зачитывало сводки с полей, а потом принялось за сказы Бажова. Мои младшие сели слушать, вот реально, сели по табуреткам, попросили сделать громче и притихли.

— Таня, я пошёл, а ты глаз с него не спускай, слышишь? И не сиди без дела, чисти картошку.

На меня шикнули. Я выкрутил звук на ноль и повторил для непонятливых:

— Я пойду поработаю. Ты тут за старшую, поняла? Картошку почистить, с брата глаз не спускать, одного его не отпускай даже на крыльцо! И к бочкам ради бога не подпускай! Миша, слышал кто тут главный? Слушаться во всём.

Усиленно покивав, Таня дала честное слово, что будет следить за братиком. Братик обещал слушаться сестру. Идиллия.

За остатки вечера я натаскал досок к месту строительства. Те, что похуже — назначил в яму, напилил и даже сколотил в щиты. Завтра главное раму собрать. А обшить её досками — дело техники. Останется придумать что-то с сидушкой, и найти кусок толи на крышу. Ещё в бане пол подлатать и забор поправить…

Когда я понял, что распланировал себе досуг как минимум до конца лета, то понял, что пора в люльку. Что за странные мысли вообще бродят в моей голове? На кой мне это строительство сдалось? Я вообще не собирался задерживаться здесь дольше дня, ну двух. Да и вряд ли получится. А ну как батя завтра сорвётся в тайгу за расхитителями народного хозяйства? Что я выберу? Его или эту бедовую семью, оставшуюся без поддержки мужчины? То-то, Саня. Ты не Шведов, а Шарипов.

Поглядев на чумазых младшеньких, я вспомнил про мытьё ног. На баню уже нет ни сил ни запала. А, блин, грядки ещё поливать! Какого хрена, хоть бы шланги пробросили. Ладно, всё равно всем мыться, поэтому я поднял свою команду, выдал им по ведру воды и жестяной баночке из-под маринованных помидор и велел поливать под кусты огурцы и помидоры. Сам пробежался по дальним грядкам. В конце поливки все были мокрые и ещё более чумазые, поэтому я рассадил мелочь по тазам, выдал им мыло и велел мылиться, а я буду поливать сверху. Потом они дружно поливали меня теми самыми банками, и приговаривали, что я как цветочек.

После мытья я уже не выпускал их на улицу, а то опять учухаются. Завтра надо баню соорудить. Да блин, хоть пару досок туда бросить, не то сам же и провалюсь. И воду заказать, знать бы, как это у них делается. И пора уже заняться своими делами, поэтому матушка не отвертится от разговора о женихах. Замуж её, срочно замуж!

В доме внезапно пахло жареной картошкой, и я подумал сперва, что это глюки от голода. Но нет, нас ждала сковорода ещё горячей жарёхи на сале, а Таня сообщила, что приходила соседка, которая иногда присматривает за ними, когда мама подолгу на смене. Она очень хотела посмотреть на меня, но торопилась доить корову, поэтому обещала прийти завтра. Наверное, мозги промыть хотела. Но спасибо, завтра мой черёд всем мозги мыть. Я понимаю, посёлок, и времена нынче не наши изобильные, а расцвет социализма, но так жить нельзя. Просто нельзя. Не хватает денег, поэтому ты полощешься на трёх работах? Учись, женись, делай что-то, чтобы стало лучше. У тебя в хозяйстве полный развал? Так нахрена тебе это хозяйство? Забей на него, у тебя освободится масса времени, которое потрать с пользой — опять же иди учись на специальность, где платят больше. Уезжай нахрен из этого посёлка, перебирайся в город. Но нет, мы будем тянуть лямку из последних сил, и еле сводить концы с концами.

В общем, ударный труд во благо народа пробудил во мне жажду крови. Мышцы ныли с непривычки, а злые мысли просились наружу.

Завтра, всё завтра.

Глава 10

Утро началось с душераздирающих воплей петуха. Да заткнёшься ты наконец?

На кухне гремела посуда, не иначе мать вернулась. Да, на мытьё меня вчера не хватило, потому что, сцука, это ж надо воду принести, согреть и мыть в тазу. И фэйри мне не дали, только кусок хозяйственного мыла и тряпочку не первой свежести. И сковородка нифига не с антипригарным покрытием, обыкновенный чугуний. Поэтому я сказал про себя данунах, залил прижарку водой и завалился спать.

Попытка вскочить привела к болевому спазму. Перетрудил вчера мышцы. Оно полезно, конечно, но до чего тяжко быть дрищом. Спустив ноги, наступил на кубики. Так, кто-то сегодня огребёт люлей и займётся уборкой. А я-то думал в прошлой жизни, почему не обзавёлся потомством? Вот по этому самому. Одного вчерашнего дня достаточно, чтобы отбить всякое желание размножаться. Выкопав из общей кучи свои треники и футболку, поплёлся на кухню. Упустить матушку не хотелось.

— Уже проснулся? Чего так рано? — улыбнулась она, потрепав мои лохмы.

— Поговорить надо. Кстати, мне бы постричься.

— Давай подровняю вечером.

— Нет, мне по нормальному, модельную стрижку.

— Тётю Дусю попросить разве? — озадачилась она.

— А по-другому никак?

— К парикмахеру пойдёшь? — изумилась мать.

— Хотелось бы.

— Ну сходи в КБО.

— А деньги у нас есть?

— А что, не заработал? С Федькой-то выходит зря пропадал?

А ты язва, мать! Ну так я тоже язвить умею.

— Кстати, он приходил, чего говорил? — пропустил я шпильку мимо ушей.

— С чего ты взял, что он был? — насторожилась она.

— Да так, схрон у него под топчаном пустой, в спешке даже не закрыл толком, вот и подумал...

— Был, вчера ночью. Сволочь. Сам сбежал, а тебя бросил. Денег дал, на адвоката, говорит. Повязали, мол, тебя наверняка. А ты, дядя Федя, дядя Федя. Сволочь он. Брата сгубил, и тебя под статью чуть не подвёл.

А не любит мать Федьку, ох, не любит. Вычёркиваем его из женихов.

— Ты уж сходи добром к участковому, он обещал, что походатайствует.

Ой, недоговариваешь ты, мать. В глаза смотреть избегаешь. Что-то ещё с Федькой было.

— С Шариповым разберусь, обещаю. Федька точно ничего больше не говорил? Это может мне помочь при следствии.

— Ну...

— Чего ну?

— Он ещё золото давал.

— Так.

— Я отказывалась, но он сказал, это твой заработок, и, если тебя посадят, хоть младшим подмога будет.

— Так. Давай его сюда.

— Сдурел? Я не совсем оглашенная, дома его держать. Закопала от греха.

— И куда же ты его девать будешь?

— Говорят, Савелиха берёт, — неохотно начала она. — Не за полную цену, конечно, но хоть так.

Я скрестил руки на столе и молча смотрел на мать. Заёрзала. Женщина, у тебя ум вообще есть? Сын под следствием, брат мужа в бегах, а ты золотишком приторговывать собралась?

— И вообще, говорят, скоро пункт приёма вольноприносительского золота откроют, чтобы люди без опаски могли сдавать. Легально. У всех же понемножку да припрятано.

— Замуж тебе надо, — сообщил я, наблюдая, как мать краснеет. — Хозяина в дом и трезвый ум в семью. Чтобы даже мыслей таких не возникало.

— Чего ты удумал? Какой ещё замуж?

— Ты мне скажи лучше, какой из приходящих дядь предпочтительней? Дядя Боря или дядя Петя? Дядя Петя с его чаепитиями как-то приличней выглядит. Но какого лешего при двух мужиках ничего по хозяйству-то не делается?

— Сын! Не смей! — прогрохотало на нижних грудных нотах.

О, вот теперь вижу, чего мужики к тебе похаживают. В гневе ты прямо красавица. Или думала, что дети ничего не видят и ни с кем об увиденном не говорят? Да такая тараторка как Танька уже всем подругам поди разнесла про твоих дядь, а те, не меньшие тараторки, своим сёстрам и матерям. А потом удивляться будешь, откуда это слухи берутся? Ну так конспирацию надо соблюдать или уж выходить замуж и миловаться на законных основаниях. Мне второе выгоднее, ясен пень, потому и топить буду за этот вариант.

— Что, сын? Разве я сказал хоть слово неправды? Мужики — ходят, хозяйство — разваливается.

— А, так это я виновата в том, что хозяйство разваливается? А не я ли весь язык смозолила, когда сына просила этим заняться? Значит, я виновата в том, что сын вырос бездельником, да ещё смеет указывать матери, кого в дом водить?! А может, меня и впрямь замуж зовут? А я возьму и соглашусь!

Вот это тон! Вот это можно наморозить тонну льда. Никакого холодильника не надо. Прямо моя бывшая жена, та тоже умела эдак заткнуть всякого. Увы матушке, я это всё проходил в прошлой жизни и выработал иммунитет.

— Мам, так разве я против? Выходи на здоровье. Только определись поскорее, а то ведь разговоры пойдут, ты сплетников не знаешь, что ли? И пожалуйста, по уму выбирай. Этот Боря, который яму месяц копает, ну прости, даже не смешно.

— Да ты на себя посмотри!

— Уже посмотрел вчера. Я тебе туалет, конечно, построю, а всё остальное вряд ли успею до отъезда.

— Какого отъезда? — испугалась она.

— Поступать буду. Хочу учиться.

Немая сцена. Видимо, ляпнул что-то совсем несовместимое с ранним Сашей Шведовым.

— Как, учиться? На кого?

— Как люди учатся? Да вон хоть на драгёра или геолога.

— Саша, ты болен? У тебя сотрясение?

— А просто я не могу захотеть учиться? На меня Шарипов повлиял, хороший мужик, пример для подражания.

— И как же ты собираешься поступать без аттестата? Когда мать тебе говорила, иди и извиняйся перед учителями, ты мне что ответил?

Так, вот это удар ниже пояса. Говнюк не получил аттестат из-за конфликта с учителями? Ну чего-то подобного и следовало ожидать.

— Тогда он мне был не нужен. Вот теперь схожу да извинюсь.

— Перед Ниной Кондратьевной тоже? Да она тебя на порог не пустит после твоей выходки.

То есть экзамены я сдал? А аттестат не получил из-за придури? Плохо, но не смертельно. Хуже было бы, если бы экзамены не сдал. Потому что сдать я их не смогу, а извиниться могу. Честно, искренне и от всей души. Вот с Нины Кондратьевны и начну, кто там она, завуч, класснуха, не суть. И вообще, у меня шикарное оправдание есть — по голове стукнули, не помню, что там случилось, а вообще я со всей душой. Если хотите, в милиции спросите, участковый подтвердит.

— Посмотрим. Не парься, это моя забота. Я получу аттестат и поеду поступать.

— Куда ты поедешь? Сначала с милицией разберись. А то как бы в другое место не пришлось поехать. Не столь отдалённое.

— Я уже сказал — сегодня иду к Шарипову. Потом в школу за аттестатом. И как только всё решится, еду в Иркутск.

— В Иркутск? — ахнула мать. — Это на какие же деньги, позволь спросить?

— На Федькины. Он их мне на адвоката дал? Ну так вместо адвоката я лучше учиться поеду.

— Никуда ты не поедешь! Тебя нельзя отпускать в город, ты там натворишь дел!

— Предпочитаешь, чтобы я тихо-мирно сидел в тюрьме?

— Саша! Что с тобой случилось? Я тебя вообще не узнаю!

О, знакомые истеричные нотки, сейчас опять рыдать будет.

— Ну чего ты? Я же просто хочу изменить жизнь к лучшему. И твою тоже. Ты прости меня за то, что было раньше. Обещаю, отныне всё будет по-другому.

Всё, поток в три ручья. И мелких нет под рукой, придётся самому. И обнимать, и утешать. Давай, Шарипов, побудь немного приличным сыном и жилеткой для материнских слёз. И ни салфетки, ни бумажных носовых платков. Да и обычных нет.

— Мама, хватит слёзы лить. Каша горит.

О, и всего-то делов. Надо было сразу сказать, и не промок бы. Мать побежала спасать завтрак, а я менять майку.

— Так ты меня познакомишь со своими женихами? — коварно поинтересовался я, чтобы закрепить успех и получил полотенцем по шее. Зато не ревёт.

— Не лезь в дела взрослых! Без тебя разберусь.

— Ну смотри, тебе с этим человеком жить. Туалет я конечно дострою, а остальное могу и не успеть. Тебе бы поменьше работать и отдыхать побольше. И детей одних не оставлять. Они тут творят, что хотят. Вчера Мишка свалился в бочку, воды нахлебался, напугал всех, ревел потом, как медведь, еле успокоил.

Я выдал облегчённую версию вчерашнего происшествия. О том, что пацан утонул бы, не окажись я рядом, говорить не стал. Пусть сама сделает выводы.

— Со спичками играют, не спалили бы чего.

— Ну а ты на что?

— Так я уеду скоро, опять одни останетесь. Я же про вас беспокоюсь.

— А если беспокоишься, так и не езди. Работа есть, не надо никаких институтов, всему обучат.

Так, не хочет маман меня отпускать. Ну мне её разрешение-то не особо требуется, а деньги всё же нужны. Хотя бы на минималках. Не к Савелихе же с дедовым кладом идти. Тем более, с ним пока неясно.

Я обещал подумать и ушёл в комнату — поискать какую-то одёжку поприличней. И паспорт не забыть забрать. Моё барахло предсказуемо было упихнуто в угол, удалось найти рубашку с коротким рукавом и тёмно-синие брюки, почти не испорченные модой. Из школьных перешиты, что ли. Мятое всё. Будем надеяться с дороги не столкнут.

Радио сыграло «Подмосковные вечера». Восемь утра. Бодрый голос объявил гимнастику. После вчерашнего ударного труда всё болело, но пожалуй зарядку сделать надо. Махи руками, активнее, товарищи. Ноги на ширине плеч, выполняем наклоны. Мать один раз заглянула в комнату, покачала головой и вышла. Зато мелкие подтянулись на бодрую музыку и пристроились рядом. Уберите их от меня, а? Это же ржака. Невозможно спокойно наблюдать за их ужимками и старательно высунутым языком брата. Потрепав их по макушкам, ушёл плескаться и порошочком зубы чистить. И в сортир, глаза бы мои его не видели. Надо срочно новый строить. Сходил к стройке, посчитал доски. Ещё нужны.

Пойду-ка я ещё разок гляну на Федькин участок и на непонятный клад в фундаменте. Совершенно точно там что-то лежит, но это не несметные богатства. Может, это монета, которую при закладке положили по традиции? Вообще, монеты под угол первого венца клали и вряд ли золотые, но кто знает, вдруг обычай изменился.

— Саша! Саша, сбегай за хлебом. Хлеба нет совсем.

— Да блин, Таньку отправить нельзя? Тут же рядом?

— Она мне помогает.

— Иду.

Я подхватил пару досок, чтобы видели, что я не просто так околачиваюсь на дядькином участке.

— Сходи, сынок. Она с тётей Катей не поладила, боится теперь.

— Деньги где?

— Как обычно, в буфете лежат.

— Тут только мелочь какая-то.

— А тебе сколько надо? Трёшку? На булку должно хватить.

Ах да. У нас же развитой социализм, тут и копейки есть. И булка хлеба двадцать четыре копейки стоит. У меня аж тридцать одна, ещё на сдобу хватит. Почему-то жутко захотелось купить на эти копейки что-нибудь ещё. Вспомнить счастливые времена, когда за сданные бутылки нам по двенадцать, а позже и двадцать копеек давали. И мы их ходили собирать по деревне и на свалку, потом отмачивали в оцинкованной ванне и мыли ёршиком. Ящик наберёшь — четыре рубля в кармане. Настоящий богач, хоть булку, хоть лимонад, монпансье или маленькую шоколадку. Пистонов прикупить или положить в копилку. Я так на фотоаппарат «Смена» накопил.

А если не намыл бутылок, то можно в орлянку выиграть. Иной раз копейку нашёл на улице, а выиграл за десять минут рубль. Бывало и наоборот, конечно, но азарт от проигрышей никуда не девался.

Оделся, мать успела погладить рубашку с брюками. А на ноги что, не кирзачи же. По любому должна быть какая-то летняя обувь.

— Мам, ты куда мою обувь девала?

— Ой, сынок, нацепи боты, да сбегай, наряжаешься как на праздник. Рубашку я тебе для милиции приготовила, футболку бы накинул.

— Они все мятые. Так обувь где?

— Кеды в кладовке валяются, найдёшь-нет? Только они грязные, ты их как бросил, так и лежат.

Кладовка, это у нас на веранде, я вчера мельком заглядывал. Крупы в мешках, деревянный ларь с мукой, консервы на полках. И барахло конечно, куда без него. Зимняя одежда, обувь, шкуры оленьи. Кеды валялись под лавкой, подошвы в засохшей грязи. Пришлось идти на улицу, хлопать друг об дружку.

До хлебного оказалось минуты три ходьбы неспешным шагом, пришёл к закрытым дверям. Ну какого хрена! За мной тут же подошла бабка с авоськой, заняла очередь, неодобрительно глядя на опередившего её юнца. Значит, сейчас откроется.

— Подскажите, сколько времени? — спросил я.

Надо часами будет обзавестись. При наличии мобильных они превратились в модный аксессуар и показатель статуса, а теперь снова стали насущной необходимостью.

— А здороваться так и не научился, — цокнула она языком.

— Здрассьте, — спохватился я.

В деревне же принято со всеми здороваться, даже если не очень знаком.

— Здрасьте-здрасьте. Что, добегалси? Под конвоем домой привели? Говорила я мамке твоей, пороть тебя надо как сидорову козу. Вот, поглядите на результат. Позор-то какой.

Я бы послал бабку, но вовремя вспомнил, что я теперь комсомолец и просто хороший советский парень. Поэтому я лучезарно улыбнулся и оттёр мадам от дверей, к которым она бочком-бочком пробиралась вперёд меня. А тут как раз и щёлкнула задвижка изнутри.

— Здрасте, — кивнул я продавцу в белом фартуке и крахмальном чепце.

Прошёл внутрь. Пока я соображал, как тут всё устроено, поскольку полки с хлебом были в свободном доступе, а касса за стойкой с другой стороны, злыдня налетела на свежие буханки и начала их щупать одну за другой. Прямо рукой. Я выбрал булку, до которой она пока не дотянулась и вопросительно посмотрел на продавца.

— Одну берёшь? Ну подходи, чего как неродной? Ты давно вернулся?

— Вчера.

Продавец брякнула гирьку на весы, пощёлкала деревянными косточками счётов.

— Тридцать две копейки.

— Тридцать две? Почему столько? — пытался я понять. Ну я же точно помню!

— Кило, сто пятьдесят. Двадцать восемь копеек за килограмм. Посчитай сам.

— А… да, понял, извините. Можно я другую булку возьму, поменьше?

Было капец стыдно. Пришёл богач, полмагазина собирался скупить. Кто же знал, что тут по-другому считают.

— Много не хватает?

— Одной копейки.

— Ерунда, занесёшь потом.

— Спасибо, — поблагодарил я и свалил скорее от греха.

Не, Саня, надо баблом обзаводиться. Много, конечно, не нашикуешь, не те времена, но из-за копейки краснеть как-то стрёмно. Может, зря я самородок отдал? Глядишь, продал бы какой-нибудь Савелихе, был бы при деньгах.

— Саша! Санька! — окликнул меня женский голос, едва я отошёл от хлебного.

Вдоль по улице ко мне бежала девушка. Прямо бегом. На каблуках. Красная сумочка болтается, грудь задорно подпрыгивает, клёши развеваются. Ого, ты кто, красота?

— Саня, — выдохнула она и не сбавляя темпа схватила за руку и потащила в кусты.Среди зелени она кинулась обниматься и целовать меня. Ещё чуть-чуть, и раздеваться бы начала.

— Стой! Стой! Ты что творишь? — отодвинул я её.

Я же весь в этой красной помаде буду.

Мимо кто-то шёл, поэтому она затихла, чтобы не спалиться. Кусты-то так себе, жиденькие.

— А мне сказали, тебя под арестом привезли. Пацаны вчера приходили, тебя дома не было, мы решили, что ты в кутузке.

Пацаны приходили? Никого не видел. Наверное, я где-нибудь в яме сидел. Сдалась бы мне эта школота. Ну и ты, красота, тоже не в моём вкусе, спасибо за поцелуи, конечно, но мы должны расстаться. Помаду теперь стирать, и платка опять нет.

— Извини, мне надо домой, — потряс я буханкой хлеба и полез из зарослей наружу.

— Ты что? Случилось чего? — захлопала она ресницами. Боевая раскраска угрожающе скривилась. — Саша! Ты со мной разговаривать не хочешь? Думаешь, это я милицию навела?

— Нет, — ответил я сразу на все её вопросы. Не случилось, не хочу, не думаю. — Мне некогда, в участок вызывают.

Девочка охнула, зажав ладонью рот, но преследование не прекратила.

— Саша, Саша, это точно не я, и из наших никто тебя не сдавал.

— Ага, — буркнул я, подходя к своему забору.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Пока.

— Ну ты на танцы придёшь сегодня?

У них ещё и танцы. Но мне вообще не до них. Я прошёл за калитку, больше не оглядываясь. Топай, детка, домой.

Глава 11

— Дети, у меня чудесная новость, — торжественно провозгласила мать за столом. — Подошла моя очередь на телевизор. Говорят, уже завезли, с той недели выкупать можно.

— Нам телевизор привезут? Ура! — завизжали младшие.

— Вот дура, — от души ответил я. — Лучше бы холодильник купила.

— Что ты говоришь, Саша? Дети, не орите, не слышно ничего.

— Говорю, холодильник нужнее.

— Зачем? Ледник есть. А телевизор все хотят. Ты же первый просил.

— А деньги?

— Я хотела из тех взять… ну ты понимаешь.

Понимаю. Денежки самим нужны. Тема золота прямо становится актуальной, иначе мне не на что будет свалить отсюда подальше. Спрошу-ка я у бати, что говорит закон о вольноприносительском золоте. Очень мне хочется обогатить родину, и самому подзаработать.

— Саня! Швед!

Под окном свистнули и метко запустили в стекло мелкий камешек.

— Тут как тут! Не вздумай выходить! — погрозила мне мать. Как будто я уже бегу и галоши теряю.

В калитку постучали, и пёс залился лаем, сигналя о нежданных гостях.

— Я сейчас им всё скажу, дружкам твоим. Не успел приехать, уже под дверью.

— Валяй, разрешаю им сказать, что меня нет. Я умер, — великодушно махнул я рукой.

— Тьфу-тьфу! Что ты такое говоришь? Умер.

Увы, мать, так и есть. Твой драгоценный Саша, от которого тебе одни беды и нервы, скончался где-то у подножия Патомского кратера. И мне его, если честно, совсем не жаль. И дружки его, как и подружки, пусть лесом идут. Мне к бате пора. Десятый час вовсю, поди на работе заждался. Как бы не удумал чего без меня. Глаз да глаз за ним нужен.

— Идите-идите. Не выйдет Саня, занят он, — громко возглашала матушка.

— Тёть Аля, нам на пять минуточек. Два слова буквально.

— Не выйдет, кому сказано!

Что-то вы, люди, которых я не знаю, уже напрягать начали. Все чего-то от меня хотят.

Когда я вышел за ограду, пацаны были уже в конце улицы. Меня они заметили, но я махнул им, чтобы валили по своим делам.

Участок милиции располагался в деревянном здании с решётками на окнах. Надеюсь, батя уже на месте. Внутри меня ждал скучный казённый интерьер, который оживлял бюст Дзержинского на столе и портрет Брежнева на стене. Вышарканные полы, стены, покрашенные синей краской, белые занавески на окнах. Стол обычный, даже в наши дни такие иногда встречаются где-нибудь в глуши. Сейф с торчащим ключом в скважине. Карта района — ценная вещь, кстати. Выцветшие плакаты, вымпел, графики какие-то.

— Опаздываешь, — буднично прокомментировал он моё явление. — Думал, идти за тобой придётся. Садись.

— У меня насыщенная семейная жизнь.

— Вот как? Амнезия не прошла?

— У меня нет амнезии, сколько ещё раз это повторить? У меня тело пацана, который всех вокруг достал, и сознание взрослого человека, который плохо ориентируется в окружающих реалиях.

— Чего не в духе?

— Тебе по пунктам? Записывай. Вчера чуть не утонул мой брат. Не будь меня дома, он утонул бы. В бочке. Так случилось в моём детстве. Я с ним ходил в одну группу, с Мишей Шведовым, правильно? И вспомнил об этом случае вчера, когда он весь синюшный у меня на руках откашливал воду из лёгких. Ты посадил его старшего брата. Меня. В итоге, родственники вынудили мою мать сбежать из района. Вот тебе первая вероятная причина твоей гибели. А вот вторая. Вчера ночью к моей матери приходил Федька. Оставил денег на адвоката и забрал из тайника что-то, подозреваю, что оружие и драгметалл. Был зол, матерился. Сказал, надо пересидеть. Где, не знаю. В хозяйстве у матери развал, и на старшего сына у неё большие виды. Меня это не устраивает. Я уеду, как только разрулю ситуацию с тобой. В связи с этим меня беспокоит ряд вопросов. Деньги. Аттестат. Бестолковая мать и двое её детей, которых она оставляет одних, когда работает чуть ли не круглосуточно. Сюда же до кучи женихи, о которых мне рассказали мои младшие. Если есть возможность, я бы хотел о них что-то узнать, если хоть один приличный человек, выдать её замуж. Дальше, о деньгах: у меня нет своих накоплений, и мне не на что жить, если я захочу уехать. А я захочу. Что говорит законодательство о вольноприносительском золоте? Пока это единственное, что я умею и чем могу зарабатывать. Погоди, доскажу. Мне нужно получить аттестат. Мой, так сказать, предшественник в этом теле не получил аттестат из-за некого конфликта с учителями. В чём его суть, я не знаю, готов принести извинения и что ещё понадобится, чтобы получить документ. Нина Кондратьевна — это кто? Учитель?

— Завхоз.

— По словам матери, начинать нужно с неё, что-то я там ей сделал, что она смертельно обижена. Как быть, если я даже не знаю, как она выглядит и где живёт?

— Всё?

— Меня достали все эти люди, которых я не знаю, но которые или злорадствуют, или сочувствуют и ждут от меня какой-то реакции. Теперь всё — по моим делам. По твоим разговор отдельный.

— Начнём с последнего. Тут я вряд ли помогу, разве что официально объявить у тебя потерю памяти. Но это вызовет как бы не больше разговоров и внимания тебе только прибавит. Это маленький посёлок, Саша, и всё необычное вызывает интерес. Есть ряд кумушек, которые разносят сплетни в момент. Боремся-боремся, всё без толку. Но я бы попросил тебя потерпеть и подыграть мне. Половина жителей знает, что я охочусь на копачей. Откуда — не спрашивай. Спасибо добрым людям. Вчера я привёз тебя домой. Будь уверен, весть об этом уже полетела по посёлку.

— Чего там быть, мне об этом два человека с утра сказали прямым текстом. Какая-то бабка в хлебном и крашеная подружка бывшего хозяина тела. Целоваться лезла. Это допустимо вообще у комсомольцев?

— С подружками разбирайся сам. Но пока не распространяйся, что ты мне помогаешь. Вдруг при тебе кто-то поделится информацией, для меня любое слово на вес золота. Договорились? А позже мы тебя полностью реабилитируем в глазах общественности. И с аттестатом поможем. Я лично попрошу директора выдать тебе документ. Мы с ней в хороших отношениях. Извиниться конечно придётся, я выясню, что ты там натворил, но ко мне никто не обращался, значит без криминала обошлось.

— Договорились. А с золотом что?

— Золотишко, значит, не всё было?

— Да брось ты. Как мне матушка заявила, тут у всех хоть по чуть-чуть, да припрятано. Все ждут открытия кассы по скупке вольноприносительского золота.

— У вас тоже припрятано?

— Федька принёс. Типа мой заработок. Я пока не видел, сколько там, самому интересно. Мать где-то прячет. Но найду. И какой-то мифический дедов клад. Если он существует, я его тоже найду.

— Поищи. Заодно Боцма́новский можешь поискать, и Романовский. Их все ищут время от времени. Только учти, что укрывательство клада от государства карается по всей строгости закона — от двух лет и до высшей меры. В зависимости от суммы, на которую он будет оценён экспертами гохрана. Гражданину же, добровольно сдавшему клад, полагается вознаграждение в размере…

— …двадцати пяти процентов от его стоимости. Это все знают. А если клад состоит из золота россыпью и самородков? Есть подозрение, что местные клады окажутся из этой категории.

— Ты всерьёз полагаешь, что ко мне каждый день носят клады и самородки? Может у вас там, — махнул он головой в пространство, — и носят, а у меня это первый случай в практике. И я сам голову ломаю, как мне это дело оформить так, чтобы нам с тобой не прилетело потом. Как раз рапорт пишу.

— Значит, не видать мне вознаграждения в четверть стоимости?

— Ну почему не видать? Главное, по уму оформить. Тут спешка ни к чему. Чаю хочешь?

— Не откажусь.

— Тогда сходи, водички набери, бак у входа стоит.

— Сплошная эксплуатация детского труда. Дома маман меня гоняет, теперь вот отец родной. А мне между прочим ещё и семнадцати нет, как выяснилось.

— Это твой сыновний долг — родителям в старости воды принести.

— Да я старше тебя. Кто кому тут воды должен приносить, ещё вопрос.

— А батька всё равно я, — рассмеялся отец. — Ладно, шутки в сторону. Выкладывай, что твоя агентура доносит?

— Которая?

— Начнём с Федьки. Во сколько появился, когда и куда ушёл? Что с собой было? Упоминал ли места предполагаемой дислокации или кого-то, с кем связь держать можно, например.

— Ну и вопросики. Сестра, Таня мне только сказала, что он приходил ночью, говорил много плохих слов и отдал нам свой домик и огород для присмотра, потому что не уверен, вернётся ли вообще. А мать его сильно недолюбливает и вряд ли собирается с ним связь держать. Тебе бы с ней переговорить, она-то явно больше знает.

— Негусто. С Альбиной Сергеевной я переговорю, конечно. А ты всё же пообщайся с приятелями, особенно теми, кто сочувствует твоим проблемам с милицией. Особенно с девушками. Они поговорить любят с теми, кто готов слушать.

— Ещё забыл. Некую Савелиху знаешь?

— Есть такая.

— Скупщица.

— Чего?

— Очевидно, золота. Может и ещё чего.

— Савелиха, значит, — задумался отец. — Эх, Налымова нет. Так, посиди минутку, я сейчас.

Батя выскочил из дверей, мелькнул в окне, и порысил к двухэтажке. Там он постучал в окно первого этажа, коротко переговорил с выглянувшей девочкой и вернулся обратно.

— Эх, Шарипов, Шарипов, Жеглова на тебя нет, — покосился я на сейф с ключом. — А вдруг я всё-таки преступник? И сопру сейчас ценные улики или переснимаю на шпионскую камеру секретные документы.

Чайник закипел одновременно с вошедшим батей.

— Готов. Неси стаканы, — велел он, вытряхивая старую заварку из ситечка.

О! У нас такое было, мы его птеродактилем звали за пасть, в которую сыпали заварку и полоскали потом в кипятке. Может это даже оно и есть.

— Это тот самый птеродактиль, который потом у нас дома жил? — ляпнул я и сообразил, что «потом», это после батиной смерти и нашего переезда.

— Дома такое же, я их сразу два купил. Очень уж понравились.

Стаканы с кипятком предусмотрительно стояли в подстаканниках, а к чаю были медовые пряники в глазури. И это были те самые пряники, которые я так ни разу не смог купить в наше время — с явным медовым привкусом и белой корочкой, где глазурь была вкусной и много.

— Сто лет таких пряников не ел, — зажмурился я от удовольствия.

— А у вас с чем чай пьют?

— Ой, чего только у нас нет. Любых вкусов, форм и расцветок. Всё есть, кроме натуральных продуктов. Сплошная химия.

— Ох, Александр, не договариваешь ты о своём мире.

— Не договариваю. Надо дозированно информацию выдавать, а то как бы не сплохело тебе от такого будущего.

— Ладно, едем дальше. С какого ты момента себя помнишь?

— Вообще или…

— В этом теле.

— С кратера. Я там накануне попал под странную грозу. Пришёл в себя утром, и уже вот такой. Кстати…

— Погоди, дату давай определим. Это может быть важно.

— Так, сегодня у нас какое?

— Четырнадцатое.

— А это было, один, два, три… неделю назад, ничего себе. Получается, восьмого.

— Если неделю, то седьмого.

— Мы с тобой десятого встретились. А к геологам я попал восьмого.

— Значит, восьмого Саша Шведов оказался на кратере и что-то там произошло? А почему ты решил, что он умер? Вдруг вы, ну не знаю, обменялись телами? Или ты просто в него превратился.

— Это и есть моё кстати. Я видел своё тело, оно лежит у подножия этого чёртова кратера.

— Точно видел, что это твоё тело? Может, просто похоже?

— Может, сейчас у меня глюки, и всю эту неделю глюки. А тело я видел.

— Причина смерти? Следы насилия может? Раны?

— Какие следы? Я там испугался до усрачки, сломя голову бежал.

— Это плохо. Но если всё так, то тело там и лежит?

— Думаю, да.

— Приметы?

— Тела? Особую примету на заднице ты знаешь. Одет. Костюм-энцефалитка.У нас клещей развелось тучи, поэтому выпускают походную одежду, которая закрывает те места, куда может присосаться клещ. У меня это был костюм — штаны с курткой защитного цвета, на молнии, куча карманов, все дела. Отличная вещь! На ногах серые кроссовки «Рибок». Нижнее бельё надо? Надо, да?

Ну. Трусы-боксеры чёрные с белой резинкой. Футболка тоже чёрная, с принтом группы «Кино». Носки с коноплёй.

— С чем?

— Ну, изображение конопли там, и мужики бородатые с автоматами, типа наркоторговцы. Не спрашивай, что это значит. Просто прикол. Между прочим, это мама их мне подарила, подумала, какие-то узоры. Что ещё. А, карабин Сайга, двенадцатизарядный. Одного патрона в магазине не хватает, я стрелял в воздух, когда мужиков потерял из виду и они перестали отзываться.

— Неплохо. А внешность?

— Мужчина в полном расцвете сил. Шучу. Рост сто семьдесят семь. Стрижка короткая, волосы с проседью, на висках особенно. А что ещё?

— Комплекция. Портрет опиши. Тип лица, нос, глаза.

— Блин, как себя описывать. Тип фигуры, ну такой, плотный, не толстый, но и худым не назовёшь. Примерно как ты, плюс килограмм десять-пятнадцать. Глаза серые, как у тебя, а так…

— На меня похож?

— Да вроде не очень. Я постарше всё же. С другой стороны, как ты через двадцать лет будешь выглядеть, кто знает. На маму больше похож, мне многие говорили.

— Фоторобот составить сможешь?

— Свой портрет? Пожалуй, смогу. Мы с ним каждый день в зеркале встречались, уж за полвека запомнил, какое что.

— Значит, ты уверен, что твоё прежнее тело умерло?

— Да я его мёртвым видел! Чего ещё?.. Хотя кто знает.

— Ты всё-таки сомневаешься.

— Да не в том я сомневаюсь, а… чёрт. Не знаю я. Ты бы так попал, что бы думал?

— Я? Скорее всего, что сошёл с ума.

— Вот и я так думал. Да и сейчас не уверен. А бред всё не кончается. Ты вот живой. Сидишь рядом, чай прихлёбываешь, хитромудрые вопросы задаёшь. А я знаю, что через шесть дней ты должен уйти в тайгу за какой-то срочной надобностью… и всё. Это страшно, обрести давно потерянного отца и знать, что снова его можешь потерять.

— Профессия у меня такая — рисковать ради правого дела.

— Рисковать — это одно, а в жертву себя принести, заведомо зная, что на смерть идёшь — немножко другое, согласись. Так давай включим мозги и придумаем, как этого избежать. Может и придумаем, если сейчас на примете есть подозреваемые, так давай предотвратим преступление. Это тоже одна из задач правоохранительных органов, между прочим. Давай запишем всех подозреваемых и подумаем, как ликвидировать угрозу с их стороны.

— Панику отставить! Кто предупреждён — тот вооружён! Ты мне уже ценной информации накидал, что ещё знаешь — рассказывай.

— Вы Васю с вездеходом нашли? Та ещё гнида.

— Пропал. Геологи уже тревогу бьют, сами ищут.

— Вместе с машиной пропал?

— Да. Тайга большая, сам понимаешь, там не только вездеход, целый кратер найти не могут.

— В смысле? Патомский кратер? Я же точные координаты сообщил.

— Непонятная история. То гроза там такая, что не подлетишь, то туманом всё как молоком залито. Три раза уж пробовали, так и не добрались.

— А пешком?

— И пешком. Говорят, сугробов навалило в окрестностях и метель воет. Но дойдут, ты не бойся.

— Все живы-здоровы? Мужиков моих не встречали? Или других каких людей со странностями?

— Пока ничего. Как будут новости, сообщат. Остались твои знакомые с Нижнего Па́тома. Давай про них договорим, и я тебе выдам оперативное задание, да и сам покручусь, глядишь проясним что-то. Очень интересная цепочка получается.

— Какая?

— Сперва о Козлове с Горзиным. О чём ты с ними говорил?

— С Горзиным мы не говорили, только дрались. А Козлов спрашивал про Федьку и предупреждал, чтобы я молчал.

— О чём?

— А я знаю? Со мной кто-то постоянно хочет поговорить неизвестно о чём.

— Вот и пусть говорят. А ты слушай и на ус мотай. По гостям походи, вдруг где твой талант сработает, это нам будет большая подмога. Что ещё Козлов говорил?

— Ещё он по пьяни утверждал, что начальника участка скоро посадят за хищения золота вместе с поварихой Раечкой. Но при этом он не ворует. То есть, подставить его хотят. А он всё стесняется заявить, что у него золото с драги прут.

— Заявил уже. Налымов заставил.

— Тебе? И ты взял это дело? Но ведь это никак не уровень участкового.

— У участкового есть руководство, и ему лучше знать, какие дела кому поручать.

— Ну вот тебе ещё одна версия гибели. Я уверен, что у них там целая шайка. Начальник охраны сто пудов в деле. А судя по той россыпи, что я видел, несут там килограммами. Да тут надо госбезопасность подключать.

— Саша! Не лезь ты в это дело.

— Это ты не лезь в это дело! Руководству рапорт подай, пусть разбираются, не знаю, канал утечки ищут, скупщиков ловят.

— Не сомневайся, ищут, ловят. Каждый на своём месте. Как и я. Давай закругляться. У меня ещё дел куча, да и тебе пора. Вот схема посёлка, как ты просил. И помни о моей просьбе, не шарахайся от дружков, наоборот, войди в контакт, если что заподозрят, вали всё на больную голову.

Глава 12

— Шведов! Ну-ка подойди! — окликнул меня строгий девичий голос на улице.

Я оглянулся. Неподалёку стояли парень с девушкой примерно моего возраста. Серьёзные лица, одеты без особого шика, но чисто и как-то официально. Эти точно не хулиганят и с копачами не связаны. Комсомольский актив?

Девушка, окликнувшая меня, смотрела с таким вызовом, что я невольно улыбнулся. Да меня, похоже, собрались песочить.

— Что ты лыбишься, Шведов.

— Привет, — ещё сильнее разулыбался я.

Надо же, здесь есть приличные люди. И такие симпатичные девушки с огромными синими глазами. А ведь наверное я её знал и раньше, однако обжимался с той рыжей раскрашенной матрёшкой. Ну и дурак ты был, Саня Шведов, и вкусы у тебя дурацкие.

— Весело тебе? Самому не противно? Ты подвёл товарищей! Да ты же себя в первую очередь подвёл!

Между тем, вперёд выступил белобрысый парень в очках и с комсомольским значком на груди.

— Соня, погоди. Шведов, сегодня на собрании будет разбираться твоё дело. В семнадцать в актовом зале клуба. Чтобы явился без опозданий. Иначе исключим тебя без всякого сомнения. Ясно?

— Яснее ясного.

— А мы за тебя поручились. Эх, ты! — презрительно сообщила синеокая красавица.

Прелестно. Это когда-нибудь закончится? Мне перестанет прилетать по голове за чужие грехи?

Обидно, что первая девчонка, которая мне глянулась, меня уже ненавидит.

— Здравствуйте, ребята, — раздался батин голос сзади.

— Здравствуйте, Дмитрий Прокопьевич.

— Уделите минуту, у меня к вам просьба. Александр, ты можешь идти.

Я заскочил домой за деньгами и побыстрее свалил, потому что матушка начала спрашивать о результатах беседы с участковым.

— Всё нормально, меня отпустили, — сообщил я, схватил протянутые смятые купюры, сунул авоську в карман с наказом на обратном пути затариться по списку.

Я шёл, уткнувшись в листок, пытаясь разобраться в схеме, где батя накидал примерный планчик посёлка и отметил на нём местонахождение основных объектов. Вроде мне туда.

Впереди решительно шагала синеокая Соня, и я пошёл за ней, откровенно любуясь стройными ножками в лёгких босоножках, простеньким ситцевым платьем, волнующе колышущимся над голыми коленками, длинной шеей, над которой прыгали задорные завитушки тёмно-русых волос. А нам по пути. Судя по батиному описанию, КБО находится по правой стороне самой длинной улицы посёлка.

— Не пропустишь. Это в тех краях единственное двухэтажное здание, — сообщил он на вопрос о парикмахерской.

Девушка оглянулась, увидела меня и гордо отвернулась, прибавив шаг. Я усмехнулся и тоже прибавил шаг. Поравнявшись, заглянул в её лицо.

— Ты зачем за мной идёшь? — сердито спросила она, резко остановившись.

— Я не за тобой, мне просто в эту сторону. А раз нам по пути, мы же можем идти вместе?— Нам с тобой не по пути, — сказала она, как отрезала. И перешла на другую сторону дороги.

— Мне в КБО, а тебе?

— В КБО? Зачем тебе туда? — подозрительно спросила она.

— Подстричься хочу.

— Ты издеваешься?

— Нет, почему?

— А по-моему, издеваешься. Что ты задумал?

— Да ничего я не думал.

— А с чего вдруг тебе идти стричься, когда тёти Вали нет, и я осталась единственным парикмахером?

— Бывает, — протянул я, соображая, сколько же ей лет. Я был уверен, что мы ровесники.

— Что бывает?

— Такие совпадения бывают. Ты парикмахер, я захотел подстричься. Что тут такого?

— От тебя можно ожидать, что угодно.

И такая искренняя обида была в её голосе, что мне жутко захотелось рассказать ей всю правду о себе, откреститься от чужого неблаговидного прошлого и предложить начать с чистого листа. Сто лет женщины не будили во мне таких светлых чувств. А этой девчонке удалось с двух слов, презрительно брошенных мне в лицо.

«Шарипов, старый ты пень, очнись! Ты же педофилией никогда не страдал. Она же мелкая совсем».

«Да иди ты, — ответил я сам себе. — Мне нынче лет, как ей, а может и меньше».

«Снаружи да, но в душе-то совсем не шестнадцать!»

«Э нет! Груз моих лет остался в прошлом, да и не чувствовал я себя никогда на свой полтинник. Так почему бы и не начать жизнь заново?»

Впереди показалось здание КБО и пропустить его действительно было непросто. Пожалуй, это местная архитектурная достопримечательность — единственное, замеченное мной, всё в деревянной резьбе.

Мы молча свернули к единственному подъезду, молча поднялись на второй этаж, поздоровавшись по пути с парой женщин из ателье. Соня отперла ключом дверь и сжав губы прошла в парикмахерскую. Я за ней, оглядывая интерьеры. Стены украшали обложки журнала «Советский экран» с фотографиями знакомых и незнакомых актрис. Судя по лицам и причёскам, коллекцию долго и тщательно подбирали не один год. У дальней стены стояла сушилка для волос, похожая на шлем космонавта, на столике ровной стопкой лежали журналы "Работница" и "Крестьянка" за последние годы. Зажимают нашего брата мужика. А где "Техника — молодёжи", "За рулём" или хоть "Вокруг света"?

— Садись, чего встал? — спросила Соня, уже облачившаяся в форменный халат. — Значит, стричь?

Девушка устрашающе пощёлкала ножницами, проверяя мою решимость.

— А ты точно умеешь? — покосился я на её насмешливое лицо.

— Умею, я курсы кончила в прошлом году.

— Тогда стриги! — махнул я рукой и уселся на стул перед зеркалом.

— Как, на самом деле? — растерялась она.

— Вот балда. Полчаса ей талдычу, что постричься пришёл, а она только глазами своими хлопает.

— И... сколько состригаем?

— Всё! С висков и на затылке под машинку можно, а сверху сантиметров пять оставь.

— Но, а...

— Ты будешь-нет делом заниматься?

Соня закусила губу и приступила к стрижке. Я наблюдал в зеркало за её серьёзным видом и любовался точёными чертами. Ну до чего же красивая.

— Скажи, пожалуйста, что сегодня товарищ старшина имел в виду? — не выдержала она, первой начав разговор.

— А что он имел в виду?

— Просил перенести собрание в интересах следствия.

— Ах это. Я не могу разглашать, сама понимаешь.

— Цену себе набиваешь?

— Нет, меня попросили молчать.

— Когда это тебя останавливало?

— Я решил измениться.

— Раньше надо было думать. Теперь это не поможет. Тебя твёрдо намерены исключить.

— За что?

— А сам не догадываешься?

— Нет.

— А мне только показалось, что ты серьёзен. А ты в своём репертуаре.

— Я серьёзен. Мне тут по голове прилетело, и я плохо некоторые моменты помню.

— Некоторые?

— Многие. Проще перечислить, что я помню. Представь теперь, меня кто ни встретит, начинает рассказывать, какой я такой-сякой. А я даже не помню, за что меня ругают.

— Не убедительно.

— Ну уж как есть. Вот тебя я вроде и не помню, а будто сто лет знакомы.

— Врёшь!

— Да не вру. Это и обидно. Я может перевоспитался наконец, как все хотели, а мне не верят. Говорю, поступать хочу, учиться — мать не верит. Шарипову хочу помочь — вроде верит, но с опаской. Ты вот тоже.

— Ты знаешь, я всегда готова помочь, если человеку нужно, но...

— Ну хочешь, я изменюсь?

— Хочу. Но уже не надеюсь.

— Почему? Смотри.

Я закрыл глаза, набрал воздуха в грудь, скорчил страшную рожу. Типа бесы из меня выходят. Под конец этой пантомимы рыкнул для убедительности и открыл глаза.

— Всё, готово.

Соня прыснула.

— Ты неисправим.

— Почему, уже исправился. Можешь проверить.

— Проверить? — закусила она губу. — Хорошо. Сейчас достригу и пойдём!

— Куда?

— Сейчас увидишь.

Соня закончила с моим оболваниванием, и я удовлетворённо рассматривал себя в зеркале. Вот теперь на человека стал похож.

— Нравится?

— Ага.

— А тебе идёт. С тебя сорок копеек.

Чуть дороже булки хлеба, офигеть. Когда это я за такие деньги в последний раз стригся?

— Держи, — протянул я рубль, получил сдачу, и мы пошли вниз.

Девушка привела меня в помещение непонятного назначения. Склад сломанной мебели?

— Вот, — указала она на деревянный хлам, равномерно сваленный по углам. Стулья разной степени колченогости, драный диван, покосившийся шкаф. Из натурального дерева, между прочим, не дсп. Останки древнего стола, вообще антиквариат. Был когда-то.

— Ну и что это?

— Надо освободить помещение.

Ясно, меня хотят использовать в качестве бесплатной рабсилы. А мне оно надо? Секунду поразмыслив, решил, что надо.

— Хорошо, где помойка? — прикинул я фронт работ. За полчаса справлюсь. Диван только в одиночку не выволоку, но можно его разобрать на раму и две половинки. Шкаф при должном старании доломаю и по досточкам вынесу. Ломать-то не строить.

— Там.

— Всё выносим?

— Конечно. Что ещё?

— Вот этот стул можно починить. И этот, и этот. Вон те уже можно выкинуть, хотя... если взять клей, то и их можно собрать. Ну, я понёс?

— Стой! Подожди, спрошу, — заколебалась Соня.

— Иди, иди, — усмехнулся я.

Всё-таки она просто девчонка, молодая и наивная. Нет, я не обманывал, стулья действительно можно починить, большинство просто расшатались, подтянуть крепёж — и готово. Пока Соня ходила спрашивать, я приделал ножку к одному стулу, а у второго тупо затянул винты, как мог руками. Мне бы мои прежние пальцы, так и все перечинил. А так ключ нужен и отвёртка. И диван на выброс можно перетянуть и все дела. Мужиков у них, как я вижу, дефицит.

— Вот, Галина Петровна, — вернулась Соня, указывая на меня.

А я как раз елозил задом по стулу, проверял на прочность. Нормально, ещё послужит.

— Прошу, — уступил я место даме.

Она меня крупнее раза в два, но думаю выдержит.

— Ты что, его починил? — изумились обе.

— Тут делов-то. И большую часть можно наладить.

— Отлично. Что нужно для этого?

— Инструмент нужен, мебельный клей и прямые руки, растущие откуда следует. Странно, что в вашем КБО таких нет.

— Как это нет? — возмутилась мадам.

— Да как-то так, — пожал я плечами. — Раз вы годную мебель на свалку выкидывать собрались. Тут нормальному мужику на день-два работы.

— Так. Решим. Спасибо, Александр, — поспешила она на выход. Наверное, прямые руки искать.

— Не за что. Обращайтесь.

— Большая уборка отменяется? — спросил я у Сони.

— Видимо. Иди уж.

— А проверка?

— Считай, я тебе поверила.

— Круто. Тогда пойдём сегодня на танцы?

— На танцы? Но…

— Никаких но. Я буду ждать. И тебя замучает совесть, если не придёшь.

Вот так, думай теперь.

Я возвращался в приподнятом настроении. Хорошо быть снова молодым! Красивые девушки не морщатся брезгливо. Шарахаются, правда, но это поправимо. Пара стульев, доверительный разговор — и самые радужные перспективы на горизонте. За приятными мыслями чуть не забыл, зачем у меня в кармане лежит авоська. И места вокруг незнакомые, куда-то не туда свернул.

О, женщина идёт с ребёнком, сейчас спрошу.

— Здравствуйте, — вежливо обратился я. — А где здесь…

Я не договорил фразу, во все глаза уставившись на собственную мать. Ту, первую, мою настоящую маму, которая уже пять лет как умерла в моей прошлой жизни. И которая стояла сейчас передо мной, сжимая маленькую ладошку сына. Мою ладошку.

Меня всего обдало морозом, я даже попятился, вспоминая всякие ужасы с парадоксами времени, и в то же время понимая, что это не тот случай. Я-то в чужом теле. Мне не грозит аннигиляция от встречи с самим собой. Наверное.

— Здравствуй, Саша, — улыбнулась она. — Ой, тебя и не узнать. Стрижка какая хорошая. Что ты хотел спросить?

— Н-ничего.

— Сынок, поздоровайся с Мишиным братом.

— Дласьте, — бойко сказал я себе.

Что? Не помню, чтобы у меня были проблемы с буквой «р».

— А где Миша? — продолжила моя младшая ипостась.

— Он… дома.

— Ты в магазин? — прервала театр абсурда мама. — Мы в «Тайгу» за молоком. Поздно сегодня привезли с подхоза, не скисло бы по жаре. Тебя тоже отправили, наверное?

— Ага, — ошарашено кивнул я и пристроился с противоположного бока матери. Подальше от себя самого.

— А где твой бидон? — проницательно заметила она, и я вспомнил, что мать что-то говорила про молоко. Только не мне, а Таньке. А у мамы в руке хозяйственная сумка, а в ней брянькает, наверняка тот самый бидон. Я его помню — маленький, алюминиевый, на один литр. Я с ним ходил за молоком с первого класса. Потом уж побольше тару выдавали. И сумку эту помню, тоже с ней ходил.

Нас с гиканьем и трелью звонка обогнали четверо мальчишек на велосипедах. Мы как раз подошли к маленькому деревянному мостику над заросшей траншеей и мама прижала к себе сына, чтобы пропустить громкую детвору. Её платье плотно прижалось к животу, и я заметил, что он округло выпирает как у беременной. И платье — балахон, совсем не для молодой женщины, какой она по сути является. Ей же и тридцати ещё нет. Меня повторно обдало кипятком, и мысли бешено завертелись в голове. Моя мать беременна? Она была беременна летом семьдесят пятого?! Но почему я ничего об этом не знал? И что случилось с этой беременностью, учитывая, что я рос единственным ребёнком в семье. Нет, это слишком для одного дня. Надо ещё раз встретиться с отцом, и указать ему на этот факт. О себе не заботится, так пусть о беременной жене подумает. Это что же, произошёл выкидыш? Из-за его смерти? Или довели добрые люди? Твою ж дивизию, у меня мог быть брат или сестра! Ну нет, батя, никуда я тебя после двадцатого не пущу. Хоть связать придётся для этого и держать взаперти.

В магазине я продолжал думать о своём и крутить варианты развития событий. Меня пытались дозваться, и мама и продавцы в разных отделах.

— За молоком? Так Танюшка уже прибегала, — сообщили нам в отделе с холодильниками.

— Саша, ты брать что-то будешь?

— Да-да, — спохватился я. — Вот список.

Женщины сами напихали мне в авоську нужное — сахар, какие-то кости, называемые мясом, ах, это супнабор. Колбасы, записанной матерью (не этой, а той, которая Шведова) со знаком вопроса, предсказуемо не было. Зато неожиданно вынесли из подсобки фрукты, и эта мать, которая со мной, тьфу ты, я в них путаться скоро начну, воспряла духом, накидала себе и мне яблок. Ещё у меня оказалась стеклянная бутылка растительного масла, пачка индийского чая и две красные пачки печенья «Юбилейное». С пяти рублей ещё сдача осталась. За яблоками сразу выстроилась очередь, поэтому мы поспешили на выход, чтобы не оказаться в толпе.

— Ой, как удачно сходили! — радостно сообщила мама.

— Давайте помогу, — подхватил я у неё потяжелевшие сумки, оставив памятный литровый бидончик.

Всё бате выскажу. Какого хрена у него беременная жена таскает покупки сама?! И зря он от меня таился, сейчас и дом наш увижу.

Неа. Не вышло. Вот и он, собственной персоной.

— Наташа, ну я же просил меня дождаться! — укоризненно начал он, столкнувшись с нами в тамбуре магазина.

— Папа! — радостно завопил мелкий я.

— А ты что здесь делаешь! — опознал он меня наконец.

— Саша нам предложил помочь!

— Иди-ка сюда, — вцепились мы с батей друг в друга. И выскочили за двери и дальше — за угол магазина.

— Я тебе что говорил про мою семью! — начал батя.

— Ты мне почему не сказал, что мама беременна? — парировал я. — Ты совсем?!

— А что же ты сам этого не знал?

— Придурок! Не знал! Я единственный ребёнок у мамы! Как ты думаешь, почему?! Да потому, что второго она не родила! Ты как хочешь, а лови своих преступников вотпрямщас или я тебя под замок посажу после двадцатого! Всё тебе ясно?!

— Что происходит? — выплыла из-за угла мама, глаза как плошки.

— Прости… те, — выдавил я. — Мы тут немного погорячились, но ваш муж, надеюсь, всё осознал. И не будет делать глупостей.

— Так. Развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл домой, — скомандовал батя. — Тебя там уже потеряли. Мать прибегала. Извини, Наташа, я объясню потом. Тут у нас сложно всё.

— Куда идти? Я в ваших трёх соснах потерялся уже.

— Туда. Прямо, на углу налево.

И я ушёл, спиной чувствуя взгляды родителей и мелкого счастливого пацана, который сейчас пойдёт с ними домой.

Глава 13

Домой я бежал, вымещая в скорости злость и обиду. Оказаться в роли старшего нелюбимого ребёнка в семье было неожиданно неприятно. Никто не виноват в данной ситуации, но от этого не легче. Почему я должен идти к чужим людям, и жить с ними под одной крышей?

Потому что им ты нужен, а твоим родным и без тебя неплохо. На самом деле плохо, конечно, но поди ещё докажи, что я прав, и через неделю их счастье может закончиться.

Где эти дружбаны, от которых я могу получить полезную информацию? Когда нужны, так нет никого. Придётся сегодня на танцах не столько развлекаться, сколько работать агентом милиции. Но с Соней я потанцую, должна же у меня быть личная жизнь?

У самой калитки меня поймала женщина-почтальон, мелкая, юркая, с лошадиными зубами.

— Саша, возьми почту, — сообщила она, доставая из сумки стопку прессы.

«Восточно-Сибирская правда», «Ленский шахтёр», «Пионерская правда», «Мурзилка», «Крокодил». Письмо в конверте на имя матери, а отправитель некто Васильченко А.И.

Дверь дома была нараспашку и никого.

— Эй, кто где? — позаглядывал я во все комнаты. Пусто.

Значит, не показалось, что я Танькин голосок на улице слышал из толпы детей, играющих в соседнем дворе. Надеюсь, Мишка с ней, и она присматривает за братом, а не как вчера. А мать? Опять на работе? Надеюсь, обед есть. Вот это что такое под полотенцем на буфете?

Умм, вкусно! Пирожки с капустой. А этот с картошкой. Да, вчера же что-то про них говорили. Ладно, уговорили, остаюсь тут. Ненадолго.

Я поставил авоську с продуктами на столе, переоделся во вчерашние треники и пошёл достраивать туалет. Мать копошилась на грядках, и я сперва хотел обойти её по большой дуге. Но потом вспомнил, что она может рассказать ещё что-то полезное, и пошёл докладывать о результатах.

Мать заметила меня ещё на подходе.

— Ах! — всплеснула она руками. — Санька! Ты как так?

Схватив меня за уши, она начала бесцеремонно вертеть мою голову, рассматривая со всех сторон. Провела наспех вытертой ладонью по затылку, взъерошила то, что было подлиннее.

— Это Валька так подстригла?

— Нет.

— А кто?

— Соня.

— Какая Соня? Ты зачем к ней пошёл, ты смотри, что натворила. Уши теперь торчат.

— Мне нравится, — твёрдо сказал я. Вот ещё за собственную причёску не хватало оправдываться.

— Ох, сынок.

— Да нормально всё. Пойдём чай с пирожками пить.

Всё ещё охая, мать повела меня на кухню. Я постарался поскорее перевести тему на дела милиции.

— Рассказать, как я сходил в участок? Так вот, хорошо сходил, даже замечательно. Правда, Шарипов хотел ещё тебе вопросы позадавать.

— Какие вопросы?

— Федька его интересует. Ты уж расскажи ему в подробностях, что знаешь. Это для меня очень важно. И про Савелиху тоже.

— Как же я. Это же донос получается.

— Ох ты, какие громкие слова. Не донос, а помощь в выявлении преступной группировки. Ты пойми, из-за таких как Савелиха люди могут погибнуть. Вон начальник участка на Патоме застрелиться грозился, если выяснится утечка драгметалла. Шарипова вообще убить хотят. Мешает он им наживаться на народном золоте.

Что бы ещё такого громкого добавить, чтобы убедить совестливую женщину?

— Это же уголовники, ты что, им сочувствуешь?

— Хосподи! Свят, свят! — перекрестилась моя советская маман.

— Мам, бога нет, — иронично напомнил я.

Ага, проняло? Поняла, кто в этом деле на стороне правого дела?

— А если ты боишься Шарипову рассказывать, то поделись этими сведениями со мной, я сам ему передам. Мне-то не жалко ни Савелиху, ни Федьку.

— Саша, — прижала она кулак к груди. — Ты ли это? Ты же за дядькой хвостом бегал, так хотел испытать дедов дар.

— Испытал уже. Хватит. Я вообще может в милицию пойду работать.

А что, между прочим это моя детская мечта. Мать только была против. Кажется и эта тоже не в восторге.

— Я пошутил. Не возьмут меня в органы, с моим-то прошлым. Что-нибудь попроще придумаю. Да смотри, не говори никому про мои дела с милицией. Ты тут подумай пока, а я пошёл туалет строить. Кстати, тебе письмо.

— Почта была? Всё из ящика достал?

— Мне в руки отдали. Всё, что дали, то и принёс.

Мать перебрала пальцами стопку газет, выудила письмо и расплылась в улыбке, увидев отправителя. Тут же оторвала тонкую полоску с торца и принялась за чтение. А почерк-то не женский. Ещё один претендент?

Я понял, что можно идти, в мир она вернётся не скоро, письмо толстое.

— Спасибо за пирожки, было очень вкусно.

И правда вкусные, особенно если запивать свежим молоком. А жизнь меня научила, что женщину за приготовленную пищу надо хвалить, даже если обед был не особо удачный. Это на них производит впечатление почему-то.

Мать оторвалась от письма, удивлённо взглянула на меня, кивнула, принимая похвалу и снова углубилась в чтение. Я ушёл в огород и честно трудился, пока не прибежала сорока Танька и не принесла на хвосте интересные новости.

— Саша, Саша! — примчалась она.

— Чего орёшь? Опять кто-то тонет?

— Нет, там тебя какой-то дядя спрашивает.

— Где? Какой дядя?

— Мы играли, а он подошёл и про тебя спросил. Я сказала, что ты мой брат, тогда он попросил позвать тебя. Пойдём скорее.

— Да погоди ты, дай хоть руки сполоснуть. Как он хоть выглядит? Как звать, представился?

— Дядька, со шрамом. Как звать, не сказал.

— А он точно меня искал?

— Саню Шведова.

— А чего же тогда не зашёл?

— Не знаю. Может, он Найду испугался, она громко лаяла.

Она и сейчас лает, да и вообще на всякого мимо проходящего реагирует.

Как же хреново, что я никого здесь не знаю. Хоть личного помощника заводи, чтобы собирал визитки и кратко о цели визита спрашивал. Ладно, идём.

За оградой было пусто.

— Ну и где твой дядька?

— Ой, пропал. Может он к ребятам ушёл ждать?

У ребят тоже никого не оказалось, но что дядька был, подтвердили все хором. Я пожал плечами, и пошёл топить баню. У меня ответственное мероприятие вечером, не могу же я на танцы явиться грязным? Из дома доносились детские визги вперемешку со смехом. Кто-то кого-то ловит. Не буду мешать. Натаскал воды и дров и пошёл к матери. Есть для неё небольшое задание. Я в сарае нашёл куски дерматина. Пусть-ка она мне обошьёт ими сидушку на стульчак. Сколько я над ним не корпел, обстругать до гладкости не смог. Эх, будь у меня нормальный инструмент, я бы уже заканчивал со стройкой, а так едва каркас сколотил. Без уровня и отвеса задача оказалась та ещё. Гайка на верёвочке и миска с водой — вот все мои инструменты. Полцарства за шуруповёрт! Отвык я колошматить гвозди. Но увы мне, приходится по старинке. По итогу и в этот день мы остались при старом туалете.

На пол бани кинул две более-менее гладкие доски. Можно будет сколотить решётку из реек, на какое-то время её хватит. А там глядишь, и хозяин в доме появится. Надо узнать, кто такой этот Васильченко.

Мать конечно не одобрила мои вечерние планы. Да что ж за хрень-то, опять мне приходится клянчить карманные деньги. Да ещё выслушивать требования быть паинькой, не пить, не курить, морально не разлагаться, и домой не позже полуночи. Ну последнее как получится, а всё остальное честно обещал. За это мне выдали свежую рубашку и бельё в баню. На этот раз мылся без парилки, некогда.

Судя по батиной схеме, танцы находились где-то в противоположной стороне от КБО и магазина Тайга. Думаю, не один я на них собираюсь, надо только следовать за народом на звуки музыки.

Танцпол расположился в небольшом парке среди сосен и был огорожен сетчатым забором. Присутствовала даже сцена под полусферой навеса. Ну всё как у людей. Во времена моей первой молодости такие танцплощадки уже были довольно обшарпанными, заборы скорее формальными, и называлось это мероприятие дискотекой.

Здесь и сейчас всё было культурно, у входа дежурили парни с красными повязками на рукавах. На меня они воззрились как солдат на вошь, но по формальным признакам не нашли, к чему придраться, так что я прошёл, уплатив свои двадцать пять копеек.

Взгляды, обращённые на меня с разных сторон, свидетельствовали что я личность известная в местных кругах. Сто пудов, промоют каждую косточку в организме и каждую отсутствующую волосинку на моей голове. Ну начинайте, подходите делиться информацией. Всё равно, Сони пока не видать, так поработаю на батю, хоть и зол на него.

Интересно, сам он придёт для поддержания порядка или им тут хватает дружинников и объявления о запрете алкоголя и мини-юбок?

Когда и кого это останавливало? Нас и в сухой закон не останавливало, особенно после армии, когда мы вернулись крутыми дембелями. Эх, помню, с Лёхой однажды на мотоциклах на дискач в клуб закатились и свой музон врубили. С трудом, но отмахались на пару от милиции и свалили в туман. Сколько нам было? По двадцать? Эх, молодые дураки были, но вспомнить почему-то приятно.

И с будущей женой Оксаной я там же познакомился. А покорил меня её дикий начёс и фиолетовые лосины. Стервой редкостной оказалась, но любил я её страшно, и терпел до последнего все выходки. Надо отдать должное, если бы она меня не пинала, так и прозябал бы в муниципальном автобусе. Мне главное было за баранкой, а куда ехать — не так важно. Зарплаты худо-бедно хватало, да и приработок помаленьку был, когда билеты не забирали. Но Оксанка пилила меня до тех пор, пока я не психанул и не подался сначала к частнику на маршрутку, а потом и свой микроавтобус купил. В шоптуры вместе ездили в Китай и Монголию. А потом она открыла свой бутик, объявила меня неудачником и ушла. Думал — сопьюсь. Спасибо друзьям — вытащили и предложили повозить своих коллег-знакомых на Аршан. А мне понравилось, хорошо там, и душа будто очищается каждый раз в горах.

— Санька, ты что ли? Богатым будешь, не узнал! — прервал мои воспоминания хлопок по спине. Парень с вислыми усами и в тельняшке и клёшах. Со флота, что ли?

— Здорово, — улыбнулся я. Надо как-то выкручиваться.

— Ты чего над собой сделал? — громогласно изумлялся он.

— Ничего ты не понимаешь, это новая мода.

— Да ну? А это что? — обвёл он рукой окружающих патлатых парней.

— Лапти гну. Сказано тебе — самая последняя мода!

— Откуда набрался? Из тайги привёз, что ли? Говорят, ты с дядькой ездил. И как, многонамыли?

— Погромче ори, — укорил я его.

— А, ну да, прости. Всё равно никто не слышит, музыка же.

— О таком в приличном обществе вообще не говорят. Под следствием я, ясно?

— А чего же разгуливаешь тогда?

— А кто мне запретит? Я подписку о невыезде подмахнул, а внутри посёлка ходи, куда хочешь.

— Подожди, а чего шьют-то?

— Щас всё тебе рассказал.

— Так а Фёдор где?

— Кабы я сам знал. В тайге расстались. Без меня он в посёлок приходил, не пересеклись.

— Подожди, я ж его видел.

— Когда?

— Позавчера. У Моисея столкнулись. Я ещё спрашивать начал, как дела, где ты, а он сказал, что некогда ему и чуть не бегом убежал.

— А ты там сам-то что делал?

— Так девчонки же из технаря приехали на каникулы. Ну мы с парнями искали место, чтобы культурно выпить. А у Моисея, сам знаешь, всегда зелёный свет. Ну мы пузырь взяли, и…

И тут я увидел Соню. Перед ней и толпа будто раздвигалась в стороны, как перед королевой. Бред, конечно, никто никуда не сдвигался, но она свободно прошла между танцующих пар, при этом выискивая взглядом кого-то. Надеюсь, меня.

— Прости, друг, потом договорим, — махнул я разговорчивому собеседнику и устремился вперёд.

Девочка моя, да ты ещё краше, чем была днём. Небесно-синее платье так тебе идёт, будто кусочек неба опустился к нам. Кранты мне, граждане, я влюбился самым банальным образом, эти признаки хорошо помню, хоть и не болел я этой болезнью много лет.

— Потанцуем? — зашёл я сбоку, проигнорировав чьё-то очередное удивлённое лицо.

Замешкалась. Не давая ей опомниться, взял за руку и повёл в центр площадки. ВИА какое-то там тянуло медленную мелодию. И славно, потому что модных танцевальных па я не знаю.

— Разговоров будет, — озабоченно нахмурилась она.

— Про что?

— Про нас с тобой, конечно. Навоображают сейчас невесть что. Ну и со стрижкой, конечно, мы погорячились.

— Да плевать. Я их не знаю, да и знать не хочу. Хотел попросить, кстати, ты меня не выдай пожалуйста ненароком.

— В каком плане?

— Ну про то, что я перевоспитался.

Смеётся, звонко и заразительно.

— Вот теперь я тебя узнаю. Помнишь, как мы в третьем классе расписание перепутали и без формы на физру пришли, и нас ругали, а ты сказал, что можно нас не ругать, потому что мы уже сразу перевоспитались.

И щёчки рдеют, и губы алые без помады сочнее других, напомаженных. И глаза, глаза синие с искрами смеха. До чего ж ты хороша, да ради одной этой встречи стоило сюда попасть. Но надо ещё как-то собраться и отработать по батиному заданию. И чую, нелегко это будет, девочка совсем не поймёт, если я начну по углам шушукаться с прежними дружбанами.

— Я серьёзно. Мне нужно кое с кем потолковать, так ты не подумай чего, я не для себя, у меня поручение. Но знать об этом никому нельзя. Не выдашь?

— Соня! — вдруг прервали нас самым бесцеремонным образом.

Да ты, очкарик, какого хрена влез, не видишь, люди танцуют?! Ну, кончился танец, похрен мне, новый сейчас будет. Вали, пока я добрый.

— Юра, — смущённо улыбнулась девочка, выскальзывая из моих объятий. Не понял, она с этим ботаном тут?

— Саня, — не дали мне додумать планы мести. — Ты когда успел постричься? Забавно получилось, но ничего так. Да скоро обрастёшь.

Ох, ёлки зелёные. Опять утренняя матрёшка нарисовалась. Про неё-то я и забыл, она же тоже про танцы говорила.

— Ты пришёл, а я уж подумала, не придёшь, — застрочила она с ходу, подозрительно всматриваясь в наши напряжённые переглядывания с Соней и её честным комсомольцем. — Чего пристали опять, отдохнуть нельзя людям? — накинулась она на моих визави.

— Успокойся, Курочкина, — знакомой презрительной улыбкой ответила Соня. — Никому ты тут не интересна. Идём, Юра, ребята наверное ждут.

Дзыннь! — с тонким хрустальным звоном порвалась струна. Это в душе у меня, наверное. За моей синеглазой хочу, пустите, граждане!

— Саня, ну ты чего застыл? Идём. Тебя знаешь кто искал?

— Кто? — рассеянно спросил я, всё ещё глядя вслед исчезнувшей нимфе. Ладно, справлюсь, только на землю вернусь и сразу вспомню, что не по возрасту мне такие мысли. Да и не последний день живём, вот решу дела с батей и своими вплотную займусь. И Соня будет номером первым в списке.

— Ты слышишь? Миша Шрам спрашивал.

— Ага.

— Что ага. Ты не пойдёшь, что ли?

— Пойду, — вздохнул я. Вдруг это мой шанс выйти на шайку. — Где он ждёт-то?

— На обычном месте, в кочегарке.

— Зинка, а вы куда идёте? Возьмите меня, — подскочила к нам тощая как вешалка девчонка. Модная рубашка-газетка висела на ней, некрасиво морщась на отсутствующей груди.

— Отстань, Панька, у нас дела, — отбрила её моя краля.

— Ну веди, Зинаида, — усмехнулся я.

Как бы не оказалась вся эта таинственность обычной девчачьей хренью. Эх, лучше бы оказалась.

Мы прогулялись по тёмной улице, которая закончилась недостроем, а дальше шла кромешная темень. Девчонка в притворном страхе жалась ко мне, и всё спрашивала, что со мной делали в милиции? И что мне грозит.

Я отделывался односложными фразами, пока не сообразил, что лучшая защита — нападение.

— Да что мы обо мне. У вас тут как?

И всё, дальше я выслушал все свежие сплетни за последний месяц. Кто с кем «ходит», а кто расстался, кто собирается в город поступать, а кто уже на работу пошёл. Так и дошли, спотыкаясь на неровностях дороги.

В чёрной от угольной пыли кочегарке на краю посёлка нас ждали двое. Один со шрамом, первый раз вижу, ну да не удивительно. А второго вот знаю, и даже хорошо знаю. Вася — честный геолог. Вот ты где, сучёныш! Блин, мобилу мне, мобилу! Бате срочно скинуть сообщение.

— Здорово, Саня! Как жизнь?

Глава 14

— Ничего, помаленьку.

— Прокатимся в гости?

— К кому?

— Да есть тут один человечек, жаждет познакомиться.

— Можно. Далеко ехать-то?

— К утру доберёмся.

— Ого! Не ближний путь. Так не могу. Меня мать ждёт, да и не одет я толком. И вообще, у меня подписка о невыезде. Под следствием я.

— За участкового не переживай, не до тебя ему будет. А мамку Зинка предупредит, правда же? И одёжку сварганим.

— Что за спешка? Дайте хоть домой заскочить.

— Непонятливый ты, Саня. Тебя пока добром в гости приглашают. А могут и по-плохому.

— Это кто же такой хлебосольный?

— Не прикидывайся. Передо мной не надо комедию ломать. Порассказали тут, что ты артист, оказывается. Провалы в памяти, никого не узнаю, и вообще дурак дураком.

— Так я и не прикидываюсь. Правда не помню. Тебя тоже.

— Вот как. А его? — спросил мужик, указывая на Ваську.

— Этого помню. Он нас с мужиками в тайге кинул, тварь, когда менты обложили. Что же ты, Вася, с товарищами своими так?

— Нет бы спасибо сказать, что предупредил. А мог и не заезжать, сделать вид, что ничего не знаю.

— Не очень нам с Жекой твоё предупреждение помогло.

— А что, Саша, ты Шарипову уже всех сдал или как?

— Кого всех? Я не помню никого.

— Ему тоже так сказал?

— Так и сказал.

— Ладно, посмотрим. Не мне решать. Так поехали, чего расселся.

— Домой не пустишь?

— Ни к чему тебе домой. Родных разбудишь, мать переполошишь. Зачем?

Чёрт, и как мне быть? Как бате весточку передать? Клубочек разматывать? Крошки сыпать? Вокруг глухой сосновый бор, где-то вдали огонёк светится, но хрен его знает, есть ли там кто живой. И на танцах кого не спросят, скажут, ушёл с девушкой. Вот разве её допросят?

— Ну ладно, если вы так просите, то поехали конечно. Сейчас Зинку только поцелую.

Стоят. Смотрят.

— Ну вы бы вышли хоть, дали нормально с девушкой попрощаться.

— Пошли, куда он денется.

— Ну уж нет, я посмотреть хочу.

Я обнял рыжую и устроил ей французский поцелуй. Долгий-долгий. И вы полюбуйтесь, желторотые.

— Видал? — восхищённо сплюнул Миша Шрам. — Ну даёт. Харэ миловаться, голубки.

Я отпустил размякшую кралю и прошипел ей в самое ухо:

— Ну спасибо, дорогая! Уж подставила, так подставила.

Была призрачная надежда сбежать на выходе, и я попытался дёрнуться, когда выходили по очереди через высокий порог. Шагнул наружу и толкнул в спину впереди идущего Васю. Шрам как раз занёс ногу над порогом, поэтому не успел до меня дотянуться, а я рванул в темноту. Я в кедах, они в сапогах, не догонят. А пока они свой транспорт заведут, каким бы он ни был, затихарюсь. Одного я не учёл. Снаружи караулил кочегар, который душевно отоварил меня по затылку. Чем, не знаю, врать не буду, не видел, но вряд ли кулаком. И пока я пытался подняться, подоспели и эти двое. Когда меня мутузили, раздался задушенный женский вздох со стороны.

— Ты ещё всё здесь? — прикрикнул Шрам. — А ну пошла, и попробуй хоть слово кому вякнуть. Прирежу.

Так-то детка, это только в кино выглядит романтично и красиво, а в жизни связалась с криминалом, радуйся, что живую выпустили. Насчёт себя я уже не был уверен. Так ли им нужен Саня Шведов, или предпочтительнее его труп, тихий и молчаливый. И главное, кто теперь бате поможет? До часа икс всего четыре дня осталось.

После примерного наказания, меня вели, заломив руку за спину. Спустились к реке, которая оказалась совсем рядом, никого при этом не встретив. На чёрной воде покачивалась лодка «Крым» с тентом, куда меня и загнали. Шрам уселся рядом со мной на заднее сиденье, Вася спихнул нас с отмели и уселся за руль. Интересно, глубоко тут? Если я выпрыгну за борт, выплыву со своей отбитой головой?

— Не дёргайся. На воде точно не убежишь, догоним. Вихрь — зверь! На дно разве что топориком.

Ладно, хоть бы понять, мы по течению или против пойдём? Не видать ничего под этим тентом. Вроде наверх развернулись. И нет бы по прямой, но всю дорогу Васька совершал кульбиты влево-вправо, как школьник, впервые добравшийся до руля. Потом до меня дошло, что он объезжает отвалы, хаотично торчащие среди воды. Кто-то нам рассказывал про сложный фарватер речки Жуи. Так это было в будущем, полвека спустя, а тут всё свеженькое, драга недавно ходила. Вот будет прикол, если на мель сядем или винт у мотора сломаем. Часа через два наконец причалили к левому берегу. Голова у меня к тому времени раскалывалась от любого движения, так что каждый шаг давался с болью. Правда, шли недалеко — до густых прибрежных кустов, в которых притаился знакомый мне вездеход.

Потом мы тряслись в ночи по каким-то особо зверским колдобинам, и шанса хотя бы подсмотреть, куда меня везут, не было. Хреново. Я пытался устроиться поудобнее, но добрых геологов, которые стелили свои спальники в предыдущую поездку, в этот раз не было.

Когда мы выходили из машины, снаружи всё ещё была темень, с одного краю слабо подсвеченная зарёй. Меня уже откровенно мутило, и почему-то очень хотелось понять, это ещё закат или уже рассвет? На северах в июле темнеет совсем ненадолго, уже заметил. Правда, белых ночей, как в Питере, нет, темнота хоть и короткая, но качественная.

В окружающем мраке светилось одно оконце и лампочка над крыльцом. Лаяла собака. Из дома вышел дед с ружьём.

— Кто такие? — строго вопросил он.

— Свои, дедуля. Ствол опусти.

— Мишка, ты чтоль? Кого привёз?

— Я, я. Все свои.

— Ну проходи, коли свои.

Дед погремел ключами и распахнул ворота, в которые Васька загнал вездеход.

— Вон туды правь, под навес.

Следом прошли мы. Был соблазн сигануть наружу, пока Шрам отвлёкся на секунду. Победили здравые возражения. Вездеход быстрее меня, и он ещё не заглушил мотор. Догонят. Я не знаю местности и куда бежать. С собой кроме рубля и мелочи, ничего нет. Разбитая башка трещит, мозги с трудом ворочаются. Ну и любопытно же, чёрт побери, кому всё-таки я понадобился и зачем. А вообще, хотелось тихо лечь-поспать, желательно под крышей и в тепле. В лодке, несмотря на тент, было свежо, а я в одной рубахе. Обещанную одежду выдавать никто не торопился. Перевязали бы хоть, сволочи.

Оказавшись в доме, я отрубился, стоило присесть. Поэтому возвращаться на этот свет было особенно мучительно. Но меня тормошили и громко разговаривали, поэтому пришлось приходить в себя.

— Вы что, его били? — спрашивал незнакомый голос.

— Да нет, пару раз пнули.

— Какого хрена, Шрам! Ну ничего невозможно поручить. Нам ещё работать с ним. А ну как он окочурится.

— Да ну, чё ему сделается?

— А это что? Кровь? По голове пинали, что ли?

— Не, это не мы, это Хрущ в него углём зарядил, когда он сбежать пытался.

— Конченные идиоты, — простонал голос и приблизился вплотную. — Саша, ты меня слышишь?

— Ты кто? — сразу решил я прояснить ситуацию.

Мужчина примерно моих лет, настоящих, конечно, черты лица правильные, я бы даже сказал, породистое такое лицо. Борода. Поверх свободной рубахи безрукавка. Кажется, нашёлся заказчик торжества, и он хотел получить меня целым и невредимым. В сон клонило со страшной силой, но жизненно важно было прояснить моё положение, и уж потом отрубаться с чистой совестью. Если дадут, конечно.

— Боцма́н я. Слышал, наверное, обо мне.

Опа! А батя ещё сомневался, клюнет ли на меня какая-нибудь рыба. Да тут сразу щука. Правда, пока рыбака рядом нет, не сожрала бы она наживку вместе с потрохами.

— Слышал конечно. Прямо польщён. Чем обязан?

— Вот что, пойдём-ка ко мне, надо тебя перевязать, а то некоторых дураков заставь богу молиться, так лоб расшибут. Причём чужой. Ты на них не сердись, трусы они. А трусы всегда сначала бьют, а потом разбираются. Янчик, принеси воды и аптечку. Надо парню боевые раны обработать.

Янчик был мальчиком помладше меня, с волосами ниже плеч. Я даже засомневался, а не девочка ли это. Очень уж сноровисто и аккуратно промыли мой пострадавший затылок.

— Рваная рана. Зашить бы, — сиплым голосом вынесли надо мной вердикт. — В принципе, у меня есть игла и нить хирургическая.

— Не, спасибо, — отказался я, поднимаясь с ложа.

— Вообще-то я умею шить. Ну, в теории. На людях только потренироваться не было возможности.

— Так зарастёт.

— Останется большой шрам.

— Ничего. Шрамы украшают мужчин.

— Как хочешь. Я тогда пойду спать?

— Иди.

А неплохо гражданин Боцма́н устроился. Комнату можно назвать даже уютной. Пол застелен шкурами, на стенах оленьи и козьи рога. Круглая печь-голландка в изразцах. Откуда в тайге такое чудо?

— Нравится? — вошёл заботливый хозяин. — Тут и оставайся на ночь. А завтра о делах поговорим. Ты есть хочешь?

— Не откажусь. И о делах бы сразу можно. А то изведусь до утра.

— Ну если ты в состоянии, пойдём на кухню.

Кухня оказалась ещё более примечательной. Во-первых, резьба везде и всюду. Под потолком сплошной ажурной лентой, стол на витых ногах, и стулья в комплект. Во-вторых, электричество. До меня только сейчас дошло, что всюду электричество. Откуда ему взяться в тайге? Ну а в-третьих, даже в нынешних отелях в русском стиле таких роскошных кухонь не встретишь. А я на своём веку их повидал, уж поверьте.

Ковёр вишнёвых тонов на полу. И не советский персидских мотивов, а какой-то с охренительно толстым ворсом. Посуда — хрусталь, оправленный в серебро. Антиквариат или какой-то спецзаказ уровня Политбюро. Кухонный гарнитур под сплошной дубовой столешницей. И барная стойка, отделяющая зону кухни от столовой. Да я бы и в наши дни от такого не оказался! Кто ж ты такой, мил человек по имени Боцма́н?

— Располагайся, — махнул мне хозяин на накрытый стол. — Угощайся.

Вот это да! Вот это я понимаю! Никаких тебе синюшных кур и котлет. Из того, что я узнал, был малосольный хариус и хайрюзовая икра — полная хрустальная ваза. Рябчики с ананасами. Да, я помню стишок про буржуя. Заиндевевшая строганина и расколотка в двух половинках блюда, а между ними смесь соли и перца в углублении. Тёмное мясо исходило ароматом коптильни. Оленина наверное. А может, медведь. К этому изобилию прилагалась горка картошки, политой сливочным маслом и посыпанной зеленью, огурцы малосольные, их запах ни с чем не перепутать. И запотевший графинчик с беленькой.

Уровень: бог, — повысил я статус хозяина. Олигархов же у нас нет. Какой-нибудь партийный функционер? Что вообще происходит? Что ему может понадобиться от простого советского школьника?

— Выпьешь? — предложил Боцман, усаживаясь напротив — в мягкое, обитое красным бархатом креслице.

— Не откажусь.

— Рюмашку налью, больше не дам. Не потому что жалко, а как бы не сплохело тебе с такими ранениями.

Выпили, похрустели огурцом. Мне хотелось попробовать всё представленное на столе, но опыт, сын ошибок трудных, предостерегал от обжорства. Головушка-то моя дырявая, и хоть мутить почти перестало, но как бы не спровоцировать. Поэтому я скромно положил картошечки и ломтик мяса. Если к утру не станет хуже, наверстаю за завтраком. Если станет, тем более, не стоит набивать желудок.

— Спрашивай, вижу же, гложет тебя любопытство.

— Что, прямо обо всём можно спрашивать?

— Обо всём можно, но ответить не обещаю.

— Тогда просвети меня, для чего я тебе понадобился?

— Ты смотри-ка, не в бровь, а в глаз.

— И контрольный в голову, — пробормотал я, но он услышал. Пришлось пояснить: — Любимая присказка моего друга.

— Так что же, правду мне сказали, что у тебя с памятью проблемы?

— В общем, да.

— А мне кажется, не в этом дело. Так?

Проницательный мужик. И умеет расположить к себе. Будь я Саней Шведовым, уже бы растаял. Жалко, что я Шарипов, и в доброту и ласку давно не верю. Ты ж не баба, чтобы лаской меня завлекать. Выкладывай, чего тебе от меня надо, а я подумаю.

— Да нет, как раз в этом. Не представляешь, как мне за последнюю неделю осточертело, что все ждут от меня невесть что, а сами не говорят, чего именно, только посматривают со значением. Так давай хоть ты объясни, что происходит и чего всем надо?

— Чего там кому-то от тебя надо, у них и спрашивай, а мою просьбу изволь, могу и заново изложить.

— Стоп! Мы раньше встречались?

— Не помнишь?

— Нет.

— Правильно не помнишь. Не было встречи. Свою просьбу я с человечком передавал. И мне ответили, что ты согласен помочь.

— Хорошо. Ладно. Не помню. Что за просьба? Почему я?

— Не переигрывай. Почему ты, наверняка знаешь.

— Догадываюсь. Потому что я Шведов, так?

— А ты не так прост, Саня. Вроде и ответил, а вроде и ничего не сказал. Я тебя совсем другим представлял.

Я пожал плечами — какой есть.

— Пожалуй, так будет даже лучше. Думал, на разовое… мероприятие тебя привлечь. А теперь подумываю, не предложить ли тебе постоянное сотрудничество. Пойдёшь ко мне на работу?

— Так ведь ты так и не ответил, что за работа?

— Верно. А ты как думаешь?

— А я никак не думаю. Может, тебе ещё один головорез в штат понадобился, так это не ко мне.

— Обижаешь. Что же я микроскопом буду гвозди забивать. Ты, Саша, уникум. Как твой дед. Вот по этому профилю ты мне и нужен.

— У-у-у, по ледяным ключам предлагаешь ходить? Попробовал я, мне не понравилось.

— С Федькой? Кому же такое понравится. Прости конечно, но дурак твой дядька. Выдумал же такое — таскать тебя по тайге, и с милицией ещё наперегонки бегать. Не бойся, я такими глупостями не занимаюсь.

— Не понял. А что же тогда, если не золото?!

— Ага! Заметь, я про презренный металл ещё ни слова не сказал.

— Ладно, подловил. Один-ноль. Ну так что же тогда?

— Что, и про Боцмановский клад не помнишь?

— Клад? Слышал про такой. Подожди. Ты собственный клад ищешь? Потерял, что ли? Это как?

— О, это долгая история. Суть ты уловил: я хочу найти клад. И думаю, что ты мне можешь в этом помочь. А тонкости завтра обсудим, годится?

— Любопытно, конечно. Но согласен отложить до завтра.

— Какой-то ты квёлый. Не ел совсем. Невкусно, что ли?

— Хреново мне что-то. Аппетита нет. А ещё знобит и мутит. Кажется, удар сильнее был, чем вначале показалось.

— Ты ложись тогда. Но если станет плохо, зови на помощь. Я дежурного поставлю. А завтра врачу тебя покажем.

Глава 15

Я думал, доползу до постели и усну мёртвым сном. Так нет же, вертелся с боку на бок, думу думал.

Всё конечно лучше, чем я представлял, но мало хорошего, на самом деле. Пряник оказался красивый, расписной, и вкусный наверняка. Но кнут поспел раньше него. И кнута я уже отведал, а пряник пока только показали, а дадут ли, неизвестно. Я же не дурак, понимаю, что сунься в кабалу к Боцма́ну, и на всю жизнь увязнешь. Нет, может для моего таланта это и неплохое применение, но мне бы хотелось ещё свободы. А будет она, свобода-то?

В общем, завтра буду договариваться и торговаться, если иного выхода не сыщется. Мне кровь из носу надо выторговать батину жизнь, и свою конечно, чего уж там. Крепло убеждение, что Боцма́н к его гибели имел непосредственное отношение. Если уж на то пошло, найду я его драгоценный клад, хотя мутная какая-то история получается. Но сначала батя. Что он подумает про моё исчезновение? Чёрт, и мать всполошится. Опять виноват со всех сторон.

Где-то на дцатом мысленном круге я начал зевать. В щель между ставнями уже пробивались лучики света. Окно я проверил первым делом, а вдруг. Но ставни закрывались снаружи, так что побег откладывался. За дверью, как и обещал хозяин, сидел дежурный — ражий мужик. И он не спал. На мой вопросительный взгляд он отрицательно покачал головой, на том и разошлись. С этаким детинушкой я в нынешнем состоянии не справлюсь. Без вариантов. Да и вряд ли он один в доме бдит.

Значит, будем толковать с хозяином и смотреть по обстановке.Разбудить меня пытались несколько раз, но состояние оказалось "отвалите, дайте помереть". Обычно такое бывает, когда набухаешься какой-нибудь дряни, но в последние годы я выбирал алкоголь с умом, и даже после душевной пьянки на утро с похмела не маялся. Или самую малость. У Раечки вышел косяк, водовка на именинах была не айс, судя по утреннему состоянию. А вчера я той единственной рюмкой и ограничился. Зато по голове меня приголубили, вот она, родимая, и отваливается. Хреново. Мне она в полной боевой готовности нужна, а не на половину. Вот прикол-то будет, если мне мой дар отшибли. Интересно, кого Боцма́н распнёт первым. Не, на самом деле не интересно. Ибо если хозяин потеряет ко мне интерес, за мою жизнь я не дам ломаного гроша.Ладно, Саня, утреннюю порцию умных мыслей выработал, хочешь-не хочешь, а вставать придётся. И помнить, что я Саша Шведов, а он сопля зелёная, и щедрое предложение хозяина принял бы с восторгом. Вот и надо меньше умничать, а больше радоваться жизни и открывшимся крутым перспективам.

— Здравствуй, Саша. Как самочувствие? — встретил меня хозяин.

Я неопределённо покрутил рукой, такое себе самочувствие, даже прикидываться не надо.

— Не нравится мне твой вид, парень. Позовём врача?

— Зови, если есть кого.

— Ладно. Ты общаться-то в состоянии? Завтракать будешь?

— Где у вас удобства? Смыть бы себя сонную хмарь. Потом и про завтрак можно подумать.

Вот так, пусть помаленьку привыкает, что я ему не комнатная собачка, а человек.

— Конечно-конечно. Игнат, проводи Александра, покажи ему, где что взять.

Ясно, рамки свободы очерчены чётко. Никто меня одного не оставит, пока, во всяком случае. Можно расслабиться и не думать каждую минуту, как бы сбежать.

Удобства у Боцмана были под стать дому — фаянсовый друг и водопровод вполне современные, даже получше многих советских квартир. И вода тёплая.

— Захочешь помыться, скажешь, нагреем горячей. Или баню предпочитаешь?

Игнат — такой же не мелкий как и ночной страж, только почернявее, обращался вежливо и доброжелательно. Но почему-то сомнений не было, при необходимости свернёт мне шею без раздумий и сожаления.

Стол на завтрак был накрыт почти как вчера, только вместо графинчика стоял электрический самовар и заварник на нём под тряпичной куклой. К чаю варенье трёх сортов и мёд. Пахло свежим хлебом и пирогами.

За столом сидели семеро мужиков разного возраста, но неуловимо похожие друг на друга. Янчик притулился с краю. Сыновья, — определил я. На батьку тоже все похожи. А вот на советских граждан — не очень. Дремучий патриархат.

— Кашу будешь? — предложил мне Игнат, усаживаясь на своё место. — У нас тут всё просто, каждый берёт сам, что нужно.

Он открыл крышку большой супницы и шмякнул себе пару половников геркулеса. Я, привыкший начинать день с каши, потому что иначе наживёшь гастрит, потянулся следом и только глядя в тарелку вспомнил, что у меня нынче нет гастрита и последнюю неделю я вообще питался как придётся.

Ладно, положил уже, чего теперь. Буду беречь здоровье смолоду. Аппетит проснулся во время еды, так что я отведал разносолов, запил их крепким свежим чаем и сверху полирнул морсом.

— Как закончишь, приходи в кабинет, — поднялся хозяин, похлопав меня по плечу.

Но кивнули в ответ почему-то мы вместе с Игнатом. Без хозяина за столом стало ощутимо легче дышать. Все расслабились, заговорили, задвигались. Ко мне подошёл Янчик, предложил осмотреть рану до того, как пойду на ковёр. И то верно, потом может стать не до осмотров.

— Выглядит не очень, — сообщил мне малолетний эскулап после того как размотал присохшую повязку. Хорошо хоть волос после стрижки на затылке нет. А может плохо, вдруг бы смягчили удар. — Требуй с бати врача и денег.

— Денег?

— На лечение и вообще. В компенсацию вреда. Он даст, у него денег много. А если клад найдёшь, так озолотит.

— А что там с этим кладом? Я не понял.

— Я тем более не знаю. Может из старших кто в курсе, а меня в такие дела не посвящают. Ладно, пойду заниматься.

— Чем?

— Уроками, — вздохнул мальчик.

— Так ведь каникулы?

— У меня каникул нет.

— Сочувствую. Забегай, как время будет.

— Зачем?

— Поболтать. Я смотрю ты тут младше всех, скучно небось.

— Ну да. А ты расскажешь, как там, в мире?

— В каком смысле?

— Ну что делается и вообще. У меня учебник истории только до 1945 года.

Челюсть моя натурально отпала, потому что с подобным явлением я сталкивался впервые. Может это какой-то параллельный семьдесят пятый? Ну не может же такого быть, чтобы пацан изучал мир по учебникам, не разу не бывая во внешнем мире.

— Ну там Советский союз, пионеры, комсомольцы, коммунизм строим…

— Это я знаю, — засмеялся Янчик. — Нам газеты привозят. А вот во что ребята играют, например?

— Ну… э-э-э, — замешкался я. Рассказать про телефоны и планшеты? И монстров, с которыми рубятся все геймеры от мала до велика? Или скейты и электросамокаты, к которым все уже настолько привыкли, что не видят в этом ничего необычного? А во что вообще играют современные дети? О, в квест-комнаты ходят, на батуты и в боулинг, в настолки ещё. Спиннеры как-то скоропостижно закончились, попыты вроде тоже пошли на убыль. Кукол-зомби и зубастых одно или трёхглазых монстриков видел даже у самых мелких детишек. Тьфу, ну и пакость! Уж лучше детство вспомню, про него и расскажу.

— На великах катаются, в футбол или лапту, жмурки, прятки, и прятки с туки-та.

— Туки-та, это как?

— Это если водящий заметил кого-то спрятавшегося, то кричит об этом, и тут кто из них быстрее добежит до бочки или другого условленного места и постучит туки-та! Если водящий добежит первым, то должность передаётся проигравшему, а если наоборот — то продолжает искать остальных.

— Здорово! Весело наверное.

— Ну да. Или шалаш все вместе идут строить. Или штаб. Мы с пацанами вертолёт строили между гаражом и забором, но сначала его в огороде пытались возвести, только он развалился, поэтому за гараж ушли. И девочка одна с нами бегала, её медсестрой назначили в экипаже, Лёшка от матери ей целый медкомплект принёс, системы, шприцы, зажимы, бинт. А однажды мы под домом штаб устроили, почистили там, натащили старых половиков и всякого тряпья, чтобы мягко и тепло сидеть, полочки прибили, принесли свечки и рассказывали страшилки. Только когда взрослые узнали, то устроили нам взбучку за то, что свечки под домом жгли, испугались, что пожар устроим, дом-то деревянный был.

Ну а летом с речки не вылезали, купались и рыбу ловили, кто на удочку, а малышня банками на хлеб. Зимой тоже много гуляли, невзирая на морозы, из снега крепости строили и битвы снежками устраивали. На санках катались с горки. А однажды траншею на зиму закопать забыли, и в неё кучу снега намело. Так мы всю зиму в ней обитали, всю ходами изрыли, катакомбы получились.

А если на улицу не выпускали, так в пластилиновых человечков дома играли, как соберёмся у кого-то из друзей, стащим табуретки в комнату, и каждый под своей табуреткой гараж строит, кубиками загородим стенки, машинки поставим, ружей налепим и патронов из спичек наломаем. А весной кораблики из пенопласта делали и по ручьям пускали. Ещё сосульки грызли, но этого не советую, грязные они.

— А на ручье сосульки можно?

— Ну там они почище будут, уж лучше в ручье, чем с крыши. Только откуда в ручье сосульки?

— А вот и есть. Могу показать хоть сегодня.

— Сегодня вряд ли получится. И вообще, заболтались мы с тобой, батя твой наверное потерял меня. Ругаться будет.

— Скажем, что ты на перевязку ходил. Давай я тебе буду перевязки делать, а ты мне ещё что-нибудь интересное расскажешь.

— Договорились. Может и на ручей сходим.

— Вот увидишь, там лёд, и с него капает, поэтому сосульки.

— Да ну?! — преувеличенно удивился я. Кажется, шанс выбраться отсюда у меня будет. Надо только грамотно мальчишку обрабатывать. Бедолага, растёт в одиночестве, станем друзьями, так он сам меня выпустит.

— Я тебе сосульки, а ты мне покажешь, как шалаш строить или штаб?

— Конечно. Это проще простого.

— Ну всё, пойдём в кабинет.

— Александр, посиди немного, сейчас освобожусь, — с порога кивнул мне Боцма́н. Он сидел за столом и что-то писал.

Ну вот, а мы боялись, что меня потеряли. Деловой человек всегда занят.

— Где задержался? — не переставая писать, спросил он.

Блин, и всё замечает. Одно другому не помеха.

— На перевязке у Янчика был.

— Ясно. О чём он спрашивал?

— Во что сейчас дети играют.

— И во что?

— Пересказать весь разговор?

— Не надо. Сам у него спрошу. Садись ближе, давай о взрослом теперь.

— Окей, — на автомате выдал я, не замечая задумчивого взгляда, которым одарил меня хозяин, пока я пристраивался к столу. Ну обстановка располагает к деловому тону и жаргону. Кожаные кресла и диван, монументальный дубовый стол и оскаленная голова медведя на стене над сидящим хозяином.

— Что такого? — пожал я плечами. — Я ещё олл райт знаю, хау ду ю ду и май нэйм из Саша. Советская школа готовит нас к любым непредвиденным ситуациям в жизни.

— Да пожалуйста. Мы можем совсем на английский перейти. Или какой ты предпочитаешь — французский, немецкий?

— Нет, давай уж на русском останемся.

Вот теперь он меня удивил. Знает три языка? Ну ладно, удивляй дальше. Я уже изнываю, так хочу узнать про клад.

— Как скажешь. На чём мы вчера остановились?

— На истории клада. Как так случилось, что ты собственный клад потерял.

— Начнём с того, что он не совсем мой.

Здрассте, приехали. А чей тогда?

— Ну да, не мой. Не все клады принадлежат их владельцу, скорее наоборот. Все жаждут найти клад, зарытый предками, пусть и чужими. И в этом я не исключение. Мне позарез как нужен клад моего прадеда. Вся надежда на тебя, потому что сам я его всю жизнь ищу.

— Да, но почему тогда Боцмановский?

— Потому что боцман — это кличка, передаваемая от отца к сыну. А ты думал, это моё имя?

— Откровенно говоря, так я и думал.

— Нет. Меня зовут Михаил Васильевич. Как Ломоносова. Я тут набросал планчик где отметил вероятные места клада. Твоя задача проехаться со мной по этим местам и найти клад с помощью своего уникального дара. Восстановить, так сказать, историческую справедливость. Потому что клад у меня украли много лет назад. Твой дед.

— Ну дела! А что в кладе-то? Не поверю, что ты с твоими хоромами охотишься за кладом ради золота?

— Правильно не веришь. Золото чего искать? Оно само меня находит. Несут и несут, — рассмеялся Боцма́н.

— А что же тогда? Учти, я кроме золота других материалов не вижу.

— А ты пробовал?

— Вообще нет.

— Так чего же тогда говоришь?

— Дело в том, что золото я вижу спонтанно, и не факт, что мой дар сработает на другие металлы.

— Проверим, не сомневайся. Да и в содержимом драгметаллов хоть отбавляй. Но не в этом ценность.

— Не томи, а. Что там такое?

— Ты слышал когда-нибудь про Бейтона?

— Не помню такого. Кто такой, чем знаменит?

— Немец, прусский дворянин. Служилый человек русского царя, который гулял по Сибири-матушке во второй половине семнадцатого века. Герой обороны Албазина, Иркутский воевода, имел четырёх сыновей. Умер в 1701 году. Род постепенно растворился среди многих. Об остальном официальная история умалчивает. Но мне удалось достать сведения о потомках и их не менее интересных делах. В частности, один из них в юности служил у богатого золотопромышленника. Был кем-то вроде мальчика на побегушках. И указал хозяину на перспективный, как ему показалось участок. Тот конечно посмеялся и решил проучить выскочку. Назначил ему спорный участок, дал людей и оборудование. Но с условием — если золота на участке не сыщется, быть тому в вечной кабале. А если сыщется — отпишет участок в дар. И что ты думаешь — золотишко-то нашлось, да какое! Сдержал хозяин слово, отдал золотую жилу в безраздельное владение своему подручному. А через десяток лет тот скупил все перспективные прииски в округе и стал самым известным золотопромышленником. А как разбогател, то отыскал в корнях дворянство и выхлопотал подтверждение потомственного титула для всего семейства. До самой революции крепло древо Бейтонов, а в лихую годину решили спрятать все документы, фамильные драгоценности и регалии в сундучок, а сундучок в землю от греха закопать. А сами ушли в дебри тайги, где никакие красные их не нашли. С тех пор и жили себе, не тужили. Проверяли сундучок — цел ли. На том успокаивались. Как вдруг при очередной проверке не оказалось сундучка на месте. Верные люди сообщили, что видели у заветного места человечка одного — твоего деда. С помощью своего дара нашёл он сундучок, откопал, да перепрятал, в надежде когда-нибудь реализовать добытое. Но вот беда — помер, никому не открыв тайны клада. Даже собственным сыновьям не сказал, потому как даром они не владели.

Это всё уж на моей памяти было, поэтому расследование, куда мог спрятать клад дедуля, вёл со всем тщанием. В итоге дознался, где он бывал, и составил собственную карту. Только слишком обширные площади оказались, ищу-ищу, всё без толку. А тут дядька твой подвернулся, который прихвастнул как-то, что у тебя дедов талант открылся, и уж теперь-то он развернётся. Ну, Федька мне был без надобности, поэтому я решил с тобой договариваться. И даже договорился вроде. А ты говоришь теперь — не помню.

Ты же мне поможешь? Вроде как должок у вашего рода перед моим. Тебе выпало его вернуть. Вот, собственно, и всё.

Да, история хоть куда. Хоть фильм снимай. Я бы конечно поспорил о правомерности притязаний. Дети, как известно, не должны отвечать за ошибки отцов и дедов. Но не стал. Ни к чему злить Боцма́на. Мне его выгоднее в союзниках иметь. Пока. И держать ухо востро, чтобы не пролететь в своих планах. Знаю я одно местечко, где может быть клад. Не сундучок ли припрятан в фундаменте Шведовского дома? Только вести туда Боцма́на со товарищи уж совсем не хочется. Поэтому надо покрутить эту мысль и распорядиться ею грамотно.

Глава 16

К концу нашей занимательной беседы в дверь постучали и сообщили, что прибыл врач. Интересно, он тоже в добровольно-принудительном порядке или как? В кабинет вошёл седенький старичок в старомодном костюме-тройке, в очках и с пышными усами. За ним несли кожаный саквояж, таз с водой и полотенце.

— Желаю здравствовать, Михаил Васильевич, — приветствовал он хозяина.

— И вам доброго здоровья, Илья Моисеевич.

Так, ясно, этот из «своих», небось ещё до революции с этой семейкой якшался. А что? Сколько там ему лет? Ближе к восьмидесяти, я бы сказал. Семнадцатый год застал уже в сознательном возрасте. Так почему бы не дружить ему с юных лет с местным олигархом или его сынком?

Доктор поддёрнул рукава, окунул кисти рук в воду и тщательно намылил их остро пахнущим мылом. Очередной молчаливый братушка полил ему из серебряного кувшина и подал полотенце. Просто чума. А это точно не актёр, нанятый для пущей важности? Мне вдруг показалось, что окружающее — это декорации, в которых каждый играет свою роль. Некоторые переигрывают, да и вообще режиссёр плохо изучил тему и местами путает антураж. Ну я знаю про староверов, которые вроде как и в двадцать первом веке сохранили свой уклад вдали от цивилизации. Но чтобы такое вот странное семейство, с его анахронизмами во всём — что-то из ряда вон.

— Ну-с, где пациент? — промокнув руки и подняв их на манер хирурга перед операцией, спросил Илья Моисеевич.

— Пожалуйте, — указал на меня хозяин.

— Повернитесь, молодой человек. Так-с, неплохо, кто накладывал повязку?

— Ученик ваш и накладывал.

— Янчик? Молодец, хвалю. А я говорил, он у вас талант. Опять же, собственный врач в доме — это же прекрасно и полезно. Всегда под рукой. Думайте, Михаил Васильевич, как учить парня будете.

— Глупости это. Лучше вас учителя не найти.

— Не скажите. Новые методики, инструменты, лекарственные средства. Наука не стоит на месте. А вы что скажете, молодой человек? Тут больно? А тут?

— Больно. Я с вами согласен, нельзя талант в землю зарывать.

— Вот! Устами младенца глаголит истина! Снимайте, сударь, рубашку. Посмотрим, что там у вас под ней. Ага, гематома, ещё одна. Так больно? Больно, конечно. Ушиб рёбер. Неприятно, но не смертельно. Что же вы, Михаил Васильевич, не бережёте гостей?

Да, Михаил Васильевич, нехорошо в микроскоп гвозди заколачивать, линзы царапать, предметное стекло ломать. Прибор тонкий, а ну как испортится, перестанет показывать невидимое?

Михаил Васильевич надулся, пожевал бороду, начал оправдываться:

— Недоразумение вышло. Одни не так сказали, другой не так понял. Побежал зачем-то…

— Нормально. Гуляю с девушкой, никого не трогаю, вдруг говорят, бросай всё, поехали туда, не знаю куда. И даже домой заскочить, мать предупредить не дали.

— Я уже попросил прощения.

— Когда? — напряг я память. — Помню что-то про идиотов и трусов.

— Прошу прощения за столь досадное недоразумение.

— Уже лучше.

— Хорошо, что ты хочешь?

— Компенсацию за моральный ущерб.

— Ай, молодец, парень, — восхитился доктор, вытирающий руки. — Так-то, Михаил Васильевич. Специалистов беречь надо. Это же тот самый, правильно я понимаю?

— Верно, он самый.

— Думал, не узнаю? Он же вылитый дед — Иван Петрович. И такой же талантливый, судя по тому, что мы имеем удовольствие лицезреть его здесь?

— Надеюсь на ваше молчание. Останетесь на обед?

— Благодарю, спешу. Держите рецепт. Травки попьёте, компрессы на ночь, ограничить физическую активность. При возникновении сильных болей болеутоляющее. В случае ухудшения состояния вызывайте.

— Данила. Выдашь Илье Моисеевичу по обычному тарифу и сверх того пятьдесят процентов. И Александру тысячу рублей в качестве компенсации. Достаточно? Не золотыми червонцами, конечно, но и в советских рублях сумма хорошая.

— Пойдёт, — махнул я рукой.

— Тогда продолжим? Садись. Вижу, ты знаешь, чего хочешь, давай поговорим о вознаграждении за твои услуги. Не думал же ты, что я заставлю тебя работать из-под палки. От таких работников, как правило, мало толку. Мне же нужен союзник, доверенное лицо, с которым мы вместе будем решать интересные задачи и получать от этого процесса удовольствие и прибыль. Как насчёт пяти тысяч рублей? Это в плюс к тысяче, которую ты получишь сегодня.

Так, дайте сообразить. Пять тысяч, это примерно зарплата за два года. На какую-нибудь б/у машину хватит или новый запорожец. Тюнинг забацать, и буду я почти человеком.

Боцма́н мои размышления трактовал по-своему.

— Ещё пять получишь по окончании дела.

Ого! Вот это я понимаю, человеку очень нужно. Раскошелиться на десять косарей за какие-то бумажки?

— Скажи. Зачем тебе эти дворянские регалии? На те деньги, что ты мне предлагаешь, можно ещё раз такие же заказать. Может и сдача останется.

— Тебе не понять. Что такое «дворянская честь», в школе не проходят.

Ясно, мы, Царь всея Руси…

— Ладно, это не моё дело. Моя задача найти спрятанный дедом сундучок. Кстати, а ты не думаешь, что он успел распродать твои сокровища, и в сундучке ничего не осталось?

Иначе, что же за дедова заначка лежит в фундаменте, едва просвечивая сквозь толщу бетона? Сундучок должен сверкать даже через такую преграду, там же стен сверху нет, слой-то не такой и большой.

— Ты меня недооцениваешь. Моя агентурная сеть доложила бы в тот же день, если бы хоть одно изделие из сундучка оказалось в руках людей. Даже в государственном ломбарде. Про скупщиков молчу. Саша, в Дальней тайге мимо меня ни один грамм золота не проходит.

Ой-ёй! Зря ты мне это сказал. Может и прихвастнул, конечно, но если золото из района уходит через тебя, это расстрельная статья. И ты прекрасно понимаешь, что живёшь неправедной жизнью.

— Всё, что ты рассказал, это хорошог, и вселяет надежду. Но есть ряд ограничительных условий. Первое и главное условие — ты не трогаешь участкового Шарипова. Никак не вредишь ему, и никто из твоих людей не трогает его даже пальцем.

— С чего такая забота? — нахмурился Боцма́н.

— Есть причина. Я ему обязан кое-чем.

— Кое-чем?

— Своей жизнью. Это как долг чести для дворянина, понимаешь? Поэтому, пока я работаю с тобой, Шарипова и его семью не трожь. Лады?

Михаил Васильевич откинулся на спинку кресла и надолго задумался. Изобретает способ, чтобы и волки были сыты, и овцы целы остались?

— А если он уедет из района? — медленно, делая паузы между словами, изрёк он.

— Как уедет?

— Насовсем. К новому месту службы. Будет представлен к званию лейтенанта милиции и получит новое назначение.

Боцман широко улыбнулся и схватился за авторучку с золотым пером. Открыл блокнот и начал быстро-быстро записывать в нём по пунктам. А мне снова стало не по себе, и озноб прокатился по спине. Вспомнился знаменитый итальянский сериал «Спрут», и начали возникать дикие мысли по поводу размаха деятельности славного отпрыска рода Бейтонов.

— Что такое? Плохо тебе? — поднял он глаза от своей писанины.

— Что-то душно, — рванул я верхнюю пуговицу.

— Игнат! Янчика зови, и пусть нашатырь прихватит.

— Да нормально уже, — отмахнулся от его попытки обмахнуть меня платком.

Что я, девица, в обмороки падать?

— Вот душегубы, попортили парня, — пробормотал хозяин, быстро набрал из графина воды в рот и прыснул на меня. — Живой?

— Живой, живой, — вздрогнул я и ещё раз вздрогнул, когда в нос шибанул запах аммиака. В голове прояснилось, и я обнаружил, что весь в поту, руки мелко дрожат и противно стучит в висках — такими упругими толчками: вжух, вжух, вжух.

— Уволю к чертям, — схватился за портсигар Михаил Васильевич и стремительно помчался карать виновных. Я не против. Ваську надо гнать поганой метлой первым. Противен он мне. И вездеход у государства угнал. А геологи, поди, ещё и переживают за него, куда пропал их водитель.

Передышка. Я бы тоже покурил. Надо решаться, соглашаюсь ли я на предложенный вариант или нет. По сути, отъезд отца был бы идеальным решением моей задачи. Я ведь и сам хотел ему это предложить ещё в первую встречу. Потом понял, что характером он весь в меня, и чего в голову втемяшит, хрен сдвинешь.

Но до чего же противно, млин, когда осознаёшь, что у таких вот, как милейший Михаил Васильевич, всё схвачено до самых верхов. Куда ни дёрнись, всё равно за рамки дозволенного не вырвешься. И над отцом где-то наверху сидит и будет сидеть гнида, которая натуральный оборотень в погонах. Только вряд ли мы когда-нибудь узнаем, кто этот человек.

— Голова болит? — спросил вдруг детский голосок. Тьфу ты, братья так и стоят надо мной.

— Болит, — признался я. До чего же хреново-то. Если выгорит с батиным переводом, никогда в жизни не скажу ему, что это с моей подачи, и подвинули его как пешку. А лучше всего, чтобы ушёл он из органов насовсем. Ну их с такой прогнившей системой.

— Тебе травы заварили, выпей, полегче станет. Может, поспишь?

— Да какой тут сон, к чертям свинячьим! Сейчас папаша твой вернётся, будет с меня ответ требовать.

А я так и не решил, погрузиться ли в это дерьмо по уши или барахтаться дальше. Ясно же уже, что хрен я отверчусь от сомнительной роли любимого микроскопа Боцма́на. Батя узнает — башку оторвёт. А скорее, просто посадит и забудет как страшный сон такого «сына». У него нормальный есть.

Есть конечно вариант, чтобы согласиться для галочки, а при первой возможности всё-таки сбежать и сдать всю шайку-лейку органам. Но ведь это опять же батя и помчится в первых рядах на задержание. А у нас: а)двадцатое на носу, б) я не знаю, где мы находимся, в) пока ещё ни одного случая для побега не представилось.

Я выпил траву, воняющую веником. Надеюсь он был новый. Да хрен с ним, на моей совести и не такое висело, и ничего. Я просто помогу человеку вернуть похищенное. А то, что человек, мягко говоря, не праведной жизни, так это дело десятое.

По возвращении Боцма́на я уже был собран и деловит.

— Отдохнуть не хочешь? — с отеческой заботой спросил он меня.

— Нет, — мотнул я головой. — Давай показывай свою карту.

— Мы пришли к соглашению по условиям?

— Вполне. Если сможешь перевести Шарипова, флаг в руки. Пусть куда-нибудь к городу поближе двигают. Или сразу в областной центр.

— В область это вряд ли, но куда-нибудь в райцентр попробуем.

— Нормально. И никакого вреда при этом.

— Конечно. По оплате как, нормально?

— Десять до и десять после, — вдруг сам собой ляпнул мой язык.

Даже мысли такой не возникало до этого самого момента. А тут сверкнуло: какого хрена, сам же спрашивает, нормально ли, значит, готов и ещё предложить. А нет, так покедова, я пошёл сам поищу твой клад.

— Хорошо, — побарабанил он по столу. — Но тогда сразу ещё одно дельце сделаем.

— Какое? Кражи, грабежи, убийства — сразу мимо. На криминал не подпишусь.

— Экая щепетильность, — пробормотал мой наниматель. — А мне говорили, ты ручки-то уже замарал.

— Сказал уже — не помню, — начал раздражаться я.

Всегда бесит, когда на заведомо гнилое дело собираюсь. Заранее ждёшь, что будут помоями обливать, но отказаться уже не можешь. Тем злее буду. А то, понимаешь, нравиться мне начал хозяин. И хозяйство его налажено, и власть огромная в руках. Молодец мужик, что сказать. Попробуй-ка своё царство построить, да ещё в какие времена! Под носом у Страны Советов. Интересно, что с ним после развала Союза стало? Плавно в олигархи вписался или задавили его молодые беспредельщики?

— Всё-таки устал. Доктор тебе что сказал? Не перенапрягаться. А ты нервничаешь.

— Нормально всё, Михаил Васильевич, — устало потёр я глаза. Затылок ломит. — Переживаю я — за мать, за подругу свою, и дела остались в посёлке. Ты меня-то тоже пойми.

— К матери зайдут, может уже сходили. Ну и подруге передадим, чтобы не беспокоилась.

Ага, это после того как мне подправили фигуру сапогами у неё на глазах.

— А что за дела? Можно поспособствовать.

— Кстати, это ещё один вопрос, который надо решить до начала наших поисков. Я собирался поступать в институт. И сроки там ограничены. Если наши поиски затянутся, с моей мечтой придётся распрощаться. А я бы очень этого не хотел.

— Я тебе достаточно плачу.

— Знаю, что платишь. Но образование в нашей стране за деньги не купишь.

— Всё можно купить, Александр, если с умом подойти.

И такая уверенность прозвучала в его голосе, что я поверил, да, можно. Такому как он, наверное, диплом и в СССР купить не проблема. Он и от армии поди отмазать может. Дохтур его напишет какой-нибудь страшный диагноз, а то и в комиссии свой человечек имеется. Чёрт, до чего же интересный экземпляр мне попался. Может и вправду мне податься на тёмную сторону? Если с точки зрения нашей россиянской жизни посмотреть, не такая уж она и тёмная. Ну богатый, ну чудак, со связями в органах и во власти. А как там он свои капиталы нажил — его дело. Наши-то бизнесмены тоже, небось, в девяностые резвились. Это теперь они все законопослушные и благотворительностью занимаются. А что по молодости творили — одному богу известно. И ничего, уважаемые люди, недвижимость по всему миру и партнёры у них солидные.

А батя пусть себе живёт со своей семьёй, мне будет достаточно знать, что он жив-здоров. Я там по-любому лишний.

— Ладно, это моя проблема, справлюсь, — признал я. — К делу. Что и какого размера ищем, много ли там золота? Ну и потенциальные места, много ли их, далеко ли разбросаны по тайге. И неплохо бы потренироваться на чём-то, чтобы убедиться, что мой дар в порядке.

— Почему ты думаешь, что он не в порядке?

— Голова болит. А она напрямую в этом участвует.

— Хорошо, пойдём проверим. Игнат!

Меня вывели под конвоем на свежий воздух. Внутренний двор, ни чёрта не видать, что там за пределами усадьбы.

— Ну вот тебе опытный полигон, проверяй, сколько хочешь.

— Здесь где-то спрятано золото?

Интересно, когда они его успели зарыть?

— Почти. Не найдёшь, не паникуй. В другом месте поищешь. Здесь своя специфика, может и не сработать твой дар.

Ну окей, поищем. Двор был почти квадратным, его прорезали мощённые спилами чурок дорожки. Ёлочки ровным рядком, в центре голубая ель. Пара скамеек, беседка, качель. Зелень красиво насажена в стратегических местах. Красиво. Идеальное место для послеобеденного отдыха. Кстати, следов земляных работ не видать. Маленький прудик сонно дрожал от плавающих тонких ниточек клюквы. Неужели, эта технология уже изобретена? А из-под прудика светило маленькое тёплое солнышко. И я видел, что это не на дне лежит золото, а намного глубже.

— Здесь, — уверенно объявил я, к вящей и искренней радости хозяина.

— Молодец! Быстро ты.

— Оно что, в пруде зарыто?

— Нет, Саша, это ты подвал обнаружил, где моя казна лежит. Он не помещался под домом, и его вывели во внутренний двор. Об этом даже домочадцы мои не знают, так что и ты уж молчи. Идём-ка на обед, нас там ждут. Такой успех стоит отметить. Ну мы с тобой дел наворотим! Ты смотри, как лихо-то получается у тебя.

Пришлось соглашаться на обед, где, по случаю приподнятого настроения, Боцман наливал беленькой всем, только меня обошёл. Доктор не велел. Ну и ладно, морс тоже вкусный.

После мы корпели над картой, где вычерчивали возможный маршрут, так чтобы сберечь время и силы.

— А мы не можем сперва заехать в посёлок?

— Саша, договорились же.

— Я не потому. Есть у меня точка на карте, где тоже стоит поискать.

— В посёлке? — уточнил Боцма́н.

— Возможно. Не уверен. Какого размера сундучок, говоришь?

— Полметра в длину, по тридцать в ширину и в высоту. Это по выступающим точкам.

— Может и он. Почему-то меня тянет проверить.

— Я бы оставил посёлок напоследок. Не стоит туда лишний раз соваться. Боюсь, там нам столкновения с милицией не избежать.

Глава 17

— Значит, моему чутью не доверяешь? Предпочитаешь бегать по тайге, как предыдущие сколько там лет? Ну, дело твоё.

— Очень уж тебе в посёлок хочется.

— Хочется, скрывать не стану. Но и дедов тайник на примете есть.

— Почему же ты его раньше не нашёл?

— Раньше — не знаю. Может и не видел. А как вернулся, времени не хватило. У меня там дел по горло, и туалет недостроенный остался в огороде. Хотел матери доброе дело сделать перед отъездом в город.

— Ничего — вернёшься — наймёшь бригаду, они тебе за денёк всё, что скажешь, построят.

— Построят. А потом у всех резонный вопрос возникнет — откуда это у мальчонки деньги? Не та у нас страна, чтобы богатством кичиться. Это тебе тут хорошо, ты сам себе начальник. Небось и закупаешься через какую-нибудь Марь Иванну в продснабе. А мне ещё доказывать придётся, что доходы мои самые трудовые, получены от гражданина Боцма́на за оказанные услуги, и десять справок приложить.

— И откуда у тебя, Саша, такие недетские познания?

Чёрт, опять меня занесло.

— Я Ильфа и Петрова читал. «Берегись автомобиля» смотрел. Да и жизнь без отца, она такая.

А она и правда такая. Мать со мной советоваться ещё лет в двенадцать начала, причём на полный серьёз, как семейный бюджет распределить, где что в дом добыть, через кого достать то и это. Километры очередей в перестройку, оплата за мужские руки в доме талонами на водку или сигареты.

— Умный ты не по годам.

— Тебя это удивляет? Я обязательно должен быть дураком?

— Удивляет, да. И радует. Дураков без тебя полно, а умного поди ещё найди. Я подумаю над твоим предложением, может, перестроим маршрут так, чтобы в посёлок заскочить. Видишь ли, мои точки взяты на основе сведений из множества источников: куда и когда выезжал твой дед, где чем занимался. Я сам или через своих людей разговаривал со свидетелями, отмечал потенциально подходящие места. Сам на большинство из них выезжал.

— И один хрен ничего не нашёл.

— Но теперь у меня есть ты, так что дело двинется куда быстрее.

— Только не воображай, что стоит мне кинуть взгляд, так твой сундучок выпрыгнет из-под земли. Радиус обзора от одного до десяти метров, и я пока сам не понял, как это работает.

— В любом случае не поработаешь — не узнаешь. Предлагаю завтра с утра и отправиться.

— Мне ещё не выплатили аванс.

— Рассчитаемся утром. Таких денег у меня нет в наличии, до завтра привезут.

Я внимательно изучал карту и мотал на ус все те точки, сведения о которых кропотливо собирал Михаил Васильевич не один год. Вдруг мы его сундучок найдём сразу, а у меня ещё семейное предание о дедовом кладе. Возможно, конечно, это всё о том же сундучке, но вдруг мы в своих поисках встретим другие сокровища. Раз уж дед оказался не таким неудачником и пропойцей, как мне о нём рассказывал батя, вдруг спрятал что-то стоящее. Я теперь, конечно, надолго обеспечен, но у меня ещё мать и двое младших в наличии. Хотелось бы обеспечить и им достойное существование. В качестве возмещения морального ущерба от гибели старшего сына. И вообще, в голове забрезжила идея, чем бы таким интересным мне заняться в будущем. Поиск кладов — и прибыльно, и увлекательно. Податься в историки, или как Шурик, в собиратели фольклора. Поизучать легенды и реальные события, в результате которых пропадали материальные ценности в крупных размерах. Поездить в экспедиции по их поиску. Чем не тема диссертации? Уважаемым членом общества стану. И всегда при деньгах.

Вечером, в конце напряжённого трудового дня мне выдали обещанную компенсацию в тысячу рублей. Пачка пахнущих типографской краской красных десятирублёвых купюр, обёрнутых лентой Госбанка СССР. Ну вот, на карманные расходы есть. На фоне будущей платы тысяча уже не казалась такой уж крупной суммой, хотя бедному студенту её на год бы хватило.

Спать ложились рано, собираясь прямо с утра выезжать к первой, ближайшей точке. Янчик наложил мне компресс на ребро и сказал снять его через часик. Где там. В этот раз я уснул, как только голова коснулась подушки. На адреналине от принятого нелёгкого решения самочувствие, казалось, улучшилось. Тысяча грела щёку, и жизнь уже не казалась беспросветно дерьмовой. В общем, спал я безмятежно, с почти чистой совестью. Аж до самого восхода солнца, то есть до четырёх утра. Меня разбудил топот ног и отрывистые голоса. Какого лешего? Оказалось — подъём, сборы. Боярину Михайло Васильичу не спится, не терпится выехать на поиски. Меня пришли будить позже остальных, но всё равно слишком рано для комфортного пробуждения. Голова с утра не болела, но была тяжёлой, как с недосыпа. Янчик размотал мою рану, поцокал, намазал какой-то вонючей мазью и завязал обратно. Интересно, мы моего личного медбрата берём с собой? Или зарплата должна мне послужить ранозаживляющим и болеутоляющим одновременно?

Ну вообще да. Четыре пачки двадцатипятирублёвок можно прикладывать в качестве тонизирующих компрессов ко всем болевым точкам. Отдали мне их не просто так, а под расписку о получении за услуги проводника. Всё, могу махать этой бумажкой в первом встречном автомагазине на требование предоставить справку о зарплате. Ха-ха. Ну ничего, машину я всё равно куплю, а пока — навстречу приключениям! Выполним и перевыполним планы по поиску кладов! Да здравствует наша партия — самая крутая поисковая партия в мире!

Какое-то дурачество напало на меня, и с территории я выходил в состоянии эйфории и детского предвкушения. И даже то, что повезёт нас опять Васька на своём краденом вездеходе, не испортило мне настроения. Я ж не в кабине поеду, его рожу почти не буду видеть.

Мои розовые очки слетели в один миг, когда из леса раздался голос, усиленный громкоговорителем:

— Всем стоять! Оружие на землю! Сопротивление бесполезно, вы окружены!

Батя.

— Гав-гав! — звонко подтвердил слова хозяина пёс.

У меня упало сердце и промелькнула картина, как отца тут и пристрелят. Я запустил чёртову новую ветку событий, где убить его могут не двадцатого, а сегодня, например, прямо сейчас. Потому что в старом прошлом он был дома до двадцатого.

Боцма́н прищурился и кивнул своим бойцам бросить оружие. Только я-то знаю, что в доме ещё хренова туча народа, которая спокойно положит из-за забора всех, кто выйдет из-под укрытия деревьев. Но батя-то этого не знает! Зачем он припёрся за мной?! Зачем я убеждал его, что он мой отец! Нет бы молча спасал в качестве Сани Шведова. Тогда он бы не дёрнулся спасать непутёвого «сынка».

— Стойте! — шагнул я вперёд. — Подождите, все!

— Шведов, Саша! Сделай два шага влево и ложись на землю, — скомандовал из зарослей батин голос.

— Ты обещал! — обернулся я к Боцма́ну. — Не стреляйте, я всё улажу. Я его уболтаю, вот увидишь. Вот деньги, забери. Я их уведу, вы уходите.

— Саня, не дури. Ты же понимаешь, что это не поможет, — спокойно ответил мне мужчина.

— Поможет. Мы поговорим и убедим его, что всё не так, как ему показалось. Меня не похищали, я приехал сюда сам. Мы собрались на охоту, ничего такого, ну штрафанёт за нарезное оружие.

— Саша, очнись. Василий в розыске вместе с машиной.

— Он заблудился в тайге, мы его нашли, обогрели, сориентировали на местности.

— Не много ли совпадений? Стоит им войти в дом, всё сразу станет ясно.

— В дом не пускать, посидим в беседке. Я нашёлся, всё хорошо, просто недоразумение. Убедим.

— Ты сам-то в это веришь?

Чёрт, нет! Но мне надо выиграть время, чтобы вывести батю из игры и увести отсюда. Любыми способами!

— То-то.

— Тогда так, я иду к ним навстречу и начинаю переговоры.

— Одного не пущу.

— Тогда идём вдвоём.

— Чтобы нас пристрелили?

— Брось, ты прекрасно знаешь, что милиция не станет стрелять в безоружных парламентёров, пришедших для переговоров.

— Ну тогда арестуют.

— За что?

— Эх, Саша, Саша. Иногда ты как дитё. Неужели думаешь, что Шарипов не сложит два плюс два и меня не узнает?

— Хорошо, твои предложения?

Боцман пожал плечами:

— А какие тут могут быть варианты? Никто из находящихся на той стороне не должен уйти живым. Видишь ли, я не собираюсь переезжать.

— И это я как дитё? По-твоему, они собрались в путь и никому не сказали, куда едут?

— Если так, у нас будет время, чтобы уйти.

— Берём их в плен, и собирай свои манатки. То же самое.

— Не то же самое. Не хочу терять людей в перестрелке.

— Так не теряй. Улыбаемся и машем, усыпляем бдительность, приглашаем в дом. Не думаю, что у него много людей, возьмём тёпленькими. Он вообще в посёлке один работает.

И не дожидаясь ответа, я шагнул вперёд. Страшно было до усрачки. Когда с двух сторон на тебя направлено несколько стволов, самое то для вдохновения.

— Товарищ Шарипов, не стреляйте, я иду к вам, — широко улыбнулся я, поднимая руки.

— Александр, ляг на землю.

— Ошибка вышла, товарищ Шарипов. Меня никто не похищал, я сам. Вон товарищи подтвердят. Михаил Васильевич, идите сюда. Не бойтесь, никто не будет стрелять, — обернулся и призывно махнул я. — Простите, не думал, что случится что-то страшное, если я вдруг уеду на пару дней. Ну чего вы сразу?

— А почему голова перевязана?

— Ударился. Спасибо Михаилу Васильевичу, лечит меня. Он вообще замечательный человек, вы сейчас познакомитесь, сами убедитесь. Привет, Бельчик, — потрепал я пса по голове.— Михаил Васильевич, видите, за мной приехали. А вы переживали, как я до дома доберусь. Вот мне и товарищи в дорогу. Здорово, Налымов.

— Сашка, что с тобой тут сделали?

— Да ничего же, правда. Ну вы чего?

Из кустов вылез ещё один мужик… и всё. Их трое? Шансов против банды Боцмана — три против одиннадцати. И это я ещё не всех видел. Кто-то же готовит разносолы на всю ораву. Значит, надо продолжать играть, смеяться… и спасать их шкуры. Плен — единственный реальный шанс, остальное без вариантов. Я уговорю Боцмана оставить их в живых, это главное. Обратный путь будет для меня закрыт, ну и чёрт с ним. Пошатаюсь с Боцманом, потом свалю.

— Здравствуйте, товарищи, — присоединился к нам хозяин. — Ну и напугали вы нас! А мы как раз собирали Сашу в обратный пусть, Думал, сам провожу, вдруг в дороге плохо станет. А вы на чём, пешком, что ли? Устали небось, пойдёмте чайку выпьем. А там и обедом вас накормим. И транспорт дадим, видите, какой у нас вездеход шикарный, по любому бездорожью пройдёт. Пойдёмте, что мы стоим?

Боцман широким жестом пригласил всех во двор. Я напрягся. Сейчас или в доме?

— Саша, каким образом ты здесь оказался, почему не предупредил никого? — спросил батя, на ходу расстёгивая кобуру, чтобы сунуть в неё Макарова.

— Я это… знаю, что я безответственный раздолбай. Можете поругать меня.

— Так что произошло?

— Ко мне на дискотеке подошёл друг, который рассказал интересную штуку. Представляете… — взахлёб начал я говорить, чтобы не выдать себя интонацией или выражением лица.

Напрасно. Мы уже подошли вплотную к забору, и хозяин радушно приглашал гостей в ловушку.

— Проходите, — распростёр он руку.

— После вас, — жёстко улыбнулся батя, прижимая к боку собеседника дуло пистолета. — Вот ты и попался, Боцма́н.

Кто первым выстрелил, я так и не узнал, потому что всё пришло в движение. Двое, оставшихся с нами за воротами, бросились к нам, Налымов наставил ружьё на них, внутри двора тоже завязалась потасовка. Хреновый получился план, — мелькнуло у меня в голове, когда я кинулся на батю, закрывая его от дула Васькиной винтовки. Успел? Нет? — думал я, почему-то лёжа на земле и наблюдая пробегающие ноги. Млять! Батя! — увидел отца, лежащего рядом. И кровь. Дальше всё смутно и отрывками.

Меня несут, Янчик орудует какими-то пыточными щипцами. Боль адская. Ору, хоть от этого ещё больнее. Боцман тоже орёт, на кого, не вижу. Мимо бегают люди, что-то таскают. Батя, бледный до синевы. Живой? Хотел дотянуться, пощупать. Стошнило от одного движения руки. Темнота.

Потом всё время было больно, и вокруг почему-то олени. Меня качало, и от этого кружилась голова. Приходилось цепляться пальцами за оленью шерсть, потому что казалось, что я куда-то качусь и падаю. И так целую бесконечность, пока не появился новый звук. Вертолёт. Лицо Налымова напротив. Красные воспалённые глаза. А батя? Почему я его не вижу? Он умер?

— Лежи ты! — еле слышно в общем гуле проорал мне Налымов.

Наконец зелёные стены, потолок, от света слезятся глаза. Больница, что ли?

Пожилая нянечка подтыкает мне одеяло.

— Батя? — спрашиваю у неё на выдохе.

Вдыхать больно, очень больно, почти невозможно. Хочется набрать полную грудь воздуха, а приходится маленькими глотками, и каждый — как ножом режут. Наверное, я умираю.

— Ох, беда, бредит и бредит, — говорит она кому-то. — Спи, сынок. Поправляйся. Мама к тебе скоро приедет.

Мама? Она же умерла? Батя тоже умер. И я умер. Правда, бред? Мы все умерли, но почему-то живы. Батя, с батей что, неизвестно, хоть бы сказал кто. И я никак не мог перестать о нём думать, пока не догадался повернуть голову. Оказалось, он совсем рядом, на соседней кровати. Спит или без сознания, но живой. Живой! Я его спас!

Глава 18

— Кто тут у нас? — вошёл к нам громкий бас.

— Шведов, Александр Леонидович, пятьдесят восьмого года рождения. Огнестрельное ранение грудной клетки…

— Ну-ка, ну-ка. Это кто же тебе, Александр Леонидович, операцию в полевых условиях провёл?

— Мальчик, — стиснув зубы, прошипел я. Блин, гражданин хирург, а можно не тыкать так в меня пальцами, больно же!

— Мальчик? — удивился светило. Даже перестал щупать мои рёбра в стратегических местах. — Что значит, мальчик? Какой мальчик?

— Янчик. Щипцами.

— Парень бредит? — спросил светило поверх моей головы у присутствующих.

— Не исключено, — ответил я за всех. Как же муторно-то.

— И как же вы в перестрелку попали, молодой человек?

— Эта информация не подлежит разглашению, — раздался голос с соседней кровати. Батя. — До окончания следствия, во всяком случае.

Я благодарно улыбнулся в его сторону и попытался поудобнее повернуться. Как ни ляг, всё равно где-нибудь да болит.

— Это кто?

— Товарищ Шарипов, сотрудник милиции. Они вместе поступили.

— А, ну прошу извинить, товарищ Шарипов. Тайна следствия, понимаю. Как самочувствие, температурка?

А батя молодцом, его светило ощупало всего, но он даже не пикнул.

Выходя, комиссия распорядилась пока не пропускать товарищей из органов, если таковые будут рваться нас проведать. Завтра — по результатам утреннего обхода.Наконец, наш мучитель со своей свитой удалился, и мы остались с отцом вдвоём.

— О чём поговорим? О будущем или о прошлом?

— Как хочешь, я сейчас не очень разговорчивый.

— Плохо? Ну тогда я поговорю, а ты послушай. Что же ты, Саша, натворил? Не отвечай, это был риторический вопрос. Оба на больничной койке оказались, этого ты хотел?

— Уж получше, чем в гробу. Я рад что так случилось, и снова так поступил бы. Ты теперь под присмотром у меня, и по любому в тайге после двадцатого не окажешься. А пока мы выпишемся, так и август настанет.

— Это верно. Только грош цена твоим предсказаниям, получается. Двадцатое только завтра, а убить меня хотели вчера. Да ещё тебя за компанию прихватить.

— Эффект бабочки.

— Чего?

— Как бы это в двух словах. Я вмешался в прошлое и тем самым изменил события будущего.

— Ты зачем в звериное логово полез? И что это за клоунада вчера была? Нет-нет, молчи. Но имей в виду, как станет лучше, я тебе эти вопросы снова задам. И не только я, но и другие товарищи из соответствующих инстанций. Ты такой осиный рой растревожил, что постарайся уж подольше оставаться на больничной койке. И с меня ещё спросят, как это вы, товарищ Шарипов, такую фигуру, как Боцман, упустили?

— Ты же ранен.

— Ерунда это. Навылет пуля прошла. Крови только потерял много. А вот тебе посерьёзнее досталось. Ты хоть помнишь, как в тебе этот мальчишка ковырялся, пулю извлекал?

— Смутно.

— Откуда он там взялся?

— Это Янчик, юный врач, который никогда не покидал отцова дома. Жалко, так и не сходил с ним на сосульки посмотреть.

— Саша, лето на дворе, какие сосульки? Ты бредишь опять?

— Нет. Расскажи лучше, как ты меня нашёл.

— Как, как, путём оперативного проведения розыскных мероприятий. Прибежала ко мне среди ночи твоя рыжая подружка, вся в слезах, говорит, Сашу избили и забрали. Я с сонных глаз не сразу и сообразил, какого Сашу, кто забрал? Но вижу же, беда у девочки. На стульчик усадил, водички дал. Сашу моего, говорит, Шведова. Вот тут я и проснулся. Ну, думаю, если обойдётся, ремнём отхожу. Беру Бельчика, бежим в старую кочегарку. Пусто. А Зина уверенно утверждает, тут дело было. Воет — его камнем по голове стукнули, он упал, я думала, убили. Но нет, сам шёл потом, когда к реке повели. До берега нас Бельчик уверенно довёл, а дальше непонятно. Лодку она видела сильно издалека, побоялась ближе подойти. И описала как нечто непонятное, какую-то фантастическую машину. Ты слушаешь, нет? Или спишь уже?

— Слушаю. До воды это понятно, а дальше-то как?

— А дальше пометались мы туда-сюда по берегу. На счастье, встретили мальчишек, которые рыбу лучили с острогой. Вот они нам и подтвердили, что около часа-полутора назад проезжала лодка. Вверх по течению. И лодка была с тентом. А с тентом у нас одна лодка на всю Дальнюю Тайгу — лесничеству принадлежит. Лесника дома нет, на кордоне где-то. И лодки нет, стало быть на ней и уехал, так жена сказала. А на лодочной опровергли. Лодка ещё вечером у причала стояла, а когда мы пришли, это часов в шесть утра было, лодка уже пропала. Сторож плечами пожимает, вижу, юлит. Я его поприжал, так и рассказал, что лодку взял покататься племянник лесника, Мишка, по кличке Шрам. Дескать, с дядей всё договорено. Ну что нам оставалось, вертолёт в лесавиа выпросили, прочесали реку. Обнаружили с пяток лодок в разных местах, но обычных казанок. По горячим следам опросили рыбаков. Крым приметное плавсредство, один видел на воде лодку с тентом, а второй не видел, но по звуку уверенно определил, что шла не казанка, а Крым. Каково, а? Вот слух у человека. А трое остальных ничего не видели и не слышали. Значит, лодка раньше причалила, не доехав до них.

— Или врут.

— Или так, да. Один и врал, как оказалось потом. Зина твоя подсказала, мол, видела его с Мишкой Шрамом, друзья они. Ну а дальше дело техники. Допросили его, сознался, что Крым видел и даже примерно знает, где его искать, потому что Мишка часто в дядино отсутствие его берёт и катается по своим делам. Это было к вечеру второго дня. Уже и мать твоя прибегала, да меня не застала. Налымова срочно вызвал с Патома, и Пётр Иванович собрался с нами ехать. Мамки твоей один из женихов, слышь. В ночь выехали, лодку в зарослях тальника нашли. Бельчик тебя учуял, Пётр твою портянку принёс, по ней и определил. А дальше по колее до самых вражеских ворот. Там тоже Бельчик показал, что ты внутри. Пока мы совещались, как эту цитадель брать, вы сами наружу вышли. Вот такая история.

— Ну ты Шерлок, батя. И это всё за сутки?

— Когда по горячим следам идёшь, раскрываемость в разы лучше. Мне конечно не терпится тебя послушать, как оно было на самом деле, и почему ты меня пытался убедить, что всё это ошибка и ты сам пришёл. Но ты спи-спи, приходи в себя.

Я и спал. Что ещё в больнице делать?

Прогромыхала металлической тележкой медсестра, объявила укольчики, открывая металлический стерилизатор. Мне три штуки, бате два. Что за дискриминация? Да ещё стеклянными шприцами! Надеюсь, их хорошо прокипятили. Мало мне больной головы и груди, теперь и задница отнималась. Ещё хуже уколов была перевязка. Это когда с тебя отдирают присохший от крови бинт, особо не беспокоясь, как себя должен чувствовать пациент.

— Терпи, ты же мужик! — равнодушно сообщил мне хирург, который менял повязку в первый раз.

Блин, верните мне Янчика, он это делал намного деликатнее.

До туалета, единственного на этаж, помогал дотащиться батя. Еду, которую на тележке развозили до дверей палат, тоже получал и приносил он. И заставлял есть меня, когда аппетита не было. Хотя видно было, ему и самому несладко. С кровопотерей небось и голова плывёт, да и сквозная дыра в корпусе неприятное явление. От печени в каких-то миллиметрах прошла пуля, повезло.

После обеда мы спали оба, пока нас не разбудили женские голоса, с боем прорывающиеся в палату. Причём оба я узнал и подумал, что лучшее для меня будет, если их не пустят. Потому что это были две моих матери — настоящая и нынешняя. И видеть их обеих вместе — это чересчур для моей больной головы. Но увы, решительно настроенная женщина сметёт на своём пути все преграды. Две матушки возникли на пороге с наказом не дольше пяти минут, и я зажмурился, чтобы не сходить с ума.

— Саша! — бросилась одна ко мне.

— Дима! — кинулась вторая на батю.

Слёзы, платочки, шмыгающие носы. И мы с батей, глядящие друг на друга поверх женских голов.

— Как ты, Сашенька? — спрашивала моя нынешняя мать. — Больно?

— Нормально.

— Как ухаживают? Утку выносят вовремя?

— Мама! Я сам хожу.

— Да ты что, с ума сошёл? Тебе и вставать-то нельзя с такими ранениями. Я разберусь. Кто твой лечащий врач? Безобразие!

— Мама, не надо, — испугался я угрозы. Ведь и вправду пойдёт.

— Мне лучше знать, я медик.

Ох, ёлки, она же в больнице работает.

— Ай, — скривился я, когда она ненароком прижала мне больное место.

— Ох, прости. Дай, посмотрю. Да у тебя кровотечение открылось. Лежи, я медсестру позову.

Всё-таки убежала. А я остался с настоящими родителями наедине. Эх, молодые вы ещё, не успели друг другу надоесть. Хотите небось и поцеловаться нормально. Так целуйтесь, разве я против?

— Наташа, — заметил батя мой взгляд. — Иди, поблагодари Сашу, это он меня спас, не то быть бы во мне одной пулей больше. Неизвестно с каким итогом.

И мама вскочила с его постели, наклонилась надо мной, погладила по голове и поцеловала в щёку.

— Спасибо тебе, Саша, за моего мужа. Ты настоящий герой.

И я, взрослый мужик, едва не расплакался от этой материнской ласки, которую почти забыл, так давно это было в прошлый раз.

Вторая мать вернулась с шумом и медперсоналом. Надо мной засуетились, а наших женщин начали выставлять за дверь, дескать, и так сделали исключение ради приехавших за триста километров родственников. Так мы в районной больнице, получается?

— Тут фрукты и шоколад. Саша, кушай, тебе нужны витамины. Бельё в сумку сложила, там же кружка-ложка, мыло, щётка, полотенце. Я узнаю сейчас, что ещё нужно, завтра принесу, — распрощалась со мной мать.

А мне пришлось пройти всю процедуру смены повязки с обработкой и прочими прелестями. Да ещё сказали, поменьше вставать. Можно подумать, я тут по этажам бегаю.

Фрукты я решил поделить с батей, но у него оказался аналогичный набор. Вместе затоваривались, не иначе. Поэтому мы дружно провоняли палату апельсинами, долго корпели над их чисткой, похрустели красными яблоками. Ворох маленьких шоколадок «Сказки Пушкина» пошёл на ура.

****

Прошу прощения, вторую часть главы опубликую попозже сегодня. Обнаружил косяки.

Глава 18 ч.2

Заодно сочиняли свою сказку, точнее, пытались как-то договориться, какую версию моей биографии будем озвучивать следствию. Получалось плохо, оба устали и хотели отдыхать, а не напрягать мозги. Сошлись на том, что утро вечера мудренее, а пока мне было ясно одно — надо стоять на том, что у меня проблемы с памятью, и если что-то выбивается из концепции, то я этого не помню.

Утро началось как-то сразу и вдруг. Сдача анализов, завтрак, обход. Едва дождавшись результатов утреннего осмотра, к нам нагрянуло батино руководство, коллеги и бог знает кто ещё.

Судя по звукам перед дверью, за нас шла битва между медиками, роднёй и органами. Ещё приходила журналистка из местной газеты, невесть каким образом прознавшая об этой истории. Слава богу, её тормознули снаружи, но и тех, кто добрался до меня, хватило с лихвой.

Первым в палату проник маленький незаметный человечек, в накинутом поверх формы белом халате. Он завернул врача, который хотел зайти вместе с ним.

— Прошу покинуть помещение, не мешайте работе правоохранительных органов. Здравствуйте, товарищи! Я следователь Бодайбинского райуправления капитан Ковтун.

— Здравия желаю! — отозвался отец и начал вставать.

— Лежите, лежите! — остановил его капитан. — Побеседуем так. Врачи требуют ограничить время посещения, но расследование не терпит отлагательств, нам необходима оперативная информация по делу. Предлагаю сделать так, мы сейчас беседуем с гражданином Шведовым, а вы, товарищ Шарипов, изложите свой рапорт на бумаге, чем подробнее, тем лучше. Основную информацию мы уже получили от товарища Налымова, поэтому нас интересуют подробности, о которых он не был осведомлён. И возможно, ваши мысли и выводы по делу.

Бате выдали планшет, не тот, который электронный гаджет, а который твёрдый, пластиковый, бумагу и ручку, и он углубился в работу.

— Поговорим с вами, гражданин потерпевший. Опишите ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля как можно подробнее, начиная с вашего прихода на танцплощадку.

Я открыл рот, чтобы начать рассказывать… и понял, что общей договорённости крайне недостаточно. Я шёл на танцы развлекаться или работать по батиному заданию? По заданию? А с чего вдруг участковый раздаёт задания не самой благонадёжной молодёжи? Ах, сын! Ах из будущего!

Ну вы поняли, да? Я не мог сказать а, не сказав б, в, г и прочих букв алфавита. Поэтому усиленно тормозил, обдумывая каждое слово, и по итогу не сказал толком ничего. Пришёл на танцы, чтобы культурно отдохнуть. Хорошо, ок. А зачем я попёрся с Зинаидой Курочкиной в кочегарку? Для встречи с другом, который меня не нашёл днём и просил о срочной встрече. Ладно, пока вроде складно. Знал ли я о связи Михаила Кострова по прозвищу Шрам с Боцма́ном? Нет, не знал. Или лучше не помню? Ок, выбираем не помню. Ну да, голова у меня отбита. А когда провалы в памяти начались? Что ж ты такой дотошный-то, товарищ Ковтун? Раньше начались. По какой причине? Не помню. Что-то со мной в тайге произошло, с тех пор проблемы с памятью. Ах, с дядей золото мыл? Не мыл? Заставляли? Ай-яй-яй, какие нехорошие люди! Ну да мы к ним ещё вернёмся.

Уже через десять минут допроса я весь был покрыт испариной и мечтал о божьем вмешательстве и внезапном землетрясении или пожаре, лишь бы Ковтун нас покинул. А ведь мы ещё не дошли до самого интересного: моего пребывания в усадьбе Боцма́на, вот где начнутся траблы. Как объяснить, зачем я понадобился криминальному авторитету?

Батя искоса посматривал в нашу сторону и порывался вставить свои пять копеек, но умудрился сдержаться. Представляю, как бы выглядели наши совместные попытки что-то объяснить и не наговорить лишнего. Примерно как выгораживание и круговая порука.

Повторите, пожалуйста, я прослушал. А-а-а, какова была цель похищения? От меня требовали помощи в отыскании неких ценностей. Почему меня? Потому что похитил их мой дед, и Боцман был уверен, что в нашей семье кое-что об этом известно. А почему не дядька Фёдор Иванович Шведов? Почём мне знать? Может, недоступен он, а может его уже спрашивали, да он свалил всё на меня. А может я и правда это знал, только сейчас не помню.

Поверил? Нет? Смотрит подозрительно. Но у него всю дорогу такой вид, будто лимон жрёт. Понимаю, дядя, тяжело со мной. Но что же я поделаю, если за правду ты меня упечёшь в комнату с мягкими стенами? А я туда не хочу. Я может только жить начинаю. Ну да, второй раз, но как первый, ей-ей.

Допрос длился всего-то около получаса, после чего нас прервали и следователя попросили удалиться. А мне показалось, что прошла вечность.

— Устал? — спросил батя, когда нас оставили одних.

Кажется, за дверью опять спорили, и кто-то жаждал общения с нами. А можно я просто посплю?

— Будто марафон пробежал. Давай что-то придумывать. Ещё одного такого допроса я не выдержу.

— Что-то из сказанного тобой вообще было правдой?

— Да почти всё правда, только объяснить, почему я не помню или не знаю, не представляется возможным.

— Давай тогда так. Ты мне всё рассказываешь, как есть, а там уж вместе решаем, как эту информацию подать без риска навредить тебе.

— Только не сейчас, можно? Пусть хоть укол вкатят обезболивающий, всё ноет, снаружи и внутри.

Укол сделали, но отдохнуть долго не удалось. Следующими посетителями опять были две матери.

— Ты надолго приехала? — просил я свою, шведовскую мать.

— Ох, сынок. Я бы рада остаться до твоей выписки, но мне надо завтра обратно лететь. Дети же одни там. Тётя Дуся присматривает, конечно, но у меня душа не на месте.

— Правильно. Со мной тут уже ничего не случится, я под присмотром врачей, а они натворят ещё чего-нибудь.

В этот раз нам с батей принесли домашних пирожков. Как и где они их пекли, не представляю, но спасибо вам, наши кормилицы. Пирожки были вкуснючие, особенно на фоне безвкусной больничной еды, а запах от них разносился на весь этаж.

После матерей к нам заскочил Налымов, да хоть просветил нас, как всё произошло, как непосредственный свидетель событий, который был всё время в сознании.

— Да особо-то и рассказывать нечего. Пётр Иваныч первым вошёл, его там и повязали. А потом стрельба началась. Вижу, Саня вперёд метнулся, закрыл тебя, Дмитрий Прокопьевич, но сбоку ещё один стоял, он тоже стрелял, вы оба упали, я успел два раза выстрелить, один-то мимо, а вторым водителя вездехода насмерть. Убил я его, выходит.

— Ваську? Туда и дорога, сволочной был человек, поверь, не стоит он твоих переживаний.

— Так он и стрелял в тебя, Саша, точнее, в Шарипова целил, а ты его закрыл собой. Ну, сшибли меня на землю, ружьё отобрали, и внутрь за вами повели. Вас-то тащили уже без памяти. Только в дом — навстречу мальчишечка, и к тебе. А у самого слёзы на глазах.

— Ты убил его! — кричит Боцману. А тот, хоть злой как чёрт, но слова ему не сказал. Послушали вас, дышите, живые вроде, мальчик притащил бинты, перевязывать начал и говорит: — У него пуля внутри, доставать надо, иначе умрёт.

— Некогда нам врача ждать, уходить надо, — отвечает главный, а сам на тебя с такой тоской смотрит, будто с сыном прощается.

— Тогда я сам, — сказал мальчик и какие-то инструменты начал доставать.

А вокруг все бегают, что-то таскают. Мы-то в углу с Петром сидели, связали нас и будто забыли.

— Брось, — говорит Боцман мальчишке, — тут тебе не операционная, условий никаких. Да и некогда нам, того и гляди, нагрянут. Нам к тому времени надо быть далеко.

А тот знай своё, инструменты свои в кастрюльку бряк, спирт, вату подготовил, стоит, рану рассматривает, щупает там что-то, даже не морщится. А кровищи с вас обоих натекло, будь здоров. Я-то думал, всё, не жильцы, даже в сознание не приходите. Принёс пацан свою кастрюльку, вынул инструмент, протёр сверху спиртом, и ну в тебе, Саня, ковыряться. Как ты орал-то, ого! И ведь достал он пулю. Я аж забыл, как дышать, когда он её вынул, и рану твою зажимает, потому что крови ещё больше потекло. А его уж на выход позвали. Этот стоит, держит.

— Ян, выходи! — орут с улицы.

— Подождёте, — негромко так отзывается.

Наконец, повязку наложил, и ну реветь. Тут его в охапку, и потащили наружу.

Мы с Петром ползком-ползком, до стола доползли, а встать не получается. Пока до скальпеля дотянулись, пока смогли верёвки разрезать, думали, всё, спасать некого будет. Потом решили разделиться, я налегке к лодкам побежал, за подмогой на Перевоз плыть, а Пётр с вами остался. На наше общее счастье, через полчаса встретил якутов с оленями, они вас помогли транспортировать до Жуи. А мотора на лодке нет, сняли, сволочи и с собой забрали, а вот почему лодку не забрали, это вопрос. Ладно, что вниз по течению, но это бы нам плыть и плыть, до вечера бы сплавлялись. Вовремя вспомнили про мужика, помнишь, Прокопьич, который на слух-то Крым определил? Рация же у него. Ну, мы к нему, ещё через две рации с Перевозом связались, а они санрейс вызвали. Мы уж дальше не поплыли, я всё боялся, что растрясёт вас. Но вы живучие оказались.

Налымов умилённо улыбался, глядя на нас, мы ему пытались впарить излишки подношений, но он категорически отказался:

— Вы чего это удумали, вам значит, принесли, а я, здоровый лоб, объедать вас буду. Не-не, и вообще, мне пора, без того задержался.

После обеда и сончаса нам снова не дали выработать стратегию и тактику. Посетитель. Не больница, а проходной двор какой-то.

В палату вошла девушка, и я от радости чуть из кровати не выпрыгнул. Соня!

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась она. — Саша Шведов здесь лежит?

Вот чёрт, а я даже в зеркало сегодня не смотрелся, не причёсывался, и только условно умылся. Батя обернулся на меня, иронично заломив бровь.

— Пойду, покурю, — сказал он, взяв курс на дверь.

— Здравствуй, Саша, — подошла Соня, нерешительно застыв в метре от моей кровати.

— Не стесняйся, подходи ближе, — позвал я её. — Присаживайся.

— Тут лежит что-то на стуле.

— Это мать принесла, подожди, уберу — начал я спускать ноги.

— Ты что, не надо, я постою, — наклонилась она ко мне, стараясь удержать. — Мне сказали, недолго. Вообще пускать не хотели. Как ты?

Как болван. Счастливый болван, к которому в больницу пришла красивая девушка, а он в таком неприглядном виде её встречает.

— Спасибо, хорошо. Садись сюда, да не бойся, тут целый свободный край. Ты откуда взялась?

— Проездом. Поступать еду.

— О, молодец. А я видимо в пролёте нынче. Пока выпишусь, все сроки пройдут.

— Жаль. А я только прилетела. И конечно не могла не зайти. Ребята в посёлке только о вас с товарищем Шариповым и говорят. Будто банду брали. Слухи один другого невероятнее. Мне поручили узнать, как было на самом деле. Но я даже не собираюсь, понимаю, что вам нельзя разглашать. Я тут вам варенья принесла, вот, малина. Выздоравливайте.

Соня наклонилась, чтобы поставить банку, и я перехватил её руку.

— Ты что, уже уходишь?

— Ну да, меня очень просили не задерживаться. Сказали, к вам весь день посетители, отдохнуть не дают. Пойду.

— Стой. Ты что, так вот и уйдёшь?

— А что ещё?

А поцеловать? — хотел спросить я, но только сжал её пальцы.

— Мы больше не увидимся?

— Что за глупости. Конечно, увидимся. Я буду приезжать на каникулы.

— Это очень долго, я до тех пор зачахну. Мне нужны положительные эмоции для выздоровления. А какие же эмоции без тебя.

Смутилась, глаза опустила и руку к себе тянет. Милый мой человечек, краше тебя на свете нет.

— Знаешь, а ты поступай на заочное. Там всё позже, и подача документов, и экзамены.

— Приеду. На заочное, вольнослушателем, кем угодно, только бы к тебе поближе. Только ты адрес оставь.

— Ой, а адреса пока нет. Я в педагогический собираюсь. Общежитие дадут, телеграмму маме отобью.

Ну положим, педовские общаги в Иркутске я и без того знаю. Бывал. Всю жизнь они на одном месте располагаются.

— Найду.

— Ну всё, теперь точно пойду.

— Погоди минутку, я тебя провожу.

— Куда? Не вставай.

— Да ладно тебе, не развалюсь. Я уже хожу понемножку. Надо двигаться, нам сами врачи сказали. Подай халат.

— Держи, — зарделась она, протягивая халат, а сама отворачиваясь. Ну и правильно, не в том я сейчас состоянии, чтобы хвастать своими телесами. Да и повязки кровавые не очень симпатичные. Жаль, голову перебинтованную спрятать некуда. Герой, ничего не скажешь.

— Готово, пойдём.

Она мне и руку подала и плечо подставила. Плечо остренькое, и ключицы торчат. Так и тянет поцеловать. Но пока хватит и того, что я на законных основаниях обнял её, вроде как опёрся, предусмотрительно здоровой стороной. Так и пошли потихоньку. Быстро у меня всё равно не получается, но я еле передвигал ногами, чтобы растянуть удовольствие. А пахнет она ночными фиалками. Я не знаю, как пахнут фиалки, но она вся как душистый цветок. Так что будет фиалкой.

Жалко, что бодайбинская больница такая маленькая. Мы слишком быстро дошли до лестницы, а спуститься мне не позволили, тормознув у самых перил.

— Шведов! Ты далеко собрался? А ну марш в палату, еле на ногах стоит, а уже с девушкой разгуливает.

— Сейчас приду, — отозвался я.

Только жизнь начала налаживаться, весь кайф обломали. Хотя по лестнице это конечно был бы экстрим.

— Ой, а как же ты обратно доберёшься?

— Никак. Придётся тебе меня обратно вести, — улыбнулся я.

Ой, сейчас, кажется, будут бить. Соня хватала раскрытым ртом воздух, от возмущения не зная, что и сказать.

— Ты неисправим, Шведов! — наконец выпалила она, ловко вывернувшись из-под моей руки. И побежала вниз.

— Прости, я пошутил, — крикнул я вслед.

Сам не знаю, почему мне нравится её дразнить. Становлюсь мальчишкой? В любом случае, теперь мне самостоятельно возвращаться в палату. Ладно, по стеночке дойду. Вон лавка есть, передохну если что. Хотя лучше не садиться, потом хрен поднимусь.

— Саша, — раздалось сзади, когда я был на полпути. — Тебе всё-таки тяжело.

Я махнул рукой, не оборачиваясь: уходи. Радует, что она вернулась, но не надо на меня сейчас смотреть: ноги дрожат, виски и лоб в поту. Доползу и рухну спать.

— Извини, я глупая, да? Ты такой бледный.

— Ничего, справлюсь, — постарался я выпрямиться и идти ровно. Главное, глубокий вдох не делать, а то в глазах темнеет. Ну вот и наша палата. Я улыбнулся на пороге.

— И всего делов. Я был очень рад тебя увидеть. До свидания.

— Я тебе напишу.

— Буду ждать.

Соня торопливо побежала на выход, а я ввалился в дверь, цепляясь за ручку. Только бы не отключиться.

— Нагулялся, герой? — подоспел батя.

— Ага, кажется, обратный путь был лишним.

— Зато перед девушкой пофорсил. Нравится она тебе?

— Очень, — отдуваясь от заливающего глаза пота, признался я. Фух, кровать, счастье-то какое.

— А как же Зина? Кажется, вы дружили?

— Это было до меня.

— Нехорошо. Она так за тебя переживала, благодаря ей мы вовремя кинулись тебя искать.

— Она всего лишь исправила свой косяк, сама в ловушку привела, сама и поспособствовала, чтобы обратно вернуть. Кстати. Я сейчас скажу страшную вещь, ты только не обижайся. Я бы сам вернулся в посёлок, причём довольно скоро. И при удачном раскладе, там бы вы их всех и взяли.

— А при неудачном, пострадали бы посторонние люди. Мне ещё перестрелок в посёлке не хватало, спасибо.

— При неудачном, я бы тоже вернулся, но позже, когда мы бы сокровище нашли.

— Так про сокровище была правда?

— Банально, но да. Ему очень хочется найти семейные реликвии, свистнутые моим дедом. Вот и привлёк меня как наследника дедова дара.

— И с чего ты взял, что тебя собирались отпустить с миром?

— Я хороший актёр, как оказалось, мы очень даже неплохо поладили. Я бы его уболтал. Мир, дружба, жвачка, все дела. Прости, батя, меня вырубает уже. Спать.

Глава 19

В больнице меня продержали больше трёх недель. Батю раньше выписали, а насчёт меня он ходил договариваться с главврачом, чтобы подольше подержали. В интересах следствия. Я тоже ходил к главному — убедиться, что бате, коль уж выпнули его пораньше, дадут больничный.

Совместное лежание в одной палате здорово сблизило нас. Даже не будь мы отцом и сыном, шансов не сойтись не было. У нас был миллион общих тем для разговоров и увлечений. Наконец, состоялся и памятный разговор про печальную судьбу Советского Союза.

— Ты присядь, а лучше приляг, — предложил я первым делом, приступая к рассказу про девяностой первый.

— Это зачем?

— Боюсь слишком сильно обрадовать.

— Так ты не шутил что ли про капитализм?

— Какие уж тут шутки? До сих пор хлебаем. Как началась перестройка и гласность, так и кончился Союз. Всем срочно захотелось свободы и жизни как на Западе, чтобы без дефицита и сто сортов колбасы. Ну получили, чё. Теперь у нас завалы товаров на полках, а выбрать нечего, одно говно. В девяносто первом братские республики разбежались как тараканы, так что теперь у нас сильно усечённая версия страны — Российская Федерация называется. Что тут началось! Социализм сдуло, как не было его. Дикий капитализм в прямом смысле слова: убийства, грабежи, наркотики, братки со своими разборками. Прихватизировали в стране всё, до чего смогли дотянуться. Фабрики, заводы позакрывали, оборудование распродали.

— Подожди, я прилягу.

— Хреново такое про свою великую страну слушать, да? А прикинь, как нам с матерью весело было всё это пережить. Инфляция была такая, что зарплату миллионами получали, один хрен цены вперёд паровоза бежали. Ты мотай на ус, что я сейчас говорю, и когда грянет, а оно грянет, будь готов, хотя бы морально. Я потом сяду и запишу тебе всё по датам, что вспомню, что и когда происходило. До восемьдесят пятого поживём, а дальше начнутся американские горки. Мой тебе совет — уходи из органов раньше, не то попадёшь в мясорубку. Я в восемьдесят восьмом призывался, уже бардак в армии был. Половина ребят не пережили лихие девяностые, кто срок получил, кого убили, а кто-то с передоза на тот свет отправился.

Бедный батя после этого разговора уснуть не мог. Думал всю ночь, а наутро выдал:

— Так эффект бабочки же. Может, отменится всё теперь?

— Было бы неплохо, конечно, но вряд ли. Не того я масштаба бабочка, чтобы глобальные политические события менять. Только и осталось, что ностальгия по советским временам и стабильности. Я тут хожу и балдею, что коробок спичек опять одну копейку стоит.

— Со спичками тоже проблемы?

— Да нет, но доллар шестьдесят рублей.

День на третий-четвёртый снова приходил Налымов и отрапортовал бате, что по его настоятельной просьбе нашлись смельчаки, которые сходили на Патомский кратер. Я навострил уши: что-то сейчас скажут.

— Есть такой объект, именно на указанном месте. Добрались благополучно, излазали весь, никаких трупов или следов пребывания человека не обнаружили.

— Как? — не выдержал я. — Совсем ничего? Ни… э-э-э, костей, ни одежды рваной?

— Ничего. Прочесали окрестности, сделали фотографии, пока не отпечатали, но обещали поторопиться. С погодой повезло, не жарко было, но и дожди не зарядили.

— И грозы не было? — уточнил я.

— Нет.

— Блин!

— И никаких происшествий, все вернулись живы-здоровы?

— Абсолютно.

— Ничего не понимаю. Это мне так повезло, что ли? — пробормотал я.

Не знаю даже, радоваться или огорчаться. С одной стороны, собственный труп, валяющийся где-то в тайге, напрягал. А с другой, ну я же его видел! Утащили-таки звери? Хоть что-нибудь да должно было остаться в обозримом пространстве. Или не должно? Кто скажет, на какое расстояние растаскивается животными труп человека за семь-десять дней вдали от цивилизованных мест?

Про Боцмана новостей не было. Я понимаю, тайга большая, но десяток человек, бесследно растворившиеся в известном квадрате, это надо суметь.

Ко мне приходили ещё три раза из органов. Последний представился майором Госбезопасности. Оп-па! Шутки кончились. Но если кому и рассказывать, то ему. И я пошёл ва-банк. Попросил разговор наедине, и нам быстренько освободили кабинет главврача для обеспечения пущей секретности.

— Я вас слушаю, — сложил пальцы "домиком" гэбэшник. — Вы захотели приватной беседы, потому что сведения касаются старшины Шарипова?

— Против него лично я ничего не имею, но вопрос щекотливый для него как сотрудника МВД.

— Говорите.

— В одном разговоре Боцман обмолвился о наличии связей в милиции.

— Подробнее, пожалуйста.

— Он сказал, что может устроить повышение в звании старшине Шарипову и перевод его в райцентр из Дальней тайги.

— Зачем?

— Старшина ему мешает в осуществлении противоправных действий на территории Дальней тайги.

— Можете говорить нормальным языком. Я пойму, — с убийственной серьёзностью разрешил майор. — Каким образом старшина ему мешает?

— Слишком честный. Боцман намекал, что всё нелегальное золото в районе проходит через его руки.

— Каким образом намекал?

— Хорошо, говорил это прямым текстом.

— Имена упоминал какие-то?

— Нет. О, вспомнил. Он утверждал, что даже государственные ломбарды работают на него.

Майор почеркал что-то в своём блокноте, причём разобрать его каракули я не смог, хотя отлично видел, что он пишет.

— Так каким образом он собирался перевести Шарипова? И почему был выбран такой странный вариант его устранения? Намного проще устроить ему несчастный случай в тайге.

— Это было моё условие — не трогать Шарипова.

— Условие чего?

— Я уже говорил. Условие сотрудничества.

— И он согласился?

— Да.

— И вы были готовы ему помогать?

— А у меня был выбор? Я надеялся, что мне удастся убедить его начать поиски с Перевоза, где была бы возможность сбежать и добраться до Шарипова.

— Что вы ему сказали?

— Что разумно было бы начать с посёлка, где жил мой дед и мог спрятать сундучок.

— А на самом деле?

— Что?

— Такого места нет?

— Конечно, нет. Мой дядя, Фёдор Шведов, весь участок перекопал в поисках дедова клада. Безрезультатно.

— Так почему всё-таки вы?

— Я уже говорил, не знаю.

— И вы не спрашивали об этом Боцмана?

— Думаете, мне было до того?

— Складывается впечатление, что вы достаточно общались, и не только по делу. Даже условия ставили.

— На что вы намекаете?

— Что вы не договариваете.

— О чём? — решил я уточнить, чтобы не ляпнуть.

— О вашей ценности для Боцмана. Он вёл с вами беседы, вы ставили ему условия. Вас не добили как важного свидетеля, его сын провёл вам не самую простую операцию. Так почему?

— Ну хоть мальчишку-то сюда не приплетайте. Если вы намекаете, что я связан с бандой Боцмана, так спросите себя, зачем они мне голову проломили, когда с Перевоза тащили.

— Нет, причина в другом.

— В чём?

— В вас. По этой же самой причине ваш дядя, Фёдор Иванович Шведов, брал вас с собой мыть золото на старых отработанных участках. Он считал, что вы видите подземные богатства.

— Ха-ха, и вы в это верите?

— Мы не в храме, чтобы верить. Задержанный старшиной Шариповым Евгений Кочкин, знаете такого? — утверждает, что был свидетелем вашей работы. В указанных вами местах действительно обнаруживалось повышенное содержание золота. Именно вы нашли тот самый самородок, который добровольно сдали Шарипову. И именно вас так хотел заполучить для поисков сокровищ Боцман. Что скажете?

Что я скажу? Кранты мне. Распилят меня в лаборатории на кусочки, чтобы дознаться, где этот самый дар сидит. Что у нас здесь, коллеги? Мозг? В отдельную баночку его, просветить, прощупать, кусочек отщипнуть и под микроскопом изучить. Что, нет ничего? Тогда вот — глазные яблоки, два штуки. Правое, левое. Хрусталик, глазное дно, сосуды, нервные окончания. Что, опять ничего? Изучим внутренние органы: печень, желудок, почки…

— Молчите? Боитесь признаться?

— Померещилось вашему Кочкину. Ну, повезло мне найти самородок, ну, пошло хорошее золото.

— Значит, отрицаете?

— Отрицаю. Рентгеновским зрением не обладаю.

— Хорошо, — пометил он в блокноте. — Последний вопрос. Упоминал ли при вас Боцман какие-либо места, явки, куда он мог бы отправиться после бегства из своей усадьбы.

— Нет.

Не буду же я говорить про боцмановскую карту. А то опять же спросят, а зачем ему нужен был я.

— А куда вы направлялись ранним утром шестнадцатого?

— Я уже говорил товарищам.

— Ничего, повторите мне.

— Мы собирались в зимовьё, которое дед соорудил себе для охоты.

Ну всё? Хватит уже? Я тебе выдал стратегически важную информацию про крысу в органах и про ломбарды, чего тебе ещё нужно?

— Подпишите здесь и здесь и можете быть свободны. Ваши сведения будут полезны следствию.

Подписка о неразглашении и ответственность за нарушение. Я уже выходил из кабинета, когда меня застиг голос:

— А лучше бы вы честно признались, что обладаете неким даром. Поверьте, мы не режем детей, а подобный дар мог быть использован в работе следственных органов, и в некоторых случаях, он принёс бы колоссальную пользу. Подумайте об этом, товарищ Шведов, как и об ответственности за дачу ложных показаний. Быть консультантом МВД или КГБ — очень почётно и неплохо оплачивается.

Фу ты! Чур меня! С вами только свяжись, ничем не лучше Боцмана. А может и хуже, тот хоть платил честно. Жаль, что мне из тех денег так ничего и не перепало, опять головная боль — где заработать на хлеб насущный.

Как ни странно, после этого визита меня перестали допрашивать менты. Что там происходило в кулуарах — неизвестно, но догадываюсь, что шороху в райотделе навели. Батю вызывали куда-то там для дачи показаний, но говорить на эту тему он отказался наотрез. Тоже подписка, стало быть.

Выписка прошла буднично и неприметно. На выходе меня встретил товарищ в штатском, который ещё раз напомнил об ответственности за разглашение следственной информации. Товарищ сопроводил меня в аэропорт — на спецрейс вертолёта в посёлок Перевоз. На месте батя лично встречал у выхода с аэропорта, и на этот раз он с ветерком прокатил меня до дома на мотоцикле «Юпитер».

— Посёлок гудит, постарайся сильно не светиться на улицах, не отстанут. Я говорил с твоей матерью, она согласна на твой отъезд для получения образования. Это будет лучшим выходом. Осталось утрясти формальности, и можешь ехать. Пока отдыхай.

— А что там со следствием? Ко мне больше никто не приходил.

— И не придут, всем не до тебя теперь. Что-то ты такое сказал товарищу майору, что дело забрали из района. Большего не могу сказать, да и не знаю я толком, что происходит. Меня с больничного не выпускают. Твоя мать шёпотом сказала, что был звонок к терапевту с указанием продлить мне больничный на неопределённый срок, так что я на каникулах. Может, съездим на рыбалку, пока ты здесь? Как здоровье-то? Ты всё ещё бледный.

— На себя посмотри.

— Да смотрю, каждый день в зеркале вижу. Анемия замучила. Обещали мне оленьей печени привезти, жду пока. Тебе тоже не помешает, поделюсь. Ладно, дуй домой, ждут тебя уже. Завтра заскочу в гости.

Дома был накрыт стол, пахло свежими огурцами и котлетами, дымилась горка молодой картошки в мундирах. В зале на тумбочке гордо возвышался телевизор. Купила-таки.

— Саша! — кинулись на меня сразу с трёх сторон.

— Тихо, тихо, не сшибите меня! — усмехнулся я.

— Правда, дети, не налегайте сильно, — опомнилась мать, расцеловав меня в обе щёки и забирая котомку, в которой я честно привёз больничное добро. — Саша, ты не устал с дороги? Отдохнёшь или сначала обедать?

— Обедать. В больнице не накормили перед выпиской.

После обеда я вышел на свежий воздух в огород. Ого, а туалет-то достроен. Обошёл сооружение вокруг, похлопал по стенкам. Стоит, родимый, даже проолифили. Интересно, кто руку приложил? Если Пётр, благословлю мать сразу под венец.

А прогуляюсь-ка я на Федькин участок. Тянуло внимательно рассмотреть тайник и его содержимое. А вдруг это тот самый сундучок, из-за которого столько случилось?

Фундамент по-прежнему выглядел неприступным, и внутри не прибавилось золотого блеска. Я осмотрел и ощупал его с двух сторон и нашёл шов, какие бывают от щелей в опалубке. Более того, он же служил запорным элементом, и при нажатии сдвигал с места кусок бетона. Но поскольку дома были все, я решил дождаться ночи и уже тогда открыть тайник. Завалился полежать, а сам уснул, мать выгнала ребятню на улицу, чтобы не мешали.

Мать сообщила, мило смущаясь, что идёт на вечерний сеанс в кино с Петром Ивановичем. Я горячо одобрил выбор, мужик не побоялся за мной в тайгу идти, это дорогого стоит. Осталось уложить детей, но они затребовали включить им телевизор. Мелкие шантажисты. Я спросил, чего они собрались смотреть? Закрытие спартакиады. Ладно, годится.

— Но сразу после — спать.

— А ты что, не будешь смотреть телевизор?! — искренне удивились они, насмешив меня.

— Да чего я там не видел. И вам не советую увлекаться, а то глаза испортите.

Убедившись, что дети надёжно устранены минимум на час, я пошёл на дело. Достал верхонки, ломик, и нож с отвёрткой. Обычно кладоискатели берут лопату, но мне вроде как ни к чему. Ковырялся недолго. Точнее, дольше тупил, пока понял, по каком принципу оно пригнано и куда нажать. А открылось без особых проблем — серый кирпич выехал почти свободно. Я заглянул внутрь: лежит старый школьный портфель и всё. Чёрный, кожаный, я такой в музее видел на выставке про войну. Взвесил на руках — совсем лёгкий, пустой что ли? Ну и клады нынче пошли. Для верности пошарил внутри — старинных сундучков уж точно не наблюдается. Отщёлкнул язычок, откинул клапан. Внутри жестяная небольшая баночка из-под печенья «Сiу и Ко», ещё с ятями. Голубая, с облупившейся местами краской. Внутри предсказуемо золото, но такой мизер, что удивительно, как я его разглядел вообще снаружи. Грамм тридцать-пятьдесят всего. В соседнем отделении лежала старая толстая тетрадь, почти вся исписанная. В наружном кармане ключ, узорчатый, медный, с широкой бородкой. И всё. Так, чего-то я не понимаю. Спихал всё в портфель, полез снова в тайник. Осмотрел стенки, ощупал руками всю внутреннюю поверхность и ещё раз самым пристальным взглядом обозрел окрестности. Пусто. Зачем прятать портфель сомнительной ценности в тайник? Золото проще закопать, тетрадку держать при себе, а то не очень удобно каждый раз за ней лазить в подвал. Остаётся ключ. Интересно, от чего он? У нас и замков-то таких нет. Достал из портфеля тетрадь, остальное закрыл обратно в тайник. Пусть ещё полежит. Стёр пыль с обложки. Что-то когда-то было написано, не прочитать. Ломкие от времени страницы, половина расчерчена на графы и заполнена цифрами и какими-то шифровками. «Пр. Весёлый, Базанов. 69 г. 125 п. 11 ф. 4 з. — 2518 руб.». Вторая поинтереснее — записи разными почерками, но поди ещё их разбери.

Честно, я был разочарован. И это хвалёный дедов клад? Или всё же не он? Тогда где он мог спрятать что-то действительно ценное — боцмановский сундучок, например. С горя вернулся домой. Завалюсь спать пораньше — привык уже к больничному распорядку, клонило в сон. Мелкие добросовестно выключили телевизор и выдернули вилку из розетки. Я сел хлебнуть чайку, заодно почитать записи. А вдруг что полезное? И как только открыл хрусткую обложку, то пропал с первых строк. «Что можно и что нельзя обладателю дара золотоискателя».

Пункт первый гласил: "НИКОГДА НЕ ПРИКАСАЙСЯ К НАЙДЕННОМУ ТОБОЙ С ПОМОЩЬЮ ДАРА». Да, так, большими буквами, да ещё подчёркнуто красным. Ниже приписка: если касался, ищи, кому скинуть найденное — за даром. Чем дольше останется при тебе золото, тем необратимее последствия. Отсюда — бери с собой артель помощников, которые будут копать и мыть.

Глава 20

Я будто лбом треснулся с размаху. Перечитал два раза. «Никогда не прикасайся». А иначе что? А иначе всё будет плохо. Одно страшнее другого: проблемы со здоровьем, слабоумие, преждевременное старение, летальный исход.

Звучало как бабкины заговоры, которые хороши только для таких же бабок и дурных баб, которые к ним дитятку вместо врача везут. Читал как-то, что одна дурища в спид не верила, так мало того, что ребёнка этим наградила, так и лечить его отказывалась, постом и молитвою собиралась здоровье поправить.

Но эта тетрадка, кажется, не врёт. Свидетельством тому я. Что там случилось с Саней Шведовым? Пожалуй, ответ я теперь знаю. Хватанул парень золотишка и таскал его при себе несколько дней. И умер. Неужто не знал? Или знал, но не придал значения, как все подростки относятся к предупреждениям взрослых? Кто теперь скажет? Но Сани нет, это факт. Одно неясно, каким боком здесь я? И касаются ли теперь эти правила меня? Не успел я получить это тело, как уже поякшался с золотишком. Или то золотишко своё черное дело сделало и перестало работать? Впрочем, его у меня отобрали, можно это засчитать за отдал даром?

Но на следующий день я копал и мыл, впрочем, в руках золота не держал. Потом самородок у меня сколько времени пробыл, правда я его именно что отдал. Или второй раз одно тело не умирает? И мне можно выбросить этот кладезь мудрости в топку? Пока воздержусь. Тут ещё вон сколько интересного.

Я хотел начать с дедовых записей, чтобы поискать о боцмановском сундучке, но пока искал, где начинаются его мемуары, наткнулся на не менее интересные сведения. Поэтому открыл начало и взялся преодолевать старорусские витиеватые обороты речи, яти и еры.

Первым владельцем тетрадки стал сын богатого золотопромышленника, который рассказывал, что его отец в расцвете лет тронулся умом. И он уверен, что дело в золоте, которого ему завещано было не трогать, но удержаться не было сил. Столько богатств дают его прииски, ну как тут не коснуться хоть кончиком пальцев. Неизвестный автор записал поучительный наказ своим детям и прибавил старую семейную легенду про казачьего сотника Бейтона, который приводил в русское подданство местные народы и взимал с них дань, сиречь ясак. Брал в основном пушниной, потому как большего богатства у инородцев не было. Но однажды он встретил богато одетого и увешанного золотом князька тунгусов, который предложил откуп за своё племя золотом, что сокрыто в недрах таёжной реки. Обуяла тут слепая жадность Бейтона, и золотую речку разведал, и разграбил стойбище тунгусов, забрал и золото и меха, а князька убить повелел. Старый шаман сбежал с остатками племени, и проклял род Бейтона во веки вечные: будут они отныне видеть подземные богатства, но не смогут их в руки взять. Бейтон с тех пор недолго прожил, застала внезапная смерть на пике карьеры. С тех пор так и повелось в роду: рождались мальчики, которые видели золото под землёй, но в руки его взять не могли.

Когда я дошёл до этого места, то тупо пялился в стену минут десять. Что-то я не понимаю, причём тут Бейтон. Его же Боцман своим предком считает? Погодите, а богатый золотопромышленник не тот ли самый, от которого ведёт свой род Михайло наш Васильевич? Он ещё так кичится и гордится своими дворянскими корнями, что жизнь положил на поиски регалий. Так выходит, что дед неспроста сундучок подрезал? Явно же читал он эту легенду. Посчитал себя более подходящим наследником? Ну если по главному признаку — наличию дара, то кто из нас ещё потомок Бейтона? И как мне теперь называть свой дар? По всему выходит, что не дар это, а проклятие? А Боцман, стало быть, мне кровный родич? Уж не знаю, в какой степени, но получается, так.

Вот так дедов клад, вот так тетрадочка! И это ведь только начало. Там дальше описывались мытарства каждого следующего поколения, и постепенное угасание рода. Так и дошли до плачевной роли копачей, что моют золото, а коснуться его не могут.

Я бы до утра не расстался с этим занимательным чтивом, если не вернувшаяся из кино матушка. А времени-то четвёртый час ночи! Значит, с кавалером где-то зависала. Когда залаяла собака, я только успел спрятать своё сокровище в детской, но притвориться спящим уже не успел — я ж не раздевался. Да и глупо как-то тихариться, будто это я вернулся под утро.

— Ты почему не спишь? — растерялась и смутилась мать.

— Тебя караулю. Ты же не говорила, что будешь так поздно, я уж переживать начал, не случилось ли чего.

— Ну зачем, Саша? Тебе режим соблюдать надо, полноценный ночной сон.

— Ну вот тебя дождался, теперь пойду спать.

Я врал с тайным умыслом усовестить маман перед лицом несчастного раненого сына, чтобы не оправдываться самому. Да и пора бы ей легализовать наконец Петра свет Ивановича.

В общем, ушёл я спать, и снились мне горы золота, на которые я взбираюсь, а меня с них спихивают по очереди отец и Боцма́н.

Наутро жгучее желание читать тетрадку дальше никуда не делось, но реалии жизни заставили отвлечься на дела насущные. Я включил утреннюю зарядку по радио, но не успевал за темпом. Мне она давалась с болью, поэтому главное правило — не навреди! — я соблюдал неукоснительно. Нам ещё в больнице проводили лечебную физкультуру и рекомендации написали при выписке, поэтому в ритм я не попадал, но бодрящая музыка всё равно помогала своим жизнерадостным настроением.

Мать на этот раз смотрела одобрительно, даже шуганула мелких, которые озабоченно прохаживались и переглядывались. Телевизор хотят включить. Я мельком заглянул в программу передач, вспомнил, как сам в детстве ждал мультики, поэтому за пять минут до нужного времени закончил свои упражнения. Можно было бы вообще на улице заниматься, но короткое таёжное лето поливало нас сегодня дождём, и температура намекала, что скоро начнётся осень.

После завтрака пришёл батя с хорошими новостями.

— В школе, конечно, уже все в курсе произошедшего, поэтому аттестат тебе выдадут без проблем. Сегодня сходим вместе. Рад?

— Конечно.

— Но ты уж извинись перед ними всё равно.

— Извинюсь.

— И правильно.

Школа оказалась по соседству с танцплощадкой. Старое приземистое здание, построенное на спуске к реке, и из-за этого получившее странные архитектурные формы. Неизвестные строители не стали выравнивать площадку под строительство, а подстроили здание под изогнутый рельеф. В итоге с лицевого фасада оно было одноэтажным, а с задов — двухэтажным.

— Бывшая приисковая больница, — пояснил отец. — Англичане строили. Или немцы. До революции дело было. Богатый прииск, иностранная компания владела. Сам посёлок — бывшая резиденция.

В школе было пустынно, в единственном коридоре гуляло эхо шагов, где-то в отдалении пели хором и смеялись девичьи голоса. Стены актового зала, устроенного в рекреации, были разрисованы — портрет вождя, флаги пятнадцати республик, счастливые детишки и белые голуби. Строки интернационала и гимна СССР.

Дверь напротив была раскрыта. Пионерская комната. Барабаны, горны, пьедестал почёта с красными знамёнами. Стенд "Лучшие ученики школы". На нём я обнаружил Соню с очаровательными ямочками на щеках, будто ей очень хотелось улыбаться, но нужно было быть серьёзной.

— Саша, ты чего там застрял? — позвал меня отец. — Нам дальше.

— Иду, — отозвался я, борясь с искушением присвоить себе фотку.

Тут делов-то, кнопку сковырнуть. Ты теперь не хулиган, а приличный человек, Саня Шведов. Стыдись!

Директорская находилась в конце коридора, за учительской. Педагоги оживлённо что-то обсуждали, но завидев меня, замолкли.

— Здрассьте, — не зная, чего от них ждать, поздоровался я.

Обежал взглядом лица — молодые и пожилые, весёлые и надменные. Всё как везде и во все времена.

— Здравствуй, Саша, здравствуйте, Дмитрий Прокопьевич, — выступила вперёд самая суровая педагог, со строгим пучком волос с проседью.

Пожалуй, момент подходящий.

— Я хотел извиниться за своё поведение. Мне очень жаль, — выпалил я необходимое и даже улыбнулся.

— Вот теперь я верю, что он ничего не помнит, — ответила обалдевшая суровая дама.

И все начали хохотать. Заразительно смеялись молоденькие училки, утирали слёзы из-под очков их старшие коллеги. Веселилась учительница физкультуры. Она и сейчас была в спортивной форме и со свистком на шнурке, хотя ведь ещё каникулы.

— Ну, Саша, ну Швед! — хохотала басом фундаментальная дама на стуле в углу. Стул угрожающе шатался.

Веселье длилось до тех пор, пока не открылась дверь директорского кабинета и оттуда не выглянула директриса.

— Что за шум, а драки нет? — бодро поинтересовалась она. — А, Шведов пришёл. Ясно. Здравствуйте, товарищ Шарипов. Ну раз у вас так весело, предлагаю сразу и перейти к делу. Товарищи, прошу минуту внимания.

Воцарилась тишина. Директор вышла на середину учительской и меня поставила рядом с собой, нацепила очки на переносицу и зачитала бумагу, отпечатанную на печатной машинке, с кучей подписей.

— В связи с произошедшими событиями, о которых мы пока не можем говорить, правильно, товарищ участковый? — но в которых наилучшим образом проявил себя ученик нашей школы Саша Шведов, при ходатайстве старшины милиции Шарипова Д. П. Педагогическим советом Перевозовской средней школы было принято решение об отмене предыдущего решения от июня месяца сего года не выдавать документ об образовании Шведову Александру Леонидовичу по причине крайне неудовлетворительного поведения, не согласующегося со званием комсомольца и советского человека.

В связи с вышеизложенным, аттестат о среднем образовании вручается ученику десятого класса Шведову Саше. Поздравляю! Мы гордимся твоим поступком!

Мне крепко пожали ладонь и вручили заветные зелёные корочки.

— Распишись в ведомости о получении документа, вот здесь.

Я подвис, посмотрел на батю и директора, застывших в ожидании.

— Я не помню, как подписываться, — сознался я.

— Пиши фамилию, — подсказали мне.

— А почерк? — одними губами спросил я батю.

— Саша, не переживай так, мы всё понимаем, у тебя рука после ранения не разработана ещё. Пиши, как сможешь.

Ну окей, напишу своим почерком: «Шведов». Но на будущее надо изучить свою подпись в паспорте и потренироваться дома. Я ещё помню времена, когда на почте или в банке доколупывались до каждой закорючки и требовали полной идентичности с образцом в паспорте.

— Ура! — зааплодировали мне.

Кажется, они искренне рады, что ситуация разрешилась к обоюдной пользе. Школа смыла позорное пятно на репутации. Ну или просто рады, что наконец избавились от меня.

— Скажите, где мне найти Нину Кондратьевну, — вспомнил я ещё одно дельце. Раз уж я здесь, сразу принесу свои извинения.

— Так вот она, — рассмеялись все снова и показали на большую даму, которая веселилась громче всех.

— Простите. Такое больше не повторится, — покаялся я.

— Ох, Санька! — погрозила она мне пальцем. — Я теперь все стулья проверяю, прежде чем сесть.

При выходе из школы батя рассказал мне, что я сотворил с Ниной Кондратьевной. Оказалось, я ей ножку стула подпилил накануне выпускного, а сам чуть ли не весь класс привёл в её кондейку за инвентарём для субботника. Все знали, что завхоз по причине своей тучности первым делом садилась, и не вставая распоряжалась выдачей — кому мётлы, кому лопаты, кому вёдра. И в тот раз она вперевалочку добралась до своего места, а потом с размаху села. И весь класс полюбовался её могучими конечностями, задранными в потолок. А потом ещё долго поднимали в тесноте подсобки, потому что сама она подняться не смогла. Это стало последней каплей в чаше терпения учителей.

Я посмеялся над выходкой своего предшественника. Мы тоже устраивали каверзы учителям и вредным бабкам — гардеробщице, с которой воевала вся школа, и уборщице, которая цеплялась к нам. Но стульев не пилили. А вот учительский стол в кабинете поджигали. Потом сами же ремонтировали, заливали эпоксидкой и полировали попорченную лаковую столешницу. И свет коротили в распределительной коробке. Подрасчитали так, чтобы вышибло электричество только в нашем кабинете. Но случился косяк: без света осталась другая половина школы, в результате их отпустили с уроков, потому что было уже темно, а нас оставили на полный день. Да ещё физичка поставила всем причастным по двояку за тему по электрическим цепям.

В любом случае я был рад, что расквитался со школьными делами. Осталось решить финансовый вопрос: на что ехать и на что жить в городе.

— Что-то по самородку известно? Мне ещё не надумали выплатить вознаграждение? — закинул я удочку бате.

— Насколько я знаю, нет. Но вопрос поднимался. Попробую прозондировать почву. Тут, понимаешь, такие дела творятся, всё приисковое начальство на уши поставили. Вызывают на допросы разных товарищей. Видимо, наше дело всё-таки дало толчок крупному расследованию.

— Ну чего ты вокруг да около, Сразу скажи — выявили канал утечки золота?

— Не имею права разглашать.

— Ну и ладно, — обиделся я. — Тогда я тебе тоже не расскажу, что новенького узнал.

— Ты-то когда успел?

— Ночь длинная, — отмахнулся я.

На самом деле, не стоит ему светить дедову тетрадку. Спокойнее будет. А то узнает о моём родстве с Боцманом, неизвестно, как отнесётся к этому. Я сам-то пока не знаю, что мне с этим знанием делать. Теперь мне жутко интересно, сам-то Боцман в курсе? Знал он, почему дед позарился на его драгоценные регалии? Вопросы, вопросы…

— Зайдёшь к нам? — спросил вдруг батя после паузы. — Мать будет рада.

— А пойдём! — решился я.

Всё-таки дом родной, тянет поглядеть, такой ли он, как в моих детских воспоминаниях. Дежавю началось ещё при подходе. Я помню эту ёлку, которая возвышается около дома — красивая, правильной пирамидальной формы, с густыми ветками. Как ещё добрые люди не спилили на Новый год? Наверное, побоялись к участковому во двор лезть.

Калиточка оказалась маленькая, из штакетника. Рядом две бочки под питьевую воду, в заборе рядом прорезана дыра для толстого шланга, через который водовозка заливает воду. У Шведовых похоже устроено, но там дыра в сплошном заборе вырезана, а тут верх штакетин спилен. В теории всё это должно помогать против лошадей, которые очень любят пить воду из бочек, и крышки сбрасывают. Но помню и как мы с мамой напугались, когда пришли, а у нас открыта калитка и полный двор фыркающих нахальных копытных, продегустировавших обе бочки и напускавших сена и прочего мусора в воду. Или это уже было в деревне, где мы жили после? Наверное всё же тут. Саму бочку вспомнил — белую, внутри покрашенную бордовой краской. Зимой её затаскивали в дом и воду в неё вёдрами приносили в мороз из второй, пока не замёрзла на улице.

Мы поднялись по крыльцу, ступили в сени. Хоровод образов закружил в голове. Помню! Коридорчик выводит в зал, а налево — в кухню, за заборкой. Печка. Меня на ней мыли в цинковой ванне. Рядом табуретка, на которой стоит электроплитка на две конфорки. Это не помню. А помню кухонный стол, покрытый клеёнкой, под ним я прятался, считая, что меня не видно из-за стульев, стоящих вокруг. Батина кружка! Большая поллитровая стеклянная пивная кружка, он из неё пил чай. Из кухни вход во вторую комнату. В ней стоит батин стол и куча радиодеталей с паяльником. Я об него обжёг руку, когда схватился за жало. Ревел, но не хотел показывать ожог, потому что знал, что к столу мне нельзя приближаться, а паяльник трогать категорически запрещено.

— Ты уже вернулся? — шёпотом спросила мама, выходя из комнаты. — Санёк только уснул, еле уговорила. Ой, Саша! Как приятно, что ты зашёл. Идите в зал, чтобы ребёнка не разбудить, чай пить будем.

В зале стояла детская кроватка. Пока пустая.

— Вот, приобрели. Пополнение же скоро, — пояснил отец.

— Кто хоть будет, знаете?

— Нет конечно, но женщины в один голос утверждают, что девочка. Какая-то там форма живота. Пинается так резво.

А я сидел обалдевший и пытался себе представить свою жизнь, если бы у меня был отец и сестра. Наверное, это будет очень счастливая жизнь.

Глава 21

Что хотел скрыть от меня отец, когда отказался говорить о ходе расследования, не знаю, но мне пересказали в последующие дни кучу слухов, каждый из которых был из достоверных источников.

Слух номер один — Шарипова и Шведова убили в тайге. Вариант этого слуха — они убили друг друга. После уточнения сведений о ранении, родился новый слух о взятии банды Боцма́на. На чьей стороне был Шведов — споры шли до сих пор.

Слух номер два — арестовано всё приисковое начальство. Золото Дальней тайги было обнаружено при задержании шайки на русско-китайской границе. Количество золота разнилось — от двух килограмм до тонны. Интересно, шайка его на себе пёрла пешком через границу? Начальство треста «Лензолото» вовлечено в преступную схему, поэтому тоже арестовано.

Слух номер три. Весь райотдел милиции погряз в махинациях с золотом. Его конечно тоже того… ну вы поняли.

Это всё мне рассказал товарищ с танцев, косящий под матроса, а может правда флотский. Я с ним столкнулся на улице, когда шёл из родительского дома.

— Саня! — просиял матрос. — Жив? Здоров? — хлопнул он меня могучей дланью.

— Тише ты, рана! — поморщился я.

— Прости. Как дела, ой, чего тут про тебя говорили…

И понеслась. Болтун — находка для шпиона. Мы с ним дошли до хлебного, и ещё час просидели под навесом рыночка, пустого по причине нелётной погоды. Тут нас заметила мимо шедшая кучка парней, и конечно, захотела новостей из первых рук.

— Не, ребята, у меня подписка о неразглашении, — отказался я.

— Да мы же никому, могила, — заверили меня.

Я только усмехнулся. Шесть человек и такое трепло как морячок — конечно могила. Братская. Даже не подписывай я ничего, сдались бы они мне, делиться сокровенным.

— Ну покажь хоть шрам? Или это тоже брехня?

— Шрам — пожалуйста, — задрал я рубаху.

— Ого! — уважительно взглянули на меня, протяжно посвистывая.

— Ага, — подмигнул я свистунам. — Пойду я. Дела.

— А говорят, на Патоме начальник застрелился. На прошлой неделе санрейсом привезли.

— Юрий Михайлович?! — обернулся я.

— Вроде он.

— Так застрелился или живой?

— Да не, повесился он.

— Живой?!

— Кто его знает. В больницу вроде привезли, а как там, не говорят.

— Млять! — сплюнул я и побежал домой. Мать-то дома, надеюсь.

— Мама! -с порога заорал я.

— Ты чего?

— Юрий Михалыч в вашей больнице? Он живой?

— Напугал. Жив он, из петли вынули, в больнице сейчас, — уточнила мать.

— Ну слав богу, хоть живой. Вот дурень.

— У него там вскрылась целая шайка, — понизив голос, открыла мне тайну родительница. — Женщина одна с доводки, я её не знаю, с Бульбухты она. Сбрасывала самородки в техническое отверстие, они по трубе проваливались этажом ниже и лежали между проводов. А оттуда их забирал электрик, Генка Козлов. Приятель твой, между прочим. По килограмму и больше за раз выносил. Никто его не проверял, он же к промывке не приближался, профилактику электросетей делал.

— А дальше?

— Дальше, гад, в столовой прятал и ждал вертолёта. Рабочие на погрузке были свои люди.

— В столовой? Где там прятать золото? — удивился я, вспоминая ту столовую.

— В овощехранилище. Он там вокруг Раисы крутился, помогал ей, мешки таскал на кухню. А когда следователи приехали — батюшки, там полведра золота под морковкой.

— А ты-то это откуда знаешь? — изумился я.

Не было ведь тайника во дворе столовой. Мы там день рождения Раечки отмечали, уж полведра золота я бы заметил. Или тайник появился позже? В пику неверной поварихе? Козлов ведь как раз об этом и говорил?

— Так с Юрой и Раиса приехала, она и рассказала. Он вначале застрелиться хотел. Вовремя отобрали ружьё, и в конторе заперли, пока допросы шли. Так он дождался, когда следователь выйдет, и из галстука петлю соорудил. Так-то.

Неужто эту схему Боцман придумал? И золото по его каналам дальше уходило. Людей жалко, которым это боком вышло, хоть они и не причём.

— А Савелиху взяли с поличным. При обыске изъяли золотой песок и изделия подпольных ювелиров, без клейма. Послушать людей, так чуть ли не весь подпол у неё был засыпан вместо картошки золотом.

Под вечер пришла Зинка. Смелая девица, однако.

— Сынок, там твоя рыжая пришла. Сходил бы ты к ней, поговорил. А лучше пригласи в дом, тут и общайтесь.

— Зинка, что ли?

— Она, она. Иди! — отправила меня мать.

Тоже мне невесту ищет, как я ей женихов? Только мне невеста сейчас как кошке пятая нога нужна. Тем более такая. Ох, как не хочется к ней выходить. Слёзы сейчас будут, уговоры, время на неё тратить. Я бы лучше где-нибудь с тетрадкой уединился.

— Саня! — ахнула девушка. — Худой какой стал!

— Нормальный.

— Со стороны виднее. Прогуляемся?

— Мне спать пора, у меня режим.

— Да мы недолго, кружок сделаем и вернёмся.

— Какой кружок?

— Ну вот тут, — махнула она рукой. — Далеко не пойдём.

— Ладно. Говори, чего хотела.

— Я так соскучилась. И так за тебя переживала. У нас столько всего произошло! Про тебя все спрашивают, а я и сама не знаю, что сказать. Приезжали следователи, допрашивали многих. Двоих забрали, до сих пор в Бодайбо. Мотю помнишь? Его и бабку Савелиху. Её за что, вообще непонятно. И меня вызывали, как свидетеля. Думала, умру от страха.

Зинку прорвало. Она всё говорила и говорила. Видать, долго в себе копила. Я молча слушал, вдруг что новое расскажет. Но когда она пошла на второй круг, а мы пошли по тем же улицам уже на третий, я решил, что пора завершать вечерний моцион. Душераздирающе зевнул и остановился. Она сделала по инерции несколько шагов, не сразу сообразив, что я уже не иду рядом.

— Ты чего?

— Кружок закончился.

— Какой кружок?

— Который мы собирались пройти. План выполнен и перевыполнен на сто процентов.

— Ты сердишься до сих пор?

Да ты до фени мне, милая. Когда я шёл в кочегарку, ко всему был готов. Твоё присутствие там ничего не решало.

— Нет.

— Сердишься, вижу же. Я не виновата, правда. Они просто попросили тебя позвать в гости. Мы же у Мишки уже бывали, и ничего не случалось. Кто мог подумать, что тебя к Боцману поволокут? Все же всегда нормально со Шрамом договаривались?

— Ты не понимаешь. Я тебя не помню. За то, что к Шарипову побежала, спасибо конечно. Но это всё.

— Не может этого быть!

— Может. Чтобы не так обидно было, я тут половину людей не помню.

На самом деле всех, кроме своей семьи, но не буду на себя же наговаривать.

— Так я тебе напомню, всё напомню! — решительно заявила она и потянулась за поцелуем.

— Не надо, Зина. Мы на улице, люди ходят. Будут потом судачить. А мне разговоров хватает по горло. И о себе тоже подумай. Я уеду, а тебе тут жить.

— Ты уезжаешь?

— Да.

— Куда? Зачем?

— Мир хочу посмотреть, научиться чему-то интересному. Стать кем-то значимым.

А ещё отсюда подальше, где слишком много золота (а мне к нему лучше не приближаться).

— Саня, я не знаю, что случилось, но поеду с тобой.

Тебя мне ещё не хватало. Мне самому непонятно, где и на что жить. Да и вообще, ты мне ни на что не сдалась.

— Не поедешь. Ладно, бывай.

— Саша!

— Что?

— Ты меня даже не поцелуешь?

— Нет, конечно. Я с незнакомыми девушками не целуюсь.

— А в кочегарке целовал.

Для того и целовал, чтобы ты поняла, матрёшка, какое сокровище теряешь и бежала спасать его.

— Шрам видишь? — приподнял я волосы на затылке. — Так вот — не помню.

— Как-то рано ты вернулся, — выглянула мать из зала. Телевизор смотрит. — Тут такой фильм хороший идёт — «Сержант милиции». Садись с нами смотреть.

— Я его недавно видел, — вспомнил я.

Было дело, стало мне скучно, и я искал какие-нибудь старые фильмы пересмотреть. Наткнулся на него.

— Где?

Чёрт, сглупил. Где я его мог смотреть недавно? Дома телека не было до последнего времени, в больнице тоже.

— В Бодайбо. В кино.

— Когда же ты успел?

— Дело нехитрое. Ты не отвлекайся, самое интересное пропустишь. Сейчас они его поведут в лес…

— Ой, не рассказывай!

— Молчу, молчу.

Я заглянул в кастрюлю, обнаружил борщ, и захватил почитать тетрадку. Семейство Шведовых не оторвать от голубого экрана, рекламную паузу пока не придумали, часок у меня есть.

За этот часок я прочитал ещё несколько поучительных историй, как не надо обращаться со своим проклятым даром, а также, чем можно частично нейтрализовать губительное воздействие золота. Как ни банально — кровью. Своей, желательно, но можно и у кого-нибудь позаимствовать. Чужой надо вдвое больше, и нейтрализация получается похуже. Это каким же образом выяснили? Маньяка нам ещё в роду не хватало. Догадываюсь, чем промышляли следующие в роду потомки Бейтона.

И как вишенка на торте, я нашёл наконец разгадку Боцмановского сундучка. Ну что ж, не ново, но всё равно оригинально. Не зря я звал Боцмана на Перевоз. Туточки его регалии. На кладбище, на могиле дедова отца похоронены. Мне резко захотелось навестить могилы предков — убедиться, что сундучок на месте. Кого бы взять в проводники? Батя может заподозрить неладное, даже если знает нужную могилу. Сказать матери, что хочу могилы предков навестить? И надеяться, что похоронены разные поколения Шведовых рядом.

Вопрос снялся сам собой на следующее утро — мать повела меня по грибы. Август, дожди и туманы стоят. Самое благодатное время. Обещала картошки нажарить с маслятами. Я только напомнил, что мне противопоказаны чрезмерные физические нагрузки, поэтому ходить далеко и подолгу кланяться грибам не могу.

— Тогда в сосновый бор сходим, — скорректировала она планы… и привела на кладбище.

Сначала мы ходили по прозрачному сосняку, где и подлеска-то не было, собирали рыжие моховики и белые маслята. Вы когда-нибудь собирали эту прелесть? Крепкие яркие моховички, синеющие на изломе, мать почему-то называла боровиками. Прямо отличный гриб, его и чистить — плёвое дело потом, поскоблить шляпку и ножку — и готово, шкурку снимать не надо. И главное, полезли они из земли не так давно — все средней величины, и червивых мало. Маслята, со светло-коричневой шляпкой, а снизу нежно-жёлтого цвета, и белой ножкой, очищаются от плёнки одним движением ножа. Их я маринованными очень уважаю. А запах! Сто лет вот так, не спеша, по грибы не ходил. Если где и сворачивал с трассы в лесок, то всё на бегу, между делами. И конкурентов полный лес. А там, где никто не ходит, и грибов-то нет. Вот и перебивался в основном покупными, лучше сразу в готовом виде. Это собирать их в удовольствие, а чистить — такая себе работка.

Потом появились другие грибники — бабки с корзинами, и мы сдвинулись влево, где лес пока оставался нехоженым. А потом среди редкого кустарника стало проглядывать что-то цветное, и я не сразу догадался, что бы это могло быть. Оказалось — венки на могилках.

— Давай зайдём, раз уж вышли на кладбище, — сама предложила мать.

— Давай, — согласился я.

Мы прошли по окраине, где надгробья сплошь маленькие обелиски, увенчанные красной звездой, и свернули немного вглубь. Отцова могила была одна, зажата между двумя другими. Шведов Леонид Иванович, две даты. Тридцать три года мужику было. Всмотрелся в фото — похож я на него? Непонятно, усы мешают.

— Мам, я на батю похож?

— Похож, сынок, — вздохнула она, выдирая траву с холмика.

— А на деда?

— На деда ещё больше похож. В альбоме карточка лежит его в молодости — очень похож.

— А где его могила?

— Я же показывала, забыл?

— Немножко да. А прадед там же лежит?

— У него фотографии нет.

— Да мне просто.

— Вон туда наискосок пройди, серебристая оградка, большая, там их трое. Найдёшь? Я тут немножко приберу.

Я пошёл, ориентируясь на цвет, серебро только мелькнуло вдали, а его уже перебило золото. Я прямо маленький костёр увидел. Так вот как клад выглядит. Потом зарницы стало две, явно в разных местах. Одна тянулась от серебристой оградки, а вторая слева метрах в двадцати. Это становится интересно.

На шведовском погосте трое: Иван Петрович — дед мой, Пётр Матвеевич, в ногах которого сияет золотая заря — стало быть, прадед, и Илья Иванович, а это кто? Дедов сын, получается? Дата смерти — пятьдесят пятый, до моего рождения значит, и ещё при жизни деда. А не был ли он носителем дара-проклятия в предыдущем поколении? Отец и Федька мимо, может, брат их золото видел? Надо тетрадочку внимательно перечитать. И посчитать, все ли поколения там вписаны или через одно всё-таки. Опять же, кто сказал, что дар по прямой линии передаётся? Я же не Бейтон, а Шведов, значит, даже по женской линии проклятие переходит. Лотерея получается. Представляю, каково было деду, если сын, носивший дар, умер, а на кого следующего падёт проклятие, неизвестно. Мне теперь надо будет приглядывать за будущим поколением, у кого из нас троих с сестрой и братом родится следующий одарённый. Предупредить же его надо, чтобы не вляпался по молодости лет, как Саня Шведов. Ну да это нескоро, ещё самому дожить надо. Вот ещё обуза, жить и помнить, да самому не накосячить. А то в жизни всякое бывает.

Мне теперь прямо интересно, а Боцман-то вообще в курсе всего вот этого? И как его род избег проклятия? Хоть самому ищи его, чтобы спросить. И Федьку я бы попытал, да где теперь тот Федька.

У могилы прадеда я внимательно рассмотрел, что скрыто в земле. Ну да, похоже на сундучок. Снаружи в отделке золото есть, и внутри золотые изделия — перстни, цепи помощнее новорусских, какие-то не то броши, не то нагрудные знаки. И кинжал или подобное холодное оружие. Эх, посмотреть бы! Боцма́на, пожалуй, не остановило бы могилу потревожить, а мне теперь вдвойне колется. Аж трое предков присматривают, и проклятие Бейтона не дремлет. Пусть пока тут полежит.

— Саша, — позвала меня мать.

— Иду, — отозвался я, а сам метнулся ко второму сиянию. Что там? Какая-то старая могила, ещё с крестом и без оградки. Романовъ… Григорий, нет, Егорий. И сияет у Егория нехилый такой бочонок золота. Это кто ж ему подарил? Не сам же он себе его прикопал. Говорил же батя что-то про легендарный романовский клад, он или нет? Как-то слишком просто получается, никакой интриги. И странно, как его тут не нашли сильно жаждущие. Кого когда останавливало изъятие ценностей из могил? А тут ценностей ого-го, с пуд точно! Даже я бы, пожалуй, соблазнился. Это же не предков обнести. Но блин проклятие. Нужны рабочие руки — надёжные и не болтливые. Поинтересуюсь сперва у бати, в прошлый раз мой интерес был чисто академическим, потому как ни одного клада в обозримом пространстве не было, а сейчас аж два. А если ещё по кладбищу походить, так кто знает, что тут найти можно. Чёрт, а это тема — договориться с властью, что мне будут капать отчисления с каждой найденной нычки, обойти кладбище, и по посёлку не так просто шататься, а с конкретной целью. А сколько таких посёлков в приисковой зоне! Это же озолотиться можно. Главное, самому ничего не трогать, а только указывать — тут и там покопайте. Всё, что найдётё, мне в зачёт.

Потом я вспомнил холодный рыбий взгляд кгбэшника из больницы и передумал так зарабатывать. Хрен они мне четверть стоимости будут выплачивать. Надо тоньше действовать.

Всё это я обдумывал позже, когда мы шли домой. Грибов на жарёху набрали, и то хлеб.

— А ты Федькино золотишко уже откопала? — полюбопытствовал я. Ничего такого на нашем участке не встречал.

— Ох, не знаю, что теперь с ним делать.

— Шарипову сдай. После всей бучи, что тут носится, нескоро ещё золото принимать начнут. А так хоть какие-то деньги выплатят.

— А может ты? — робко спросила мать. — Вы с ним так подружились.

— Может, — призадумался я.

Если золото не я нашёл, так мне с него не должно быть худо? А может, это как раз то, которое я Федьке в тайге показал. Ну его, от греха, не понесу я его в руках. И надо бы сходить, крови капнуть на дедов тайник, я ведь золотишка касался. Не надолго и его там немного, но лучше перебдеть.

Глава 22

Утро встретило меня подозрительной тишиной. Дверь в комнату была плотно затворена с помощью полотенца, переброшенного через верх, чтобы не отходила, младших в комнате нет. Я вывернул шею, чтобы посмотреть на часы. Они так неудобно висят, что видно их только сидя за столом. С моей кровати приходится изгибаться. Ого! Почти десять. Перекатился на руки, попробовал отжаться. Чёрт, до сих пор больно. Ладно, просто постою с упором на руки. Поприседал. Закинул полотенце через плечо. Пойду умываться.

Стоило дёрнуть дверь, налетел шквал людей, звуков и запахов.

— С Днём рождения! — громко поздравили меня домочадцы.

С двух рук мне совали открытки, пахло тортом.

— Мою, мою открой! — вопил Мишка.

— Мы же договорились, мою первой, — отпихивала его Танька.

— Дети, нельзя себя так вести, а то Саша вообще не захочет их открывать, — усовестила мать.

Она свой подарок держала в обёрточной бумаге, целиком изрисованной несимметричными звёздочками и звёздами. Я усмехнулся. Мишкина открытка была оформлена в похожем стиле — почему-то три красных звезды в ряд, а под ними танк и некое подобие автомата Калашникова. «Саша Паздравля-ю». Ю — на отдельной строке.

— Не влезло, — пожаловался младший.

— Сам написал, что ли? — «удивился» я.

— Сам, — гордо сообщил брат.

— Да ты крутой! — похвалил я.

— Это я его учила, — не выдержала Танька. — Но у него всё равно пока одни тройки.

— Какие тройки?

— В моей школе.

— Не переживай, это пока не считается, в школу пойдёшь, там по-нормальному научат, и будут у тебя пятёрки, — утешил я троешника и взялся за вторую открытку.

Здесь всё было педантично выведено по линеечке, украшено цветочками и бабочками.

«Дорогой Саша! От всей души поздравляю тебя с днём рождения! Желаю счастья в личной жизни и здоровья. Твоя сестра Таня». Две ошибки тщательно закрашены и разрисованы узорами.

— Спасибо, вы меня очень порадовали, — похвалил я детей.

Оказалось неожиданно приятно их внимание и забота. Не лень же было сидеть, рисовать. Сохранить надо эти шедевры на будущее, потом буду показывать, как подрастут.

В материном свёртке был набор для бритья: станок, упаковка лезвий «Спутник», и помазок.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Не «Жиллет», зато и стоят эти лезвия копейки. А уж спектр их применения настолько широк, что куда там современным глубоко цивилизованным аналогам с плавающей головкой.

— Скоро понадобится, — расцеловала она меня в обе щёки.

А потом мы пили чай с белоснежным зефиром, который был покрыт тончайшей хрусткой корочкой и желеобразно подрагивал при прикосновении. Он раскусывался с лёгким хрустом и натурально таял на языке. И я его вспомнил в тот же миг! Был такой зефир в моём детстве, но даже близко ничего подобного не удалось встретить за всю дальнейшую жизнь.

— М-м-м, откуда такой? — спросил я.

— В столовой заказала, знаю, что ты любишь, — улыбнулась мать. — А на праздничный стол будет «Зебра», коржи уже испекла, сгущёнка скоро сварится. Ты кого-то в гости приглашал, на сколько человек готовить?

— Никого я не звал, не хочется особо праздновать.

Если честно, то я забыл про эту дату, она пока в голове не закрепилась. Да и кого мне звать? Не школоту же, всех этих дружков-подружек.

А потом начались и вовсе чудесатые чудеса. Пришла почтальонша и принесла мне письмо и бандерольку от незнакомого адресата. Опять привет из старой жизни Сани Шведова?

— Распишись за доставку, — протянула она бумажку, на которой я черканул галочку, и ушла.

Я прощупал лёгкий свёрток, опечатанный сургучом во всех мыслимых местах и перевязанный бечёвкой. Непонятно. Потряс — не шуршит, не гремит, молчит. Нужен нож, чтобы вскрыть. А конверт?

Письмо оказалось от Сони. Не обманула! Я ждал его все те недели, что пробыл в больнице, и ругал себя последними словами за то, что жду. Может быть тысяча причин, почему человек не получил письмо, и самая вероятная — его никто не думал писать. Я ей никто. Она меня недолюбливает на самом деле — хулиган, забияка и антиобщественная личность. Ранение конечно в плюс, девушки любят несчастных и страдающих, тем более она так удачно навестила меня, когда я ещё еле ползал. Но в общем-то это не повод тут же влюбиться.

Я убедил себя, что глупо ждать письма. Получится пересечься в Иркутске, там станет ясно. И вот её письмо — как подарок мне на День рождения. Я присел на завалинку и оторвал край конверта.

«Здравствуй, Саша! Поздравляю тебя с Днём рождения и желаю тоже поступить учиться в институт. Поздравь и ты меня — я теперь студентка, будущий педагог. Надеюсь, ты поправился, и товарищ Шарипов тоже. Побоялась писать тебе в больницу, говорят, до пациентов письма плохо доходят, часто поздно, человек уже выписался, а ему пришло письмо, так и пропадёт непрочитанное. Поэтому пишу тебе домой, надеюсь, ты уже вернулся. Твой адрес мне дала мама, она ходила к твоей спрашивать, заодно узнала, что ты идёшь на поправку, так что я спокойна за твоё здоровье. У нас лучшие врачи в мире!Иркутск мне понравился, очень красивый зелёный город. Только большой. Всюду строится жильё, школы и ясли, молодёжи много. Я сначала даже растерялась, как здесь жить, но нас, поступающих, много, держимся вместе и вместе ездим по городу. Институт расположен в центре города, на берегу Ангары. И живу теперь рядом. Мне дали место в общежитии, хожу пешком, но рядом есть трамвай, троллейбус и автобусы. Мне всё вокруг очень нравится, но и по посёлку скучаю. На этом всё, приезжай, ты обещал. Соня».

Сто лет я не получал писем на бумаге. Так чтобы не из налоговой или банка, а настоящее письмо от живого человека. Поймал себя на том, что сижу и улыбаюсь. Настоящий эликсир счастья.

А ведь ещё бандеролька у меня, куда я её сунул? Оказалось, свёрток упал, пока я читал письмо. Вернувшись в дом, разрезал верёвки, мелкие во все глаза смотрели на сургучные печати.

— Отдашь нам? — спросили они.

— В почту будете играть?

— Нет, в пиратов. Это на карту надо наклеить.

— Да забирайте, — разрешил я и заглянул внутрь. Блин! Деньги. Две пачки двадцатипятирублёвых.

Я поспешно выдернул упаковку, которую уже тянули к себе младшие.

— Попозже отдам, — пообещал я и закрылся в комнате, чтобы внимательно изучить, что это и от кого.

Было две версии, обе совершенно дикие. Вознаграждение за самородок, но какого хрена таким странным образом? И Боцма́н. В почтовых закорючках, шифровках и печатях нашёлся обратный адрес — главпочтамт города Бодайбо. Отправитель Сидоров И. М.

Внутри была маленькая записочка: «На поправку здоровья. М. В.» Всё-таки Боцма́н. Интересуется моими делами, стало быть. Знает, где меня найти. Валить надо из района, и поскорее. И денежки в жилу будут. Осталось уведомить власти о своём горячем желании. Увижусь с батей, буду требовать меня выпустить. Все вузы разбегутся, пока я тут бездельем маюсь.

К обеду отец пришёл сам, и принёс на блюде то, что я хотел: мне наконец разрешили выехать из посёлка, с условием явки по вызову суда. Я свободная птица! Могу лететь, куда хочу!

Сегодня явно мой день, пока все подарки вовремя и в тему. Пора бежать за билетами, и в путь. Осталось порешать насущные дела.

Сразу посоветуюсь с батей по поводу романовского клада. Передам ему информацию, пусть сам решает, как с ней поступить.

Отец не обрадовался. Кажется, тема золота у него в печёнках сидит.

— Надеюсь, больше ты никаких кладов не находил? — обречённо спросил он.И я понял, что про боцмановский сундучок говорить не стоит, во всяком случае, пока. Тем более, я уже не был уверен, что хочу его кому-то отдавать, хоть советскому государству, хоть Боцману. Это же и моё родовое наследство.

— У меня к тебе большая просьба, узнай, что мне с кладами делать. Сам понимаешь, с моим даром я с ними буду сталкиваться. Куда бежать, кому докладывать, что мне за это будет?

— Сынок, — тихо, чтобы никто не услышал, сказал он, наклоняясь ближе. — Сам-то ты как думаешь, долго ты протянешь, если начнёшь государству таскать клады один за другим? Один самородок — случайность, бочонок золота — подозрительная закономерность. Третий сундучок — красный сигнал тревоги.

— А если я не сам? — так же тихо предложил я. — Через кого-нибудь.

— А вариант честно трудиться ты не рассматриваешь?

— Рассматриваю. Я ж шоферюга с многолетним стажем. Права только получить надо. Придётся заново учиться на те категории, которые у меня без того были. Но ты же понимаешь, когда в человеке что-то заложено, оно само выпирать начинает, а то ещё хуже — помогут доброхоты. Прецедент есть, — показал я на пулевое в груди.

— Думаешь, он будет тебя искать?

— Бать, он ведь не один в курсе. И каждый посвящённый свои корыстные цели преследует. Я потому ещё и хочу уехать подальше, чтобы не сиять огнём в темноте — вот он я, берите, пользуйтесь.

— Если это намёк на меня, то я не собираюсь тебя использовать.

— Тут без тебя тесно. Но вообще, не зарекайся. Это пока нет необходимости, ты на меня коварных планов не строишь. А если встанет вопрос ребром — правое дело или я? А? Можешь не отвечать. Это тебе просто для раздумья.

Разговор прервала мать, пришедшая со сковородой котлет. Она их жарила в бане, потому что дома печка летом не топилась, а готовила сегодня сразу много всего, двух электрических конфорок не хватало.

— Дмитрий Прокопьевич, рады вам, садитесь к столу. У Саши День рождения.

— Спасибо, я на минутку заскочил. Мои поздравления. Саша, держи подарок, — снял он с руки часы и протянул мне. — На память и вообще. Знаю, ты хотел. Ещё раз с Днём рождения!

— Спасибо, — только и успел я поблагодарить, сжимая в руках хранящий тепло отцовской руки подарок. Самый ценный!

— Мам, я завтра уезжаю, — объявил я.

— Как? — чуть не выпустила сковороду из рук она. — Так внезапно?

— Какое внезапно? Я ещё когда об этом говорил?

— Но завтра?! У меня и денег сейчас на билет не хватит, на книжке лежат.

— Денег мне не надо. И вещей по-минимуму.

— Подожди-ка. Как это не надо? — вцепилась мать клещом.

— Так. Вознаграждение за самородок мне дают. Его на всё хватит, и ещё останется.

Трагедия на тему «Саша уезжает» висела над столом в течение всего вечера, хотя горевать матери было особо некогда: пришли гости, которых я не знал, но видимо они меня знали. Соседка тётя Дуся и ещё одна мамина подружка, всё норовили подёргать меня за уши. Потом поставили к дверному косяку, поставили на макушку книжку и отчеркнули рост. Оказалось, такими отметками весь косяк исчерчен: С. 16, С. 15, и далее по нисходящей. За прошедший год вырос на пять сантиметров. Внизу метки брата и сестры с шифровками Т. и М.

Пришёл и Пётр Иванович. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и после сбивчивого тоста за здоровье именинника я предложил ему выйти подышать.

— Пётр Иванович, давай начистоту. Что у тебя с матерью и какие дальнейшие планы?

— Я… у меня ничего такого… — заикаясь начал он.

— А если ничего, так нечего бабе мозги пудрить.

— Да нет, я не в том смысле, я наоборот, со всей душой. Но ведь она ничего не говорит…

— А, боишься, что откажет? Чудак человек. Так ведь она будет ждать, пока ты первым не решишься. А ты чего кота за яйца тянешь? Любишь — прямо скажи. Вот сегодня и скажи. Щас мы спать уйдём, тёток спровадь по домам — и вперёд. Обещаю не подслушивать.

— Легко сказать, — вздохнул он.

— Смотри, я ведь и обратно могу забрать своё предложение. Ты мне нравишься, но тут и другие похаживают.

— Опять Борька был? — аж взвился Петя. И куда только робость девалась. Настоящий тигр.

— При мне нет, но с месяц назад ходил.

— А, так с тех пор я его отвадил. Хотел с тобой поговорить по-мужски, про мать-то.

— Ну так считай, поговорил.

— И ты не против?

— Не против. Мне жалко очень, как она мыкается одна.

— Ну так я пойду? К ней?

— Иди-иди. К Боцману в логово за мной не побоялся идти, а тут чего-то растерялся.

И я ушёл спать, тихо проскользнув мимо женщин, стройно поющих песню из репертуара Анны Герман. Мне завтра вставать. Надо ещё какую-нибудь сумку выпросить, да кинуть в неё хоть смену белья. Много брать не планирую, с моими капиталами куплю, что понадобится. Чай не в дикий край еду — в город.

Наутро мать хлопотала у плиты, как и не гуляла до бог знает скольки. Была она тиха и задумчива, жарила оладьи мне в дорогу и одновременно гладила бельё. Я заглянул в сумку и не сдержал улыбки — сверху лежал маленький кипятильник. Классика.

Надо было решить вопрос — брать ли дедову тетрадь с собой или оставить на родном месте? Пожалуй, оставлю, опасно это, с собой такие вещи таскать. Перелистал напоследок дедовы записи, нашёл историю романовского клада. Дело было в начале пятидесятых, и нашёл он золотой бочонок совсем не там, где все предполагали. Обычно клады где ищут? В подполе, на огороде. Старую избёнку Егория Романова перекопали всю. А золотишко он спрятал на покосе, можно сказать, в чистом поле. Лесок в три осинки был, там его дед и нашёл. Ему бы обрадоваться, только с Боцманом он к тому времени на ножах был и знал, насколько у того длинные руки. Побоялся такое золото светить, ждал, что ветер переменится, а пока поближе к посёлку бочонок перепрятал — хозяину под охрану. Зарыл на могилке, ходил проверять, на месте ли обе ухоронки: сундучок и бочонок. А тут громкое дело: лагерные сидельцы, которые на добыче золота лямку тянули, коллективную жалобу написали, и в той жалобе начальство обвинили не только в притеснениях, но и в принуждении осуждённых к воровству золота. Как эту жалобу из района смогли передать, неизвестно, но дошла она до самой столицы. В поднявшейся буре дед затихарился, и всё ждал, не нагрянут ли к нему. Нагрянули, но предъявить ничего не смогли: артель его работала легально и более результативно, чем те, кто сбывал золото налево. Это и стало основным критерием в определении честности. А мужики в артели и сами не догадывались, почему им так «фартит» на каждом новом участке. Долго ещё отголоски этой бури метались по всему золотому краю, так и не нашёл дед, кому бы доверить тайну романовского клада. Времена-то сталинские, не ровен час, свои же и донесут. Ох, как я его понимал! Мне бы найти доверенного человечка, да где его взять. Батя мент, к тому же патологически честный, его на авантюру не подбить, а больше кому? Вот и ехал я, оставляя два клада в земле. Если батя чего придумает с бочонком, будет отлично, если нет, пусть ещё полежит, золото не ржавеет. А боцмановскому сундучку до девяностых лежать, раньше его доставать смысла нет, а там видно будет.

Провожать меня в аэропорт отправились всем семейством. Здание внутри было забавным: касса, весы для багажа и три лавки для ожидания. Пассажиров тоже немного, да и сколько в тот Ан-2 влезет. Мать давала мне торопливые наставления, охала и ахала, как я собираюсь жить в большом городе. Я успокаивал её как мог, спасибо бате, который поддержал меня, и только настоял на посещении бодайбинского райотдела милиции. Я должен был передать пакет от него и заодно отметиться.

— Пакет пусть вскроют сразу, дождись результата, — настаивал он. — Это может помочь тебе при поступлении.

Вылет Ан-2 откладывался по погодным условиям — стоял густой туман, а это и в наши дни серьёзная причина для задержки рейса. Наконец, к обеду разъяснило, и объявили посадку. Я помахал своим провожатым, отцепил от себя мелких, припавших с двух сторон, кивнул отцу. Очень хотелось напоследок обнять его, жалко, нельзя. И маму не увидел, тоже жаль. Даст бог, ещё встретимся.

Двенадцать пассажиров расселись по креслам, пилоты задраили дверь, предложили всем зеленоватого оттенка бумажные пакетики. На резонный вопрос, зачем, многозначительно ухмыльнулись: пригодится. За час полёта я убедился в их правоте. Меня, водилу с лужёным желудком, которого никогда не укачивало ни в одном виде транспорта, аннушкин полёт заставил пересмотреть представления о морской, точнее, воздушной болезни. Самолёт неторопливо катил по воздушным горкам и пригоркам, проваливался в ямы и медленно карабкался на склоны. И так весь полёт. Казалось, ровного воздуха над горами вообще нет. Но ведь на вертолёте так не было! Оба раза летели себе по прямой. Через час и десять минут все наличные женщины сидели с пакетиками в обнимку, мужики терпели, но видно было, что равнодушным не остался никто. Даже я. Не хватало ещё, чтобы меня в транспорте начало укачивать. Надо как-то новый организм приучать. После приземления все поспешили покинуть салон и выйти на свежий воздух; кислый запашок пропитал внутренности самолёта.

Тьфу, да чтобы я ещё раз на кукурузник сел! Только вертолёт. Хотя говорят, что Ан-2 способен сесть с полностью неисправными движками, чисто на крыльях. От мастерства пилотов зависит, конечно, но камнем не рухнет точно, так что шансы выжить при катастрофе значительно выше по сравнению с тем же вертолётом.

Друзья! Я ещё в больничке. Писать с телефона ни разу не удобно, но потихоньку дело движется. Завтра не обещаю, но к понедельнику наваяю последнюю главу.

С. М.

Глава 23. Часть 1.

Бодайбинский аэропорт, небольшое двухэтажное здание, был полон народу. Вылетали сразу несколько рейсов на посёлки и в Иркутск. Увы, на сегодня билетов не было, да и на завтра сказали, подходите на подсадку. То есть, если кто не явится и освободится место. Значит, надо найти гостиницу. Сказали, есть одна в аэропорту и в городе две, но места никто не гарантировал.

Зашёл в аэропортовскую: всё занято, но возможно что-то освободится к вечеру. Попытаю счастья в городе, а если и там пролечу, то хрен с ним, переночую в зале ожидания аэропорта. Да и мне ещё в милицию надо зайти.

В город ходил автобус номер два, я даже увидел его знакомый до боли лиазовский зад, отъезжающий от остановки.

— А следующий скоро будет? — тормознул я встречную бабульку.

— Э, сынок, — махнула та рукой. — Да ты своими молодыми ногами скорее пешком дойдёшь.

— Так я дороги не знаю.

— А чего её знать? Иди себе прямо, минут через двадцать выйдешь в центр. Тебе куда надо-то?

— В милицию.

— Стряслось чего?

— Да нет, поручение у меня от нашего участкового.

— А, ну там подскажут.

Центр и впрямь оказался недалеко, дошёл за пятнадцать минут. И был он удивительно похож на то, что мы видели здесь в будущем. Даже гастроном оказался на месте, и народу на площади перед ним полно. Разве что «ослиных ушей» как называли две семиэтажные постройки девяностых годов, не было. И я не утерпел, спустился к нему, чтобы спросить про нужные мне адреса: милиции, гостиницы, и какой-нибудь столовой, где можно перекусить.

— Вы не подскажете, где мне найти гостиницу? — обратился я к женщине средних лет, и тут увидел Лёху.

Я охренел и обрадовался одновременно. Мой друг, целый, невредимый и в прежнем виде. Лёха Валов здесь?! Как, почему, откуда — думать было некогда, потому что он неумолимо удалялся от меня.

— Лёха! — заорал я, срываясь с места, забыв про женщину, которая что-то мне объясняла. — Валов! Да стой же!

Я промчался через площадь, лавируя между людьми с сумками и авоськами, и в голове бешено вертелись сумасшедшие мысли. Он? Ну конечно он. Чтоб я да не узнал закадычного друга, с которым пуд соли съеден. Но как это возможно? Почему он в прежнем теле, а я — всё ещё Саня Шведов? И почему мы оба в советском прошлом, где вместо рекламы — советские плакаты и вывески, и люди вокруг советские до мозга костей?

— Валов! — почти догнал я его, и тут он наконец обернулся.

— Ты меня? — недоумённо огляделся он.

И я понял, что ошибся и нет одновременно. Передо мной был мужик, разительно похожий на Лёху, и всё же не он. Наверняка его батя. Они и правда были похожи, я их вместе видел не раз, и фотки я видел молодого дядь Пети. Та же богатырская фигура, и седеть оба начали рано.

— Я… извините, ошибся, — пришлось ретироваться мне.

— Я слышал, ты звал Валова. Я Валов.

— Звал, только мне другой нужен был. Обознался.

— Какой другой, не понимаю.

— Валов, только Алексей. Похожи просто.

— Странное совпадение. И родственников с таким именем у меня нет. Сынишка разве что, но с ним меня трудно перепутать, он воот такой, — улыбнулся он, показывая рост сына.

А ведь и Лёха здесь есть, как и я, пяти лет от роду.

— Извините ещё раз за беспокойство, — криво улыбнулся я и отступил.

Сволочная история. Наверняка ещё не раз я встречу знакомых по прежней жизни людей, молодых, здоровых, живых. И Витька, наш товарищ, первым ушедший на небеса, где-то здесь краснощёкий пацан. Найти и предупредить? Пожалуй, сделаю немного позже, когда буду точно знать, где его найти, мы с ним встретились уже после армии. Пора заводить собственную тетрадочку, куда записывать всех, кого надо бы найти и предупредить. А найдётся их немало.

— Эй, парень! — окликнули вдруг меня.

Оборачиваюсь. Стоит подросток, примерно моего возраста, и смотрит так внимательно, со значительным прищуром. Опять Санины дружбаны? Пошлю без лишних разговоров.

— Чего тебе? — хмуро спросил я, на всякий случай оглядываясь, он один, без сообщников? А то ещё Боцман где-то незримо бдит.

— Это ты искал Лёху Валова?

— Чего?! — растерялся я.

— Ну ты же сейчас орал на всё Бодайбо: «Лёха Валов!».

— А тебе-то что?

— Интересуюсь.

— Не парь мне мозги, а. Обознался я, подумаешь.

— Странно ты обознался. Дядька-то впрямь Валов. Только не Лёха, а батя его — Пётр. А Лёха — это я.

— Лёха? — не врубился я.

Какой же это Лёха? Вот это кудрявое недоразумение? И близко не он. А потом до меня дошло — а вдруг такой же, как я Саня Шарипов.

— Не может быть. Лёха? Лёха! Ты Лёха Валов?! — вцепился я в него.

— Ну я, я. Сам-то ты кто?

— Погоди, проверим, не ошибка ли. Где мы с тобой вместе в последний раз были?

— С тобой — не знаю. А с мужиками на Патомском кратере.

— Лёха! Лёшка, ты тоже здесь?!

— Да здесь, здесь! Ты сам-то кто?

— Саня я. Шарипов!

— Сашка? Сашка!

— Лёха! Вот это встреча!

Мы обнимались и колотили друг друга по спине и вопили на всю улицу, не стесняясь прохожих.

Меня прямо на части рвало от избытка эмоций. Так рад я здесь был только живому бате.

— Потише ты, чёрт, — сдался я, когда мне чувствительно прилетело по больному месту.

— Что такое?

— Да так, у меня тут бурная жизнь приключилась.

— Рассказывай, как, что? — затеребил он меня.

— Погоди. Давай место найдём, где посидеть можно спокойно. Столовка какая-нибудь может или кафе? Я жрать хочу, прилетел только.

— Откуда?

— С Перевоза.

— Есть столовка рядом, в двух шагах.

— Веди.

— Давай через дворы срежем. Ну ты рассказывай. Как ты сюда попал, и вообще, что с тобой было?

— Долгая история, брат.

— Надо думать. Но может вместе поймём, что с нами приключилось. А вот и столовка, только у меня денег на кармане на хлеб да молоко.

— Салага! Учись, школота! — вынул я из кармана купюру.

— Ого, ты капиталист. Откуда бабло?

— Уметь надо. Идём, накормлю. Тощий как глиста.

— На себя посмотри, — весело рассмеялся он. — Ну и рожа у тебя, Шарипов!

— Сам-то не лучше. Кудрявый, как херувим. Что брать будем? Есть тут что съедобное?

— По комплексу может?

— Ты не жмись, деньги-то есть.

— Да и выбора особо нет, в обед всё разобрали.

— Тогда мне соляночки и пельменей. И к чаю бисквит «союзное печенье».

— Я так-то из дома, но возьму гуляш с макарошками. О, и булку. Мать у меня булки не умеет печь.

— Моя пирожки клёвые печёт, а вчера торт был.

— У тебя одна мать?

— И двое младших — брат и сестра. А отца нет, опять я безотцовщина.

За двоих заплатил рубь сорок. Живём. Мы уселись за столик подальше от всех, чтобы ненароком не услышал кто наши интересные разговоры.

— Мне ещё в милицию надо зайти, — предупредил я первым делом.

— Зачем? — насторожился друг.

— От бати пакет передать.

— Какого бати? Ты же только что сказал…

— От моего бати, настоящего.

— А-а-а, того бати. Шарипов который? Так его же того, убили.

— В июле семьдесят пятого. Смекаешь? Ну вот, на этот раз я вмешался, так что жив мой батя, и уже здоров, хотя по пуле мы с ним схлопотали. Эх, знал бы я, что ты в Бодайбо. Мы же с ним в больнице здесь сколько пролежали.

— Слушай, а Вовка? Макарыч наш? Выходит, он тоже где-то здесь?

— Выходит, что так. Я вообще был уверен, что один попал, когда в себя наутро пришёл, никого рядом не было, я ещё орал на всю округу, вас звал.

— Погоди, где ты бегал?

— Да вокруг кратера этого чёртова.

— Забавно. Я вообще не помню, что произошло. Последнее, что помню, как мы на него подняться решили. Дальше всё.

— Чего всё? Вы с Макарычем вперёд ушли, я вас звал-звал, ни ответа, ни привета. Куда вы подевались-то? Я до кратера поднялся, пустота и тишина. И орал, и стрелял. Не было вас.

— Ты на него поднялся всё-таки? Он там есть?

— Стоит себе, куда ж он денется. А с тобой-то что дальше было?

— Хрен его знает, Саня. Прихожу в себя в медпункте, по щекам хлопают, нашатырём виски возюкают и два пальца под нос суют. Сколько пальцев, спрашивают. Ничего понять не могу. Мужик какой-то в форме лётчика сынком называет. Сынок, говорит, ты как, в порядке? Я охренел, конечно. Какой я тебе сынок, говорю. Где я? Что случилось? Лётчик смотрит испуганно и говорит: «Это у него от шока. Он ещё не до конца в себя пришёл». А медичка знай, свою линию гнёт. Как тебя зовут, спрашивает? Алексей, отвечаю. А фамилия? Валов. Алексей Петрович Валов. И понимаю, что не такого ответа от меня ожидали. Лётчик подсаживается ко мне и треплет по волосам. Ты чего, говорит, Лёшка, приснилось чего? Что ещё за Валов? И смеётся так натужно. Тут я встаю, а самого покачивает, спрашиваю, где у вас сортир? Голова чугунная, дай, думаю, умоюсь, может, тогда в себя приду да пойму, что происходит, и кто все эти люди? Иду и понять не могу, что со мной не так, как будто отполовинили от меня, весу нихрена нет, и одет во что попало. Зашёл я в сортир-то, а там зеркало. А в отражении какой-то пацан незнакомый. Я честно подумал, что с ума сошёл. Рожи корчил полчаса наверное, и лупил себя, и всё тело обсмотрел. Вот и белочка пришла, так и решил. И главное, никаких предпосылок к этому вспомнить не смог. Вот чтобы бухали по-чёрному или ещё чего. Уже и не уверен был, не приглючился ли мне наш с вами поход.

В общем, не знаю, какими правдами-неправдами меня этот лётчик домой к себе забрал. Сказал, дома сын в себя скорее придёт. Потерял, мол, сознание внезапно в полёте. Взял с собой, покатал, называется, на вертолёте. А я до того охреневший, что и сопротивляться не стал. Пощипывал только украдкой руку время от времени. Не помогло. Привёл он меня квартиру, а там всё как у людей — мать, старший брат, и полная совдепия. Попросил только мать сильно не пугать. Так вот и живу, уже почти привык. Прежнюю жизнь как сон вспоминаю, иногда снится прямо ярко так. Просыпаюсь — нет, здесь я, простой советский парень. Родителям ничего не говорю, без того странно смотрят. Ну а ты что?

— А я, Лёха, себе и здесь приключений нашёл. Точнее, они сами меня поджидали. Но чтобы говорить об этом, надо бы какое-то укромное место.

— Ну ты деловой перец, я значит всё как на духу, а ты весь покрыт ореолом тайны?

— Во-первых, на нас уже посматривают, чего мы так долго сидим. А во-вторых, загляни ко мне в карман, и поймёшь, почему я не хочу на людях говорить.

— Ого! Ты что, подпольный советский миллионер?

— Я нет, но есть тут один товарищ, у которого на меня большие виды.

— Как скучно я живу, оказывается.

— А давай так, мы гостиницу поищем, и по пути поговорим. А то вдруг да номер свободный найдётся, так мы там и перетрём. Есть у меня к тебе одно предложение.

— Слушай, а зачем тебе гостиница? Айда ко мне. Предки на дачу к деду укатили, дома никого.

— А брательник?

— Он вечером на танцы намылился.

— Так чего ж ты молчал!

— Да я до сих пор не привык этот дом своим считать. Тянет поскорее свалить куда подальше, так не пускают.

— Я не узнаю тебя, Лёха. Что значит, не пускают? Собрался и свалил. Как я. Сказал, поеду в Иркутск учиться и точка.

— Это потому, что у тебя бати нет. Моему попробуй такое скажи.

— А ты ему скажи, что в пилоты хочешь, как он. Мечта всей жизни. Этому тебя в Бодайбо явно не научат.

— Да он меня ботаном считает, какой пилот?

— Ты мужик или нет? Лёха! Ща мы выработаем план, как тебя из дома извлечь. Давай так, заходим в милицию, а потом к тебе, ночь длинная, что-нибудь придумаем.

— Не, сразу не пойдём, ещё часок надо пошататься, пока Славка, это брат мой, не свалит.

Зашли мы в общем в отделение. А там строго так: на входе сидит дежурный — лопоухий веснушчатый пацан лет двадцати. Форма на нём с иголочки, фуражка на ухо съезжает, от важности собственной миссии чуть не лопается, дальше не пропускает. Я ему пакет отдал, и передал батину просьбу вскрыть его сразу и поскорее ответ дать. Тот на меня только посмотрел со значением и за трубку схватился.

— Тащ майор, дежурный сержант Петров. Вам пакет от участкового Шарипова. Срочный. Кто принёс? Как твоя фамилия? — спросил он меня.

— Шведов.

— Так точно, Шведов. Что? Вас понял.

Дежурный положил трубку, как-то странно взглянул на меня.

— Сиди тут, — велел он и трусцой побежал в недра здания.

Да, ребята, не учены вы террористами и прочими голливудскими страшилками. Вся ваша пропускная система для честных людей сделана. Ладно, сидим, ждём. Не успел дежурный Петров вернуться, как с улицы ввалилась бабища и ну голосить на все оба этажа:

— Ох, спасите-помогите! Это что же это делается-то-о-о-о! Средь бела дня, ироды-ы-ы! Трусы с начёсом, кальсончики, ничего не остало-о-ось!

— Гражданка, успокойтесь! — неуверенно попробовал воздействовать лопоухий сержант. Гражданка увеличила напор слёз и причитаний. — Что случилось, объясните толком?

Вой усилился, из-за дверей начали высовываться сотрудники.

— Гражданочка, выпейте водички, — засуетился лопоухий, наливая из графина в гранёный стакан.

— Эх, молодёжь. Всему-то учить надо, — проворчал натренированный на клиентах МЧС Лёха, набрал воды в рот прямо из графина и пшикнул тётке в лицо.

Та от неожиданности прервалась на самой высокой ноте и начала хватать ртом воздух.

— Сержант, что по нашему делу? — воспользовавшись паузой, спросил я.

— Оставьте координаты, с вами свяжутся, — выпалил тот, опасливо глядя на тётку.

Я обернулся на Лёху.

— Я телефон запишу, позвоните, — быстренько нашёлся тот, черкнул на первом попавшемся листке и сунул его в окошко дежурному.

— Можете продолжать, — любезно предложил Лёха женщине, и мы пулей выскочили наружу.

Отбежав на безопасное расстояние, мы согнулись от хохота и не могли остановиться ещё минут десять.

— Трусы с начёсом, не могу! — ржал Лёха.

— Кальсончики, — не отставал от него я.

— Средь бела дня! — в унисон выдохнули мы.

— Всё, я не могу, лопну сейчас, — держась за щёки, сообщил друг. — Айда за мороженым, это надо заесть.

— Пошли, — согласился я.

И он повёл меня вниз по небольшой улице, спускавшейся к Витиму. Но до набережной мы не дошли, а спустились в подвальчик дома, над которым красовалась весёлая вывеска «Кафе «Лакомка». Внутри нам выдали красиво завёрнутое розочкой мягкое мороженое в вазочках и предложили к нему на выбор сироп, тёртый шоколад и орешки. Тут же наливали лимонад местного производства. Я взял «Колокольчик», Лёха — «Дюшес». Рай для детей! Я прямо почувствовал себя на нынешний биологический возраст. Сто лет мороженого не ел. Как-то оно мне давно стало безразлично. А оказалось — очень даже ничего, особенно, если обсуждать при этом весёлые хохмы.

Когда мы добрались наконец до Лёхиной квартиры в панельной новенькой пятиэтажке, там уже было совершенно свободно.

Тут я наконец расслабился и выложил о своих делах как есть. Лёха — это, пожалуй, единственный человек которому я с чистой совестью мог доверить все свои тайны, хоть в прошлом, хоть в будущем, даже те, которые не мог рассказать бате в силу специфики его профессии. Друг слушал меня очень внимательно, барабаня по подлокотникам кресла.

— И что ты со всем этим думаешь делать?

— Думаю для начала свалить из района, где у Боцмана, судя по всему, схвачено во всех отраслях.

— Полагаешь, КГБ его не достанет?

— У этих товарищей, конечно, длинные руки, но один раз он уже вышел сухим из воды. А тогда и времена были не нынешние. Сталин был у руля, а Боцману и тогда как с гуся вода. Так что я не удивлюсь, если и нынче он отсидится в какой-нибудь норе. Ну представь, пять кусков отвалить мне буквально через месяц после того, как лишиться своей базы. И мне их ещё бандеролькой принесли с доставкой на дом.

— Ну а потом? Какие у тебя планы?

— Поступаю в вуз. Иду в ДОСААФ за правами. Собираю команду надёжных людей — и вперёд — за приключениями и кладами!

Не уложился финал в рамки главы, ещё прода будет ;) возможно завтра.

Глава 23. Часть 2

— Как-то легко у тебя это выходит. Чик-чик — и готово.

— Лёш, ну нам не по семнадцать лет, чтобы в себе сомневаться. Мужики мы здравые, айда колесить по стране! Сил и задора — полно, ума — дай бог, нажили. Не хочу снова полжизни терять, пытаясь встать на ноги. Есть возможность заработать лёгкие деньги — так давай их заработаем.

— Притормози, друг. Мы в стране Советов. Тут нетрудовые доходы караются по закону.

— Зришь в корень. Вот для этого и хочу в студенты податься. Придать официальный статус своим задумкам. Посмотрим, на что там родная милиция сподобится, они вроде как обещают посодействовать мне в поступлении за батино спасение и неоценимую помощь следствию. А вариантов же тьма — стройотряды, турпоходы, съезды молодёжи какие-нибудь, да хоть по линии комсомола пойти. Главное — встроиться в систему, и заниматься своими делами. Айда со мной, вместе пробиваться будем.

— Чёрт, заманчиво! Вовку бы ещё найти.

— Вот это реально проблема. Не представляю, как его искать.

— Можно попробовать на живца, как у нас с тобой получилось.

— Как, на живца? Ты меня спецом караулил, что ли?

— С тобой случайно получилось, я не тебя караулил, а батю своего. Очень мне хотелось с ним поговорить, маму повидать. А тут ты как оглашенный орёшь на всю Ивановскую: «Валов, Валов Лёха». Я прям офонарел, что за перец, откуда ему меня знать. А потом как молния сверкнула: меня тут искать и спутать с батей могут только два человека — ты или Вовка. Вот я по аналогии и предлагаю его рядом с его предками искать. Ты вон, тоже небось к бате сразу подался.

— У меня случай особый. Но в принципе, попробовать можно. Только я не знаю, где Мухановы в семидесятые годы жили.

— Они, кажется, даже не в Сибири.

— Тем более, будет повод выехать за пределы Прибайкалья.

— Чёрт, чёрт, чёрт! Думаешь, получится?

— Ну а что мы теряем? Останься мы при своей новой родне и что? Заново жить советскую жизнь, ждать девяносто первого? Не-эт, Лёха, на этот раз я хочу подготовиться. Не собираюсь больше терпилой быть. И родных своих из ямы вытащу.

— Которых?

— Да всех. Я бате уже порассказал, что будет, обещал ему набросать даты, что помню. Кстати, на твоём месте я бы давно к настоящим родителям пришёл и всё как на духу выложил. Я лично так и сделал. И ты знаешь, мир не рухнул. Батя, конечно, не сразу поверил, но я всяких фактов ему привёл. А тебе проще — ты-то со своими жизнь прожил. Я бы и маме хотел рассказать, да она на сносях, скоро уж рожать, не стал я её сейчас тревожить. А вот попозже хочу всё же и её посвятить.

— Ладно, считай, уговорил. Мне самому надоело в роли мальчика для битья. Но завтра надо свалить из города подальше от любящих родителей.

— Что, и даже не попрощаешься?

— Записку матери напишу. Папаша обойдётся. Он после того случая во мне окончательно разочаровался. Он, оказывается, катал сына на вертолёте, чтобы тот наконец ощутил дух воздухоплавателя, а у пацана то ли фобия на полёты, то ли ещё чего, но потерял сознание посреди веселья, а очнулся в медпункте аэропорта уже я. Поэтому пусть считают бунтом против родителей. Я типа поехал доказывать, что ботаны тоже люди.

Мы ещё полночи крутили всякие варианты, в какую молодёжную организацию нам податься, чтобы иметь свободу передвижения. Выходило так, что придётся пахать и на эту организацию, либо прилежно учиться в вузе. Чуждые элементы, которые болтаются без дела, советское общество быстренько искоренит. Нужна крыша. В принципе, у меня целых два варианта для обзаведения крышей, но оба они предполагают кабальные отношения. Мы уж как-нибудь сами.

А утром мне позвонили из райотдела милиции, так что мы стартанули немедля. На этот раз нас допустили в святая святых, где мне пожал руку лично товарищ майор, вручил грамоту за беспримерное мужество и неоценимую помощь следствию. К грамоте прилагался опечатанный конверт без опознавательных знаков.

— Если грамоты будет недостаточно, отдашь его в приёмную комиссию. Но это на самый крайний случай. Твоей справки из больницы и грамоты должно хватить. И ты же понимаешь, что ломать печати, чтобы утолить своё любопытство, не стоит?

После милиции мы рванули в аэропорт. Лёшка, как немного лучше ориентирующийся на местности, вывел меня на остановку, где мы поймали тот самый автобус номер два. Весело подпрыгивая на ухабах, лиаз доставил нас до аэропорта на целых пять минут быстрее, чем если бы мы шли пешком. Кондуктора в салоне не было, но мы честно купили билетики по пять копеек.

В аэропорту опять был аншлаг. Мы отправились брать кассу штурмом, но билетов предсказуемо не было. Мы посовещались и решили добираться на перекладных. Берём билеты на любые направления, главное — поближе к Иркутску, подальше от района.

— Мне надо свалить как можно быстрее, а то как бы батя не кинулся меня искать. Сам понимаешь, у него тут знакомых половина аэропорта.

Мы снова пробились к кассе, и — ура! — нам дали одно место на подсадку, а второму предложили билет до Братска. Всё берём. Лёшка рванул на досмотр рейса на Иркутск, а я остался ждать своей регистрации. С полчаса у меня есть.

И тут по громкой связи прозвучало объявление. Отставших пассажиров Шарипова Александра Дмитриевича и Валова Алексея Петровича просят подойти на стоянку перед зданием аэровокзала.

Чего?!

Я прослушал объявление дважды, соображая, кто нас нашёл — Лёхин батя или Боцма́н. Потом я увидел испуганную Лёхину физиономию, который свалил с досмотра, хотя его окликали и требовали немедленно вернуться, иначе опоздает на посадку. А потом до меня дошло, что нас назвали настоящими именами. Кто тут может их знать? Только Вовка! Больше просто некому! Мы с Лёхой промчались на выход, где нас настигло новое сообщение по громкой связи. Пассажира Алексея Степановича Корытного призывали явиться в комнату милиции.

— Это точно батя. Улететь бы не дал, — вполголоса шепнул Лёха, набрасывая на голову капюшон штормовки.

Площадь перед аэропортом была заполнена машинами от силы на треть. Но среди них выделялось дивное диво — оленья упряжка, и с ней два якута довольно потрёпанного вида. Мы завертели головами — где тот, кто нас сюда вызвал? В каком обличии предстанет перед нами друг? Курящие сбоку от крыльца не обращали на нас ровным счётом никакого внимания, из машин кто-то выгружал багаж, а кто-то наоборот, утрамбовывал чемоданы в багажник москвича.

— Вовка! Макарыч! — сложив руки рупором, крикнул я.

Может, ошибка, может, он нас не здесь ждёт. Может, мы опять глючим, на этот раз вдвоём.

— Здесь я, — раздался сзади негромкий голос.

Из дверей аэропорта вперевалку вышел мелкий якутёнок, на голову ниже меня, печально посмотрел на нас глазами-щёлочками.

— Вовка? — недоверчиво воззрились мы на него.

— Здорово, мужики, — так же негромко отозвался он. — Идём, нас ждут.

— Макарыч, ты ли это? Что произошло, как-то ты не рад.

— Что вы, я очень рад. Но я не один, с дедом, и у него к вам важное дело. Давайте пошевеливаться, дело не терпит отлагательства.

— Погоди, Макарыч, ты нас хоть в курс дела введи. Мы вообще улетать собирались.

— Щас вам дед всё объяснит. Не надо никуда лететь.

— Вова, — решительно преградил ему дорогу Лёха. — Мне не нравится такая таинственность. У каждого из нас есть новая родня, и наши интересы совсем не совпадают с их интересами. Я вон от бати сбежал. Тебя что, родня терроризирует? Так давай мы тебе поможем от них свалить.

— Спасибо за предложение, Лёша, не надо. Моего деда лучше послушаться, поверьте.

— Макарыч, млин, чё ты мозги паришь, русским языком скажи, что происходит? Нам реально некогда задерживаться, айда лучше с нами, — не выдержал я этого сгустка вселенской скорби, в который превратился наш Вовка.

— Хорошо, я скажу. Нам предлагают вернуться. Дед мой это может устроить.

— Вернуться? Серьёзно? Это возможно? — уставились мы на него.

— Он говорит, что да. Только надо поторопиться.

Якут, переминавшийся у оленей, решительным шагом прошёл к нам и набросился на Макарыча, виновато ссутулившегося под таким напором. Дед хлестал его хворостиной и сердито выговаривал на быстром якутском наречии.

— Э, дедуля, угомонись, — вступились мы.

— А, нашлись, окаянные, — переключился тот на нас. — По всему району вас искать пришлось. Поехали, — махнул он в сторону оленей.

— Куда поехали, и что происходит? — нахмурился Лёха. — Пока мне не объяснят, с места не двинусь.

— У меня вообще вылет через сорок минут, — прищурившись сообщил я. — С фига ли мне куда-то ехать с неизвестными якутами.

— Видишь, что ты натворил! — опять напустился дед на Вовку. — У!

Лёха перехватил занесённую для удара руку и процедил ему в лицо:

— Не балуй, дядя. А то как бы самому не прилетело.

И дед вдруг расслабился, сделав вид, что не он тут только что требовал куда-то ехать, брызжа слюной. Сел на скамейку, достал трубку и как ни в чём не бывало махнул Макарычу:

— Объясняй, «внучек».

Мы отошли на безопасное расстояние и Вовка опасливо косясь на «деда», прошипел:

— Он у меня шаман рода. Сильный шаман. Я супротив него, что мошка против ветра. И он знает, что я занял тело его внука. Они в тот день, как я понял, что-то там шаманили около этого Патомского кратера. Духа какого-то особо злобного задобрить пытались. Ну вот.

Вовка тяжело вздохнул, утёр нос рукавом грязной рубахи.

— А мы-то тут причём?

— Что-то у них не так пошло, и зацепило тех, кто поблизости оказался. Я не уверен точно, он мне ничего не рассказывает, только лупит почём зря и материт по-якутски. Сначала он меня в какой-то землянке запер и не выпускал. Сам пытался меня обратно отправить, как я потом понял, только ничего не вышло. Потом оказалось, я тоже кое на что гожусь. Как он сказал, хочешь вернуться обратно, ищи друзей. Лёшку я сразу увидел в Бодайбо, а тебя, Саня, помотало конечно. В больницу к тебе прийти хотели, но тебя там охраняли люди в штатском. Дед их кажется, боится. А потом я чётко увидел, что вы оба будете сегодня здесь, вот и караулили. Мужики, я домой хочу, поехали уже, а? Думаете, чего он успокоился? Уже увидел, что всё само решится вскоре, можно не напрягаться.

Вернуться! Нам предлагают вернуться обратно в своё время и в своё родное тело. А хочется ли мне? Снова одышка, суставы ломит на погоду, кашель курильщика. Одиночество. И сколько там мне осталось? Пять-десять лет? Может и побольше, конечно. А здесь и сейчас вся жизнь впереди. Да и не уверен я, что мне есть, куда возвращаться.

— Лёха, ты как? — спросил я, покачавшись с носков на пятки.

— Мне в принципе, и тут и там неплохо. Тут, с учётом твоих планов, интересное будущее, там жена осталась. Соскучился я. Опять же, бизнес.

— А если мне некуда возвращаться будет? — спросил я у Вовки. — Своё мёртвое тело я видел.

— Я тоже видел, — шёпотом ответил он, передёрнувшись всем телом. — Дед наши… эээ тела прибрал. Говорит, не мёртвые они, возвращения души ждут.

— А пацаны, значит, на своё место вернутся?

— Да, наверняка так. Ну, он надеется внука обратно получить.

Получается, мы захватчики. Где-то души этих мальчишек неприкаянные болтаются. Нечестно как-то. В конце концов, мы свою жизнь прожили, а я и в этой кое-что сделать успел. Даже любопытно на эффект бабочки полюбоваться будет.

— Ладно, если так, я как вы.

— Ну так что, большинством голосов, едем? — воспрял Вовка.

— Чёрт с тобой, едем. На оленях, что ли?

— О, ребята, с дорогами в этом времени кабздец полный. Нету той дороги, которой мы с вами в район приехали. Не построили ещё. Так что олени — не худший вариант.

Мы покосились на предложенный транспорт. Дед с хитрым прищуром смотрел на нас. Потом он выбил трубку, спрятал её за пазуху и преспокойно направился в здание аэропорта, махнув нам следовать за собой. Переглянувшись, мы отправились за ним. Внутри народу значительно поубавилось, большинство рейсов уже вылетели по расписанию.

— Лёшка! — сразу опознал нашего друга один из пилотов, спешивших по своим делам. — Тебя тут отец обыскался. Весь извёлся. Ну-ка давай быстренько к нему, а то нам вылетать, срочный санрейс. Вот-вот врач прибудет и вылетаем.

— Добрый день, — приосанился наш якутский дед. — Я врач, меня наверное ждёте.

— О, Айхал Дихоевич! — просиял пилот, пожимая двумя руками дедову морщинистую ладонь. — Идёмте, всё готово. Буквально минутку, я вот парня отцу покажу, а то тот с ума сходит, решил, что мальчишка сбежал и каким-то чудом улетел одним из рейсов, хотя нигде его в списках пассажиров нет.

— А мы мальчиков с собой возьмём, — щедро предложил добрый доктор.

— Ну… не знаю, Корытный командир экипажа, давайте с ним решим. Лёшка-то вроде того, боится летать.

— Ничего я не боюсь, — буркнул Валов.

— Лёша! — рявкнул над самым ухом ещё один голос. — Ты куда, паршивец, пропал! Мы уже с матерью в милицию заявить хотели.

— Уважаемый Степан Ильич, — кашлянул, привлекая внимание наш якутский доктор, по совместительству дед и шаман.

— Здравствуйте, вы уже прибыли? Ради бога, две минуты, сейчас разберусь со своим отпрыском.

— Не нужно так переживать. И задерживать санрейс. Мальчики изъявили желание прокатиться с нами. Ваш Лёша хороший друг моего внука Вовы. И вот этот мальчик ещё, тоже их друг, — подпихнули меня в спину твёрдым узловатым пальцем.

— Да, пап, мы в прошлом году в пионерском лагере все подружились, — подал голос Лёшка. — И случайно сегодня встретились. Можно же мы с вами слетаем?

— Вова им рассказал, как у нас на стойбищах всё устроено, мальчики загорелись посмотреть.

— А… больной как же?

— Они совершенно не помешают, правда же, ребята?

— Ну, если вы сами настаиваете, я не против. Только… Лёша, ты же боялся полётов? Не станет тебе снова плохо? Ну, как в тот раз?

— Не станет, — пообещал сын.

Через пять минут мы уже загружались в вертолёт, прощаясь с нашим затянувшимся приключением. И снова зелёное море тайги в иллюминаторах, и снова сопки и распадки между ними, извивы рек и речушек. В одном месте из леса поднимался столб дыма, и пилоты немедленно сообщили об этом по рации. Лесной пожар. При подлёте к заданной точке впереди начали клубиться тучи. Чем ближе мы подлетали, тем чернее было небо. Дед забеспокоился, побежал в кабину к пилотам. Мы свернули вправо, чтобы не попасть под грозу, явно бушующую впереди.

Наконец, под нами оказались ветхие постройки, между которыми ждали встречающие. Молодые лиственницы согнулись от ветра, поднятого лопастями вертолёта. Дед проворно отомкнул двери и выскочил наружу, приглашая нас за собой. Пока двигатель останавливался, он успел оббежать все постройки, сказать каждому встречающему пару слов, заскочить в вертолёт, о чём-то предупредив лётчиков. Вскоре мы шли по пружинящему мху навстречу буре, а дед погонял нас, торопя на каждом шагу.

— Быстрее, быстрее, — только и слышалось с разных сторон, хотя мы без того чуть ли не бегом мчались к судьбоносному кратеру.

Меня одолевала целая буря противоречивых соображений, но остановиться и спросить не оставалось времени. И чем ближе мы были к кратеру, тем страшнее было туда соваться. Чёрная буря, которая занесла меня сюда в прошлый раз, в настоящий момент была в самом разгаре. У подножия горного склона, где находился кратер, поливал дождь сплошной стеной. Мы, оскальзываясь, начали карабкаться наверх. Ветер и гром оглушали, стремясь остановить дерзких людишек, которые осмелились прикоснуться к таинству. Наконец, дед остановил нас взмахом руки и велел садиться на корточки. Его сумасшедший дикий танец, который он совершал, отбивая свой ритм на бубне, был последним, что я видел перед тем, как в глазах помутнелось.

Мне снился сон: мы, трое друзей, стоим на вершине Патомского кратера, обнявшись за плечи. Мы покорили эту вершину, к которой так долго шли. Далеко внизу виднелся наш лагерь — яркое пятно палатки, пятна помельче — рюкзаки.

— Теперь можно и домой! — радостно подытожил я.

— О, а вот и за мной, — торжественно провозгласил Макарыч и начал спускаться навстречу мальчику-якутёнку, карабкающемуся наверх.

— Ну вы идёте-нет? — обернулся Макарыч на полдороге.

— Надо подождать, — ответил ему Лёха, напряжённо вглядываясь, не карабкается ли кто вслед за якутёнком.

— Сдаётся мне, за нами никто не придёт, — сообщил я ему, вдруг ясно понимая — не придут. Нет больше тех пацанов. Саня Шведов известно отчего, а этот Корытный Лёша, бог его знает, тоже наверное причина была. — Что будем делать?

— А ты знаешь, я, пожалуй, останусь здесь, — оглянулся Лёха. — Ты мне обещал интересную жизнь.

— Скучно точно не будет, — согласился я.

И мы дружно пошли вслед за якутёнком.

Иркутск

Сентябрь-декабрь 2022

Content

Майоров Сергей Золото Советского Союза: назад в 1975

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9 часть 1,

Глава 9, часть 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 18 ч.2

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23. Часть 1.

Глава 23. Часть 2