Саша Карин

Секция плавания для пьющих в одиночестве

© Саша Карин, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2020

© Вика Командина, иллюстрация на обложке, 2020

1/

Одинокие места

В Москве, в Крылатском районе, есть один укромный уголок, будто пришитый к миру грубой нитью. Под Крылатским мостом со стороны Филевской набережной, где у полей для гольфа Москва-река делает крутой поворот, начинается неприметная Островная улица. Зажатая между рекой и гребными каналами, она огибает Крылатский полуостров, протягивает отросток-тупик к запустелому комбинату детского питания и к спортбазе для гребцов. По Островной улице изредка ходит единственный маршрутный автобус, почти всегда полупустой. Весной и летом можно увидеть припаркованные кое-где автомобили спортсменов или гостей гольф-клуба; в остальное же время, поздней осенью и зимой, Островная улица с большой долей вероятности превращается в постапокалиптическую декорацию для малобюджетного фильма ужасов.

2016, осень

Это был первый день последнего месяца осени, бесцветный и по-московски пропахший водкой. На берегу сидел молодой человек и наблюдал безлюдный пейзаж Мнёвнической поймы. Он знал, что по ту сторону реки, где в заболоченной пустоши возвышались подъемные краны, у вдающейся в воду узкой полосы, поросшей плакучими ивами, находится одно из самых больших и старых подводных кладбищ Москвы. Там была похоронена его мать.

Ему не нравился тот берег. Минуты особенной тоски он привык проводить на стороне Островной улицы, откуда воды над кладбищем видны как на ладони, но все же были от него достаточно далеки.

Сидел он, собравшись в комок, на вымокшем обрывке газеты Metro, которую в переходе ему всучила тучная пожилая женщина. Рядом на земле лежала завернутая в пакет бутылка портвейна. Вокруг было уныло и тихо. Серое небо по оттенку ничуть не уступало воде; полудвижение реки и полная неподвижность кустов на другом берегу шептали молодому человеку о том, что время уходит. Он дрожал, хотя одет был в пуховую парку, а день стоял довольно теплый. Прижав острый подбородок к коленям, нервно курил и смотрел на другой берег.

У молодого человека было, конечно, имя. Мать, сознательно или нет, назвала его в честь знаменитого якобинца. Марату имя нравилось, но не целиком, поэтому он предпочитал, чтобы его произносили на французский манер – Мара́.

Кажется, никогда еще Мара не ощущал себя таким одиноким. Он подумал, что на этот раз у него действительно может получиться. Во всяком случае, он давно для себя все решил. У него не было никаких планов на будущее, так что едва ли кто-то осмелился бы его осудить.

Мару возбуждала мысль, что жизнь его может кончиться здесь, на берегу реки, хотя место по большому счету было ни при чем, оно всего лишь давало слабый толчок чему-то давно уже в нем зревшему.

Мара склонился над пакетом. Бутылка портвейна была наполовину пуста. Сейчас ему так сильно захотелось бросить бутылку в воду – возможно, для того чтобы сосуд навсегда воссоединился с жидкостью, – но в последний момент что-то его остановило. Почему-то Мара подумал, что не сдержится и заплачет. Подул ветер, безнадежный, как вой глухонемого, и пепел, сорвавшийся с кончика сигареты, обжег подбородок. Мара затушил сигарету и не заплакал.

Он неуверенно спустился к воде. Угрюмо свисали по бокам карманы пуховика, набитые камнями и мелкой бетонной крошкой. В водной ряби ему померещились печальные глаза Вирджинии Вулф, обугленные тела летчиков-камикадзе времен Второй мировой и бледные лица суицидальных подростков из депрессивных пабликов (дети трупного возраста – от тринадцати до семнадцати). Но по-настоящему отражались в воде только синие круги его глазниц, острые углы скул, правильный треугольник носа; гармонию геометрических фигур нарушали все же непослушные, давно не стриженные темные волосы, торчавшие из-под бесформенной вязаной шапки, и распухшие на морозе губы, похожие на двух сцепившихся слизней. В этом отражении, как ему показалось, он не был похож на себя самого, и это немного пугало. Было неприятно думать, что, когда его найдут, выловят или поднимут со дна, ничего в нем от прежнего Мары не останется. По крайней мере, будет он уже некрасив, тина облепит его лицо, а ко лбу – так он почему-то представил – прилипнет использованный презерватив.

Вода в Москве-реке была, как всегда, спокойна. Она неохотно впускала в себя отражение человека. Человек был ей не нужен. Люди, подумал Мара, не созданы для воды.

Вода, пожалуй, создана для осьминогов, устриц и мусора. В Москве-реке, если верить слухам, есть всего понемногу. А слухи ходили не просто так. До две тысячи второго года Крылатский пищекомбинат на Островной улице (стоит Маре обернуться, и он увидит это непримечательное здание) занимался в основном выпуском продуктов детского питания: яблочного пюре, сокосодержащих напитков, а также зефира, пастилы и мармелада. Однако предприятие прекратило это направление из-за убыточности производства и сменило профиль, сфокусировавшись на изготовлении модной в начале двухтысячных продукции: рыбных полуфабрикатов, суши и роллов, поставляемых в супермаркеты одной известной сети. Отходы нередко попадали в реку: рыбьи головы, плавники, хвосты, внутренности. Иногда с конвейера удавалось улизнуть сырым и вполне живым осьминогам. Так, если, конечно, верить слухам, в Москве-реке поселились экзотические гады, взращенные и мутировавшие на промышленных отходах, сигаретном пепле и креме для загара посетителей городских пляжей. Живут ли московские осьминоги семьями или держатся поодиночке – история умалчивает. Вскоре пищекомбинат закрылся, и его владельцам, чтобы избежать банкротства, пришлось заняться сдачей в аренду собственных производственных помещений.

За двадцать лет жизни Мара, родившийся в Москве, ни разу не видел живого осьминога даже в зоопарке, не то что в Москве-реке. И хотя Мару с детства тянуло к воде, к ее вечному неподвижному движению, его никогда не привлекало изучение морских и речных глубин. Сколько себя помнит, Мара рисовал. Он какое-то время всерьез считал себя художником…

Мара заставил себя оторвать взгляд от воды и достал из кармана телефон. Он вдруг решил, что стоило бы напоследок кому-то написать, с кем-то попрощаться. Это, конечно, был самообман, чтобы потянуть время. Он мог бы оставить одну из тех пошловатых предсмертных записок, но не позаботился об этом заранее, и бумаги при нем не было. Пока Мара думал, кому бы отправить последнее сообщение, глухое чувство чуть отступило. Он даже не услышал всплеска реки: это его бутылка портвейна скатилась в воду и, медленно кружась, поплыла по течению.

Почему-то ему захотелось написать человеку малознакомому, выбранному наугад из списка друзей в социальной сети. Ведь друзья из социальной сети – по крайней мере в своем большинстве – друзья ненастоящие, можно сказать, вымышленные. А в этот момент Мара был согласен на любое унижение; теперь все что угодно, только не оставаться одному. Виной тому был выпитый портвейн, который, несмотря на холод, еще не хотел его отпускать, или полудвижение Москвы-реки, или полная неподвижность кустов на берегу острова Нижние Мнёвники… В общем, это должно было стать его последней пьяной слабостью. Так он действительно думал.

Мара начал писать. И дал себе слово, что, как только отправит сообщение, тогда уже наверняка разлогинится отовсюду и пойдет в воду, чтобы ничего после себя не оставить.

~ ~ ~

Из окон медицинского корпуса открывался скупой вид на внутренний двор санатория. Пожухший газон, вытоптанный у углов выложенных плитами дорожек, редкие декоративные сосны перед крыльцом столовой, неровно подкрашенные скамейки под деревьями, крыша беседки, выглядывавшая из-за парковки для персонала, тоскливая альпийская горка на берегу искусственного озерца… Пейзаж, совершенно типичный для оздоровительных мест строгого режима и, по мнению специалистов, предотвращающий риск суицидальных намерений у пациентов.

Стремительно темнело, накрапывал дождь. Ветра, казалось, не было. По небу цвета глаз слепой собаки, сбившись в шумную тучу, пронеслась стая ворон. Внезапно в безлюдное спокойствие внутреннего двора вторглась женщина в санитарной униформе. Она появилась из-за приоткрытой двери столовой, негромко охнула и, прикрывшись от дождя сложенной пополам газетой, начала быстро спускаться по ступеням.

Девушка, лежавшая в чугунной ванне на первом этаже медицинского корпуса, без особого интереса следила за движением женщины в санитарной форме. Для нее она была всего лишь плывущим белым пятном на стекле. Вскоре пятно это скрылось из виду, и двор снова опустел. До слуха девушки доносились приглушенные крики ворон и едва различимый лай цепного пса. Тогда девушка почему-то подумала: «Вот здесь я останусь навсегда».

Она лежала неподвижно, как выброшенный из магазина бракованный манекен, в зеленоватой воде, из-за которой ее кожа казалась особенно бледной. Ванна стояла в углу просторного помещения, отделенная от дюжины других таких же ванн складной ширмой. Пол и стены помещения были покрыты зеленой плиткой, к потолку прикреплены люминесцентные лампы; кое-где из горшков торчали безжизненные на вид растения. Акустика в полупустом зале была неплохая: то и дело со всех сторон раздавались всплески воды.

Вода в ее ванне давно остыла, но девушка не спешила вылезать. С процедур она всегда старалась уходить последней, чтобы не столкнуться с другими пациентами. От холода ее руки, бедра и колени покрылись гусиной кожей.

Ее сложно было назвать красивой: впалые щеки, рот широкий, с узкими губами, нос с маленькой горбинкой (что, впрочем, ей скорее шло, чем наоборот), чуть раскосые, неестественно большие карие глаза, расставленные слишком широко, короткие черные волосы, небрежно торчавшие в разные стороны. В чертах ее лица все было чуть-чуть слишком. Тело у нее было худое, по-мальчишески угловатое. Маленькая грудь, узкие бедра, длинная шея. Лежа в ванной, она казалась немного сутулой. Но эта сутулость удивительным образом тоже ей шла, как кому-то идет чуть косящий глаз или большое количество татуировок.

На табурете рядом была свалена комом ее одежда: свободная черная футболка и штаны цвета хаки. Сверху лежали смартфон и медицинская карта; на первой странице карты была анкета с личной информацией. Графы заполнены врачом от руки – если постараться, почерк можно разобрать.

Девушку звали Лиза, недавно ей исполнилось девятнадцать лет. Лизе не нравилось быть «пациентом» – обезличенным номером в картотеке с закрепленным койко-местом (кто вообще придумал это ужасное слово?) и записанным за ней стулом в санаторской столовой. Про себя она называла пациентами всех, кроме себя. И все же Лиза и сама была пациентом, то есть принудительным гостем санатория «Сосны», «удобно расположившегося в сосновом бору в устье реки», как заявлялось в рекламном буклете. Это ее родители настояли на том, чтобы Лиза подлечилась в провинциальном санатории, хотя в ее случае о настоящем лечении речи не шло (возможно, потому отец и выбрал тихое место, как он считал, чтобы дочь могла пожить вдали от городского шума, у воды и хотя бы под присмотром).

С шестнадцати лет Лиза теряла зрение: медленно и неотвратимо реальность отдалялась от нее (или Лиза отдалялась от реальности), подобно тому как постепенно исчезает из виду московский мусор, уносимый течением большой тихой реки. К тому не было никаких явных причин, кроме психосоматических, как утверждали врачи; в детстве у нее не было выявлено никаких отклонений, как не было обнаружено и наследственной предрасположенности к возникновению этого странного заболевания. И все же с каждым годом Лиза все отчетливей осознавала, что погружается в темноту.

Здесь, в санатории, в окружении пожилых людей и инвалидов, Лиза жила уже два месяца, и было неизвестно, сколько еще проживет. По крайней мере с этой мыслью она уже успела смириться.

Постепенно пациенты начали вылезать из воды. Раздались, как обычно, их приглушенная речь, шаги, скрип дверей. Девушка подождала еще немного, потом медленно выбралась из ванны, вытерлась жестким от крахмала полотенцем и оделась. Взяла телефон, чтобы по привычке проверить журнал событий. Вообще-то приятелей в сети у нее было немного, писали ей редко, а с родными Лиза обычно связывалась в условленное время по вечерам, поэтому она очень удивилась, увидев оповещение о новом сообщении. Лиза не спешила открывать его (она бы и не смогла его прочесть без очков, даже с настройкой для слабовидящих), но все же заметила, что написал ей кто-то смутно знакомый. Мара Агафонов. Не сразу, но Лиза вспомнила это имя. Ей стало любопытно, сердце забилось чуть чаще, как это обычно бывало, когда она получала весточку из «реального мира».

Тогда она подумала, что это могла быть рассылка. И все же, направляясь к выходу, Лиза не могла побороть легкое возбуждение.

Выйдя из крыла оздоровительных процедур, она наткнулась на вытянутые ноги сидевшей у двери полной санитарки. Та опустила газету со сканвордом на колени и искоса посмотрела на девушку.

– Опять вы засиделись, – хрипло сказала санитарка, – придется все рассказать вашему лечащему врачу. Кто ваш лечащий врач?

– Извините, – прошептала Лиза. На вопрос решила не отвечать, меньше всего ей хотелось тратить время на последующие объяснения с Молоховым. Громогласный грозный Молохов и был ее лечащим врачом. Кроме того, был он здесь для нее царь и бог, от него целиком зависела ее теперешняя жизнь; только с ним из здешнего окружения Лиза общалась – по часу на осмотрах по вторникам и четвергам, а иногда и в неприемное время.

Санитарка покачала головой, заворочав складками под дряблым подбородком.

– Вы сюда лечиться приехали? Очень безответственно вы относитесь к лечению. Процедура не просто так длится пятнадцать минут. В следующий раз внимательней следите за песочными часами. Переворачивать нужно один раз, а не два…

Лиза нетерпеливо кивнула, крепче сжав смартфон в руке.

– Ладно, – вздохнула санитарка, – идите уже. И не опаздывайте в следующий раз.

В коридоре Лиза сняла с крючка свое пальто, надела его поверх мятой футболки, застегнулась на все пуговицы и одним движением обмоталась шарфом. Затем вышла из медицинского корпуса и быстрым шагом направилась через двор к маячившему за столовой многоэтажному зданию.

Когда она подходила к крыльцу, дождь перестал. Несколько пожилых пациентов, сидевших на лавках перед входом, нерешительно выглядывали из-под козырька, морщинясь под острыми лучами заходящего солнца. Несмотря на холодную погоду, как минимум двое из них были в тряпичных тапочках и выходить на улицу, по-видимому, не собирались. Одна женщина с густыми седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, улыбнулась Лизе. Лиза это заметила – вернее, она заметила, как пятно в виде лица женщины дрогнуло и повернулось к ней. Тогда она задержалась на ступенях и улыбнулась женщине в ответ, хотя ее даже не узнала. Может быть, они сидели за одним столом в столовой или вместе занимали очередь на процедуры. Лиза вряд ли бы ее вспомнила, даже если бы захотела. А у стариков обычно хорошая память на такие вещи.

Лиза взбежала по лестнице и зашла в просторный и вечно пустынный холл. Над стойкой регистрации беззвучно работал телевизор. Крутили назойливую правительственную рекламу эвтаназии для «лиц пенсионного возраста». У них было несколько роликов с разными сюжетами: на одном из них пожилая супружеская пара шла в воду, взявшись за руки, на другом – молодая семья с тремя детьми провожала старика в каком-то нелепом парадном наряде до дверей социального бассейна; кроме того, были еще ролики с сюжетами про малоимущих и инвалидов.

Лиза вызвала лифт и поднялась на свой этаж. В коридоре на этаже было пусто, если не считать старика в кресле-каталке, дни напролет торчавшего у окна в комнате отдыха. Когда он не страдал от деменции, то трясся от страха: он все ждал, что со дня на день за ним явятся социальные работники и насильно уведут его в воду. Обычно Лизе было жаль этого старика, но не сегодня. Сегодня он был ей безразличен.

Лиза дошла до конца коридора, вставила ключ в замочную скважину, привычным движением потянула заедавшую ручку на себя и открыла дверь номера. С некоторых пор она жила одна, что было по здешним меркам большой удачей. После того как ее соседка (одинокая пожилая женщина) съехала, родители Лизы выкупили номер целиком. Жить в одиночестве Лизе нравилось: проще было засыпать без соседки, диагностировавшей себе все смертельные болезни и неизменно заходившейся кашлем по ночам.

Маленький номер, казавшийся больше своих размеров из-за скромной обстановки, представлялся Лизе зеркально отраженным: две кровати с двумя прикроватными тумбочками по левую и правую сторону от балконной двери; у стен, обернутых в цветочные обои с советских времен, – два стула с обивкой из потертой ткани, смотревшие друг на дружку, словно рассорившиеся братья, запертые вместе за общую провинность. В углу на кронштейне висел телевизор, а у окна стоял письменный стол на кривых ножках. На столе стояла фотография Вани, ее младшего брата, в маленькой деревянной рамочке с черным уголком.

Лиза прошла вглубь комнаты, положила на прикроватную тумбочку медицинскую карту. Немного подумав, оставила там же телефон. Сначала, чтобы нарочно потянуть время (наверно, ей хотелось еще немного побыть в тревожном ожидании), включила лампу над кроватью и задернула шторы. Потом разделась, убрала вещи в шкаф и накинула халат. Из холодильника, спрятанного в нижнем отделении письменного стола, достала вино в бумажном пакете и упаковку феназепама. По привычке приняла две таблетки, налила вино в стакан примерно до половины. После этого Лиза решилась прочитать сообщение. Будто бы вовсе не из-за него она так спешила вернуться в номер.

Она взяла телефон, надела очки и села на кровати, подтянув под себя ноги. В очках Лиза все еще могла читать вполне сносно, хотя длинные или малознакомые слова отнимали некоторое время на расшифровку.

Лиза открыла сообщение.

2/

Портрет художника в интерьере

Не с первого раза ему удалось открыть дверь. Руки Мары дрожали – больше от унижения, чем от холода и промокших насквозь ботинок. Обидно было снова терпеть поражение, но сердце все же предательски радостно стучало в груди.

Впрочем, на этот раз Мара зашел дальше, чем когда-либо. Все было бы кончено, если бы Мару не застал врасплох непонятно откуда взявшийся дворник. Появился он на берегу, из-за лысых кустов, и все испортил. Застыл у мешка с опавшими листьями и бесстыдно – вообще без всякого выражения – таращился на Мару своими узкими глазами. Тогда Мара, стоявший по пояс в воде, вдруг с тоской осознал, что уже совершенно трезв и теперь ему хочется только поскорее вернуться домой. Сам себе он показался жалким и беспомощным. Стоять на виду у этих узких глаз было неприятно, к тому же ноги горели от холода; озноб поднимался от промокших джинсов по спине до самого затылка.

Таджик (или это был узбек?) крикнул Маре что-то на своем непонятном экающем языке. Мара знал, что никто не имеет основания помешать ему уйти под воду, это было его законное право, и тем не менее присутствие постороннего в решающий момент его напугало. Прикрыв глаза рукой, защищаясь от последних лучей заходящего солнца – он видел в этой размытой красной точке стремительно летящего в горизонт летчика-камикадзе, – Мара пытался рассмотреть лицо дворника, но оно оставалось темным пятном на фоне розовато-серого неба. Очевидно, покой Мары был нарушен, а решимость со всем покончить куда-то улетучилась. Впереди были только трезвость и неприятные мысли.

В вагоне метро вокруг Мары расступались люди. Пассажиры старались не смотреть в его сторону, и он хорошо их понимал. К тому времени, как Мара доехал до своей станции, под его сиденьем образовалась приличная лужа. Всю дорогу он мог только пялиться себе под ноги. В россыпи синих и серых точек на линолеуме на дне вагона в какой-то момент ему начал мерещиться знаменитый портрет Сартра (во всяком случае, угадывались очки и трубка, косящий в сторону глаз); этот осуждающий Сартр, знающий нечто позорное о Маре, был одновременно и мурлоком из World of Warcraft, и – если отвести ненадолго взгляд, а потом посмотреть снова – самолетом (вид сверху), вероятно «кукурузником», проносящимся над абстрактными серо-синими колосьями ржи. Во всем этом не было никакого смысла. Мара чувствовал, пока шел к остановке, как под пальцами внутри ботинок хлюпает грязь.

Был уже вечер, когда Мара поднялся на одиннадцатый этаж подмосковной высотки и вошел в квартиру. Здесь он почти девятнадцать лет прожил вместе с матерью, а последние полтора года – без нее. Почему-то мысли о матери настигли Мару, когда он сбросил на пол мокрую одежду.

У его матери тоже получилось не сразу. Дважды она пыталась выброситься из окна: впервые – зимой незадолго до его совершеннолетия (хотя Мара не считал себя виновным в ее болезни); тогда она не разбилась, ее спас снег под окном; а потом, уже окончательно и успешно, – прошлой весной, когда снег под окнами сошел и ничто не могло ее спасти. Она покончила с собой, не оставив записки, так что можно было только догадываться, отчего она так отчаянно желала расстаться с жизнью. Мара задавался вопросом: почему же она предпочла такой странный способ? Почему не пошла в воду, как другие, как все нормальные люди, решившие закончить, но помнящие о своей семье? Об этом Мара часто думал первое время, но ответа так и не нашел. После такого он, конечно, не мог рассчитывать на пенсионную компенсацию.

От матери Маре достались хрусталь за стеклом в стенке (как обещал в клипе Хаски), соковыжималка и коллекция платьев, больше похожих на комплекты нижнего белья (мать работала в местном ночном клубе); ни к чему из этого Мара с тех пор не прикасался. Денег на похороны у Мары не было, так что ее похоронили по госпрограмме – на подводном кладбище. Пока ее погружали под воду, он пытался вспомнить, сколько ей было лет, но так и не вспомнил. Если бы Мара не был рассеян, он бы заметил, что с тех пор соседи перестали с ним здороваться и даже избегали выходить из квартир, пока он ждал лифт на площадке.

Нашлось бы у него больше сил (если бы его внутренние воды не текли так вяло и не были замутнены), он не остался бы жить в этом месте. Может, продал бы старую квартиру матери и снял себе комнату, как все, поближе к центру. Но Мара был слаб, и обстановка, по большому счету, была ему безразлична.

Смерть матери какое-то время преследовала его в кошмарах, а иногда находила во время бодрствования: в те дни и ночи, которые он неотлучно проводил у мольберта, и когда был измотан и напряжен работой, ему слышался шепот из соседней комнаты, запертой со дня похорон и не отпираемой даже для уборки.

Отсутствие матери не вызывало у него тоски или жалости; было нечто другое – с тех пор как Мара остался один, в нем поселилось тревожное чувство, копившееся где-то в кишках и постепенно отравлявшее его изнутри, незримо и беспощадно. Тяжелее всего, как он уже понял, было пережить весенние месяцы – с последних чисел февраля до начала мая. Когда снег таял, барабаня по железному козырьку, а на улице шумели птицы, Мара наглухо закрывал окна и плотнее задергивал шторы. Весну, ставшую для него воплощением смерти, он уже дважды переживал взаперти. В оставшиеся девять месяцев года он все же выбирался из квартиры: чтобы посидеть на крыше многоэтажки, или навестить одного из своих приятелей-знакомых, или бестолково побродить по улицам Москвы… Раз в месяц или около того, если хватало денег, он покупал билет на электричку – всегда в терминале, потому что избегал общения с кассиршами, – и ехал куда-нибудь наугад, только чтобы ненадолго сорваться с места.

Денег, впрочем, обычно не хватало: мать после себя оставила немного, и Мара быстро всё истратил. За полтора года, прошедших с ее смерти, он сменил несколько мест работы, на которых подолгу не задерживался: месяц продержался грузчиком на складе спортивной одежды, пять недель – курьером в конторе, три месяца с перерывами – котломойщиком в столовой для поминок. Были и разовые подработки, которые Мара особенно ненавидел: он мыл стекла придирчивой заказчице с YouDo, на «Севастопольской» таскал коробки с кальянами на пятый этаж торгового центра, в магазинчик старого жадного араба, недоплатившего ему пару сотен…

Изредка подворачивались заказы на портретную галиматью, реже – на роспись стен. В таких случаях от него требовалось делать «красиво»: в основном вырисовывать вульгарные витиеватые узоры, цветы и птиц. И совсем редко попадались заказы интересные, за которые Мара брался с удовольствием.

Но было кое-что еще: уже около года он встречался с замужней женщиной, с которой познакомился на поминках, когда работал в столовой. Мара смутно помнил ночь их первой встречи: он сидел на железной ступеньке у служебного входа, а она пришла с гостями, весь вечер, наверно, поднимала эти стаканы с водкой за покойника и – по итогу всего выпитого – подозрительно долго ждала машину на тротуаре. По случайности уставший Мара встретил ее на том тротуаре. В необычном для него припадке участия он решился помочь и вызвал для нее такси со своего телефона. Этой женщине Мара, видимо, сразу понравился – по крайней мере, она выпросила у водителя его номер.

Так они и познакомились. Женщина эта была старше Мары, можно сказать, она была ровесницей его матери. Поначалу они встречались только по взаимному согласию, хотя Мара ни разу не был инициатором этих встреч. Она называла его странным прозвищем «мой мальчик», а себя просила звать по имени, Аней, и изредка выдавала Маре деньги. Сам он никогда ничего у Ани не просил, но и не отказывался от подачек – принимал их просто, как когда-то брал у матери.

Как-то так Мара и жил – по большей части на хлебе «Каждый день», дешевом алкоголе и бич-лапше. А иногда его подкармливала Аня.

Этой осенью Мара нигде не работал, если не считать картин, – хотя сам он не решился бы назвать свои работы «картинами». На столе в его комнате скопилась стопка неоплаченных счетов.

Он включил свет. В коридоре, как всегда, пахло табаком и красками, как всегда, были разбросаны по углам пустые бутылки, в полумраке, как всегда, ждала его прихода запертая дверь. До чего же погано было вернуться домой.

Мара прошел в свою комнату, включил компьютер и поставил музыку – Music of the Air Тима Хекера. По привычке остановился у мольберта, взял кисть. Картина была недописана; он давно уже ничего не доводил до конца. Рано или поздно наступал момент, когда работа становилась ему противна.

Но сейчас, хотя ему было тошно, он все же заставил себя смотреть на холст – возможно, из-за какого-то необъяснимого желания наказать себя за сегодняшнюю слабость.

На нижней половине холста была вода, спокойные темно-зеленые волны; а верхняя половина – еще и, вероятно, уже навсегда – в карандаше: на ней проступал силуэт женщины без лица, склонившей голову набок; на заднем плане виднелась громадина ГЭС, лишенная еще объема и похожая на голову великана, поднимавшуюся из воды. В комнате было не меньше десятка подобных картин. Холсты с безликими женщинами на серых отмелях и в болотистых оврагах лежали на полу, на продавленном матрасе (кровати в квартире не было); не срезанные с подрамников работы стояли вдоль стен.

Рисовать Маре не хотелось. Он сразу понял, что сегодня опять ничего не выйдет. Голова еще кружилась после портвейна, ужасно тянуло в сон. Всего лишь очередной ранний вечер, из которого не удастся выжать ни одного мазка. На секунду ему показалось, что он забыл о чем-то важном. Мара простоял перед мольбертом, так к нему и не притронувшись, до конца песни. Когда заиграла следующая композиция, Chimeras, он отложил кисть и вышел в коридор.

Он прошел на кухню – по грязному скрипящему полу, мимо ванной комнаты, поглощаемой плесенью, где из-за сломанного смесителя вечно журчала вода. Все лампочки в кухне давно перегорели. Повсюду были разбросаны пустые бутылки и жестяные банки. Одну из банок Мара нечаянно задел ногой, и она с шумом откатилась куда-то в угол. Немного прибраться ему и в голову не приходило. В лунном свете, жалко сочившемся сквозь стекло, дрожала кошачья тень. Не обращая внимания на Мару, кот яростно насиловал диванную подушку.

Мара насыпал ему корма. Кот, услышав шуршание пакета, спрыгнул на пол и уткнулся в миску растрепанной мордой. Несколько мгновений Мара тупо слушал его жадное чавканье, потом на ощупь включил чайник и заварил растворимый черный кофе.

Во дворе еще было светло – вероятно, из-за полной луны. Но Мара знал, что вскоре улицу затопит чернота. Из деревянной коробки еще доносились хриплые крики подростков, игравших в футбол. Крики их были торопливыми и тревожными, и Мара подумал, что, когда дети вернутся домой, матери заругают их за опоздание, но разойтись наконец по домам им не давал страх быть осмеянными друг другом. И все же уйти им предстояло. В отличие от них, Мара мог представить конец этого развлечения: рано или поздно дети уйдут, можно сказать, их уже там нет; они окончат этот день, повзрослеют и затем состарятся. Время не имело для Мары значения: еще перед тем как сделать первый глоток, он знал, что чашка его в итоге будет пуста. Предвидя эту пустоту во всем, Мара жаждал поскорее ее достичь.

Он отпил горячего кофе. В этот момент высокий мужчина в длинном плаще и в шляпе с широкими полями рывками пересекал детскую площадку. Он неестественно переставлял ноги и был, вероятно, пьян. «Может, так маскируются осьминоги-мутанты из Москвы-реки?» – вяло подумал Мара.

Он вернулся в комнату с чашкой в руке, хотя кофе залпом выпил еще в коридоре. Ему захотелось достать из-под подушки любимый перочинный нож и вспороть все холсты. Сегодня он, вероятно, осмелился бы это сделать, если бы на столе перед компьютером не завибрировал телефон. Тогда Мара вспомнил об отправленном сообщении.

Несколько часов назад он написал этой девушке. Может, его привлекло сочетание цветов на ее фотографии? Хотя это было бы слишком просто. Скорее всего, он подумал, что нужно написать именно девушке. Так вышло – случайность. Пусть даже они были в друзьях, Мара ее не помнил. Имя знакомое, лицо на фото казалось знакомым – но никак уже не определить, откуда бы он мог ее знать. Ее профиль скрывался в конце списка друзей. У них не было общих знакомых, а история их переписки в социальной сети была чиста. Хотя бы до этого дня.

Он взял телефон со стола и открыл приложение социальной сети. Ему действительно пришло сообщение, но от одного из его немногочисленных знакомых, с кем Мара поддерживал какой-никакой виртуальный контакт. Всего лишь ничего не значащая связь, случайное переплетение сетевых нитей, приятельство для обмена картинками и ведения бессмысленных споров: об истории мира Dark Souls и тактиках в Darkest Dungeon, о выборе сцен для психоанализа в фильмах Славоя Жижека, о лирическом герое текстов группы «Кровосток»… Это он, его едва-знакомый, так невовремя вспомнил о Маре, чтобы прислать ему давно позабытый мем (Мара и его приятель по переписке сходились на том, что дурные шутки – самые смешные).

А сообщение, отправленное той девушке? Оно было отмечено прочитанным, и ответа от нее не пришло. Значит, вот и все: никаких ненужных объяснений ждать не приходилось, и Мара вроде бы должен быть спокоен. Он спросил себя: «Разве это не к лучшему?»

Мара отложил телефон на край стола экраном вниз и подумал: «Хорошо. Это действительно к лучшему». Все это было ошибкой, которая, к счастью, обошлась без последствий. И все же Мара, self-confessed adolescent, избалованный и самовлюбленный, не привыкший к отказам, почувствовал себя уязвленным, даже «отвергнутым» – именно это не совсем подходящее слово зажглось у него в голове яркой неоновой вспышкой. И на этом все могло бы кончиться, не начавшись. Мара и Лиза могли бы так и остаться незнакомыми друзьями в социальной сети, как десятки и сотни тысяч других ненастоящих друзей, неясно существующих только виртуально, приговоренных навсегда быть единицами в счетчиках на страницах сплетенных профилей…

Он подвигал мышкой, чтобы разбудить потухший монитор, а потом долго и рассеянно смотрел на рабочий стол. Не хотелось даже мастурбировать. Он закурил. Неприятные мысли роились у него в голове, наползая одна на другую. Вперемешку вспоминались его бывшие девушки, какие-то стыдные случаи из средней школы, потом появлялась мать (как она приходила за полночь пьяной, как орала, и как он запирался от нее в комнате), а через мать все возвращалось обратно к нему самому, сегодняшнему. Мара подумал: вдруг он не получил ответа, потому что был признан посмешищем и не понял этого?

Иногда он и сам считал себя посмешищем (с перерывами на приступы самоуверенности и редкого творческого подъема), и ему всерьез казалось, что он все делает не так, как другие: неправильно ходит и вообще двигается, не то говорит, не о том думает; его волновало даже, верно ли он подражает эмоциям собеседника во время разговора, потому что выражение собственного лица, собственная мимика были ему отвратительны. Бывало, он разговаривал с незнакомыми людьми – например, в транспорте, или на улице, если его ввязывали в разговор и он был вынужден ответить, или в супермаркете под окном, с кассиршами, которых побаивался, – но каждый раз он чувствовал себя неловко и напряженно, спрашивая сигареты, будто его пытали, и простые слова застревали в горле…

Может быть, думал Мара, что он странен (в плохом смысле слова), бездарен, ничтожен и неизвестно что о себе напридумывал, а ему просто некому об этом сказать? А если даже так: откуда-то у него в голове взялась эта сумасшедшая мысль – будто он художник? Только потому, что он тихо и даже без особых успехов отучился в художественном училище? И что, если его мать (женщина, с которой он девять месяцев был связан пуповиной) терпеть не могла эту его тихую натуру, видя в ней отражение натуры отца (мужчины, которого Маре даже не довелось узнать)? К чему тогда эти «безликие женщины у воды», которым – он и сам это понимал – не хватало техники, страсти, храбрости, от которых тянуло мертвечиной; и к чему вообще вся его жизнь – гнусный набор каких-то разрозненных, разбросанных по временной шкале, ничего не значащих фактов? Зачем, в конце концов, ему карандаш и кисть?

Мара встал с кресла, прижав ладони к глазам.

Музыка уже не играла – оказывается, несколько минут или больше. Но он только сейчас услышал эту тишину. Внутри у него просыпалась какая-то совершенно ненужная жалость к себе; от нее, как решил Мара, нужно было срочно избавляться. Склонившись над столом, он принялся отсчитывать мелочь на крепкое пиво; ему хотелось снова напиться и поскорее обо всем забыть.

Накинув на плечи шарф и подняв с пола сырую, единственную свою куртку, Мара вышел на улицу.

Первую банку «Балтики № 9» он открыл сразу на ступенях магазина и сделал несколько жадных глотков на виду у клянчащих мелочь пьяниц. Обычно алкоголь его успокаивал, приводил в оцепенение и приятную меланхолию.

Вообще-то Мара предпочитал вино или портвейн, но и к пиву не испытывал неприязни. Он не считал его обывательской слабостью, как кое-кто из его приятелей. Наоборот, он считал, что «Балтика» для русского человека – это родное, нечто вроде сентиментального артефакта, отсылающего к корням, к полю, связующее звено с широким и необъятным пространством…

К ночи похолодало, но теперь Мара почему-то не чувствовал стужу. Он присел на край мокрой скамейки под окнами многоэтажки и стал пить пиво из ледяной банки, обжигавшей губы. Не ел Мара с утра – или даже со вчерашнего вечера (он не мог сказать наверняка), – поэтому мгновенно опьянел.

Откуда-то всплыл в памяти Кьеркегор с его «только страдающий человек в силах по-настоящему оценить жизнь». На мгновение Мару это позабавило. Он даже посмеялся в кулак, а проходившие через двор две толстые женщины в страхе от него отшатнулись. Они почему-то еще больше его развеселили.

А потом опять вспомнилась эта девушка. Неужели он не заслужил хотя бы самого короткого ответа?

«Что, если написать ей еще раз?» Мара порылся по карманам куртки, но телефона не нашел. Он с трудом вспомнил, что телефон, должно быть, так и лежит в квартире на столе. Тут же наплыла какая-то обида: вот он сидит сейчас на этой лавке непонятно зачем, как дурак, и сам себя накручивает. Но в конце концов, твердо сказал он себе, его ведь не волнует ни эта девушка, ни что она о нем думает; его задело другое – что она могла так просто его проигнорировать.

Не станет же он вставать ради нее с лавки, спешить за телефоном домой, тем более что пиво еще не допито… Разве стоит какая-то девица того, чтобы Мара тратил на нее столько времени? Да есть ли вообще разница, напишет он ей сейчас, или потом, или совсем больше не напишет? «Нет разницы», – хмуро подумал Мара. И притворился, что вся эта история ему глубоко безразлична.

Он просидел во дворе еще с полчаса, упрямо допивая банку и наблюдая за тем, как гаснут в окнах огни, а потом все же поднялся и побрел обратно к подъезду.

~ ~ ~

Несколько раз за вечер, накрывшись тяжелым санаторским одеялом, Лиза перечитывала полученные от него сообщения. Среди привычно навалившейся к отбою тишины, указывающей на ранний сон пациентов за стенами – стариков и детей-инвалидов, – эти сообщения показались ей тоскливыми и страшными, как будто отголосками из прошлого, всплывшими из мрачной глубины на поверхность. В другой ситуации она, пожалуй, могла бы оставить их без внимания – если бы вечер не был таким тихим и пустым.

Он писал ей:

Мара, 1 ноября в 16:31

Привет. Мы, кажется, не знакомы. Меня зовут Мара. Был бы у меня сын, хотя об этом я раньше никогда не думал, – назвал бы его в честь себя, то есть в честь известного якобинца. Я бездельник, эгоист и бездарность. Сказать точнее, мне двадцать лет, и я безработный. Долгое время я думал, что я художник. Но, видно, не вышло. Стою сейчас на берегу реки, собираюсь топиться. Хорошее тут место, тишина и покой, но настроение у меня поганое. С таким настроением только камнем на дно.

Мара, 1 ноября в 16:35

Это, конечно, мало что обо мне расскажет, да и не знаю, зачем я вообще все это пишу. Но я вдруг решил: вроде как надо оставить что-то после себя. Вот я и оставляю эти прощальные слова. Потому что мое так называемое творчество уж точно ничего не стоит. Утром я хотел от всего избавиться, но в последний момент не решился. Хотя об этом не жалею: вышло бы слишком кинематографично. Всегда раздражал этот жест в кино – когда горит бумага и отблески огня пляшут в глазах главного героя, всё в таком вот духе.

Мара, 1 ноября в 16:39

Кстати о кинематографичности. Если тебе интересно, я сейчас смотрю, как садится солнце. На берегу поднялся ветер, руки у меня дрожат, но подозреваю, что это все же не из-за ветра. Надо уже решаться; зря я, что ли, тут торчу? Но все равно страшно, очень страшно. Пишу тебе, а все-таки легче становится. С незнакомым человеком прощаться легче, меньше возни. Ты извини, если мы встречались или познакомились где-то – я сейчас вспомнить не могу. Просто знай, что был я. А скоро меня, надеюсь, не будет.

Мара, 1 ноября в 16:43

Вспомнился мне вдруг сейчас Джармуш. Он мне нравится, один из любимых режиссеров. Я у него не всё пересмотрел, а он, может быть, что-то еще снимет. Я этого уже не увижу. Греков-философов я так и не прочитал, а давно хотел. Еще вспомнил, что ни разу не был в зоопарке. В детстве мать не сводила, а когда вырос, подумал, что это какое-то неприятное место, где мучают животных. И моря я не видел. А вообще вроде ни о чем больше не жалею. Родных у меня нет, осталась пара приятелей, но по большому счету никому я не нужен. И сам я никого не люблю. Хоть как-то привязан я только к коту. Интересно, что с ним будет без меня?

Мара, 1 ноября в 16:44

Прости, навязал я тебе это всё зачем-то. Выговориться захотелось.

Мара, 1 ноября в 16:51

Еще напоследок о Джармуше. У него в старом фильме, не вспомню сейчас название, был монолог главного героя, неудачника. В тему. Цитирую неточно, по дырявой памяти: «Что такое навязанный кому-то рассказ о себе, как не рисунок, полученный в результате соединения всех указанных точек и составляющий некую картину? Пока не соединишь точки – не разберешься, а стоит соединить, и результат вряд ли будет похож на правду. Я живу как перекати-поле и при этом не вижу никакой разницы. Я встречал, наверно, как и ты, каких-то людей, я общался с ними, жил и наблюдал за их поведением, как с самого дальнего места на заднем ряду. Но для меня люди, которых я знал, – не более чем череда комнат; это всего лишь места, где я проводил время. Ведь когда входишь в комнату, испытываешь некоторое любопытство, но через некоторое время эта новизна полностью исчезает и остается только страх, жуткий страх». Вот точно как будто про меня. Это я так отчаянно цитирую Джармуша, потому что собственных слов для моей обезличенной жизни у меня нет. Такой уж я есть, нерешительный и вялый, как член старика. Торчу сейчас на берегу реки, переминаюсь с ноги на ногу и сам не понимаю, зачем мне вдруг так страшно захотелось написать кому-то постороннему – ведь можно же просто наслаждаться в последние минуты одиночеством? Так или иначе, ты теперь меня отчасти знаешь. Может, это к чему-то тебя обязывает, а может, и нет, я не знаю. Может, и читать не станешь. Я ведь написал тебе случайно, это правда, ты просто была в списке моих друзей. Ты теперь кажешься мне смутно знакомой, но я не помню, откуда мог бы тебя знать. И я не стану тебя винить, если ты не ответишь. Я даже не жду ответа. Просто я всегда иду на поводу у своего настроения и ничего не могу с этим поделать. Но если вдруг ты все же решишь мне ответить, это будет значить, что и твое настроение в какой-то момент было созвучно моему.

Мара, 1 ноября в 16:53

Я вроде и напился, но что же так страшно? Выпил бы еще, но уже нечего, бутылку я потерял. В любом случае пора уже завязывать. Так что на этом вроде бы все. Вышло как-то сумбурно, но уж как получилось.

Мара, 1 ноября в 16:53

Пока, Лиза.

Мара, 1 ноября в 16:56

Вспомнил. «Отпуск без конца» тот фильм назывался.

Такие вот были сообщения. Поток мыслей, ведущий непонятно к чему, как разбитая дорога. Неужели он действительно в первом же сообщении написал ей, чужому человеку, о своем нерожденном сыне? Слишком невероятно, как во сне. И как же странно он выражается, этот Мара! Лиза даже подумала, что раньше, наверно, так люди писали друг другу письма.

Она посмотрела на часы – с момента отправления прошло много времени.

Как-то надо было ответить, но нужных слов найти ей никак не удавалось. Написать первую строчку, как всегда, оказалось сложнее всего. Нужные слова ускользали, рассыпались и терялись в ее ответе, который она начинала писать, а потом удаляла.

Лиза несколько раз внимательно перечитала его сообщения, потом отыскала тот фильм, о котором он писал, и дважды пересмотрела монолог главного героя в начале. За окном тем временем наступила уже настоящая (даже по городским меркам) ночь, подушка была измята, а одеяло скомкано и тянулось к полу.

Сон как рукой сняло. Даже транквилизаторы впервые за долгое время не избавили ее от тревоги. Лиза понимала, что уже не сможет заснуть, пока ему не напишет; она видела, что он был в сети с телефона. Живой? Вдруг ждет ее ответа? Вдруг передумал идти в воду? Наверно, он уже заметил, что она прочитала его сообщение, и, может быть, видел даже, как несколько раз она набирала и стирала свое…

Потом он вышел из сети и долго уже не появлялся. Лиза прошлась по комнате, задержавшись у окна. Допила вино и оставила стакан с рубиновой каплей на подоконнике. Тогда только она решилась что-то уже отправить, пусть и без точных слов.

Лиза, 1 ноября в 22:20

Привет, Мара. Ты еще тут? Я тоже часто чувствую себя очень одиноко.

Написала она.

Лиза, 1 ноября в 22:20

Не делай глупостей, плз

(Стерла последнее слово и заменила его на «пожалуйста».)

Лиза, 1 ноября в 22:20

Мы с тобой что-нибудь придумаем. Я, если тебе интересно, тоже бездельник, хотя и вынужденный. Это все бездельники, что ли, так себя оправдывают?

Лиза, 1 ноября в 22:23

Хочешь, расскажу о себе? Я давно живу в санатории, это далеко от города, в тихом лесу, тут рядом только маленькая деревня. На площади вместо асфальта растет желтая трава, так странно. Там же, на площади, единственный продуктовый магазин в округе и огромная красивая церковь. У меня из окна в хорошую погоду, если надеть очки, можно увидеть реку, она прямо за деревней, но сейчас уже поздно – сколько я ни вглядывалась, рассмотреть ничего не получается.

Лиза, 1 ноября в 22:24

Топиться я пока не собираюсь, даже никогда об этом не задумывалась. Может быть, только лет в тринадцать, но не всерьез, понарошку. Сказать по правде, ты меня сильно напугал.

Лиза, 1 ноября в 22:25

Ты еще тут, Мара?

Лиза, 1 ноября в 22:31

Давай я пока побольше расскажу о себе. Я верю, что мы с тобой еще поговорим. Мне ведь тоже, как я уже сказала, одиноко. Очень тут одиноко, не с кем поделиться. Мне часто кажется, как бы это объяснить, что со мной что-то не так. И дело не только в физическом состоянии, хотя у меня довольно серьезные проблемы со здоровьем, а в том, что жить и «общаться» как нормальный человек я в принципе не умею. Я патологически ненавижу все вокруг: чавкающих старушек в столовой, медицинский корпус и почти всех местных врачей, еще ненавижу безделие и график, который тут важнее всего, – но, если вдруг меня завтра отсюда выпустят, я, наверно, не смогу распорядиться свободой, придумать дела, чтобы занять время. От одной мысли об этом мне становится страшно. Хотя и дома я тоже проводила время впустую. Я ничего не умею, а учиться боюсь. Скучать и ненавидеть – только для этого я, наверно, родилась. Ничего особенного во мне тоже нет. Это нас объединяет, правда? Думаю, как и ты, я никогда не стремилась сближаться с людьми – вдруг они, эти люди, – только не смейся – такие же, как я? Ничего на самом деле не значат, ходят туда-сюда, важные, вечно спешащие, одетые по погоде, в сандалиях или под зонтами.

Лиза, 1 ноября в 22:33

Ты еще тут, Мара? Ответь.

Лиза, 1 ноября в 22:35

Если я тебя не напугала, я имею в виду мои загоны и мою очевидную глупость, то я не буду против, если ты мне еще напишешь. Я буду правда очень рада. Мне все равно тут совершенно нечего делать. Прости, что долго думала над ответом. Я не сразу увидела твое сообщение. Обычно мне не пишут.

Лиза, 1 ноября в 22:36

Напиши мне еще, Мара. Расскажи, что ты рисуешь. Хотелось бы взглянуть на твои картины. Уверена, не такие уж они плохие.

Лиза, 1 ноября в 22:39

Кстати, а я вот тебя отлично помню. Точнее, помню тот день, когда мы познакомились. Неудивительно, что ты забыл, ты же был пьян. Хочешь, дам подсказку? Вспомни про бассейн в Лефортово.

Лиза, 1 ноября в 23:04

Бассейн, Мара, вспоминай. Отвлекись от плохих мыслей и вспомни.

3/

Вокруг бассейна

Он сидел на продавленном матрасе в тусклом свете единственной уцелевшей в комнате лампочки. Медленно и внимательно читал ее сообщения. Потом открыл ее профиль и аккуратно пролистал фотографии, стараясь случайно не оставить лайк.

Фотографий было немного, рассмотреть как следует лицо девушки на них не удавалось. Самая старая фотография была выложена в августе 2012-го. Она на велосипеде где-то в лесу, стоит, опершись одной ногой о землю. Острая коленка перемазана зеленкой, на голове смешная кепка. Ладонь у козырька, будто она отдает кому-то честь. Мара не сдержал глупой улыбки. Вот зима того же года: она лежит на снегу, смеется. Рядом с ней какой-то парень, тянет ее за шарф, как будто собирается задушить. После этого несколько фотографий весны 2013-го: она покрасила волосы в зеленый, теперь у нее короткая стрижка. Как будто похудела. Мара подумал, что зеленый цвет ей не идет. Затем он пролистывает фотографии безлюдных мощеных переулков, фонтанов и клумб, уютных домиков с черепичными крышами и католических соборов – видимо, все это снято где-то в Южной Европе. Ее на них нет. Вот только пальцы ног со стершимся зеленым лаком на песке у кромки воды. И звездная ночь. И плетеные качели у складного деревянного столика. И бутылка вина на золотистой траве. Закат над подсолнуховым полем…

Мара задержал взгляд на одной из последних фотографий, сентября 2015 года: селфи с подругой на каком-то концерте. Лиза скромно одета, ее худые плечи вздернуты; на фоне высокой рыжеволосой подруги она выглядит как мальчик-подросток. Она смущенно улыбается, но в глазах как будто застыла печаль, даже легкое недовольство. Такие глаза, настороженные и диковатые, бывают у уличных котов, вечно ждущих от мира подвоха. Дальше еще пара снимков и всё. Последние семь-восемь месяцев она ничего не выкладывала.

Мара потушил экран. Он вспомнил про бассейн. Вспомнил эти глаза и эту девушку.

Прошлой осенью, немногим больше года назад, он работал над заказом в заброшенном, так и не достроенном корпусе оздоровительного комплекса в Лефортове, на «плохом» берегу Яузы.

«Хорошим» Мара называл берег Басманного района – в первую очередь из-за галерей современного искусства, где он мечтал однажды выставляться (но до сих пор его амбиции стать выставляющимся художником как бы разбивались о метафорическую водную преграду). Мара заочно любил «хороший» берег, как женщину на расстоянии, вечно пытающуюся выставить себя в хорошем свете: она прятала на своем склоне руины домов, стыдливо прикрытые тканью с нарисованными окнами, превращавшей их в неуклюжие театральные декорации; а возле Курского вокзала она скрывала бродяг, особенно в маленьком сквере, там на километр пахло сыростью и мочой, а одиночество, несчастье и какая-то старомосковская тоска, казалось, текли по проводам над головой… Но Мара все равно любил «хороший» берег Яузы.

В сентябре 2015-го у него была одна необычная подработка на «плохом» берегу. Его заказчики были организаторами подпольного фестиваля, дважды в год устраиваемого в сырых стенах здания детского бассейна. Для них Мара разукрашивал флуоресцентной краской полузаросший бурьяном котлован, переоборудованный под сцену и танцплощадку, – по меньшей мере триста квадратных метров, не считая сооруженных по периметру рамп и перил для скейтбордистов. Работа была тяжелая, и он успел возненавидеть всё на свете, пока ползал на карачках по холодному дну бассейна. За это Мара получил символическую плату в виде семи тысяч рублей и неограниченный доступ к бару на ночь концерта.

2015, осень

Напился он той ночью замечательно; у барной стойки по случайности познакомился с каким-то парнем, приехавшим покорять Москву. Тот угостил Мару фенамином в туалете. И Мара, не привыкший к стимуляторам, впервые за долгое время даже испытал подобие радости. Это было так на него не похоже, так непривычно – быть не вполне самим собой. Он смутно помнил, как сидел на высоком стуле, облепленном крафтовыми стикерами, не слишком внимательно вслушивался в громкие, уверенные и малопонятные слова его нового знакомого. Мара только кивал, неестественно дергая головой. Он думал о своем и ждал подходящей минуты, чтобы выговориться. В тот момент Маре казалось, что ему тоже всё по плечу: как-нибудь он пробьется, может, откроет студию, позовет к себе крутых тату-художников… Он погрузился в себя, а когда очнулся, новый знакомый куда-то исчез. Скорее всего, пошел танцевать. Со сцены как раз обрушилась музыка.

Мара поднялся из-за стойки. Ему одному пришлось оплатить за этого парня приличный счет в баре, который они договорились разделить поровну, – но тогда Мара был не в том состоянии, чтобы думать о деньгах. Его распирало изнутри, хотелось с кем-нибудь еще поговорить, поделиться своими мыслями. Он пошел по дну бассейна, натыкаясь на людей… но дальше какой-то провал. Лучше было, наверно, и не напрягать память, чтобы лишний раз не стыдиться.

А ближе к утру Мара уже начал трезветь, стоял в курилке под козырьком, окруженный заторможенными красноглазыми типами, и печально крутил на языке вылетевшую из зуба пломбу. В сыром воздухе уже зрела сентябрьская предрассветная серость, отчего неприятное ощущение во рту только усиливалось. Накрапывал дождь, но все больше народу вытекало из зала-бассейна в курилку. Железная дверь гремела у Мары за спиной, и громкость звона в ушах скакала от неприятно громкого до оглушительного. На сцене доигрывала сет последняя группа, откровенно косящая под Sonic Youth.

К нему подошла невысокая, небрежно одетая девушка и знаком попросила сигарету. На ней были мешковатый твидовый пиджак в клетку, мятые штаны цвета хаки и тяжелые коричневые ботинки на огромной подошве. Так сразу и не поймешь: куплено все это в каком-нибудь районном секонд-хенде или в бутике на Кузнецком Мосту. Короткие черные волосы вызывающе топорщились в разные стороны.

Мара поделился с ней пачкой. Мельком, только мельком, как это обычно бывает в таких случаях, они переглянулись.

2016, осень

Он вспомнил этот взгляд. Он его распознал, увидел, хотя остальное о той ночи помнил очень смутно. Взгляд темно-карих, почти черных глаз, в спокойствии которых сияли яркие лунные полумесяцы. Взгляд глубокий, холодный, как зубная боль. Спустя год он проявился в памяти так четко и легко, что Мара снова почувствовал ту зубную боль, тот привкус марли, те запахи предрассветной сырости и табака.

2015, осень

Девушка что-то спросила, но Мара не расслышал ни слова из-за шума со сцены. Тогда она сделала знак, что напишет вопрос в заметках на своем телефоне, и, подойдя на шаг, повернула к нему экран. Буквы были большие, возмутительно большие, но Мара все же наклонил голову, чтобы их прочитать. Несколько мгновений они стояли совсем близко, боком друг к другу, и Мара чувствовал запах ее волос – фруктовый аромат шампуня и, кажется, никаких духов.

Он прочитал сообщение и что-то ответил. Она тоже что-то сказала и засмеялась. Что сказала и почему засмеялась – опять же теперь и не вспомнить. Потом они молча курили в ожидании конца песни. Мара хотел заговорить с ней, когда стихнет этот шум, но слишком долго собирался с духом. В курилку хлынул поток людей, и они потеряли друг друга из виду.

Такое вот было знакомство. Кажется, ничего не значащий вопрос, ничего не значащее столкновение двух людей. Прибавление двух единиц в счетчиках на страницах сплетенных профилей. И все же – никогда не знаешь, к чему может привести вроде бы случайная встреча. По-разному люди знакомятся, оказываются вроде бы в случайное время в случайном месте, и тогда может произойти неожиданное; иначе говоря, используя выражение Жана Жене, «стоит вам по небрежности оставить незастегнутыми полы вашей нежности, и вот вы уже попались».

2016, осень

Стояла глубокая ночь, когда Мара писал ей снова. Она не была онлайн – так даже лучше. Теперь целая бесконечность до позднего ноябрьского рассвета в его полном распоряжении. Он все еще здесь, живой. А может, и хорошо, что так обернулось?

Мара давно не ощущал течения времени так чутко, как теперь, когда подбирал слова для той, кто их ждет. Она сама разрешила ему писать, и это было прекрасно, что она будет ждать. Может, ждать – это как плыть против течения. Или страдать от жажды. А если ожидание делится на двоих, оно словно превращается в игру с надувным мячом: ждать, чтобы поймать, ждать, чтобы вернуть. И в каком-то смысле это игра с самим собой. Это одновременно любовь и мастурбация: когда хочется подольше побыть в напряжении, чтобы отсрочить удовольствие конца.

Раньше такое ожидание – ожидание, зависящее от постороннего, – Маре было незнакомо. Ему давно казалось, что его жизнь ни с чьей чужой жизнью не соприкасается. Он слишком привык быть потерянным ребенком мира, замкнутым в собственных мыслях, но теперь, после этого странного повторного знакомства, всю ночь он был как под кайфом. До сих пор для него не находилось абсолютно необходимого существа, которому он мог бы открыться.

Давно уже Мара не надеялся на спасение извне – он научился ждать его только изнутри. Кажется, он всегда был таким. Еще в детстве, оставаясь дома в одиночестве, Мара любил выключить свет и сидеть в темноте, прислушиваясь к себе, пытаясь почувствовать текущие в нем под давлением внутренние воды, отделить их шум, поймать их невидимые течения. Он смутно ожидал чего-то, но ожидание это было слишком страшным и призрачным, чтобы быть настоящим. Например, иногда он ждал, что у него вдруг взорвутся зубы; ему казалось, что нервы внутри них пульсируют и напитываются кровью, готовые лопнуть в любой момент. Ему было страшно и хорошо, но в то же время хотелось, чтобы это поскорее уже случилось, чтобы не страдать от неопределенности.

Ожидание внутренней перемены слишком долгое время было для него единственно известной формой ожидания, а времени – часов и минут, которыми пользуются другие, – для Мары и вовсе не существовало. Последние полтора года его единственными мерами времяисчисления были картины и деньги, постепенно уходившие на алкоголь, холсты и краски. Как тревожный таймер, отсчитывающий крупицы свободы до поисков очередной работы.

А теперь ему вдруг была подарена эта драгоценность ожидания извне, ожидания другого человека. Кому-то он все-таки нужен.

Мара отправил сообщения ближе к утру. Опять все вышло длинно и путано, как в вырванной странице из блокнота городского сумасшедшего: он писал Лизе о матери, и об узкоглазом дворнике, и об ушедших под воду японских летчиках, и об осьминогах, скрывающихся на дне Москвы-реки. А перед тем как лечь спать, он исписал зарисовками несколько страниц в блокноте, безуспешно пытаясь поймать тот глубокий, как зубная боль, взгляд карих глаз.

~ ~ ~

Память Лизы – черное дно пруда подо льдом, куда не проникает солнечный луч; это контуры предметов, которые она различает словно сквозь замутненную занавеску. Память Лизы – это ее реальность, а ее реальность – это всего лишь ожидание момента, когда лампы в пустом зале наконец погаснут и на экране останутся только идеально смонтированные сцены из ее прошлого (обрезанные, показанные под правильным углом и при правильно выставленном свете), которыми она сможет наслаждаться отведенную ей маленькую вечность.

Она проснулась, как всегда, очень рано – еще до того, как в коридоре на этаже зашаркают старушки, и, следовательно, задолго до восхода солнца. Ее шея была обмотана двумя проводками наушников, а одеяло было скомкано в ногах.

Ей снился слишком правдоподобный страшный сон: она тонула в бездонном бассейне. Рядом как будто плавал ее отец (вернее, она подозревала, что это был ее отец, хотя в этом сне он выглядел иначе – почему-то был похож на писателя Кафку). Отец сидел в маленькой гребной лодке, короткими и уверенными взмахами весла рассекал водное пространство и при этом был так увлечен, что не слышал Лизиных криков о помощи или притворялся, что их не слышит. Его лодка быстро преодолевала расстояние от одного конца до другого; лишь на одном отрезке пути Кафке-отцу приходилось убирать весла и пригибать свою мальчишескую спину – в особенно узком месте с низким потолком посередине бассейна, где проход сужался до единственной дорожки, из-за чего форма бассейна напоминала перевернутые набок песочные часы. Отец был слишком занят, если судить по напряженному взгляду и сдвинутым густым кафкианским бровям. Он был пугающе целеустремлен и не обращал на Лизу внимания. А она беспомощно и, как ей казалось, невыносимо долго погружалась под воду, в темноту; и перед тем как ей навсегда раствориться, отец все же бросил на нее какой-то холодный, осуждающий взгляд.

Потом она открыла глаза.

В санатории Лизе не впервые снился отец. Странно, но мать ей никогда не снилась. А еще ей никогда не снился младший брат. Возможно, потому что отец регулярно напоминал о себе звонками – пару раз в неделю по вечерам после работы; говорил всегда о быте, о мелочах, старательно избегая больных тем.

А может, подумала Лиза, все дело было в преследовавшем ее чувстве вины, которое то вдруг горько подступало, то ненадолго скрывалось где-то внутри. Приснилась же ей вдруг вода, приснился вдруг и Кафка с веслом (однажды она читала что-то о любви Кафки к гребле, и, видимо, это произвело на нее впечатление; с тех пор она почему-то представляла его именно таким – с веслом в руке, в маленькой неудобной лодке). Во всяком случае, Лиза нащупала какую-то символическую связь между этим сном и собственным реальным безвыходным положением.

Ее отец работал в большой международной строительно-ремонтной компании. Занималась их фирма, насколько Лиза могла понять, не вдаваясь в скучные подробности, светопрозрачными конструкциями (окнами) и их монтажом. Отец давно уже был главой отдела и имел собственный угловой кабинет, отделенный от офиса стеклянной дверью. А с другой стороны кабинета были окна во всю стену, открывающие вид на оживленную магистраль.

Каждый будний день с десяти до шести ее отец сидел спиной к этому окну, и в зависимости от погоды солнечные лучи грели его спину – или не грели: если шел дождь или снег и небо было закрыто тучами. Иногда во время перерыва на обед, когда его подчиненные подрывались со своих неудобных мест, отец любил вздремнуть в своем удобном кожаном кресле, а потому предпочитал дни дождливые, сонные, по-особенному одинокие.

В конце одного из таких непримечательных рабочих дней (солнечный был день или наоборот – уже не вспомнить) отец заснул за рулем. Было это, наверно, спустя полгода после смерти Вани. По дороге с работы домой отец на полной скорости налетел на барьерное ограждение. Капот сжало в гармошку, но сам он остался цел. Ему повезло: он отделался довольно легко, хотя после аварии начал прихрамывать на левую ногу. Врачей и больниц Лизин отец побаивался, поэтому обратился в остеопатический центр и стал ходить на массаж. Несколько сеансов вроде бы помогли, но до конца от хромоты не избавили. После реабилитации ему посоветовали плавать в бассейне.

Сперва он как будто с неохотой следовал этому указанию: ходил в бассейн изредка, пару раз в месяц, – но потом прямо-таки втянулся. Так у ее отца впервые в жизни появилось хобби. В последнее время он стал плавать уже через день, перед работой. Ближе всего к дому был большой оздоровительный комплекс, куда можно дойти пешком. Но отец всегда заезжал туда на машине рано утром, чтобы успеть на работу до пробок. Его как будто не смущало, что совсем рядом, за выложенной плиткой стеной плавательного комплекса, находились социальный бассейн и похоронное бюро.

Во всяком случае, из бассейна отец возвращался счастливый, размявшийся, раскрасневшийся. Пил морс из холодильника и включал телевизор – с тех пор он полюбил передачи о здоровом питании.

Лизу маленькая радость отца раздражала – вероятно, потому что она была связана с водой. Как же так – Вани больше нет, какое теперь «здоровое питание»? Какой теперь плавательный бассейн? Так она считала. Хорошо, конечно, что отец жив и нашел себе хоть какое-то утешение, но обидно все же было, что он, по крайней мере при Лизе, о Ване не осмеливался заговорить. Как будто выстрадал какой-то отведенный срок и вычеркнул Ваню из памяти, попытался забыть.

С матерью Лиза тоже быстро потеряла связь. После Ваниной смерти та замкнулась в себе и за год заметно постарела. Она стала выпивать перед сном по бокалу вина; засиживалась допоздна на кухне, склонившись над столом в тусклом свете плафона, и задумчиво, как-то механически смахивала со скатерти невидимые крошки.

А потом в ней и вовсе что-то щелкнуло и сломалось: она будто разом стряхнула с себя всю скорбь, вдруг сделалась поверхностной, «как осенний лист, чудом держащийся над толщей воды» – так почему-то Лиза думала об этом странном ее преображении. Ее мать связалась с косметической компанией, больше похожей на секту, и стала отчаянно посещать их собрания; и вот уже Лиза наблюдала, как она подолгу смеялась с новыми подругами по телефону. Косметику матери привозили в огромных черно-розовых коробках. Бóльшую часть продать ей не удавалось, и она прятала коробки в шкафу, подальше от отца. Этого тоже Лиза понять не могла: какая теперь косметика? А отец как будто ничего не замечал или не хотел замечать; скрывался в своем бассейне, как моллюск в раковине. И на удивление ловко у ее родителей это вышло: они словно сбежали от реальности на пару. А Лиза осталась одна. Поэтому, хотя и не только поэтому, возвращаться домой из санатория Лизе не хотелось. Никто ее, как она думала, там не ждал.

Все незримо разваливалось на части. В родном доме, в родителях она видела какую-то болезнь, тихое безумие, а еще – немое осуждение. Вот именно что немое. Лиза ведь тоже чувствовала себя виноватой – однако хоть бы раз отец ее обвинил, позволил выговориться. Но эта вина в ней только оседала, копилась, не находя выхода, превращалась в невысказанную обиду на родителей и на саму себя. В общем, ни любви, ни поддержки от родителей Лиза давно не ощущала.

Поначалу она пыталась наладить отношения по мере своих сил. Но стоило Лизе завести разговор о Ване – и как будто никто не слушает: отводят глаза, меняют тему, как сговорились. Даже на кладбище они все вместе съездили лишь однажды, а потом навещали могилу только порознь – всегда находились какие-то обстоятельства и оправдания… Может быть, забыть действительно проще, но забывать же нельзя. Нужно заставлять себя помнить. Так она считала. Если забыть этот ужас, то дальше жить не получится. Прошлое неизбежно о себе напомнит и уничтожит то, что от их семьи осталось. И прятаться нельзя тоже: разве это жизнь – с маленьким трупом в чулане? Только вот как избавиться от прошлого, Лиза и сама не знала.

На Ваниных похоронах она почему-то не плакала. Слезинки не проронила. Но с каждым днем дома становилось ей хуже и хуже. И выхода у этой боли не было.

Почему же они не видят, что ее, Лизино, время тянется в этой невысказанной боли, а еще – в больницах, врачах, на лавке перед кабинетом, в осмотрах и лекарствах?

Пока отец отмерял в неделю километры хлорированной воды брассом и кролем, пока мать искала спасения в мелочах – где была маленькая Лизина радость? Где ее, Лизино, выдуманное чувство покоя? Где же ее спасительный бассейн? Плохо так думать, но куда от плохих мыслей спрячешься.

Она уговаривала себя так: если не хватает у них сил справиться с этим горем вместе, получить всё сполна, оставаясь при этом какой-никакой семьей, значит, правда должны они пережить это горе поодиночке. Так Лиза себя успокаивала, хотя и признавала в этом вынужденном решении какое-то противоречие. Она заставляла себя думать: «Этот санаторий, может быть, и есть мое одинокое место, мой бассейн и мой тихий шкаф – чтобы во всем разобраться, эту головоломку для себя решить, отыскать все мелкие детали в уголках памяти».

Только время все уходит, а лучше не становится. Зря говорят, что время лечит, – на самом деле оно уходит впустую; рано или поздно время все равно побеждает – как сильный препарат, исцеляющий разум, но разъедающий внутренности. Никого еще не исцелило время; его принимают, чтобы забыться. Для Лизы стрелка застыла на 23:58, как на часах Судного дня, – это и есть ее время, а тревожное ожидание на груде чемоданов в прихожей перед отъездом – ее связь с реальностью.

Время ползет, ползет едва слышно. Но Лиза его раскусила, это пакостное время, собравшееся вокруг нее в невнятную гармошку, смятым капотом отцовской машины, ржавеющей оградкой на кладбище. Время не знает маленьких радостей. Время эгоистично и подобно тупому ядовитому слизняку – оно течет медленно и тихо, оставляя за собой лишь едва заметный липкий след. Она представляет, как осенние листья засыпают разбитую дорожку, как собираются у берега заросшего санаторского пруда… Вот оно, время. Или как будто холодный ветер гуляет над пустырем у давно заброшенной стройки, где обитает стайка худых одичавших собак. В конечном счете ничего не имеет значения.

Время знают только московские реки, хмурые и бессмысленные водные жеребцы, – утекают зачем-то, несут себя вдоль Парка культуры, вдоль Нескучного сада, мимо Фрунзенской набережной, мимо Бережковской набережной, где они с Ваней когда-то гуляли; как песчинки в часах, просачиваются под стеклянные пешеходные мосты. И зачем им туда? Там сыро и пусто: можно громко крикнуть – и поднимется эхо, которое все равно никто не услышит. По мосту над рекой у Воробьевых гор простучит поезд на окраину. В поезде едут одинокие люди, спешат домой, чтобы напиться в мерцании монитора. Уже завтра кто-нибудь из них не выйдет на работу, но найдут пропавшего не сразу. Еще долго-долго в почтовом ящике будут копиться газеты и счета, а на подоконнике – пыль.

Человек в итоге со всей своей жизнью и так называемой душой вполне помещается в бетонную урну и находит вечный покой на дне реки, где среди других таких же погребальных урн и уродливых бетонных гробов, если верить слухам, селятся осьминоги… Постепенно домашние цветы обращаются коричневым прахом, сливаются с землей в горшке. А потом рухнет дом, растают ледники и детскую площадку поглотит вода. Сначала воды будет по локоть, потом глубина достигнет нескольких метров. Но в конце концов антенна самого высокого дома в районе, стоящего на холме, исчезнет под водой. И не станет ни осенних листьев, ни тропинки, ни худых собак… Вот оно, Лизино время, которое ей нужно помнить и нужно победить.

Лиза села на кровати. Над прямой пустотой стола поднимался прямоугольник фотографии с черным уголком.

– Доброе утро, – прошептала Лиза и не услышала собственных слов.

Из наушников глухо звучала песня «Что-то особое во мне» группы Shortparis – плейлист с этой песней Лиза обычно слушала на ночь. Опять она заснула вместе с музыкой. В санатории такое с ней случалось несколько раз – дело было, наверно, в каком-то особенно сонном воздухе или в так и не ставшем для нее привычным распорядке дня.

А может, на этот раз все дело было в нем, в этом Маре Агафонове, и без музыки этой ночью ей не удалось бы заснуть.

Как он там?

Сначала Лиза (даже прежде чем надеть очки) потянулась к телефону. Почему-то она почувствовала, что ее уже ждет ответ. Мара жив, она знала. Смерть она бы ощутила по запаху, по шуму ветра за окном.

Ее действительно ждали новые сообщения от него. Возможно, есть частица ее заслуги в том, что он до сих пор жив?

Поколебавшись, Лиза решила, что не станет читать сообщения сразу, подождет нужного настроения.

Поднявшись с кровати, она заметила, что у нее трясутся руки – как будто вовсе не спала.

Каждое утро все начиналось сначала: она одна в лодке посреди океана, и в этом опустошающем штиле ей предстоит вновь искать силы для жизни, как спасительный островок на горизонте.

Лиза оделась и спустилась во двор. Перед завтраком она обычно бродила по пустынной территории. Это был ее утренний ритуал, а ритуалы не откладывают, потому что они, даже самые глупые, священны. Пусть это была всего лишь бессмысленная смена положения тела в пространстве, пусть – нечто вроде выдавливания пустоты из тюбика зубной пасты, но эти прогулки уже успели войти в привычку и к тому же помогали ей справиться с вялым течением времени. Правда, она могла бы поклясться, что время в санатории течет иначе, чем снаружи, и иногда ей казалось, что один день здесь равен трем дням в Москве. Зато и ночь приходила в «Сосны» раньше и длилась как будто дольше. Раннее утро перед рассветом и поздняя ночь – вот что дарило Лизе надежду. Тем приятней было думать о том, что дни становятся все короче. Время, которое нужно убить, постепенно таяло у нее на глазах.

По тропинке, засыпанной опавшими листьями, Лиза спустилась к искусственному озерцу, присела на мокрую скамейку и положила на колени потрепанную толстую книгу в мягкой обложке.

Сейчас она перечитывала – и уже не впервые – «Волшебную гору» Томаса Манна (а ведь только одинокий человек с уймой свободного времени может позволить себе перечитывать оба тома дважды в год). Но, без сомнений, это было идеальное место для чтения Томаса Манна – в сырой тишине под тусклым фонарем. Лиза склонилась над книгой. Этим ноябрьским утром у нее в руках действительно было неисчислимое количество времени. Начинался очередной тихий день, который она собиралась провести в горько-приятном одиночестве.

Только в этот раз мысли путались и мешали сосредоточиться на чтении; несколько раз ей приходилось возвращаться к началу страницы. Она не знала наверняка: все из-за непрочитанных сообщений или из-за ночного кошмара, – но сердце стучало, а ведь уже давно ничего подобного с ней не происходило. Она привыкла думать, что внутри у нее совсем-совсем тихо и пусто…

Вскоре она не выдержала, захлопнула книгу, забыв оставить закладку, и открыла новые сообщения от Мары.

Мара, 2 ноября в 4:46

Я тебя вспомнил, Лиза, вспомнил ту нашу встречу в бассейне. Как же я мог тебя забыть? Прости меня за это.

Мара, 2 ноября в 4:50

Сейчас я дома. Ты, наверно, решишь, что я вовсе не собирался идти под воду, а только придумал повод тебе написать, но, поверь, это не так. Я давно уже вынашивал эту идею, как уродливого ребенка. Несколько раз я пытался, но никак не мог довести дело до конца. Мне не хватало решимости для последнего шага.

Мара, 2 ноября в 5:02

В этот раз меня спас, если можно так сказать, какой-то местный дворник. Он вроде убирал территорию от листьев, а может быть, просто следил за мной, этого я точно знать не могу. Наверно, это покажется странным, но я будто предвидел его появление на берегу – как раз перед тем, как меня застал врасплох взгляд его узких глаз, я думал о японских летчиках-камикадзе. Или я вспомнил о них потому, что у меня с самого утра крутилась в голове цитата японского же писателя Юкио Мисимы: «Безнадежность – это своего рода спокойствие». Как видишь, на меня производят большое впечатление чужие мысли.

Мара, 2 ноября в 5:07

Так или иначе, в воде у берега мне примерещились разбитые летчики в своих искореженных машинах, которые так точно ассоциируются у меня с этой фразой. И хотя мое желание со всем покончить не было спонтанным, все же именно слова Юкио Мисимы помогли мне обрести спокойствие и решиться пойти в воду. А то, что я отступил в последний момент, – для меня всего лишь очередное доказательство моей слабости.

Мара, 2 ноября в 5:16

Я думал, возможно ли это – здоровому и душевно полноценному человеку, в отличие от меня, крепко цепляющемуся за существование, добровольно пойти на смерть, причем принять эту смерть и заранее с ней смириться? Вообще-то мне очень сложно представить в роли камикадзе европейского человека. Может, такая жертвенность нам недоступна и характерна только для восточного типа мышления? Но ведь и в русском человеке должны быть зачатки этого мышления, раз уж мы до сих пор остаемся чем-то средним между людьми Запада и Востока, являясь как бы ментальным мостом между этими двумя мирами. Принято считать, что способность пойти на смерть есть у нас в крови, вернее, конечно, была в крови наших дедов и прадедов, но вот только имеет ли она что-то общее с хладнокровным решением отказаться от жизни, не зная наверняка, будет ли в этой жертве хоть какой-то смысл? О чем-то подобном я думал в тот момент, стоя по пояс в воде. Жизнь и смерть показались мне одинаково бессмысленными. Но я, конечно, вовсе не сравнивал – да и не имел никакого права сравнивать – свое глубоко эгоистичное желание с вынужденными жертвами военного времени.

Мара, 2 ноября в 5:19

В общем, вчера мне помешали, и я вернулся домой. Если бы ты мне не ответила, сегодня ничто не подняло бы мне настроение. Спасибо тебе за твой ответ. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я с радостью напишу тебе снова, если ты правда готова отвечать мне и дальше.

Мара, 2 ноября в 5:23

Мне было грустно читать о твоем одиночестве. Может, оно даже хуже моего, ведь моя мать умерла, она тоже предпочла покончить с собой, и я давно живу один. Мне, по крайней мере, никто не может помешать, мое одиночество – это константа, а тебе, вероятно, приходится прятаться, чтобы побыть наедине. То есть твое одиночество как будто вечно ждет тебя в засаде; так мне, по крайней мере, кажется.

Мара, 2 ноября в 5:37

Сейчас я собираюсь ложиться, но перед этим хочу тебя еще о чем-то спросить. Веришь ли ты в осьминогов, которые якобы живут на дне Москвы-реки? Как ты думаешь, если это правда, способны ли они испытывать хотя бы подобие человеческого одиночества? Недавно я случайно узнал, что у них целых три сердца, и я не могу себе это представить, мне становится страшно. Интересно, каково это, когда болят сразу три сердца?

Дочитав, Лиза выключила экран телефона и долго смотрела на спокойную воду декоративного пруда. Сперва она пыталась вообразить японского летчика-камикадзе, направляющего свою боевую машину в крутое пике, пыталась вообразить оглушительный рев двигателей и контрастирующую с этим ревом холодную решимость пилота, пыталась вообразить, как в последнюю секунду перед крушением закрываются его веки, навсегда прерывая взгляд еще живого человека, скрывающего все-таки в глубине души надежду о возвращении домой… А потом все мысли разом покинули ее, и время понеслось с невообразимой скоростью – так быстро, что она просидела на скамейке еще полчаса, даже не шелохнувшись.

Возвращаясь с прогулки, Лиза решила позвонить отцу. Ей вдруг страшно захотелось услышать знакомый голос, захотелось узнать, все ли у отца в порядке, а еще – приедут ли они с матерью на выходные. Кроме того, она думала о Маре. Она не знала, как ему ответит, но в одном все же была уверена: она обязательно ему напишет, а потом он, конечно, снова напишет ей. То, что между ними что-то началось – пусть и спустя год молчания, – для Лизы было очевидно. И она впервые подумала: «Как странно, что в сети все происходит так быстро и так легко говорить о сложных вещах с незнакомым человеком. И как приятно и как страшно думать о том, во что все это может вылиться».

4/

Куда текут реки

В столовую Лиза пришла с опозданием, за десять минут до конца обеденного времени. Опаздывала она регулярно, предпочитая за едой оставаться в одиночестве. Жевание и прихлебывание соседей по столу раздражали и отбивали аппетит.

В этот раз за столом сидела старушка с собранными в пучок седыми волосами. Она приветствовала Лизу легкой улыбкой. Лиза улыбнулась ей в ответ и поспешно отвела глаза.

Объедки, оставшиеся после других пациентов, еще не успели убрать со стола. Лиза брезгливо отодвинула подальше чью-то вылизанную тарелку. Кормили тут плохо, еда была безвкусной и всегда какого-то странного пепельного оттенка, хотя большинство пациентов это как будто не волновало, лишь бы порции давали побольше. Старушка, поправив на носу огромные очки, посматривала на Лизу, явно собираясь начать бестолковый разговор.

– Вечером ураган обещали, – сказала старушка.

Лиза не ответила. Как раз полная женщина в белом фартуке неспешно подкатила к столу тележку с едой и огласила меню:

– Щавелевый суп уже остыл, будете?

Лиза покачала головой.

– На второе картофельные зразы с грибами и рыба с пюре. – Женщина показала на блюда, оставшиеся на подносе. (Одни только эти названия приводили Лизу в отчаяние.) – Выбирайте быстрее.

Лиза выбрала рыбу и компот.

Женщина убрала пустые тарелки и укатила тележку. Столовые приборы печально звенели в такт ее шаркающим шагам.

– Вы в следующий раз пораньше приходите, а то ничего не останется, – подсказала старушка и, кажется, подмигнула. – Я здесь уже три недели живу, седьмого числа уезжаю. Раньше за другим столом сидела, вон за тем. – И старушка протянула трясущийся палец. – Я тут все-все знаю и вам подскажу.

– А я тут живу два месяца, – тихо ответила Лиза. – И не знаю, когда уеду.

Старушка замолчала.

Не доев своей порции, Лиза завернула остатки рыбы в салфетку, взяла с большого блюда топленое печенье и встала из-за стола. Старушка допивала остывший чай. После очередного глотка она опустила трясущуюся чашку на блюдце с отколотым краем.

– До свиданья, – сказала Лиза.

Старушка рассеянно кивнула.

У ступенек столовой Лиза оставила объедки на грязной тарелке. Тут же отовсюду набежали наглые толстые коты. Котов в окрестностях санатория водилось великое множество. В обеденные часы они неизменно собирались у столового корпуса, а в остальное время, если не шел дождь, лежали на отопительных трубах или занимали скамейки в аллее. У большинства из них были подраны уши, некоторые прихрамывали, а у самых старых котов от постоянных драк были разодраны бока или выбиты глаза, отчего их морды казались особенно бандитскими. Больше всего Лиза ненавидела молодых жирных котов, которым доставалась почти вся еда. Такие, пока сами не наедались до отвала, не подпускали к мискам слабых.

Лиза понаблюдала немного за тем, как они делят добычу, и покормила с руки взъерошенного котенка, которому, как всегда, не нашлось места у миски.

Во дворе было пусто и тихо. К ноябрю курортный сезон закончился и в санатории оставались по большей части только старики и инвалиды. И тех и других сюда сплавляли родственники. Некоторые жили в санатории по полгода, и их редко навещали. Кому-то здесь нравилось – в основном деревенским старикам, – но были и те, кто, пожив пару месяцев в санатории, бесследно исчезал. Такое, правда, происходило не то чтобы часто. Но каждое исчезновение, как бы оно ни скрывалось работниками администрации, все же не оставалось незамеченным для пациентов: когда номер таинственным образом освобождался, а вещи бывших жильцов складывались в подсобке на первом этаже главного корпуса, какая-нибудь старушка в столовой, перекрестившись, тихо говорила: «Ну вот и еще один пошел в воду». Спустя некоторое время за вещами пропавших приезжали родственники, хотя чаще их никто не забирал, и в кладовке годами копились наваленные друг на друга рюкзаки и чемоданы. Тогда уже вещи прибирал местный персонал – если, конечно, в куче невостребованного барахла удавалось найти что-нибудь стоящее.

Были среди пациентов и те, кто просто приезжал отдохнуть – погулять на праздниках и в выходные по сосновому бору или подлечиться. В основном семьи с детьми из Москвы и ближайших крупных населенных пунктов. Впрочем, к ноябрю таких почти не осталось: курортники исчезли еще в конце сентября, а вместе с ними исчез и детский смех. Когда-то этот смех, смех здоровых детей, Лизу раздражал. Тогда она еще думала, что пробудет здесь самое большее месяц-полтора… И вот уже незаметно подходит к концу осень, и медсестры в курилках вовсю треплются о надвигающемся новогоднем наплыве «городских мажоров», которые непременно займут пустующие люкс-номера.

Закачались над Лизой старые сосны: поднимался холодный промозглый ветер, который вскоре принесет зиму. Зима придет сюда раньше, чем в Москву; на сто пятьдесят километров раньше придет к Лизе зима.

Она пересекла двор и поднялась на второй этаж врачебного отделения. Ей нравилась длинная галерея между лечебным корпусом и жилым корпусом для врачей. Лиза заняла давно уже избранную ей скамейку напротив окон, выходящих на реку, чтобы поесть печенье. Река определенно существовала где-то там, за лесом, хотя Лиза едва ли могла ее разглядеть. Если бы Лиза писала книгу (она часто думала об этом, хотя дело так и не дошло до первой строчки), то она бы писала ее для воды. В книге Лизы не было бы привычной истории, начала и конца, пролога и катарсиса; герои умирали бы на каждой странице, не оставляя после себя следов и не внушая читателю никаких чувств. Жизнь одних героев плавно перетекала бы в жизнь других, и не было бы этому потоку ни конца ни края.

Лиза достала смартфон, открыла диалог с Марой и, подумав, написала:

Лиза, 2 ноября в 14:29

Привет, Мара. Как ты? Мне очень приятно, что ты снова мне написал, теперь я хотя бы знаю, что ты жив. Сказать по правде, мне никогда не приходилось читать такие длинные сообщения, и за это я очень тебе благодарна. Пока я читаю то, что ты мне пишешь, я и сама словно на время оказываюсь на свободе.

Дважды она стирала последнее слово, но в конце концов решила его оставить, раз уж оно так упорно просилось быть напечатанным.

Лиза, 2 ноября в 14:36

Твой вопрос кажется мне очень интересным. Не знаю, живут ли под водой осьминоги, но мне хотелось бы думать, что живут. Слухи не так уж и редко оказываются правдой. Когда я была маленькая, бабушка рассказывала мне о людях, добровольно уходящих под воду. Она всегда говорила, что это большой грех – покончить с собой. Бабушка пугала меня утопленниками, которые после смерти как бы не умирают насовсем, но, всеми забытые, продолжают существовать в каком-то темном и мрачном месте. Особенно это касается тех, кто был похоронен на подводных кладбищах. Скорее всего, бабушка говорила так, чтобы у меня не возникало дурных мыслей. А став взрослой, я никогда об этом у нее не спрашивала. Теперь никак не узнать, почему она так говорила, потому что моя бабушка уже умерла. Я никогда не размышляла о ее словах всерьез, но сейчас я думаю, что в них больше правды, чем сперва может показаться. Возможно, мне самой хочется верить, будто смерть – это не навсегда; на это у меня есть свои причины, может, я решусь тебе о них рассказать.

Лиза откусила от печенья и задумалась.

Лиза, 2 ноября в 14:41

Да, мне бы хотелось верить, что человеческая жизнь – всего лишь подготовка к чему-то по-настоящему важному. Может, к жизни под водой? Это бы меня немного успокоило. Хотя быть осьминогом и иметь три сердца действительно невообразимо печально. Об этом я не знала – что у них три сердца. Действительно, зачем им столько? Это в сто раз печальней, чем стать после смерти какой-нибудь, там, лягушкой или даже тиной или камышом. Быть лягушкой, тиной или камышом совсем не страшно. В этом больше смысла, чем проснуться однажды осьминогом на дне Москвы-реки, в темноте, холоде и одиночестве.

Закончив писать, она перечитала сообщения Мары. Вскользь он упоминал о смерти матери, и это интересовало ее больше всего. Может, зря она так просто размышляет с ним о смерти? Или совсем наоборот – именно смерть их связывает? Лиза увидела в Маре отражение самой себя. И это не показалось ей странным. Мара был так далеко, а потому почти что не существовал. Он был скорее образом, чем реальным человеком. А то, что невозможно доверить реальному человеку, так легко рассказать вымышленному персонажу из социальной сети.

Лиза чувствовала, что настала ее очередь ему открыться. И если у нее и появилось такое право – право как будто перейти невидимую черту и поделиться с Марой самым сокровенным, – то ей предстояло рассказать Маре о Ваниной смерти. Эта мысль пришла к ней просто и естественно. Это была страшная мысль, но и почему-то приятная. В конечном счете в виртуальном общении с малознакомым человеком важнее то, что пишешь ты, а не то, что пишут тебе. Рассказать о себе – вот, пожалуй, настоящая цель переписки в социальной сети, где тебя не могут осудить.

Пока она думала об этом, двери в лечебный корпус громко хлопнули и в галерею вошел Молохов. Подтянутый и грозный, вечно куда-то спешащий Молохов. Уверенными шагами он измерял пространство, задевая широкими плечами листья разросшихся папоротников; полы его распахнутого халата развевались, наподобие супергеройского плаща. Лет ему было под шестьдесят, слегка лысоват со лба, но это, впрочем, ему очень шло; к тому же волосы у него были довольно густые, серебристо-белого оттенка.

Лиза выключила экран и убрала телефон. Она как могла украдкой следила за врачом, а он сперва как будто не обратил на нее внимания. Но, проходя мимо Лизы, он остановился. Полы халата качнулись и замерли, опустившись, в ожидании дальнейших распоряжений.

– Что мы тут сидим? – по обыкновению громко спросил Молохов. И сразу сам, не дожидаясь, предложил вариант ответа: – Отдыхаем после обеда?

Лиза дернула плечами, словно резкий звук молоховского голоса передал ей статический заряд.

– Чем там сегодня кормят?

– Щавелевый суп, только я его не ела.

Молохов улыбнулся.

– Это зря. Что еще?

– Ну, картофельное что-то там и рыба.

Молохов быстро кивнул и задумался.

Лиза уставилась прямо перед собой, боясь встретиться с Молоховым взглядом. Слабые лучи скользили по стеклу. Лиза видела эти жалкие полосы словно сквозь мутную дымку. За окном, над вершинами приречных сосен, висел уголек солнца. А издалека надвигалась черная туча, похожая на огромного спрута, раскинувшего по небу рваные щупальца. «Где-то там, – подумала Лиза, – далеко, на берегу Москвы-реки, сидел вчера Мара Агафонов». Она опустила руку с недоеденным печеньем на худую коленку. Пара крошек упала на джинсы.

– Пойдем-ка побеседуем, – сказал Молохов, взглянув как будто сквозь нее.

– Мне же к вам завтра.

– А ты сейчас как будто занята? – спросил он, бросив на Лизу быстрый взгляд.

Этот вопрос ее смутил, и она не нашла, что ответить. Как будто он не знает (или только притворяется, что не знает): у пациентов нет никаких занятий, кроме борьбы со скукой. Она покачала головой.

– Я украду тебя ненадолго, никто и не заметит.

Молохов улыбнулся и властным движением взял Лизу под руку. Все его движения были властными, и все в нем – от резких морщин на лбу до туго стянутых на башмаках шнурков – дышало этой властью и призывало Лизу, да и всех вокруг, к немедленному подчинению. Он провел ее по галерее, через врачебный корпус, в свой кабинет, за дверь с табличкой «207».

Все медицинские кабинеты без исключения казались Лизе жалкими: ее угнетали однотипные нагромождения придвинутых к стенам канцелярских шкафов с медицинскими книгами, засиженные стулья у двери и больше всего – одинаковые грубые врачебные столы.

В молоховском кабинете Лиза бывала несколько раз в неделю, но все равно не смогла бы отличить его бедно обставленный кабинет от множества других. Она побывала в безликом множестве других. И хотя молоховский кабинет выглядел все же более аккуратным благодаря щепетильности хозяина, в остальном же это была самая обыкновенная убогая комнатка для еженедельного досмотра и очередного вынесения неутешительного приговора.

На стене, как особый опознавательный знак, висела таблица Сивцева, несколько верхних рядов которой она давно выучила наизусть: «ш-б, м-н-к, ы-м-б-ш, б-ы-н-к-м…» Эта таблица, эти усыхающие буквы непременно навевали тоску. Сколько еще подобных комнаток ей доведется повидать в ближайшие несколько лет, перед тем как она окончательно лишится зрения?

Едва они вошли, Молохов сразу подвинул для нее стул, повесил на спинку халат и жестом приказал ей сесть. Сам он обошел стол и опустился в массивное кресло у окна, сомкнув руки на груди. На столе перед ним лежала стопка выпиленных из фанеры пустых рам необычной формы; они еще не были покрыты лаком.

У Молохова было довольно странное хобби для врача – он увлекался столярным делом. Однажды из окна номера Лиза видела, как он идет по дорожке мимо жилого корпуса с фанерными листами под мышкой. Тем вечером Молохов закрылся в дальней хозяйственной постройке, и допоздна у него горел свет, мерцавший между сосновых стволов и показавшийся Лизе смутным маленьким светлячком в заоконной черноте… О странной любви Молохова к резьбе по дереву в санатории было наверняка известно не ей одной, но в тот момент Лиза подумала, что этот огонек светит только для нее.

И вот теперь эти рамы, старательно выпиленные ее лечащим врачом, возможно, именно той волшебной ночью, лежат у него на столе. Они подействовали на Лизу успокаивающе – в первую очередь потому, что являлись доказательством молоховской маленькой человеческой слабости.

Лиза послушно, хотя и неуверенно села на стул, сведя колени. Она слышала, как за окном воет ветер. Ей хотелось еще раз посмотреть в сторону реки – почему-то она надеялась, что увидит отсюда волнение воды, – но взгляд Молохова приковал ее к себе.

– Ну, улыбнись! – сказал он.

Лиза не улыбнулась, а вместо этого как-то неуверенно кивнула. Молохов ей нравился, но куда больше он ее пугал. Ее пугали его громкий голос и быстрые глаза, пугал поношенный, но всегда сверхъестественно вычищенный свитер, как будто без единой выбивающейся ворсинки.

По затянувшемуся молчанию она догадалась, что пришло время для привычного допроса. В этот раз Молохов начал издалека:

– Что-то с тобой творится, Лиза. Я за тебя волнуюсь. Мало ешь, гуляешь одна, пропускаешь процедуры.

Лиза пожала плечами.

– Это вам санитарка сказала?

В доносах она всегда подозревала санитарок.

– Нет. – Молохов усмехнулся, вытянул руки на столе. – Работа у меня такая – следить за здоровьем пациентов, даже если они сами лечиться не хотят. А с твоим одиночеством надо что-нибудь придумать. Меня это не меньше твоего здоровья беспокоит.

Лиза вздрогнула, испугавшись, что Молохов и правда может лишить ее самых приятных часов – часов одиночества.

– Вы же знаете, ничего мне не помогает, – сказала Лиза. – Было бы лучше, если бы меня просто оставили в покое.

Молохов покачал головой.

– Так не пойдет. Я же вижу, что у тебя душа не на месте.

– Душа? – удивилась Лиза.

– А что тебя так смутило? – Молохов криво улыбнулся. – Странно слышать такое от врача? Конечно, душа. Тебя что-то беспокоит, и это тревожит твои внутренние воды. А с этим так просто не разделаешься. Тебе нужно понять, что твоя обязанность здесь – лечиться, иначе у нас с тобой ничего не выйдет. Успешное лечение требует совместного труда врача и пациента. А если пациент сам лечиться не хочет, ни один препарат в полную силу не подействует, ни один врач не в силах будет помочь. Так что мы с тобой оба, так сказать, в одной лодке, боремся с твоей болезнью. И сейчас сдаваться ни в коем случае нельзя, нужно продолжать бороться. – Он помолчал. – Кстати, как там наши пилюли?

– Таблетки я пить перестала, – смущенно сказала Лиза, – от них только тяжесть в голове.

Она не решилась признаться Молохову, что давно уже не может уснуть без дозы транквилизатора или без бокала вина. Иногда она употребляла и то и другое. Это были не те лекарства, в которых нуждалось ее тело, но без них ей становилось тяжело и страшно.

– Понятно, – сухо сказал Молохов. – Ну и что мне с тобой делать?

Он встал из-за стола. Подошел к окну, посмотрел на потемневший двор, на тучу, поглотившую уже крест над деревенской церковью, и задернул шторы.

В кабинете сразу стало темно, вернее, неприятно тускло. Лиза поежилась: на секунду ей показалось, что шторы задернулись неспроста, что ее все-таки ждет наказание. Но Молохов все стоял у окна, постукивая костяшками пальцев по подоконнику. Тогда она успокоила себя мыслью, что Молохов в любом случае не сможет настаивать на возобновлении приема лекарств: в его распоряжении, да и, вероятно, во всей деревне все равно нет нужных ей препаратов, а те, что у нее остались, она сама привезла из Москвы.

– Не жалей себя, Лиза, никогда нельзя себя жалеть, – сказал Молохов после молчания. – Стоит только начать, один раз себе уступить, и счастье навсегда тебя покинет.

Лиза подумала: если бы он только мог знать, что она не имеет права даже помечтать о счастье… Она уже собиралась возразить, когда Молохов посмотрел на нее и улыбнулся, качнув головой, словно прочитал застывшую у нее на губах невысказанную мысль.

– Разве ты считаешь, что не заслуживаешь счастья? Конечно, тебе сейчас кажется, что это слишком сильное слово, ведь ты хоть и из другого поколения, но все-таки русский человек, и для тебя слово «счастье», конечно, звучит как нечто недостижимое, даже как нечто запретное, я прав? Тогда я тебе объясню. Под счастьем я подразумеваю общую значимость жизни; если точнее, значимость каждого прожитого дня. День, прожитый хотя бы без капли счастья, прожит напрасно. Значит, за счастье стоит бороться. Надеюсь, с этим ты спорить не станешь?

Лиза неуверенно кивнула. Она приняла за добрый знак, что разговор ушел как бы в другое русло и сказанное Молоховым лично ее не касалось. Она даже подняла на него глаза, предчувствуя, что упреков больше не будет.

– Счастье доступно каждому человеку, – продолжал Молохов, оставляя небольшую паузу после каждого слова, будто бы давая словам отзвучать; он уже отошел от окна и присел на край стола, – даже более того, счастье само стремится к человеку… – Молохов на мгновение задумался. – Счастье стремится к человеку, как река стремится впасть в море. Но все же оно требует постоянной борьбы, преодоления себя; в общем, быть счастливым человеком – значит ощущать себя человеком полноценным, уверенным в собственных силах, точно знающим свои координаты в мире. Понимаешь, к чему я веду? Я знаю, ты сейчас скажешь, что счастье не для тебя. Ты любишь гулять одна, размышлять…

Лиза поежилась и неожиданно для себя осмелилась его перебить:

– Счастье не для меня. Это верно. У меня такое чувство, что для меня оно недостижимо. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что мне нужно как-то выстрадать очередной день. Скажите, зачем вообще тогда жить?

Молохов вдруг замолчал – видимо, этот вопрос на секунду сбил его с толку; он ответил не сразу и, как показалось Лизе, уклончиво:

– Ну, за всю свою практику я еще не встречал человека, которому бы удалось прожить жизнь без капли страдания. В конце концов, в нем мы рождаемся и умираем. Не узнав настоящей боли, невозможно стать в полной мере счастливым. Просто не забывай о том, что пациент – это не только тот, кто страдает, но и тот, кто терпит. Вот ты спрашиваешь: «Зачем тогда жить?» А это опасный вопрос, Лиза. Избавляйся от подобных мыслей.

– То есть вы говорите, что жить нужно только ради счастья? – спросила Лиза. – Но мы же не… кролики! Не все же могут позволить себе быть счастливыми.

– Интересно, и кому же, по-твоему, счастье не позволено?

– Ну, например… – Лиза задумалась. – Например, серийным маньякам, насильникам, работникам зоопарков…

Молохов рассмеялся.

– Интересная мысль, Лиза, очень оригинальная. Но даже если так, разве к тебе это относится? Твоя жизнь только начинается, и я сильно сомневаюсь, что ты успела стать серийным маньяком. Пойми: стоит отказаться от постоянной борьбы, стоит накрыться одеялом и начать жалеть себя – и все уже потеряно, все кончено! – Молохов отвернулся, провел ладонью по волосам как будто для того, чтобы немного себя успокоить, и добавил: – Жизнь несчастного человека – это как бы пунктир в пустоте. Поэтому жить и правда нужно только ради счастья.

Лиза задумалась – не столько над словами Молохова, сколько над его убедительной, как будто гипнотизирующей манерой речи. Сквозь шторы внутрь больше не проникал даже отголосок тусклого света, и в кабинете стало совсем мрачно. Туча за окном покрыла уже все небо, и в тишине послеобеденного санаторского сна было слышно, как во дворе пошел дождь. На столе стояла лампа, но ни Молохов, ни Лиза, оба погруженные в собственные мысли, не догадались ее включить.

– Может быть, вы и правы, – пробормотала Лиза, – но я не могу заставить себя бороться. Для этого я, кажется, слишком слаба. По крайней мере, не так сразу. Мне нужно время, чтобы кое-что забыть, кое-что ужасное. Есть нечто плохое, оно давно меня преследует, и я знаю, что, пока от этого не избавлюсь, просто не смогу идти дальше. – Лиза помолчала. – Простите, если вам нагрубила, я этого не хотела.

Молохов с явным недовольством махнул рукой, как бы говоря, что не хочет ничего слышать.

– Что ж, ладно, во всяком случае, время у нас есть, – сказал он после паузы. – И все-таки меня беспокоит твое отношение к лечению… Но я знаю, как мы с тобой поступим: начиная с сегодняшнего дня ты постараешься приложить все силы, – на этом слове Молохов сделал акцент, – все силы, чтобы стать самым ответственным моим пациентом – хотя бы, скажем, на месяц. Будешь слушаться моих советов, возобновишь прием лекарств, не будешь увиливать от процедур; в конце концов, начнешь приходить ко мне на прием с улыбкой. А то на тебя посмотришь – как будто из концлагеря сбежала. – Молохов положил тяжелые руки Лизе на плечи. – Что скажешь? Ты далеко не безнадежный случай, что бы ты там о себе ни навыдумывала. Дай мне время, и поймешь, что была неправа. И уж тогда, поверь мне, сама увидишь прогресс.

Лиза неуверенно покачала головой.

– Вот и договорились, – сказал Молохов; он уже не смотрел на нее. – Кстати, я часто вижу тебя с книгой. Что мы сейчас читаем?

– «Волшебную гору», перечитываю «Волшебную гору», – быстро ответила Лиза и почему-то покраснела. Когда она подняла глаза, Молохов все еще стоял слишком близко, и она заволновалась.

– Это хорошо, – сказал Молохов, улыбнувшись. – В юности я тоже любил Томаса Манна. Великая проза – хорошее лекарство для души.

Он медленно обошел вокруг ее стула – наверно, чтобы осмотреть Лизу со всех сторон. И снова остановился всего в шаге от нее.

– Но, надеюсь, ты понимаешь, что замыкаться в себе – это не выход. – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Ты особенная, это правда. И к твой проблеме нужен особый подход. Обещаю, что теперь займусь тобой всерьез, но пусть это тебя не пугает. Я не собираюсь лишать тебя привычных маленьких радостей. Например, эти твои прогулки – хороший инструмент для выздоровления, если знать им меру. Гуляй себе на здоровье, если тебе нравится, только не в неустановленное время. Скажем, перед обедом, как раз нагуляешь аппетит. Места тут красивые, свежий воздух… Может быть, и я как-нибудь выгадаю часок с тобой прогуляться, вместе выберем тебе живописный маршрут.

Сказав это, он коснулся ее подбородка. Лиза вздрогнула, приподнялась на стуле, словно ее потянули к потолку какие-то невидимые силы, и неуверенно взглянула на Молохова, на его кустистые брови, на выдающийся, как обломок скалы, нос.

– Не понимаю, – сказала она. – Не понимаю, как мои прогулки помогут мне поправиться.

Они замерли на несколько секунд; потом Молохов убрал руку с ее подбородка.

– Сколько тебе лет, восемнадцать?

Он, конечно, знал ее возраст, ведь ее карта столько раз лежала у него на столе, но ему, вероятно, захотелось услышать, как она сама назовет это скромное число.

– Девятнадцать, – сказала Лиза невнятно и опустила глаза.

– Девятнадцать, – как будто подтвердил Молохов и рассмеялся. – Мне бы сейчас мои девятнадцать лет!

Они помолчали. За окном шел дождь; капли тоскливо застучали по козырьку. Когда молчание слишком затянулось и стало неприятным, Молохов посмотрел на часы.

– Ну, кажется, я тебя уже утомил. Вот мы заболтались, а я снова опоздал на обед. Пойдем вместе, провожу тебя до столовой, может, оставили мне что-нибудь.

Лиза попыталась возразить, но Молохов уже накинул ей на плечи свой халат.

– Не отказывай старику. К тому же сегодня обещали грозу, а у меня где-то был зонт.

Выходя, Лиза не удержалась и, прищурившись, снова взглянула на стол, как будто хотела удостовериться, что на нем все еще лежит стопка выпиленных из фанеры рамок. Молохов поймал ее взгляд и усмехнулся:

– Всё лучше, чем пить в одиночестве.

Лиза притворилась, что сказанное ее не удивило. Но про себя она подумала: «Неужели он в чем-то меня подозревает? Или он просто сказал первое, что пришло в голову?»

Пока они шли по галерее, за окном начался настоящий ливень. На последней ступеньке под козырьком медицинского корпуса Молохов прижал Лизу к себе и распахнул зонт. Санитарки, курившие у дверей, разом замолчали и уставились на них. Лиза отвернулась, ей стало неловко.

Они пошли по аллее, и капли разбивались у них над головами на атласном куполе зонта. Шли молча. Это молчание было Лизе в тягость, а Молохов как будто его не замечал. Был он все так же грозен и устремлен вперед.

У столовой они попрощались. Молохов вручил ей зонт, и Лиза взяла его, понимая, что Молохов не примет отказа.

– Ну, беги, может, и не промокнешь, – с усмешкой сказал Молохов, а потом добавил: – Подумай о нашем разговоре и не забывай: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Он сказал это, конечно, в шутку, но у Лизы похолодело внутри. Она едва заметно кивнула, развернулась и быстрым шагом пошла через двор. В воздухе громыхнуло. Начиналась гроза, и где-то вдалеке сверкнула молния.

У дверей жилого корпуса зонт вырвало у нее из рук – смятый, изуродованный, он полетел по аллее, подгоняемый неистовым порывом ветра. Лиза проводила его взглядом, потом прислонилась спиной к стене под козырьком, медленно сползла вниз и заплакала.

~ ~ ~

Утром выпиваешь чашку кофе, а вечером кто-то умирает. Истина печальна и неизменна: и первый микроорганизм, и доисторический осьминог, и кость, и камень – всё в конце концов погружается в воду. В воду летит двадцатилетний мальчишка-камикадзе, направляя груженную бомбой боевую машину во вражеский флагман, чтобы обратиться пеплом на волнах, чтобы спустя три четверти века стать грозовой тучей над Подмосковьем. С этим можно только смириться. Но смириться, конечно же, невозможно.

2014, зима

Железнодорожную станцию Переделкино засыпает снег. И зимой и летом на платформе не прекращается течение толп людей, но вокруг станции царят вечные тишина и безлюдье. Стоит пересечь рельсы, выйти на двухполосную асфальтированную дорогу, пройти вдоль небольшого затора у переезда – и окажешься на распутье. Дорога налево ползет по холму – там, на высоком берегу реки Сетунь, у писательского поселка, располагается знаменитое Переделкинское кладбище. Эта земля стара и отравлена величием покоящихся в ней трупов: Пастернака, Чуковского, Арсения Тарковского и многих других плодовитых мертвецов. В ясную погоду некрополь освещает неоновый крест над загородной резиденцией патриарха Кирилла.

Но если пойти по дороге направо, окажешься в неприметном жилом районе, где вокруг небольшого, но глубокого пруда в тени старых деревьев доживают свой век старики и старухи. Теперь это территория разросшейся до неприличия Москвы, а раньше это был какой-то поселок. Детские площадки пусты и ржавы, нет здесь автобусных остановок, а ближайший сетевой продуктовый магазин находится на станции, но быстрее до него добраться все же, если срезать путь по тропинке через поле. Едва-едва ощущается здесь присутствие жизни. Иногда на балконах ветхих пятиэтажек сушится белье, а на облупившихся скамейках поодиночке сидят пенсионеры. В их пустых, по-голубиному отрешенных взглядах, направленных в пространство, замурованы души бывших юношей и девушек.

Прямо за поселком находится кардиологический санаторий. За обвитой плющом кирпичной аркой в лес убегает длинная аллея, по которой Лиза часто гуляла с братом Ваней.

Много лет назад она сама нашла этот одинокий уголок. Вернее, ее привела сюда дорога. Ей нравилась печальная красота Мещерского леса, кирпичная кладка арки, свободная от человека местность, постоянно царивший холод, от которого даже летом мерз кончик носа; приятно ее наполняли здесь пустота и тихие, спокойные мысли. Было в этом желании уйти вдаль нечто исконно русское – какая-то вечная тяга человека болотистых низин и сырых лесов к мглистости, туману и мху. И если бы знала она тогда, что эта дорога словно замыкается кольцом и спустя время снова приведет ее к дверям санатория, все равно Лиза бы шла по ней, словно преследуя влекущий ее в глушь таинственный лесной огонек.

Их семья жила довольно далеко, в построенном в начале девяностых спальном районе по другую сторону рельс. Путь к старому поселку был неблизкий, и, хотя до станции отправлялся один редкий автобус, Лиза предпочитала идти от самого дома пешком.

Давно уже она отыскала, выверив каждый шаг, самый живописный, самый длинный маршрут: сначала нужно было пройти вдоль линии многоэтажек, потом мимо ограды детского бассейна. А там вскоре начиналась выложенная камнем дорожка, вилявшая по элитному поселку, постепенно уводящая к станции, по другую сторону которой начинался старый сосновый лес. Раньше гуляла она одна, по три-четыре часа, а потом Ваня стал напрашиваться идти вместе с ней. Разница в возрасте между ними была большая – неполные одиннадцать лет. Но шестилетний Ваня, пыхтя, всегда упрямо следовал за сестрой и ни разу не пожаловался на усталость.

Поначалу присутствие брата Лизу раздражало, но вскоре она привыкла – привыкла брата не замечать. Был он тихим ребенком и глупыми вопросами не доставал. Кажется, он подсознательно понимал, что во время этих прогулок следовало молчать, как во время священного паломничества, в конце которого все труды и жертвы будут вознаграждены тем далеким прудом, той аркой и той таинственной темной аллеей. Там проходила для него граница изведанного мира. Иногда по пути, где-нибудь у входа в лес, он находил палку и молчаливо играл с ней или лепил снежок. Своими тихими играми он ни разу не помешал Лизе, ни разу ее не отвлек, и это обоих устраивало.

И в тот раз как будто ничто не предвещало беды.

Начало зимы выдалось дождливым. Поздно пришли морозы, то и дело сменявшиеся потеплением. Девственный лед едва успел сковать озеро у Мещерского леса. В тот роковой день выпал снег и ровным слоем прикрыл этот еще не окрепший, тоненький лед. Лиза, как обычно, шла впереди, а Ваня немного отставал. Был уже вечер, когда они достигли пруда. Ваня остановился, словно завороженный последними лучами солнца, серебрившими ровно очерченный круг безупречно чистого снега. Он спустился по крутым бетонным плитам и вышел на лед. Снег приятно хрустел под ногами, никем почему-то не тронутый; принадлежал этот снег ему одному.

Когда Лиза вошла под кирпичную арку, Ваня дошел до середины пруда. Он снял варежки, чтобы удобней было играть, разгреб вокруг себя снег и, сидя на коленках, всмотрелся в свое чуть искаженное отражение в зеркале льда.

Без всякого предупреждения лед под ним треснул, и он оказался в воде. Лиза была уже далеко, шла по аллее – здесь она обычно сбавляла шаг. Вокруг было темно и спокойно; так приятно было вокруг… Она шла с полузакрытыми глазами, в наушниках играла музыка, над ней смыкались снежные своды на ветвях сосен, и сердце билось ровно и тихо…

Незаметно, исподтишка подкрадывается страшное. Вечером четверга, пока родители в театре, пока не сделано домашнее задание, пока зубная боль портит настроение и нужно уже, пожалуй, признаваться родителям, чтобы завтра звонить стоматологу, чтобы дважды не ездить – записаться на осмотр всей семьей…

Бессмысленно и странно приходит смерть. Не как в кино она приходит, не как в книге. Просто приходит однажды, когда вздумается, – и никакого ответа после себя не оставит. И вот уже Ваня медленно погружается на дно озера, и, пока его глаза стекленеют, Лиза идет по аллее к санаторию. Вода нежно душит мальчика подо льдом, выжимая из него воздух…

В конце концов воздуха лишатся все: когда растают льды Гренландии, растают льды Антарктиды и всё погрузится под воду.

Ваня, как потом они узнали, некоторое время держался на воде, пару минут ему не давал утонуть его дутый красный пуховичок.

Звать на помощь он начал не сразу. Не сразу он почувствовал холод, не сразу догадался, что попал в ловушку, из которой без помощи не выбраться. А помощи не было. Пусто было на берегу. Если бы Лиза была тогда рядом, если бы могла услышать… Но в последнюю минуту жизни, как правило, остаешься в одиночестве.

Лиза прошла аллею до конца, а потом обернулась. Вани рядом не было. Она пошла обратно – сначала медленно, но с каждым шагом все быстрее и быстрее; вскоре она побежала, и один наушник болтался у нее на груди.

Дорога привела Лизу к воде, и, когда из-за кирпичной арки в последний раз сверкнуло солнце, тая, как кусочек льда, в маленькой зияющей бездне в центре пруда, Лиза остановилась. Она закричала, и двери на балконах окружающих пятиэтажек открылись, и из них вышли старики, а где-то за гаражами от этого крика кто-то разбил бутылку водки.

А потом… Потом была тишина, застывшая, замерзшая, как смола на порезанных ножом деревьях в аллее за кирпичной аркой.

Когда приехали спасатели и достали его, холодного и тихого, из воды, было поздно. Медикам спасти Ваню не удалось – слишком долго он пробыл подо льдом.

Похоронили его, конечно, не в Переделкине, но все же не под водой. Ванина могилка с маленьким ангельским крылышком и скромной подписью на памятнике появилась на Хованском кладбище. Чтобы отыскать ее, постороннему человеку придется постараться – на старых кладбищах вообще нетрудно заблудиться. Но есть одна подсказка: неподалеку от его могилы растет куст рябины. Клонится он к земле, но прилежно расцветает в конце весны…

5/

«Я хочу тебя знать»

Лиза, 2 ноября в 20:46

…Раньше я об этом никому не рассказывала. Родители так и не спросили, как это произошло, да и не хотели, наверно, знать. Просто дурная, безответственная Лиза была рядом, но за братом почему-то не уследила. О чем она только думала, как могла оставить его без присмотра? Так, наверно, они считали. Но я не помню, чтобы мама и папа хоть слово мне сказали. Можешь себе представить? А я от их молчания еще больше страдала. Это же все случилось по моей вине.

Лиза, 2 ноября в 20:50

Только не нужно меня жалеть или оправдывать. Я рассказала тебе, потому что ты сам подобное пережил. Ты написал мне о матери, и я подумала, что ты сможешь, наверно, меня понять. А простить себя я должна сама, когда придет время.

Лиза, 2 ноября в 20:55

До сих пор я тот жуткий день вспоминаю, делю его на минуты, потом на секунды, на доли секунд. Проживаю заново, одно мгновение за другим, а потом учусь от них избавляться – сплевывать, как какую-нибудь шелуху. Но пока плохо получается. Толку мало. Как вспомню оградку на кладбище – вот и все, конец моим стараниям. Умом я вроде понимаю, что ничего эта память не изменит, что как-то надо дальше жить, в институте восстановиться, прервать, в общем, замкнутый круг. Ване от моей боли все равно никакой пользы. Но себя я простить пока не могу, не хватает сил.

Лиза, 2 ноября в 20:58

И дело, кажется, даже не в любви. Хотя я Ваню любила, по-своему, но правда любила. Только какое дело мертвым до нашей любви? Нет, я точно знаю, дело во мне. Что-то со мной не так, что-то во мне тогда сломалось, какой-то кусок отвалился и до сих пор на дне того озера лежит. Я ведь Ване иногда завидую, что он свое выстрадал. А иногда я его ненавижу. За то, что он умер. Как думаешь, имею ли я право на такие мысли?

Мара, 2 ноября в 21:00

Не знаю.

Лиза, 2 ноября в 21:01

И я тоже не знаю.

Лиза, 2 ноября в 21:04

Ну вот я все тебе и рассказала. Ты был со мной честен, и я решила с тобой поделиться. Наверняка завтра об этом пожалею.

Лиза, 2 ноября в 21:06

Кажется, я напилась, Мара. Сегодня я мало ела.

Мара, 2 ноября в 21:06

Ничего. Я и сам почти все время пьян.

Лиза, 2 ноября в 21:07

А я тебя таким себе и представляла. Вечно пьяный свободный бездельник Мара.

В темноте Мара улыбнулся монитору.

Лиза, 2 ноября в 21:08

Сегодня ты тоже пьян, правда?

Мара не ответил. Сегодня у него не было денег даже на бутылку портвейна. Сегодня ему было паршиво и особенно одиноко.

Лиза, 2 ноября в 21:11

Прости, но я должна тебя спросить. Я все думала о том, что ты написал. Скажи, что ты чувствовал, когда мать умерла? Думал ли ты, что мог все исправить?

Лиза, 2 ноября в 21:12

Из-за нее ты хотел покончить с собой, Мара?

Мара прочитал сообщение и задумался. Он не знал, что ответить. Он вышел на балкон и быстро выкурил сигарету. Нашел старую дыру в москитной сетке, расширил ее пальцем и бросил сигарету во двор. Несколько мгновений наблюдал за тем, как окурок исчезает в темноте. Мара ничего не чувствовал. Ему было все равно.

Перед тем как спрыгнуть, его мать зачем-то надела белые кроссовки. Может быть, в них было удобнее забираться на подоконник. Она открыла большое окно, на котором не было москитной сетки (это окно они обычно не открывали даже в летнюю жару, чтобы ненароком не вывалился кот). Она села на корточки. Наверно, ребристая подошва кроссовок помогла ей удержать равновесие на скользкой раме, пока она собиралась с духом. А потом она прыгнула, и через несколько секунд ее не стало. Следующим утром, когда Мара проснулся, он вышел на этот самый балкон и увидел тело матери внизу. Оно лежало на газоне под окном, между двух деревьев. Ее уже успели накрыть тканью, но белые кроссовки отчетливо выделялись на фоне жидкой травы. Должно быть, кто-то из соседей или прохожих вызвал скорую. Машина стояла там же, под окном. В дверь позвонил участковый.

Потом несколько дней Мара провел в постели. Он не пил, не ел, не работал, не слушал музыку, не мастурбировал. Мара не смог бы вспомнить, если бы хотел, о чем думал эти семьдесят-восемьдесят часов. Вполне возможно, что ни о чем. Во всяком случае, половину времени он провел в полусне, и ему ничего не снилось. А после этого он просто встал с кровати, сварил целую бадью риса и съел ее всю. Потом долго мучился от боли в животе. С тех пор он не мог закончить ни одной картины.

Теперь Мара смотрел на этот темный двор. Он был похож на огромный бездонный колодец, окруженный со всех сторон одинаковыми панельными домами. С заходом солнца двор будто уходил под воду. Где-то на его дне, среди ржавых скал турников, качелей и скамеек, плавали пятнистые мурены, скаты и осьминоги. Воображение наполняло черноту кишащими тварями. Они бесшумно скользили на уровне первых этажей, соприкасаясь телами и вырывая друг у друга истерзанную добычу – подошвы белых кроссовок. В такие минуты Мара чувствовал, как они зовут его к себе на дно.

Он так и не узнал, что за человек была его мать. Были же у нее какие-то мысли, что-то заставляло ее мешать каждый вечер водку с соком и засыпать перед телевизором на кухне, иногда с коктейльной трубочкой во рту. (За несколько месяцев до самоубийства она уволилась с работы и коктейлей стало больше, намного больше.) Эта нелепая трубочка в зеленую и красную полоску… Словно постепенное потягивание жидкости могло уберечь ее от смерти.

Мара сделал усилие, чтобы вспомнить похороны. Но все затмевало видение Яйца… В тот день он действительно увидел его. Мара помнил, как оно, огромное, мрачное, идеально мертвое (как символ вселенского одиночества под скорлупой), поднималось из воды. И как бы Мара ни пытался впоследствии расставить по полочкам все события того странного дня, дня похорон его матери, отчетливей всего ему вспоминалось Яйцо.

2015, весна

Ее похоронили в апреле на подводном кладбище у Мнёвнического острова. Затянувшиеся приготовления всё никак не завершались. Вероятно, живые должны были пожертвовать как можно больше времени из своих жизней, чтобы проводить в воду мертвеца.

Щеки Мары, с утра торчавшего истуканом на месте похорон, порозовели на холодном весеннем ветру. Ожидание тянулось нескончаемо, но вот наконец после всех организационных вопросов и скорбных речей началось погружение. Прах его матери медленно пересыпался в погребальной урне… А потом все произошло на удивление быстро, может, даже слишком: всего за пару минут урна с прахом исчезла под водой. Он помнил, как ржавая цепь тянулась в глубину, слышал, как скрипел ритуальный кран, чувствовал, как несло по́том от рабочих, – но у него не было никаких мыслей.

Его окружала разбитая, изувеченная почва Мнёвнического острова, над которой разносился черный дым из труб крематория. Мара стоял на дне полузатопленной долины, ее размытые границы были стянуты водной петлей. Кроме него, нескольких дальних родственников и рабочих похоронного бюро, на берегу никого не было. И те и другие старались на него не смотреть. Он плохой сын. И он поступил непорядочно, не дав на водку рабочим. Все отводили глаза, пытаясь удержать на лицах маски торжественной печали. Мара всем только мешал сосредоточиться, на похоронах собственной матери он чувствовал себя лишним.

И все же в какой-то момент Маре показалось, будто за ним наблюдают. Не поворачивая головы, он медленно провел взглядом по неровному простору Мнёвнической пустоши. Он как будто заметил нечто на дне овражка, поросшего дикой малиной. Какая-то бесформенная масса, ползущая по заболоченному дну. Постепенно она начала обретать форму.

Сначала Мара увидел, как она собралась в пульсирующий узел из полупрозрачной слизи. Потом этот дрожащий на ветру сгусток стал увеличиваться в размерах – словно заполняя невидимую скорлупу, обретая форму. И вот уже огромное жемчужное яйцо – не меньше метра в обхвате – затвердело на ветру, поднимаясь из болотца. Затем оно медленно отделилось от воды и потянулось к небу, как воздушный шарик, отлитый из свинца. Мутная вода стекала по идеальной поверхности Яйца, освобождаясь от капель и возвращая их в топь… Яйцо поднялось выше, выше – и исчезло за хмурыми тучами.

На похоронах Мара не плакал и никому не подал руки.

Вечером после похорон он пил вино и играл в Darkest Dungeon на максимальной сложности, начиная игру сначала после того, как терял любимых героев. Герои умирали почти в каждом подземелье, и с каждым новым трупом он делал новый глоток.

Наверно, в несчастье, в тоске русский человек странным образом обретает горькую мечту (потому что в счастье он точно ни на что не способен) – рану, сочащуюся гноем жалости к себе. Его герои умирали как мухи, а стаканы с дешевым вином пустели, оставляя неприятные мутно-розовые кольца на краю бокала. За окном было черным-черно, и ему казалось, что в этой пустоте плавали мурены и осьминоги. Он думал, что вот-вот из щелей в стеклопакетах полезут зеленые мокрицы. Сползая по подоконнику, они попа́дают на пол и, разбиваясь, превратятся в липкое месиво. Мысли Мары были пусты, а его будущее – туманно. Но у него была мечта – по крайней мере ему так казалось.

Его матери больше нет, теперь он был свободен от невыносимого звука всасывания жидкости через дурацкую трубочку. С этих пор Мара остается один. И он знает, что ничто уже не отвлечет его от заранее обреченного похода. Ему только мерещится новая жизнь. Он задергивает занавески, когда первые лучи солнца проникают в комнату, и снова садится на стул перед компьютером. И стул и компьютер однажды купила ему мать…

2016, осень

Мара надавил на веки пальцами, чтобы вернуться в реальность, и открыл глаза. Он оставил сигаретную пачку и зажигалку на подоконнике и вернулся в комнату, плотно закрыв за собой балконную дверь.

Мара сел за компьютер и перечитал последнее полученное сообщение: «Из-за нее ты хотел покончить с собой, Мара?»

Мара, 2 ноября в 21:19

Нет.

Написал он.

Мара, 2 ноября в 21:19

Иногда я вспоминаю о матери – например, вспоминал вчера вечером, когда вернулся домой. Но я не думал о ней, пока стоял по пояс в воде. Я не виню себя в ее смерти, никогда не винил. Главная причина моего расстройства в том, что я не могу больше рисовать.

Солгал Мара лишь наполовину.

Спустя несколько секунд после того, как он отправил сообщение, Лиза начала писать ответ. Он заметил это, но продолжил печатать: ему не хотелось говорить о матери. Он хотел узнать больше о жизни Лизы.

Мара, 2 ноября в 21:22

Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала что-нибудь о себе. Все что угодно. Что-то простое. Например, как часто ты хмуришься, когда тебя никто не видит? На какую сторону ты стаптываешь обувь? На каком боку засыпаешь? Часто ли тебе снится брат? И часто ли ты плачешь? Какой рукой поправляешь волосы? Большие у тебя очки? Какой формы? Закрываешь ли ты улыбку ладонью? Какой алкоголь ты любишь?

Мара, 2 ноября в 21:13

Я хочу тебя узнать, Лиза.

Внизу чата снова появилась мигающая надпись: «Лиза набирает сообщение…» Несколько раз она исчезала, но потом появлялась снова. Мара следил за ней, боясь отвести взгляд.

Ответ долго не приходил. Мара успел выкурить еще одну сигарету, на этот раз не отходя от компьютера. Он постеснялся написать Лизе, что запомнил ее взгляд. В эту минуту он видел ее глаза и пытался представить Лизу целиком, восстановить ее образ по памяти. Как она выглядит сейчас? Почему-то она явилась ему сидящей по-турецки в маленькой жалкой комнатке с облупившимися стенами. На коленях у нее лежит ноутбук. А стекла на окнах почему-то представлялись ему разбитыми; в комнатке печально завывает ветер. Ее взгляд направлен в пустоту, в отсутствие четвертой стены, туда, где прятался Мара. Неожиданно для себя он увидел больше: от холода соски на маленьких грудях Лизы стоят торчком, отчетливо проступая сквозь мятую футболку, кожа на запястьях покрылась мурашками… Какого оттенка у нее соски: коричневатые, бледные или вызывающие ярко-розовые? Он снова начал набирать сообщение:

Мара, 2 ноября в 21:21

Я хочу узнать о тебе как можно больше. Что ты обычно делаешь по вечерам? Как выглядит твоя комната? Ты можешь гулять по ночам? Как ты убиваешь время?

Мара не успел его отправить, когда от Лизы пришел ответ.

Лиза, 2 ноября в 21:22

Думаю, я тебя раскусила, Мара Агафонов. Ты и правда эгоист.

Мара дважды пробежал эту строчку глазами. Он стер свое сообщение.

Лиза, 2 ноября в 21:23

Впрочем, я пьяна, а ты художник. Сейчас мы оба эгоисты. Знаешь, у меня никогда не было знакомого художника. У меня вообще мало знакомых, поэтому я даже немного горжусь, что ты рядом.

Лиза, 2 ноября в 21:24

Хотя это, конечно, неправда. На самом деле ты далеко. Но сейчас я почему-то не чувствую себя одинокой. Так странно: только вчера ты собирался покончить с собой. Может, ты сам себя обманывал.

Лиза, 2 ноября в 21:28

Хочу тебе признаться: впервые мне задают такие странные вопросы. К тому же так много сразу. Мне почему-то кажется, что я интересую тебя только как объект для твоей работы. Или, может, ты маньяк? Тогда хорошо, что ты далеко. Но я рада, что в тебе нет жалости ко мне. Приятно для разнообразия просто побыть кому-то интересной. На все твои вопросы я ответить не смогу, потому что никогда пристально за собой не следила. Возможно, это тебя удивит, но я не слишком-то часто смотрюсь в зеркало. К подошвам я тоже особенно не присматриваюсь. Но чтобы тебя не обидеть, скажу по секрету, что сейчас я допиваю красное полусухое из литрового картонного пакета. Обычно я не могу уснуть без пары таблеток феназепама, это что-то вроде валиума. Но сегодня я, пожалуй, обойдусь без этого. Вообще-то я думаю, что однажды ты мог бы меня нарисовать. Может, когда-нибудь я сама тебя об этом попрошу? Тогда уж будь готов, Мара.

Дочитав ее сообщение, Мара страшно захотел напиться. Он замер на краешке стула и угрюмо всматривался в неровный ряд скопившихся за монитором пустых пивных банок.

Лиза, 2 ноября в 21:32

Кажется, я засыпаю, Мара.

Пока Мара думал, как бы задержать ее, она отправила ему свои контакты из мессенджера.

Лиза, 2 ноября в 21:33

Можешь писать мне сюда, так будет удобнее. До завтра, Мара. И не грусти.

Он быстро напечатал ответ:

Мара, 2 ноября в 21:33

Хорошо. До завтра. Ты тоже не грусти.

Но сообщение осталось непрочитанным. Она вышла из сети. Полупрозрачная синяя рамка вокруг его слов будто повисла в воздухе. Он представлял, как неясная фигура девушки растворяется в темноте под кирпичной аркой.

Мара встал из-за стола, чтобы потрясти пивные банки у стены. Все они были пусты, в них не оставалось ни капли алкоголя. Тогда он снова опустился на стул, натянул на живот уголок полотенца и спустил до колен рваные домашние штаны. Он открыл ее страницу в социальной сети и закрыл глаза, пытаясь представить маленькие стоящие торчком соски.

~ ~ ~

Заснуть сразу ей не удалось. Какое-то время Лиза думала о Маре. На его странице была указана дата рождения. Больше от скуки Лиза узнала, что его знак зодиака – Дева. Она давно убедила себя, что не верит в знаки зодиака, но все же решила, что Дева ему подходит. Потом она нашла значение его имени. Mare или marais в переводе с французского означает «пруд» или «болото». Лиза подумала: «Как странно».

Она проснулась поздно утром. По стеклу уже скользили хрупкие тусклые лучи. Не было сомнений в том, что она проспала завтрак. Когда Лиза поднялась с кровати, телефон скользнул между складок одеяла и упал на пол. За ночь он почти разрядился и завис от случайно запущенных приложений и набранных символов. Начинался новый мучительно долгий день.

У дверей столовой Лиза столкнулась с Молоховым. Он прожег грозным взглядом ее лицо, но ничего не сказал. Конечно, от Молохова не могло скрыться Лизино состояние, он тут же прочел по ее красным глазам опустошенные накануне стаканы; и он видел, что теперь ей плохо, а Лиза и не пыталась этого скрывать. Молохов выхлопотал для нее завтрак в столовой. Она не притронулась к еде, только выпила стакан теплой воды. А потом Молохов повел ее гулять.

Они шли по аллее, мимо декоративного пруда, вдоль забора на заднем дворе, мимо кустарников и кирпича, через чахлый ручей, по пародии моста из переброшенных через воду фанерных досок. Все это время они молчали. И Лиза была рада молчанию. Их окружала серая отвратительная красота ноябрьского утра, Лиза чувствовала его пустоты, его угрюмые полутона, они служили удачным фоном к ее похмелью. Даже хорошо, что вокруг было так мрачно и мертво; хорошо, что не заходился резким лаем цепной пес.

Лизу не волновало в тот момент, что за мысли скрывает Молохов, чего добивается от Лизы, ведя ее под руку; ей было безразлично, какое Молохову до нее дело. Он – ее лечащий врач, и было какое-то неозвученное соглашение, какая-то липкая связь между ними. Нечто позволяло Молохову запросто вторгаться в ее личное время и пространство, подчинять их себе и царить в них своей властной рукой.

Они гуляли около получаса. За это время они ни разу не остановились, не завели ненужного разговора. Они шли медленно и как будто бесцельно, но Лиза заметила, что Молохов совершает над собой усилие, подстраиваясь к темпу ее шагов и вялому течению ее мыслей.

Прогулку он решил завершить у дверей лечебного корпуса. Как раз пришло время Лизе идти на процедуры. «Как удачно он это провернул», – подумала Лиза. Конечно, Молохов ни на минуту не забывал о своих врачебных обязанностях.

Проводив Лизу по ступеням лечебного корпуса, разжав свои сильные пальцы на ее худом плече, Молохов все же не удержался и сказал ей на прощанье:

– Ну вот, разве не замечательно? Наконец я вижу твой румянец! Он тебе к лицу.

Он улыбнулся и тут же быстрым шагом зашагал прочь. И опять это была вроде бы молоховская шутка.

«Даже не спросил про зонт», – подумала Лиза. Она немного постояла на крыльце, вглядываясь в его удалявшиеся могучие плечи. Приведя ее к дверям лечебного корпуса, Молохов не оставил Лизе шанса прийти на процедуры последней, чтобы избежать скопления старух, жаждущих постоянного тупого общения в коридоре перед ванным залом. Молохов обо всем бы узнал, решись она сейчас сбежать. Поэтому Лиза поспешила поскорее занять место в очереди и пораньше от всего этого отделаться.

Она разделась и погрузилась в ванну с головой, коснувшись лопатками облупившегося эмалированного дна. Тонкой светлой нитью – медленно и бессмысленно – полился песок в стеклянных часах. Она закрыла глаза, но не могла спрятаться даже под водой от чужих всплесков и чужого ворчания за тонкими ширмами. Тогда Лиза заставила себя вспомнить о чем-то далеком и приятном. Вдруг она увидела лицо Мары Агафонова. Это лицо было неожиданно четким, оно погрузилось в теплую воду, склонилось над ее лицом. Она знала, что это ложь, но как раз потому, что это не могло быть правдой, ждала того, что случится дальше, – вернее, того, что она позволит себе вообразить. Его губы нежно раскрылись, не выпустив воздуха из несуществующих легких. И длинные черные волосы разметались в разные стороны, коснулись ее век, ее лба, ее щек и ее губ…

«Я тоже хочу узнать тебя, Мара», – прошептала Лиза. Она легко подняла затылок со дна, как будто кто-то тянул ее за плечи, подалась навстречу к нему.

Его силуэт тут же рассеялся в движении воды. Ее губы поднялись над водой, и она жадно втянула ртом воздух.

«Интересно, есть ли у него девушка?» – подумала Лиза, одеваясь. Впрочем, ей было все равно. Ей не было стыдно за эту странную мысль, так просто возникшую в ее голове. В конце концов, она была здесь одинока, а он был далеко.

6/

Чужие кухни

2016, лето

Мара лежал на просторной кровати, широко раскинув руки и ноги, как витрувианский человек (или, может, как распятый на дыбе), и застывшим взглядом упирался в белый потолок. Его голое тело обдувал вентилятор, перед лицом нежно колыхались занавески.

Аня, расположившись на коленях у его ног, уже несколько минут безуспешно пыталась поднять его вялый член. Он был напряжен, она была напряжена. Им обоим ничего не хотелось, и наконец Ане надоело тратить попусту время. Со вздохом она поднялась, запахнула шелковый халат и ушла к своему дубовому столу. На столе лежала аккуратная стопка бумаг, придавленная пресс-папье. Подумать только, у нее было пресс-папье… Мара угрюмо размышлял о том, что разница в возрасте в пятнадцать лет – расстояние все же непреодолимое.

Обычно они занимались любовью по ночам, с выключенным ночником (то, что произошло этим утром, было скорее исключением). Каждый раз все у них выходило как-то не так. Когда Мара лежал на ней сверху, они терлись сухими щеками; когда он был под ней, то стремился смотреть чуть выше ее лица – на люстру с плафонами из темного стекла. В такие моменты мысли Мары сводились исключительно к физическим ощущениям и ни к чему больше. И все же он считал, что должен хотя бы из благодарности делать Ане приятно. Поэтому каждую ночь, которую они проводили вместе, они пытались побороть свои одиночества. А иногда просто лежали рядом, почти неподвижно, сплетясь ногами или повернувшись спиной друг к другу, – и для Мары это были лучшие из их совместных ночей.

Теперь она молча вернулась к работе, к своим бумагам. Сегодня Мара ее разочаровал, но она ему ничего не скажет, не предъявит претензий, не выставит за дверь. Аня была человеком другого мира – мира непонятных для Мары документов, будильников, миксера, диеты, утренних пробежек и бассейна по выходным. Конечно, она была успешной деловой женщиной из слишком хорошей семьи, не способной к порывам. Страсть свою она давно уже похоронила под тоннами аккуратных стопок бумаг, придавленных пресс-папье. Чувства она приучилась раздавать обдуманно и скупо, не допуская перерасхода. А Мара при всех своих слабостях был слишком честен с собой, чтобы страсть из себя выдавливать.

Впрочем, он догадывался, что Ане довольно и того, что он к ней приходит и остается с ней до утра. Одной ей было тяжело, это точно. Она была замужем уже десять лет, но муж наверняка себе кого-то завел, потому что неделями дома не появлялся. И Ане теперь хотелось одного – лишь бы не остаться одной, лишь бы кто-то был рядом. Она боялась одиночества. Мара замечал, что в его отсутствие опустошались и исчезали бутылки дорогого алкоголя за стеклом в спальне. Было грустно это видеть.

Грусть навевала и Анина квартира. А почему так, Мара объяснить бы не смог. Просторные апартаменты в высотке на Мичуринском проспекте были задизайнены каким-нибудь бородатым гомосексуалом (Мара представлял образ из американского или британского романтического фильма). Повсюду стерильная белизна с осторожными вкраплениями ярких цветов. Была гостиная, была роскошная кухня, был вечно запертый мужнин кабинет. По гладкому бесшумному полу Маре хотелось скользить, но при Ане он не рисковал – давал себе волю в те редкие случаи, куда она отлучалась в магазин. Анины легкие стулья, кожаные кресла и изящный стеклянный журнальный столик перемещать не разрешалось. Все было уже придумано и продумано на стадии покупки. Творческий зуд Мары к перемещению мебели Аня не одобряла.

Были у нее, разумеется, и красивые книги в кожаных переплетах – по ее судебным делам, по философии, ветхие семейные реликвии с потертыми корешками и, конечно, русская и советская классика. Художественная литература занимала две нижние полки шкафа, то есть находилась как бы в основании своеобразной пирамиды, но все-таки слишком далеко от уровня глаз. Мару это удивляло – то обстоятельство, что до художественной литературы было сложнее всего добраться: приходилось садиться на корточки, чтобы взять книгу. Томики Вирджинии Вулф, Набокова, Сартра, Томаса Манна, Хемингуэя, Толстого были притиснуты к друг дружке в случайном порядке и так плотно, что, стоило Маре на них взглянуть, они вызывали у него неистребимые ассоциации с какой-то таинственной оргией, принять участие в которой ему не было позволено. Имена были ему знакомы, но ничего из того, что хранилось в Аниной библиотеке, он не читал. Однажды он, правда, отважился подержать эти книги в руках, но так и не решился заглянуть дальше портретов их авторов. Эти портреты напугали его сами по себе и отпечатались в голове.

Ему казалось любопытным само отношение Ани к художественной литературе. Очевидно, к книгам на нижних полках Аня реже всего притрагивалась. Мара справедливо размышлял, что с ее стороны это был тонкий ход – оставить их там, вроде бы в основе всей мрачной коллекции, но в то же время вытеснить на окраину, как наименее необходимые для ее работы. Получалось, что Аня стеснялась отправленных в ссылку классиков, даже пренебрегала их странными, неприменимыми к повседневной жизни строчками… И уж если к текстам именитых и великих Аня так относилась, то что она думала об инфантильных творческих заигрываниях Мары? Ну конечно, делал он для себя вывод, все его смехотворные погони за музой, да и вообще всю его жизнь она не могла принимать всерьез.

Мара вообще-то мало читал прозу. У него, правда, были периоды, когда он увлекался рыцарскими романами, потом – философией, битниками и гонзо; был еще «тибетский период» и быстро угасшая страсть к восточной классике; в детстве и ранней юности любил Кинга и Лавкрафта, еще почитывал тонкие истрепанные книжки Ремарка из домашней библиотеки матери, но последние полгода в руки книгу не брал, не считая редких подглядываний в анатомический атлас и еще в нечто по современному искусству, купленное в «Гараже». Так что в основном, если он что-то и читал, делал это без разбора – что попадалось в руки. Кое-что он ухватил, но многое из того, что, по общему мнению, должен знать каждый образованный человек, прошло мимо него. Заблуждений на этот счет у Мары не было – начитанным человеком он себя не считал и, в общем, был уверен: даже делая большую скидку, не о чем было интеллигентной старомодной Ане с ним поговорить.

– Есть хочешь? – спросила Аня, не обернувшись.

– Я бы выпил, – честно сказал Мара.

– Вино в холодильнике.

Встал он не сразу. Лениво повернулся набок, не с первого раза нашел ногами тапочки. В дверях остановился. Посмотрел на Аню, успешную несчастную женщину, свою вторую мать; он хотел бы уметь сделать ей приятно, чтобы как-то уменьшить ее страдания.

– Слушай, если хочешь, я тебе полижу.

– Не надо, Мара, – ответила Аня, закашлявшись. – Все нормально.

– Ладно.

Он как-то безразлично покрутил блестящую ручку двери, а потом вышел в коридор.

На кухне он был окружен хромированными поверхностями. В них отражались строгие предметы, к которым почему-то не возникало желания прикасаться. В стеклянной трубочке с песком покоились ножи, бездушно сверкая металлическими рукоятками. Это были ножи особой породы – ножи-обыватели. Неведомо им было преступление над дешевыми сосисками, неизвестно падение на липкий пол и ковыряние в ржавеющей раковине. На Мару ножи в Аниной кухне действовали угнетающе. Мара любил свои жалкие, искореженные и вечно чем-то заляпанные домашние ножи той дикой любовью, какую Жан Жене, вероятно, питал к трупам своих ласковых убийц. И точно так же, как Жан Жене, Мара иногда брал свои ножи в постель, потому что с ними ему было проще уснуть.

Он подошел к окну, но и вид закрытого зеленого двора не мог его успокоить. Этот двор тоже был слишком опрятен и бездушен. Из окон над такими дворами не выпадают люди. Под ними растут живые цветы, которые никто не срывает, за ними следит садовник, и ходят молодые женщины с ковриками для йоги под мышкой и с телефоном в руке. Печальное зрелище покоя и порядка раздражало Марины мысли. Его родные подкрашенные руины водочного завода, видные в любую погоду из окна его квартиры, умели менять настроение, любить, угнетать или вселять ужас. Когда солнце садилось между домами на крышу завода, Мара провожал его взглядом и думал, что солнце тоже будет пить всю ночь в одиночестве. А в квартире Ани на Мичуринском он был лишен наблюдения последнего луча – окна выходили на восток, – и это тоже было печально.

Как раз теперь подступал спокойный летний вечер, обещая сытость и скуку.

Вскоре Аня вошла вслед за ним на кухню. Она остановилась на пороге, сомкнув руки на груди, и посмотрела – с нежностью и отчаянием – на его сгорбленную спину. Конечно, ей снова все придется делать самой. Из шкафа она достала два бокала, взяла бутылку болгарского ежевичного вина с волнистой подставки из холодильника.

– Сколько это будет продолжаться? – спросила Аня, наполняя бокалы.

Мара молча следил за ее движениями.

– Тебе нужно заняться своей жизнью, Мара. Больше года прошло.

Она села за стол и отставила бутылку в сторону. Сегодня в уголках ее губ отчетливо и тоскливо проступили морщины. Может, она мало спала. Или так казалось из-за слишком яркого освещения.

Мара сел напротив нее.

– Ты опять хочешь меня пристроить? Я не собираюсь больше работать.

Она покачала головой, достала из пачки тонкую сигарету и закурила. Обычно она не курила в квартире.

– Мы не всегда будем вместе.

– Я знаю.

– Просто в последнее время… ты меня беспокоишь, Мара, – сказала она осторожно. – Что с тобой происходит?

Всегда и во всем Ане хотелось докопаться до сути и исправить непоправимое, избавить Мару от какого-то таинственного врожденного изъяна. Он взял сигарету и посмотрел на тлеющий огонек. Потом пожал плечами.

– Ты же знаешь, я не могу рисовать.

– Это пройдет, – сказала она и взяла его за руку. – Ты снова сможешь, когда твои внутренние воды успокоятся. Пока я с тобой, ты можешь заниматься чем хочешь.

Мара не нравились эти разговоры. В такие моменты он чувствовал себя особенно уязвимым.

– Какая разница? Я никогда не рисовал ничего хорошего.

– Это неправда, мне нравятся твои картины. – Она выпила. У нее были красивые губы, и цвет вина был красивый, рубиновый, мрачный. – Ты обещал подарить мне одну из своих работ, помнишь?

Мара поморщился.

– Помню.

Они помолчали. Одним глотком Мара выпил половину своего бокала. Бокал был наполовину пуст, но Мара знал, что это ненадолго. Аня снова заговорила первая:

– У меня есть хороший знакомый, я о нем тебе рассказывала, это старый клиент моего мужа, помнишь? Мы давно дружим… семьями. Он разбирается в искусстве, действительно разбирается. А его жена в конце девяностых занималась, – на этом слове она будто споткнулась, – молодыми художниками. В общем, они давно присматриваются к этому бизнесу, у них есть какие-то связи в галереях… – Аня вздохнула, увидев, что Мара закрыл глаза. – Если хочешь, я могла бы узнать, ради тебя. Мне правда не будет сложно.

– Не хочу.

Мара вяло изучал родинку на подъеме ее левой груди, не до конца прикрытой шелковым халатом.

– Ладно, – резко сказала она. – Иногда ты просто невыносим.

Проследив его взгляд, Аня раздраженно запахнула халат. Она сжала пальцы на бокале и постучала краем донышка по столу. Ноготь на указательном пальце ее правой руки был обломан – теперь Мара смотрел на него, и вид этого обломанного ногтя привел его в ужас. Он больше не мог здесь оставаться. Словно некий лимит сегодняшнего посещения был уже исчерпан. Он никогда не мог оставаться у Ани надолго: ему было тяжело терпеть присутствие чужого, непонятного человека. Только одиночество спасало его от тревоги.

Мара поерзал на стуле, потом не выдержал и встал из-за стола. Она косо на него посмотрела, не повернув головы.

– Уже уходишь?

– Да, поеду, – сказал он тихо. – Надо кормить кота.

У него был готов этот предлог, чтобы уйти. Он смотрел себе под ноги, боясь заглянуть Ане в глаза.

– У тебя есть деньги?

Мара ждал этого вопроса, и вот он прозвучал. Не дожидаясь его ответа, она залпом допила вино и вышла в коридор; Аня привыкла решать всё сама. И она всегда уходила в такие моменты. Никогда не доводила до настоящей ссоры.

Мара стоял в центре этой светлой кухни и слышал, как она роется в сумочке. Он думал, что сегодня она, вероятно, допьет эту бутылку одна.

– Знаешь, Мара, мне будет спокойней, если ты сделаешь мне копию ключей от квартиры. Так мы могли бы видеться чаще, и мне не придется переживать, когда ты наконец загонишь себя в такую глубокую нору, из которой самостоятельно не сможешь выбраться.

Она начала быстро и сбивчиво говорить в коридоре, но, вернувшись на кухню, попыталась придать себе решительный вид. В ладони у нее были деньги. Мара коснулся их взглядом и рассеянно кивнул.

– Вот и хорошо, – сказала Аня и выдавила из себя улыбку.

Ей захотелось погладить его по голове (как щенка? как ребенка?), но вместо этого она все же пересилила себя и поцеловала его в губы.

~ ~ ~

2016, осень

Больше суток они не списывались. Мара не писал Лизе, а Лиза не писала Маре. Стоя перед мольбертом очередным бесплодным вечером, он притворялся, что поглощен работой. Но на самом деле он ждал новой весточки от нее. Аня тоже, как назло, давно ему не звонила. Непривычная нежность копилась внутри Мары, и он не знал, куда бы ее выплеснуть.

Когда нет денег и некому открыть душу, лучшее решение – заставить себя работать. Сублимация – старый приятель любого творческого человека. Но не так-то просто найти силы и прикоснуться к чистому холсту… На какие только ухищрения Мара не шел ради первого мазка. Он, по натуре не суеверный, теперь крутился перед девственным листом, как шаман, пытающийся вызвать дождь правильным положением тела. Он надел «счастливые носки», поставил чашку с кофе строго на отмеченное разводами место на столе перед компьютером, включил «нужную» музыку… Все было бесполезно. Солнце укатилось за завод на горизонте, и пришлось включить свет. Спустя час или около того Мара все же заставил себя, призвав все свое мужество, вывести на холсте контур яйца. В тот самый момент, когда он уже доводил линию, после которой пришлось бы опять стоять в мучительном ожидании, на столе завибрировал телефон.

Она.

Мара кинулся к телефону и открыл мессенджер, от волнения не с первого раза попав пальцем по ярлыку приложения. Лиза прислала ему изображение. Это была фотография, на которой он сразу распознал силуэт ее худых ног, обтянутых джинсами. Она сидела на скамейке в какой-то беседке, придавив кроссовками горку потемневших листьев. Там, на ее фотографии, было темно и слякотно. Только слабая вспышка камеры осветила маленькие лужицы и черточки мокрого снега у выхода из беседки. Вместо подписи Лиза оставила смайлик: три капли. Что это значит: слезы? Нет, наверно, все-таки дождь…

Мара упал на матрас и прислал ей смайлик в ответ – голубого кита с маленьким фонтанчиком брызг. Тут же он увидел, что она прочитала сообщение. Он подождал несколько минут, но больше от Лизы ничего не пришло.

~ ~ ~

Каждый раз, когда кончались деньги, а Ани не было рядом, работа удивительным образом сама находила Мару, как плесень в его ванной комнате находила сырые щели и трещины для размножения. Он, впрочем, никогда не был слишком рад работе. Обычно ему нравилось состояние, в которое его приводили безденежье и пустые карманы, – почему-то он особенно чутко ощущал свободу, только когда страдал. Мара всегда был фанатичным бездельником, он им родился. А теперь, когда собственная жизнь не представляла для него ценности, он, ни секунды не раздумывая, готов был пожертвовать и оставшимся комфортом, только бы не искать работу. Устройство собственной жизни его не интересовало; это было как будто ниже его достоинства, он не видел смысла в самих попытках что-то предпринять. Мара считал себя фаталистом.

К счастью для него, как и для многих других бездельников, в России пока еще можно было прожить вообще без денег: например, не оплачивать коммуналку годами (в первую очередь самым злостным должникам отключали телефон, а на случай отключения света можно было воспользоваться свечами, которые хранились «на черный день» на родительских антресолях любых, особенно самых бедных российских семей).

В общем, когда кончались деньги, нужно было только переждать голод первых и самых тяжелых дней. Бывало, в темноте, кутаясь в одеяло, Мара мечтал о хрустящих куриных крыльях полковника Сандерса или о двух поджаристых котлетах, зажатых между мягкими булочками бигмака. А ведь мяса он давно уже не ел – он отказался от него по этическим соображениям. Но в первые сутки голодовки всегда мечтал о чем-то для себя запрещенном: ему хотелось насыщаться, как первобытный человек, вгрызаясь зубами в плоть и обгладывая кости. Это был настоящий, истинный голод, который как будто очищает не только внутренности, но и мысли (хотя это впечатление и обманчиво, ведь даже в анорексии может иногда примерещиться воздержание, извращенная духовная худоба). Иногда Мара уступал в схватке со своим голодом и рылся ранним утром по кухонным шкафам, чтобы пожарить какие-нибудь постные лепешки на воде. Но стоило набить желудок этой безвкусной дрянью, как голод вскоре возвращался снова, и отсчет приходилось начинать сначала. Но Мара знал, что вскоре тело все же сдастся, уступит, когда желудок окончательно опустеет, и тогда его захлестнет волной сонливости и полного безразличия. Именно это состояние пустого желудка и головы нравилось Маре: он мог часами лежать неподвижно, без сил, раскинувшись на матрасе, и думать, думать, ни о чем не переживая, просто уставившись в потолок.

Но теперь все было по-другому. Играла музыка, и заслушанные до дыр песни оставляли в пустой голове предсказуемый и отчетливый след с небольшим запозданием, как линии за самолетом в ясный день. За дверью комнаты выл голодный кот, изредка попадая в тональность. Мара лежал с любимым перочинным ножом в руке, ковыряя полусознательно уголок прислоненной к стене незавершенной работы (особенно неудачной, которую он не хотел видеть), и все его мысли в этот момент занимала Лиза. Мара надеялся, что она снова даст о себе знать. Больше недели они уже вели диалог (в последнее время – не такой насыщенный), и Мара ждал ее сообщений, и сердце его билось чаще от постоянного ожидания, даже когда он лежал мертвецом на подушке или скользил по полу в коридоре, на кухню и обратно.

Бездействие вдруг потеряло для него свою прежде бесспорную ценность, ожидание ответа не могло иметь ничего общего с мечтательной скукой. Мара готов был поставить под сомнение даже свое одиночество и раздумывал над чем-нибудь дерзким, отчаянным: например, он мог бы предпринять вылазку, поехать к Лизе, если удастся достать денег; посмотреть на санаторий, о котором она писала так много плохого и чуть-чуть хорошего, но главное, конечно, встретить ее и увидеть ее черный взгляд, как бархатный мох в лесу лунной ночью, чтобы убедить себя, что, не видя этого взгляда, но постоянно думая о нем, слишком преувеличил его красоту и силу…

Возможно, именно эти планы, такие далекие от его обычных ленивых мечтаний, дали ему сил выбраться из скорлупы сонных дней. «Достать денег, срочно достать денег», – думал Мара, лежа на продавленном матрасе в окружении пустых бутылок.

~ ~ ~

В конце первой недели ноября ему как раз написал бывший одноклассник и предложил работу. В другой раз Мара бы наверняка отказался. Приятель был коротко стрижен, слегка полноват, с выдающейся вперед массивной челюстью, как у Джорджа Вашингтона; он был громок, позитивно настроен и в целом неприятен Маре.

Мара его не помнил, хотя позже все-таки вычислил его по подбородку на фотографии в выпускном альбоме. За какой партой он мог бы сидеть, хорошо ли учился, угощал ли Мару жвачкой на школьной экскурсии? Мара не мог вспомнить – прошлое с тревожной скоростью уносилось от него прочь, а он будто бы стоял, брошенный, без багажа на обочине жизни.

Мара встретился с приятелем на его съемной квартире, и после пары дежурных фраз и неловкого пожатия рук, затем знакомства – кивком – с его женой они быстро перешли к сути дела. Мара должен был раскрасить для них недавно купленную детскую кроватку-качалку – их семья, как оказалось, ждала малыша.

Работать Маре пришлось прямо у них в квартире, в окружении двух этих посторонних людей. Кроватка должна была подойти как мальчику, так и девочке, поэтому Мара выбрал светло-голубой цвет в качестве основного и заполнил деревянный каркас резким абстрактным узором, окружавшим механическую птицу. Если смотреть издалека, можно было подумать, что птица заперта в клетке из голубого тернового плюща. Мара не сразу обратил на это внимание, но, к его удивлению, приятель оказался вполне доволен работой.

Весь оставшийся вечер Мара провел у бывшего одноклассника, наблюдая на кухне крутящиеся полные локти его суетливой невесты и выслушивая шизофренические планы приятеля о поднятии легких денег. Его возбужденные рассуждения о бинарных опционах, о стремительном росте интернет-валют нагоняли на Мару усталость и скуку. Обо всем этом у него не было никакого желания знать, и Мара несколько раз поднимался из-за стола, намереваясь уйти, но его всё удерживали, словно не хотели замечать его угрюмого настроения. В гостях он, правда, наелся борща, выпил пива, через силу впустил в себя соленья их родственников и домашнюю слоеную выпечку.

Домой Мара возвращался за полночь – вымученный, но сытый и с наличными в кармане. Он ехал в вагоне метро и вспоминал о Лизе, когда поезд остановили на несколько минут на открытом участке пути между станциями «Текстильщики» и «Волгоградский проспект». Он смотрел через окно на уродливое стеклянное здание бизнес-центра на Волгоградском проспекте и думал, что такое уродство, вероятно, мог наворотить какой-нибудь школьник в «Майнкрафте». Потом его усталые мысли вышли из берегов и потекли в какие-то безумные края (Мара был тем человеком, который сам может посмеяться только что придуманной шутке или даже вести диалог с самим собой). Он подумал: так странно, что название игры немного созвучно названию автобиографии Гитлера; это, в свою очередь, напомнило ему об изящной и пугающей форме СС и о Хьюго Боссе, который, по слухам, был личным портным Гитлера; затем в голову проникли байкеры (вероятно, из-за заимствованной ими фашистской символики или просто из-за густой бороды хипстера, сидящего на сиденье напротив), а образ байкера, наконец, привел его к книге Хантера Томпсона «Ангелы Ада», которую он прочел в ранней юности.

Когда поезд тронулся, Мара решил спросить Лизу о ее любимой книге.

Он тут же забыл обо всем, и, как только уродливое стеклянное здание скрылось за насыпью, а потом полностью растворилось в черноте поглотившего вагон тоннеля, Мара начал писать сообщение. Он был, как всегда, рассеян и верен себе; в общем, набирая сообщение, он испытывал приятное чувство тревоги, которое всегда испытывал, когда писал ей. Мару даже не особенно интересовал ответ – от самого вопроса он был поверхностно счастлив, радуясь возможности отвлечься от своих надоедливых печальных мыслей.

Вскоре она ему ответила. Пока он ехал в поезде, подключившись к бесплатному вай-фаю и воткнув телефон в зарядку, они успели поговорить о Сартре и Прусте, о «Богоматери цветов» Жана Жене и немного об «Утраченных иллюзиях» Бальзака; потом она написала ему, что сейчас перечитывает «Волшебную гору» Томаса Манна, и, пока он переходил с «Кузнецкого Моста» на «Лубянку», натыкаясь на людей, они перешли с обсуждения французской литературы на обсуждение литературы немецкой, натыкаясь на пробелы в начитанности Мары. Потом, когда он подъезжал к своей станции, она призналась, что незадолго до отъезда в санаторий украла сборник рассказов Платонова с полки для обмена книгами на летнем фестивале, но пока еще «до Платонова не добралась»; а он признался, что в последнее время мало читал, но после этого разговора твердо решил познакомиться со многим из того, что она ему посоветовала. Он дал себе слово прочитать всю нижнюю полку в Анином шкафу.

В последние дни они узнавали друг друга словно исподтишка, выкрадывая друг друга по капле. Они говорили (после первых и слишком откровенных разговоров, как будто протянувших между ними дрожащую струну) об общих интересах, боясь касаться без разбега тем слишком личных, чтобы ничего не испортить. Но и это топтание на месте – так казалось им обоим – тоже ни к чему не вело. Они говорили, как теперь, о литературе, о кино (о французской «новой волне») или музыке (в основном, конечно, о современных группах, но и еще, например, о Шостаковиче и его ученике Свиридове, в произведениях которых они оба находили что-то демоническо-советское, ассоциирующееся почему-то со старыми мультфильмами). И только изредка, мимоходом они вспоминали о ее санатории и его творческом кризисе…

После той поездки Мара вернулся домой глубокой ночью, остановился у подъезда, подбирая ключ, и увидел, что куст рябины под окнами первого этажа окончательно избавился от листвы. Что-то забилось и затрепетало у него в груди. Мара не удержался и дотронулся ладонью до этих голых ветвей, склоненных к земле под тяжестью красных гроздьев. Зима была уже на пороге, надвигались самые длинные и холодные ночи – с тишиной, снегом и льдом. С этой приятной мыслью Мара уснул, и ему снились тонкие руки незнакомой девушки, лежавшие у него на груди.

7/

День, когда выпал первый снег

Когда он открыл глаза, прозрачная цепь снов еще не успела окончательно растаять и лежала будто бы на кончике языка, как горькая таблетка. В последнем сне он видел Генри Миллера, о котором ему рассказала Лиза. Писатель стоял перед Марой с расстегнутой ширинкой. Почему-то они оба были по пояс в воде – на мелководье какой-то зловонной реки, возможно Ганга. Мимо них проплывали трупы, сплавляемые вниз по течению. Член Генри Миллера медленно набухал, как бутон, а потом поднялся над поверхностью воды, раскрылся вдруг пышущей жаром лилией, с которой капала бесцветная, как роса, слизь. Но вскоре цветок опал и начал гнить. Генри Миллер улыбнулся удивленному Маре и спросил: «Ты ее хочешь?»

Мара поднялся с кровати около пяти часов вечера. И стоило только ему встать на ноги, как в дверь постучали. Мара замер, но стук повторился – жесткий, грубый, злой удар кулаком в дверь. Ужасное вторжение из реальности за стеной.

Он прокрался в коридор и заглянул в глазок: в рыбьей линзе покачивалась растянутая фигура соседки снизу. Он увидел ее перекошенное лицо: соседка что-то яростно бормотала, но слов он разобрать не мог, да и не хотел.

Мара задержал дыхание и закрыл глаза. Он попытался стать неодушевленным предметом, подобно тому как богомол сливается с растительностью в случае опасности. Его страх выдавали только трясущиеся руки. На несколько долгих секунд воцарилась тишина, прерываемая журчанием воды из ванной комнаты.

– Я знаю, что ты там, сволочь!

Мара молчал. «Она знает, что я здесь. Ничего удивительного».

– Ты опять нас затопил! Я буду писать куда надо, слышишь? Участковому! Второй раз за месяц…

С лестничной клетки послышался вздох, а затем – какой-то шорох. Должно быть, соседка приложила ухо к двери.

– Падла, – прошептала она огорченно, – чтоб тебя черти под воду утащили!

Мара простоял у двери еще несколько мгновений, слушая, как отдаляются шаги, а потом рванул в туалет, чтобы обложить тряпками пол.

Несколько минут он просидел в оцепенении на краю унитаза. Потом вышел на кухню и посмотрел в окно. Начинался тяжелый дождь со снегом. «Поскорее бы все замерзло, чтобы вода обратилась в камень».

От ленивых осенних дождей некуда деться, как от назойливых соседей. Сколько ни прячься в сети, их присутствие ощущается даже в запертой комнате. Мара подумал: «Неужели так я и умру, как одинокий осьминог?»

Соседи. Соседи – это, безусловно, враги. Взять хотя бы эту соседку снизу. У нее были два толстых мальчишки, в высшей степени тупые создания. За ними водилась привычка истошно вопить по вечерам и ронять что-то тяжелое на пол. Иногда Мара видел их играющими на дороге перед «Пятерочкой» около дома. Движение там было слабое, но из-за припаркованных повсюду машин заметить, как кто-то заруливает с шоссе во двор, было почти невозможно. Когда Мара видел играющих на дороге детей, то обычно сбавлял шаг. Не то чтобы он хотел стать свидетелем чего-то ужасного, просто каждый раз ему мерещился многотонный грузовик, вылетающий с шоссе на слепой проезд между домами. Он не мог понять, почему эта женщина разрешает мальчикам играть допоздна в опасном месте.

А московские дожди, бессмысленные и беспощадные, – это, должно быть, немые союзники соседей. Даже когда Мара сидел дома, в сухости и тепле, ему казалось, что дожди просачиваются внутрь сквозь оконные рамы. Иногда он чувствовал, как вода заполняет комнату и как постепенно воздух выходит из его легких. Дождь всегда казался ему бесконечным, не имеющим ни конца ни края. В детстве он был уверен: когда начинается дождь, капли растекаются по всей Земле, они барабанят по карнизу за окном, текут по асфальту во дворе школы, наполняют далекие реки, стекают в Австралию…

Эта девушка, Лиза. Где она сейчас, что делает? Смотрит ли она сейчас в окно, идет ли у нее тоже дождь со снегом? О чем она думает, когда видит его за окном?

Что бы произошло между ними, не потеряй они друг друга в том бассейне? И самое главное – что происходит между ними сейчас?

~ ~ ~

Пока убирали номер, Лиза, поджав под себя ноги, расположилась в общей комнате на этаже, в большом кресле, которое никто обычно не занимал. Она пыталась читать. С каждым днем шрифт как будто становился все мельче и неразборчивей. Может, так ей только казалось, потому что она была чересчур внимательна к себе и к своей потере зрения… все же зрение не могло покидать ее так быстро. И тем не менее сегодня ей опять не удавалось последовать за Гансом Касторпом на Волшебную гору, услышать споры Сеттембрини и Нафты… «Когда вернусь в Москву, придется заказывать новые очки», – подумала она. Печально было все время оставаться самой собой, ощущать это постоянно растущее давление реальности.

Ее взгляд все чаще скользил поверх страниц, обращался к большому окну, занавешенному серым тюлем. На улице с самого утра шел первый снег; он засыпал двор, дорожку в аллее и кусты рябин, ложился на крышу церкви и, наверно, покрыл уже весь склон холма у реки. Значит, она уже провела в санатории целую осень – свою девятнадцатую осень, которую никто ей не вернет.

Старик в кресле-каталке был, как всегда, здесь, на своем привычном месте перед шахматной доской у окна. Фигуры на доске были расставлены случайно, как показалось Лизе, и старик, кажется, их не касался. По его напряженному взгляду можно было подумать, что он разыгрывает какую-то бесконечную партию у себя в голове.

Но вдруг, будто ощутив на себе взгляд девушки, он заговорил, уставившись во двор, в сторону подъездной дороги:

– Кто-то приедет.

Сказал он это тихо – обращаясь то ли к самому себе, то ли к ней. Кроме Лизы и старика, в комнате никого не было.

– Вы кого-то ждете? – неуверенно спросила Лиза, пытаясь разглядеть на его лице какое-то выражение. Его профиль был почти красив, как обломок обвалившейся в море скалы, но почти так же сер и мертв.

Старик чуть заметно покачал головой.

– Это, наверно, не за мной, – с плохо скрываемым отчаянием проговорил он. – Папа уже за мной не приедет. Он забыл про меня.

Сказанное им Лизу скорее тронуло, чем удивило. Она знала, что старик страдал слабоумием и иногда деменция любезно возвращала ему юность. Подобно прустовскому страннику по воспоминаниям, оживлявшему на бумаге мгновения прошлого и признававшегося им в вечной любви, снова превращаясь благодаря им в маленького мальчика, ожидавшего материнского поцелуя на ночь (или, что вероятнее, в мальчика со светлячком из «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского), этот старик как будто проживал жизнь заново, цеплялся за свою память, вытравливая из себя настоящее, видя себя таким, каким хочет себя видеть каждый, – молодым и полноценным. Он-то, наверно, считал себя ребенком, забытым в лагере. Иногда, во время особенных помутнений сознания, он приставал к санитаркам, спрашивая, когда его уже отсюда заберут. А после того как ему называли дату его предполагаемого отъезда по путевке, он ненадолго успокаивался.

На какую-то минуту старик погрузился в свои мысли, опустив взгляд на доску, потом, будто наконец вспомнив, сказал:

– Папа умер.

Он слабо рассмеялся ошибке собственной памяти.

– Как я мог забыть? Скоро уже мне идти в воду…

И так просто это было сказано, так легко он пролетел эти, вероятно, десятки лет жизни, так легко избавился от страдания по смерти отца, что Лиза испугалась этой мгновенной в нем перемены. Она побледнела, вжалась спиной в кресло и спряталась за книгой. Безумие и старость словно окружали ее со всех сторон, сгущались серыми красками и отравляли ее душу. И поскольку они были повсюду, то казались заразными. Здесь, в убогих стенах, Лиза легко могла представить себя старухой. Так же как и ее сосед по этажу, она могла увидеть себя на пороге смерти перед шахматной доской. Но даже тогда, когда горе в ней окончательно поблекнет, память будет возвращаться к ней мимолетными вспышками. Неужели придет время, когда она вспомнит о смерти брата с усмешкой, как сейчас этот старик вспомнил о смерти отца? Лизе стало страшно.

Ей бы и правда хотелось, чтобы кто-нибудь приехал; кто-нибудь, кто бы смотрел вместе с ней из окна, держа на коленях раскрытую книгу, кто-нибудь, кто бы мог ненавязчиво побыть с ней рядом и напомнить ей, что она еще молода и жива. Но отца и мать она видеть не хотела, да и вряд ли они решат неожиданно приехать на этих выходных – на неделе отец ничего не сказал о своих планах.

В последнее время оставаться одной Лизе было особенно тяжело. Может, Молохов это чувствовал, потому что смущал ее больше обычного, все чаще навязывая свое общество. Лиза мирилась с его присутствием, но боялась слухов, которые наверняка будут ходить у нее за спиной. Все эти толстые женщины в халатах, с большими ногами в нелепых колготках, – у них всегда находилось какое-то уродство вроде ячменя под глазом, или усов, или бородавок, проросших черным волосом, – эти пошлые любопытные женщины жили в санатории сменами, иногда возвращаясь в деревню у подножия холма, к скучным семьям. О чем они думают, о чем сплетничают там, внизу, в своей деревне?

Ей хотелось, чтобы приехал кто-нибудь извне, из «реального мира». Лиза подумала, что было бы хорошо, если бы приехал Мара. Но имеет ли она право просить его об этом? Позвать его было бы равноценно признанию слабости, маленькому поражению в ее борьбе, однозначному шагу назад. Это бы означало, что она нуждается в помощи. Хотя она действительно в ней нуждалась.

Лиза положила книгу на поручень кресла и взяла в руки смартфон. Когда она открыла диалог, Мара как раз писал ей сообщение. Так иногда бывает, когда настроения двух людей неожиданно совпадают – оба в эту минуту думали об одном и том же. Может, их желания так странно проявились в этот первый снежный день. Или причина скрывалась глубже – в том гнетущем ожидании и в тех невыговоренных словах, груз которых невозможно было уже терпеть.

Мара, 16 ноября в 12:40

Несколько дней думал о тебе и ничего не мог с этим поделать. Я хочу тебя увидеть. Понимаю, что мы знакомы всего ничего, но я не могу выкинуть тебя из головы. Я не могу уснуть, пока не замучаю себя, пытаясь тебя представить. Я уже давно никуда не выезжал, но сейчас мне тяжело оставаться дома. Я боюсь, что сорвусь и снова поеду к реке.

Лиза, 16 ноября в 12:42

Приезжай вместо этого ко мне. Только что я тоже думала о тебе! Ты не прав, мы знакомы уже больше года, просто забыли об этом. Кажется, я тоже хочу тебя видеть. Очень. Чем раньше ты сможешь приехать, тем лучше. Думаю, проще всего добраться на электричке, но точно сказать не могу, поэтому, если не передумаешь, выезжай завтра утром первым поездом.

Она отправила ему адрес санатория. Потом задумалась на мгновение и дописала:

Лиза, 16 ноября в 12:42

Приезжай, Мара. Тогда мы сможем провести целый день вместе. И ты сможешь меня нарисовать.

Мара, 16 ноября в 12:43

Я приеду.

Я сам хотел попросить тебя об этом.

Лиза, 16 ноября в 12:43

Буду тебя ждать. Не стесняйся писать мне, если заблудишься.

Он начал писать длинное сообщение, но стер его и отправил только:

Мара, 16 ноября в 12:47

Ок.

Лиза сняла очки и потерла пальцами влажные от неожиданных слез глаза. Она поднялась и пошла, как во сне, по коридору, забыв про оставленную на поручне книгу. Ей хотелось быстрее выйти во двор, пойти по чистому, еще не оскверненному старушечьими шагами снегу, чтобы ускорить течение времени и прикончить этот день.

~ ~ ~

Лиза спустилась по лестнице – так сильно ей не хотелось ждать лифт. В холле первого этажа она столкнулась с мужчиной средних лет в сопровождении двух крепких санитарок с засученными по локти рукавами халатов, с большими волосатыми руками. Мужчина, вероятно, только приехал, он явно был с улицы: на плечах его плаща таял снег, но он казался слишком погруженным в свои мысли, чтобы отряхнуться. Трое шли в сторону лифтов. Санитарки, как обычно, были тупыми и бесстрастными, а мужчина двигался неуверенно, и лицо его было задумчиво и хмуро, на лбу отчетливо проступала одна длинная и неестественно ровная морщина. Лиза инстинктивно прижалась к стене, освобождая им путь; она уже видела подобные печальные процессии раньше: в санатории нередко объявлялись дети и внуки пациентов – они забирали своих стариков в город, чтобы уговорить их пойти под воду. Были среди них те, кто упирался, и тогда их приходилось терпеть до естественной кончины, но, как правило, большинство стариков по настоянию родных соглашались уйти из жизни в окружении семьи, в социальном бассейне по месту прописки.

Лиза пропустила мужчину и санитарок вперед. Это столкновение несколько подпортило ей настроение, и, может быть, поэтому, выйдя во двор, покрытый девственным снегом, Лиза застыла на ступеньках. Она подумала, что в этот раз приехать могли за стариком с ее этажа… Она дернула головой, как будто в попытке отбросить дурные мысли, и пошла по дороге, ведущей к аллее.

Лиза попыталась представить себе приезд Мары и одновременно представляла смерть старика; она решила, что непременно встретит гостя завтра у ворот, чтобы его точно пустили внутрь. Проходя под деревьями, она закрыла глаза; ей мерещилось, как Мара появляется издалека, поднимается на холм как раз в тот момент, когда эти ворота будут широко открыты, чтобы выехала «Газель», в которую погрузят складное кресло старика с ее этажа. Но даже в это горько-приятное, волнующее видение вторгся брат Ваня: он стоял неподвижно в кустах рябин у декоративного озерца и наблюдал за Лизой.

От этого видения у нее закружилась голова. Она открыла глаза и замерла в конце тропинки, удержавшись за спинку холодной скамейки, чтобы не упасть. В тихую воду пруда медленно опускался снег.

~ ~ ~

Внезапно и просто все было решено. Тем же вечером Мара уже собирался в дорогу.

Он пересчитал деньги: того, что оставалось с подработки у школьного приятеля, вполне хватало на билеты туда и обратно и, возможно, еще на такси от станции. Но, проверив по карте расстояние от станции до санатория, Мара решил, что три километра сможет пройти и пешком, а часть денег лучше потратит на бутылку вина – ему хотелось сделать Лизе подарок. Она же писала, что предпочитает красное?

Поздно вечером Мара вышел из дома. В супермаркете перед закрытием он долго расхаживал по рядам, разглядывая полки с дешевым спиртным и подсчитывая в уме, что́ может себе позволить. За пять минут до одиннадцати Мара уже отчаялся подобрать что-нибудь хорошее и решился взять хотя бы литровый бумажный пакет «Чиосана» по скидке и пачку дешевых сигарет.

Несколько раз он, как школьник, проходил мимо стенда с презервативами. Продавщица с неприятной ухмылкой следила за ним. Мара притворился, что выбирает шоколадный батончик.

Позади него в очереди стоял высокий, неестественно худой мужчина в плаще и в широкополой шляпе. Казалось, у него не было плеч. Украдкой Мара следил за его отражением в выпуклом зеркале над кассой, и ему показалось, что густая борода мужчины шевелилась наподобие осьминожьих щупалец. Мара вспотел от страха. Кассирша спросила у него паспорт, и Мара долго раскрывал его дрожащими руками.

– Это все? – спросила она, как ему показалось, с кривой усмешкой.

– Нет, еще вот это.

Мара неловко бросил на ленту шоколадный батончик. Он был уверен, что сильно покраснел.

Ему не хотелось смотреть ни на кассиршу, ни на мужчину сзади; он боялся, что они пристально его изучают, обмениваются многозначительными взглядами, как будто могут увидеть Мару насквозь и раскусить его неполноценность. Ему самому не хотелось наблюдать себя со стороны: он почувствовал, как жалко дрогнули атрофированные мышцы его лица, как мельтешили в воздухе его скрюченные пальцы, пока он протягивал деньги…

Мара выскочил на улицу, думая только о том, как бы поскорее забыть об этом неприятном столкновении с реальностью. Кажется, впервые ради девушки (вообще ради кого-то, кроме себя) он тратил последние деньги, боясь подумать о том, что будет с ним на следующей неделе. Мара знал цену последней тысяче рублей: она стоила ему душевного равновесия в самом ближайшем будущем, она стоила ему голода и страданий – он это осознавал, – это были его дары волхвов из рассказа О. Генри: картонный литр красного пойла по скидке, жалкая конфета и билеты на электричку были сейчас, в эту минуту, его жертвой девушке, которую он даже не знал. И все это могло бы сойти за пустяк, забыться глупостью и мелкой тратой, не будь он самим собой, эгоистичным Марой Агафоновым. (Хотя Мара все же не был эгоистом наглым; он был эгоистом наивным, эгоистом-агностиком, вечно колеблющимся: он не был уверен, видит ли самого себя богом или в «боге» находит себя.) И он успокаивал себя тем, что никто, конечно, не вспомнит об этом жалком магазинном позоре, кроме него самого; он унесет его с собой на дно, в могилу, и за него же Маре будет стыдно, потому что рано или поздно весь этот день станет всего лишь очередным напоминанием о его нищете и слабости.

Конечно, на улице его никто не преследовал и не поджидал: улица была пуста. Но Мара так переволновался, что до самого дома шел как-то крадучись, вжав голову в плечи. Из-за своей самовлюбленности даже в ущерб себе он не мог бы подумать, что был миру безразличен: и кассирше в продуктовом, и мужчине в очереди, да и вообще всем вокруг.

Ночью Мара специально лег пораньше, но проворочался до трех часов, переживая, как все завтра пройдет. «Что мы будем делать? Что я ей скажу, когда наконец увижу? На хрена я вообще все это затеял?»

Ночь, а точнее, ее мрачная кульминация (приблизительно с часа до трех) – время сомнений и вопросов без ответов. Несколько раз он переворачивал подушку и крутился под одеялом, словно пытаясь вытряхнуть из себя ненужные мысли. Когда Мара наконец заснул, ему снились кошмары.

Утром он проспал будильник и выскочил из дома не причесавшись, чуть не оставив на придверной табуретке ключи.

На Ярославском вокзале он забежал в последний вагон электрички, и за ним тут же захлопнулись двери. Поезд тронулся с места. В тамбуре вполне ожидаемо воняло «ягой» и бомжами. Мара дернул тяжелую дверь и прошел из тамбура в вагон. Людей туда набилось множество, пахло сыростью и потом. Старухи сжимали клетчатые сумки, выглядывая угрюмо из-под своих платков, а мужчины с портфелями и женщины – все в серых и неприглядных одеждах – стояли в проходе. Мара приткнулся в угол у стоп-крана, снял рюкзак и взял его в руки. Перед собой он видел множество безликих существ, куда-то зачем-то едущих в этот ранний час, когда за окном было так грустно и серо. Только-только поднималось солнце, а над платформой завис еще едкий осенний туман. Тут Маре подумалось, что никто из окружавших его людей не был счастлив в эту минуту. Внезапно он сделал это простое открытие: вокруг все тоже несчастны, они тоже не видят ни в чем смысла, и каждый из них тоже, как и он сам, хочет всего лишь остаться незаметным и тихо прожить свою жизнь. Все они пассажиры, которых поезд уносит в неясную даль.

Мара посмотрел в окно и увидел свое темное отражение: свои взлохмаченные на затылке волосы и лопнувший в глазу сосуд. Ему было неожиданно хорошо: он ничем не выделялся из толпы других пассажиров, он был одинок и тоже не хотел, чтобы его трогали.

Постепенно толпа редела. Люди выходили на маленьких станциях группами, а заходили только поодиночке. Когда поезд выехал из Москвы, в вагоне осталась только какая-то дюжина стариков. Мара занял освободившееся место у окна и стал смотреть на проносившиеся мимо прикрытые снегом поля, неосознанно отсчитывая хмурые деревянные столбы. В городе этот нерешительный снег обречен сойти, но здесь, в безлюдных низинах, есть вероятность, что он пролежит уже до весны. Мару убаюкивали неспешный стук колес и кажущееся движение провисавшей между столбами волнистой линии черных проводов. Погружаясь в дремоту, он думал о том, как велико развернувшееся перед ним пространство и как естественно и объяснимо его одиночество.

Мара сошел на нужной станции и пошел по платформе к переходу. Но еще прежде, чем он ступил на землю, смешанную с асфальтом, он услышал вдалеке тревожный колокольный звон. Должно быть, та самая церковь, о которой она писала…

В запасе у Мары было достаточно времени до встречи, но почти сразу, выйдя в деревню, он столкнулся с проблемой: срезать путь по автопешеходному мосту, заранее отмеченному им на карте, и перейти на другую сторону реки оказалось не так просто – мост был закрыт на ремонт.

Другой ближайший мост был как минимум в километре, но дойти до него вдоль реки не удалось – очень скоро Мара уперся в забор какого-то заброшенного предприятия, и ему пришлось повернуть обратно. Денег на такси уже не было – ему хватало только на обратный билет на электричку. Неприкасаемый запас денежных средств в размере пятисот рублей он твердо решил оставить на случай непредвиденных обстоятельств.

Обходя эту неприятную водную преграду, он думал о том, что бесконечность для русского человека – это дорога, или, если точнее, почва. Вода в таком случае, если продолжать эту мысль (Мара не мог так просто оставить мысль о воде в покое), является границей, прерывающей почву; то есть вода по своей сути чужда русской ментальности. Мара вспомнил что-то из философа Дугина – о людях суши и людях моря; тогда русский человек, конечно, человек суши, мха, целины и тумана: он исторически растворен в каком-то эстетико-психологическом бледном мареве пораженчества, в «плаксивой эмоциональности», если цитировать Лимонова; вечно тянется перед русским человеком дорога за тридевять земель, на которой предстоит ему износить столько-то пар железных сапог, и не остановится он, наверно, до тех пор, пока не забудет свою землянку, свое разбитое корыто и не выйдет наконец к синему морю, где до самой смерти будет высматривать золотую рыбку…

Кое-как Мара вышел на не отмеченную на карте дорогу, настолько разбитую и неровную, что ее едва ли можно было назвать асфальтированной. Оставалось только идти по этой дороге через деревню, по возможности держась нужного направления. Как назло, интернет ловил плохо, и навигатор упрямо указывал положение Мары где-то на середине реки.

Деревня была в низине и наполовину погружена в болото. По обе стороны дороги, на некотором расстоянии друг от друга, были разбросаны осевшие и кривые деревянные дома с перекошенными крышами. На многих окнах были наличники; во дворах лаяли собаки. Вид сельской глуши, всеобщего запустения и исконно русской язвенной тоски наводил Мару на неприятные, тупые мысли.

Несколько раз дорога виляла по оврагам, выложенным старыми досками. Мимо Мары проехала «Нива», из которой доносился вульгарный и громогласный русский шансон. Впрочем, машина ехала очень медленно, с трудом преодолевая глубокие ямы, из-за чего почти с минуту они двигались с одной скоростью. Мара дважды услышал припев из открытого окна автомобиля, и от этого ему стало совсем грустно. Он даже подумал: «Что я здесь делаю?» Мара уже не казался себе бедным рыцарем, спасителем девушки из высокой башни. Нет, в этом нагромождении деревянных домов он был всего лишь городским тунеядцем, ежиком в тумане, бредущим в страхе по обочине вдоль поваленных заборов, за которыми только теплицы и перекошенные временем, напитанные говном крестьянские нужники.

Итак, Мара спрашивает себя, что он здесь делает. Мара не знает ответа, хотя чувствует, что его поиск любви или по крайней мере желания любви в этом бессмысленном путешествии – всего лишь поиск причины для полного отчаяния, обретя которое он наконец сможет, как будто очистив совесть, пойти под воду. В этом, конечно, есть какая-то женственность, вернее, добровольное принятие своей пассивной роли: трагедия кажется ему сладкой – но только до тех пор, пока он не признается себе в самой возможности этой трагедии. Вот и теперь, затеяв игру, в которую он боится посвятить сам себя, он идет через мелкую реку, и ему хочется думать, будто на дне реки под слоем ила прячется неразорвавшаяся бомба или – вдруг – труп летчика-камикадзе с угрем, копошащимся в пробитом черепе.

На одном из мостиков, на котором хватало места только на одну машину, Маре пришлось прижаться к самому краю деревянного настила, лишенного поручней, чтобы пропустить «Ниву» вперед. Преодолев мост, машина остановилась, и водитель несколько раз ему просигналил. Мара тоже замер, испуганно и нечаянно, по привычке, отрицательно покачал головой. «Нива» постояла еще несколько секунд, потом дернулась и укатила с ревом вперед по уже относительно ровной дороге. Только тогда Мара догадался, что его могли подвезти хотя бы до края деревни, и он пожалел, что отказался ехать. Больше по пути он никого не встретил.

Когда он добрался до большой дороги и вышел к мосту, солнце скрылось за тучей и уже где-то за спиной опять звонили колокола, на этот раз далеко и печально.

Незаметно, без всякого разбега, начался противный дождь со снегом. Мост был длинный и грязный; здесь уже было какое-то движение машин, поэтому Маре приходилось то и дело прижиматься к ограждению. И все же деться было некуда, и его облили этой грязью.

Вскоре после моста Мара свернул с основной дороги на маленькую дорожку, уводящую в лес; у поворота он разглядел неприметный указатель на санаторий: этот знак был покрыт вмятинами от пуль – вероятно, кто-то стрелял по нему из пневматического ружья. Этот искалеченный знак прикончил в нем хорошее настроение. Поднимаясь на холм по подъездной дороге, вилявшей по хвойному лесу, Мара выбился из сил. Наконец он вышел к большим воротам и увидел за ними два пятиэтажных корпуса, похожие на два серых обрубка скалы, поднявшихся из земли. «Странно, – подумал Мара, – но эти дома как будто должны были быть здесь всегда, так они кажутся к месту; словно вокруг них вырос лес, а дорога сама собой вытекла однажды, давно, из ворот вниз, к подножию холма…»

Он замер перед воротами, пытаясь успокоиться. То ли от свежего воздуха, то ли от волнения у Мары закружилась голова.

8/

Встреча

В назначенное время Лиза ждала его приезда у ворот, возле домика для охраны, прямо перед табличкой «Санаторий “Сосны”». Сердце билось в груди часто и громко, как будто она собиралась совершить преступление. Ее осуждали молчание старых сосен и грозный лечебный корпус, нацеливший на нее восемь пустых оконных глазниц (некоторые стекла были матовые и казались особенно пустыми). Сейчас Лиза чутко восприняла обступившее ее со всех сторон молчание: Мара станет первым незнакомцем, которого она впустит к себе, в это место, которое, хотя и вынужденно, уже стало ее вторым домом или, скорее, второй тюрьмой.

Лиза пришла к воротам даже раньше, чем нужно, и теперь слегка волновалась. Этим утром, возможно, ради него она стояла перед зеркалом дольше обычного; возможно, ради него ей захотелось избавиться от своих слабостей: накрасить губы, выбрать что-нибудь не слишком мятое, «поприличнее» – например, черную шерстяную юбку; она даже надела туфли на каблуке… От всего этого ей было неловко. Не слишком ли она перестаралась?

Он не пришел вовремя, и Лизе пришлось его ждать. Она присела на скамейку в главной аллее. Холодный ветер задувал ей под юбку. «Все-таки надо было надеть джинсы», – подумала Лиза. Минуты тянулись, а он все не появлялся. Когда прошло полчаса, она до крови искусала нижнюю губу. А потом прошел почти час… Это ожидание становилось нестерпимо тревожным. Тогда она решила, что надо ему позвонить. Несколько раз она включала экран, но боялась набрать его номер: они ведь ни разу не говорили по телефону! Лиза не могла вспомнить его голоса, когда они обменялись парой фраз во время их первой встречи, на музыкальном фестивале в недостроенном бассейне. Откуда она может знать – вдруг голос у него неприятный?

Внезапно Лиза отчетливо поняла: если они встретятся сейчас, что-то изменится, что-то уйдет. У нее промелькнула мысль: «Может, лучше бы он уже не приехал».

Как раз в этот момент Мара появился на подъездной дороге за воротами. Убегать было поздно. Лиза встала со скамейки и как-то нервно махнула ему рукой. На Маре были болотного цвета пуховик и какая-то дурацкая вязаная шапка. Увидев Лизу, он тут же снял эту шапку – было ясно, что он сам ее стыдится, – и неуклюже затолкал ее в широкий, неестественно отвисший карман. Она поняла, почему у него такие большие карманы: «Он набивал в них камни, когда шел в воду». И он догадался, что она тоже это поняла.

– Я рада, что ты приехал, – сказала Лиза.

– Я тоже рад, – сухо ответил Мара и неловко улыбнулся.

Они пошли по аллее в сторону жилых корпусов в тени неподвижных сосен. Им хотелось так много сказать друг другу, но, оказавшись рядом, они почему-то – возможно, из-за смущения – не могли придумать, как начать разговор.

Чтобы уменьшить вред от этого молчания, Лиза потянулась к нему, она хотела взять Мару под руку, но Мара, не разгадав ее движения, как раз в этот момент отстранился. Он поздно понял свою ошибку, а Лиза, растерявшись на секунду, притворилась, будто по привычке собиралась поправить свои короткие волосы. От этого им обоим стало только хуже, и потом они двигались на некотором расстоянии друг от друга, немного взволнованные из-за досадно упущенной возможности.

Поначалу они даже боялись посмотреть друг на друга и только изредка – для этого им приходилось совершать над собой усилие – осмеливались обменяться робкими взглядами и какими-то натянутыми улыбками. Только спустя некоторое время им удалось хотя бы разглядеть друг друга и признать, что Мара был тем самым Марой, а Лиза была той самой Лизой…

И все-таки каждый из них остался недоволен тем, что в реальности они выглядели иначе, чем сами себе представляли. Так, Лиза внезапно поняла, что Мара, оказывается, очень неуклюжий и рассеянный; к тому же бесформенная заношенная одежда висела на нем мешком, а роста он оказался чуть ниже, чем она запомнила. И то, как Мара все время сутулился и недоверчиво озирался исподлобья, только усиливало это впечатление.

А его в Лизе смутил непривычный наряд. Мара, обычно слишком невнимательный ко всему, что его не касалось, почти сразу решил, что Лиза выглядит странно. Непривычная одежда совсем ей не шла (юбка? каблуки?), это чувствовалось по ее скованным движениям, по нервному покусыванию ярко накрашенных губ, что только подчеркивало ее широкий рот.

Впрочем, ему понравился ее нос с небольшой приятной глазу горбинкой, и, подумав об этой дерзкой горбинке (они долго шли боком друг к другу, из-за чего он мог как следует ее рассмотреть), он решил, что у нее благородный, даже аристократический профиль. Но то, что волновало Мару больше всего, – каким же окажется ее взгляд? – он пока не мог с точностью рассмотреть. Лишь в один краткий миг, когда Лиза подарила ему быструю улыбку, Маре удалось украдкой посмотреть ей в глаза: их цвет показался ему всего лишь темно-карим, даже каким-то тусклым. Он с разочарованием подумал, что не увидел во взгляде Лизы никакой пронзительности, которая, наверно, ему померещилась.

Но на самом деле, пусть и не в глазах друг друга, они оставались всё теми же Марой и Лизой. И если бы кому-то удалось посмотреть на них со стороны (на их неловкие соприкосновения плечами, на их смущенные взгляды), то этот кто-то наверняка бы решил (потому что это так легко – выносить приговор незнакомым людям): эти двое подходят друг другу.

– Я живу вон там, – тихо сказала Лиза, указывая на один из высотных корпусов, – а здесь у нас столовая.

Мара смущенно кивнул. Ему тоже захотелось что-то сказать, но все слова как будто вылетели из головы. Спустя несколько секунд он ухватился за первую промелькнувшую мысль.

– Я привез вино, – тихо сказал он.

Лиза, услышав только последнее слово, улыбнулась и покачала головой:

– Я бы тоже сейчас выпила вина. Нет, вина здесь даже не купишь. Иногда я прошу санитарок привезти что-нибудь из деревни, но это большая проблема.

Мара кивнул и выдавил глупую улыбку. Все выходило как-то неправильно. Он собирался все ей объяснить, но в конце аллеи Лиза вдруг сощурилась и ускорила шаг: ей хотелось поскорее проскочить площадь перед парковкой – самый открытый отрезок пути. Меньше всего ей хотелось сейчас случайно столкнуться с Молоховым.

– Прогуляемся, если ты не против? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Конечно, если ты не замерзла…

С минуту или больше они шли молча. Когда они вышли из аллеи на узкую тропинку, Мара дотронулся до ее плеча и приоткрыл свою потертую сумку, показав содержимое Лизе.

– Ты писала, что любишь красное полусухое, да?

– Ты привез выпить? – Она взволнованно улыбнулась. – Отлично! Будет чем согреться. Только не пали его, пока не придем ко мне в номер.

«К ней. В номер», – подумал Мара.

Вскоре они вышли к мосту над оврагом, через который вела дорожка к дальнему хозяйственному корпусу. Эту дорожку почти не чистили, поэтому по ней не гуляли старики. Лиза вела Мару почти бессознательно, думая о том, чем бы развлечь его потом. А Мара все время смотрел под ноги и даже не пытался заговорить первым. Только на середине моста он остановился, подошел к сырой холодной оградке и положил на нее локти. Лиза заметила, что Мару тоже что-то беспокоит. Она остановилась и тихонько подошла к нему.

На дне оврага в пяти метрах под ними лежал мокрый снег. Они простояли так несколько минут, и Лиза стала переминаться с ноги на ногу и похлопывать себя по бокам, чтобы не замерзнуть; а Мара, на рукавах которого появились большие пятна от сырой оградки, казалось, будто не замечал холода.

Лиза подумала, что Мара, может быть, из-за чего-то на нее обижен. Она положила руки на плечи Мары и сказала:

– Правда хорошо, что ты приехал.

– Да, – кивнул Мара. – А тут, кажется, совсем не так плохо, как я представлял.

– Пожалуй что так. – Она улыбнулась. – Но здесь бывает очень одиноко, особенно по вечерам.

Он улыбнулся ей в ответ.

Что-то между ними оттаяло. Он немного успокоился.

– А тут у нас живописные руины, – сказала Лиза. – Жаль, их не увидишь в рекламном буклете.

Она указала на хозяйственные постройки в лесу. В окне одного из домиков горел свет, и тогда Лиза подумала, что там, наверно, заперся ее лечащий врач. «Может, у него как раз выходной». Если так, то это была хорошая новость: она означала, что Молохов уже не выйдет до поздней ночи.

Они пошли дальше, и Мара взял Лизу за руку. Его рука была теплой, а кончики длинных пальцев – холодными. «Как хорошо», – подумала Лиза.

Она решила, что они дойдут до дальней ограды, а обратно вернутся коротким путем. У нее уже промокли ноги, но поворачивать назад сразу ей не хотелось, чтобы не обидеть Мару.

– Оставаться надолго одной мне не тяжело, но иногда хочется с кем-то поговорить, – тихо сказала Лиза. – Не с кем попало, конечно, а с кем-то, кто тебя поймет.

Мара кивнул. Они немного помолчали. Вокруг них кружился легкий снег. Впереди замаячили высокий забор и приоткрытая калитка, над которой была приколочена проржавевшая табличка. Мара прочитал: «Курение во внутреннем периметре и по внешнему периметру строго запрещено! Администрация».

Вскоре они замедлили шаг. Лиза откашлялась и заговорила снова дрожащим от холода голосом:

– Представляешь, этой ночью мне снились осьминоги на дне Москвы-реки. Никак не могу забыть, как ты о них писал. А утром я подумала, что, может быть, это не так уж и странно. Я имею в виду жизнь осьминогов. Ведь нам, людям, неправильно судить, что для осьминогов хорошо, а что плохо. Вот мы, например, знаем, что большинство найденных осьминогов предпочитают жить на глубине моря, скажем, где-нибудь у берегов Коста-Рики или даже в холодных водах Арктики, но ведь это совсем не значит, что все осьминоги хотят откладывать яйца, выращивать потомство и до смерти ползать туда-сюда по дну, ворочая своими присосками. Все осьминоги любят одиночество, но, может, есть какой-нибудь особый, неизученный вид осьминогов, представители которого предпочитают жить в полной изоляции в неуютной пресной воде и ни от чего не зависеть. Среди других полноценных осьминогов их даже могут считать сумасшедшими, но им самим все равно, что о них думают. Их, этих осьминожьих изгоев, осталось совсем мало, и они не хотят попадаться никому на глаза, поэтому их никто и не видел. А что ты думаешь, Мара?..

В этот момент он притянул Лизу к себе и поцеловал ее в губы. Он знал, что не сдержится, что все испортит. И он не сдержался, вернее, это произошло как будто независимо от него самого. А она застыла на месте и закрыла глаза.

Снежинки таяли на ее плечах. В ее покрасневших мочках ушей блестели маленькие шарики сережек. Он подумал, что она, наверно, давно их не надевала. А сегодня надела ради него.

Потом Лиза открыла глаза и улыбнулась. В уголке ее глаза застыла слеза – наверно, из-за легкого, но холодного ветра, настигшего их у моста.

– Что тебе снится одинокими ночами, Мара Агафонов? – прошептала она.

Он выдохнул с облегчением.

– Даже не знаю. Мне обычно снится какая-нибудь чушь вроде того, что я ем бутерброд с курицей.

– Это тоже неплохо. А потом просыпаешься голодным?

– Обычно утром я сразу забываю, что мне снилось. Но вот к вечеру мне иногда кажется, что я уже поел, и тогда вспоминаю про этот ненастоящий бутерброд. Вообще-то я давно не ем мясо и поэтому пытаюсь понять, снилась ли мне соевая курица или все-таки настоящая, но этого уже не узнать, потому что во сне я никогда не делаю этот бутерброд, а только ем…

Она привстала на цыпочки и, коснувшись его щекой, поцеловала в уголок рта.

– Так ты, оказывается, тоже часто заморачиваешься на своих снах? – Лиза засмеялась и положила голову Маре на плечо. – Я-то думала, что я одна такая. А теперь знаю, что не одна… После того что ты написал, я почитала кое-что об осьминогах. Представляешь, им тоже снятся сны! Интересно, что может сниться осьминогу на дне Москвы-реки? Вдруг каждую ночь он видит один и тот же сон: будто он одинокий человек и все время сидит дома. А когда просыпается, каждый раз думает: «Какая глупость!»

Мара обнял ее и сказал:

– А что, если все еще хуже? Что, если из-за трех осьминожьих сердец ему снится сразу три сна: в одном из них он человек, в другом – осьминог, откладывающий яйца на дне у берегов Коста-Рики, а в третьем он просто ест бутерброд с курицей?

– Очень может быть, – кивнула Лиза. – А если этот осьминог к тому же буддист, то после смерти он перевоплощается сразу в три новых сущности. Например, в Мару, в Лизу и еще в какого-нибудь соевого цыпленка…

~ ~ ~

К жилым корпусам они возвращались окружной дорожкой, на которой можно было столкнуться с санитарками или с другими пациентами, совершавшими утренний моцион. Но теперь они шли, взявшись за руки, и Лиза уже не боялась, что кто-нибудь может увидеть их вместе. Давно она не чувствовала себя так удивительно спокойно.

– Ты, наверно, проголодался, – сказала Лиза, когда они подходили к ступеням бетонного пятиэтажного здания. – Оставим твои вещи у меня в номере и пойдем на обед. Думаю, проблем возникнуть не должно – старички, наверно, уже поели, но что-то должно было остаться и для нас. Соевую курицу, конечно, не обещаю.

Она улыбнулась и, прищурившись, посмотрела Маре в глаза, вытянув тонкую шею из ворота куртки. В тени старых сосен, скрывших своими верхушками солнце, этот взгляд снова показался ему черным, как в день их первой встречи.

Они поднялись по стертым ступеням и вошли в просторный холл. Над стойкой регистрации беззвучно мелькали кадры на стареньком выпуклом телевизоре.

– Подожди минутку, – сказала Лиза.

Она оставила его у дивана при входе, а сама подбежала к ресепшну и стала что-то объяснять женщине за стойкой. Та оторвалась от журнала и с интересом уставилась через плечо девушки прямо на Мару, комментируя речь Лизы редкими короткими кивками.

Мара присел на диван и обвел взглядом холл: здесь было пусто, только одинокий худой мальчик лет десяти в дальнем углу самозабвенно играл на смартфоне. На Мару он не обращал ни малейшего внимания. Его голова постоянно тряслась в вечном припадке мышечной дистонии, а к ручке кресла, на котором он сидел, были прислонены его костыли, облепленные наклейками с динозаврами.

Мара обратил взгляд к телевизору. Он был подключен к DVD-плееру. С первых секунд Мара догадался, что крутили мозгопромывающую программу с какого-нибудь допотопного диска. Он успел прочитать несколько строчек субтитров под неприятно яркими кадрами пропаганды добровольной эвтаназии: «…Но в конце девяностых благодаря проекту мэра в Москве открылись уже несколько подводных кладбищ – на облагороженных водных пространствах, на территориях парков и в очищенных реках в пешей доступности от благоустроенных жилых районов. Программа социальных льгот для пенсионеров, а также для малоимущих и многодетных семей позволила гражданам…»

«…законно уходить под воду», – закончил про себя Мара. Он не успел узнать, какие же именно льготы уготованы семьям добровольных самоубийц, освобождающих государство от перерасхода бюджета. Впрочем, его это не сильно интересовало. Как раз к нему подошла Лиза, загородив телевизор своим хрупким, но вовсе не прозрачным тельцем.

– Пойдем, – сказала она. По выражению ее лица он догадался, что ей удалось успешно уболтать женщину на ресепшне.

Они зашли в лифт, и Лиза нажала на кнопку нужного этажа. В лифте они молчали. Когда двери открылись, девушка повела Мару по длинному коридору, в центре которого находилась комната отдыха. Проходя через нее, Лиза замедлила шаг и нервно сжала между пальцев ключи от номера. На мгновение она задержалась перед полукругом старых продавленных кресел и посмотрела в сторону окон, выходивших во двор. На этот раз в комнате было пусто – старик, бессменно встречавший ее своей морщинистой лысиной, исчез вместе с креслом-каталкой. Его силуэт испарился, и теперь Лизе показалось, будто ее этаж лишился своего верного стража – или, скорее, ключевого предмета, «задававшего тон всей комнате», как сказал бы мистер Лебовски; предмета, который ни в коем случае нельзя было отсюда убирать. «Его могли увезти на осмотр… или ему нездоровится, и завтрак принесли ему в комнату», – с грустью подумала Лиза. Но в глубине души она боялась, что старик уже никогда не вернется на свое законное место перед окном.

Мара, заметив беспокойство Лизы, тоже вгляделся в пустое пространство, но не увидел ничего, кроме потемневшего уголка на ковре и двух едва различимых продавленных полос на паркете.

Потом вслед за Лизой Мара проследовал в дальний конец коридора. По-домашнему легко и уверенно Лиза открыла заедавшую дверь номера и пропустила Мару внутрь. Едва перешагнув порог – еще прежде чем воспринять очертания комнаты, – он увидел на столе фотографию с черным уголком. Эта фотография стояла в бледном луче солнца, но все-таки казалась мрачной и таинственной, как артефакт из прошлого. Рамка была повернута на две трети в сторону одной из кроватей. Мара подумал, что на той кровати, должно быть, Лиза и проводит одинокие ночи.

– Ну вот, ты пока располагайся, а я пойду переоденусь, – сказала Лиза. – Я умудрилась промочить ноги.

Она взяла сменные вещи из шкафа: футболку, носки и свитер – и ушла в ванную.

Оставшись наедине с изображением Лизиного мертвого брата, Мара какое-то время простоял перед ним в нерешительности, как перед священным образом. Он осторожно коснулся пальцами стола, как будто боялся, что пол может уйти у него из-под ног. Со стола на Мару снизу вверх немигающим и умным взглядом взирал незнакомый мальчик; его брови были низко опущены и чуть сдвинуты вместе, губы плотно сжаты, а в голубых глазах с поволокой явно читалась сосредоточенность, обычно не свойственная детям, и даже какая-то чуть уловимая печаль.

В ванной комнате зажурчала вода. Должно быть, Лиза решила принять душ. Под прикрытием шума Мара осмелился отойти от стола, скинуть на пол рюкзак и присесть на тоскливо скрипнувшую Лизину кровать. С минуту он просидел неподвижно, сложив ладони на коленях и наблюдая за большой черной вороной на столбе за окном. Как ни пытался он отвлечь себя от мысли, что в этот самый момент сидит на Лизиной кровати, ему это не удалось. И он подумал: «Кровать очень узкая, а к тому же сильно скрипит…»

Чтобы отвлечься, Мара достал из рюкзака пакет дешевого вина и поставил его на край стола.

Вскоре Лиза вышла из ванной – в прилипшей к телу футболке и со свитером в руках. Пока она через голову надевала свитер, Мара отвел взгляд, но все же успел заметить, как красиво блеснула влажная кожа на ее оголенных руках и какая гладкость и нежность царила в ямочке ее правой подмышки.

– Ну, я готова. – Натянув свитер, Лиза улыбнулась и легко положила руку Маре на плечо. – Пошли поедим?

На ее затылке прекрасно топорщились короткие черные волосы, пробужденные статическим электричеством.

– Пошли, – согласился Мара.

Но с кровати он поднялся не сразу. Ему потребовалось время, чтобы спало нервное возбуждение и опустился предательский холмик на его джинсах. Лиза надела потрепанную куртку, которая, как отметил Мара, невероятно ей шла, взяла Мару за руку и повела за собой. Мимо стола и рамки с черным уголком.

9/

Секция плавания

Когда они вышли во двор, уже начинало темнеть и заметно похолодало. На дорожке, которая совсем недавно казалась Маре такой пустынной, теперь встречались люди – в основном пенсионеры. Некоторых из особенно немощных стариков и старух к жилым корпусам провожали санитарки. Плотные женщины, обернутые в бесформенные белые халаты, вели пациентов под руку, бросая на Мару и Лизу любопытные взгляды.

А Мара иногда поглядывал на Лизу, все еще сжимавшую его ладонь. Казалось, что ее уже не смущает чужое внимание. Во всяком случае, ей удавалось сохранять невозмутимый вид. А ему было хоть и немного некомфортно от этих взглядов, но приятно, что Лиза его не стыдится и, кажется, не намерена прятать в номере или скрывать того, что между ними что-то есть.

«А действительно, что же между нами есть?» – думал Мара с приятной меланхолией.

Лиза же думала о том, какие у него длинные пальцы – в точности такие, как она себе представляла, – и, перебирая их, наслаждалась редким для нее моментом человеческой близости.

В эти минуты сердца у них обоих бились спокойно и легко. Нежность разливалась по телу Мары, заполняя темные уголки его души, когда он поднимал глаза на Лизу. Особенно хорошо было смотреть на нее теперь, когда она переоделась в эту потрепанную теплую куртку. Но все же и сейчас к прекрасному чувству тепла, перетекавшего между Лизой и Марой сквозь сцепленные пальцы, примешивалось какое-то холодное беспокойство, едва уловимое, но такое знакомое им обоим. Одиночество, на время отступившее, заснувшее и притаившееся в их сердцах, как осколки льда, которые так просто не растопить и не извлечь без боли.

Как Лиза и говорила, в столовой было пусто: обеденное время прошло, и женщины в фартуках уже вовсю убирали столы и шумели посудой в недрах кухни.

– Будем надеяться, что столовые девы не оставят нас голодными, – сказала Лиза с беспокойной улыбкой.

– Столовые девы? – переспросил Мара.

– Так их звали пациенты туберкулезного санатория в «Волшебной горе», – объяснила Лиза. – А я так зову их про себя. Вслух, конечно, никогда не звала. Только сейчас тебе по секрету сказала.

– Значит, теперь и для меня они стали столовыми девами.

Лиза приложила к губам палец со стершимся лаком и прошептала:

– Только тс-с-с. Теперь это наш общий секрет.

Мара медленно – как мог по-заговорщически – кивнул и сощурил глаза. Лиза, казалось, его движения не заметила – или не смогла увидеть.

Они присели за столик в углу просторного зала друг напротив друга. Место за этим столиком было записано за Лизой. Она сказала, что, будь ее воля, она бы расположилась на противоположной стороне, за колоннами подальше от кухни, но, как Мара догадался, занимать чужие места пациентам не позволялось.

– Все дело в диете, которую для каждого пациента персонально выбирает лечащий врач, – сказала Лиза. – У кого-то может быть аллергия, а многие, как ты сам, наверно, заметил, вообще не способны переваривать жесткую пищу. Вот их и ссылают подальше от остальных, чтобы ничего не перепутать, а может, чтобы обреченные не отбивали своим болезненным видом аппетит у тех, кто еще планирует прожить годик-другой.

Мара кивнул. Он подумал, как сильно отличается его мир от мира, в котором живет эта девушка.

– Но я могу есть почти все, – поспешила его успокоить Лиза, – поэтому меня и посадили в общей зоне. Хотя по вкусу тут все равно рыбу от мяса не отличишь. Столовые девы даже рис варят до тех пор, пока он не превратится в кашу.

Она снова улыбнулась, на этот раз как-то очень грустно. Мара не переставал удивляться разнообразию ее улыбок. «Смог бы я поймать хотя бы одну своим карандашом?» – спросил он себя и не нашел ответа; но твердо решил попытаться нарисовать ее – хотя бы из вызова своим способностям.

– Первое время я поверить не могла, что можно так портить еду, – продолжала Лиза, – но спустя месяц почти привыкла и стала хотя бы из вежливости принимать по чуть-чуть всего, что мне приносят, – как лекарства.

– По тебе не скажешь, что ты вообще хоть что-нибудь ешь, – сказал Мара, с беспокойством взглянув на ее худые запястья (и про себя с удивлением заметил, что это беспокойство искреннее).

Как ни странно, она приняла его слова за комплимент. Во всяком случае, дождавшись, когда мимо их стола пройдет уборщица зала, Лиза неожиданно приподнялась со стула и поцеловала его в висок. Она едва коснулась его губами и тут же опустилась обратно. Но Мара покраснел и опустил глаза. До нее никто еще не целовал его в висок. Разве что мать – в детстве, то есть очень давно, когда они еще не были врагами, делящими скромную территорию однокомнатной квартиры… В одном он был уверен: у Лизы получилось сделать это так же естественно и нежно. Но ее поцелуй, хотя ничего ему и не обещал, все-таки был намного интимнее.

Несколько долгих минут они просидели в молчании, ожидая, что к ним подойдут. Тишину заполнял ломаный ритм громыхавших где-то тарелок, как причудливое барабанное соло чересчур увлекшегося импровизацией уличного джазового музыканта.

Все это время Лиза была как на иголках. Она, сощурившись, искала по сторонам кого-нибудь из подавальщиц, как будто высматривала их с середины озера, скрытого туманом. Иногда, когда она поворачивалась к Маре, он ловил ее взгляд – бездонный и пустой, как будто проходивший сквозь него. Ему было больно думать, что этот подслеповатый взгляд как бы скользит по очертаниям движущихся силуэтов у него за спиной, не касаясь его самого. «Она действительно очень плохо видит, – с грустью думал Мара. – Если бы я мог чем-то ей помочь…»

Наконец к ним все же изволила подойти пожилая столовая дева, тощая и грозная, словно мстительный призрак. И тут же выяснилось, что Мару кормить бесплатно ни за что не станут, потому что он не был пациентом санатория и «вообще говоря, молодой человек, вы заняли чужое место»; спорить с этой женщиной было бессмысленно – даже Лизу обслужили с явным недовольством. Ей подали то, что осталось после обеда: холодную рыбу с гречкой, щавелевый суп с морковью и картошкой и чашку черного кофе. Тарелку с супом Лиза с нескрываемой усмешкой сразу подвинула к Маре.

– Как видишь, вегетарианское меню тут небогатое. Но ты сам попробуй.

– Спасибо, это ничего, – сказал Мара. – Уверен, это не намного хуже того, что я готовлю дома.

Но вскоре он убедился, что был неправ. Глотать холодный суп оказалось не так-то просто. Вязкая безвкусная жидкость просто отказывалась стекать в желудок. Ему приходилось вливать ее насильно маленькими ложками.

В зале они остались вдвоем, не считая персонала, занятого своими делами. Уже задернули шторы, но верхний свет тем не менее не включили. Уборщица угрюмо натирала пол и дважды попросила их поднять ноги. Когда она ушла в дальний конец столовой, Мара нервно откашлялся и сказал то, что давно уже вертелось у него на языке:

– Даже не знаю, как ты здесь живешь.

– Говорят, тут красиво и свежий воздух… – Лиза повела плечами. – Но для меня это скорее пещера, и я тут самый опытный пещерный жук. Иногда, конечно, хочется все бросить и уехать, но очень страшно. Страшно выходить на поверхность. Ты, наверно, подумаешь, что я глупая…

– Я так не думаю.

– Глупая трусиха.

Мара покачал головой.

– Это неправда. Но все-таки… когда ты собираешься уезжать?

– Не знаю. – Лиза положила вилку на край тарелки и задумалась. – А какое сегодня число?

Этот вопрос застал Мару врасплох. Он закрыл глаза и стал считать, загибая пальцы. Лиза засмеялась. Она отодвинула тарелку с рыбой, к которой едва притронулась, и глотнула холодного кофе.

– Подожди, не смейся. Я писал тебе вчера, было шестнадцатое ноября. Значит, сейчас семнадцатое… Ну почему ты смеешься?

– Нет, ничего, – ответила Лиза с улыбкой. – Просто мы с тобой так похожи.

Грохот тарелок со стороны кухни наконец-то смолк, и зал погрузился в мертвую тишину. Где-то далеко за опущенными занавесками каркали вороны. Лиза и Мара по очереди отпивали холодного кофе из единственной чашки с маленьким сколом на ободке. Теперь пустота полностью поглотила их. Они были вдвоем в целом мире.

– Наверно, я вернусь домой в конце месяца, – тихо сказала Лиза, – если родители не оплатят проживание за декабрь. Мне бы и самой не хотелось провести здесь еще и зиму.

Она помолчала, вглядываясь в темную муть на дне чашки.

– Знаешь, Мара, сколько живу тут, а ни разу так и не спустилась в деревню, к реке, – проговорила она еще тише, почти шепотом. – Вообще-то это не запрещено – нужно только попросить разрешения у лечащего врача. А я вот ни разу не просила. Наверно, я боюсь воды, боюсь, что она позовет меня к себе… Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Мара.

– Только ты меня и понимаешь. – Лиза тяжело вздохнула. – Потому что знаешь, каково это, когда…

Она медленно провела пальцем по краю чашки и, нащупав скол, нежно постучала по нему ногтем. Мара молчал. Он ждал, что она закончит предложение. Но Лиза только качнула головой.

– И все-таки до весны здесь оставаться нельзя. Нельзя впадать в спячку, я и сама это знаю. Потому что весна здесь – это кошмар.

– Почему? – спросил Мара больше из любопытства.

В сгустившемся вокруг них полумраке она подняла на него глаза – черные, испуганные.

– А слышал ты когда-нибудь о секции плавания, Мара?

Он покачал головой.

– А я вот слышала – от санитарок. Здесь нечем заняться, поэтому я иногда подслушиваю, что говорят люди. Ты не подумай, не то чтобы я это специально… Они говорят – в курилках и только шепотом, – что поздняя осень и зима – это сезон самоубийц. Летом мало кто идет в воду, а вот осенью и зимой – совсем другое дело. Иногда в нашей реке топятся местные, но чаще – приезжие, пациенты и отдыхающие…

Она перевела дух, словно хотела набрать в легкие побольше воздуха.

– Дело в том, что далеко не у всех получается исчезнуть навсегда. Многие потом возвращаются. Весной, с первыми потеплениями, когда сходит лед и температура воды в реке начинает подниматься, тела неудачливых осенних и зимних утопленников по каким-то причинам избавляются от груза и всплывают на поверхность. Иногда, особенно теплой весной, всплывают сразу несколько, а то и с дюжину трупов. А тут, знаешь, не Москва и не Питер, следят за этим делом плохо: волонтеров мало, все трупы сразу не переловишь. Вот они и плывут себе по течению – днями, а то и целыми неделями, – до того как их поймают и похоронят на подводном кладбище. Работники санатория то ли в шутку, то ли всерьез прозвали этот трупный заплыв секцией плавания. Может, боятся паники среди пациентов, потому и шифруются. От этого ведь зависит их зарплата, а весной у них и так не сезон…

Лиза отпила холодного кофе. Ее пальцы дрожали.

– Хотя для кого-то весенняя секция плавания – это праздник. Например, для местных мальчишек. Я слышала, есть у них такая игра – считать всплывших утопленников. Вроде наш, русский trainspotting… – Лиза попыталась улыбнуться, но у нее это не получилось, и уголки губ нервно дрогнули.

Она резко замолчала и взглянула на Мару. Ему показалось, что ее глаза покраснели от слез.

– Мне очень бы не хотелось оставаться тут до весны, Мара. Все это не кажется мне забавным. Я этого просто не выдержу.

Она снова опустила глаза и потерла веки большим и средним пальцами. Мара пожалел о своем вопросе. Он вдруг вспомнил о тех нередких весенних случаях, когда «Мосводоканал» вылавливал из зловонных подземных коллекторов и канализационных труб тела самоубийц. Его передернуло от отвращения. Если бы он только мог, он бы заслонил Лизу от чего-то большого и страшного, идущего за ней по пятам. Но, к собственному ужасу, он не знал даже, что нужно сейчас сказать, чтобы ее успокоить.

– Ты могла бы уехать сегодня со мной, – сказал Мара после паузы.

Лиза покачала головой и опустила глаза.

– Нет, пока не могу. Мне еще нужно кое в чем разобраться. В том, что было… и в себе самой. – Она немного помолчала. – Лучше ты оставайся со мной. На ночь или на пару дней. То есть, я имею в виду, номер оплачен, и ты бы мог занять вторую кровать.

– Я правда тебе не помешаю? – тихо спросил Мара.

– Совсем не помешаешь. – Она несколько раз моргнула, продолжая рассеянно смотреть на блюдце. – Если ты сам, конечно, захочешь остаться.

У Мары застучало в висках. Он увидел, как Лиза напряженно сжала пальцы на чашке с остатками кофе. И от этого сухой комок подступил к его горлу.

– Тогда я останусь, – сказал Мара. – Конечно, останусь.

~ ~ ~

Лиза не доела свою порцию – бóльшая часть осталась на тарелке. Она показала на остатки рыбы и спросила:

– Будешь доедать?

Мара отказался. Он ведь не ел рыбу, да и в детстве ее не особенно любил. Она чуть заметно кивнула и завернула еду в салфетку.

Когда они вышли во двор, Лиза остановилась у последней ступеньки лестницы и огляделась по сторонам. Банды котов нигде не было видно, так что она решила, что их уже покормили и они попрятались или разбрелись по своим кошачьим делам. Тогда Лиза обошла лестницу и медленно приблизилась по газону почти к самой стене здания. Мара с интересом наблюдал за девушкой, пока застегивал куртку. Она присела на корточки, и почти сразу откуда-то из-под лестницы донеслось тихое мурчание.

– Ну не бойся, выходи, – прошептала Лиза с нежностью, от которой у Мары приятно кольнуло в груди.

На ее зов вышел маленький худой котенок – Мара подумал, что ему от силы месяц-полтора. Недоверчиво обнюхав салфетку, котенок принялся есть рыбу, смешно причавкивая от удовольствия и иногда с опаской посматривая на Лизу. Мара осторожно подошел к ним и присел на корточки, хрустнув коленками. Он хотел погладить котенка по голове, но тот мгновенно юркнул в квадратное вентиляционное отверстие в фундаменте, и где-то в глубине загорелась пара больших неморгающих глаз.

– Смотри, что ты наделал, – сказала Лиза; правда, сказала без всякого осуждения.

Мара пожал плечами.

Лиза подвинула салфетку с едой поближе к отверстию под лестницей, медленно поднялась и отступила на несколько шагов.

– Пойдем. Там живет его мама, и он ее охраняет. Она давно уже не выходит, наверно, приболела, – сказала Лиза.

Мара не мог не заметить, что после их разговора в столовой она боялась поднять на него глаза. От этого ему было особенно неловко. Он почему-то чувствовал себя виноватым, и это чувство ему не нравилось.

Они снова пошли по выложенной разбитой плиткой дорожке через внутренний двор. Теперь Лиза не взяла Мару за руку, хотя он специально не стал надевать перчатки. Казалось, что она не обратила на него внимания, словно забыла, что была сейчас не одна. Она спрятала ладони в карманах куртки и опустила голову, уткнувшись носом в уголок не до конца застегнутого ворота. Вид у нее был задумчивый, даже отрешенный, и Мара решил, что сейчас, пожалуй, не стоит ее трогать.

Возможно, оба они думали об одном и том же – о секции плавания, о больной кошке, о призраках прошлого, не отпускавших их обоих. В общем, о смерти, которая идет по их следам.

Он представляет себя участником весеннего подсчета трупов. Он прикрывает глаза и видит, как разбившиеся летчики-камикадзе поднимают со дна свои боевые машины и устремляются к красному солнцу… Мара пытается отбросить навязчивые мысли и вернуться в реальность, но не может понять одного: почему, стоит ему только почувствовать легкое дуновение жизни, порадоваться прикосновению девушки, как жизнь обязательно напоминает ему о мрачной действительности, пытается утащить его под воду? Или это всего лишь вопрос восприятия?

Он вырос слабовольным, тихим и растерянным перед миром – это правда. Но правда и то, что он, как и его ровесники, рос на руинах, доставшихся детям девяностых в наследство от умирающего века. Так какая же память ему завещана? Мара помнит, как лет в пять он прыгал с другими мальчишками с бетонных плит на заваленную строительным мусором землю. Он полюбил цветы на пустырях – дикие и хворые. Он гулял по этим пустырям и забросам, закапывал клады за гаражами, где валялись использованные шприцы и презервативы. Он видел, как у машин в его дворе выбиваются стекла и исчезают магнитолы. Он видел, как бывшая учительница русского языка и литературы работала в мясной лавке на рынке и рубила свиные туши, чтобы не умереть с голоду. Лет в шесть-семь у него была коллекция закопченных чайных ложек, которые он собирал в подъездах, во дворах и у железнодорожного переезда; но однажды мать нашла его коллекцию, выбросила в мусор и потом крепко его поколотила. О словах «водка» и «героин» он узнал раньше, чем закончил первый класс. Примерно тогда же он научился замыкаться в себе. Он навсегда запомнит продленки, которые привык переживать в дальнем углу класса, и приставку у приятеля со двора, за которой они могли сидеть часами… Нет, сначала, кажется, был пластилин в картонных коробках, из которого он лепил фантастических зверей, покрытых панцирями и иголками; черный брусок всегда заканчивался в первую очередь. Потом были карандаши и краски. Ему нравилось рисовать рыцарей и чудовищ: рыцари красные, чудовища черные. Дальше он узнал, что такое русский и западный рок. Первая кассета Linkin Park – впервые он услышал их дебютный альбом в кассетном плеере у одноклассника во время школьной экскурсии. Это было невероятное звучание, от которого земля сразу ушла у него из-под ног: агрессивные риффы и депрессивные строчки тайфуном пронеслись по его внутренним водам, сбивая все маяки. Когда у него появился собственный плеер, он первым делом купил эту кассету. Потом был дисковый плеер: «Король и Шут», Limp Bizkit, Gorillaz… Первый поцелуй с девочкой из параллели – у исписанной ругательствами бетонной стены. Цветы на пустырях, вонючие лифты забросов, бабушка уходит в воду, депрессивная музыка, первый потертый диск с игрой Diablo, пьяный президент в телевизоре, ломбарды, у дверей которых он ждал мать; пустота, бессилие и отрешенность – вот его детство и ранняя юность… Некоторые из его бетонного поколения не сломались. Но Мара не был одним из тех, он был другим. Во взрослую жизнь он поднялся со дна чуть живым трупом, безразличным ко всему, с легкими, наполненными мутной водой, и… глубоко несчастным. И до сих пор он по привычке плывет по течению, и ему кажется, он знает куда: на подводное кладбище, чтобы наконец обрести покой рядом с матерью.

Лиза тоже чувствует, как по ней растекается печаль. Она сама виновата в том, что испортила им обоим настроение. «Зачем?» – спрашивает она себя; и все-таки каждый раз, когда она делится с ним, ей становится чуть легче, словно ее страх перетекает в Мару по закону сообщающихся сосудов. Их боль растворена в воде, и они разделены этой невидимой рекой, заполненной спрутами прошлого и грядущего. С противоположных берегов они пытаются дотянуться друг до друга. «Нужно тянуться сильнее, – думает Лиза, – тянуться изо всех сил, иначе мы оба утонем».

В конце двора Лиза вдруг свернула на крайнюю тропинку в аллее, где деревья росли заметно реже, и повела Мару к беседке, маячившей на фоне лечебного корпуса. Он не стал возражать, хотя ему хотелось сразу вернуться в номер: небо, обложенное тучами, не предвещало ничего хорошего.

Когда они зашли под навес, мокрый снег уже сыпал сильнее. Они молча стояли на деревянном настиле, наблюдая, как вокруг танцуют крупные тяжелые хлопья. В аллее было пусто: пациенты, вероятно, уже грелись в своих номерах или разошлись по процедурам. Только на парковке, в нескольких десятках метров от них, какая-то женщина долго копалась в багажнике, укладывая белую медицинскую форму, а потом села за руль и начала медленно разворачиваться на шуршащем гравии. Мара следил за машиной краем глаза. Вскоре она выехала на дорогу и скрылась из виду. Потом все стихло.

Прошло несколько минут, как Маре показалось, когда, откашлявшись, он робко сказал:

– Я помню ту фотографию, что ты прислала…

Лиза резко повернулась к нему, и Мара тут же замолчал. По щекам ее текли слезы. Он не знал, что произошло; может быть, он сказал что-то не то?

– Обними меня, – прошептала она.

Мара не стал ни о чем спрашивать. Он положил руки ей на плечи и неловко притянул ее к себе. Она дрожала всем телом, и даже сквозь куртку он чувствовал, как она трется носом – своим замечательным носом с небольшой горбинкой – о его правую ключицу.

– Ты не уедешь, Мара?

– Не уеду, я же сказал…

– Не оставляй меня одну хотя бы сегодня.

Он коснулся носом ее волос и тут же почувствовал запах фруктового шампуня и, кажется, никаких духов.

– Не оставлю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она подняла руки и сцепила их у него за спиной. Мара прижал ее еще ближе к себе, словно хотел стать с ней одним целым, и коснулся подбородком холодного кончика ее левого уха. Несколько минут они стояли неподвижно, и он, боясь пошевелиться, вглядывался через ее плечо в снегопад, засыпавший дорожку.

Но и прижавшись друг другу так близко, они оба не переставали ощущать тонкую пленку, натянувшуюся между их телами. Они были одинокими людьми, и, даже если бы их жизни сложились иначе, им бы потребовалось немало времени, чтобы преодолеть природную замкнутость и полностью открыться друг другу.

Сейчас, стоя в непривычной, почти мертвой тишине всеобщего послеобеденного сна, Мара думал о том, способен ли один человек по-настоящему понять другого. Снег безмолвно опускался на дорожку и тут же таял. Мара задержал дыхание, закрыл глаза и почувствовал быстрое биение Лизиного сердца. Но он, конечно, никогда бы не смог прочитать ее мысли, не смог бы взглянуть на мир ее глазами, влезть ей под кожу. Самые искренние слова не способны добраться до чужого сердца, не потеряв чего-то важного по пути. Простая истина, которая в какой-то момент стала казаться человечеству, несущемуся к звездным далям, слишком пошлой. Но выход до сих пор один: остается полагаться только на прикосновение – самое честное и прекрасное из всего, чем люди могут поделиться (хотя даже его так часто не хватает, чтобы спастись из водоворота бессмысленного существования, в котором мы с рождения до смерти вынуждены вертеться одинокими и беспомощными частицами звездной пыли).

Лиза отстранилась и с какой-то вымученной улыбкой подняла на него глаза.

– Щекотно, – сказала она и провела тонким пальцем по его подбородку.

Ее легкое прикосновение отдалось электрическим зарядом внизу его живота.

– Я сегодня не брился, – смущенно сказал он и, задумавшись, добавил: – И вчера, кажется, тоже.

Она уткнулась лбом ему в грудь. Но тут же снова высвободилась из его объятий и покачала головой.

– Не понимаю, как человек вроде тебя вообще может заботиться о коте, – сказала она с усмешкой, в которой было больше грусти, чем прямого упрека.

– Точно, я и забыл, – ответил он с глупой улыбкой. – Позвоню подруге, пусть приедет и покормит его.

– Не знала, что у тебя есть подруга.

– Не то чтобы подруга… – сказал он, замявшись. – Ну, это долгая история.

– Понятно. – Она помолчала. – У нас с тобой коротких историй не бывает, да?

Мара не знал, что ответить. Он опустил глаза и увидел, что у нее дрожат коленки. В обтягивающих джинсах ее тонкие ноги, выраставшие из нелепо большой зимней куртки, были похожи на карандаши или засохшие кисти в стакане.

– Значит, тебе будет что рассказать вечером, – проговорила она, как будто немного повеселев. – Пойдем домой? Я замерзла.

– В номер? – переспросил Мара.

– В номер. А я как сказала?

Они вышли из-под крыши беседки. Мара попытался положить руку Лизе на плечо, но идти было неудобно, и вскоре его ладонь медленно сползла по ее спине к бедру. Лиза ловко поймала его руку, и их дрожащие пальцы снова соединились, передавая друг другу живое тепло.

10/

«Помни об этом»

Когда они шли через холл, взявшись за руки, женщина за стойкой ресепшена провожала их косым взглядом. Мара почувствовал этот взгляд, но нашел в себе силы выпрямить спину и даже – хотя и с некоторым напряжением – высоко поднять голову. Лиза легко сдавила его ладонь, и он догадался, что все сделал правильно. Он пытался внушить себе мысль, что его совершенно не волнует, что о нем подумают посторонние люди. И, к своему удивлению, обнаружил, что так оно и есть. Это было приятно – пусть на мгновение, но стать немного сильнее, полноценнее… и почувствовать поддержку еще одного одинокого человека, ближе которого в эту минуту для него не было в целом мире. «Как это странно, – думал он, пока они поднимались в лифте, – почему, чтобы открыть в себе что-то новое, докопаться до скрытой во мне искры жизни, мне нужна эта девушка?»

Вернувшись в номер, Лиза повесила свою куртку и пуховик Мары на вешалки и убрала в шкаф. Мара снял джемпер, по привычке бросив его на один из стульев, и остался в футболке. Только сейчас он понял, что вспотел – то ли от волнения, то ли просто потому, что к вечеру в жилом корпусе стало как будто на несколько градусов теплее.

Лиза аккуратно сложила его джемпер и убрала на нижнюю полку шкафа – хотя обычно она точно так же бросала одежду на спинку стула, вернувшись с обеда. Тогда Лиза поймала себя на мысли, что, наверно, хочет быть лучше, хотя бы в его глазах. Да и не стоит ему, малознакомому гостю, так скоро узнавать о ее грязных тайнах. Она не сдержала улыбки и подумала: «Почему мне так хорошо сейчас рядом с ним?» И правда, за весь этот день она ни разу не взглянула на фотографию с черным уголком.

– Жарко, да? – спросила Лиза, внимательно посмотрев на него. – Котельную переводят на зимний режим, вот и сильно натапливают в последние дни. Ну это ничего, привыкнешь. Хочешь принять душ?

Мара кивнул.

– Давай, а я пока чай поставлю.

Она достала из нижнего отделения стола два граненых стакана, налила в них поровну воды из графина и размотала шнур кипятильника.

– Вообще-то в номерах запрещают пользоваться электроприборами, но я без чая жить не могу.

Мара с грустью посмотрел на эту самую обыкновенную прозрачную воду в стаканах и спросил:

– А у тебя нет кофе?

– К сожалению, нет.

– Тогда я буду вино.

Она немного помедлила, а потом вылила содержимое второго стакана обратно в графин.

– Ладно, а я, пожалуй, попозже, – сказала она, посматривая на Мару, рывшегося в рюкзаке. – Полотенце висит напротив раковины. Как войдешь, будет слева. Оно чистое. Если еще что понадобится, бери, не стесняйся.

– Хорошо.

Мара кивнул и пошел в ванную. Он успел сделать пару шагов, когда она позвала его снова:

– Мара…

Он остановился, повернувшись к ней вполоборота. И он увидел, что она стоит, опустив голову, так уютно держа худые руки у груди и как-то нервно перебирая пальцами. Последние лучи закатившегося солнца тускло ползли у нее за спиной, обводя контуры облезлых верхушек сосен и ее острые плечи, как будто где-то далеко за лесом плавно гасили лампу с регулятором яркости.

– Да?

– Я же могу тебе доверять? – спросила она и тут же виновато улыбнулась.

Он не сразу понял ее вопрос.

– В каком смысле?

– Ну, ты понимаешь…

Мара задумался, неуклюже переступая с ноги на ногу в непривычных мохнатых тапочках, которые, хотя и казались с виду вполне пушистыми, на самом деле были очень грубыми внутри, и от их игольчатых ворсинок у него нестерпимо чесались пальцы на ногах. Спустя несколько мгновений он посмотрел Лизе в глаза. И тогда он понял… Да, он понял, что ее беспокоит: она боится, потому что они были совсем одни! Теперь – по-настоящему одни в этом волшебном дремучем лесу, сокрытом от внешнего мира, за запертой на ключ дверью номера с единственной комнатой.

– Лиза, поверь, я…

Может быть, ей удалось прочитать в его глазах затаенную обиду. Или она каким-то таинственным образом мгновенно уловила его настроение. Во всяком случае, она покраснела, вдруг сорвалась с места и оказалась около него, взяла его за руки.

– Прости, я знаю, ты хороший. Просто вырвалось…

Он улыбнулся. Когда Лиза стояла так близко, он отчетливо видел, что есть в ней что-то особенное – такое, отчего его сердце начинало биться чаще. Он бы не смог описать это чувство словами. Но, наверно, у него бы получилось – да, если он как следует постарается, – поймать это смутное ощущение на листе бумаги.

– Тебе очень идут эти очки, ты даже не представляешь, – сказал он каким-то странным, совершенно ему незнакомым голосом. – А то, как ты говоришь, как на меня смотришь… Я даже не могу представить, что ты видишь, когда так на меня смотришь.

– Не надо, – прошептала она, смущенно снимая очки, – не надо, Мара, иди. Нам обоим нужно…

– Время?

Она пожала плечами, но он понял, что именно это она имела в виду.

Мара потоптался еще немного, чувствуя, как жар все больше разливается по его телу. А потом развернулся и пошел в ванную комнату.

Лиза стояла у окна, ожидая, когда заварится чайный пакетик. В стремительно гаснувших сумерках светил маленький упрямый огонек. Он нежно касался стекла и наполнял душу Лизы каким-то странным тревожно-приятным чувством, какое бывает у детей в новогоднюю ночь. И как ребенок, подозревающий, что Деда Мороза не существует, но еще не желающий окончательно взрослеть, Лиза смотрела на этот огонек и с волнением думала о возможности чуда.

После душа Мара достал из кармана брошенных на полу джинсов смартфон. Он чувствовал себя виноватым и захотел позвонить Ане. Мара присел на край унитаза и несколько секунд собирался с духом.

Он набрал номер. Аня подняла трубку почти сразу, после третьего гудка. К его просьбе покормить кота она отнеслась спокойно, по-взрослому, – как, впрочем, он от нее и ожидал. И пока Мара мямлил что-то вроде: «Прости, наверно, меня не будет дома пару дней, если бы ты могла… да, конечно, после работы, если тебе не сложно…» – она со своей вечной рассудительностью, хотя и с ноткой волнения в голосе, спрашивала у него, что именно купить и сколько еды оставить коту, чтобы в отсутствие Мары он ни в чем не нуждался.

В итоге, выслушав сбивчивые объяснения Мары, она задумалась, а потом сказала, что заедет в его квартиру завтра утром перед работой и еще раз вечером.

– Спасибо, – сказал он с искренней благодарностью.

– Не за что, Мара. Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

– Знаю, но… – Он помолчал. – Правда спасибо.

– Надеюсь, там у тебя все сложится, – добавила она тоже после короткой паузы.

– Там?

– Там, где ты сейчас. – Что-то показалось ему странным в ее голосе, но в тот момент он не придал этому значения. – Я желаю тебе только счастья, Мара, помни об этом.

– Конечно, я помню.

Он собирался что-то добавить, но не успел – Аня повесила трубку. Несколько секунд он слушал короткие гудки, потом медленно встал и причесался перед зеркалом Лизиной расческой. И это было особенно приятно.

Когда Мара вышел из ванной, Лиза сидела на полу. Она как раз включила Bluetooth-колонку и выбирала музыку.

– Не думала, что она мне пригодится, только сейчас вспомнила, что вообще брала ее с собой, – сказала Лиза. – Одной-то удобней слушать в наушниках… Стены тут тонкие, но мы тихо включим, никому не помешаем.

– Давай, – согласился Мара.

Он подошел к столу, взял стакан, на три четверти наполненный ярко-красным вином (скорее, винным напитком), и сел на пол напротив Лизы, поджав под себя ноги. Ему было хорошо. Удивительно хорошо и спокойно в этой маленькой светлой комнате рядом с ней. Он потягивал вино, наблюдая за тем, как Лиза, нахмурившись, ищет музыку в смартфоне. Вскоре она почувствовала его взгляд, подняла на него глаза и улыбнулась.

– Не знаю, что поставить, – пожаловалась она.

– Поставь что-нибудь хорошее, – сказал он и потянулся к рюкзаку.

– Ты совсем не помогаешь.

Лиза снова задумалась, листая треки в телефоне. Она сосредоточенно покусывала ноготь на большом пальце левой руки; она казалась сейчас такой милой и серьезной, как будто правильный выбор песни мог спасти их от глобального потепления.

Мара вытащил из центрального кармана большой потертый блокнот, положил его на колено и, вглядываясь в лицо девушки, несколько секунд тихонько постукивал кончиком тонкого механического карандаша по чистому листу. Она была так поглощена поиском трека на экране смартфона, что теперь уже не замечала его пристального взгляда. Сначала Мара немного поводил кончиком карандаша в нескольких миллиметрах над листом, не оставляя на нем следов, как будто сверяясь с картой пути, который ему предстоит проделать. Потом он начал рисовать, и призрачные линии стали проявляться на бумаге.

Минуту спустя тишину стал наполнять голос Тома Йорка. Лиза немного прибавила громкость и сказала:

– Ну вот. Я всегда ставлю Тома Йорка, когда не знаю, что послушать.

Он промычал что-то в ответ, кажется, даже не услышав ее слов.

Лиза подняла глаза на Мару и только теперь увидела, что он рисует. Рисует ее.

– Не двигайся, – сказал Мара, – посиди так немного.

Его голос прозвучал сосредоточенно и спокойно, но это спокойствие не передалось Лизе. Она не шелохнулась и в то же время как будто сгорбилась и покраснела от смущения.

– Не волнуйся, – добавил Мара, уловив ее напряженный, отведенный в сторону взгляд и плотно сжатые губы. – Попробуй расслабиться. Не нужно специально позировать… можешь посмотреть на меня?

Она посмотрела на него.

Несколько минут они просидели почти неподвижно, лишь карандаш Мары легко скользил по бумаге. Лиза решила, что это не так-то просто – усидеть на месте, пока кто-то непрерывно на тебя пялится. Она вцепилась пальцами в колени, приподняла брови, отчего у нее на лбу появилась небольшая горизонтальная морщинка. Мара догадался, что она слишком волнуется и чересчур старается выглядеть естественно.

– Расскажи мне о чем-нибудь, – попросил Мара.

– О чем?

– Все равно. – Мара пожал плечами. – Например, о чем ты сейчас думаешь.

Она закусила губу и опять непроизвольно отвела взгляд к окну.

– Я думаю, что все это странно. Знаешь, сейчас мне кажется, что рисовать меня – это не такая уж хорошая идея. – Она помолчала. – Я не привыкла, чтобы на меня так долго смотрели. Я чувствую себя голой.

– А я давно не рисовал, – ответил Мара просто. – Так что в каком-то смысле мы оба сейчас голые.

Лиза кивнула и снова взглянула на Мару.

– Тогда ладно. Значит, сидим сейчас голые напротив друг друга, как будто это нормально… – Она улыбнулась.

– М-м-м, – протянул Мара, задумчиво покусывая кнопку карандаша.

Несколько минут спустя, когда заиграла песня Harrowdown Hill и Том Йорк пропел строчки в припеве: «We think the same things at the same time, we just can’t do anything about it», – Лиза заговорила:

– Знаешь, я часто вспоминала тот день, когда мы впервые встретились. А в последнее время, после того как мы… начали общаться, я стала переживать, что ты вообще обо мне думаешь. Я же такая глупая и стремная. Иногда, когда перед сном напьюсь и ворочаюсь в кровати, я представляю тебя, что ты сидишь вот как сейчас, напротив меня, а я тебе что-то важное такое говорю… То есть, конечно, это мне только кажется, что все это очень важно, что я тебе обязательно должна что-то объяснить. И слова как будто такие точные нахожу, что дух захватывает. И все время думаю, что запомню всё в точности, и наутро тебе напишу, и ты всё поймешь. Знаешь же, как это бывает перед сном, когда придумываешь какой-то неправдоподобный диалог, а как проснешься, забываешь все, как глупый сон? – Она сделала паузу, чтобы отпить чая.

Мара положил блокнот на пол и внимательно посмотрел на Лизу, тоже сделав несколько глотков из своего стакана. Лиза продолжала:

– Я часто по ночам не могу уснуть, потому что думаю о разном, не только об этом. Так что, наверно, ты и ни при чем. Может быть, я так в себе пытаюсь разобраться, оправдаться за что-то. Просто как-то наваливается все сразу, понимаешь?

Мара задумался, а потом кивнул. Конечно, он ее понимал.

– Ну вот. В общем, если я думаю о тебе… то есть о нас, я почему-то чувствую себя виноватой. Не знаю за что. Знаю только, что встретились мы в том бассейне случайно, а могли бы вообще не встретиться никогда. Вот из-за этого и кажется, что я тебя обманула. На самом деле я ведь не люблю рейвы, тусовки, музыкальные фестивали, где много народу, и особенно бассейны, даже пустые. – Она как-то виновато улыбнулась. – Подруга взяла билеты, и я согласилась. А сама я и в бары-то ходила всего пару раз, а пить люблю в одиночестве, дома перед ноутбуком. Все «концептуальное» не понимаю, за современной культурой не слежу, в инсту ничего не выкладываю уже давно, тяжелую литературу почти не читаю, только старое и любимое перечитываю – на это меня пока хватает… Я не модная и не общительная. – Она вздохнула. – Я, наверно, тоже сейчас выпью. Только следи за мной, Мара, а то я быстро напиваюсь.

Лиза встала, положила чайный пакетик на салфетку и, не споласкивая стакан, налила себе вина.

– Ну вот, – сказала она, опустившись на прежнее место напротив Мары. – Могу я посмотреть, что там вышло?

– Да пока особо нечего показывать, – пробормотал Мара, – так, просто набросок.

Лиза протянула руку, и он нехотя передал ей блокнот. Она надела очки и несколько секунд всматривалась в свой незаконченный портрет.

Потом она улыбнулась и посмотрела Маре в глаза.

– Ты мне льстишь.

– Совсем нет, – начал неуклюже оправдываться Мара. – Нарисовал что вижу. Если тебе правда нравится…

– Честно, очень нравится, – перебила она. – Подаришь мне?

– Ну да, только нужно еще доработать.

Она уверенно покачала головой.

– Лучше оставь так, как сейчас. Это же твое первое впечатление от меня, правда?

– Можно и так сказать, – смутился он.

– Вот и хорошо, это самое главное. Я рада, что ты… нарисовал меня без очков.

Лиза снова опустила глаза на верхний лист блокнота, провела по нему пальцем, и Мара с удивлением отметил, что ей, наверно, действительно понравилось. «Такая ерунда, а она, кажется, и правда довольна, – подумал он. – Показать бы ей что-нибудь из моего посерьезней».

– Ты давно рисуешь? – спросила Лиза, взглянув на него.

– С детства. Но это, конечно, не в счет. Ходил в художку, но бросил через пару лет.

– Почему?

– Не знаю. – Мара пожал плечами. – Мне не очень там нравилось.

Лиза помолчала.

– Знаешь, если честно, я и к творческим людям всегда относилась с подозрением, – сказала она после паузы, – раньше я никого вроде тебя не встречала. Мне не нравились люди, которые так и лезут в твою жизнь через ленту, спамят своим «творчеством», как будто хотят всем понравиться. А как посмотришь на их рисунки или пошлые эскизы татуировок, так сразу понимаешь, что сказать им, в сущности, нечего.

Мара улыбнулся. Ему, конечно, было приятно это слышать.

– И что же еще в этом мире тебе не нравится?

Лиза сделала несколько жадных глотков и улыбнулась ему в ответ.

– Дай подумать. М-м-м… Много всего. Книжки по мотивации, хюгге, напыщенность, радикализм на словах, отдых по путевке, ароматные палочки, солнечная погода, нешерстистые звери…

– Да уж, немало всего… – Мара засмеялся. – А что тебе нравится?

– Ну, я люблю крепкий чай и кофе со сливками, хотя можно и с соевым молоком. – Она подмигнула. – Курить, спать, улыбчивых домохозяек – если наблюдать за ними издалека, – общественный транспорт, Москву и Питер, одежду, секонд-хенды, пирсинг – хотя себе делать боюсь, – пилить ногти, иногда кусать, цветные волосы, медицинские статьи о неизлечимых болезнях, которые меня не касаются, все полосатое, ездить с мамой в магазины… когда она еще брала меня с собой; сидеть с подругой в пустом кафе, смотреть дурацкие шоу на ютубе, нейролептики, некоторые легкие наркотики, чистые несанаторские столовые, монастырские пироги, пасмурную погоду, теперь вот, наверно, полюблю работать натурщицей… – Она засмеялась.

– Да, список впечатляющий, – сказал Мара.

– Вот такая я курица. – Лиза залпом допила свой стакан, оставив на дне только тонкую полоску рубинового цвета, и добавила: – Никто до тебя меня не рисовал, Мара, помни об этом. Так что теперь, думаю, я должна стать твоей музой. Можно я буду твоей соевой курицей?

– Наверно, уже так и есть, – тихо сказал Мара. – Ты уже моя муза.

~ ~ ~

В тот вечер Лиза действительно напилась, и они решили не идти на ужин. Допоздна в номере играла музыка. Мара лежал на полу, положив под голову рюкзак, а вокруг него легким облачком проплывала Лиза. Он наблюдал за ней с полуулыбкой, допивая третий или четвертый стакан вина. Настроение потанцевать на нее нашло, когда она поставила песню Money группы The Drums. Она скинула тапочки, подошла к Маре и попыталась поднять его с пола, потянув за руки.

– Давай, Мара, вставай! Сегодня мы свободны делать что угодно, а завтра об этом никто не вспомнит.

– Я не умею танцевать, – сказал он, – к тому же я еще слишком трезвый, чтобы забыть об этом.

– Не бойся, давай потанцуем! – Она, смеясь, вцепилась в его запястья. – Я так давно не танцевала.

Мара немного приподнялся на коленях, но тут же притянул Лизу к себе, и они вместе повалились на пол. Ее руки оказались у него на плечах, а голова склонилась над его лицом. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Мара поднял ладонь, чтобы коснуться ее щеки, но Лиза приподнялась на руках, вдавив его плечи в пол, а ноги подтянула вперед, сложив их в коленях. Теперь она сидела у него на животе. Мара, закашлявшись, обнял ее за талию и снова прижал к себе. Они потерлись носами, но вдруг Лиза, не переставая улыбаться, дернулась в сторону и, придавив его предплечье, упала на спину. Он попытался высвободить руку, но у него не получилось. Тогда Мара перевернулся вслед за Лизой и оказался на ней сверху. На мгновение он почувствовал своей грудью ее маленькие, придавленные его телом груди. Мара приподнялся на левом локте и правой рукой дотронулся до ее лба, запустив пальцы в ее короткие волосы.

Какое-то время они лежали, сбивчиво дыша, слушая быстрый рифф бас-гитары, заполнявший комнату своим мажорным мотивом. Потом Лиза, набравшись сил, оттолкнула Мару. Он, не удержавшись на локте, снова повалился на спину, а она вскочила на ноги и начала танцевать.

Лиза протянула руки вперед, к нему, над ним, выставив открытые ладони, и стала покачивать полусогнутыми коленями в такт музыке. Мара сел на полу и на ощупь нашел стакан с вином. Он чуть не опрокинул его, задев пальцами, но Лиза этого уже не видела. Она закрыла глаза и полностью отдалась музыке.

Вскоре закончилась песня, потом еще одна, и еще… Лиза танцевала, а Мара переместился поближе к кровати, прилег на полу, положив под голову рюкзак и поджав ноги, чтобы не мешать ей. Он наблюдал за ней из своего угла – сначала с улыбкой, потом рассеянно, с полузакрытыми глазами. Его пьяный взгляд выхватывал ее резкие повторяющиеся движения на фоне советских обоев, и вскоре ему стало казаться, что Лиза вошла в какой-то транс и уже не может остановиться сама. Словно все, что в ней накопилось за месяцы одинокого и мрачного существования, рвалось теперь наружу в каком-то странном, диком ритуальном танце… Нет, это был не ритуал. Больше это было похоже на истерику.

Он взглянул на часы – было уже за полночь. За стеной над ухом Мары раздались неуверенные постукивания – должно быть, кто-то из пациентов не мог уснуть. Лиза, казалось, этого не слышала и не чувствовала времени. Она вся дрожала от усталости, но продолжала танцевать. Из уголков ее глаз потекли слезы, оставлявшие соленые дорожки на щеках. Ложбинка под носом тоже стала влажной, на ее верхней губе долго дрожала маленькая капля, которая наконец упала на пол.

Мара поднялся, подошел к столу и выключил колонку. Лиза продолжала танцевать. В тот момент Мара действительно испугался. Он положил руку Лизе на плечо, но она как будто не почувствовала его прикосновения. Тогда он с силой сжал ее предплечья и медленно опустил ладони, переместив их на запястья, сцепив их в замок; он почувствовал мурашки на ее коже, как будто она замерзла в этой натопленной комнате. Лиза остановилась. Она открыла глаза и невидящим взглядом обвела комнату, потом удивленно посмотрела на Мару.

– Давай спать, – сказал он дрогнувшим от волнения голосом. – Уже поздно.

Лиза кивнула, закрыла ладонями лицо и молча, пошатываясь, пошла в ванную комнату.

Когда она вернулась, он уже разделся и лежал в кровати у стены напротив двери. Лиза, не взглянув на Мару, прошла к своей постели, присела на край и стала медленно стягивать джинсы. Мара тут же отвернулся к стене, но все же успел заметить ее черные трусики и худые мальчишеские бедра.

Он зажмурился и попытался думать о коте. Это не помогло. Тогда он представил холодное, освещенное тусклым светом нутро своего далекого холодильника, где до сих пор лежат несвежие остатки помидоров и других овощей, которые он забыл доесть перед отъездом; как они, словно в ускоренной съемке, бессмысленно покрываются плесенью и превращаются в почерневшие трупы. Это помогло, и он притворился, что не слышит, как скользит ткань по бледной коже девушки.

Наконец у него за спиной скрипнул матрас и зашуршало одеяло. Лиза выключила свет и невнятно прошептала:

– Спокойной ночи…

Она точно назвала чье-то имя, но Мара не расслышал, чье именно. Он подозревал, что Лиза звала не его. И все же он запоздало сказал:

– Спокойной ночи, Лиза.

Она не ответила.

Мара долго не мог заснуть. Он боялся повернуться, чтобы не разбудить Лизу – если она уже спала, то глубоким сном, беззвучным и неподвижным. Было около двух часов ночи, когда он рискнул подняться с кровати и пойти в ванную, чтобы почистить зубы и, возможно, если сон так и не придет, почитать что-нибудь до рассвета. На цыпочках Мара прокрался к столу, порылся в ящиках и схватил первую попавшуюся брошюру, которая оказалась плохо иллюстрированным санаторским буклетом с описаниями платных услуг.

В ванной Мара почистил зубы и сполоснул лицо. Когда он выключил воду, то услышал какой-то шорох, донесшийся из комнаты. Он оставил брошюру у раковины, тихо приоткрыл дверь и выключил за собой свет. Выглянув из-за угла, Мара увидел Лизу, сидевшую на полу в центре комнаты, прямо перед столом. Она была совершенно голая. Ее трусики валялись у ножки кровати. Окно было открыто, и занавески медленно раскачивались, впуская внутрь неясные лунные лучи – они скользили по стеклу на рамке с черным уголком и нежно касались выступавших костей на Лизиных плечах. Снегопад перестал, и ночь была чистая, холодная и ясная.

Мара осторожно подошел к Лизе – она не шелохнулась. Глаза ее были полузакрыты. Он сел на пол напротив нее и повернулся к окну, стараясь не смотреть на голое тело девушки. Какое-то время они просидели неподвижно. А потом Лиза потянулась к нему, запустила холодные руки ему под футболку, ощупывая его живот и постепенно поднимаясь выше. Футболка натянулась, когда ее пальцы замерли на его ребрах. Мара посмотрел на Лизу и увидел, что она приоткрыла губы и слегка откинула назад затылок. Она дышала глубоко и ровно, и лунный свет легко касался ее тела, словно накинув поверх него полупрозрачную шаль. Только в маленьком углублении ее пупка прямо над единственной складкой на ровном животе была темнота.

Мара поцеловал Лизу в губы. Это был влажный и очень нежный поцелуй. Ее пальцы потянулись выше по его коже, и он снял футболку, положив ее на пол рядом с собой. Лиза провела указательным пальцем от его груди к треугольнику шеи и оставила там ладонь. Казалось, она слушает биение его сердца. Мара знал, что он не сдержится, и посмотрел – туда, где между перекрестием ее тонких рук просвечивал маленький бледно-розовый сосок на правильном овале груди. Мара поцеловал Лизу снова. Этот поцелуй был долгим и почему-то печальным, как последний августовский день, – в нем были привкус вина и неуверенное дыхание уходящего тепла.

Они просидели на полу еще несколько минут, пока из-за открытого нараспашку окна в комнате не стало нестерпимо холодно. Тогда они оба почти синхронно, будто ведомые общим импульсом, встали на ноги и стали подбирать с пола разбросанную одежду. После этого Лиза сразу забралась в свою кровать, а Мара закрыл окно и задернул занавески. Когда он посмотрел на часы, было ровно три часа. Спать оставалось всего ничего, и он знал, что уже не сможет выспаться этой ночью. Мара накрылся одеялом и повернулся к стене, считая секунды до рассвета.

11/

Завтрак с яйцом

Когда Лиза проснулась, Мара спал – беспокойным и коротким предрассветным сном. Открыв глаза, она увидела его спину, наполовину скрытую сползшим на пол одеялом, и черные волосы, разбросанные по подушке. Момент пробуждения был таким внезапным и полным, что Лиза едва сдержалась, чтобы не закричать – наверно, из-за приснившегося и тут же забытого кошмара. Он исчез почти мгновенно, как только Лиза открыла глаза, но оставил после себя неприятную дрожащую в уголке сознания тень. Она приподнялась на кровати и рассеянно оглядела комнату: немые доказательства случившегося ночью – блокнот Мары на полу и колонка на столе – все еще тоскливо и осуждающе пребывали на своих местах. Затем она снова взглянула на Мару, неподвижно лежавшего на кровати у противоположной стены, и подумала: «Он здесь, это все по-настоящему».

Лиза скинула одеяло, оголив ноги, и обхватила голову руками. Ей было нехорошо, но не столько от выпитого накануне, сколько от гнетущего впечатления, пробужденного в ней приходом мрачного утра. В этом чувстве были смущение и страх, желание объясниться, смятение и нерешительность. Несколько секунд это чувство распирало ее изнутри, сдавив грудь и не давая дышать, а потом так же внезапно отступило, словно съежившись в комок где-то внутри. Лиза сделала несколько глубоких вдохов, надела очки и, посмотрев на фотографию Вани, прошептала: «Доброе утро». Она прошептала это почти беззвучно, одними губами, потому что воздух не осмелился полностью выйти из ее легких.

Было еще очень темно, и за окном не брезжил рассвет. Лиза зажгла экран смартфона и посмотрела на часы: около семи. Потом медленно поднялась с кровати, прихватила джинсы со спинки стула и на цыпочках прокралась в ванную комнату. Голова кружилась, а в теле после пропущенного накануне ужина ощущалась непривычная легкость.

В ванной она положила очки на край раковины и долго умывалась холодной водой. Ей не хотелось ни о чем думать, в том числе – о случившемся ночью. Когда Лиза подняла голову и посмотрела в свое размытое отражение в зеркале, оно показалось ей чужим. Она попыталась улыбнуться, но увидела лишь нервно дрогнувшие уголки губ на лице своего двойника.

– Все будет хорошо, – сказала Лиза сама себе, стараясь придать голосу убедительность и спокойствие. – Сейчас ты не одна. Это время с Марой – твой подарок. Живи для себя, теперь можно… – Ее голос предательски дрогнул на этих словах.

Она потерла веки пальцами и взглянула в зеркало снова.

– Иначе ничего не выйдет. Все, кому ты могла помочь, уже мертвы или не слишком-то ждут твоего возвращения. Забудь, оставь все плохое в прошлом. Живи, сделай себе одолжение. Хватит себя жалеть… хотя бы раз доверься врачам. Сейчас ты примешь свои таблетки, выйдешь из комнаты, разбудишь парня, который приехал сюда ради тебя, и улыбнешься ему самой искренней улыбкой, на которую только способна… А потом ты возьмешь его за руку и не станешь ничего говорить, не станешь портить настроение ему и себе. Ты поведешь его гулять, и весь день будет принадлежать только вам одним. Молчи, улыбайся, ешь двойные порции безвкусной жратвы – так и начнется твоя новая жизнь. Вторая жизнь Лизы. – Она улыбнулась своему отражению – и на этот раз, как ей показалось, получилось вполне похоже на настоящую улыбку. – Ты хотя бы можешь попробовать. Ну правда, чего это стоит? Уже достаточно ты была одиноким пунктиром в пустоте.

Она кивнула своему отражению, надела очки, открыла дверь ванной комнаты, прихватив санаторскую брошюру, непонятно как здесь оказавшуюся, и шагнула через порог.

Мара не спал. Его пробуждение тоже было внезапным: едва открыв глаза, он потянулся под подушку, но не нашел там любимого ножа. Это потрясение оказалось таким сильным, что он долго не мог понять, где находится. Вяло он вспомнил об Ане, но тут же увидел Лизу, появившуюся у двери ванной комнаты. Теперь Мара лежал на боку, положив под голову локоть, и смотрел на нее.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – ответила Лиза с улыбкой.

Она подошла к окну и отдернула занавески, хотя за ними все еще было очень темно. Пустота двора, одинокая ворона на столбе и далекий дребезжащий лязг какого-то инструмента – так начинается новое утро, которое Лизе нужно пережить. Пока она смотрела в окно, Мара поднялся с кровати и, завернувшись в одеяло, подошел к ней. Когда он приобнял Лизу сзади за плечи, она вздрогнула, но потом наклонила голову и потерлась щекой о его руку.

– Сходим сегодня к реке? – глухо спросила Лиза.

Мара кивнул.

– Если хочешь.

– Хочу. Если вдвоем.

Несколько минут они простояли у окна, наблюдая за пустотой двора и одинокой вороной на столбе. Где-то за лесом только-только начинало подниматься робкое солнце. Говорить обоим не хотелось, тем более – о прошедшей ночи.

Лиза думала о том, что сегодня ей придется отказаться от совершения ежедневной ритуальной прогулки в одиночестве. Возможно, она вообще откажется от одиноких прогулок. А Мара думал о том, как тут все-таки тихо. Тихо и спокойно.

На завтраке они встретили Молохова. Вернее, буквально столкнулись с ним в дверях. Мара и Лиза пришли в столовую немногим раньше восьми (обычно Лиза не приходила так рано), а Молохов к этому времени уже поел и направлялся, видимо, в лечебный корпус на первый утренний прием.

Вид у него был унылый и усталый: от бессонной ночи лицо осунулось, под глазами появились большие мешки, и только его фирменная походка сохраняла привычные и, казалось, неистребимые резкость и уверенность. Приветствовав Лизу кивком, Молохов протянул руку ее спутнику, и тот неуверенно ее пожал.

Лиза поспешно представила их друг другу.

– Это мой… хороший знакомый Мара, он приехал меня навестить, – сказала Лиза и повернулась к нему. – Познакомься, это мой лечащий врач…

– Прежде всего я тоже хороший знакомый, – прервал ее Молохов с улыбкой. – Приятно познакомиться, Мара. Слышал о вас много хорошего.

Лиза покраснела и кивнула. Разумеется, она ничего не рассказывала врачу о Маре, тем более не упоминала о его возможном приезде, поэтому реакция Молохова показалась ей любопытной. Мог ли он с ходу догадаться, что между ней и Марой что-то есть? Или это была всего лишь вежливая манера общения с незнакомцами, выработавшаяся с годами из-за подобных неожиданных встреч с гостями пациентов? В конце концов, всем приятно слышать, что тебя ждут и что о тебе рассказывают своему лечащему врачу.

Мара смущенно улыбнулся. Он собирался ответить, когда на лестнице появилась группа пожилых женщин, спешивших на завтрак. Троицу на несколько секунд разделило движение этих вялых тел, причем Молохов, взявший Лизу под руку, оказался с ней по одну сторону от двери, а Мара – по другую. Когда женщины прошли внутрь, Мара снова подошел к Лизе. Почему-то его обидело, что Молохов, освобождая проход, притянул Лизу к себе.

– Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, – сказал Мара, глядя ему в глаза, но скорее угрюмо, чем доброжелательно. Он посмотрел на Лизу и спросил: – Пойдем?

Лиза кивнула и взяла его за руку.

– Если вы не против, я провожу вас до стола, – сказал Молохов не слишком громко; при этом не было сомнений, что он не спрашивает позволения присоединиться к Лизе и Маре, а скорее констатирует уже принятое им решение. – У меня есть пара лишних минут.

Он толкнул дверь и двинулся в столовую. За ним вошли Мара и Лиза.

– Ты не забыла, что я жду тебя сегодня после обеда? – спросил Молохов, посмотрев на Лизу, пока прокладывал им путь между столов; на мгновение он оглянулся и на Мару, шедшего позади, и добавил: – Но если хочешь, могу записать тебя на завтра.

– Я совсем забыла, – сказала Лиза и виновато посмотрела на Мару. – Если это правда возможно…

– Конечно! – оборвал ее Молохов. – Один сеанс вполне можно передвинуть – в счет твоих будущих успехов в лечении. Я найду для тебя время завтра ближе к вечеру. Надеюсь, этот молодой человек позаботится о тебе сегодня.

– Спасибо.

Он подвел их к записанному за Лизой столу и выдвинул для нее стул. Маре он указал место напротив. За столом уже сидела пара пациентов: знакомая Лизе старушка с собранными в пучок волосами и какой-то новый старичок, державший свою вставную челюсть над стаканом с компотом, пока другой рукой он пытался вытянуть салфетку из держателя.

– Я так понимаю, вы у нас проездом? – спросил Молохов у Мары, склонившись над его плечом.

– Можно и так сказать, – сказал Мара и, оглянувшись на врача, добавил: – Я тут на пару дней.

– Но вы не снимали номер? – уточнил Молохов без всякого выражения.

Лиза покраснела и опустила глаза. Мара понял, что попался, но отступать было поздно.

– Нет, номер я не снимал, – сказал он, развернувшись вполоборота и посматривая на Молохова с каким-то подростковым вызовом (необъяснимая гордость просыпалась в нем при самых разных обстоятельствах, но чаще всего – после того как он сам же и загонял себя в тупик), – у Лизы двухместный номер, поэтому я решил пожить у нее.

– Я сама это предложила, – тихо сказала Лиза.

Молохов кивнул.

– Я так и подумал. В таком случае мне нужно кое-что уладить. Простите, я ненадолго вас оставлю, но скоро вернусь.

Он развернулся на носках и пружинистой походкой пошел в сторону кухни. Лиза не удержалась и посмотрела ему вслед: сейчас он был только в свитере и джинсах, без привычного халата, и белые полы не развевались у его ног.

Мара тоже провожал взглядом грозную спину Молохова. Что-то в его движениях восхищало Мару, но одновременно и пугало. На мгновение он подумал, что врач мог бы сдать его администрации, но быстро отбросил эту мысль. Платил Мара за номер или нет, Молохова это по большому счету не касалось. К тому же Мара сразу решил, что Лизин лечащий врач – человек порядочный, хотя ему лично он и не понравился.

Немного успокоив себя этой мыслью, Мара посмотрел по сторонам: людей в столовой было довольно много – особенно по сравнению со вчерашним вечером, – и как минимум десять столов были заняты. Большинство пациентов ждали, когда к ним подойдут, а те, кому уже принесли еду, горбились над тарелками и редко разговаривали между собой. Почти никто не поднимал глаз, не чесался и не скрипел стулом. Несмотря на присутствие людей, в столовой сохранялась удивительная тишина, прерываемая лишь ударами вилок и ножей о тарелки и дребезжанием тележки с едой, проезжавшей между столов. Атмосфера полуживого утра, царившего в столовой, поразила Мару. Это было действительно странное зрелище, вызывавшее смутную тревогу.

Тем временем за их столом незнакомый старичок со вставной челюстью громко зашуршал салфеткой, безуспешно пытаясь вытянуть ее из держателя. Наконец его страдания привлекли внимание Мары и Лизы, а потом на него стали посматривать и пациенты из-за соседних столов. Старушка с пучком седых волос решила ему помочь: она придвинула держатель поближе к старику и вытащила для него салфетку, но тот все еще не мог удержать ее в дрожавших пальцах. Лиза и Мара смущенно отвели глаза. Неловкость медленно растекалась над их столом, как холодная липкая каша по дну тарелки.

– Как спалось? – нарочито весело спросила старушка, взглянув на Лизу.

– Ничего, спасибо.

Вскоре женщина в заляпанном фартуке подкатила к столу тележку с едой. Как ни странно, на этот раз Лизе не пришлось делиться с Марой своими порциями: женщина молча поставила перед ним две тарелки – с салатом из трех сортов фасоли и с чечевичной кашей с единственным листком сельдерея. Лиза выбрала рыбу и овощной салат. Когда подавальщица укатила тележку от их стола, у дальней колонны со стороны кухни снова появился Молохов. Он быстро подошел к их столу и, убедившись, что всех обслужили, одобрительно кивнул.

– Что ж, раз все улажено, желаю вам приятного аппетита, – сказал Молохов с кривой улыбкой.

– Спасибо, – ответил Мара. Он догадался, что его обслужили по просьбе врача.

Молохов кивнул Маре и перевел взгляд на старика за их столом. Старик только что уронил салфетку на пол и, казалось, совершенно растерялся. Все еще сжимая пальцами нижний зубной протез, он медленно поднял руку и водрузил зубы себе на голову, как корону. Взгляд его казался совершенно пустым, а вид у него был теперь как минимум странный. «Он похож на безумного короля», – промелькнула мысль у Мары в голове. В этот момент Мара, Лиза и даже старушка, не в силах скрыть удивления, уставились на поросшую родимыми пятнами плешь старика, частично прикрытую вставными зубами. Это была сцена из артхаусного фильма, которая никак не вязалась с реальностью.

Молохов был единственным, кто не растерялся, – очевидно, благодаря многолетней медицинской практике и опыту работы в санатории поведение старика не было для него в новинку. Со стола он взял кувшин и, наполнив водой чистый стакан, поставил его на край скатерти перед стариком. Затем ласковым, но уверенным голосом назвал пациента по имени и предложил оставить зубы там – хотя бы до конца завтрака. Старик рассеянно закивал и задвигал губами, пытаясь что-то сказать. Он начал ощупывать свою голову, но зубная корона покачнулась и упала бы прямо в тарелку, если бы Молохов ловким движением не поймал ее в ладонь с развернутой салфеткой. Со скромной улыбкой врач аккуратно забросил челюсть в стакан и прикрыл его сверху треугольным накрахмаленным полотенцем.

– Вот мы и разобрались с этим небольшим недоразумением, – сказал Молохов. – Думаю, теперь я могу вас оставить.

– Спасибо, – пробормотал Мара.

Молохов уже развернулся, чтобы уйти, когда Лиза схватила его за рукав свитера (образцово чистого свитера без единой выбивавшейся ворсинки) и прошептала:

– Я хотела вас кое о чем попросить.

Молохов наклонился к ней.

– После завтрака мы бы хотели спуститься к реке и, может быть, прогуляться до деревни.

– Ты бы хотела отпроситься на прогулку? – уточнил Молохов.

– Да.

Молохов задумался всего лишь на мгновение.

– Не вижу никаких проблем, если вы вернетесь до обеда. – Он устало улыбнулся. – Я выпросил для вашего гостя кое-что и на обед. Будет обидно, если вы его пропустите.

– Спасибо, – сказала Лиза громче, чем хотела, и бессознательно потянула врача за рукав. – Мы пойдем сразу после завтрака, поэтому наверняка успеем вернуться.

Она нервно улыбнулась, глядя Молохову прямо в глаза.

– Раз так, то замечательно, – ответил Молохов. – Сегодня обещали хорошую погоду – иногда и такое случается в ноябре. – Он тоже посмотрел Лизе в глаза и добавил: – Я рад, что ты улыбаешься. Не теряй этой улыбки по крайней мере до нашей завтрашней встречи.

– Постараюсь, – искренне сказала Лиза и наконец отпустила его рукав.

Молохов кивком попрощался с сидевшими за столом и направился к выходу, достав из кармана джинсов бумажную салфетку. Он скрылся за колонной, сморкаясь на ходу.

Теперь Лиза была бы рада поесть в тишине, но старушка с собранными в пучок волосами, казалось, не могла выдержать всеобщего молчания. Почти сразу после ухода врача она начала делиться с соседями по столу довольно сумбурной историей о своей бывшей соседке по номеру, которая, как она выразилась, «тоже была сумасшедшей». К кому относилось это «тоже» не могло вызывать сомнений, но старик, сидевший по правую руку от рассказчицы, только согласно кивал, ковыряя ложкой очищенное яйцо. Едва ли он понимал, о чем она говорит, но хотя бы косвенное участие в общем разговоре, вовлеченность в жизнь стола, наверно, доставляли ему радость. Мара с жалостью и тревогой наблюдал за этими бестолковыми кивками.

А пожилая женщина, ничуть не стесняясь старика, все продолжала рассказывать Маре и Лизе о своей «не менее несчастной соседке, у которой явно было что-то не так с головой». Вероятно, она считала себя обаятельной рассказчицей. Говорила она, не отвлекаясь от поедания омлета, и у нее на губах были отчетливо видны белые кусочки, которые она то и дело слизывала.

– …Она была сумасшедшая и иногда так меня пугала, что я даже хотела обратиться в администрацию, чтобы ее отселили! Но, к счастью, она съехала сама на той неделе. Представляете, по ночам она пилила свой матрас пилочкой для ногтей. Она, видите ли, откуда-то узнала, что до ее приезда на ее матрасе спал мужчина! Я так понимаю, что она ненавидела мужчин. В санаторий она поехала после смерти мужа – думаю, он ее колотил. В общем, она по-настоящему слетела с катушек и каждый день – можете представить? – просила заменить матрас на новый, потому что не могла заснуть! Я как-то подглядела в ее карту: вроде бы она страдала от удушья и панических атак. Ей объясняли, что матрас положено менять, только если старый придет в негодность. Но на старом матрасе она и правда спать не могла и положила его в углу номера, хотя смотрелось это ужасно. И все равно ее мучила бессонница. Тогда она стала пилить матрас по ночам, как какой-то малолетний преступник, и каждую ночь я засыпала под эти ужасные звуки, а когда просыпалась утром, то видела, что за ночь ей удалось продвинуться всего на какие-то жалкие пять или семь сантиметров. Ну скажите мне, это ли не безумие?

Старушка посмотрела на Лизу, ожидая ее ответа. Девушка растерялась и пробормотала что-то невнятное – про то, что ей тоже приходилось терпеть свою соседку, хотя ее соседка все-таки была вполне милой женщиной и ничего особенно плохого Лиза сказать про нее не может.

– Ну, вот видите! Я о том и говорю. – Старушка закивала, как будто Лиза подтвердила ее слова.

Затем она неожиданно повернулась к Маре.

– А вы?

– Я? – рассеянно переспросил Мара.

– Да, вы. Что вы думаете об этом? – Старушка смерила его взглядом. – И кстати, я до сих пор не знаю вашего имени.

– Меня зовут Мара, я тут на пару дней.

– Замечательно, – сказала она каким-то пронзительным высоким голосом и подмигнула Лизе. – Может, расскажете что-нибудь еще? Вы, как гость в нашей глуши, могли бы поделиться с нами чем-нибудь. В конце концов, развлечь женщин чем-нибудь интересным!

Под женщинами она, вероятно, подразумевала себя и Лизу.

Но Лиза тут же покачала головой и натянуто улыбнулась, давая понять, что она не против поесть молча.

– Даже не знаю, – глухо сказал Мара. – Ваша история и так была достаточно интересной.

Старушка заговорила снова, но он не особенно вслушивался в ее слова, потому что думал о своем, наблюдая за тем, как медленно исчезают остатки яйца с тарелки беззубого старика. «А когда этот мужчина уйдет в воду, явится ли за ним великое яйцо, поднимется ли над его трупом пойманная в скорлупу страдающая душа и насколько большой она будет?» С похорон матери образ яйца сам по себе казался Маре пугающим и противоестественно идеальным, пришельцем из другого мира. Даже вид обыкновенного куриного яйца наводил на тревожные мысли. «А ведь осьминоги рождаются из яиц», – быстро подумал он. И вспомнил отрывок из статьи, прочитанной им не так давно на одном сомнительном сайте:

Если верить слухам, осьминоги иногда кончают жизнь самоубийством: уходят глубоко в воду, на дно особенно глубокой расщелины, чтобы затаиться в пустоте и умереть. Там, в кромешной темноте, они в непригодных для жизни условиях откладывают яйца, вероятно, избавляя от страданий одинокого существования свое потомство. И это не единичные случаи. Слишком часто моллюски добровольно обрекают себя на смерть: погружаются в трещины у берегов Коста-Рики на трехкилометровой глубине или, предчувствуя наступление холодов, зарываются в ил мелководных московских рек.

Вероятно, Мара, погруженный в свои мысли, потерял чувство времени, потому что когда он поднял глаза, то увидел, что старушка и даже старик, наконец-то одолевший яйцо, уставились на него.

– Так и что же с ней стало, с вашей соседкой? – спросил он без особого интереса. – Она допилила матрас?

– Да, она распилила его на несколько частей, а потом отнесла на свалку за столовой. И горничные даже притащили ей новый матрас, но она все равно не могла спать по ночам, – сказала старушка, и, помолчав, добавила: – А спустя несколько дней она съехала, чему лично я была очень рада.

Договорив, старушка оглядела сидевших за столом, но Мара и Лиза отвели глаза. Наверно, это ее обидело, потому что она притихла и до самого конца завтрака не проронила больше ни слова.

Вскоре после того как разговор иссяк, из колонок под потолком, пробившись сквозь помехи, донесся трескучий мотив чего-то смутно знакомого из советской эстрады; он заполнил зал подхриповатым сопрано престарелой или уже умершей дивы. Спасительная для Мары и Лизы тишина продлилась всего несколько минут – словно какому-то таинственному невидимому оркестру, ожидавшему окончания истории старушки, наконец было разрешено вступить.

Выйдя из столовой, Мара и Лиза направились в сторону ворот через главную аллею. Над лесом медленно поднималось солнце, гревшее повылезавших отовсюду котов. Утро после ночного снегопада было холодным и сырым. Ветер стих еще на рассвете, и теперь в аллее, по которой они шли, царило удивительное спокойствие. Мара поднял голову и увидел, как в небо врезаются высокие и неподвижные, как вышки электромагистрали, старые сосны. Как и предсказывал Молохов, днем обещало распогодиться.

Ворота оказались открыты, и шлагбаум был поднят. Когда они подошли к выезду, Лиза заметила тонированную «Газель» у парковки для персонала. Мужчина в спецовке грузил в нее сложенное кресло-каталку. Лиза не сомневалась, что кресло принадлежало старику с ее этажа. Остальные его вещи, должно быть, уже отнесли в забитую хламом комнатку на первом этаже главного корпуса. «Конечно, теперь он точно исчез». От этой мысли что-то больно шевельнулось у нее в груди, но Лиза не дала зарождавшейся грусти захватить ее целиком. Она всего лишь чуть крепче сжала ладонь Мары и сказала – одновременно ему и себе самой:

– Я рада, что ты сейчас рядом.

Пройдя в десяти метрах от «Газели», они вышли за ворота и начали спускаться по склону холма.

12/

Спасительный метеорит

На развилке они свернули с главной дороги на неприметную тропинку, убегавшую в лес. Лиза предположила, что она должна привести их к реке.

– Но я не знаю наверняка, – добавила Лиза. – Тут проходит маршрут терренкура, но осенью и зимой он заброшен, поэтому я ни разу сюда не заходила. Думаю, в администрации боятся, что гулять здесь в это время года небезопасно. После осенних дождей тропинки размывает, и пациентов, особенно стариков, отговаривают выходить за территорию. Насколько я помню, при мне еще никому не назначали моцион на терренкуре.

Когда они углубились в лес, стало заметно холоднее; в низинах и у корней деревьев лежали сугробы, которым не суждено было растаять до поздней весны. Подмерзшая тропинка виляла между старых сосен, кое-где теряясь из виду. Через равные отрезки пути – примерно через каждые сто метров – им встречались таблички с информацией о маршрутах и дорожные указатели. У одной из таких табличек, прикрепленной к столбу над особенно крутым оврагом, они остановились, чтобы прочитать надпись:

Место падения Черногорневского метеорита. В середине XVI века огромное небесное тело упало на землю. В древности падение метеорита осмыслялось как вмешательство бога неба в жизнь проживавших на этой территории людей. Поэтому не удивительно, что заложенная на месте его падения слобода была названа Черногорневской. Говорят, что изначально небесное тело было черного цвета, что и дало название слободе. Звездному камню присваивают магические свойства: он приносит удачу каждому, кто к нему прикоснется.

Мара взглянул на дно оврага и действительно увидел там какой-то булыжник, но выглядел тот совершенно непримечательно – как обыкновенный, хотя и довольно большой, метра два в диаметре, серый камень.

Лиза улыбнулась.

– Удача нам не помешает, как думаешь, Мара? – спросила она.

И прежде, чем он успел ответить, Лиза начала спускаться в овраг, придерживаясь за стволы деревьев. Мара последовал за ней. Посреди склона, поросшего голым кустарником, Лиза по колено провалилась в большой сугроб и поскользнулась на мокрой земле, но Мара вовремя удержал ее от падения.

– Ты в порядке? – спросил Мара.

– Теперь – да.

По оседавшему под ногами снегу Лиза осторожно подобралась к метеориту и присела на него. Опираясь на вытянутые за спиной руки, она откинулась назад всем телом; от этого высоко вздернулись ее маленькие худые плечи. Мара присел рядом с ней, положив ногу на ногу. С минуту они просидели молча, по очереди чуть слышно дыша и иногда сползая с мокрого холодного камня. Потом Мара достал пачку сигарет и предложил Лизе. Она отказалась ленивым кивком, и он закурил один.

– Не знал, что ты веришь в удачу, – сказал Мара, наблюдая за тем, как она нежно потирает метеорит.

– Не верю, – кивнула Лиза. – Но все-таки… как ты думаешь, он настоящий? Он правда прилетел к нам из далекого космоса?

Мара пожал плечами.

– Не знаю. Вообще, он довольно большой для метеорита.

– Значит, это сказка для отдыхающих?

– Может быть.

Они помолчали. Тишина, которая поразила Мару еще на территории санатория, здесь, на дне оврага, казалась просто противоестественной. Это была так называемая звенящая тишина, от которой у него закладывало уши между затяжками. Раньше Мара никогда бы не подумал, что она может существовать на самом деле.

Лиза повернулась к нему и тихо сказала:

– Но надо же нам во что-то верить? Хотя бы вот в этот метеорит. Или в осьминогов на дне реки… – Она задумалась. – Или друг в друга. Если ни во что не верить, то кто мы тогда такие? Никто. Так, просто пунктиры в пустоте.

Мара задумчиво кивнул.

– Ну, тогда я совершенно точно, на все сто процентов, верю в этот метеорит, – сказал он. – Самый счастливый метеорит в мире. И в тебя тоже верю. – Он улыбнулся своим неожиданным мыслям. – Не думал, что когда-нибудь скажу такое.

– Я тоже верю в тебя, Мара.

Лиза придвинулась поближе и положила голову ему на плечо.

– Расскажи мне об этом метеорите, – прошептала она, закрыв глаза. – Почему он такой счастливый?

– Я же о нем ничего не знаю.

– Тогда придумай.

Мара улыбнулся.

– Ладно… – Он посмотрел наверх, как со дна колодца на кружок постепенно светлеющего неба, обрамленного неподвижными соснами; докурил, взял еще одну сигарету, а потом заговорил, придумывая на ходу: – Шел 1568 год. Люди этого сурового края ждали падения счастливого метеорита, потому что больше надеяться им было не на что: засуха убила посевы на полях, в сараях не осталось ни зернышка; голодные дети убегали в лес, где их поедали голодные волки…

– О-о! – восхищенно выдохнула Лиза. – Мне нравится, продолжай.

– Скот дох от неизвестной заразы, а рыбаки исчезали вместе с лодками.

– Наверно, их утаскивали на дно огромные осьминоги?

– Так оно и было, – сказал Мара. – Разруха и безумие поглотили эту землю: горели деревни, на лесных тропках заброшенного терренкура неудачливых путников поджидали разбойничьи шайки…

– Не было тогда никакого терренкура, – засмеялась Лиза.

– …а бешеные медведи ломали мельницы и разрывали мусорные ямы…

– Неплохо.

– В общем, все было просто ужасно. Но наконец на лес упал этот самый метеорит. Пока он падал, горел так сильно и ярко, что местные крестьяне решили, что над горизонтом взошло второе солнце. И хотя метеорит казался таким обжигающе горячим и ослепляюще ярким, он все же был холодным и черным, как… слон или кит, под завязку набитый углем. И вот он упал, прямо на то самое место, где мы сейчас сидим, и разом придавил разбойников и бешеных медведей.

– И волков убил?

– И волков тоже, – кивнул Мара. – А после того как упал метеорит, пошел дождь, и лил он две недели подряд. Дождь спас поля и смыл с земли всю заразу. Все больные сразу выздоровели, встали на ноги и пошли сажать репу.

Лиза засмеялась и начала сползать вниз по скользкому камню, но вовремя обхватила Мару за плечи. Он подтянул ее к себе.

– Замечательная история, – сказала Лиза. – Уверена, что так все и было.

Когда Мара докурил, они выбрались из оврага. Он шел позади на расстоянии нескольких шагов, чтобы подхватить Лизу в случае чего, но она сама быстро взобралась по склону и подала ему руку.

Они пошли дальше по тропинке. Лес заметно поредел, и из просветов между деревьями им навстречу теперь тянулись лучи восходящего осеннего солнца – спокойные и неожиданно ласковые, они мягко касались сугробов, оставляя на них маленькие белые искры. Вскоре тропа как будто стала шире, но все равно была недостаточно широка, чтобы идти вдвоем, взявшись за руки. Они двигались медленно, наслаждаясь окружавшим их безмолвием, скрипом снега и шорохом раздавленных под подошвами сосновых иголок. Мара шел позади, а Лиза прокладывала путь, иногда касаясь пальцами коры и низких ветвей, осторожными шажками, словно шла на ощупь в темноте. Он следил за ее неуверенными движениями, и что-то покалывало у него в груди.

– А этот твой Молохов – что он за человек?

– Ты имеешь в виду, хороший ли он врач? – спросила Лиза, не обернувшись. – Честно, не знаю. Человек он довольно странный, но, в общем, порядочный. Думаю, он правда хочет мне помочь. Хотя его метод лечения – это скорее философские разговоры о жизни, счастье и всяком таком.

Мара помолчал, обдумывая ее слова. Лиза вздохнула и сказала:

– Если ты правда хочешь знать – мне бывает сложно понять его, то есть его настойчивость. Для себя-то я давно все решила: ничто меня не спасет. Может быть, поэтому он пытается подготовить меня к чему-то… не знаю к чему. – Лиза бодро махнула рукой, но Мара почувствовал, что ее голос дрогнул. – Молохов хочет, чтобы я боролась за жизнь, а я…

– А ты? – спросил Мара.

– А я… – повторила она, – а я не знаю, чего я хочу на самом деле. Ты тоже не знаешь, правда? Ты тоже понимаешь, как это бывает сложно – не думать о смерти. Как тяжело бывает просыпаться утром и мириться с тем, что сегодня все останется прежним, а на самом деле даже станет чуточку хуже. Все хуже и хуже с каждым днем, и нет никакого объяснения, кроме какого-то мистического наказания за… ну, ты понимаешь…

Мара не ответил. Он почувствовал внезапную перемену в ее настроении, как будто порыв холодного ветра налетел на него в открытом поле. Мара чувствовал в Лизе какую-то невидимую трещину, и это его особенно пугало: иногда она как будто отдалялась от реальности. Минуту назад она смеялась и висела у него на плече, а теперь… А теперь она шла впереди, и ее мысли были так далеки и печальны.

Лиза продолжала каким-то странным, полуживым голосом, лишенным интонации:

– Но все-таки, в отличие от тебя, Мара, я не хочу так просто сдаваться. И в этом-то мне и помогает Молохов – простить себя, сохранить внутри искру жизни. Пусть я сама не до конца в это верю, это кажется глупым, но в какой-то момент так хочется поверить в чудо. Мне нужно чудо, Мара! Где же мое чудо? Я жду свой личный спасительный метеорит. Без него у меня внутри так пусто, так темно, ты даже не можешь себе представить… – Лиза дернула головой, как будто пыталась избавиться от подступивших к горлу слез. – Но я все же должна, должна попытаться прожить отведенный мне срок. Дойти до самого конца с гордо поднятой головой… Прости, что я так прямо это говорю, просто мне действительно кажется, что между нами невидимая пропасть. У тебя вся жизнь впереди. Ты хотя бы не болен физически. У тебя в запасе еще столько попыток, столько прав на ошибку, а у меня…

Лиза остановилась и опустила голову. Мара тоже замер на месте – из-за Лизиного плеча он увидел, что она плачет.

– А у меня нет ничего. А то немногое, что осталось, рушится с каждым вдохом. Скоро я совсем ослепну, Мара!

Он подошел к ней на шаг, но она, не повернувшись, остановила его рукой.

– Прости, я не имел права лезть к тебе в душу, – сказал он.

– Ничего, я сама виновата, – проговорила Лиза после паузы и тихо всхлипнула. – Я думала, это будет замечательный день: без слез и без мыслей о будущем, только для тебя и для меня, только настоящее, только здесь и сейчас… А теперь посмотри на меня – я разнылась без причины, как дура. Это я должна просить у тебя прощения. У меня тоже нет права так просто рассуждать о твоей жизни. Я ведь тебя почти не знаю, не могу увидеть всего, что творится у тебя внутри… Может, я просто тебе завидую, завидую хотя бы вот твоему таланту?

– Лиза, нет у меня никакого таланта, – горько прошептал он. – Да и при чем тут это? Давай просто забудем и пойдем дальше.

– Подожди, – перебила его Лиза. – Я хочу договорить. Вдруг потом не получится сказать правду?

Она вытерла слезы рукавом и подняла голову, посмотрев в ощетинившееся сосновыми иглами пространство вымершего леса. Мара молчал.

– Я сейчас хочу сказать, что и сама знаю, как мы похожи. Мы с тобой никому не нужны, ничего не делаем, никому не способны помочь. Я думаю, мы не можем спасти даже самих себя. Что мы можем дать друг другу? Только честно: мы несчастные бездельники, Мара. Мы как те одинокие осьминоги, о которых ты говоришь, – ползаем по дну реки и боимся всплыть на поверхность. Наверно, мы для этого и рождены. Мы уроды. Конечно, не внешне – мы довольно успешно притворяемся людьми. Но стоит заглянуть нам в глаза, как все сразу станет ясно. Но кроме всего этого есть кое-что, что нас разделяет, – это невидимая пропасть, Мара.

Он стоял неподвижно, опустив голову и уставившись на свои грязные ботинки. Мара хотел спросить: «Неужели эта пропасть между нами так велика?» Но не спросил, потому что побоялся услышать ответ. Ему было больно, действительно больно – и, возможно, впервые из-за страдания другого человека. Лиза была так близко, всего в метре от него. Но сейчас этот метр казался для Мары непреодолимым. Ее шарфик грустно висел у нее на плече, а ее плечо дрожало от тоски и холода. В эту минуту Мара был готов отдать свою жизнь, лишь бы набраться смелости дотронуться до этого худого плеча и сказать: «Мы не уроды, Лиза. Ты самое прекрасное, что было в моей жизни». Но он не мог – потому что Лизе не нужна была его жертва, не нужна была смерть. Лизе всего лишь нужна была жизнь, маленькое слабое тепло, сила. Ничего из этого Мара не мог ей дать. И он продолжал стоять в метре от нее, пока его сердце разрывалось на части.

Над ними высились эти грозные и молчаливые старые сосны, застывшие и ко всему безразличные; они словно подслушивали мысли двух одиноких людей, осмелившихся забраться так далеко в их владения, чтобы спустя десятки лет поведать эту жалкую историю другим случайным странникам, как сказку о давно остывшем метеорите в сыром овраге.

– Мара, – чуть слышно прошептала Лиза, – ты хочешь мне помочь?

– Очень хочу.

– Тогда можешь пообещать мне кое-что?

– Конечно.

– Нет, не отвечай так быстро. – Она покачала головой, и он увидел, что шарф сполз еще ниже с ее плеча. – Ты должен сначала услышать, о чем я тебя попрошу, потому что, возможно, это будет самое серьезное обещание в твоей жизни. А потом ты должен подумать как следует и сказать, да или нет.

Он кивнул не раздумывая, пусть даже Лиза не могла этого увидеть – она все еще стояла к нему спиной.

– Хорошо, я слушаю.

– Пообещай мне, что не покончишь с собой. Пообещай, что не пойдешь в воду, что бы ни случилось. Ради своего кота… и ради меня.

Мара задумался. Лиза стояла перед ним, и он видел ее чуть расставленные в стороны локти – наверно, сейчас она нервно ломала пальцы, касаясь груди. Он знал, что может сказать ей все что угодно, только для того чтобы ее успокоить. Он никогда не придавал особого значения обещаниям: часто нарушал свое слово и прежде не относился к этому всерьез. Но теперь, стоя под трибуналом окруживших его сосен, Мара знал, что не сможет просто солгать. Он не мог обмануть Лизу, поэтому думал так долго.

– Я не могу этого обещать, Лиза, – тихо сказал он после минутного молчания.

– Понятно.

– Но я могу попытаться бороться с самим собой, пока ты борешься с болезнью.

Она долго молчала. Мара дал ей время. Он засунул руки в карманы и поднял голову к небу.

– Ты будешь бороться, что бы ни случилось? – уточнила Лиза.

– Я постараюсь.

– Будешь пытаться найти другой выход, даже если тебе будет очень плохо, очень-очень?

– Да.

Лиза медленно обернулась и взглянула на него покрасневшими глазами и с грустной улыбкой.

– Даже если тебя потащит в пещеру бешеный медведь?

– Буду отбиваться изо всех сил.

– Даже если планету захватят осьминоги и сделают тебя своим рабом?

– Да, – вздохнул он. – До последнего буду сопротивляться. Хотя бы попытаюсь – ради тебя и ради моего кота.

Мара думал, что не врет ей – сейчас он действительно был как никогда полон жизни. Он не мог знать, хватит ли у него сил в тот самый решающий момент, когда он вернется домой и снова останется в одиночестве; но теперь – так он сказал самому себе – у него не оставалось выбора: он должен собрать все разбитое и сломанное по кусочкам, попытаться начать с самого начала. Хотя бы попытаться. Если для нее это важно.

Мара медленно поднял глаза: теперь Лиза улыбалась ему по-настоящему.

– Ладно, Мара, я тебе верю. Только не вздумай меня обмануть. Будем считать, ты дал мне половину обещания.

– Но у меня тоже есть условие, – поспешил добавить Мара.

– Что еще за условие? – Лиза нахмурилась. – Надеюсь, ты не попросишь меня делать что-нибудь неприличное?

– Я хочу, чтобы ты тоже пообещала мне кое-что.

– Вот как?

– Я хочу, чтобы ты не забывала обо мне. Хочу, чтобы ты меня помнила.

Лиза помолчала.

– Это несложно. Я и так тебя никогда не забуду, – сказала она наконец, пожав плечами. – Но, знаешь ли, у тебя эгоистичные желания.

– Это еще не всё, – сказал Мара.

Он приблизился к ней, поймал низко висевший конец ее шарфа и накинул Лизе на плечо. Теперь она не сопротивлялась, только рассеянно следила за его движениями.

– Я хочу, чтобы ты помнила обо мне и пообещала, что будешь сражаться с болезнью, пока я буду учиться жить заново.

Подумав несколько секунд, она сказала:

– Хорошо, Мара. Давай попробуем. Давай попробуем вместе победить одиночество, страх перед существованием и слепоту. – Вдруг Лиза засмеялась: – До чего серьезно это звучит! Мы как будто собираемся объявить войну целому миру.

– Скорее, самим себе, – сказал Мара и улыбнулся в ответ.

– И что теперь? Скрепим клятвы кровью?

– Думаю, без этого можно обойтись.

– Ладно, тогда обойдемся рукопожатием.

Лиза протянула ему свою маленькую покрасневшую от холода руку. Мара сжал ее в своей ладони.

– Начинаем жизнь с чистого листа – так ведь говорят? – сказала Лиза и сделала глубокий вдох, как будто это и правда был первый вдох в ее жизни.

– Постараемся, Лиза. Разве мы можем обещать друг другу большее?

Она внимательно посмотрела ему в глаза и кивнула.

– Так и есть. Не можем. Но постараемся изо всех оставшихся сил.

Когда они спустились к реке, солнце поднялось довольно высоко, окрашивая воду красноватыми лучами и подрумянивая купол деревенской церкви и шпиль колокольни на другом берегу. Спуститься к воде оказалось невозможно – с этой стороны побережье было скрыто упругой стеной из зарослей трав, шиповника и ежевики. Под резким уклоном вниз убегала нерасчищенная рыбачья тропинка, но идти по ней они не решились.

Мара и Лиза присели на поваленную сосну над деревянным причалом и молча наблюдали за восходом над сельскими домами. По воде до них доносились крики петухов и глухие удары топора с одного из ближайших к реке дворов.

Они думали о своем, и говорить сейчас совсем не хотелось. А на том берегу продолжалась вялая, только пробудившаяся ото сна деревенская жизнь с ее бытовыми заботами и скромными мечтами. Двух молодых людей на поваленной сосне эта жизнь не касалась – их разделяла непреодолимая пропасть, и только холодный утренний ветер с реки связывал их с настоящим миром, напоминая о сказанных друг другу словах и о том, что они еще живы.

13/

«Здесь живут и умирают птицы?»

Через полчаса или минут через сорок, когда оставаться на поваленном дереве было уже невыносимо мокро и холодно, они встали – одновременно, словно сговорившись, – и пошли по тропе терренкура вдоль воды. Вскоре, невидимый за лесом, показался излом реки, а за ним – небольшой пешеходный мост, крытый железными листами и стоявший на довольно угрожающего вида подгнивших столбах. Мост находился на узком участке реки, но его длина была все равно внушительной: не меньше дюжины метров. Учитывая состояние моста, явно построенного местными жителями не один десяток лет назад, идти по нему было небезопасно.

Но Лиза, казалось, не обратила на это внимания – в каком-то трансе она первая пошла по мосту, а за ней, осторожно ступая по скрипящему настилу, последовал Мара.

Перейдя мост, они оказались на окраине деревни, с другой стороны от железнодорожной станции, и сразу, словно руководствуясь внутренним компасом, направились к церкви.

На деревенской площади, поросшей сухой травой, в этот час было уныло и пусто. По пути они не встретили ни одного случайного прохожего. Кое-где лежали подтаявшие сугробы, на крышах осевших домов чистили перья вороны; но особенно много их было на колокольном шпиле, который птицы, скорее всего, избрали своим обиталищем. От их громкого самодовольного карканья тишина над деревней казалась кладбищенской и зловещей. «Наверно, бóльшая часть местных жителей работает при санатории, – решил Мара. – А остальные либо бухают по домам, либо уехали на заработки в ближайший город».

На доске объявлений перед церковью висели промокшие листки с расписанием церковных ритуалов: литургий, собраний и праздничных служб. Вход в колокольню был открыт, и на решетке одиноко висел оставленный звонарем замок.

– Поднимемся наверх? – предложила Лиза. – Я ни разу не была на колокольне.

Мара огляделся по сторонам, но так и не заметил признаков жизни, кроме двух ворон, меланхолично клевавших в кусте у церковной ограды маленький кошачий труп.

– Давай, – сказал Мара, резко повернувшись к Лизе.

Ему эта идея не понравилась, но он не хотел, чтобы Лиза заметила эту неприятную сцену у ограды. Он быстро открыл решетку и, взяв Лизу за руку, первым ступил на каменный пролет.

Они начали взбираться по крутой винтовой лестнице. Мара чувствовал себя неуверенно и двигался очень медленно, в отличие от Лизы, которая, кажется, в почти кромешной темноте под глухим каменным сводом чувствовала себя как зверек в родной норе: она ни разу не споткнулась и даже поторапливала Мару, подталкивая его в спину. Они преодолели несколько витков по выщербленным многовековым ступеням и вышли на освещенную деревянную лестницу под колоколами.

– Смотри, сколько их тут! – воскликнула Лиза, указав на ворон, сидевших на перилах.

Когда Мара и Лиза приближались к птицам, те неохотно поднимались в воздух и перелетали на балки под самым шпилем звонницы. Чем выше Мара и Лиза взбирались по лестнице, тем больше ступени были завалены просыпанным зерном и черными перьями.

– С ума сойти, Мара, – очарованно сказала Лиза, – здесь живут и умирают птицы?

– Похоже, их тут подкармливают.

– Интересно зачем…

Мара пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он раздраженно; большая птица только что взлетела прямо перед ним, задев его плечо крылом. – Наверно, для кого-то кормить ворон – это смысл жизни.

– Замечательный смысл, – заметила Лиза. – Ничем не хуже любого другого.

Лестница кончалась дощатой платформой под самыми колоколами. На последних ступеньках Лиза скользнула мимо Мары, подбежала к парапету и, сильно перегнувшись через него, посмотрела вниз. Ее шарф, словно обожженное щупальце, извивался на ветру.

– Как же тут высоко! Мара, подойди сюда, посмотри, сможешь увидеть отсюда санаторий?

Поток холодного воздуха ударил Маре в лицо, и от высоты у него перехватило дух. Он поколебался несколько секунд на последней ступеньке. Когда Лиза обернулась и позвала его снова, он неуверенно приблизился к парапету. У него промелькнула дикая мысль, что вот сейчас он увидит внизу, на траве, прикрытое одеялом тело матери и ее ярко-белые кроссовки. Он вытянул шею и осторожно выглянул за ограждение – конечно, внизу были только трава и окруженные маленьким забором грядки церковного огорода.

– Ну что, видишь наш корпус?

Мара посмотрел на лес за рекой.

– Кажется, я вижу крышу.

– Я уверена, это он и есть, наш корпус, – радостно сказала Лиза. – Он самый высокий и к тому же обращен к деревне. А я не могу его рассмотреть, все сливается… я вижу только верхушки сосен, но, наверно, отсюда санаторий похож на старый замок с привидениями, правда, Мара? – Она постояла немного, щурясь от ветра, а потом, как ребенок, сорвалась с места и побежала на другую сторону террасы. – Интересно, как смотрятся отсюда дома?

Мара отошел подальше от края и невольно положил руку на столб. Он держался за него и смотрел строго вверх, на колокола над головой, словно боялся, что в любой момент его может сдуть. Он ясно мог себе это представить: он срывается с колокольни и летит над деревней, как на картине Шагала.

– Знаешь, Мара, в детстве я все летние каникулы проводила у бабушки в деревне… – проговорила Лиза, задумчиво глядя вниз. – А потом она умерла, и родители продали дом.

– Ты любила ее?

– Очень, – просто ответила Лиза.

Она помолчала.

– Знаешь, Мара, я давно хотела спросить тебя о твоей семье, – сказала Лиза. – Ты никогда не говорил о своем детстве, вот я и подумала… Но если тебе не хочется, можешь не отвечать.

– Почему, я могу рассказать, – глухо проговорил он и облизнул обветренные губы. – Хотя рассказывать особенно нечего. Отца я не знал, а мать… Она была очень молода, когда родила меня. Не знаю, что она думала о моем появлении. Она была странным человеком. Но, в общем, я любил ее, – он задумался, – да, наверно, любил. В детстве.

– М-м-м, – протянула Лиза и вздохнула. – Это мне знакомо. У моей мамы часто бывали затяжные депрессии, и мы не очень много времени проводили вместе. Вот, например, к бабушке меня отсылала. Бабушку я, наверно, больше любила… Хотя, когда я подросла и родился Ваня, маме вроде бы стало легче, будто смысл в ее жизни появился. Стала образцовой домохозяйкой…

Мара кивнул.

– Прости, что перебила. Продолжай, пожалуйста.

– Ну, когда я был маленький, со мной и матерью жили ее мужчины. Было их не то чтобы много, и задерживались они ненадолго. Я помню их и относился к их присутствию в нашей жизни довольно спокойно, хотя всегда знал, что никто из них не был моим отцом. Сейчас я думаю, что все они были необычными персонажами. Один из них – кажется, первый, кого я помню, – занимался разведением каких-то особенных аквариумных рыбок. В комнате матери стоял огромный аквариум, над которым он мог торчать часами… Кажется, я помню: у него была козлиная бородка. Меня он даже близко к своим рыбкам не подпускал.

Лиза посмотрела на Мару и улыбнулась.

– Потом был еще один, тот тоже сутками сидел у нас дома и нигде не работал. Но деньги у него все-таки водились, потому что он часто дарил мне «лего». Довольно большие наборы, насколько я помню. Мне было лет пять-шесть, но я уже смутно догадывался, что таким образом он пытался привязать меня к себе. И у него неплохо получалось, потому что этого мужчину я почти полюбил. – Мара сделал паузу, чтобы перевести дух; от высоты у него кружилась голова и путались мысли. – Кажется, он прожил у нас где-то полгода… учил меня точить ножи. На балконе он устроил себе мастерскую: собирал какие-то станки для заточки ножей на продажу. Клиентов у него было немало; некоторые даже заказывали станки из-за границы, думаю, из СНГ.

Мара сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Он почувствовал, как тяжесть разливается по его телу; ему стало нехорошо. Вокруг него, будто издевательски смеясь, закаркали вороны.

– Потом я часто вспоминал этого любовника матери, – хрипло проговорил Мара. – Перед тем как исчезнуть из нашей жизни, он подарил мне комплект японских ножей. Один из них я до сих пор храню под подушкой…

– Вот это я понимаю, история, – сказала Лиза. – Не то что у меня – обычная семья, обычное детство…

Она замолчала и внимательно посмотрела на Мару. У него закружилась голова. Он прислонился к столбу и, не отпуская его, потер глаза дрожащими пальцами.

– Что с тобой? – спросила Лиза, заметив его странную позу. – Тебе плохо?

– Кажется… – Он судорожно сглотнул. – Немного – да.

Лиза испуганно вгляделась в его лицо.

– Мне кажется или ты побледнел! Ты боишься высоты?

Мара ответил не сразу:

– Похоже на то. Дай мне минуту.

– Это ничего. Все мы чего-то боимся, правда? Кто-то боится высоты, а кто-то, например…

– Например, быть натурщицей?

– Очень смешно, Мара. – Она подошла к нему и обняла, сцепив за спиной тонкие пальцы. – Тогда давай спускаться. Я не хочу, чтобы тебе стало плохо и мне бы пришлось тащить тебя вниз на руках.

Мара кивнул, но остался стоять на месте, как будто его ботинки были прибиты к доскам.

Тогда Лиза приподнялась на цыпочки, закрыла глаза и поцеловала его в губы. Мара не сразу ответил на ее поцелуй, но, почувствовав прикосновение ее холодных губ, немного пришел в себя. Лиза открыла глаза и ласково, хотя и с некоторым усилием сжала его локоть – Мара послушно убрал руку со столба и неуверенно положил ладонь ей на талию.

– Почему же ты мне не сказал? – прошептала она, глядя ему в глаза.

– Я не знал, что боюсь высоты, – ответил он каким-то чужим высоким голосом, который ему не понравился. – Никогда бы не подумал.

Лиза с улыбкой покачала головой.

– Мара… А ведь ты украл у меня первый поцелуй на колокольне.

Он пробормотал что-то неразборчивое, но по движению его губ Лиза догадалась, что для него это, вероятнее всего, тоже было в первый раз.

– Ну, пойдем отсюда, – шепнула она и, взяв его под локоть, повела к лестнице.

На каменных ступенях, окруженных глухой стеной, к Маре снова вернулось самообладание, и, нырнув под каменный свод, Лиза выпустила его руку.

~ ~ ~

Они пересекли площадь и зашли в маленький магазин прямо напротив церкви – как слышала Лиза, это был единственный или один из немногих продуктовых во всей деревне. Там они впервые за сегодня встретили местного жителя. Невысокий худой старичок, явный алкоголик, выторговывал у продавщицы стопку водки. Он выворачивал карманы у кассы и артистично пожимал плечами, как будто сам был искренне удивлен, что у него не хватает.

– Я потом занесу, – бормотал он, поглядывая на продавщицу голодным взглядом дворового пса.

Но женщина, упираясь кулаками в толстые бока, пискляво возражала, что он ей должен двадцать рублей еще с позавчера.

Мара и Лиза быстро прошли за одинокий стеллаж в центре магазина и остановились у холодильника с водой и пивом.

– Возьмем что-нибудь на вечер? – спросил Мара.

– Да, – сказала Лиза и потянула за ручку.

Кассирша выглянула из-за прилавка и улыбнулась Маре, сверкнув золотым зубом. Она уже не обращала внимания на увещевания покачивавшегося перед ней старика.

– Холодильник не работает, молодые люди. Есть только теплое.

Мара и Лиза переглянулись. Они достали из холодильника две теплые бутылки лимонного «Гаража» и подошли к кассе. Там Лиза попросила еще коробку шоколадного печенья. Пока продавщица доставала его с прилавка, Лиза шепнула Маре:

– Я сама заплачу, ладно?

– Да все нормально, – неуверенно сказал Мара, порывшись в кармане, – у меня хватает.

– Не надо, сейчас ты у меня в гостях, правда? – Лиза улыбнулась. – Ты как-нибудь пригласишь меня к себе, и тогда будет твоя очередь меня угощать.

Мара пожал плечами.

– Проходите, ребята, – сказал старик; он пошатнулся и пропустил Лизу вперед.

Пока девушка расплачивалась на кассе, он со стаканом в руке, раскачиваясь, как бывалый матрос, побрел к двери.

– А ты стой на месте! – крикнула ему в спину кассирша.

– Сколько ему не хватает? – тихо спросила Лиза.

– Не надо за него платить, – сказала женщина и, снова посмотрев на старика, злобно проскрипела: – Сам найдет, когда припрет!

Лиза молча оставила со сдачи пятьдесят рублей и, взяв пакет, пошла к выходу.

– Пойдем, Мара.

– Я сейчас, подожди меня на улице.

Проводив ее взглядом, он взял с прилавка маленькую пачку презервативов и тут же опустил глаза, притворяясь, что считает деньги.

Кассирша, не переставая улыбаться, долго возилась с кассовым аппаратом. «Хоть бы ничего не сказала», – подумал Мара, переминаясь с ноги на ногу.

Когда он вышел на площадь, Лиза стояла недалеко от покосившегося козырька, а перед ней пошатывался старик из магазина и благодарно ей что-то бормотал. Пока Мара спускался по ступенькам – всего несколько секунд, – он видел, как Лиза стоит, подобрав плечи и опустив голову; как она пытается улыбнуться. Ее короткие черные волосы перебирал легкий ветер, а лучи солнца нежно ложились на ее впалые щеки и такую уютную (как будто уже ставшую родной) горбинку носа. На этой площади, перед жалким стариком, ее образ казался тем более нереальным, словно по ошибке явившимся из другого, прекрасного мира. Всего за эти несколько секунд в Лизу можно было бы влюбиться – так велик был контраст между Лизиной красотой и окружающими ее пустотой и серостью.

Мара молча подошел к ней и взял ее за руку. Старик тут же оставил их в покое, привалился к стене магазина и начал отдирать крышку со стакана.

Они пошли через деревню обратно к старому мосту. Время постепенно приближалось к обеду. Мара еще не успел проголодаться, но про себя решил, что постарается наесться на день вперед, пока была такая возможность. Денег у него оставалось только на обратную дорогу, но вопрос о том, что он будет есть дома, его сейчас не волновал.

– Что ты купил? – спросила Лиза.

Мара молча показал ей упаковку презервативов и убрал обратно в карман. Придумывать и оправдываться ему не хотелось.

Лиза ничего не сказала. Внутри у нее что-то тревожно забилось, как будто маленькая птица проснулась в груди и попыталась вырваться из клетки ее ребер. С одной стороны, ей очень хотелось, чтобы сегодня вечером случилось то, что привяжет ее к Маре еще сильнее; с другой стороны, она боялась, что все происходит слишком быстро и это может только испортить их хрупкие отношения.

Они пересекли мост и пошли по тропе через лес.

– Я поеду завтра утром, – сказал Мара.

– Хорошо, – тихо ответила Лиза. – Давай еще немного прогуляемся перед обедом?

– Давай, если ты не устала.

Лиза покачала головой, хотя после подъема на колокольню у нее болели ноги.

– Не хочу рано приходить.

– Ладно, – кивнул Мара.

Они прошли через ворота санатория и сразу свернули на окружную дорожку. Солнце низко ползло по ясному небу, иногда цепляясь за верхушки сосен, как будто не могло выбраться из глубокого болота. Очень скоро, едва успев взойти над холмом, солнце снова начнет тянуться к реке, пока полностью не скроется в воде.

– День становится все короче, – сказала Лиза; они оба сейчас думали об этом. – Через месяц самый короткий день в году.

– Надеюсь, ты встретишь его дома.

– Я тоже на это надеюсь.

– Все зависит только от тебя, помнишь? – прошептал Мара и крепче сжал ее руку.

Лиза не ответила. Вдоль забора все тянулась и тянулась бесконечная дорожка, она водила их кругами, лишь иногда немного удаляясь от санаторских корпусов.

14/

Маленькое одиночество и большое одиночество

Как и вчера, они поздно пришли в столовую и ели в одиночестве. А после обеда у Лизы были процедуры, поэтому Мара вернулся в номер один. Он долго провозился с заедавшим дверным замком, думая о том, что время в санатории остановилось давным-давно. Отсутствие магнитных замков, старые ковры в коридоре и протертые кресла на этаже слишком сильно отдавали душком из какого-то древнего, забытого мира – может быть, атмосферой советского фильма или пионерского лагеря.

Время – здесь оно застывало на часах и на лицах пациентов; оно вязло в зубах, как кусок безвкусной пищи после столовой. И с этим как будто можно было смириться, если не вспоминать о мире за стенами, где время делилось на секунды и доли секунд. Даже в его одинокой конуре на окраине Москвы не ощущалось такого явного отрыва от реальности. А стоило только подумать о настоящей городской жизни занятых людей, как вялотекущее существование в санатории тут же напоминало о забытых уголках: о клетках в зоопарке, о запертой комнате Мариной квартиры или о ловушках в тысячелетних, засыпанных песком египетских гробницах.

Мара зашел в номер, убрал бутылки в холодильник и лег на кровать. Он впервые был в номере Лизы один. Глядя в потолок, он лениво размышлял о том, сколько людей умерло на этой самой кровати, сколько неизлечимых больных и стариков лежали на ней прежде и, так же как он сейчас, смотрели в потолок. Сколько из них приняли здесь решение пойти в воду?

Через время, показавшееся ему небольшой вечностью, Мара встал с кровати и взглянул на часы: они сказали ему, что прошло не больше пятнадцати минут. «Как Лиза может жить в таком месте одна? – подумал Мара. – Все-таки она права: мое маленькое одиночество невозможно сравнить с ее большим одиночеством».

Он подошел к столу и долго смотрел на фотографию с черным уголком. Маленький мальчик, пойманный в ловушку времени, смотрел на него в ответ умным и неестественно осознанным для ребенка взглядом. Мара отвернул фотографию к окну, потом поставил телефон на зарядку. В социальной сети не было ни одного нового оповещения. На мгновение ему показалось странным, что никто, даже его приятель по переписке, не поинтересовался, почему Мары так долго не было в сети и где он пропадает. «А ведь правда, я не выходил в сеть всего-то пару суток!» Его потрясло это неожиданное открытие: в мире реальном, то есть онлайн, его не было всего несколько десятков часов, хотя ему самому казалось, что он успел прожить в санатории целую небольшую жизнь.

Мара открыл журнал принятых вызовов: в этом месяце, как, впрочем, и в прошлом, и в позапрошлом… он созванивался только с Аней. Список ее звонков, как скупая хроника его отношений, был полностью посвящен ей одной.

Он нажал кнопку вызова и с полминуты слушал длинные гудки.

Дверь номера приоткрылась, и в комнату вошла Лиза с сумкой для сменной одежды, из которой торчал уголок мятого полотенца. Она только что вернулась с процедур. Ее волосы были не до конца просушены и мило топорщились на затылке. Мара сбросил звонок.

– Я не помешала? Можешь выйти в холл и позвонить оттуда, там сейчас никого нет.

– Да нет, все нормально, я позвоню завтра из дома.

– Той подруге? – уточнила Лиза намеренно равнодушным голосом.

Мара кивнул.

– Надеюсь, у кота все в порядке.

– Я тоже.

Лиза прошла в ванную и стала разбирать вещи. Дверь за собой она не закрыла. Развесив белье, она подключила фен и стала сушить волосы перед зеркалом. Мара присел на кровати и прислонился к стене. С этого ракурса он видел тонкую правую ногу девушки, упиравшуюся в порог ванной комнаты.

Когда она выключила фен и вышла к нему, Мара притворился, что смотрит в окно.

– Ну вот, волосы так сильно отросли, – сказала Лиза, как будто оправдываясь.

Мара повернулся к ней, взглянул на ее неровную, но очень короткую стрижку и сказал:

– Разве? Мне так не кажется.

– Я же вижу, за два месяца здорово отросли. – Она покачала головой и провела пальцами по шее.

– Ты, что ли, наголо стриглась? – спросил Мара с улыбкой.

– Ну да, – просто ответила Лиза.

Мара удивленно уставился на нее.

– Ты как в армию собиралась?

– Можно и так сказать, – ответила она спокойно. – Я ведь правда думала, что начинается новая жизнь.

Мара помолчал, а она посмотрела в окно.

– Как думаешь, можем мы стать такими, как все? – вдруг спросила Лиза.

Мара пожал плечами.

– Не знаю. А кто эти «все»?

– Ну, те, что каждый будний день на работу ходят. А по выходным на велосипеде-тандеме катаются по паркам. – Она помолчала. – И никаких осьминогов, никаких ненастоящих проблем в их настоящих жизнях.

Мара внимательно посмотрел на Лизу, а она все глядела поверх его головы, и взгляд ее, казалось, разрезал пустоту комнаты на две равные части. В этот момент ему страшно захотелось выкурить сигарету.

– Это ты так думаешь, что у всех жизнь настоящая и они только и делают, что на велосипедах катаются, – сказал он после паузы. – Мы же не знаем, что за мысли у них в головах, сколько сердец бьется в груди… – Он уселся поудобнее и сцепил руки в замок на груди. – Вот увидишь, например, образцовое семейство где-нибудь на лавке под березой: мама с длинными волосами и в платье в цветочек, на фитнес ходит два раза в неделю, за диетой следит, на ночь стакан молока выпивает, папа с редеющими волосами, подтянутый, ну живот намечается, добренький такой, но в целом видно, что у него не забалуешь – всё на его плечах держится. Дети рядом – две девочки и мальчик, красивые, мороженое едят. Вот увидишь и подумаешь: «Какие они настоящие, живут как в рекламных роликах». А на самом деле у женщины той, может быть, сестра от лейкемии умерла, а мать старая в деревне живет одна, и женщина ее почти не навещает, чтобы не вспоминать ничего. А у мужчины мечта – рыбок редких в аквариуме выращивать, ему, может, только и надо, что сидеть перед стеклом в темноте и смотреть, как они взад-вперед плавают. Или он, например, в семнадцать лет на вписке девочку изнасиловал с приятелями, а потом они труп в реку скинули; и он теперь по ночам заснуть не может без водки, потому что призрак той девочки в углу спальни его каждый вечер поджидает. Вот такая обычная семья.

Лиза нахмурилась и повернулась к Маре.

– Нельзя же быть таким пессимистом! А может, это тебе так кажется, когда ты счастливых людей видишь – потому что втайне им завидуешь, вот и выдумываешь скелеты в шкафу?

– Может, и выдумываю. Только мы правду о других людях знать не можем и никогда не узнаем. Но я лично верю, что у каждого внутри есть такой темный одинокий уголок, куда никак не попасть, никак не разглядеть, что там на самом деле творится.

– Значит, по-твоему, счастливых людей совсем не бывает?

– Наверно, бывают и счастливые люди. Только я таких не встречал. В любом случае каждый про себя сам решает, счастливый он или нет. – Мара помолчал. – А я думаю, что ради счастья от многого отказаться приходится, многое забыть и простить себе прошлое. И свой черный уголок от самого себя запереть, спрятать. Только потом что? Кто знает, когда он о себе напомнит? Может быть, как раз в тот момент, когда на велосипеде-тандеме будешь по парку кататься с детьми, твоя темнота на тебя обрушится, утопит, задушит…

Лиза вздохнула.

– Так что, значит, и выхода нет? И даже пытаться нам не нужно?

Мара помолчал.

– Не знаю, Лиза, есть выход или нет. Просто кто-то пытается, а кто-то сдается. У каждого внутри есть всего понемногу – тепла и пустоты. Тут все непросто, как у осьминогов. У них в каждом щупальце по маленькому мозгу: одно тянется к свету, а другое тащит в темный угол. А посередине три сердца. Но пока они бьются, сколько на дне ни прячься, твое тело будет рвать тебя на части.

Лиза постояла немного над ним, ожидая, что он скажет дальше. Он не переставал ее удивлять. Но Мара молчал. Тогда она присела рядом.

– И что же сейчас говорят тебе твои три депрессивных сердца?

– Они говорят, что сегодня все-таки хороший день, потому что я все еще здесь, с тобой, а не под водой… с летчиками-камикадзе.

– Правда?

– Правда.

Она уткнулась носом в его плечо.

– Тогда можно еще жить, хотя бы ради таких хороших дней? Собирать их по капле и копить потихоньку в маленькой баночке?

– Можно, – сказал Мара и положил свою ладонь поверх ее ладони. – Но лучше, конечно, в бутылку.

Лиза улыбнулась и провела рукой по его волосам, убрав прядь со лба.

– А все-таки ты очень странный, Мара.

~ ~ ~

Во время вечерней прогулки они встретили Молохова. Он нагнал их на тропинке и, вклинившись между ними, завел долгий разговор о природе зла в философии. Хотя это был скорее монолог, потому что Мара и Лиза не собирались с ним спорить. Его рассуждения об отсутствии источника свободы с примерами из диссертации Шиллинга на фоне кантовской философии, несмотря на жаркую речь рассказчика, начали клонить обоих его спутников в сон.

Почти насильно Молохов привел их к хозяйственной постройке, в которой собирался провести еще одну бессонную ночь за верстаком. В этом маленьком неприглядном домике, содержавшемся, правда, в безукоризненной чистоте и порядке, Лиза сразу узнала тот самый приют ночного огонька, который так часто успокаивал ее перед сном. Будь она сейчас одна, ей было бы неловко оставаться тут один на один с лечащим врачом. Но в присутствии Мары она согласилась на настойчивое предложение Молохова «заглянуть в его скромную мастерскую». Ей и самой было любопытно узнать, что там внутри, – пусть даже это наверняка разрушило бы атмосферу приятной таинственности этого места, так долго казавшегося ей волшебным.

Они переступили порог, и Молохов сразу увлек Лизу за собой, подвел ее к столу у дальней стены. Очевидно, ему не терпелось похвалиться перед ней своими «поделками».

Мара смущенно стоял в дверях и с вялым интересом разглядывал странные инструменты, висевшие на стенах.

– Чувствуйте себя как дома, – бросил врач ему через плечо. – Смелее, не стесняйтесь. Может быть, вы обнаружите у себя скрытые таланты?

Внимание Молохова снова вернулось к Лизе, а Мара неуверенно снял незнакомый самодельный инструмент с держателя. Это был треугольный металлический уголок с впадиной посередине и небольшой рукоятью – какой-то грибовидной и смутно напоминавшей пробку от шампанского.

Мара немного подержал предмет в руках и, не найдя ему применения, повесил на место.

Молохов что-то горячо объяснял Лизе, а она смущенно кивала. Почувствовав на себе взгляд Мары, она обернулась, и их взгляды на мгновение перекрестились. Лиза легко улыбнулась ему, и он улыбнулся ей тоже.

Ее снова отвлек Молохов, а Мара, спасаясь от скуки, вернулся к осмотру мастерской. Она была забита слесарным оборудованием и хозяйственным инвентарем. Несколько минут он походил вдоль стены, поднял с пола упавшую лопату для уборки снега и поставил в угол к другим лопатам и граблям. Присев на табуретку у входа, он посмотрел на Молохова, склонившегося над бруском дерева, и на Лизу, робко державшую руки за спиной.

«Наверно, это надолго», – с тоской подумал Мара. Он случайно задел ногой стопку мусорных пакетов. Встал и поправил их носком ботинка. Пакеты были черные и легкие. Один из них, самый верхний, все еще лежал неровно, и Мара поднял его, чтобы аккуратно сложить. Сквозняк из приоткрытой двери наполнил пакет воздухом, и неожиданно у Мары появилась идея, как развлечь Лизу. Сжав несколько пакетов в руке, он снова огляделся по сторонам.

– Могу я взять? – спросил он у Молохова.

– Конечно, – ответил тот, даже не обернувшись. – Все что угодно.

Мара подошел к деревянному столу, взял моток тонкой медной проволоки и, осмотрев несколько картонных коробок, отыскал упаковку с медицинскими ватными шариками. Проделав отверстия в нижней части мусорного мешка, Мара пропустил сквозь них куски проволоки с привязанными к ней ватными шариками. Вату он смочил спиртом, а потом стал украшать пакеты декоративным узором с помощью филеночной кисти. Вскоре работа была закончена, и Мара критически осматривал и проверял на прочность три самодельных китайских фонарика. Он был так увлечен этим занятием, что не заметил, как сзади к нему подошла Лиза и положила руки ему на плечи.

– Что это такое, Мара? – спросила она, сощурив глаза. – Ты совсем сошел с ума от безделья?

Мара улыбнулся.

– Кажется, еще не совсем. А на что, по-твоему, это похоже?

– Ну, выглядит очень странно. Похоже на изуродованные каким-то современным безумным художником мусорные пакеты.

– Пойдем, попробуем их запустить, – сказал Мара и взял Лизу за руку.

Они вышли в холодный вечер и встали на небольшой прогалине в нескольких метрах от мастерской. Мара взял один фонарик, а остальные сжал под мышкой. Молохов остановился на пороге и наблюдал за ним с кривой полуулыбкой.

– Подержишь? – спросил Мара.

Лиза удивленно подняла руки.

– Я все еще ничего не понимаю…

– Сейчас увидишь, – сказал Мара, расправляя пакет.

Он помял ватный комок пальцами и поджег его, чиркнув зажигалкой.

Фонарик стал медленно наполняться теплым воздухом и легко оторвался от влажных ладоней Лизы. Спустя мгновение он поплыл на ветру, поднимаясь к темному небу, ведомый маленьким теплым огоньком. Окончательно расправившись и отсвечивая разноцветным узором, фонарик, похожий на яйцо, уверенно устремился ввысь, быстро преодолев верхушки ближайших сосен.

– Он летит, Мара, он правда летит! – воскликнула Лиза.

Она зачарованно наблюдала за огоньком до тех пор, пока тот не скрылся за лесом, а потом повернулась к Маре и, смеясь, потянула его за плечо.

– Невероятно красиво! Ты сам это придумал?

Мара не мог удержаться и расплылся в широкой улыбке от ее наполненного искренним удивлением взгляда. Лиза смотрела на него так, как дошкольники, наверно, смотрят на фокусника, принимая его дешевые трюки за настоящее волшебство.

– Ты никогда не запускала китайские фонарики?

Она покачала головой.

Мара взял следующий фонарик, и Лиза с готовностью вытянула руки. Несколько пожилых пациентов, гулявших в этот тихий час по соседней тропинке, остановились и с интересом наблюдали за бесплатным представлением. Когда второй фонарик поднялся ввысь, пожилой мужчина похлопал удачному запуску, и Мара кивнул ему из темноты.

Пока Лиза в ее больших круглых очках с выпуклыми линзами стояла, запрокинув голову, Мара закурил. Может, не стоило делать это на глазах у Лизиного лечащего врача, но сейчас ему было все равно.

Это был его последний вечер здесь. И это была предпоследняя сигарета, а самую последнюю он хотел придержать до отъезда.

Профиль Лизы был очерчен полоской света, тянувшейся от порога хозяйственного домика. Мара взглянул на Лизу, пытаясь запомнить каждую черточку ее лица.

Когда последний самодельный фонарик, самый неуверенный, скрылся из виду, Лиза долго еще стояла неподвижно и смотрела в небо. Мара дал ей несколько минут, а потом легко сжал ее плечо.

– Пойдем? – неуверенно спросил он. – Холодает.

Лиза резко повернулась к Маре, как будто его прикосновение вернуло ее из параллельной реальности, и посмотрела на него широко открытыми глазами. По ее щекам текли слезы.

– Это прекрасно, Мара. Спасибо тебе за все.

– Почему ты плачешь?

Она ответила не сразу, с трудом сдерживая внутри волну внезапно нахлынувших эмоций.

– Ване бы тоже очень понравилось, – прошептала она и заплакала, уже не сдерживаясь, по-настоящему.

Мара тихонько положил ее голову себе на грудь, и она тут же прижалась к нему, вцепившись пальцами в ворот его куртки. Он подумал, что это, должно быть, и есть те спасительные слезы, от которых больше пользы, чем вреда.

Молохов стоял позади них – неподвижно, опустив глаза. Мара сжимал пальцами Лизино худое плечо и боялся пошевелиться. «Сколько прекрасных моментов она мне подарила, – думал Мара. – А я ей – всего лишь один». Он чувствовал себя пустым и растерянным, но все-таки это было приятное чувство: ему было по-хорошему тоскливо, тоскливо от ее спасительных слез – так, как бывает всего пару раз в жизни; и он цеплялся за это удивительное мгновение, цеплялся как в последний раз, ожидая, что невидимая струна вот-вот порвется и в его жизни снова воцарится глухая одинокая тишина.

15/

Тихие, нежные черви пустоты

Перед сном они выпили по бутылке лимонного «Гаража» и рано разошлись по кроватям. Долго они просто лежали и смотрели друг на друга из противоположных углов. Несколько метров, разделявшие их, были затоплены маленькой черной пустотой.

Когда Мара поднялся и пошел на ощупь в темноте, Лиза вздрогнула, но пустила его под одеяло. Он лег на край слишком тесной для двоих кровати и сцепил руки у девушки за спиной – отчасти потому, что боялся упасть, а отчасти и потому, что не мог не обнять ее сейчас. Лиза была теплой и легкой. Она тяжело дышала ему в подбородок, а ее ресницы щекотали его щеку.

Лиза скинула с плеча одеяло, вцепилась пальцами в ворот Мариной футболки. Мара снял одежду, положил на пол, потом осторожно раздел Лизу. Она отвернулась к стене, пока он надевал презерватив. Проговорила:

– Не знаю, Мара, я не знаю…

– Все будет хорошо.

– Подожди минутку.

– Что-то не так?

Она неуверенно покачала головой.

– Давай еще немного просто полежим?

– Хорошо, – согласился Мара.

Сердце колотилось у него в груди, пока они молча обнимались в темноте. Он не пытался скрыть от нее своего возбуждения и прижимался к ней всем телом, чтобы не упасть. Он чувствовал кожей ее неровное дыхание.

– Я вспомнила, что мне сегодня снилось, – вдруг сказала она. – Мне снились черви. То есть поначалу я даже не поняла, что это один из этих жутких кошмаров. Знаешь, как это бывает? Просто что-то тихо и нежно ползло по моим ногам под одеялом. Только когда что-то холодное и липкое, как пальцы нескольких мужчин, доползло до внутренней части бедер, я заподозрила что-то плохое. Я откинула одеяло, а там был целый клубок дождевых червей. Они тихо попискивали и копошились на мне, абсолютно черные и страшные.

Голос Лизы прозвучал взволнованно и испуганно.

– Зачем ты говоришь это сейчас? – спросил Мара.

– Не знаю, – прошептала она.

– Не бойся, я с тобой.

– Но завтра ты уезжаешь…

Мара легко притянул Лизу к себе и поцеловал в уголок рта. Он провел пальцами у нее между ног – там она была маленькая, узкая и… совершенно сухая. Он попытался войти в нее, но Лиза скривилась от боли. Какое-то время они лежали неподвижно, и Мара гладил ее грудь. Маленькая родинка чуть пониже ее левого соска заводила его до головокружения.

Она плотно стиснула губы, и ее веки дрожали. Мара попытался войти в нее снова, но ничего не получилось.

– Прости, Мара, – прошептала Лиза. – Кажется, ничего не выйдет. Наверно, я еще не готова.

Он помолчал, а потом спросил дрогнувшим голосом:

– У тебя это в первый раз?

– Да, – чуть слышно сказала она.

Он бы вряд ли поверил, будь это другая девушка. Но это была Лиза. И она сказала это так просто и тихо… Он с трудом сдержал глухой вздох.

– Не пойми неправильно, я хочу, чтобы… это был ты.

– Я все понимаю. Не надо сейчас ничего объяснять.

– Ну Мара, послушай…

Она попыталась обнять его за плечи, но он повернулся на спину.

– Давай просто полежим, ладно? – прервал ее Мара.

– Ладно, – кивнула Лиза.

«Я и так знаю, что бы ты сказала, – подумал Мара. – Нам нужно время».

Сквозь щель между занавесками в комнату пробирался едва заметный звездный свет. Бледный болезненный луч дотягивался до рамки с черным уголком и растворялся в темноте за краем стола. Ночь была тихая и пустая. Последняя ночь Мары в санатории.

Он лежал, свесив на пол руку и касаясь ладонью ткани единственных сменных трусов. На Мару навалилась какая-то тоска, и, как всегда, он пытался отыскать причину этой тоски внутри себя. Он печально думал, как сейчас ему была нужна физическая близость, как нужна была ему эта девушка. Но главное, конечно, было не в этом. Сейчас он и правда не мог понять, нужно ли это им обоим или только ему одному.

Они касались плечами и бедрами, но все еще были так же далеки, как те высокие зимние звезды, не способные поделиться теплом, потому что на самом деле их разделяли миллионы световых лет.

Несколько минут спустя Мара опустил ноги на пол и провел рукой по растрепанным волосам. Он сидел, сгорбившись, и смотрел вниз. Лиза испугалась, что сейчас он уйдет. Ей было действительно страшно, как будто он может навсегда раствориться в темноте комнаты. Это был противоестественный, почти детский страх, когда ночью боишься вытянуть ногу из-под одеяла, чтобы монстр не уволок тебя под кровать. Лиза боялась, что Мара вдруг исчезнет.

– Не отпускай меня, – сказала она, – полежи со мной.

– Я здесь, – тихо ответил Мара.

Он включил телефон, осветив потолок. Потом повернул к себе колонку на столе и включил музыку из своего плейлиста. В тишину спящего санатория вплелась негромкая мелодия с меланхоличным перегрузом. Это была одна из его любимых в последнее время песен – Song for Mountains группы Les Discrets.

Мара убрал телефон под подушку и снова лег рядом с Лизой, обняв ее. Его ребра коснулись ее груди.

– Мара, правда, в следующий раз я обещаю…

– Не надо, мы и так друг другу немало наобещали, – сказал он. – Если ты не хочешь, то я подожду.

Они помолчали, слушая музыку.

– Неужели для тебя это так важно? – спросила она печально.

Маре не хотелось врать, поэтому он не ответил. Тогда Лиза повернулась к стене. А Мара отпустил ее и лег на спину, положив под голову руку и думая о последней оставшейся у него сигарете.

Песня закончилась, и началась следующая – Virée nocturne. Голос Фурси Тесье, тоскливый гитарный рифф и пульсации бас-гитары тягостно и прекрасно заполняли ночь.

~ ~ ~

Когда Мара открыл глаза, Лиза сидела на нем сверху. Ее руки лежали у него на груди. Был еще темный предрассветный час, один из тех, когда особенно тяжело переживать одиночество.

– Не надо, Лиза, – хрипло пробормотал он, еще не освободившись от сна. – Все в порядке.

Лиза приложила палец к губам, сползла к Маре на колени и накрылась одеялом. Она оттянула резинку на его трусах и медленно опустила голову, коснувшись лбом его живота. Ее поза почему-то – и так некстати – напомнила ему о сцене из какого-то религиозного ритуала, может быть, о монашке за молитвой. Его глаза быстро привыкли к темноте, и он увидел выпирающий пунктир ее позвоночника. Член Мары тут же отвердел, когда Лиза обхватила его пальцами. Мара закрыл глаза, положил ладони ей на плечи и выгнул спину.

За окном закаркала одинокая ворона.

Мара кончил почти сразу. Лиза молча поднялась, отыскала ногами тапочки и ушла в ванную, завернувшись в одеяло.

За завтраком они почти не говорили. Даже старушка с собранными в пучок волосами была на удивление молчалива, как будто чувствовала повисшее над столом напряжение перед предстоящим отъездом Лизиного гостя.

В полдень Мара собрал вещи и застегнул рюкзак. Лиза сидела на своей кровати и смотрела на него неморгающим взглядом. Он понимал, что с отъездом нельзя затягивать, но еще несколько минут бесцельно ходил по номеру, как будто проверяя, ничего ли он не забыл. На самом деле он думал, что не успел ей сказать так много. Печаль от расставания смешивалась с болезненной радостью, что он возвращается домой, к своему одиночеству. С самого начала он знал, что вся эта затея – всего лишь короткий побег от самого себя. Но пусть даже во всем этом не было никакого смысла, Мара тянул время. И с каждой потраченной секундой все сильнее и беспощадней сердце сжималось у него в груди.

– Ну, я, наверно, пойду, – тихо сказал он наконец, – а то опоздаю на электричку.

– Я тебя провожу, – кивнула Лиза.

Они медленно пошли по аллее под спокойным ледяным дождем. Лизе хотелось, чтобы дождь превратился в ливень или в снегопад. Сильный дождь или метель – вот что подошло бы ее настроению. Но она знала, что в памяти этому моменту суждено будет остаться мимолетной сценой с неловким обменом прощаниями. И когда она будет думать об этом моменте одинокими вечерами со стаканом вина, в первую очередь вспомнит, что день был промозглый и серый, совершенно невыразительный, как и большинство дней, когда что-то важное уходит из ее жизни.

Они остановились у ворот, и Мара, потоптавшись, пробормотал:

– Буду писать.

– И я буду.

– Приеду еще как-нибудь, если ты раньше сама не уедешь.

– Обещаешь?

– Постараюсь. – Он помолчал. – Не грусти.

– Ты тоже не грусти, Мара.

Они поцеловались, и он ушел.

Лиза простояла у ворот до тех пор, пока Мара не скрылся за поворотом дороги. Тогда она зябко поежилась и, придерживая пальцами ворот куртки, пошла через аллею обратно к корпусам.

16/

О котах и людях

На платформе Мара выкурил последнюю сигарету.

Он сел на электричку, отходящую в час дня. Вагон был полупустой, и Мара быстро нашел место у окна. Простояв на станции не больше минуты, поезд тронулся. За стеклом потянулись руины промышленных зданий за бетонным забором с колючей проволокой; а потом электричка выехала на мост, и несколько мгновений Мара наблюдал поросшие берега у излома реки. Вдалеке он разглядел мужчину, стоящего у самой воды. Может, это был рыбак или самоубийца, а может – Лизин лечащий врач.

За рекой показались деревянные дома, огороды с повалившимися оградами и сады. Постепенно они сменились однообразным пейзажем опустевших полей и лесов. На некотором отдалении вдоль железной дороги бежала полоса электропередач; на холмах виднелись проселочные дороги и угадывались тропки, выползавшие кое-где из лесных массивов.

Мара задремал, а когда проснулся, то увидел, что они уже подъезжают к Москве: за окном теперь возвышались пригородные высотки спальных районов. Дома вырастали на горизонте, поднимаясь над бесконечным бетонным забором вдоль путей, над промышленными зданиями, плыли в дыму красно-белых отопительных труб.

Теперь на каждой станции в вагон заходили люди. Через сиденье напротив Мары села парочка подростков. Они целовались, пожирая друг друга глазами, перешептывались и смеялись. От их вида у Мары заболела голова.

Он приехал домой ранним вечером. На улице уже зажгли фонари, и от яркого освещения, асфальта, шума машин и людей у Мары было смутное ощущение, будто ему придется заново привыкать к городской жизни. Но это чувство быстро отступило, когда он вернулся в квартиру и захлопнул за собой дверь.

Тишина и одиночество встретили Мару безразличием знакомых вещей и угрюмой вешалкой в прихожей. Кот лениво вышел к Маре в коридор, потерся о его ногу и ушел обратно на кухню. Кот явно был сыт, а из его шерсти исчезли колтуны – значит, Аня действительно приезжала, чтобы выполнить его просьбу.

Квартира показалась Маре какой-то неродной. Первое впечатление его не обмануло: полы были вымыты, пустые бутылки исчезли, в ванной сушилось белье. Раковина и туалет были тщательно вычищены – впервые за год, и даже пепельница на балконе была избавлена от провонявших окурков.

Дверь в комнату матери была приоткрыта. Мара неуверенно шагнул в темноту и щелкнул выключателем. Здесь тоже было чисто, и только затхлый воздух напоминал о том, что комната почти не отпиралась с самых похорон. Но в отличие от опустошенной комнаты Мары, здесь остался хлам: видно, Аня не решилась ничего выбросить.

Вещи матери были сложены по картонным коробкам и сдвинуты в угол. Зная Аню, Мара решил, что так она намекала, что ему пришло время окончательно разобраться с призраками прошлого. И, конечно, сделать это должен был он сам.

Сперва Маре захотелось отнести все на помойку, но, поколебавшись, он все же опустился на колени и открыл первую коробку с вещами матери. Мара подумал, что так будет правильно. Слишком долго он уже оттягивал этот момент. К тому же ему нужны были деньги, и он надеялся найти что-то, что еще можно продать.

Кот удивленно замер на пороге комнаты, не решаясь войти внутрь. Они оба, Мара и его кот, чувствовали присутствие здесь чего-то потустороннего. И от этого «чего-то» пришло время наконец избавиться, иначе нечего было и думать об их новой маленькой жизни. То ли от затхлого воздуха, то ли от пыльного материнского хлама на Мару навалилась тошнота. Он закрыл на мгновение глаза, а потом стал по очереди доставать вещи из коробки. Его мать никогда не была аккуратным человеком – она всегда бросала одежду как попало. Но теперь, когда Мара осторожно извлекал тщательно сложенные Аней юбки, джинсы и кофты, ему казалось, что все это было мертвым и чужим и не имело никакого отношения к матери.

Мара разбирал вещи около часа, но едва ли перебрал четверть барахла. Почти каждая штуковина или куртка напоминала Маре о детстве, пробуждала в нем память о матери, о ее улыбке или какой-нибудь давно забытой ссоре. Это был неблагодарный труд. Он буквально задыхался, копаясь в ее вещах. Он складывал все на пол в три кучи: что-то можно было продать в секонд-хенд, кое-что сгодилось бы фонду для малоимущих, а остальное – на выброс. Почему-то это напоминало Маре о работе над картиной – может быть, потому, что и здесь приходилось углубляться в себя и копаться в прошлом.

Кот забрался в одну из опустошенных коробок и недоверчиво поглядывал на Мару. Он явно был озадачен занятием хозяина, да и сам Мара чувствовал себя очень странно. Они оба впервые за долгое время были в этой комнате.

Вечером Мара позвонил Ане, выслушал серию длинных гудков и повесил трубку.

Почему она не отвечает на его звонки? Обиделась? Или что-то случилось?

Перед сном он разгреб еще одну коробку в комнате матери. В ворохе белья обнаружил недопитую бутылку водки. Очень может быть, подумал Мара, что именно эту бутылку его мать открыла тем вечером, когда решила покончить с собой.

Он осторожно достал бутылку из коробки (держа за горлышко двумя пальцами, как орудие убийства) и потряс перед лицом: там оставалось еще на пару полных рюмок. Мара отнес бутылку на кухню и вылил водку в раковину. Почему-то сразу после этого его вырвало. Несколько минут он стоял, склонившись над раковиной, наблюдая бессмысленный водоворот над сливным отверстием.

Он сполоснул рот, пошатываясь, прошел к себе в комнату и уснул беспокойным сном.

~ ~ ~

Они не списывались больше недели. Первые несколько дней после возвращения из санатория Маре некогда было скучать по Лизе: у него было достаточно дел, чтобы притворяться живым. Он избавился от вещей матери и начал подыскивать работу. А вечерами заставлял себя рисовать. Поначалу ничего не получалось: он просто стоял перед холстом, сжимая в руке кисть. Никаких идей, никакого малейшего проблеска вдохновения. Казалось, будто его голову набили ватой, а в груди было пусто и темно. Он смотрел в окно, бессмысленно наблюдая за тем, как над дальними новостройками пролетают светляки самолетов. Лишь в такие моменты особенной пустоты ему вспоминались старые сосны, метеорит и река, а еще – далекий и глухой голос девушки: «Ты будешь пытаться, что бы ни случилось?»

В конце ноября он устроился курьером в небольшую контору, занимавшуюся продажей спортинвентаря для плавания. В первый же день на работе он промочил ноги, а уже на второй попросил аванс. Теперь с десяти до шести Маре предстояло развозить по Москве и области ласты, очки, колобашки и другие странные спортивные тренажеры для бассейнов, фитнес-клубов и частных клиентов. Днем: тоскливые улицы, присыпанные грязным снегом пополам с реагентами, хмурые люди в метро, убегающие в бесконечность эскалаторы, сырая одежда; вечером: голодный кот, стирка и унылое торчание перед холстом. Иногда от усталости у него кружилась голова, и он стал рано ложиться. Однажды ему приснилась обнаженная девушка у воды. Она сжимала в руках его любимый нож. Это была Лиза.

А как-то в конце ноября Мара прочитал статью о выловленном в Москве-реке гигантском осьминоге. Его случайно обнаружили речные дворники в заброшенном отстойнике где-то на Лосином острове. Когда осьминога подняли на поверхность, он был уже мертв:

По сообщению пресс-секретаря ГУП «Мосводосток», это была самка, отложившая яйца на дне очистительного резервуара. Она охраняла потомство по крайней мере несколько месяцев и умерла, вероятнее всего, от голода. Яйца были неоплодотворены: «Еще предстоит выяснить, как осьминог проник в очистные сооружения. Это первый осьминог такого размера, выловленный на территории Москвы. Очевидно, благодаря случайной мутации данная особь могла жить в холодной пресной воде, была устойчива к загрязнению сточных вод и даже способна выбираться на поверхность для перемещения между водными пространствами. Сейчас проводится расследование с привлечением специалистов-биологов.

Мара дважды перечитал статью, пока ехал в метро от «Медведково» до «Ясенево» по длинной оранжевой ветке. Он устал, и в голове его не нашлось ни одной мысли по поводу прочитанного. Только что-то скрипнуло в груди – какая-то давно заржавевшая, застрявшая в механизме деталь, которая вот-вот должна была отвалиться и привести в действие какое-то смутное движение у него внутри. Ему было плохо, словно перемена предвещала нечто страшное. И вместе с тем ему было предательски хорошо, потому что, пока он скрывается от своей мечты с десяти до шести каждый будний день, от него как будто ничего не зависит.

Закончив рабочий день, он чувствовал себя опустошенным и безответственным. Это было тупое, приятное до зубной боли состояние, потому что проведенное на работе время казалось наполненным иллюзорным смыслом.

Начались и закончились выходные, которые Мара безвылазно провел дома, наиграв шестнадцать часов в Dark Souls. А потом начался новый лишенный смысла понедельник. И он был к нему готов, и он знал, что не будет этой глупой смене дней ни конца ни края. Секунды и часы после долгого перерыва обрели свой настоящий вес. Мара обманом возвращал себе это давно утерянное чувство времени.

В понедельник поздно вечером, в темноте, он вернулся домой и сразу лег на матрас, уткнувшись носом в подушку. За окном завывала метель. К ночи сильно похолодало. На Яндекс. Музыке второй час играл рандомный плейлист с поднадоевшим еще в первые десять минут инди-фолком, но Маре было лень вставать, чтобы поставить что-нибудь другое. Пустота у него внутри сейчас была теплой и даже почти приятной из-за скопившейся в нем физической усталости. Может, где-то глубоко под толщей его внутренних вод айсберг дал едва заметную трещину, но о полном таянии ледников в его душе, конечно, речи и не шло. Просто какой-то усердный механизм, скрипя и дребезжа, заработал у него внутри, избавляясь от лишних шестерней. Но в этой обманчивой поправке не было никакого смысла, и она так же быстро могла смениться новой депрессией. Работа немного спасала его от самого себя, от лишних мыслей, хотя это спасение все же было временным и ненастоящим. Мара чувствовал, что однажды не выдержит, снова сорвется и уволится. Он всегда увольнялся: он никогда не мог продержаться на очередной работе даже до отпуска.

Но пока Мара был всего лишь теплым и пустым одиноким человеком, которого в холодильнике ждали недешевая полуфабрикатная овощная смесь и пара банок крепкого пива. По крайней мере, завтра он не умрет от голода. Его не возьмут в осаду соседи, он оплатит счета… А творчество? Об этом он, как всегда, старался забыть, как о занозе, которая рано или поздно должна выйти из его тела сама, оставив Мару, как и большинство подобных ему мечтателей, на обочине жизни, смутно недовольным собственным унылым существованием, но слишком уставшим, чтобы что-то изменить. Сейчас он поужинает, выпьет только одну банку «Балтики 9» и рано ляжет спать, чтобы не проспать. Завтра будет вторник – очередной тяжелый день с кучей бессмысленной работы.

Мара поднялся с матраса, когда на полу завибрировал телефон. Он подскочил к нему, мгновенно избавившись от сонливости, выдернул из зарядки и включил экран. Конечно, это была она.

Лиза, 28 ноября в 20:52

Привет, Мара. Как у тебя дела?

Мара, 28 ноября в 20:52

Привет. Ничего, устроился на хреновую работу, пытаюсь рисовать, только пока не очень получается.

Он задумался на несколько секунд, потом дописал:

Мара, 28 ноября в 20:53

Прости, что не писал, было много дел. Сейчас мне немного лучше; наверно, это благодаря тебе.

Лиза, 28 ноября в 20:54

Это хорошо, что ты стараешься, а то я немного волновалась. Ты же знаешь, что мне особо нечем заняться, вот я сама себя и накручивала. Надеюсь, летчики-камикадзе облетают тебя стороной?

Он улыбнулся, застыв в центре комнаты.

Мара, 28 ноября в 20:54

Так и есть. В последнее время они, кажется, перестали меня беспокоить. Только осьминоги иногда дают о себе знать, но я стараюсь быть осторожным, чтобы не попасть к ним в щупальца.

Лиза, 28 ноября в 20:54

Это хорошо. Я и сама несколько раз думала написать, но почему-то не получалось. Думаю, все потому, что мы стали слишком близки за эти два дня. Намного проще было писать тебе, когда мы были посторонними людьми; понимаешь, о чем я?

Мара, 28 ноября в 20:55

Понимаю.

Лиза, 28 ноября в 20:55

Ну вот мы друг другу и не писали. Страдали из-за глупости, правда?

Мара, 28 ноября в 20:56

Правда.

Лиза начала набирать сообщение, а Мара следил за этим хрупким анимированным многоточием. Потом она стерла написанное. Тогда он осмелился спросить:

Мара, 28 ноября в 20:57

Когда ты вернешься в Москву?

Она прочитала сообщение, но не отвечала несколько минут. Мара прошел на кухню, включил конфорку и поставил сковородку на средний огонь.

Лиза, 28 ноября в 21:02

Пока не знаю. Наверно, я останусь здесь еще на месяц. Родители говорят, что в Москве сейчас все равно нечего делать. Возможно, они правы. Они хотят оплатить еще месяц, чтобы я вернулась после НГ. Не знаю, действительно ли они переживают, но мне почему-то кажется, что им спокойней без меня. В городе меня правда никто не ждет.

Мара, 28 ноября в 21:02

Думаю, они все же за тебя переживают. Я бы хотел, чтобы ты вернулась в Москву. Я тебя жду.

Лиза, 28 ноября в 21:03

Спасибо, Мара, я знаю. Но ты же понимаешь, что не все так просто.

«Почему? Почему, Лиза? Почему не просто?» Мара не стал спрашивать. К горлу подступила горечь. Он высыпал овощную смесь на сковородку и задумчиво помешал ее вилкой.

Мара, 28 ноября в 21:05

Чем занималась эти дни? Читала «Волшебную гору»? Кормила котов?

Лиза, 28 ноября в 21:07

Почти угадал. Кстати, помнишь котенка? Кажется, он немного подрос. Скоро сможет дать сдачи котам-бандитам. А перечитывать одно и то же мне надоело, даже если это Томас Манн. Позавчера спускалась в деревню. Сама. Взяла в библиотеке «Портрет художника в юности» Джойса, начала читать. Мне очень нравится. Интересно читать что-то новое. Чувствую себя живой.

Мара, 28 ноября в 21:08

Это хорошо. Молохов тебя отпускает?

Лиза, 28 ноября в 21:11

Ага. Хотя он все еще за мной присматривает, наверно, даже больше, чем до твоего приезда. Может, ревнует? Или волнуется? Учил меня вырезать рамы. Это сложно, но, в общем, довольно приемлемое убийство времени. Хотя бы спасает от скуки. Правда, у меня пока плохо получается, да и зрение не то для такой работы, но Молохов утверждает, что все приходит с опытом. Он часто говорит что-то в этом духе – я имею в виду, говорит общими фразами. И все-таки иногда хочется ему верить. Есть в нем что-то, из-за чего хочется верить. Ты ведь тоже это почувствовал, да? Он все пытается втянуть меня в какую-нибудь пространную философскую беседу. Вот, например, о природе добра и зла, как вчера. Но я не поддаюсь. Да и плохой из меня собеседник, я так мало знаю. Наверно, он, несчастный, умирает со скуки, раз так цепляется за меня. Ему совсем не с кем поговорить.

Мара, 28 ноября в 21:11

Мне кажется, он настоящий менталист, этот твой Молохов.

Лиза, 28 ноября в 21:12

Может быть. Иногда мне кажется, что он знает обо мне всё-всё. Даже больше, чем я сама. Как посмотрит, так словно прожигает меня насквозь, видит мои внутренности. Он, конечно, странный. Пугает временами, но я все же рада, что рядом есть такой человек, как он. Думаю, мне повезло с лечащим врачом.

Мара, 28 ноября в 21:13

Я тоже так думаю.

Мара поставил тарелку с едой на стол и придвинул табуретку. Кот запрыгнул на диван, положил передние лапы на край стола и принюхался. Мара погладил его по голове. Кот разочарованно облизнулся и ленивой походкой ушел в коридор.

Лиза, 28 ноября в 21:15

Я соскучилась, Мара.

Мара, 28 ноября в 21:15

Я тоже соскучился.

Лиза, 28 ноября в 21:16

Приезжай еще. Может, на Новый год?

Мара, 28 ноября в 21:16

Попробую. Надо только накопить денег. Не хочу опять приезжать с пустыми руками.

Она отправила ему смайлик с китом и вышла из сети. Мара хотел написать что-то еще, но ничего так и не пришло ему в голову. Он отложил телефон и стал есть. Над ним тускло светил плафон. Вычищенные углы кухни навевали какую-то грусть, отчего ужины в последнее время казались ему особенно одинокими и необъяснимо тревожными.

Тарелка опустела. Наступил декабрь. Осень кончилась незаметно, а вместе с последним числом ноября для Мары исчезло и мнимое чувство покоя.

17/

Предпоследние похороны в этой повести

2016, зима

В начале декабря Аня ушла в воду. Она утонула ночью с десятого на одиннадцатое декабря в Москве-реке недалеко от Большого Строгинского затона. На следующий день на форуме портала района Строгино появилась небольшая заметка, быстро затерявшаяся среди объявлений о розыске домашних любимцев и сообщений о съеме жилья:

Сегодня около часа ночи на участке Москвы-реки со стороны Чистого залива утопилась женщина. Очевидец позвонил в полицию около полуночи. По закону о добровольной эвтаназии, действующему на территории Москвы и Московской области, он не имел права мешать самоубийце и тем не менее спустился к воде и окликнул женщину. По словам свидетеля, женщина находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения и никак не реагировала на его призывы вернуться на берег. Позже опознать женщину удалось по снимкам с камер наблюдения. В ходе расследования было установлено, что тридцативосьмилетняя Анна Леонова выехала из дома на личном автомобиле, но позже оставила машину на Рублевском шоссе около метро «Крылатское» и дальше продолжила путь пешком по полосе движения общественного транспорта, чем неоднократно вызывала опасность ДТП. Одинокую женщину в халате засекли камеры на проспекте Маршала Жукова в районе Живописного моста, недалеко от места, где она, предположительно, и свернула на Живописную улицу, чтобы спуститься к реке.

Поскольку инцидент был напрямую связан с общественной безопасностью на дороге, в настоящее время всем органам Строгинского, Крылатского и Кунцевского районов, задействованным в сфере охраны общественного порядка и общественной безопасности, а также государственным надзорным органам было настоятельно рекомендовано провести надлежащие проверки торговых объектов на предмет реализации алкогольной продукции в ночное время.

Случайно или нет, Мара узнал о смерти Ани от ее мужа. Каким-то образом у того оказался номер Мары. Возможно, он подряд обзванивал Аниных знакомых по ее записной книжке или каким-то иным образом узнал Марин номер.

Когда утром зазвонил телефон, Мара еще спал. На другом конце провода долго висела тишина, потом незнакомый мужской голос сухо обронил несколько слов:

– Аня покончила с собой. Похороны во вторник. Наверно, она бы хотела, чтобы ты пришел.

Мара не сразу осознал смысл услышанного. Не дождавшись его ответа, мужчина повесил трубку.

Все еще сонный и сбитый с толку, Мара вслушивался в короткие гудки, словно в далекие и глухие выстрелы охотничьего ружья. Он думал, что сразу же заплачет, он правда так думал. Но за окном шел спокойный дождь со снегом, угрюмо ворковали голуби, забившиеся под железный козырек на балконе, а кот как раз в этот момент гадил в ванной за стенкой. Московская грязная и мелочная жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. И Мара не заплакал – вернее, не сразу.

Окружающее спокойствие квартиры было просто невыносимым. Он перевел взгляд на мольберт, безмолвно выраставший посреди комнаты. Россыпь кривых линий на холсте показалась Маре такой фальшивой и неживой… Он бросил телефон на матрас, достал из-под подушки любимый нож и изрезал холст в клочья. Если никого ему не спасти, то уж лучше ничего после себя не оставить. В эту минуту ни в чем не было никакого смысла: ни в смерти одинокой Ани, его любовницы и его второй матери, дававшей ему деньги, ни в мертвых детях самки осьминога, покоившихся на дне заброшенного отстойника, ни в подростках-жертвах-депрессивных-пабликов, чьи трупы всплывут весной и присоединятся к бесконечной секции плавания.

Мир – вода, и все вокруг бессмысленно течет и бессмысленно умирает. А он? Он стоит на берегу, вяло наблюдая за этим бессмысленным потоком жизни. Его существование – дряблая пародия, отстойная попытка найти себя, самовлюбленность пунктира в пустоте. Может, поэтому сейчас ему так страшно захотелось уничтожить холст – эту маленькую часть себя, – чтобы хоть на мгновение почувствовать себя живым.

Когда Мара опустился на колени, окруженный клочками недописанной картины, он почувствовал, как кот лижет его пальцы. И вот тогда Мара зарыдал – сам уже не знал почему: то ли от тоски, то ли от вечной и неистребимой жалости к себе. Он плакал воскресным утром в одиночестве, и его одинокое сердце рвалось на части. Он наконец-то плакал – по Ане, по матери и по себе самому. А кот лизал его пальцы, и голуби ворковали под балконным козырьком. Жизнь, к несчастью, продолжалась. Единственное, что могло удержать его на плаву, – это тихий голос, доносившийся из закоулков сознания:

«Ты будешь бороться – что бы ни случилось?»

«Будешь пытаться найти другой выход – даже если тебе будет очень плохо, очень-очень?»

«Даже если тебя потащит в пещеру бешеный медведь?»

«Даже если планету захватят осьминоги и сделают тебя своим рабом?»

– Я… Я не знаю, – прошептал Мара.

~ ~ ~

Над водой стелился пар. День был морозный, и дымка поднималась на несколько метров, скрывая горизонт. Тихо качались венки, ветер расплетал букеты цветов. Красные ленты лениво колыхались в речной ряби. Здесь Аня ушла в воду. Она была человеком утренних пробежек, миксера и будильника. И к своему последнему в земной жизни решению она подошла если не слишком ответственно, то наверняка. Мара с тоской подумал, что Аня выбрала хорошее место: Москва-река в этом месте не замерзает круглый год – то ли из-за плавильных заводов, то ли из-за сброса оборотных вод большого предприятия выше по течению.

Настоящих похорон для добровольно ушедших в воду обычно не устраивают – Ане предстояло навсегда остаться на дне, там, внизу, под толщей мутной воды, где плавают московские осьминоги, мутировавшие на промышленных отходах, сигаретном пепле и креме для загара посетителей городских пляжей.

Возможно, однажды ее тело, уставшее от бесконечного одиночества, все же само поднимется на поверхность, но тогда ее выловят речные дворники и перезахоронят на подводном кладбище – в бетонном гробу или в урне. Но так или иначе вода уже навсегда приняла ее в свои холодные объятия.

Людей на берегу было немного. На обочине стояло несколько машин. Сгорбленный седой мужчина застыл в каком-то забытье у самой воды и бесцельно смотрел в пространство. На нем были болотного цвета резиновые сапоги, казавшиеся необъяснимо грубыми и печальными. В этом мужчине Мара сразу признал Аниного мужа.

Мара молча подошел к нему, склонился над водой и подарил реке две скромные гвоздики. Они простояли плечом к плечу еще минут сорок и за это время не обменялись и словом. Было уже неважно, знал ли этот мужчина об отношениях между своей женой и молодым художником. Может, он и не подозревал даже, что она была в депрессии, что глушила боль дорогим вином… Теперь все кончено, узел разрублен. Аня, как всегда, самостоятельно приняла решение и не оставила прощальной записки. Она даже ему не позвонила. Наверно, думала, что так будет лучше для всех. Но Мара знал, что в глубине души Аня тоже была эгоисткой. Беспомощная злость кипела у него внутри и не находила выхода.

Потом подъехали еще несколько машин, и на берег высыпала стайка родственников. Вдруг Мара почувствовал себя совершенно чужим. Он вышел на дорогу и побрел по обочине в сторону Живописного моста, где в недоумении застыли строительные краны.

Ани больше нет. Ничего не осталось от матери. В целом мире у Мары осталась только Лиза. Но и она была так далеко. Да и разве она могла ему помочь? Нет, он не станет впутывать ее во все это. У нее полно собственных проблем. Лиза казалась ему хрупкой елочной игрушкой – дотронься, и разобьешь. В конце концов, есть вещи, с которыми человек должен справляться в одиночестве.

Получив первую зарплату, Мара уволился с работы, закупился пакетами дешевого вина и заперся в своей керамзитобетонной клетке. Он собирался пить в одиночестве до потери памяти. Пить до тех пор, пока глухая боль не уйдет. Или хотя бы до тех пор, пока не кончатся деньги.

18/

Спиной к торжеству

Мара не навестил Лизу на Новый год. Она подозревала, что случилось нечто плохое, хотя и не решалась об этом спросить.

Лиза чувствовала, что с приходом зимы что-то в Маре изменилось, и эта перемена ее пугала. В последнее время их переписка свелась к обмену короткими сообщениями раз в неделю. Он говорил, что у него все в порядке, что он работает, пытается рисовать… Но явно избегал подробностей. Мара не рассказывал ей о своей жизни, и это обижало ее. Разве между ними не существовало негласное обещание, что они должны делиться друг с другом самым личным и сокровенным?

Мара закрылся от нее, она это ясно ощущала. И как ни пыталась она напомнить ему о данном обещании, он оставался холоден и немногословен. Значит, этот Новый год ей придется встретить в одиночестве. Впрочем, к этому она уже была внутренне готова.

Лиза вообще не любила семейные праздники, даже в детстве. А первый Новый год после похорон Вани был одним из самых ужасных дней в ее жизни. Отчасти потому, что заранее приготовленные для брата подарки больше некому было дарить. Тогда, два года назад, вместе с мамой они связали для Вани шапочку с помпоном. А еще Лиза приберегла для брата коробку с коллекционным изданием очень кровавой хоррор-игры для приставки, которую она целый месяц прятала от родителей… Но в начале декабря 2015-го случилось то, что случилось: Вани не стало.

А когда не стало Вани, из этого праздника окончательно исчезло все волшебство. Даже хуже: от него повеяло чем-то жутким и противоестественным. Последние два года их семья не отмечала Новый год. Все свелось к механическому обмену подарками, да и то по привычке. И Лизу это вполне устраивало. Какой смысл в елке и гирляндах без искренней радости ее младшего брата?

Но здесь, в санатории, для Лизы было невозможно полностью избежать торжества. Она знала об этом, потому что вот уже две недели пациенты только и говорили, что об этом никчемном празднике. В очереди на процедуры, в столовой и перед дверьми кабинетов лечащих врачей шептались: а какое будет меню? а урежут ли тихий час? а пригласят ли аниматора? И всё в таком духе. Санаторий захлестнуло ожидание праздника. А Лиза не могла понять: неужели им всем правда так не терпится усесться за праздничный стол? Отчего им так хочется притворяться счастливыми? А самое главное – почему они всерьез говорят об этих бестолковых приготовлениях? От всех этих скучных людей и от их тоскливых разговоров о еде Лиза быстро устала. И все чаще в эти предпраздничные дни она стала навещать Молохова.

Вечером тридцать первого декабря – к почти всеобщей радости – в санаторской столовой действительно устроили праздничный ужин. На столы поставили по свечке и постелили пестрые скатерти. В зале притушили свет, и среди одиноких тусклых огоньков вскоре покатились тележки подавальщиц, раскрашенных по-праздничному провинциально: ярко-красные губы, нездорового цвета румяна на щеках и густые зеленые мазки на веках. В этой полутьме женщины показались Лизе похожими на средневековых японских воинов, идущих в атаку в масках демонов. Потом они и вовсе слились у нее перед глазами в одно яркое мутное пятно, в многоликую и бесформенную боевую машину, гремевшую железом тележек и лязгавшую столовыми приборами.

Подали жареную курицу, салаты с обезжиренным майонезом и даже по бокалу «Советского шампанского» на пациента. А потом отодвинули столы и объявили танцы. Пенсионеры и дети-инвалиды весело заковыляли в центр зала. Там, на скромной табуретке, уже сидел старичок-аккордеонист и меланхолично наигрывал смутно знакомые романсы.

Лиза решила, что не сможет выдержать больше ни минуты этого абсурда. Она сгребла остатки еды в салфетку, встала из-за стола и незаметно вышла на улицу.

Ночь была морозная и тихая. Только за спиной, из столовой, раздавались приглушенная мелодия аккордеона, хлопки, взвизгивания старух и удары костылей по полу.

Снег приятно захрустел у Лизы под ногами, когда она обошла лестницу, чтобы покормить котенка. Тот не заставил себя долго ждать и почти сразу выбежал на ее зов. Принявшись за еду, он все же то и дело отрывал нос от грязного блюдца и мурлыкал, посматривая на Лизу. Даже во время кормежки котенок разрешал ей себя гладить.

– Кто у меня любит пожрать? Кто этот пушистый дурачок? – ласково говорила Лиза.

Перед входом в аллею стоял Молохов. Лиза не сразу заметила его фигуру, выраставшую из земли в том месте, где свет, лившийся из окон столовой, сталкивался с темнотой внутреннего двора.

– Устала от праздника? – спросил Молохов.

Лиза оглянулась.

– Вы меня напугали.

Молохов с улыбкой приблизился к ней. В уголке его рта горел размытый огонек сигареты.

– Не знала, что вы курите, – сказала Лиза.

– Не курю. Позволяю себе только одну сигарету в год. Что поделать, не могу отказать себе в маленьком удовольствии.

Врач протянул Лизе пачку. Она достала сигарету, и Молохов помог ей прикурить.

– Ровно одну – в год? – удивленно спросила Лиза.

Молохов кивнул.

– Да. Не больше, но и не меньше. – Он помолчал. – И все же за свою жизнь я выкурил уже столько сигарет, что сбился со счета.

Лиза улыбнулась, приняв это за шутку. С минуту они курили молча.

Вскоре в столовой стихли музыка и голоса пациентов. Наверно, внутри включили телевизор. Послышался бой курантов.

– Загадай желание, Лиза, – шепнул Молохов.

Она не стала возражать. Если уж сам Молохов позволяет себе слабость, так почему бы и ей раз в год не помечтать?

С последним ударом часов Лиза закрыла глаза и проговорила у себя в голове: «Не отпускай меня, Мара».

А потом она открыла глаза.

2017, зима

– Вот видишь, совсем не больно, – сказал Молохов с улыбкой. – С Новым годом, Лиза.

В столовой заиграл гимн, и ночь снова наполнилась хриплым смехом, звоном посуды и голосами. И тут же исчезло то слабое и обманчивое ощущение волшебства.

~ ~ ~

На второй день после праздника Лизу навестил отец. Привез подарки: носки, шерстяной шарф и пакет мандаринов.

– Мама приехать не смогла, – сказал он сразу после того, как достал вещи из машины. – Уехала со своей компанией на обучение в Карелию.

– На обучение? – Лиза улыбнулась. – Пап, она же продает косметику.

Отец не улыбнулся.

– Ну, говорит, что не хочет упускать такой шанс. Их компания арендует дом на праздники. Если все пройдет удачно, она повысит уровень лидера по красоте. Что бы это ни значило… – Он помолчал. – Обещала навестить тебя на Рождество.

– Понятно, – протянула Лиза. – У вас все хорошо?

– Ничего. Как обычно.

«Значит, ничего хорошего», – подумала Лиза.

Хотя отец решил остаться на ночь, в номере они почти не разговаривали. Продукты он привез с собой: брусничный сок, салат с кедровыми орехами и какой-то фермерский творог с запашком. Сидя на кровати, Лиза внимательно наблюдала за тем, как отец неторопливо открывает пластиковые контейнеры. Он как будто не обращал внимания на фотографию Вани в углу стола. Кажется, ни разу на нее и не взглянул.

Закончив есть, отец включил телевизор и долго – казалось, без всякого увлечения – смотрел передачу о здоровом питании, попивая брусничный сок.

– Папа, ты меня хоть немного любишь? – тихо спросила Лиза.

– Конечно, люблю, – ответил он, не обернувшись.

К вечеру поднялась метель. И как будто из-за воя ветра за окном отец прибавил громкость на пульте.

На ночь он устроился на второй кровати. Прежде на ней спал Мара, а еще раньше – съехавшая в октябре соседка. Но почему-то именно присутствие отца в номере показалось Лизе особенно странным: его тяжелая фигура в пижаме, волосатые руки, усердно натиравшие мешки под глазами маминым кремом для лица… Она так часто видела его во сне, но теперь как будто не могла его узнать. «Он потолстел», – подумала Лиза. Само по себе это не показалось ей печальным. Печально было то, что они стали видеться настолько редко, что при каждой встрече Лиза отчетливо замечала, как сильно он изменился. Должно быть, ему тоже приходилось мириться с переменами в облике Лизы. И это смущало их обоих.

– В последнее время мне сильно хочется вернуться домой, – сказала Лиза из-под одеяла. – И, кажется, мне опять нужны новые очки.

Он как будто пропустил ее слова мимо ушей. А потом медленно проговорил:

– Жаль, тут нет бассейна. Но ничего, когда потеплеет, можно будет купаться в реке.

Он выдавил из себя улыбку, а у Лизы по спине пробежали мурашки.

Отец пожелал Лизе спокойной ночи, выключил ночник и, тяжело опустившись на матрас, мгновенно захрапел.

– Спокойной ночи, – прошептала Лиза.

~ ~ ~

Мара, 1 января в 00:03

С Новым годом, Лиза.

Она была не в сети. Мара потушил экран телефона и потянулся за бутылкой. В последние дни он только и делал, что пил и рисовал. И, как всегда, пить у него получалось немного лучше.

За окном уже гремели первые салюты. В одной из соседских квартир громко заиграла Ваенга и пьяные женские голоса начали подпевать, не попадая в ноты.

А Мара сидел на продавленном матрасе и недоверчиво посматривал на мольберт, стоявший посреди комнаты. На холсте была нарисована безликая девушка у широкой реки. Она стояла почти у самой воды, повернувшись к ней спиной. Ее летнее платье было забрызгано кровью. А вокруг нее бледно цвел камыш.

Эта работа, пожалуй, была не самой сильной с технической точки зрения, но тщательно подобранные цвета и неожиданно проступавшие кое-где грубые мазки создавали необъяснимо пугающую, но притягивающую взгляд атмосферу весеннего утра. Мара пытался понять, выйдет ли из этого что-нибудь стоящее. Его привлекала история девушки, которая как бы оставалась за кадром. Ее платье в крови, и она вышла утром к реке… Но почему-то ее поза кажется такой спокойной, даже умиротворенной, как у святого на православной иконе. Она стоит спиной к воде. Что же там такое, в этой реке? Может быть, у девушки не осталось сил даже для печали и страха?

Мара не знал ответов на эти вопросы. Это была его последняя работа, которая появилась в комнате несколько дней назад. Появилась словно сама по себе. Он с трудом мог вспомнить, как писал ее – в пьяном бреду, истерично и наугад мешая краски. Река на заднем плане по старой привычке была в карандаше. Мара всегда боялся дописывать воду. Но сейчас он вдруг подумал, что сможет довести эту работу до конца.

Потому что в ней было нечто, к чему Мара как художник не имел отношения, а значит, подумал он, обязан найти к ней особый, бережный подход. Словно эта история ему не принадлежала, а только выбрала Мару для того, чтобы он ее изобразил.

Он поднялся с матраса и замер перед мольбертом, не обращая внимания на кипение праздничной жизни вокруг.

Кот носился по комнате, напуганный грохотом с улицы. Внутрь проникали вспышки салютов, даже сквозь наглухо закрытые шторы. И коту это явно не нравилось: одним рывком он забрался по шторам почти до потолка и повис на передних лапах под карнизом. Отовсюду гремела музыка, отовсюду доносились крики и смех…

Но для Мары мир уже застыл. Мрачное вдохновение обрушилось на него с первыми минутами нового года и приковало его к месту. И это не было похоже на щелчок в голове. Это было чувство совсем иного рода.

~ ~ ~

Телефон зазвонил утром второго января. Мара не спал и совершенно не удивился звонку. Он даже забыл, какой сейчас день.

Отложив кисть, но не отрывая взгляда от холста, Мара потянулся к телефону.

– Алло.

– Доброе утро, – сказал усталый мужской голос. – И с Новым годом.

Маре потребовалось время, чтобы вернуться в реальность. Он вспомнил этот негромкий, чуть подхриповатый голос. Это был голос Аниного мужа.

– Я нашел ее дневник, вернее, ежедневник, – продолжал мужчина.

Мара почему-то сразу вспомнил об Аниных пресс-папье и стопках бумаг. «Конечно, у нее был ежедневник, – подумал Мара. – Не могло быть иначе».

– В последнее время она много писала о тебе. Писала, что ты талантливый художник.

Мара не знал, что ответить. Он почувствовал, как запершило в горле.

– Не понимаю, к чему этот разговор, – выдавил Мара дрогнувшим голосом.

– Я тоже, – сказал мужчина тихо, почти шепотом. – Я тоже не знаю. Но рано или поздно он все же должен был произойти.

Они помолчали.

– Во всяком случае, теперь для меня все стало ясно, – сказал мужчина, и Мара услышал, как на другом конце трубки звякнул стакан. – Вдруг все встало на свои места. Она говорила мне о тебе, но тогда я не придал этому особого значения… Это было осенью. Тогда я впервые услышал твое имя, Мара. Она хотела, чтобы я помог тебе с выставкой. А я-то тогда только посмеялся над ее жалостью к молодым художникам.

Мара не услышал в голосе Аниного мужа угрозы. Но даже если она и была, Мару это в любом случае не волновало. Он сказал:

– Какое это теперь имеет значение? Ани больше нет.

Мара присел на край матраса, запустив пальцы в грязные спутанные волосы.

– Верно, – глухо проговорил голос в трубке. – Но тогда я пообещал ей, что помогу тебе, Мара. К несчастью, у меня действительно есть некоторые связи. Считай, что тебе очень повезло.

– Послушайте, мне от вас ничего не нужно. Вы же, надеюсь, понимаете, что мы с Аней…

– Понимаю, – быстро оборвал его голос. – Сегодня, когда я нашел ее дневник… Не знаю, как много ты для нее значил, Мара. Дело даже не в этом. Раньше я не мог быть уверен, потому что не знал, что с ней происходит, но теперь…

Мужчина вздохнул, словно что-то физически мешало ему говорить.

– Теперь я понимаю. Меня не было рядом, когда я был ей так нужен. Я чувствую, что во многом есть частица моей вины. И у меня есть долг перед ней, который я должен вернуть. Не ради тебя, Мара. Только ради нее. И я уже все решил, так что твое мнение меня не интересует. Просто… будет правильно, если ты сам отнесешься к этому серьезно и отберешь самые удачные свои работы. Хотя бы из уважения к ней.

Мара не ответил.

– В общем, после праздников тебе позвонят, чтобы обсудить детали. Готовься к выставке, Мара.

После этого мужчина повесил трубку.

19/

Женщины у воды

Аня, из дневника:

Жизнь идет как по рельсам. Все, что я могу, – это сбавлять скорость на поворотах, но кто-то другой решает, куда мне повернуть. Время уходит, и сзади отцепляют пустые вагоны, а я как будто не могу ни остановиться, ни обернуться, ни попрощаться с ними. Если жизнь – это экспресс РЖД, то что ждет на конечной станции? Конечно, я знаю: ничего хорошего.

Все, что есть у меня, – краткие мгновения счастья, но и они уже бледнеют и тонут в бесконечной рутине.

Теперь я не могу, как ни пытаюсь, вернуть себе хотя бы краткий миг искреннего восторга. Я давно уже забыла, каково это – испытывать настоящую жажду и настоящий голод. «Давно» – вот то самое слово, что реет надо мной, как стервятник. Не дает мне покоя, не упускает из виду.

Ни один фильм уже «давно» не способен разбудить во мне чувства. На произведения искусства я привыкла смотреть глазами самодовольного критика, подмечающего набор приемов и аллюзий. Или, скорее, глазами высушенного работой юриста, ищущего ошибки в бумагах. Но я уже не способна видеть картину целиком. Каждый год моей жизни – как лишний камень на шее.

Что стало с той девочкой, которой я когда-то была?

А может, и не было ее никогда? Может, я только ее выдумала? Может, я слишком добра к себе, и никогда во мне не было ничего особенного: ни страсти, ни воли к жизни?

Но теперь уже слишком поздно поворачивать назад, чтобы искать ответы. Как там говорится: дважды в одну реку не войдешь? Мне слишком много лет, чтобы пытаться изменить себя. И, наверно, слишком много лет, чтобы без опаски смотреть в будущее.

Что меня ждет теперь?

Я не знаю. У меня уже не будет детей. Впрочем, я никогда их не хотела. Когда-то я думала, что у меня была любовь. А была ли она на самом деле или нет – сейчас уже не так важно. У меня есть работа. Это плюс. Но и она по прошествии лет все больше и больше кажется мне бессмысленной. Это минус.

Когда я начала пить каждый день? Два-три года назад? Но корни проблемы, конечно, уходят намного глубже. Я давно стала задумываться, что с моей жизнью что-то не так. А поговорить обо всем этом не с кем.

Кажется, еще в детстве, в лагере у озера, я ощутила первый толчок сомнения. Помню смутно. Вроде я заблудилась в лесу и вышла к воде, чтобы меня поскорее нашли… Но медленно садилось солнце, а вожатые всё не появлялись. Тогда я впервые оказалась по-настоящему одна. И тогда же я, наверно, подумала, что быть одной вовсе не так уж плохо.

Одиночество и вода – вот что действительно меня интересует. Подсознательно я знала об этом всю жизнь. И только в последние годы стала чаще прислушиваться к себе – не для того ли, чтобы расслышать тихий зов с глубины и отозваться на него, когда придет время? Если так, то я буду ждать этого момента. Буду ждать в предвкушении – и все же надеяться, как в детстве, наблюдая закат над прудом, что этот момент никогда не наступит.

~ ~ ~

Лиза открыла глаза, села на кровати и улыбнулась фотографии брата на уголке стола.

– Доброе утро, – сказала она.

Это был ее сотый день в санатории. И он должен был стать всего лишь одним из бессмысленного множества других. Но думать об этом ей совсем не хотелось.

Начало января Лиза целиком посвятила довольно успешному побегу от самой себя: сразу же после завтрака она направлялась в хижину в лесу, где под надзором лечащего врача до обеда работала с деревом. Работа была сложная и требовала постоянного внимания, поэтому неплохо отвлекала от ненужных мыслей. Лизе нравилось касаться пальцами грубой заготовки, следить за тем, как она постепенно обретает форму, и творить на ощупь, концентрируясь больше на точном движении рук и податливости материала, чем на зрении.

В основном Лиза вырезала только большие рамы и наносила грубый узор. А дальше за дело принимался Молохов и добавлял в поделку мелкие и изящные детали, которые Лиза едва ли могла разглядеть.

– Обычно мало кто обращает внимание на раму, замечают только картину. Но в этом-то и кроется настоящая ценность хорошей оправы любого произведения – ненавязчивость, сглаживающая углы, – самодовольно говорил Молохов, склонившись над верстаком. – В классических работах картина и рама всегда находятся в диалоге, а иногда рама может даже дополнять сюжет. Поэтому немного печально, что в последнее время рамы почти перестали использовать в первоначальной роли – символического обрамляющего узора. Как непослушный ребенок, сегодняшнее искусство постоянно желает избавиться от любой канвы. И отчасти в этом виновата философия: мы уже знаем, что автор мертв, а само понятие «произведение» было поставлено под сомнение постмодерном. Мы живем теперь в мире идей, а не развернутых образов, и именно поэтому все перевернулось с ног на голову: теперь и сама рама может стать предметом искусства. Взять, например, инсталляцию концептуалиста Олега Кулика, в которой зритель сам может оказаться внутри рамы. То есть, грубо говоря, рама превратилась из портала символического в портал буквальный. И сквозь него вполне возможно путешествовать между мирами.

– Кажется, я понимаю, – задумчиво проговорила Лиза. – Ни у кого уже нет времени часами стоять перед картиной и изучать завитки на золоченой раме. Всем хочется выхватить суть с первого взгляда.

– Вот именно, – кивнул Молохов. – Хорошо это или плохо, мы судить не можем. Рано или поздно искусство должно было преодолеть границы рамы, выбраться из нее и начать впитывать все вокруг – до тех пор пока не поглотит в себя мир.

Молохов помолчал.

– И все-таки… меня смущает эта тенденция сумасшедшей погони, которая непременно должна завершиться крахом эстетической сущности искусства.

Лиза улыбнулась.

– Значит, стоит иногда на минутку остановиться и посмотреть на завитушки на раме, да?

– Да, Лиза, иногда стоит.

Она обдумывала его слова, а Молохов, сконцентрированный и непроницаемый, склонялся над куском дерева и выводил узор самым маленьким и острым уголком. В глубине души Лиза понимала, что счастливое выздоровление ей не светит. Вот почему Молохов все больше говорит с ней о картинах и рамах и все меньше – о процедурах и препаратах.

Вообще, о лечении они почти перестали говорить еще в конце декабря. Даже на осмотрах Молохов все больше заботился о внутреннем здоровье Лизы, пытаясь отслеживать самые незначительные перемены в ее настроении. И ни слова – о темноте, обступавшей ее со всех сторон.

«Эта его затея с выпиливанием придумана неспроста, – думала Лиза. – Он будто пытается подготовить меня к моей будущей абсолютной слепоте. Для чего же еще он учит меня воспринимать мир на ощупь? Не удивлюсь, если скоро под видом невинного спасения от скуки он начнет подсовывать мне шрифт Брайля».

И все же долгие разговоры с лечащим врачом и погружение в работу действительно какое-то время спасали Лизу от зимней хандры.

Мара все еще напоминал о себе короткими сообщениями, а она, делясь с ним последними подробностями своей жизни, стала замечать, что посвящает целые абзацы обработке сложных сучков и увлеченному рассказу о приятном покалывании в пальцах от свежих мозолей.

Санаторская жизнь тоже отодвинулась на второй план, и Лиза, увлеченная новым занятием, долго не замечала последних местных событий.

А в «Соснах» действительно произошло кое-что странное. После праздников на мусорной площадке за столовой появилась целая гора еды. По давней традиции это огромное количество объедков должно было достаться местным котам. Но работники столовой, конечно, не стали раскладывать их по блюдцам и оставили всё как есть – в открытых пакетах.

Видимо, это и сыграло свою роль в случившемся беспорядке. Коты обезумели от огромного количества запасов, разом сваленных в одном месте. На протяжении нескольких январских дней у столовой продолжалась жестокая война за обладание горой, и яростные крики участников кошачьей разборки начали пугать пациентов. В администрацию даже стали поступать жалобы от гостей, чьи номера выходили балконами на сторону столовой. Несколько ночей над всей территорией грозно реял флаг кошачьей войны.

Впрочем, закончилось все так же быстро, как и началось: после Рождества в санаторий приехал мусоровоз и вывез весь мусор. И гора еды, которой должно было хватить на всех четырехлапых обитателей «Сосен», исчезла, хотя и не была полностью съедена из-за непрекращающихся потасовок.

Кошачья война сказалась на всех обитателях санатория. У многих пожилых пациентов на второй неделе января ухудшилось здоровье, а на дорожках еще долго можно было обнаружить следы недавних битв: клочки шерсти, вырванные когти и пятна крови.

И хотя беспорядки первых январских дней обошли Лизу стороной, все же их страшные последствия коснулись и ее.

~ ~ ~

Первый день после Рождества в санатории выдался теплым, но по-осеннему тоскливым. Солнце не выглядывало из-за низких туч, не было ветра.

Выйдя из лечебного корпуса после утренних процедур, Лиза пошла по едва заметной тропинке, которая должна была привести к окружной дороге. Погруженная в свои мысли, она решила не возвращаться в номер, а сделать небольшой крюк.

Лиза проходила мимо технических построек на задворках лечебного корпуса, когда отчетливо услышала крики множества ворон, собравшихся в одном месте. Она остановилась и повернула голову.

Труп котенка лежал в траве под отопительной трубой, на маленькой теплой полянке в окружении сугробов. Его легко было не заметить, если бы не эта вечнозеленая полянка. Рядом, придавленный арматурой, лежал черный мусорный пакет. Должно быть, санитарка собиралась упаковать в него тельце, но куда-то отлучилась. Отовсюду слетались вороны. Некоторые неуверенно садились на трубу, а те, что посмелее, уже ходили по краю полянки.

Лиза не спеша пошла по сугробам. По мере того как она приближалась к полянке, черно-белое пятно медленно обретало форму. Вскоре сомнений не осталось: белая шерсть на лапах и животе, черная – ровной «челкой» над глазами и на подбородке… Это был ее котенок. Он лежал на боку, его морда была исцарапана, а шея порвана. Рана уже запеклась, и трава вокруг нее была залита липким и красным.

Лиза опустилась на колени, бережно подсунула руки под тельце и осторожно подняла его. Котенок мягко и безжизненно лежал у нее на запястьях, и от этого у Лизы из глаз брызнули слезы.

Лиза вернулась на тропинку с котенком на руках. Ноги у нее промокли, но она этого не чувствовала. За спиной недовольно закаркали вороны, лишенные добычи.

В этот момент из-за угла лечебного корпуса показалась санитарка с нейлоновыми перчатками в руках. Наверно, именно она и обнаружила труп.

Санитарка остановилась, нахмурилась, но, заметив слезы на щеках Лизы, только молча проводила девушку взглядом.

Лиза вышла за территорию и по тропе заброшенного терренкура поднялась на крутой лесистый холм над рекой. Вид отсюда открывался прекрасный: на изгиб реки и на деревенскую церковь.

Здесь она похоронила котенка.

Сперва она расчистила землю от снега, а потом стала ковырять ее палкой. Вскоре земля стала совсем жесткой, поэтому Лизе пришлось снять перчатки и начать копать руками, разрыхляя почву ногтями.

Она остановилась, только когда могилка была уже достаточно широкой и чуть больше полуметра глубиной. Лиза содрала мозоли на пальцах, и под почерневшими ногтями запеклась кровь. Но ее это не волновало. Осторожно положив котенка на дно ямы, она думала только о том, чтобы землю не размыло весной.

Лиза засыпала яму и как следует притоптала образовавшийся сверху холмик. Потом безо всяких мыслей она долго смотрела на реку. Вода в центре реки не замерзла, и только вдоль обоих берегов тянулись тонкие полосы льда.

Заметно потемнело. Лиза уже решила, что пора возвращаться, когда ей вдруг показалось, что в самом широком месте на повороте реки забурлила вода. Она зачарованно всматривалась туда, уверенная в том, что ей только показалось огромное яйцо, поднявшееся из реки.

Но яйцо медленно отделилось от воды и стало подниматься все выше, пока наконец не застыло в воздухе – прямо напротив того места на вершине холма, где стояла Лиза.

Оно было ослепительно белым и даже, как показалось Лизе, немного светилось. Иначе она ни за что бы не различила его на фоне темных туч.

Лиза стояла, боясь пошевелиться, в ожидании, что случится дальше.

И тогда она услышала голос. Вернее, это был постепенно нараставший крик – тот крик из далекого прошлого, из того дня у переделкинского пруда. Крик, который она не услышала однажды, – но который теперь услышала так отчетливо, что мурашки пробежали по коже. Это был детский крик, полный ужаса и отчаяния. И этот крик звал ее.

Она коснулась рукой дерева, чтобы не упасть.

– Ваня? – тихо спросила Лиза. – Ваня, это ты?

Голос продолжал звать ее.

Собравшись с духом, она начала медленно спускаться по тропинке к воде. Вороны, преследовавшие Лизу от лечебного корпуса, теперь собрались вокруг на верхушках старых сосен и молча следили за ней.

Выйдя на берег, Лиза остановилась. Яйцо все еще висело над рекой, но теперь неподвижно и безмолвно. Голос пропал. Тишина повисла над рекой.

Она, как могла, вгляделась в воду сквозь черно-желтые заросли камыша, вмерзшие в прибрежный лед. И когда она увидела, как плывет по реке маленький красный пуховичок, какая-то пружина лопнула у нее в груди.

– Ваня! – крикнула Лиза и побежала к центру реки по трещавшему под ногами снегу…

20/

Сообщающиеся сосуды

Самые прекрасные и самые страшные вещи происходят с нами, когда мы остаемся одни. Это кажется странным, но так оно и есть. Боль и наслаждение переживаются в одиночестве. Поэтому если человек был когда-то создан из пыли уничтоженных звезд ради какого-то эфемерного счастья, то и обрести это счастье возможно только в абсолютной космической пустоте.

Спокойное и вечное течение мысли, ничем не прерываемое, как вечная медитация, или вечный приход, или вечное опьянение, или смерть, – вот чего мы хотим. На вершине одинокой горы или в узкой глубокой впадине – закрыться от мира с бутылкой вина в одной руке и со смартфоном в другой. Смартфон, конечно, для счастья не нужен, но без него пропадет последняя иллюзия связи с миром.

~ ~ ~

Выставка была назначена на первое апреля, из-за чего Мара сперва подумал, что это просто чья-то неудачная шутка – или запоздалая месть Аниного мужа.

По-настоящему он смог поверить в то, что ему действительно предстоит выставляться на «хорошем» берегу Яузы, только когда он впервые увидел помещение и познакомился с куратором. Тот оказался невысоким молодым человеком в круглых очках, с бородкой, заплетенной в узелок, и залаченными волосами с бритыми висками – то есть из той породы людей, по которым можно уверенно сказать, что они следят за тем, сколько литров воды выпивают в сутки.

Представился он Алексием и показал Маре скромных размеров помещение «Винзавода», где на тот момент располагалась другая экспозиция. Говорил он быстро и явно раздраженно, не глядя на Мару:

– Проект посвящен одиночеству в большом городе. Проблемы отношений «художник – общество», любви и одиночества в эпоху социальных сетей, возможности экологической катастрофы и личного или городского мифа. Все это – через взгляд молодых московских художников…

Куратор как-то поморщился, заметив грязь на драных ботинках Мары.

– Я с осени этим проектом занимаюсь, лично выбрал перспективных и активно выставляющихся ребят с собственным стилем, которые с начала зимы уже работают над своими проектами, а я за ними присматриваю. Впрочем, в них я уверен… – Он помолчал, все еще не глядя на Мару, как будто раздумывая, стоит ли продолжать эту мысль. Наконец решился: – Скажу тебе честно и один раз: мы оба знаем, что тебя здесь быть не должно.

Мара судорожно кивнул.

– Догадываюсь, что ты рад, что тебе выпал такой шанс, но я не в восторге, что мне тебя скинули. Очень много сил, надежд и нервов я вкладываю в эту выставку. Так что твоя задача, Мара, – ничего мне тут не испортить.

Куратор подвел Мару в дальний угол комнаты и вяло махнул рукой.

– Через неделю, когда уберут текущую экспозицию, этот угол станет твоим. Но не думай, что раз тебя протащили сюда крюком через крышу, то ты можешь лепить что тебе захочется, это ясно?

Мара опять кивнул. В этот момент он с тоской подумал, что «крюком через крышу» – это как раз про него. Чувствовал он себя ужасно и даже подумывал отказаться от всей этой дурацкой затеи, лишь бы не терпеть такое к себе отношение… Но вдруг он вгляделся в этот скромный доверенный ему уголок и увидел на двух сходящихся серых стенах – большую тихую реку, заросли камыша и девушку, стоящую у самой воды.

– У меня уже есть идеи, – тихо сказал Мара.

– Вот и хорошо. Будешь предлагать мне их по одной, а я буду решать, подойдут они мне или нет.

Мара уже собрался было рассказать свою задумку куратору, но тот сразу же отмахнулся от него, как от надоедливой мухи:

– Ну конечно не сейчас! Подумаешь как следует над концепцией и доходчиво изложишь в сообщении – напишешь мне в телегу.

– Хорошо, – вяло согласился Мара.

– Вопросов нет?

Мара на мгновение задумался, но, заметив на лице куратора какое-то недовольство, поспешил покачать головой.

– Вот и договорились. Не жду от тебя шедевров, но ты уж постарайся придумать хоть что-нибудь оригинальное.

Краткая экскурсия закончилась, и Мара был сопровожден к выходу. На прощанье куратор не подал Маре руки, а только сдержанно кивнул и поспешил поскорее удалиться, сославшись на то, что вынужден сделать важный звонок.

По дороге домой Мару переполняли противоречивые эмоции от этой встречи. Только выходя из метро в тихий морозный вечер своего спального района, он пришел к компромиссу с самим собой, немного успокоив внутренние воды: он решил, что ему, во всяком случае, предоставили шанс, который выпадает от силы пару раз в жизни, а значит, у него нет права провалиться. Он просто не может. И еще в этот момент ему страшно захотелось рассказать обо всем Лизе. Кому как не ей он должен обо всем рассказать?

Мара, 19 января в 17:31

Прости, что давно не писал. У меня было не самое простое время.

Мара, 19 января в 17:32

Весной у меня будет выставка. Очень надеюсь, что к апрелю ты вернешься в Москву. Сказать по правде, ты единственный человек, которого я хочу видеть.

Мара, 19 января в 17:33

Я часто вспоминаю о дне нашей первой встречи. Все, о чем я тогда думал, было связано с водой: пойду ли я на дно или попытаюсь переплыть эту реку. Узкая Яуза казалась мне непреодолимым препятствием, отделявшим меня от моей мечты. Я не мог тогда знать, что чудом попаду на другой берег. И так уж вышло, что цена этого чуда оказалась слишком высока.

Мара, 19 января в 17:35

Все слишком запуталось, и теперь я не знаю, хочу ли я этого на самом деле. Но и отказаться я уже не могу. Выходит, что выставка, о которой я так давно мечтал, не принадлежит мне самому. Она должна быть посвящена дорогим мне людям. Тем, кого я уже потерял, и тем, кого еще можно спасти. Я говорю о себе самом и о тебе, Лиза.

Мара, 19 января в 17:37

Однажды ты помогла мне, а теперь и я постараюсь сделать то же самое для тебя. Я хочу рисовать для тебя. И для тебя я постараюсь написать свою лучшую работу.

Мара, 19 января в 17:39

Не пропадай насовсем, Лиза. Помни о нашем обещании. Надеюсь, что мы скоро увидимся.

Ответ от нее не пришел – ни через день, ни через неделю. Она не появлялась в сети, и сообщения Мары долго оставались непрочитанными.

~ ~ ~

Несколько раз Молохов навещал Лизу в областной больнице и приносил цветы.

Хотя за время своих визитов Молохов ни разу и словом не обмолвился о случившемся, Лиза была уверена, что именно он вытащил ее из воды. Наверняка проследил за ней от самого санатория – как иначе он мог так быстро подоспеть ей на помощь?

Во всяком случае, одно она знала наверняка: именно Молохова она увидела на берегу в ту секунду, когда лед под ней треснул. Дальше все было очень смутно, но перед тем, как потерять сознание, ей показалось, будто ее лечащий врач, стремительно скинув верхнюю одежду и халат, нырнул в реку и, превратившись в огромную бесформенную тень, на огромной скорости пронесся где-то под водой. А потом снизу ее обхватили огромные щупальца и подняли над рекой – так легко, словно она весила не больше, чем полый пластмассовый манекен…

Ей так и не удалось спросить Молохова об этом напрямую. Впрочем, едва ли он стал бы раскрывать ей всю правду.

Первая неделя выздоровления далась ей нелегко, она почти не могла говорить из-за тяжелого воспаления легких. И только к концу второй недели, когда она все еще надеялась, что ей хотя бы частично удастся вернуть зрение, наконец решилась спросить Молохова о своем будущем.

Врач отвечал каким-то совершенно непривычным для него голосом – тихим и усталым. Будто бы Молохов разом постарел на пару десятков лет. Поэтому Лиза была даже отчасти рада, что не может видеть его лица.

– О полном восстановлении зрения говорить пока рано, – сказал Молохов, выдержав паузу. – Тяжелое осложнение после пневмонии – это не шутка. Впрочем, возможно, однажды зрение частично и вернется. Хотя я бы на это не рассчитывал.

Лиза кивнула. Ей стоило большого труда не заплакать.

– Все теперь зависит от врачей, – тихо продолжал Молохов. – И, конечно, от тебя самой. Тебе нужно бороться, Лиза. Бороться изо всех сил.

– Я понимаю.

Лиза почувствовала, как Молохов присел на край кровати и поправил ее одеяло.

– И вот еще что: в санаторий ты уже не вернешься. Когда поправишься, родители заберут тебя домой.

– Домой? – непонимающе переспросила Лиза.

– Да, домой, в Москву. Назад к твоим маме и папе. Я… больше не твой лечащий врач, Лиза. – Он вздохнул и, помолчав, неуверенно добавил: – Они очень по тебе скучают.

– Это правда?

– Конечно. Разве может быть иначе? Ты всех нас страшно напугала.

– Простите, я правда этого не хотела.

– Теперь все это не важно, – сказал Молохов, махнув, наверно, рукой; она ощутила, как помрачнел его голос. – Я знаю, что ты не из тех, кто станет таким образом привлекать к себе внимание… И все же я должен спросить тебя, Лиза. Постарайся ответить честно: ты собиралась пойти в воду?

– Нет, – тихо ответила она. – Думаю, я вернула один старый долг… И в тот момент я увидела над водой кое-что странное.

– Понимаю… Иногда над рекой может примерещиться нечто… нечто…

Молохов не договорил. Они помолчали.

В непроницаемой темноте перед невидящими глазами Лизы плавали мурены и осьминоги. К этой черноте, словно поднявшейся на поверхность с самого дна Марианской впадины, так просто было не привыкнуть. «Возможно, к этому вообще невозможно привыкнуть, – печально подумала Лиза. – Я уж точно никогда не смогу».

За окном бессмысленно заголосили вороны, и от их далекого и непонятного разговора палату затопила нестерпимая тоска.

– Я хочу вас попросить о последней услуге, если можно.

– Конечно, Лиза, – отозвался Молохов. – Все что угодно.

– Где-то на столе лежит мой смартфон. Пароль – 2356. Можете посмотреть, не пришло ли мне новых сообщений?

Молохов послушно потянулся за Лизиным телефоном, разблокировал его и открыл список оповещений.

– Есть несколько, – сказал он. – От Мары Агафонова… Я его помню. Приятный молодой человек. Хотя и несколько замкнутый… верно?

– Пожалуйста, вы можете прочитать мне вслух?

– Хорошо.

Молохов начал читать. Когда он закончил, Лиза попросила его перечитать их еще раз. А потом – еще.

За окном все еще кричали вороны, но Лиза уже не слышала их. Вслушиваясь в слова своего теперь уже бывшего лечащего врача, она видела перед собой бледноватое лицо Мары, его беспорядочные темные волосы, его поношенную куртку и смешную шапку. Его улыбку и его длинные пальцы, нежно касавшиеся ее губ…

Когда они попрощались и Молохов вышел из палаты – она отчаянно вслушивалась в ритм его шагов, но не могла уловить в нем прежней резкой уверенности, – оба уже знали, что это была последняя их встреча.

Оставшись в одиночестве, Лиза повернулась на бок и позволила себе заплакать. Она была уверена, что Молохов пожертвовал ради нее одним из трех своих сердец.

~ ~ ~

Очень быстро Маре пришлось смириться с тем, что ни одна из его картин не попадет на выставку. Куратор ясно дал это понять. Он воздержался даже от просмотра, объяснив это тем, что не станет тратить время, чтобы объяснять, почему «гиперреалистичная картина в раме давно уже находится вне дискурса современного актуального искусства». Он прислал Маре короткое голосовое сообщение: «Проще говоря, никому это уже не интересно. К тому же сугубо личное высказывание неизвестного художника – это полный провал. Если уж ты не можешь придумать актуальное содержание, то выбери хотя бы оригинальную форму».

Тогда Мара наивно решил, что все, что ему остается, – это перенести сюжет своей последней картины прямо на стену. Хотя сам Мара не мог понять, почему же классическая картина так безнадежно устарела, он подумал, что, в конце концов, действительно не разбирается в трендах современного искусства, и просто смирился с положением дел, отказавшись от холста и рамы.

В начале февраля он приступил к работе, каждый день проводя по семь-восемь часов в отведенном ему углу на «Винзаводе». А в свободное время бесцельно бродил по берегу Яузы, размышляя над своим проектом, или пил дешевое вино в мастерской. За долгое время это была его первая весна, которую он не проводил взаперти.

В будние дни он старался ночевать там же, в мастерской, когда на «Винзаводе» было мало посетителей, которые очень уж любили заглянуть в полупроходной зал и своим любопытством отвлечь его от работы.

К началу марта Мара убедился в том, что одного угла ему будет недостаточно, и выпросил-таки у куратора в свое распоряжение половину дальней стены. К его удивлению, тот пусть с усмешкой, но все же согласился. Вероятно, Маре удалось поймать его в хорошем расположении духа.

– Если уж тебе так нравится рисовать обои, то пожалуйста, – сказал куратор снисходительно.

Может быть, он успел внутренне смириться с твердолобостью Мары, или же его убедил фанатизм молодого художника, практически поселившегося на заводе, – но, так или иначе, по мере того как дальняя стена медленно заполнялась краской, неуверенность куратора в способностях Мары постепенно сходила на нет. И другие художники, сперва посматривавшие на Мару искоса и явно шептавшиеся у него за спиной, со временем также прониклись к нему некоторым уважением – хотя бы потому, что он сознательно выбрал самый трудный путь из возможных.

Но, несмотря на это, с течением дней Мара все больше замыкался в себе. Каждый день он проверял, не ответила ли Лиза на его сообщения. Но ответ все не приходил, и к концу марта Мара впал в полное и беспросветное уныние.

Лишь в самый последний момент – ночью перед открытием – Мара определился с названием для своей работы. В действительности же ему не пришлось ничего придумывать. Он знал его давно – с того дня в санатории, когда Лиза рассказала ему о секции плавания.

21/

Секция плавания для пьющих в одиночестве

2017, весна

Выставка продолжалась почти месяц, до конца апреля. Под нее было отведено двенадцать залов, в которых в общей сложности было представлено больше пятисот работ двадцати молодых художников. Но из множества редимейдов, абстрактных скульптур, диджитал-артов и видеоинсталляций особенно выделялась, пожалуй, расписанная красками стена в глубине одной из небольших проходных комнат.

И хотя работа находилась в своеобразном закутке, рассчитанном на быстрый осмотр, заходившие сюда посетители, как правило, задерживались перед «Секцией плавания для пьющих в одиночестве» – монументальной картиной никому не известного Мары Агафонова, затягивавшей зрителя в атмосферу туманного утра на берегу большой тихой реки.

На первом плане была девушка в платье с каплями крови, с короткими, торчавшими во все стороны волосами; она стояла по колено в воде. Во взгляде ее больших карих глаз отражались яркие полумесяцы, из-за чего этот взгляд казался пронзительным и вместе с тем совершенно пустым. Позади нее река делала крутой поворот, унося течением десятки трупов. Сквозь туманную завесу на горизонте виднелись силуэты подъемных кранов и высотных домов, в воздухе между ними плавали размытые тени морских чудовищ. На дальнем берегу реки угадывалась старая деревенская церковь. Из труб крематория над ней поднимались клубы черного дыма; утекая ввысь, этот дым принимал форму огромного яйца, вокруг которого, сбившись в стаю, парили вороны. И лишь в углу сквозь свинцовые тучи, как слабая надежда на мимолетное счастье, светил идеально ровный красный круг, словно случайно залетевший из Страны восходящего солнца.

Посетители сбивались в толпу перед стеной, чтобы рассмотреть в подробностях все детали. Это скопление привлекало других любопытных посетителей, из-за чего в узком коридоре то и дело образовывался затор. Спустя несколько дней, когда стало понятно, что поток людей не собирается прекращаться, а только растет, организаторам пришлось поставить дополнительные ограждения и контролировать проход, пропуская посетителей в зал небольшими группами. Такое решение немного освободило доступ к другим экспонатам выставки, хотя и создало приличную очередь для тех, кто непременно хотел увидеть «Секцию плавания для пьющих в одиночестве».

В середине апреля небольшая статья о работе Мары Агафонова появилась в журнале «Гараж», благодаря которой интерес к картине не ослабевал до последнего дня выставки, собирая в тесной комнатке по несколько тысяч человек в сутки.

~ ~ ~

После закрытия Мара сидел на полу в опустевшем зале и пил вино из пластикового стаканчика. Со стены на него смотрела Лиза. Больше недели он работал над ее лицом. Теперь он уже никогда не сможет его забыть.

Мара был уже настолько пьян, что не мог самостоятельно подняться с пола.

Когда куратор подошел к нему, то услышал шепот – Мара разговаривал сам с собой:

– «Ты будешь бороться?.. Даже если тебя потащит в пещеру бешеный медведь?.. Если планету захватят осьминоги и сделают тебя своим рабом?»

Куратор положил руку Маре на плечо, но тот как будто не почувствовал прикосновения.

– К тебе пришли. Какая-то девушка. Говорит, ты ее знаешь.

Только теперь Мара поднял на куратора глаза и с трудом спросил:

– Лиза?

Куратор пожал плечами.

– Я не знаю. Но она хочет тебя видеть. Говорит, что должна посмотреть на твою картину… – Он замялся. – Только вот мне показалось, что она слепая.

В руках девушка несла нечто, завернутое в непрозрачный целлофановый пакет. Ее вели под руку мать и отец. Когда они втроем вошли в комнату, девушка сделала несколько неуверенных шагов вперед, остановилась у дальней стены и улыбнулась. От этой улыбки все сжалось у Мары внутри.

– Надеюсь, твоя картина так же прекрасна, как о ней говорят.

– Лиза…

Она подошла ближе и провела рукой по комкам краски на стене.

– Не грусти, Мара. Все будет хорошо. Ведь мы с тобой все еще здесь.

Он покачал головой. Он не мог сказать ни слова. К горлу подступали слезы.

– А у меня для тебя есть подарок, Мара.

Она на ощупь развязала пакет и протянула ему портрет в выпиленной деревянной рамке. Тот самый набросок, который Мара сделал однажды вечером в санатории «Сосны».

Content

Саша Карин
Секция плавания для пьющих в одиночестве

1/ Одинокие места

2/ Портрет художника в интерьере

3/ Вокруг бассейна

4/ Куда текут реки

5/ «Я хочу тебя знать»

6/ Чужие кухни

7/ День, когда выпал первый снег

8/ Встреча

9/ Секция плавания

10/ «Помни об этом»

11/ Завтрак с яйцом

12/ Спасительный метеорит

13/ «Здесь живут и умирают птицы?»

14/ Маленькое одиночество и большое одиночество

15/ Тихие, нежные черви пустоты

16/ О котах и людях

17/ Предпоследние похороны в этой повести

18/ Спиной к торжеству

19/ Женщины у воды

20/ Сообщающиеся сосуды

21/ Секция плавания для пьющих в одиночестве