Дэвид Николс

Сто тысяч раз прощай

Посвящается Ханне, Максу и Роми

То, что мы, во всяком случае я, называем «твердой памятью» – памятью о событии, о некой сцене или факте, которые каким-то образом затвердели в нас и тем самым спаслись от забвения, – на самом деле есть нескончаемый пересказ одной и той же истории, которая в процессе пересказа все время меняется. Человек – арена борьбы множества эмоциональных корыстей, подчас противоположных, несовместимых, поэтому невозможно принять свою жизнь целиком и сохранить душевный покой. Я думаю, в этом и заключается одна из задач рассказчика – подлатав тут и там, добиться эмоциональной целостности истории. Как бы то ни было, когда мы говорим о прошлом, каждое наше слово – ложь.

Уильям Максвелл. Пока, увидимся завтра

Часть первая

Июнь

Так случилось, что именно этим летом она надолго оказалась от всего в стороне. Не была членом клуба и вообще ни в чем не принимала участия. Она чувствовала себя какой-то неприкаянной, как человек, который отирается в чужих дверях, и ее мучили страхи.

Карсон Маккалерс. Участница свадьбы

Конец света

Конец света ожидался в четверг, в шестнадцать пятьдесят пять, сразу после дискотеки.

До той поры катаклизмы подобного масштаба представали перед нами разве что в слухах об апокалипсисе, которые проносились один-два раза в семестр. В них фигурировали примерно одни и те же обстоятельства. Не какие-нибудь банальности вроде вспышки на Солнце или приближения астероида. Нет, в желтой прессе сообщалось о пророчестве племени майя, или о какой-нибудь брошенной мимоходом фразе Нострадамуса, или о ложной симметрии календарных дат, после чего становилось известно, что аккурат в середине сдвоенного урока физики у нас растают лица. Равнодушный к нашей панике учитель со вздохом прерывал урок, пока мы азартно выясняли, у кого самые точные часы, и начинали обратный отсчет времени: девчонки, втянув головы в плечи, с закрытыми глазами жались друг к дружке, будто готовились к обливанию ледяной водой, парни храбрились, но все тайно вспоминали упущенные поцелуи, несведенные счеты, никчемную девственность, лица друзей и родных. Четыре, три, два…

Мы задерживали дыхание.

Потом кто-нибудь выкрикивал «бабах!», и мы заходились смехом, в котором сквозило облегчение и некоторое разочарование оттого, что всем удалось выжить, пусть даже на сдвоенном уроке физики. «Все довольны? Тогда за дело?» – и мы возвращались к работе, которая совершается при перемещении точки приложения силы в один ньютон на расстояние одного метра.

Но в четверг, в пятнадцать пятьдесят пять, сразу после дискотеки, все должно было измениться. В течение пяти долгих лет время еле ползло, но в последние недели, а теперь уже дни, нас захлестывала атмосфера восторга и паники, радости и страха, смешанная с безумным отрицанием всего и вся. Нас уже не могли напугать кляузными записками родителям или оставить после уроков, а чего только не сделаешь в этом мире, если уверен в своей безнаказанности. В коридорах и кабинетах администрация с особой тщательностью проверяла состояние огнетушителей. Не надумает ли Скотт Паркер высказать миссис Эллис все, что наболело? Не решит ли Тони Стивенс в очередной раз поджечь корпус гуманитарных дисциплин?

И вот – даже не верилось – настал последний день, ослепительно-яркий, начавшийся с потасовок у ворот; школьные галстуки использовались вместо бандан и кушаков, размеры узлов варьировали от грецкого ореха до здоровенного кулака, а обилие губной помады, всяких цацек и крашенных в синий цвет волос наводило на мысли о футуристическом ночном клубе. И что могли нам сделать учителя – отправить по домам? Им оставалось только вздыхать, пропуская нас на территорию школы. Всю последнюю неделю, не имея больше веских оснований требовать с нас определения пойменного озера, учителя проводили бессистемные, тягомотные занятия, объединенные темой «взрослой жизни», в которой, можно было подумать, нас ожидало только заполнение бланков и составления резюме («Увлечения и интересы: общение, телевизор»). Нас учили сводить баланс чековой книжки. А мы смотрели в окно на прекрасный день и думали: осталось недолго. Четыре, три, два…

На перемене мы собрались в своем классе и, вооружившись фломастерами и маркерами, принялись поочередно исписывать друг другу белые рубашки: одни подставляли спины, а другие, как татуировщики в русской тюрьме, нависали сверху и заполняли белое поле всякими сентиментальными гадостями. «Береги себя, мудила», – написал Пол Фокс. «Вонючая рубаха», – вывел Крис Ллойд. А мой лучший друг Мартин Харпер в приливе лирического чувства оставил надпись «Друзья не разлей H_2O» и пририсовал вполне реалистичный член с яйцами.

Харпер, Фокс, Ллойд. В ту пору это были мои закадычные друзья, не просто ребята, а парни, и, хотя рядом крутились девчонки – Дебби Уорик, Бекки Бойн, Шерон Финдли, – наша компания оставалась самодостаточной и неприступной. Притом что ни один из нас не играл на музыкальных инструментах, мы воображали себя рок-группой. Харпер, с общего согласия, обеспечивал гитару-соло и вокал. Фокс отвечал за бас-гитару и задавал ритм низким «бум-бум-бум». Ллойд, объявивший себя «бешеным», стал барабанщиком, а мне остались…

– Маракасы, – сказал в свое время Ллойд, и мы захохотали, а Маракас потом добавился к длинному списку прозвищ.

Сейчас Фокс вывел их на моей форменной рубашке, да еще подрисовал череп и под ним – скрещенные маракасы, наподобие воинского знака отличия. Дебби Уорик – у нее мать работала стюардессой – притаранила в класс целую сумку маленьких шоколадных бутылочек с ликером (нашими любимыми были «кофе со сливками» и «мята-кокос»), и мы, отправляя их в рот пригоршнями, давились, содрогались и плевались, а мистер Эмброуз положил ноги на стол и впился глазами в крутившееся фоном видео «Освободите Вилли – 2», которое никого не колыхало.

В памяти еще было живо легендарное столовское побоище девяносто четвертого года, когда под ногами взрывались пакетики кетчупа, по воздуху сюрикэнами ниндзя летали порции рыбы в панировке, а картофелины в мундире взмывали и падали по дуге, как гранаты. Вот и сейчас Харпер, в порядке эксперимента взяв за хвостик сосиску в кожистой оболочке, начал подзуживать Фокса: «Давай. Или слабо тебе?», но среди столов тюремщиками расхаживали учителя, и обещания шоколадного бисквита под шоколадным соусом смогли нейтрализовать опасность момента.

В актовом зале мистер Паско толкнул речь, которую нетрудно было просчитать: призвал всех смотреть в будущее, не забывая о прошлом, ставить высокие цели, но не страшиться падений, верить в себя, но думать о других. Важны, мол, не только те знания, которые мы получили (а он надеется, что мы получили очень большой объем знаний!), но и то, какими мы выросли, а мы, уж какими выросли, его слушали, застряв между цинизмом и сентиментальностью, хорохорились, но втайне страшились и тосковали. Мы ухмылялись и закатывали глаза, но в других рядах многие держались за руки и хлюпали носами, внимая призывам беречь старую дружбу – дружбу, которую мы пронесем через всю жизнь.

– Через всю жизнь? Еще не хватало, – сказал Фокс, любовно отрабатывая на мне прием с захватом головы и тычками кулаком.

Настал черед награждений, и мы в своих креслах сползли еще ниже. Грамоты всегда вручались одним и тем же ученикам, и жидкие аплодисменты зала стихали задолго до того, как очередной отличник успевал спуститься со сцены и, зажав подбородком наградной книжный купон, предстать перед фоторепортером местной газеты, как для процедуры опознания. А потом на сцену шумно высыпал школьный свинговый оркестр под управлением мистера Соломона, чтобы порадовать нас звуками американского биг-бэнда – какофонией и дерготней этой гленн-миллеровской вещи, «В настроении».

– Зачем? Ну зачем? – мучился Ллойд.

– Сейчас надо создать настроение, – объяснил Фокс.

– Какое настроение? – не понял я.

– «Паршивое настроение», – сказал Ллойд.

– «Задрали» в исполнении Гленна Миллера и его оркестра, – объявил Фокс.

– У него даже самолет этого не выдержал – утопился, – сказал Харпер, но, когда музыкальный шквал затих, Фокс, Ллойд и Харпер сорвались с мест и начали скандировать «браво, браво, браво!».

На сцене Гордон Гилберт с безумным видом выдернул раструб своего тромбона и что было сил подбросил его высоко-высоко, под потолок, где он на миг завис, потом рухнул на планшет сцены и смялся, как консервная банка; мистер Соломон, подскочив к Гордону, разорался ему в лицо, а мы потянулись в спортзал, на дискотеку.

Но я понимаю, что происходящее затрагивало меня только по касательной. В целом тот день запомнился мне вполне отчетливо, но, пытаясь описать свое участие, я вспоминаю лишь то, что видел и слышал, но вовсе не то, что говорил и делал сам. В школьные годы моим отличительным свойством было отсутствие всяких отличительных свойств. «Чарли старается соответствовать базовым требованиям и в основном справляется с данной задачей» – это была лучшая характеристика, на какую я только мог рассчитывать, но даже эту скромную репутацию окончательно подорвали экзамены. Не лидер, но и не шестерка, не идол, но и не пугало; не принадлежал к хулиганам, но со многими был в приятелях; не кидался в гущу драки, чтобы заслонить собой жертву от своры, потому что храбрости не хватало. Наш последний учебный год запомнился всплеском преступности: активизировались угонщики велосипедов, магазинные воры, поджигатели; с наиболее злостными нарушителями я не общался, но и с пай-мальчиками – из числа награжденных книжными купонами – тоже дружбу не водил. Я не прогибался, но и не бунтовал, не ввязывался в криминал, но и другим не препятствовал; избегал неприятностей, да и всего остального тоже. У нас высоко ценились словесные пикировки; в своем классе я не стал ни клоуном, ни занудой. Изредка мог вызвать у компании удивленный смешок, но мои лучшие остроты либо заглушались каким-нибудь горлопаном, либо элементарно запаздывали; я и сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, все еще придумываю, как мог бы кого-нибудь срезать году этак в девяносто шестом или девяносто седьмом. Отнюдь не урод (мне это говорили), я улавливал зазывные шепотки и смешки девчонок, но что толку, если даже не можешь придумать, как ответить? От отца я унаследовал рост (и только), от матери – глаза, нос, рот, зубы (хорошо, что не наоборот, говаривал отец); нет, не так: от него я унаследовал еще манеру сутулиться и втягивать голову в плечи, чтобы занимать меньше места в мировом пространстве. По какой-то счастливой прихоти желез и гормонов у меня не бывало ни угревой сыпи, ни прыщей, которые для многих становились чумой всей юности; я не усыхал от тревог и не жирел от чипсов и газированных напитков – наших основных перекусов, но всегда был неуверен в себе. И не только в плане внешности.

Другие ребята каким-то образом изменяли самих себя по своему хотенью, причем целенаправленно, как стрижки или одежду. Мы были пластичны, непостоянны и, пока не зачерствели и не закоснели, вечно экспериментировали – с почерком, политическими взглядами, тональностью смеха, походкой, жестами – для этого еще оставалось время. Пять лет старшей школы напоминали какую-то сумбурную репетицию: мы переодевались и перенастраивались, бросали под ноги разорванные привязанности и ненужные мнения; это действо, жутковатое и пьянящее для самих участников, бесило и ставило в тупик родителей и учителей, которым оставалось лишь наблюдать за этими импровизациями и разгребать завалы.

Не за горами было время, когда каждому предстояло взяться за ту роль, для которой он хоть как-то мог сгодиться, но, когда я пробовал смотреть на себя со стороны (иногда буквально: поздним вечером, зачесав назад челку и вглядываясь в отцовское зеркало для бритья), передо мной представало… нечто невразумительное. На своих фотографиях той поры я вижу персонажа ранних мультфильмов, некий прототип, который хоть и смахивает на более поздний примелькавшийся образ, но еще остается непропорциональным, каким-то неправильным.

Нет, получается сбивчиво. Хорошо, тогда вообразите другой снимок – фотографию класса, уж она-то сохранилась у каждого: физиономии мелкие, нужно вглядываться. И не важно, сколько лет этому фото – сорок или пятьдесят, но где-то в среднем ряду обнаруживается смутно знакомая личность, не анекдотическая, не скандальная, не победоносная – ничем не памятная. И начинаешь думать: кто же это такой?

Вот это и есть Чарли Льюис.

Опилки

Дискотека выпускников отличалась поистине римским разгулом, сравнимым разве что с выездными уроками биологии. Нашей ареной был спортзал, где свободно мог бы разместиться пассажирский авиалайнер. Для иллюзии уюта между шведской стенкой и зеркальным шаром, который болтался на цепи, как средневековый кистень, натянули ветхие бумажные флажки, но зал все равно выглядел неуютно и голо; под звуки первых трех песен композиций мы сидели вдоль стен на гимнастических скамейках, разделенных пыльным, щербатым паркетным полом, и сверлили глазами противоположную сторону, как воины перед началом битвы, для храбрости передавая друг другу последние шоколадные бутылочки из запасов Дебби Уорик, но очень скоро у нас осталось только «куантро» – переступить эту черту никто не решался. Учитель географии, мистер Хепбёрн, в отчаянии менял «I Will Survive» на «Baggy Trousers» и даже на «Relax»[1], пока мистер Паско не попросил его убавить звук до минимума. Час с четвертью – и все закончится. Мы тратили время впустую…

Но тут зазвучала песня «Girls & Boys»[2] группы Blur, и как по команде на танцпол хлынула толпа, все дергались от души, а потом не расходились, воплями приветствуя следующие поп-хиты. Мистер Хепбёрн принес с собой взятый напрокат стробоскоп и теперь давил на кнопку большим пальцем, внаглую забив на все требования здравоохранения и безопасности. Мы в благоговении смотрели на свои сгибающиеся пальцы, втягивали щеки и закусывали нижнюю губу, как рейверы, которых показывали в теленовостях, дергали согнутыми в локтях руками, оглушительно топали, пока рубашки у всех не промокли от пота. Я увидел, как растекаются чернила на «H_2O», и вдруг воспылал сентиментальными чувствами к этой реликвии, протиснулся к скамье, под которой заныкал сумку, вытащил старую спортивную форму, прижал ее к носу, чтобы проверить, отвечает ли она хотя бы минимальным требованиям личной гигиены, и направился в раздевалку для мальчиков.

Если фильмы ужасов не врут, что стены и фундамент любого помещения накапливают в себе чувства тех, кто там побывал, тогда эта раздевалка требовала срочного обряда очищения. Жуть что там происходило. В углу, например, высилась зловонная, слежавшаяся от времени, как торфяник, груда бесхозного барахла (плесневелые полотенца, заскорузлые носки), в которую мы однажды закопали Колина Смарта; в другом углу осталось место, где Пола Банса вздернули за трусы с такой силой, что пришлось везти его в травму. Это помещение было сродни огороженной арене, где все удары, физические и моральные, считаются дозволенными; в последний раз присев на гимнастическую скамейку, я осторожно просунул голову между крючками для одежды, повидавшими не одну жертву, и меня вдруг захлестнула неимоверная тоска. Возможно, это была ностальгия, но такое трудно представить: ностальгия по жидкому мылу, налитому тебе в пенал, по драке мокрыми полотенцами? Нет, меня, скорее, терзало сожаление о несбывшемся. Гусеница наматывает на себя кокон, и в этой прочной скорлупе растворяются стены тюремной камеры, начинается кишение и перестроение молекул, кокон лопается – а гусеница уже совсем другая, подросшая, более мохнатая и менее уверенная в своем будущем.

В последнее время меня изрядно донимали такие вот глубокомысленные раздумья, и сейчас я буквально стряхнул это самокопание, просто дернув головой. Впереди уже маячило лето, так неужели в этом промежутке между прошлыми сожалениями и будущими страхами невозможно оттянуться, пожить по-человечески, замутить какую-нибудь движуху? Между тем в это время мои друзья танцевали за стенкой, как роботы. Я быстро натянул через голову нестираную футболку, пробежал глазами неряшливые надписи на моей школьной рубашке и у нижнего края заметил фразу, четко и аккуратно выведенную синими чернилами:

ты доводил меня до слез

Эту рубашку, тщательно сложенную, я убрал в сумку.

В зале мистер Хепбёрн поставил «Jump Around»[3], и танцы уже стали более отвязными, более агрессивными, когда парни бросаются друг на друга, будто вышибая дверь.

– Боже правый, Чарли, – сказала мисс Бутчер, руководительница драмкружка, – откуда столько эмоций?!

В течение дня все знакомые страсти, злые умыслы и потаенные чувства, любовь и похоть, раскалились до такого градуса, который уже был чреват взрывом. Воздух жужжал и рвался наружу, я залез на шведскую стенку, сложился между перекладинами и задумался о тех пяти словах, выведенных аккуратно и отнюдь не случайно. Попытался вызвать в памяти лицо или найти его среди множества лиц в этом зале, но получалась какая-то детективная история, где у каждого есть мотив. Безумства между тем нарастали: мальчишки взбирались друг другу на плечи и с разгона врезались в соперников – прямо рыцарский турнир. Даже в реве музыки было слышно, как спины плашмя грохаются на паркет. Разгорелась нешуточная драка. У кого-то в кулаке блеснула связка ключей, и мистер Хепбёрн для восстановления общественного порядка включил Spice Girls – музыкальный водомет для драчунов, которые тут же откатились в стороны; их место заняли девчонки, которые скакали и грозили друг дружке пальчиками. За пультом тоже произошла смена составов: мисс Бутчер заняла место мистера Хепбёрна. Тот махнул мне рукой и стремглав ринулся через танцпол, крутя головой налево и направо, как будто перебегал оживленную улицу в неположенном месте.

– Ну, что скажешь, Чарли?

– В вас умер бесподобный диджей, сэр.

– Чего лишилась клубная тусовка, то приобрела география, – сказал он, устраиваясь на шведской стенке рядом со мной. – Зови меня Адам. Мы теперь не связаны субординацией, ну или будем от нее свободны… через сколько там?.. через полчаса. Через полчаса сможешь называть меня как угодно!

Мне нравился мистер Хепбёрн, а его упорство перед лицом столь явного равнодушия толпы даже вызывало восхищение. Не в обиду будь сказано: зачем все это? Из всех учителей, которые косили под свойских ребят, ему лучше всех удавалось, не заискивая, выглядеть приличным человеком, отпускать загадочные намеки на «бурные выходные» и учительские козни, а ненавязчивые признаки бунтарства – ослабленный галстук, легкая небритость, лохматая шевелюра – наводили на мысль о нашем с ним единении. Порой у него даже слетали с языка ругательства, словно конфетки, брошенные в толпу. Но ни в одном из возможных миров я бы не смог обратиться к нему «Адам».

– Итак… скоро в колледж?

Мне послышались первые признаки утешительной речи.

– Вряд ли я пройду по баллам, сэр.

– Ты этого знать не можешь. Заявление ведь подавал, правда?

Я кивнул.

– На художественное оформление, программирование и компьютерный дизайн.

– Замечательно.

– Да только баллов не набрал.

– Ну, это пока неизвестно.

– Я почти уверен, сэр. На половину тестов вообще не явился.

Он легонько стукнул меня кулаком по колену, но быстро передумал продолжать.

– Ну ладно, даже если не набрал, существуют какие-то другие возможности. Пересдача, выбор другой, неизбитой специальности. Для парней твоего склада, талантливых…

Я с благодарностью вспоминал его похвалы в адрес моей проектной работы о вулканах: последнее слово в науке, современное изображение вулкана в разрезе – как будто я открыл некие основополагающие истины, столетиями ускользавшие от вулканологов. Но это был только маленький крючок, на который можно повесить словцо «талантливый».

– Не, я работать пойду, сэр. До сентября устрою себе передышку, а потом…

– Как сейчас помню твою презентацию о вулканах. Штриховка была нанесена бесподобно.

– Это уже в прошлом.

Я пожал плечами и вдруг с ужасом понял, что у меня внутри щелкнул какой-то переключатель и сейчас из глаз потекут слезы. Даже мелькнула мысль: а не забраться ли на несколько перекладин выше?

– Но ты, вероятно, найдешь работу, связанную как раз с этим.

– С вулканами?

– С компьютерной графикой, с дизайном. Если после объявления результатов захочешь со мной это обсудить…

Или не забираться выше, а взять да и спихнуть его с перекладины. Благо падать невысоко.

– Ладно, я разберусь.

– Хорошо, Чаз, хорошо, но позволь открыть тебе одну тайну. – Он развернулся ко мне, и я учуял пивной дух. – Заключается она в следующем. Настоящее ни на что не влияет. То, что происходит сейчас, ни на что не влияет. Ну то есть влияет, но не так сильно, как тебе видится, а ты еще молод, так молод. Захочешь – поедешь учиться, захочешь – вернешься, когда созреешь, но у тебя. Полно. Времени. Эх… – Он мечтательно прижался щекой к деревянной стойке. – Если бы я в один прекрасный день проснулся шестнадцатилетним… эх…

Я уже приготовился спрыгнуть, но тут мисс Бутчер как по заказу нащупала стробоскоп и выдала длинную-длинную очередь вспышек; в толпе раздался вопль, началось внезапное кишение: в мерцающем свете, под звуки «MMMBop» ребята в панике окружили Дебби Уорик, которая, закашлявшись, извергала в этом дьявольски быстром слайд-шоу белопенную рвоту прямо на обувь и голые ноги тех, кто оказался рядом, и зажимала рот ладонью, отчего радиус дуги только увеличивался, как при поливе из зажатого пальцем шланга, и одинокая Дебби под общий гогот и визг сложилась пополам в кольце выпускников. Только тогда мисс Бутчер выключила стробоскоп и на цыпочках пробралась сквозь оцепление к Дебби Уорик, чтобы самыми кончиками пальцев вытянутой руки помассировать ей спину.

– Студия пятьдесят четыре, – сказал мистер Хепбёрн, слезая со шведской стенки. – Перебор стробирующих импульсов, понятно?

Музыка смолкла, ребята оттирали голые ноги грубыми бумажными полотенцами, а уборщик Парки побежал за опилками и дезинфицирующим средством, которые всегда были наготове в дни подобных мероприятий.

– Осталось двадцать минут, леди и джентльмены, объявил мистер Хепбёрн, вернувшись за пульт. – Двадцать минут, а это значит, что пора немного сбавить обороты…

Медленные песни давали ученикам санкционированную возможность лежать друг на друге в положении стоя. До этого первые аккорды «2 Become 1»[4] расчистили танцпол, но теперь по периметру закипели панические переговоры, которые мы вели по пояс в тумане, поскольку техники по собственной инициативе высыпали нам под ноги небольшое количество сухого льда. Первыми из дымки вырвались Салли Тейлор и Тим Моррис, за ними – Шерон Финдли и Патрик Роджерс, школьные секс-первопроходцы, которые засовывали руки глубоко под пояса брюк и юбок друг друга, как будто хотели вытянуть оттуда счастливый лотерейный билет, а потом Лайза Боден по прозвищу Боди и Марк Соломон, Стивен Шенкс (он же Шенкси) и Элисон Куинн (она же Королева), изящно перепрыгнули через опилки.

Но они в наших глазах были семейными парочками с большим стажем. Толпа требовала новых зрелищ. Из дальнего угла донеслись улюлюканье и ободряющие вопли: там коротышка Колин Смарт взял за руку Патрицию Гибсон и та, отчасти подталкиваемая сзади, отчасти взятая на буксир, выплывала на свет, свободной рукой загораживая лицо, как обвиняемая перед входом в здание суда. Между тем парни и девчонки стали на свой страх и риск совершать перебежки через весь зал: одних принимали с распростертыми объятиями, другим давали отлуп, и эти, натужно улыбаясь, понуро разворачивались под жидкие хлопки.

– Видеть этого не могу, а ты?

Ко мне на шведскую стенку забралась Хелен Бивис, девочка из гуманитарного класса, чемпионка по хоккею на траве, временами именуемая Клюшкой – естественно, за глаза.

– Ты посмотри, – продолжала она, – Лайза готова всю голову засунуть в рот Марку Соломону.

– Могу поспорить: он еще жвачку не выплюнул…

– Гоняет ее туда-сюда. Маленький зубной бадминтон. Чпок-чпок-чпок.

Мы с ней – с Хелен – и раньше совершали застенчивые шаги к сближению, которые, впрочем, ни к чему не привели. В классах гуманитарно-художественного направления она входила в число продвинутых учеников, которые создавали большие абстрактные полотна с названиями вроде «Разделение» или неустанно совали какие-то глиняные поделки в печь для обжига керамики. Если в изобразительном искусстве главное – самовыражение и эмоции, то я был всего лишь «добротным рисовальщиком»: мне удавались детально проработанные, густо заштрихованные эскизы зомби, космических пиратов и черепов, непременно с одним зрячим глазом; сюжеты черпались из компьютерных игр и комиксов, из ужастиков и научно-фантастических фильмов, а причудливые, ожесточенные образы лишь по чистой случайности не привлекли внимания школьного психолога.

«Одно могу сказать, Льюис, – когда-то произнесла нараспев Хелен, держа на расстоянии вытянутой руки портрет какого-то межгалактического наемника, – ты классно рисуешь мужские торсы. И плащи. А представь, каких ты добьешься успехов, если переключишься на что-нибудь реалистическое».

Я тогда не ответил. Хелен Бивис была для меня слишком умной, причем никогда себя не выпячивала и не гонялась за книжными купонами. Вдобавок она отличалась остроумием и свои лучшие шутки произносила вполголоса, для собственного удовольствия. Ее фразы были многословнее, чем требовалось, но в каждом втором слове сквозила ирония, отчего я не мог взять в толк, как их понимать: в прямом смысле или в обратном. Слова, даже однозначные, были для меня камнем преткновения, и если наши с ней приятельские отношения чем-то подпитывались, то лишь тем, что я вечно не догонял.

– Знаешь, чего не хватает в нашем спортзале? Пепельниц. Которые задвигаются в торцы параллельных брусьев. Слушай, а нам уже можно курить?

– Можно будет только… через двадцать минут.

Как и все наши лучшие спортсмены, Хелен Бивис была заядлой курильщицей, она затягивалась, не успев выйти за территорию школы, и, когда смеялась, подрагивала сигаретой «Мальборо» с ментолом, как морячок Попай – трубкой, а однажды я увидел, как она заткнула одну ноздрю пальцем, а из другой выпустила соплю, которая перелетела через живую изгородь и приземлилась метрах в четырех. Такой жуткой стрижки, как у Хелен, я не видел больше ни у кого: на темени – ирокез, сзади – длинная, жидкая гривка, а к щекам липнут остроконечные бакенбарды, будто пририсованные к портрету шариковой ручкой. Таинственная формула, известная только старшеклассникам, – жидкие волосы, плюс художественные наклонности, плюс хоккей, плюс небритые ноги – однозначно указывала на лесбиянку; для парней это было сильнодействующее слово, способное как разжечь, так и погасить любую искру интереса к девчонке. Лесбиянки бывали двух – только двух – типов, и Хелен относилась явно не к тому типу, который мелькал на страницах журналов, хранимых Мартином Харпером, а потому не пользовалась успехом у парней, что, надо понимать, ее вполне устраивало. Но я относился к ней с симпатией и был бы рад произвести впечатление, хотя она, видя мои потуги, только медленно покачивала головой.

Наконец подвешенный на цепи зеркальный шар пришел в движение.

– Ах. Какое чудо, – изрекла Хелен, кивком указывая на медленное кружение танцующих пар. – Всегда по часовой стрелке, ты заметил?

– В Австралии кружатся в другую сторону.

– А на экваторе стоят без движения. Там народ устойчивый.

Композицию «2 Become 1» сменил теплый сироп «Greatest Love of All»[5] Уитни Хьюстон.

– Фу! – сказала Хелен, поводя плечами. – Надеюсь, наше будущее все же не в этих детях – так будет лучше для всех.

– Возможно, Уитни Хьюстон не имела в виду конкретно нашу школу.

– Скорее всего.

– Мне в этой песне еще одно непонятно: «Учиться… ммм… любить себя» – почему это считается величайшей любовью?

– А ты вслушайся как следует: там звучит «не любить» – и это более осмысленно, – сказала она.

Мы прислушались.

– «Учиться не любить себя…»

– «…в том величайшая нелюбовь». Потому она так легко дается. И что поразительно, это подходит почти ко всем любовным песням.

– «Она не любит тебя…»

– Точно.

– Спасибо, Хелен. Теперь я вижу смысл.

– Дарю. – (Мы опять повернулись к танцевальной площадке.) – Триш, похоже, довольна.

И мы стали наблюдать за Патрисией Гибсон, которая, до сих пор загораживая лицо ладонью, одновременно танцевала и пятилась.

– Как интересно у Колина Смарта топорщатся брюки! Придумал тоже, куда положить пенал. Вжух! – выпалила Хелен. – Я и сама однажды так влипла. На рождественской дискотеке в компании прихожан методистской церкви, с человеком, чье имя называть не вправе. Хорошего мало. Как будто тебе в бедро упирается угол обувной коробки.

– Думаю, парню это приятней, чем девушке.

– Так пусть выйдет и потрется о дерево, что ли. А иначе получается неприличие, то есть в моем понимании хамство. Не включай такие средства в свой арсенал, Чарльз.

У других парочек руки либо нащупывали ягодицы, либо уже на них лежали, потные и боязливые, либо мяли эту плоть, как тесто для пиццы.

– Смотреть противно. И не только из-за моего пресловутого лесбиянства.

Я заерзал на перекладине. У нас не было привычки к прямому, откровенному обсуждению таких вопросов. Их полагалось избегать, и в следующий миг…

– Ты, кстати, потанцевать не желаешь? – спросила она.

Я нахмурился:

– Не-а. Мне и тут неплохо.

– Вот-вот, мне тоже, – сказала она; прошло немного времени. – Если захочешь кого-нибудь пригласить…

– Говорю же, мне и тут неплохо.

– Неужели у тебя нет предмета страсти, Чарли Льюис? Не хочешь в последние минуты перед смертью снять груз с души?

– Да я на самом деле этим… не занимаюсь. А ты?

– Я? Нет-нет, у меня внутри, считай, все умерло. И вообще любовь – буржуазное измышление. А вот это… – она кивком указала на танцпол, – это не сухой лед, а пелена низко стелющихся феромонов. Принюхайся. Любовь – это… – (Мы стали втягивать носом воздух.) – «Куантро» и хлорка.

Микрофон зафонил – это громогласный мистер Хепбёрн поднес его слишком близко к губам.

– Последняя песня, дамы и господа, самая последняя песня! Пусть каждый найдет себе пару для этого танца… смелее, пипл!

Заиграл «Careless Whisper»[6], и Хелен кивнула в сторону заговорщического кружка, который сейчас вытолкнул вперед одну девушку. Направляясь в нашу сторону, Эмили Джойс заговорила раньше, чем следовало, – с такого расстояния ее не было слышно.

– …

– Что-что?

– …

– Я тебя не…

– Привет! Я просто поздоровалась, вот и все.

– Привет, Эмили.

– Хелен.

– Ну, здравствуй, Эмили.

– Вы чем тут занимаетесь?

– Вуайеризмом, – ответила Хелен.

– Это как?

– Да просто подглядываем, – объяснил я.

– А видал, как Марк залез Лайзе под юбку?

– Нет, к сожалению, упустили, – ответила вместо меня Хелен. – Но мы засекли, как они целовались. Это было нечто. Ты когда-нибудь видела, Эмили, как сетчатый питон заглатывает молочного поросенка? Наши двое, наверное, челюсти вывихнули, пока тут…

Эмили досадливо сощурилась, глядя на Хелен:

– Что?

– Я спросила, случалось ли тебе видеть, как сетчатый питон заглатывает молочного…

– Слушай, ты сюда танцевать пришел или что? – раздраженно выпалила Эмили и двинула мне по коленной чашечке.

– Я вам не помеха, – вставила Хелен.

Наверное, я надул щеки и выпустил воздух.

– Ладно уж, – сказал я и спрыгнул.

– На блевоте не поскользнитесь, сладкая парочка, – бросила Хелен нам вслед: мы уже выходили на танцпол.

Медляки

Я вытянул руки, и на мгновение мы, как пенсионеры на танцевательном вечере «Для тех, кому за…», остановились, отведя в сторону сцепленные пальцы. Эмили меня поправила: положила мою руку себе пониже спины, и, когда мы начали первый круг, я закрыл глаза и попытался разобраться в своих ощущениях. Искусственный свет звездного неба навевал романтический настрой, а хрип саксофона, ощущение девичьего лобка и застежка бюстгальтера под ладонью должны были воспламенить желание, но единственным чувством, которое мне удалось распознать, было смущение, а единственным желанием – скорейшее завершение этой песни. Любовь и желание слишком тесно переплетались с издевками; неудивительно, что подпиравший стену Ллойд похотливо дразнил меня языком, а Фокс, повернувшись спиной, оглаживал свои лопатки. Я передвинул правую руку, выставив средний палец, остался доволен своим остроумием, и мы, кружась, стали удаляться под стон саксофона. «Скажи мне что-нибудь…»

Первой заговорила Эмили:

– От тебя мужиком тянет.

– Ох… Ну да, это старые спортивные шмотки. Других не нашлось. Извини.

– Все нормально, мне нравится. – Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал какую-то сырость – то ли поцелуй, то ли тычок мокрой тряпицей.

До этого я целовался (бабушки не в счет) только два раза; впрочем, те события точнее будет назвать столкновениями лицом к лицу. Первый случай произошел на экскурсии по римским развалинам, во время просмотра видеофильма. Умение целоваться не даровано человеку от природы – равно как и умение кататься на сноуборде или отбивать степ; да и наблюдение со стороны не прибавляет мастерства, но Бекки Бойн выросла на сказочных мультиках Диснея: она сложила губы в тугой сухой бутон, который запрыгал по моему лицу, как птица, клюющая семечки. Кино, помимо всего прочего, научило нас, что беззвучный поцелуй вообще не считается, а потому каждый клевок сопровождался кратким чмоканьем, таким же неестественным, как «цок-цок», изображающее лошадь. С открытыми глазами или с закрытыми? Я-то глаза не закрывал (на тот случай, если нас застукают или атакуют) и читал тексты на экране. Узнал, например, что римляне первыми стали использовать у себя в домах полы с подогревом, а тем временем «тюк-тюк-тюк» становилось все жестче и настойчивей, словно кто-то пытался разблокировать степлер.

А с Шерон Финдли все было с точностью до наоборот: эта напала на меня бешеной акулой и злобно, с разинутой пастью вдавила в диванные подушки. У Харпера в подвале дома была своя берлога: этот бетонный бункер снискал дурную славу – там каждый пятничный вечер напоминал разнузданные вечеринки в особняке Хью Хефнера, издателя «Плейбоя». Здесь Харпер устраивал для избранных щедрые диско-пати, на которых раздавал пиво фамильной торговой марки с растворимым аспирином – ну прямо мартини с оливкой, хоть через соломинку пей; нам вставило так, что мы завалились за диван, где стали целоваться среди клочьев пыли и дохлых мух. Я впервые отчетливо понял, что язык – это мускул, сильный мускул, подобный лучу морской звезды, только без шершавой кожи, и когда мой язык боролся с языком Шерон, они толкались, как пьяные, не способные разойтись в коридоре. Стоило мне рыпнуться и поднять голову, как ее вжимали обратно в пыль с такой силой, какой бы хватило, чтобы выдавить сок из грейпфрута. Еще мне запомнилось вот что: от каждой отрыжки Шерон Финдли у меня раздувались щеки, а когда мы наконец отвалились друг от друга, она вытерла рот всей рукой, от пальцев до локтя. После таких упражнений сводило челюсти и всего меня трясло, в уголках рта образовались трещины, уздечка языка тоже чуть не лопнула, к горлу подступала тошнота от стакана (по самым скромным прикидкам) чужой слюны. Но не покидало меня и странное возбуждение, как после катания на экстремальных аттракционах, когда не знаешь, зайти сразу на второй круг или никогда в жизни к ним не приближаться.

От этой дилеммы меня спасло то, что Шерон тем вечером переметнулась к Патрику Роджерсу. Сейчас мы дрейфовали мимо них в танце, а они пожирали друг друга под зеркальным диско-шаром. Я уловил очередную примочку на шее, а потом какой-то бубнеж, неразличимый в грохоте музыки.

– Что-что?

– Я сказала… – Но она вновь уткнулась мне в шею, и я разобрал только «в ванне».

– Не слышу…

Опять «бу-бу-бу-в-ванне», и я заподозрил, что она советует мне почаще мыться в ванне. Хоть бы музон этот приглушили.

– Прости, еще разок?

Эмили забормотала.

– А можно, – сказал я, – последнюю попытку?

Отлипнув от моей шеи, Эмили испепелила меня неподдельной злостью:

– Глухой, что ли? Я сказала, что думаю о тебе в ванне!

– Ой. Правда? Большое тебе спасибо! – зачастил я, но этого мне показалось недостаточно. – А я – о тебе!

– Что?

– Что я о тебе думаю?

– Не ври! Просто… ладно, забудь. О господи!

Она застонала и снова пристроилась к моей шее; теперь наш медленный танец плавился от ярости, но, к взаимному облегчению, песня закончилась. Засмущавшись от внезапной тишины, парочки, вспотевшие и ухмыляющиеся, стали расходиться.

– Ты потом куда? – спросила Эмили.

– Еще не решил. Наверно, к Харперу загляну.

– В эту берлогу? Ну-ну. Давай. – Она ссутулилась, выпятила нижнюю губу и сдула со лба челку. – Меня к нему в притон еще не заносило, – добавила она, и я, возможно, позвал бы ее с собой, но у Харпера на входе был безжалостный и непреклонный фейсконтроль.

Момент был упущен, и она с силой толкнула меня в грудь:

– Вали.

Я обрел свободу.

– Леди и джентльмены! – К микрофону вернулся мистер Хепбёрн. – Кажется, у нас еще осталось время для одного, самого последнего танца! Я попрошу вас, всех до единого, всех без исключения, выйти на танцпол! Готовы? Не слышу! Напоминаю: не наступайте, пожалуйста, на опилки. Поехали!

Песня Blondie «Heart of Glass»[7] была для нас примерно такой же древностью, как «In the Mood», но вполне еще цепляла: на танцпол повалили все – и драмкружок, и задумчивый кружок гончарного мастерства, и даже Дебби Уорик, выжатая как лимон, бледная, еле стоявшая на ногах. Техники высыпали последний сухой лед, мистер Хепбёрн под общий радостный гвалт врубил звук на полную, и Патрик Роджерс, в экстазе сорвав через голову рубашку, стал ею размахивать, как флагом, чтобы завести толпу, но, когда обломался, поспешил таким же манером одеться. Что было в новинку: Ллойд зажал рот Фоксу, словно пытаясь его задушить. Коротышка Колин Смарт, единственная в драмкружке особь мужского пола, предложил в танце разбивать оказавшуюся рядом пару, а Гордон Гилберт, разрушитель тромбонов, взгромоздился на плечи к Тони Стивенсу, схватился за зеркальный шар, как утопающий – за буек, и, когда Тони Стивенс шагнул в сторону, так и остался болтаться у всех над головами, а уборщик Парки тыкал в него палкой от швабры.

– Смотрите! Смотрите! – раздался чей-то голос, когда Тим Моррис начал откалывать брейк-данс: упав на пол, он в бешеном темпе ввинчивался в смесь опилок и хлорки, а потом вскочил и принялся как безумный отчищать штаны.

Мне на бедра легли чьи-то руки – это оказался Харпер, который кричал нечто вроде «Люблю тебя, дружок», а потом принялся смачно целовать меня в каждое ухо – чмок-чмок, но тут вдруг кто-то повис у меня на плечах, и мы все повалились на пол: Фокс и Ллойд, мы с Харпером, а потом и еще какие-то малознакомые парни; все смеялись шутке, которую никто не слышал. Мысль о том, что эти годы были лучшими в нашей жизни, вдруг показалась и вполне убедительной, и трагичной; оставалось только сожалеть, что школьные годы не всегда проходили именно так – в обнимку, под знаком какой-то хулиганской привязанности – и что я слишком мало общался с этими ребятами, так и не найдя для каждого свой особый голос. Почему мы задумались об этом только сегодня? Слишком поздно, песня почти окончилась: уу-уу, оо-оо, воу-оу, уу-уу, воу-оу. Мы взмокли, одежда липла к телу, пот разъедал глаза и капал у каждого с кончика носа; выбравшись из этой кучи-малы, я на миг заметил Хелен Бивис, которая с закрытыми глазами танцевала в одиночку и, по-боксерски опустив плечи, напевала уу-уу, а потом у нее за спиной возникло какое-то движение – и вдруг резко распахнулись двери пожарного выхода. В зал хлынула ядерная вспышка, будто свет космического корабля в финале «Близких контактов третьей степени». Ослепленный Гордон Гилберт свалился с зеркального диско-шара. Музыка резко смолкла – и все закончилось.

Время было еще детское – без пяти четыре пополудни.

Мы пропустили обратный отсчет и теперь стояли черными фигурами на свету, незрячие, моргающие, а персонал, вытянув перед собой руки, подталкивал нас к выходу. Переговариваясь сиплыми голосами, вспотевшие, мы поеживались от свежего воздуха, прижимали к груди нехитрые пожитки – хоккейные клюшки, самодельную керамику, затхлые коробки для ланча, мятые диорамы, рваную спортивную форму – и беженцами брели по двору. Девчонки пускали слезы, обнимаясь с подружками, а из-под навеса для велосипедов летела весть, что в последнем бессмысленном акте мести кто-то всем проколол шины.

У школьных ворот выстроилась очередь к пикапу с мороженым. Свобода, которую мы праздновали, почему-то предстала ссылкой, парализующей и непостижимой, и мы топтались на пороге, не решаясь сдвинуться с места, как зверята, раньше срока выпущенные во враждебную дикую природу и стремящиеся назад в клетку. На другой стороне улицы я увидел свою сестру Билли. Мы с ней теперь почти не разговаривали, но я помахал. В ответ она улыбнулась и пошла своей дорогой.

Наша четверка в последний раз брела по домам, превращая этот день, пусть еще не оконченный, в забавный эпизод. У железной дороги, в серебристой березовой роще мы увидели облако дыма и оранжевое свечение ритуального костра, который развели Гордон Гилберт и Тони Стивенс для кремации старых папок, школьной формы, пластмасс и нейлона. Нечеловеческие вопли и гиканье нас не остановили. Но у переезда, где наши пути обычно расходились, мы замешкались. Наверное, нам стоило как-то обозначить нынешнее событие, произнести какие-нибудь слова. Обняться? Но мы избегали сантиментов. В небольшом городке разбежаться намного сложнее, чем постоянно видеться.

– Ну, пока, что ли.

– Созвонимся.

– В пятницу, ага?

– Ну, пока.

– Ладно, давай.

И я поплелся к дому, где теперь мы жили вдвоем с отцом.

Бесконечность

Было время – меня преследовал неотвязный сон (навеянный, думаю, тем, что я слишком рано посмотрел фильм «2001: Космическая одиссея»), как я плыву без привязного фала сквозь бесконечное пространство. И тогда, и впоследствии сон этот приводил меня в ужас, но не из-за того, что я в нем умирал от удушья или от голода, а из-за ощущения беспомощности, когда нет возможности ни ухватиться, ни оттолкнуться, а есть только бездна, и паника, и убеждение, что это – сама бесконечность.

Похожее ощущение преследовало меня летом. Мог ли я надеяться хоть чем-нибудь заполнить бесконечную вереницу дней, из которых каждый бесконечен? Все последнее полугодие мы строили планы – как будем совершать набеги на Лондон, чтобы пошататься по Оксфорд-стрит (исключительно по Оксфорд-стрит), а также этакими простачками с рюкзачками, под Тома Сойера, наведываться в Нью-Форест и на остров Уайт, предварительно затарившись пивом. Это у нас называлось «пешком с пивком», но и Харпер, и Фокс нашли себе халтуру на полную ставку – подрабатывали за наличные на стройке у папаши Харпера, и наши планы накрылись медным тазом. Без Харпера мы с Ллойдом только переругивались. А потом я и сам нашел подработку, где тоже платили наликом: время от времени стоял за кассой на местной бензоколонке.

Но таким способом получалось убить только двенадцать часов в неделю. Остальное время уходило у меня на… что? На роскошь поваляться в кровати по будням? Но она вскоре приелась из-за тоскливой дерготни солнечных пятен за шторами, а впереди – тягучий, ленивый, вялый день, за ним – еще один и еще, и каждый из этих дней перетекал в блеклую, блевотную блямбу безделья. Из научной фантастики (ясное дело, не из научного лепета на уроках физики) я знал, что в разных точках Вселенной время течет по-разному, так вот: на нижней койке шестнадцатилетнего человека в конце июня тысяча девятьсот девяносто седьмого года оно текло куда медленнее, чем в любой другой точке мироздания.

Мы обосновались на новом месте. Вскоре после Рождества нам пришлось съехать из своей половины «большого» дома, по которому я очень скучал: он весь, как детский рисунок, состоял из квадратов и треугольников, там были перила – катайся не хочу, отдельная спальня у каждого, парковочная площадка перед входом, сад с качелями. Отец приобрел то жилье в непонятном приливе оптимизма; помню, как он впервые привел нас туда, стучал костяшками пальцев по стенам, демонстрируя качество кирпича, и с восторгом опускал ладони на каждую батарею парового отопления. В том доме была даже комнатка с эркером, где я устраивался с комфортом, как юный лорд, чтобы наблюдать за дорогой; и что самое примечательное – над парадной дверью светился маленький квадратный витраж: восход солнца в золотисто-желто-багряных тонах.

Но «большой» дом от нас уплыл. Мы с отцом перебрались в район застройки восьмидесятых годов, который носил название Библиотечный, поскольку для укрепления культурной памяти все улицы в нем были названы в честь великих писателей: Вулф-роуд упиралась в Теннисон-сквер, авеню Мэри Шелли пересекалась с Кольридж-лейн. Мы жили на изгибе Теккерей-кресент; хотя творчество этого классика прошло мимо меня, оно вряд ли наложило свой отпечаток на здешние кварталы. Современные бледно-кирпичные строения с плоскими крышами отличались дугообразными стенами как снаружи, так и внутри; из самолетов, круживших над аэропортом, эти корпуса наверняка смотрелись скопищем жирных гусениц. «Какаш-татуаж», как выражался Ллойд. Когда мы сюда переехали (нас еще было четверо), отец заявил, что его пленили эти изгибы: мол, их свободная джазовая форма куда больше отвечала духу нашей семьи, чем помещения-коробчонки старого дома. Здесь – как в маяке! Пускай «Библиотечный» уже не производил впечатления футуристического района, пускай садики размером с обеденный стол утратили былую ухоженность, пускай по широким молчаливым тротуарам порой грохотала магазинная тележка – мы вписывали новую страницу в историю своей семьи, а вдобавок обретали душевное спокойствие, какое дает жизнь по средствам. Да, нам с сестрой отводилась одна спальня на двоих, но двухъярусная койка – это же здорово, да и потом, это ведь не на всю жизнь.

Прошло полгода; мы по-прежнему спотыкались о нераспакованные коробки, которые невозможно было ни придвинуть вплотную к выгнутым стенам, ни разместить на опустевшей верхней койке моей сестры. Ребята больше ко мне не заходили: все тусовались у Харпера, в доме, похожем на резиденцию румынского диктатора, где были две стереосистемы, гребные тренажеры, квадроциклы, гигантские телевизоры, самурайский меч и целый арсенал помповых ружей, пистолетов и финских ножей-выкидух – этого хватило бы для отражения атаки зомби. А у нас в доме только и было что мой ненормальный отец да горы редких джазовых пластинок. Мне и самому не улыбалось там находиться. А тем более жить. Главной задачей того лета было не сталкиваться с папашей. Для этого мне требовалось распознавать его настроение по звукам, которые он издавал, а я, как охотник, улавливал. Стены в квартире были не толще японской ширмы, и, покуда он себя не обнаруживал, я мог беспрепятственно зарываться под одеяло, лишь бы не втягивать носом комнатную затхлость, подобную застойной воде аквариума. Если до десяти утра никакого шевеления не слышалось, значит у отца включался «постельный режим» и я мог спуститься на нижний этаж.

В далекие благополучные годы, которые подпитывались банковскими кредитами, отец по объявлению в газете купил компьютер величиной с картотечный шкаф, причем в бакелитовом корпусе. Если папаша валялся в постели, я охотно прожигал утренние часы в коридорах и шлюзовых камерах «Квейка» и «Дума», готовый при малейшем скрипе лестницы вырубить монитор. В дневное время «стрелялки» вызывали у отца запредельную ярость, – можно подумать, я стрелял в него.

Но в большинстве случаев он начинал ворочаться около девяти, а потом шаркал в уборную, которую отделяла от моего лежбища только хлипкая перегородка. По силе воздействия никакой будильник не мог сравниться с отцовской струей, которая била прямо у меня над ухом; я пулей выскакивал из-под одеяла, натягивал вчерашнюю одежду и беззвучно, как ниндзя, мчался вниз – проверить, не оставил ли он там курево. Если в пачке болталось не менее десятка сигарет, можно было смело вытащить одну штуку, мигом заныкать в карман рюкзака и застегнуть молнию. Потом я успевал стоя сжевать тост у кухонного «острова» (взгромождаться на высокий кухонный табурет быстро осточертело) и выскользнуть за дверь, пока не спустился отец.

Но стоило мне замешкаться, как он – еще со слипшимися глазами на помятом лице – был тут как тут, и начиналась неловкая толкотня между чайником и тостером, сопровождаемая неизменным диалогом.

– Ну и как это называется? Завтрак или обед?

– Наверное, зобед.

– Глубокомысленно. Время – к десяти…

– Кто бы говорил!

– Я не мог заснуть, потому что… тебя не учили есть с тарелки?

– Я ем с тарелки.

– А почему крошки по всей…

– Потому что я не успел…

– Для тех, кто не понял: возьми тарелку!

– Вот тарелка, вот она, у меня в руке, тарелка, моя тарелка…

– И убери за собой.

– Я могу доесть?

– В раковине тарелку не оставляй.

– Никто не собирался оставлять тарелку в раковине.

– И это правильно. Не оставляй.

И т. д., и т. п., плоско, без юмора, с подначками, с потугами на сарказм – не разговор, а езда по ушам. Меня задолбала такая манера, но, чтобы ее изменить, требовался собственный голос, которого ни у него, ни у меня не было, из-за чего в кухне повисало молчание, и тогда отец включал телик. Может, когда-то и сквозило в этих перепалках некое хулиганское удовольствие, но если ты от них уходишь, то тем самым даешь понять, что тебе есть куда податься, а у нас с отцом таких возможностей не было. Свалить из дома я спешил именно потому, что отец не выносил одиночества.

Днями напролет я гонял на велосипеде, хотя и без всяких современных примочек. На мне были джинсы, а не трусы-велосипедки из лайкры. Старый гоночный велик отличали руль типа «баран», ржавая дребезжащая цепь и громоздкая, тяжеленная рама, похожая на сварные строительные леса. Пригнувшись к рулю, я патрулировал Библиотечный район и, лениво разворачиваясь в тупиках, наведывался к Теннисону и Мэри Шелли, от Форстера направлялся к Киплингу, дальше вдоль по Вулф и кругом по Гарди. Инспектировал состояние качелей и горок на игровой площадке, чтобы при случае поделиться с кем-нибудь из приятелей. Колесил по пешеходным зонам и вилял зигзагами по широким пустым улицам, которые вели к магазинам.

Чего я искал? В одном слове не выразишь, но искал я каких-нибудь великих перемен; это был мой квест, мое, так сказать, приключение, где можно испытать себя и сделать выводы на будущее. Но какой интерес устраивать квест на знакомой улице и приключение для одного? Наш городок на юго-востоке страны, слишком большой, чтобы называться поселком, и слишком плотно застроенный, чтобы сойти за островок природы, находился чересчур далеко от Лондона, чтобы считаться пригородом. У нас не было ни железнодорожной станции, которая могла бы обеспечить бесперебойное сообщение с большими городами, ни хваленого процветания, которое традиционно приписывается этой местности. Основу городского хозяйства составляли аэропорт и всякие частные лавочки: копицентры, фирмы по установке стеклопакетов, мастерские по ремонту компьютеров и любой бытовой техники. На центральной улице, которая так и называлась – Центральная улица, стояло несколько сооружений, претендующих на звание достопримечательностей: бревенчатая избушка-чайная «Домашний каравай», газетно-журнальный павильон в георгианском стиле и аптечный – в тюдоровском, средневековый крест на рыночной площади, манивший к себе любителей сидра – из числа тех, кого не смущали выхлопные газы и пыль транспорта, проносившегося вдоль узких тротуаров, где жались к витринам прохожие. «Прошвырнуться по магазинам» – это была излюбленная форма досуга местных жителей, но тот, кто вертел головой, высматривая благотворительную лавку, чтобы сдать туда пальто, рисковал свернуть себе шею. Здание кинотеатра, которое безостановочно переходило из рук в руки и застряло во временнóй петле, приспособили под склад ковровых изделий. До живописных мест было двадцать минут езды на машине, до сассекских пляжей – еще полчаса, и весь городок замыкался внутри кольцевой дороги, окружавшей нас не хуже надежного забора.

Когда годы спустя мне доводилось слышать, как знакомые сентиментально и лирично отзываются о родных местах и рассказывают о влиянии Нортумберленда или Глазго, Озерного края или полуострова Виррал на становление их личности, я ловил себя на том, что завидую любым, даже самым банальным, стереотипным признакам так называемых корней. У нас не было чувства общности, не было даже отличительного акцента: отдаленное подобие кокни, заимствованное из телесериалов, накладывалось на ленивый провинциальный говорок. Не испытывая неприязни к своему городу, я все же с трудом представлял себе лиричное или сентиментальное отношение к пожарному водоему, отделению полиции или скудным зарослям, где под ветками ежевики выцветали страницы порножурналов. Для нас общеизвестным местом прогулок служил сосновый парк «Собачьи кучи» в лесополосе «Злодеева роща»; насколько мне известно, под такими названиями эти места значились на картах государственной топографической службы и никого не вдохновляли на сонеты.

Потому-то я и слонялся вдоль по Центральной улице, вглядываясь в витрины, чтобы засечь кого-нибудь из знакомых. В газетном павильоне, купив только жвачку, читал компьютерные журналы, пока гневный взгляд киоскера не выгонял меня за порог, к велосипеду. Наверняка у меня был вид одиночки, хотя мне меньше всего хотелось производить такое впечатление. Скука сделалась нашим привычным состоянием, но тема одиночества оставалась под запретом, и я напускал на себя вид индивидуалиста, бунтаря, непроницаемого и самодостаточного, мастера езды без рук. Но косить под индивидуалиста, когда ты один на всем свете, и одновременно изображать счастье, которого нет в помине, – для этого требуются немалые усилия. Это как удерживать стул вытянутой рукой; когда мне становилось не под силу создавать иллюзию легкости, я выезжал за черту города.

Путь до местности, хотя бы отдаленно напоминающей загородные просторы, лежал по эстакаде, под которой тревожно, как водопад, грохотала автомагистраль, а потом – через необъятные желтые поля пшеницы и рапса, через горбики тоннельных парников, снабжавших супермаркеты клубникой, и через окрестные холмы, взявшие нас в окружение. Я не был большим любителем природы, не увлекался ни рыбалкой, ни наблюдением за птицами, не писал стихов, не припомнил бы названия дерева, даже если бы оно рухнуло мне на голову, не отмечал для себя полюбившихся панорам или пестрых лужаек, но здесь, вдали от города, одиночество становилось менее постыдным, даже приятным, и я с каждым днем гнал себя все дальше от дома, расширяя круг знакомых мест.

Так прошла неделя, вторая, третья, и как-то раз, в четверг утром, я очутился над городом, на диком лугу, в высокой траве.

Луг

Сюда меня еще не заносило. После длинного подъема мне открылась уходящая вправо тропа – по счастью, ровная. Я слез и повел велосипед через рощицу, которая вскоре сменилась пологим выпасом, где трава стояла по пояс, местами жухлая, местами зеленая, усеянная красными пятнышками маков и голубыми… неизвестно чего. Кипрея? Васильков? Откуда мне было знать? Но луг неудержимо манил меня дальше; перетащив велосипед через деревянную изгородь, я пробивался сквозь бурьян. Впереди показался обшитый деревом особняк, тот, что я приметил еще с кольцевой дороги, и классический английский парк, нижним краем сбегавший к лугу. Охваченный внезапным чувством недозволенного, я опустил на землю велосипед и двинулся дальше, остановившись только у естественной впадины, где можно было позагорать, покурить и почитать о каких-нибудь бесчинствах.

Тягучие часы безделья привели к тому, что я впервые в жизни приохотился к чтению. Начал с триллеров и ужастиков из отцовской библиотеки: на страницах, знававших и пляж, и ванную с туалетом, жестокость по нарастающей чередовалась с сексом. Книжицы, которые поначалу казались второсортными (читать про секс и жестокость – все равно что слушать футбол по радио), теперь проглатывались за один день и тут же забывались; исключение составляли «Молчание ягнят» и Стивен Кинг. Прошло совсем немного времени, и я перешел к другому разделу, более скромному, но на первый взгляд неприступному: к научной фантастике, где меня поджидали зачитанные до дыр тома Азимова, Балларда и Филипа Дика. Пусть я не мог понять, как это достигается, даже мне было ясно, что написаны они совсем не таким слогом, как романы про гигантских крыс, а каждая лежавшая у меня в рюкзаке книга, без которой я не выходил из дому, становилась щитом от скуки и апологией одиночества.

Впрочем, я соблюдал осторожность: взяться за книжку в компании приятелей было равносильно тому, чтобы записаться на уроки флейты или в кружок народного танца, но здесь-то я был один и потому без опаски вытащил из рюкзака «Бойню номер пять» Курта Воннегута – меня зацепило слово «бойня».

Поворочавшись с боку на бок, я утрамбовал для себя этакий солдатский окоп, недоступный наблюдению как сверху, из особняка, так и снизу, из города. Чтобы настроиться на нужный лад, обвел глазами игрушечные пейзажи, где вместо лесов теснились посадки, а вместо озер – водоемы, где пастбища для молочных стад и овечьих отар заняли конюшни, кошачьи гостиницы и собачьи приюты. Щебет птиц соперничал с ропотом транспорта и назойливым жужжанием телеграфных проводов, но все окрестности с расстояния выглядели вполне приемлемо. С большого расстояния.

Я снял футболку, поупражнялся в прикуривании своей единственной сигареты дня, а затем приступил к чтению, заслоняя глаза от солнца книгой и время от времени стряхивая с груди пепел. В вышине кружили чартеры из Испании, Италии, Турции и Греции в нетерпеливом ожидании свободной полосы. Закрыв глаза, я наблюдал за нитями, плывущими по экрану моих век, и пытался, насколько хватало глаз, уследить за серебристыми рыбинами, пока те не ускользали с воздушной рекой.

Когда я проснулся, солнце стояло в зените, и меня на миг привели в паническое смятение чьи-то крики, гиканье и охотничьи возгласы, долетавшие с вершины холма: облава. Неужели на меня? Нет, я услышал шорох травы и судорожное дыхание преследуемой жертвы, несущейся вниз по склону в мою сторону. Я присмотрелся сквозь травянистые стебли. Девушка была одета в желтую тенниску и куцую джинсовую юбку, которая сковывала ее движения; у меня на глазах она двумя руками поддернула юбчонку, а потом оглянулась и сложилась пополам, упираясь лбом в шершавые коленки, чтобы перевести дух. Лица ее я не видел, но проникся тревожным ощущением какого-то зла, исходившего от особняка: не иначе как там размещалась психлечебница или секретная лаборатория и беглянка нуждалась в моей помощи. Опять крики, улюлюканье; девушка оглянулась, распрямилась, поддернула юбку еще выше, целиком открыв бледные ляжки, и помчалась прямо на меня. Сжавшись, я успел заметить, как она еще раз оглянулась – и со всего размаху плашмя рухнула на землю.

Стыдно сказать, но я заржал, хлопая себя ладонью по губам. На миг все стихло, а потом я услыхал, как она стонет и одновременно хихикает:

– Ай! Ой, мамочка моя, вот идиотка! О-о-о-ох!

До нее сейчас было метра три-четыре, тяжелое дыхание прерывалось ее же мученическим смехом, а я вдруг физически ощутил свою голую цыплячью грудь, розовую, как консервы из лосося, и на ней – смешанный с сигаретным пеплом густой пот. Не высовываясь из окопа, я извивался на ровном дне, чтобы надеть футболку.

Из особняка на холме раздался насмешливый голос:

– Эй! Мы сдаемся! Ты победила! Возвращайся к нам!

А я беззвучно кричал: не верь, это ловушка.

Девушка простонала себе под нос:

– Вставай!

Тут ее позвал другой голос, женский:

– Молодчина! Сейчас обедать будем! Поворачивай!

– Не могу! – выдавила она, сидя на земле. – Ой! Черт!

Я вжался в землю, а девушка, пытаясь встать, пошевелила лодыжкой и вскрикнула от боли. Таиться дальше было невозможно, но я не мог придумать, как непринужденно выпрыгнуть из ямы посреди луга. Облизав губы, я не своим голосом окликнул:

– Ау-у!

Она чуть не задохнулась, завертелась юлой на здоровой ноге, но тут же упала навзничь и скрылась в траве.

– Слушай, только не психуй, я просто…

– Кто это?!

– Просто даю знак, что я тут…

– Кто? Где?

– Да здесь. В высокой траве.

– Кого тут черти носят? Ты где?

Я резким движением одернул футболку, вскочил и, низко пригибаясь, как под обстрелом, ринулся туда, где лежала девушка.

– Не хотел тебя пугать.

– Оно и видно, извращенец!

– Эй, я сюда первый пришел!

– Ну и чем ты тут занимался?

– Да ничем! Книжку читал! Почему они за тобой гонятся?

Она посмотрела на меня искоса:

– Кто?

– Да эти, почему они тебя преследуют?

– Разве ты не в труппе?

– В трупе?

– В труп-пе – разве нет?

«В труппе» – на меня повеяло чем-то зловещим, и я подумал, что смогу еще пригодиться. «Идем со мной, если хочешь жить».

– Да нет же, я…

– Тогда чего тебе тут надо?

– Ничего. Я на велике катался, вот…

– И где он, твой велик?

– Вон там. Я читал, потом заснул, потом решил себя обнаружить, но так, чтобы тебя не испугать.

Она изучала свою лодыжку.

– Ну-ну.

– Но на самом-то деле тропинка – это не частное владение. Я имею такое же право здесь находиться, как и ты.

– Допустим, но на самом-то деле я здесь нахожусь не без причины.

– И по какой причине они за тобой гнались?

– Что? А… Дурацкая игра. Забей.

Двумя большими пальцами она проверяла, целы ли кости.

– Ой!

– Болит?

– Да, болит как сволочь! Бегать по лугам – гиблое дело. Ногой угодила в яму.

– Да, я видел.

– Правда? Ну спасибо, что не заржал.

– Я заржал.

Девушка прищурилась.

– Может… помочь? – спросил я, чтобы искупить вину.

Она смерила меня взглядом сверху вниз, то есть ее взгляд реально метнулся вверх и реально скользнул вниз: меня оценивали, да так, что я невольно сунул кончики пальцев в карманы.

– Еще раз спрашиваю: какую грязишку ты тут высматривал?

– Да я просто… Смотри, я тут читаю! Вот, гляди!

С этими словами я спрыгнул в свой окоп, чтобы достать и предъявить ей книгу в бумажном переплете. Она изучила обложку и, как фото в паспорте, сличила с моей физиономией. Удовлетворив свой интерес, девушка попыталась встать, но содрогнулась и осела на землю, а я подумал было протянуть ей руку, как для рукопожатия, но это показалось мне какой-то нелепостью; тогда я опустился на колени у ее ног и совершил почти такую же нелепость: как будто собираясь примерить ей хрустальный башмачок, взял ее за щиколотку: адидасовские кроссовки с синими полосами, надетые на босу ногу; голень бледная, в веснушках. Мои руки чувствовали легкие уколы свежих щетинок, черных, как железные опилки.

– Тебе там удобно? – спросила она, уставившись в небо.

– Да, вот произвожу осмотр… – Напустив на себя вид заправского травматолога, я ловко пробежался большими пальцами по ее щиколотке.

– Ой!

– Прости!

– Скажите, доктор, что конкретно вы ищете?

– Я ищу, где болит, чтобы определить порядок действий. В первую очередь следует посмотреть, не торчит ли наружу кость, проткнувшая кожу.

– Ну и как: торчит?

– Нет, обошлось. Это всего лишь растяжение.

– А смогу ли я вновь танцевать?

– Сможешь, – ответил я, – только если по-настоящему захочешь.

Она рассмеялась в небо, и я, этакий самодовольный ловелас, тоже хохотнул.

– Так мне и надо: придумала, что надеть, – сказала она, подтягивая джинсовую юбку к коленям. – Потому что нечего заноситься. Какая же я дура. Ладно, пойду. Отпусти мою ногу.

Слишком резко отдернув руки, я застыл с глупым видом, а она попыталась встать.

– Ты не мог бы…

Я рывком поставил ее в вертикальное положение и придержал за руку, а она попробовала наступить на узкий носок поврежденной ноги, опять содрогнулась и сделала новую попытку; тем временем я, вроде как глядя в сторону, поспешил ее рассмотреть. Ростом она была пониже меня, хотя и ненамного, кожа бледная, волосы черные, коротко стриженные, но с длинной челкой, которую она сейчас убрала за ухо; затылок выбрит, чтобы подчеркнуть плавную линию черепа – это смотрелось одновременно строго и стильно: прямо Жанна д’Арк, только-только из салона красоты. Если не ошибаюсь, в тот раз я впервые засмотрелся на чей-то затылок. В ушах – крошечные черные «гвоздики»; для особых случаев проколоты две запасные дырочки. Поскольку мне было всего шестнадцать, я в полной уверенности, что ни одна девчонка не распознает такую уловку, затуманил взгляд, притворяясь, будто меня вовсе не интересуют ее груди. На них читалось «Адидас»; у ярко-желтой тенниски были до того короткие рукава, что у самого плеча я рассмотрел оспину от прививки, похожую на отпечаток мелкой римской монеты.

– Ты не слышишь? Мне потребуется твоя помощь.

– Идти можешь?

– Могу прыгать на одной ножке, но так я далеко не уйду.

– Взять тебя на закорки? – спросил я и тут же пожалел, что не нашел более жесткого выражения. – Ну то есть могу закинуть тебя на спину, как мешок.

Она пристально посмотрела на меня; я слегка приосанился.

– Ты грузчик?

– Просто я выше тебя!

– Зато я… – она одернула юбку, – плотнее. Ты сможешь поднять свой вес?

– А то! – Я повернулся и жестом автостоповца указал на свою потную спину.

– Ну нет. Нет, это уж вообще. Если не возражаешь, я бы просто на тебя оперлась…

Следующим жестом, какой даже не приходил мне в голову ни до, ни после, я уперся рукой в бедро, оттопырил локоть, как деревенский плясун, и небрежно кивнул в ту сторону.

– Вот спасибочки, – сказала она, и мы двинулись вперед.

Шорох высоких трав казался несуразно громким; необходимость высматривать протоптанную тропинку не давала поглазеть на девушку, хотя взгляд уcтремлялся к ней помимо моей воли. Она смотрела под ноги; челка упала ей на лицо, но в какие-то мгновения мне было видно, что глаза у нее голубые, до смешного голубые, – разве я когда-нибудь замечал, какой у кого цвет глаз? – а под ними голубоватые круги, как несмытые вчерашние тени, прочерченные смешинками или…

– Ой! Ой-ой-ой.

– Может, давай я все-таки тебя понесу?

– У тебя прямо руки чешутся кого-нибудь понести.

На лбу у нее я заметил несколько прыщиков и один – на подбородке, то ли расчесанный, то ли расцарапанный; на нижней губе складочкой выделялся маленький выпуклый шов, словно результат небольшой починки; рот, с виду очень широкий, красневший на фоне бледной кожи, все время оставался в напряжении, как будто она готовилась либо рассмеяться, либо чертыхнуться, либо все разом, вот прямо сейчас, когда ее лодыжка подвернулась, будто на шарнирах.

– Я бы нормально тебя донес.

– Не сомневаюсь.

Через некоторое время впереди появилась ограда регулярного английского парка, а за ней – нелепый особняк, который вблизи выглядел еще более помпезным и неприступным.

– Ты здесь живешь? – спросил я.

– Здесь? – Она без смущения рассмеялась во весь рот.

У меня всегда была легкая предвзятость и даже неприязнь по отношению к любому человеку с безукоризненными зубами: в их здоровом блеске мне виделась какая-то показуха. Эту девушку, отметил я, спасал от совершенства маленький скол на левом переднем зубе, как загнутый уголок страницы.

– Нет, я здесь не живу.

– Мне показалось, за тобой гнались родственники.

– Да, нас хлебом не корми – маму, папу и меня: как завидим луг…

– Ну не знаю, всякое бывает…

– Это была глупая игра. Долго объяснять. – И, сменив тему: – Повтори-ка, чем ты тут занимался?

– Читал. На природе хорошо читается.

Она скептически покивала:

– Юный натуралист.

Я пожал плечами:

– Просто для разнообразия.

– И как тебе «Бойня номер пять»?

– Нормально. Только бойни маловато.

Хотя это лишь с большой натяжкой могло сойти за юмор, девушка рассмеялась.

– Я слышала про эту книгу, но сама не читала. Не люблю обобщений, но, как мне кажется, такие книги – больше для парней. Это так?

Я опять пожал плечами…

– То есть в сравнении с Ле Гуин или Этвуд.

…потому что, надумай она углубиться в литературные дебри, я бы, наверное, толкнул ее в кусты и убежал.

– Итак. О чем она?

Чарли, выйди к доске и ответь: что хотел сказать автор этим отрывком? Своими словами, пожалуйста.

– Ну, там человека, ветерана войны, похитили пришельцы и выставили на всеобщее обозрение в инопланетном зоопарке, но он постоянно вспоминает эпизоды войны, как был в плену…

Да, всякое бывает, но о чем эта книга? Продолжай, Чарли, прошу тебя.

– Ну там про войну, про бомбежку Дрездена, про фатальность… нет, не фатальность, а это… фатализм?.. имеет ли жизнь какую-либо ценность и что такое свобода воли – иллюзия… аллюзия… иллюзия… короче, жесть – война, смерть, но местами просто ржач.

– Так-так. Действительно, чуток смахивает на книгу для мальчишек.

Используй книжные слова.

– Сюрреалистическое произведение! Вот что это за книжка. И реально классная.

Неплохо, Чарли, садись.

– Так-так, – повторила она. – Ладно. При словах «инопланетный зоопарк» я обычно отключаюсь, но этот роман, возможно, прочту. А ты, кстати, читал…

– Нет, я кино смотрел. – (Она стрельнула на меня косым взглядом.) – Шутка. Я, вообще-то, не особо начитанный. Тот еще читатель.

– Что ж, – сказала она, – это не страшно. – А потом, словно усмотрев какую-то связь: – Ты в какой школе учишься?

Этот вопрос, хотя и не запрещенный законом, уже в зубах навяз, но я подумал, что лучше не увиливать.

– Окончил Мертон-Грейндж, – сказал я, не спуская с нее глаз и ожидая стандартной реакции – такой гримасы, с которой человек узнает, что его новый знакомый только-только отмотал срок.

Хотя ничего подобного я не заметил, меня кольнула досада.

– А ты небось в Четсборне учишься, точно?

Заправив длинную прядь за ухо, она рассмеялась:

– Как ты угадал?

Да очень просто: в школе Четсборн учились мажоры, выпендрежники, хиппари. В Четсборне не было школьной формы, ученики носили обычную одежду, то есть винтажные платья в цветочек и футболки с ироничными надписями, нанесенными дома, по трафарету, своими руками. В Четсборне процветали умники и зануды, потому что это одно и то же, все сплошь были префектами классов и кушали вегетарианский таджин из собственноручно вырезанных деревянных мисок, сидя на мебели, самостоятельно сколоченной из повторно использованной древесины. Агенты по недвижимости с гордостью отмечали, что тот или иной дом находится в микрорайоне этой школы, и только потом уточняли количество спален, а также уровни благосостояния, безопасности и прохлады, отмеченные у них на карте подобно зонам радиационного заражения. Кто летними вечерами ходил по улицам этого микрорайона, тот слышал звуки скрипки, виолончели и классической гитары, перекликающиеся на уровне восьмого класса музыкальной школы. Над всеми нашими первобытными инстинктами довлела – превыше верности спортивной команде, лейблу, политической партии – приверженность своей школе, и, как бы ни хаяли мы сие учебное заведение, эту связь, как татуировку, невозможно было вытравить ничем. Но при всем том мне уже не хватало тех кратких моментов, когда мы с этой незнакомкой еще не вошли каждый в свою роль: мальчик из Мертон-Грейндж и девочка из Четсборна.

Некоторое время мы шли молча.

– Не волнуйся, я не буду отнимать у тебя деньги на обед, – выговорил я, улыбаясь и одновременно хмурясь.

– Я что-то не то сказала?

– Да нет. – Я не смог скрыть обиду. И сделал второй заход. – Почему-то я тебя в городе не видел. – Можно подумать, у меня других дел не было, кроме как рыскать по улицам, высматривая девчонок.

– Потому что я живу… – Она неопределенно махнула рукой в направлении деревьев.

Мы продвинулись еще немного вперед.

– Раньше твоя школа дралась с нашей стенка на стенку, – сказала она.

– У границы районов, перед китайским кварталом. Я знаю. Сам ходил.

– Драться?

– Нет, просто поглазеть. Да и какие это драки? У всех с языка не сходили финки: мол, враги придут с финками, но у парней ничего с собой не было острее угольников. Скорее всего, ребята просто обливались водой и бросались чипсами.

– Водой обливаться – не с ножами баловаться.

– Но победа всегда была на стороне Мертон-Грейндж.

– Ну-ну, – сказала она, – Хотя, по большому счету, разве одна сторона может победить другую?

– Война – это ад.

– Драки между районами – сразу вспоминаются «Акулы» и «Ракеты», правда? Терпеть не могу такие разборки. Слава богу, с ними покончено, ничуть об этом не жалею. И вообще, если посмотреть на нас с тобой со стороны: никакого напряга…

– Просто болтаем…

– Нормально общаемся, без помех…

– Очень трогательно.

– Ты на какие оценки рассчитываешь за экзамены?

К счастью, мы уже дошли до территории, примыкавшей к дому: ржавая металлическая калитка вела на плешивый газон, за которым маячил здоровенный, обшитый деревом особняк, достаточно внушительный, чтобы завладеть нашим вниманием.

– Мне сюда можно?

– В угодья госпожи? Почто ж нельзя, малой?

Я придержал для нее калитку и помедлил.

– Без тебя мне к входу не подняться, – сказала она. – Ты – моя поддержка и опора, в буквальном смысле.

Мы поковыляли дальше, вдоль канавы с низкой оградкой – такие в начале восемнадцатого века получили название «хаха», что сделалось источником плоских шуток и ответом на них же. Вблизи стало видно, что живописные посадки неухоженны и выжжены солнцем: иссохшие розарии, круг ломкого декоративного кустарника с бурыми верхушками.

– Видишь? Это знаменитый лабиринт.

– Почему же ты там не спряталась?

– Я не дилетантка!

– Свой лабиринт… Что это за дом?

– Элитный. Заходи, представлю тебя владельцам.

– Мне надо возвращаться. У меня там велик…

– Никто твой велик не умыкнет. Идем, народ реально приятный. А кроме того, увидишь тут своих однокашников, поздороваешься.

По газону мы двинулись в сторону внутреннего дворика. До моего слуха донеслись голоса.

– Честно, мне домой пора.

– Поздороваешься – и все, буквально на минуту.

Она сцепила согнутую в локте руку с моей, чтобы поудобнее опереться, а может, чтобы предотвратить побег, и через минуту мы оказались в центральном дворе, где стояла пара импровизированных столов, ломившихся от угощений, а вокруг кучковались незнакомые мне люди, человек десять, если не больше, и все спиной к нам – не иначе как «труппа» отправляла свои зловещие ритуалы.

– Вот она! – завопил румяный хлыщ в рубахе навыпуск, убирая плотное крыло волос, которое лезло ему в глаза. – Победительница возвращается!

Он показался мне смутно знакомым, но к нам уже повернулась вся эта кодла, которая приветствовала хромую беглянку радостными криками и аплодисментами.

– Боже, что стряслось? – Хлыщ взял ее под руку, а старушонка с короткой седой стрижкой нахмурилась и осуждающе зацокала языком, как будто девушка пострадала из-за меня.

– Я упала, – объяснила беглянка. – А этот молодой человек меня проводил. Забыла спросить, извини: как тебя зовут?

– Его зовут Чарли Льюис, – неприязненно поджав губки, опередила меня Люси Тран, вьетнамка, ученица Мертон-Грейндж.

– Обалдеть! Льюис! – зазвенел другой голос.

Хелен Бивис хихикала и тыльной стороной ладони заталкивала в рот листья салата.

– Ни стыда ни совести! Явился!

– Да я на велике катался по лугу, а…

– Привет, Чарли, милости прошу к нашему шалашу! – заговорил коротышка Колин Смарт, единственный экземпляр мужского пола в школьном драмкружке, а хлыщ с густой челкой, вытянув руки и открыв круги пота под мышками, уже шагал ко мне, да так напористо, что я даже попятился и вжался в стену.

– Привет, Чарли, ты, как я понимаю, новичок? На тебя вся надежда! Ты нам очень нужен, Чарли! – Он сграбастал мою пятерню и стал ее трясти. – Накладывай себе чего-нибудь пожевать, и будем думать, как тебя задействовать, – тараторил он, а я уже вспомнил, где его видел и по какому поводу; нужно было срочно уносить ноги.

Театральный кооператив «На дне морском»

В последние недели заключительного семестра нас всех проводили в зал, на очень важное мероприятие с участием особых гостей. Обычно под этим подразумевалось нечто мрачное, например лекция по безопасности дорожного движения, причем с жуткими наглядными примерами. В прошлом семестре полицейский разбил резиновым молотком кочан цветной капусты, чтобы продемонстрировать влияние экстази на мозг, а в следующий раз пришла нервная, но симпатичная лекторша, чтобы провести беседу о сексе в контексте здоровых любовных отношений. Двери торжественно закрылись, и свет в зале потускнел.

– Будьте добры соблюдать тишину, – попросила женщина, демонстрируя ярко-розовые и лиловые слайды под смех, галдеж и вопли ужаса.

Я долго размышлял об этой работе, но так и не смог понять, какая же причудливая, запутанная карьерная история заставляет эту женщину беспрестанно мотаться из школы в школу с коробкой слайдов, изображающих всевозможные пенисы.

– В жизни не видал такой гнусной порнушки, – бросил Харпер, и мы засмеялись, как будто все это не имело к нам никакого отношения.

Щелк, щелк – один слайд сменялся другим.

– Как и снежинки, – говорила женщина, – пенисы не бывают абсолютно одинаковыми.

Тут я удивился: откуда такие сведения?

– Как это установили?

– Под микроскопом посмотрели, – сказал Ллойд и двинул меня кулаком между ног.

Поэтому нынче, очутившись напротив броско одетого, ухмыляющегося молодого человека с длинной челкой поперек глаз, и угловатой женщины, его ровесницы, с копной зачесанных назад черных волос, мы испытали ощутимое разочарование. Перед ними стоял побитый кассетный магнитофон, таивший для нас мрачную угрозу.

Мистер Паско дважды хлопнул в ладоши:

– Усаживайтесь все поудобнее, прошу. Ллойд, слово «все» к тебе тоже относится, или у тебя есть какие-то исключительные качества, о которых нам неизвестно? Нет? Тогда сядь. Итак… Мне бы хотелось представить вас сегодня нашим особым гостям, особым в плане их достижений, целей…

– И вожделений, – вставил Харпер, отчего я заржал.

– Льюис! Чарльз Льюис, что с тобой?

– Извините, сэр! – пробормотал я и потупился, а подняв глаза, отметил, что парень со сцены взглянул на меня, ухмыльнулся и сочувственно подмигнул. Мне это не понравилось.

– Наши гости – выпускники Оксфорда! Они пришли сюда, чтобы рассказать вам об одном очень увлекательном проекте, поэтому прошу тепло поприветствовать от имени всей школы Мертон-Грейндж… Минутку терпения… – мистер Паско посмотрел в свои записи, – Айвора и Алину… – он еще раз сверился с записями, – из театрального кооператива «На дне морском».

Айвор и Алина так резко вскочили, что их стулья заскрежетали по паркету.

– Как дела, ребята, все хорошо? – крикнул Айвор, пухлый молодой человек с глазами навыкате, как у избалованного спаниеля.

– Нормально, – забормотали мы, но Айвор вел себя нагло и вкрадчиво – такую манеру мы отмечали у ведущих детского телевидения.

Он рупором приставил к уху ладонь:

– Не слышу вас!

– Ну прямо, не слышит он, – прошипел Фокс. – Заигрывает.

– Хитрость, – заключил Ллойд, – коварная уловка.

– Давайте попробуем снова! Как дела?

Мы словно в рот воды набрали.

– Какое грустное зрелище! – произнесла Алина, опустив уголки рта и склонив голову набок.

– Боже, их, оказывается, двое! – воскликнул Ллойд, но Алина как-никак отличалась европейским акцентом, возможно чешским или венгерским, что делало ее в наших глазах обольстительной и загадочной.

– Мы здесь для того, чтобы рассказать о фантастической возможности, которая предоставляется вам этим летом, – начал Айвор, – это масштабный и захватывающий проект. Скажите, кто из вас знает Уильяма Шекспира?.. Это все? Да, вы не слишком решительны. Хорошо, давайте попробуем иначе: кто из вас вообще не слышал про Уильяма Шекспира? Про «эйвонского барда»? Про Вильяма нашего Шекспира?! Ну вот, все о нем слышали!

– А кто может процитировать что-нибудь из Шекспира? – спросила Алина.

Поднялась одна рука. Сьюки Джуэл, второй по старшинству из девочек.

– «Быть или не быть», – прошептал Харпер.

– «Быть или не быть»! – выкрикнула Сьюки.

– «Вот в чем вопрос»!

– Отлично! «Гамлет»! Еще?

Из передних рядов зала младшие книжные черви выкрикивали:

– «Увы, бедный Йорик»!

– «Действительно ль кинжал перед глазами?»

– «Зима тревоги нашей позади…»

– «Что лучше: потерять любимых, – кричала Сьюки Джуэл, – чем вовсе в жизни не любить?»

Айвор снисходительно нахмурился:

– Вообще говоря, это Теннисон.

– Да, это Теннисон, ты, отстойная, – оживился Ллойд.

Теперь в разговор вступила Алина:

– И вот что важно: мы все пользуемся шекспировским языком, даже когда об этом не подозреваем.

Темноглазая, с острыми чертами лица, со строгим пучком волос на затылке, Алина, казалось, не слишком комфортно себя чувствовала в спортивном костюме с капюшоном, словно балерина, сбежавшая из психушки.

– Вы меня слушаете? Потому что я не стану продолжать, если меня здесь не слушают. Хорошо, скажите мне: кто-нибудь из вас слышал фразу: «О дивный новый мир»? Несколько человек. Ну что ж, давайте, как пелось в песне, «растопим лед на этой вечеринке»?

– А «малодушный»? – спросил Айвор.

– А «обличать»?

– Знаете ли вы… – начала Алина.

– Нет, – ответил Фокс.

– …что, используя фразу «В моем безумии есть своя логика», вы цитируете Уилла?

– И кто же, интересно знать, использует фразу «В моем безумии есть своя логика»? – спросил Ллойд.

– А рассказывая анекдот про «тук-тук», вы цитируете «Шотландскую пьесу»!

Айвор подмигнул и, прикрывая рот рукой, прошептал:

– Она имеет в виду «Макбета»!

И коротышка Колин Смарт из драматического кружка засмеялся.

– Эй! Смарт! – прошипел Ллойд. – Чего смешного, придурок?

– «Играть обетом»! – добавила Алина.

– «В очах души моей»! – произнес Айвор.

– «Посмешище»!

– «Любовь слепа»!

– «Молоко милосердья»!

– Ни фига себе, – сказал Харпер, – ладно, мы въехали.

Но они еще не закончили: теперь Айвор скрестил руки на груди и стал в позу, а Алина нажала кнопку воспроизведения на магнитофоне. Они сели на места, положив руки на колени и до предела подвинувшись к нам. Возникла длительная, неловкая пауза, после которой мы услышали слабый ритм хип-хопа. Как мы и опасались, они предприняли еще одну попытку убедить нас в том, что Шекспир был первым рэпером.

– «Прибью вас, как дверные гвозди»!

– «Продлится до Судного дня»!

– «Ни кола ни двора»!

– «Пища богов»!

– Мы вовсе не фанаты рэпа! – вздохнул Ллойд. – С чего они взяли, что мы любим рэп?

– «Играть обетом»!

– Уже было, – сказал Харпер.

– «Набить оскомину»!

– Это ты нам оскомину набил, – ввернул Ллойд.

– «Знавать лучшие дни»!

– «Убить добротой»!

– Убейте меня хоть чем-нибудь, – попросил Фокс. – Пожалуйста!

– «Воплощенный дьявол»!

– Ха! «Ревность – чудище с зелеными глазами»!

– Всё нелюди какие-то.

Тут мистер Паско вдруг вскочил с места:

– Харпер! Фокс! Ллойд! Что вы себе позволяете?

– Цитируем Шекспира, сэр, – сказал Фокс.

– В нашем безумии есть своя логика, сэр, – выдал Ллойд. – Уходим. Немедленно!

– «Он обличает бывший блуд»! – вполголоса объявил Харпер.

– Мы – «посмешище», – сказал Ллойд.

– «Всех одним налетом», – сказал Фокс, когда они втроем протискивались мимо меня под скрежет стульев.

Как только двустворчатая дверь закрылась, Алина нажала на клавишу «Стоп», и Айвор вновь заговорил:

– Итак. У нас к вам дело… Есть пьеса… Она о бандах, она о насилии, она о родственных связях, о предрассудках, о любви… – Айвор сделал паузу, прежде чем завершить фразу, – и о сексе! – Он выжидал, наклонив голову, а по залу прокатывался ропот. – Это пьеса Уильяма Шекспира. И называется она… «Ромео и Джульетта». Если вы думаете, что знаете ее как свои пять пальцев, поверьте мне, это не так. Театральный кооператив «НДМ» будет ставить ее здесь, этим летом, совершенно по-новому. А звездами… – Айвор вытянул руки в стороны, по-гангстерски растопырив на каждой два пальца, – станете вы! Пять недель репетиций, четыре спектакля. Мы будем учиться танцевать, драться…

– Мы будем учиться существовать, – добавила Алина, обводя нас темными глазами, и в первый раз мы умолкли и притихли.

– Существовать на сцене и за ее пределами. Мы будем учиться тому, как обитать в этом мире, присутствуя и существуя.

– Помните, – сказал Айвор. – Кооператив «На дне морском» – это не мы, а вы. – Сжав ладони, он сцепил пальцы и «позвонил» в сложенный из рук колокольчик, как будто в школьный звонок. – Вы нам нужны. Без вас мы просто не справимся.

– Мы вас очень просим, – поддержала Алина. – Давайте. Присоединяйтесь к нам.

– Я не планировал к вам присоединяться, – не выдержал (а может, даже прокричал) я сейчас.

– О’кей, – сказал Айвор. – Но неужели ты не понимаешь…

– Я вообще не собираюсь участвовать, мне только хотелось помочь вот этой. – Я нашел взглядом ту девушку: она стояла у стола и накладывала половником еду на картонную тарелку. – Все, мне пора.

– Ладно. Ты твердо решил? У нас острая нехватка мужского состава.

– Это не ко мне. Я пошел. Извините. Пока, Люси, Колин. Пока, Хелен.

И прежде чем они смогли ответить, я энергично зашагал прочь из внутреннего двора, через искусственную лужайку за лабиринтом…

– Погоди!

…одним прыжком укрылся в канаве за низкой живой изгородью, рванул дальше…

– Извини! Задержись на минуту! Да что ж такое…

…и вовремя оглянулся: за мной ковыляла она, роняя со смятой картонной тарелки какую-то кашу. Я подождал у ворот.

– Полюбуйся, – засмеялась она, – из-за тебя весь кускус рассыпался. – И стряхнула в траву остатки, похожие на крупный песок. – Кускус на живой изгороди. Черт побери, такие буржуазные замашки… Короче: хотела поблагодарить тебя за помощь. Спасибо.

– Не за что.

– Ты твердо решил, что не останешься?

– Я не актер.

– Поверь мне, я здесь уже целую неделю – тут все дилетанты, включая меня. Пойми, это просто развлекуха. Сейчас у нас в основном театральные этюды и конкурсы импровизации. Вижу, тебя это не вдохновляет.

– Да я просто не…

– Наверно, для тебя «театр» как-то не вяжется с «конкурсами».

– Извини, мне…

– Зато на следующей неделе мы уже начинаем ставить пьесу. «Ромео и Джульетта».

– Без меня.

– Потому что это Шекспир?

– Да вся эта лабуда… это такая…

Только не повторяй «лабуда».

– …

– …

– Лабуда.

– Ну… Что ж… Очень жаль. Приятно было познакомиться.

– Мне тоже. Может, еще увидимся?

– Увидимся, если придешь завтра! Не хочешь – не надо. – Она принялась отряхивать голую ногу. – Проклятый кускус. Терпеть его не могу. В девять тридцать, если что. Ты не пожалеешь. А может, и пожалеешь. То есть… возможно, ты и пожалеешь, но по крайней мере…

– Ну ладно, мне…

– Напомни: как тебя зовут?

– Чарли. Льюис. Чарли Льюис.

– Приятно познакомиться, Чарли Льюис.

– Мне тоже. Ну, всё тогда.

– А как меня зовут – не хочешь узнать?

– Извини, тебя зовут?..

– Фран. Полное имя Франсес, через «а», Фран Фишер. Ничего не поделаешь, мои родители с ума свихнулись; на самом деле нет, но… ладно, не важно. В общем, я все сказала. Спасибо. Пока.

Она пошла в обратную сторону, на ходу складывая уголком картонную тарелку, чтобы засунуть в карман джинсовой юбки. А потом обернулась: хотела удостовериться, что я смотрю ей вслед, хотя и так знала.

– Пока, Чарли Льюис!

На прощанье она мне помахала, я ей тоже, но приходить сюда больше не собирался, а с Фран Фишер виделся в первый и последний раз.

Где она теперь, хотелось бы знать.

С первого взгляда

Я знаю, где она теперь. На самом деле вернулся я потому, что немыслимо было не увидеть это лицо снова, и если ради этого мне предстояло убить полдня на театральные этюды, я приготовился заплатить такую цену.

Но допускаю, это и не совсем так. Быть может, я бы скоро ее позабыл. При пересказе таких историй – любовных – невольно приписываешь смысл и неизбежность совершенно нейтральным случайностям. Мы буквально романтизируем каждую мелочь: один взгляд – и что-то изменилось, вспыхнуло пламя, завертелись шестеренки небесной махины. Но подозреваю, «любовь» распознается в «любви с первого взгляда» лишь задним числом, при наложении, как в оркестровой партитуре, когда финал известен, а взгляды, улыбки и касания рук приобретают значимость, которой, скорее всего, там не было и в помине.

Не скрою, Фран казалась мне миленькой, но я, случалось, думал так и о других, раз по пять, а то и десять в сутки, даже наедине с самим собой, даже уставившись в телевизор. Не скрою, во время нашей первой встречи мне был четкий, настойчивый голос, который твердил: «Сосредоточься, это важно, сосредоточься»; но ведь это могли быть просто мысли о сексе – в ту пору они врывались, считай, в любое мое общение с девчонками, как завывания автомобильной сигнализации, которая никак не отключается… В равной степени это могли быть не столь обжигающие, более традиционные романтические грезы, мгновенные предвосхищения событий, которые потом соединятся, как на монтажном столе: вот сейчас ты возьмешь ее за руку, потом вы зайдете в книжный магазин полистать новинки, потом будете со смехом взлетать на качелях в парке «Собачьи кучи» – а я даже не знал, как это бывает и что при этом ощущаешь, когда вместе. Никогда в жизни, ни до, ни после, не было у меня такой готовности влюбиться. Мне думалось, что любовная лихорадка послужит прививкой от всех других тревог и страхов. Я жаждал перемен, хотел, чтобы нечто произошло, чтобы завязалось какое-нибудь приключение, а влюбленность, как я считал, – это более реальный путь, чем, скажем, раскрытие убийства. Но при всем обаянии этой новой знакомой до меня не дотронулась волшебная палочка, не долетели нежные звуки арф, и окружающий мир не осветился магическим сиянием. Будь у меня тем летом хоть какое-нибудь занятие или ощущение благополучия, образ ее вряд ли заполонил бы мои мысли, но я слонялся без дела и мучился от домашних неурядиц, а потому влюбился.

Помню, как меня беспокоило, что в памяти не сохранится ее лицо. На свободном ходу, рассекая с ураганной скоростью свет лесной дороги, расправив плечи и подставляя грудь ветру, я пытался связать то, что запомнилось, с какой-нибудь знакомой – хотя бы по телепередачам – личностью, чья внешность могла бы послужить прототипом. Но никто в полной мере не подходил для этой роли, и, когда я у развилки свернул по направлению к городу, образ Фран исчез из моего сознания, как утерянный снимок: форма носа, голубоватые тени для век, сколотый уголок зуба, изящный изгиб ее лба, россыпь веснушек и прыщиков – разве столько упомнишь? Меня преследовала навязчивая идея нарисовать ее портрет сразу по приезде домой – несколько линий, жесты: вот она одергивает сзади свою джинсовую юбку, вот убирает волосы за ухо. До этого я изображал главным образом зомби да экзотических заморских насекомых. Очевидно, Фран Фишер могла стать моей первой достойной моделью, «чем-то реальным», на что советовала мне обратить внимание Хелен, и я продолжил восстанавливать в памяти милые черты, как восстанавливаешь номер телефона: форма носа, оттенок голубого, сколотый уголок, изгиб, россыпь…

Номер телефона: надо было попросить – почему я этого не сделал? Было бы очень кстати. Ну ничего, оставалась еще надежда заполучить его в другой раз, при следующей встрече.

В другой раз.

Помню, как меня вдруг захлестнула жгучая ревность к ее парню, хотя я даже не знал, кто он и существует ли в природе. Конечно, у нее кто-то был, потому что девушки из Четсборна разгуливали по городу с эффектными молодыми людьми соответствующего положения и вместе проводили время в родительских бассейнах или на бессонных вечеринках с наркотиками.

Бывало, что и в Мертон-Грейндж ученики строили «отношения», которые, впрочем, рисовались как некая пародия на семейную жизнь: с чашками чая на коленках перед телевизором и с прогулками по магазинам – этакая странная игра с обязательствами под названием «папы-мамы». Ученики Четсборна, в свою очередь, слыли порочными и безбашенными, как золотая молодежь из «Бегства Логана» или студенты, приезжающие по международному обмену. Из всех этапов пути к взрослой жизни – голосование на выборах, управление автомобилем, законное употребление алкоголя – самым тяжким испытанием для ученика Мертон-Грейндж было увидеть бретельку от лифчика и не издать при этом резких звуков. Не показывать себя придурком: это был великий и непреложный закон перехода в новый статус. Даже если Фран Фишер ни с кем не встречается, с какой стати ее заинтересует такой, как я?

И наконец, любые чувства, которые в первом приближении можно назвать «любовью», считались ненужными и устарелыми, как завалящие детские игрушки. Бекки Бойн, Шерон Финдли, Эмили Джойс – какие мысли возникали у меня на их счет? Но теперь ко мне пришло совершенно незнакомое чувство, и даже если называть его любовью было бы опрометчиво, оно вполне могло сойти за надежду.

Такие мысли не полагалось высказывать вслух – да и кому? А вдобавок и времени для дальнейших раздумий не осталось, поскольку на Теккерей-кресент передо мной возникла новехонькая красная микролитражка, в окне которой маячило лицо моей сестры Билли, поднявшей глаза от книги.

К нам заехала мама.

Мама

Когда я был маленьким и еще верил во всякие байки, родители мне часто пересказывали историю своего знакомства. В ту пору они были студентами, мама училась на медсестру, а отец на бухгалтера – одолел половину курса наук, но забросил учебу из-за игры на саксофоне во всяких студенческих ансамблях: в тот вечер это был квинтет под названием «Зоб», зажигали они то ли в стиле панк-фанк, то ли фанк-панк и давали свой первый и последний концерт в помещении студенческого союза Портсмутского политеха. Панк и фанк, как оказалось, ни в какую не хотели сочетаться друг с другом, однако в те редкие мгновения, когда мать решалась поднять глаза, взгляд ее устремлялся на саксофониста – одного-единственного музыканта, которому хватало ума смущаться. Он передразнивал вокалиста, стоя у того за спиной, и маму это веселило, да и наяривал он весьма недурно, а потому она в перерыве устроилась рядом с ним за стойкой бара, где он, ссутулившись, яростно стирал подводку для глаз уголком позаимствованной у бармена салфетки, будто спешно ликвидировал камуфляж. Схватив его за руку, она припечатала: «Это был… полный ужас!» Вглядевшись в нее, саксофонист захохотал. «И это оказалась она самая, – говорил мне отец, – любовь с первого взгляда». Мама при этом обычно стонала, закатывала глаза и швыряла в него подушкой, но мне рассказ все равно нравился: мама с папой тусовались в баре, а в итоге – вот он я.

Сохранилось фото, сделанное вскоре после той первой встречи, на пожарной лестнице в единственной части Госпорта, которая похожа на Ист-Виллидж в Нью-Йорке: парень с девушкой в одинаковых кожаных куртках и с одинаковыми сигаретами. Мама невысокого роста, сквозь черную густую челку проглядывают черные глаза: ни дать ни взять – неукротимая дикарка, а отец стоит позади, высоко держит сигарету, будто чертит ею в воздухе мамино имя, и смеется, обнажая неровные зубы: «Боже! Вы только посмотрите на эту потрясающую девушку!» У каждой пары в семейном альбоме, если он имеется, должна быть такая фотография. На этом снимке они бесстрашны, энергичны, полны надежд на совместное будущее.

Мама ушла от папы весной 1997 года, хотя, сдается мне, планировала свой уход заранее. Бизнес отца (небольшая сеть магазинов грампластинок) рухнул, и в ту злосчастную зиму, которая последовала за окончательным коллапсом, мы поняли, как сильно зависим от маминой решимости, стойкости и силы убеждения. Как же мы без нее? Должно быть, мысли об уходе из семьи были сродни выбору момента прыжка с потерявшего управление поезда: оставаться нельзя, но и безболезненно спрыгнуть не получится.

И мать медлила, не уходила. Помню, как она споро, энергично, без сантиментов освобождала последний отцовский магазин от барахла, которое еще можно было спасти: складывала в коробки оставшиеся винилины и компакты, снимала ковролин, точно в каком-нибудь репортаже о семьях, оценивающих убытки после страшного наводнения. Еще помню, как с улыбкой, осторожно подбирая слова, она объявила, что мы должны съехать из родного дома. Продадим, высвободим какие-то непонятные для меня «активы» и сможем выплатить хотя бы часть долгов. Новый дом, совсем другой, поменьше, но, несомненно, уютный, даст нам шанс начать с чистого листа. Восстановить дыхание, встать на ноги: в доме звучал язык боксерского ринга, где мать была тренером, целеустремленным и несгибаемым, а отец – побитым боксером в синяках, обмякшим на стуле в углу.

Ночью мне не спалось, я встал, спустился в кухню и увидел, что мама работает с документами. В надежде услышать хоть что-нибудь ободряющее я с трудом выдавил:

– Так мы что… банкроты?

– Кто тебе сказал?

– Слышал ваши разборки.

– Подслушивать нехорошо.

– Да вы так орали, что…

Она вытянула руку и жестом подозвала меня к себе.

– Ну, в общем, да, только не мы и уж точно не ты, а папа, потому что бизнес оформлен на него, но это не страшно! – (Меня обволакивала ее спокойная уверенность.) – Банкротство – всего лишь юридический термин, это возможность рассчитаться по долгам в случае провала… нет, не провала, а только прекращения деятельности. Это начало с чистого листа, чтобы никто не ломился к нам в дверь. Мы просто… закрываемся, каждый получает свою долю.

– Долю чего?

– Имущества. Всего, что осталось и что можно продать.

Я вспомнил снятый ковролин, полки, коробку с дисками, надписанную «Музыка разных стран». Мне слабо верилось в расчет с кредиторами, хотя в финансовых вопросах отец был порядочным человеком. Чтобы спасти бизнес, он наделал массу долгов, а когда магазины один за другим начали закрываться, принялся снимать деньги с секретных кредитных карт и с личных бизнес-счетов, пока средства и там не иссякли. В детстве я, не желая есть овощи, просто скидывал их с тарелки на пол. Стратегия отца была ничуть не лучше. Он построил пирамиду, в которой оказался одновременно и мошенником, и жертвой. Когда вся конструкция стала неминуемо рушиться, на него посыпались неоплаченные счета, долги по аренде и заработной плате. Он мучился оттого, что не может угостить друзей в пабе, мучился, что не может выдать зарплату персоналу… Не важно, что банкротство давало возможность начать с нуля, – крах бизнеса превратил отца в правонарушителя, жулика.

– На самом деле нет худа без добра, – не сдавалась мама. – Если вдуматься, все хорошо, перед нами открываются новые возможности.

После этих слов становилось непонятно, как же мы выкарабкаемся при неблагоприятном раскладе.

В общем, дом на Теккерей-кресент стал для нас чем-то вроде наказания за грехи; так мы к нему и относились. После первого же дождя на потолках расплылись большие темные пятна. Включив дешевые калориферы, мы изнывали от жары и обливались пóтом в три часа ночи, а в четыре пополудни дрожали и синели от холода. Когда мы впервые приехали осматривать дом, папа рассказал, как подводники во время долгих морских походов преодолевали клаустрофобию. Они брали с собой только самые необходимые вещи, которые сразу после использования убирались в отведенные места. Но вместо того чтобы жить по принципу рационального минимализма, мы постоянно изыскивали место, куда бы сложить вещи. Дом-то мы осматривали без мебели, а теперь из-за выпукло-вогнутых стен казалось, что мебель, стиральная машина и телевизор вломились в наше жилище, чтобы нас оттуда выжить. Все было неисправно, все выглядело отстойно. Сотня мелких раздражителей: дверцы буфета не закрывались, в мелкую раковину не помещался чайник, ванна была слишком короткой, даже мама не могла вытянуться в ней во весь рост, несмотря на миниатюрные ножки. «Мне нужна ровная стена, чтобы повесить картину! Угол, чтобы поставить кресло!» Она всегда умела с юмором относиться к неудобствам – когда сворачивалась калачиком в палатке на продуваемом ветрами побережье Эксмура или когда ждала техпомощь на обочине, – но теперь потеряла эту способность. Мать оглушительно хлопала дверьми, дубасила по стенам, швыряла обувь: «Это здесь зачем? Обуви тут не место!» Она говорила про этот дом: «захламленный багажник». Неудивительно, что у нас, как у тех подводников, ехала крыша. Дом был ни при чем, но все же интересно, много ли семей распалось из-за некачественного остекления, поврежденных откосов, всех тех бытовых мелочей, которые ежедневно выбешивают любого.

Предки стали нам чужими, будто их умыкнули пришельцы и перекодировали в наших врагов. Мне всегда думалось, что взрослые примерно с двадцати одного года до шестидесяти пяти, когда их официально признают стариками, не меняются, в особенности родители. Разве окончание периода перемен – это не признак взрослости? Разве не в том их обязанность, чтобы оставаться такими, как прежде? Теперь отец, известный своей веселой и обезоруживающей мягкостью, все чаще злился. Такой эмоции за ним прежде не водилось. Ему некуда было девать свободное время, поэтому он зациклился на косметическом ремонте дома, отчаянно пытался заменить мутное зеркало в ванной комнате, протекающие окна верхнего света, хлипкую штангу душа. Он без конца прикручивал полки к гипсокартону с помощью чайной ложки, потом заделывал образовавшиеся трещины шпаклевкой, которую размешивал в миске для сухого завтрака и наносил ножом для масла, после чего смывал остатки в раковину и, конечно, забивал слив. Кончалось все тем, что двери хлопали все громче и сквозь тонкие стены все чаще доносился шум перебранки.

В результате всех этих неурядиц сжатая пружина распрямлялась, и мама вылетала за дверь. Она легко, как мне показалось, устроилась на работу в местный гольф-клуб, где помогала организовывать мероприятия: свадьбы, торжественные годовщины, юбилейные вечера. Работу в таких организациях мама никогда для себя рассматривала, считая их провинциальными и старомодными, но она всегда была толковой, способной к убеждению, очень обаятельной, да и зарплата здесь оказалась гораздо выше сестринской. Мать говорила, что тому, кто имеет опыт ночного дежурства в переполненном геронтологическом отделении, не страшны ежегодные общие собрания Ротари-клуба. Фактически это одно и то же! И вот мы уже привыкли к тому, что каждую субботу по утрам она уходит в туфельках на высоком каблуке, а домой приезжает в ночь на воскресенье. Перед телевизором она теперь красила ногти и гладила блузки. Подумать только – блузки! Сама мысль о том, что у матери могут быть такие вещи, как блузки или комбинации, юбка-карандаш, кожаный органайзер, собственный адрес электронной почты (я тогда впервые узнал, что это такое), казалась нелепой, но вполне сносной, если в результате нам не приходилось переживать из-за счетов за электричество. Мы могли бы даже привыкнуть к тому, что отец постоянно торчит дома, к преувеличенной, нарочитой веселости, с которой он накрывал завтрак, проверял наши домашние задания и таскал сумки из магазина. Мы постепенно восстанавливали дыхание и снова вставали на ноги.

Однако беспокойство никуда не делось; мы с Билли тревожно ворочались в кроватях, не в силах заснуть, и вслушивались в доносившиеся из-за стенки голоса, которые то верещали, то орали, то смягчались. «Кажется, у папы крыша едет», – как-то вечером сказала Билли. «Едет крыша». Эти слова превратились в секретный код, которым мы обозначали папино состояние, когда видели, что он замер, уставившись в одну точку.

Мать продолжала тянуть лямку. Она завела новых друзей, дольше задерживалась на работе, удостоилась благодарности и премии за сверхурочную работу, сменила гардероб и прическу, на что отец реагировал со злобным сарказмом, совсем для него не характерным. Мать всегда решительно и без сантиментов отстаивала левые взгляды. А тут ее стало интересовать: удастся ли посадить вертолет с невестой на 18-м фервее? Родители все реже встречались глазами, если не считать случаев, когда мама говорила по мобильнику (по мобильнику!) в нерабочее время. Тут оба сверкали глазами и едва сдерживали ярость, а мама переходила на какой-то чужой, незнакомый отцу голос. Это было не просто угасание любви. По капле испарялись уважение и понимание, а мы ничего не могли сделать, чтобы сдержать этот процесс, и постепенно боязнь неизбежного подползала, как змея, а поутру, обвившись вокруг шеи, душила все мои мысли.

Перед самой Пасхой, в последнюю свою школьную весну, я подкатил на велике к дому после очередного скучного буднего дня и был встречен непривычной тишиной. Я решил, что дома никого нет, а потому испугался и даже вскрикнул, увидев, как на диване съежился отец с красным от слез лицом и зябко кутается в джемпер.

– Мама ушла, Чарли, – всхлипнул он.

– На работу?

– Я не так выразился: она кого-то встретила.

– Пап, о чем ты?

– Пожалуйста, сынок, не заставляй меня говорить это вслух. Она ушла, ушла к другому!

– Но она же вернется, правда? Она скоро вернется?

Я и раньше пару раз видел, как отец плачет, но то было в гостях или на свадьбах: от избытка чувств у него краснели глаза, но никогда не было такого жуткого выражения лица, как сейчас. Наверняка ему случалось плакать и раньше, но тайком. А теперь он лежал, свернувшись клубком и словно закрываясь от ударов; хотелось бы мне сейчас сказать, что я непроизвольно его обнял или попытался утешить. Но нет: я стоял поодаль, как сторонний наблюдатель, который не способен помочь и не желает связываться; в смятении, так и не решив, что мне делать, я просто выбежал на улицу, вскочил на велосипед и покатил прочь от дома.

Билли возвращалась из школы и, сворачивая в калитку, заметила меня:

– Что стряслось, Чарли?

– Беги скорее к отцу.

Она в испуге вытаращила глаза:

– А в чем дело? Что случилось?

– Не тормози! – заорал я и, оглянувшись, увидел, как она припустила к дверям.

Моя двенадцатилетняя сестрица должна была сообразить, что надо делать. А я приналег на педали, выехал из нашего района, а потом на кольцевую – нужно ведь было выяснить, взаправду ли мама нас бросила.

Как в лучших домах

Гольф-клуб, как и его завсегдатаи, отличался неуместной кичливостью и напыщенностью. Если бы не прилепленная с одного боку оранжерея постройки восьмидесятых годов, это побеленное здание с зубчатыми стенами могло бы стать местом действия какого-нибудь детектива Агаты Кристи; иногда мать брала меня с собой, и я успел возненавидеть запах мужского лосьона и джина с тоником, и доносившийся из бара гогот, и оглушительную классическую музыку: закольцованный «Голубой Дунай» настигал тебя даже в уборной, где на уровне глаз висели непонятные карикатуры на темы гольфа. Мне было ненавистно и мамино поведение в этом месте: она изменяла голос и надевала этот шутовской жилет. А сама приговаривала: «Как в лучших домах». Я никогда особо не хулиганил, но от этих слов мне хотелось выхватить у кого-нибудь из топтавшихся в вестибюле жлобов тяжелую клюшку и пойти крушить бесчисленные вазочки с сухими цветочными лепестками, пакетики печенья, а также боковые зеркала оставленных на парковке «БМВ» и «рейнджроверов», которые я сейчас обдал гравием, соскочив с велосипеда и бросив его с вертящимися колесами, а сам ворвался в здание.

– Извините, вам помочь? Вы кого-то ищете? Прошу прощения, молодой человек! Молодой человек, постойте!

Администраторша колотила по кнопке звонка, динь-динь-динь, а я, покрутив головой, увидел маму, которая выходила из бара, топ-топ-топ, короткими шажками, каких требует узкая юбка, и улыбалась – улыбалась! – как будто я приехал узнать стоимость рождественского корпоратива с танцами.

– Благодарю, Дженет, я все улажу. Здравствуй, Чарли…

– Папа говорит, ты ушла из дома.

– Давай пройдем вот сюда, хорошо?

Она взяла меня за локоть и потащила через вестибюль…

– Это правда?

…как охранник – магазинного воришку, чтобы скрыть от посторонних глаз в каком-нибудь конференц-зале или офисе…

– Чарли, я же оставила тебе письмо. Ты прочел письмо, Чарли?

– Нет, я сразу к тебе поехал.

– Ну, не знаю, я просила его передать тебе письмо из рук в руки.

…но все помещения оказались заняты, и она всякий раз изображала профессиональную улыбку, прежде чем торопливо закрыть очередную дверь.

– Мама, это правда? – Я вырвал локоть из ее тисков. – Говори!

Ее улыбка померкла. Крепко взяв меня за руку, мама на миг коснулась моего лба своим, затем покрутила головой, надавила плечом на какую-то дверь и втащила меня в душный чулан без окон, где все звуки поглощались рулонами туалетной бумаги и ручных полотенец. Нас окружали ведра и швабры.

– Чарли, сюда нельзя врываться…

– Нет, ты скажи: это правда, что ты переезжаешь?

– Пока так.

– Куда? Я ничего не понимаю.

– Все ответы были в письме. – Она поцокала языком. – Я просила передать…

– Скажи мне сама! Пожалуйста!

Она вздохнула, как будто из нее выпустили воздух, позволила себе сползти по стенке и, осев на пол, согнула ноги в коленях.

– В последние годы жить с твоим папой было нелегко…

– В самом деле? Почему-то я не замечал, чтобы…

– …всем нам было нелегко. Поверь, я старалась как могла, чтобы мы остались вместе, и я по-прежнему его люблю, я всех вас люблю. Но… – Она запнулась, нахмурилась, облизнула губы и принялась тщательно подбирать слова, одно за другим. – У меня появился новый друг. Здесь. На работе.

– Какой еще друг?

– Об этом сказано в письме, не знаю, почему он не передал тебе мое письмо…

– Ладно. Пойду за этим хваленым письмом… – И я начал перебираться через ее ноги, пиная ведра и сшибая на пол швабры.

– Прекрати, Чарли. Сядь. Сядь! Кому сказано! Вот сюда! – Дернув меня за руку, она насильно усадила меня на пол; наши ноги переплелись на кипах туалетной бумаги. – Его зовут Джонатан.

– Он тут работает?

– Да, занимается организацией корпоративов.

– Я его видел?

– Нет. Билли видела, когда приходила ко мне на работу. Нет, сегодня у него нерабочий день, так что оставь свои планы.

– И давно вы…

– Пару месяцев.

– Но ты только в январе сюда устроилась!

– Да, именно с этого времени мы и стали очень хорошими друзьями.

Я старательно изобразил горький смешок.

– Что за детский сад, Чарли?

– «Мы стали очень хорошими друзьями». Так выражаются девяностолет…

– Ну хорошо, любовниками. Так лучше?

– Мама, я тебя умоляю…

– Я могу обращаться с тобой как с ребенком, если тебе так больше нравится. Ты требуешь, чтобы я…

– Нет, я просто хочу…

– …объяснила, что происходит, и я пытаюсь это сделать. Ты злишься, оно и понятно. Этого следовало ожидать, но я также ожидала, что ты проявишь уважение и выслушаешь. Ясно? – Она оттолкнула ногой ведро. – Господи, покурить бы сейчас!

Я похлопал себя по карманам.

– Не смешно. Ты что, куришь?

– Нет!

– Если закуришь, я тебя прибью…

– Не закурю. Рассказывай.

– Я познакомилась с Джонатаном здесь. Он вдовец, воспитывает двух дочерей-близняшек. Это хороший человек, очень хороший, мы с ним разговорились. Я рассказала ему про папу, он отнесся к этому с пониманием, так как сам натерпелся всякого, и мы стали друзьями, а потом… больше чем друзьями. И нечего на меня так смотреть. Это не редкость, Чарли, когда-нибудь ты и сам поймешь. Состоять в браке – это совсем не означает любить одного человека всю свою жизнь…

– Вот именно что означает! А иначе для чего жениться? Вот, смотри… – Я взял ее за руку и указал на обручальное кольцо, которое никуда не делось, а она стиснула мне ладони.

– Да, да, так должно быть, да, но здесь все так запутанно, Чарли, так сложно, болезненно: случается, что у тебя возникают чувства к разным людям, совершенно искренние и прочные. Когда вырастешь, ты сам узнаешь…

Как только эти слова слетели у матери с языка, она явно захотела всосать их обратно, только было уже поздно. Ее речи взбесили меня еще сильнее, чем поведение «как в лучших домах»; я распахнул ногой дверь, и мать прижала руку к моей коленке, чтобы успокоить.

– Ну не надо! Не надо! Чарли! Послушай, я не сомневаюсь, что твой папа – любовь всей моей жизни, и ты тоже не должен в этом сомневаться. Но сейчас я стала ему нянькой – не женой, не спутницей жизни, а нянькой, но иногда… иногда в душе вспыхивает реальная ненависть к тем, кого приходится опекать, именно потому, что ты вынуждена их опекать….

– У тебя вспыхнула к нему ненависть?

– Да нет же! У меня нет к нему ненависти, я его люблю, ты не расслышал? В письме я выразила все это гораздо яснее…

– Рассказывай!

– Господи, я…

Но голос ее обо что-то споткнулся. В глазах появился маслянистый блеск, она зажмурилась и вдавила в глазницы кончики пальцев.

– Я устала, Чарли. Я очень, очень устала. Да и ему не на пользу, что я все время под боком, я не могу всю жизнь с ним нянчиться. Понятно, что ты считаешь меня старушкой, но по собственным ощущениям я слишком молода, чтобы вот так… гробить свою жизнь.

– Значит, ты уходишь.

– На какое-то время – да, я переезжаю.

– Это бегство.

– Но я ему не нужна! Про Джонатана он знает, мы все обговорили, больше невозможно… – Она застонала от досады. – Я делала все, что в моих силах! Все, и ты это знаешь! Если тебе не надоело слушать, как мы с папой уже не один год ночами ругаемся, кричим друг на друга, шипим…

– Когда я пришел домой, он лежал свернувшись клубком…

– О боже, Чарли, такое решение далось мне нелегко, это не шуточное дело; но поверь, так будет лучше!

– Лучше для тебя – возможно.

– Нет, для всех!

– «Жестокость добра»?

– В этом есть доля…

– Потому что ты совершаешь гнусную жестокость…

– Ну довольно! – резко сказала она и с хрипом запустила пальцы себе в волосы, как будто хотела оторвать себя от пола. – Господи, Чарли, ты только усложняешь мое положение.

– А ты хотела, чтобы я его облегчил?

– Ну да, честно скажу, я бы не возражала, – прохрипела она, а потом выдохнула, готовясь себя поправить. – Нет. Ты говоришь именно то, что у тебя на уме. – Ее ладони козырьком прижались к бровям. – Что еще ты хочешь узнать?

– Ты переезжаешь к…

– К Джонатану. Пока так, да.

– Надолго?

– Не знаю. Там видно будет.

– А мы с Билли останемся жить с папой.

– Понимаешь… – Она покусала губу, обвела глазами стену и продолжила, с особой тщательностью и осторожностью подбирая слова: – На данный момент все складывается так, что Билли тоже переедет и будет жить со мной, а ты останешься с папой.

У меня перехватило дыхание; я не сразу смог заговорить.

– Можно я тоже?

– Что?

– Можно мне тоже с тобой?

– Я не…

– …вместе с тобой и с Билли?

– Ох, Чарли…

– Я серьезно! Возьми меня с собой.

– Это невозможно!

– Иначе я свихнусь.

– У Джонатана семья – дочери-близняшки.

– Ну и пусть, мне-то что?

– Там для тебя не будет спальни.

– Я на диване могу спать.

– Чарли, мне нужно, чтобы ты остался с папой!

– Да почему я?

– Потому что… ты старше…

– А ты еще старше!

– Ты всегда был с папой близок…

– Нет, мы с ним совсем не близки, просто тебе удобней так считать.

– Когда ты был маленьким, вы с ним очень…

– А теперь не очень!

– Допустим, но это можно исправить, можно снова сблизиться.

– К тебе я ближе, я хочу переехать вместе с тобой и с Билли! – Как мог, я старался не паниковать, говорить ровно, чтобы не показывать страха, но, к своему стыду, почувствовал, что плачу…

– Чарли, я же не в другую страну переезжаю. Я останусь поблизости, в противоположном конце улицы! А с Билли ты каждый день будешь видеться в школе!

…реву, как в четыре-пять лет, истошно, взахлеб.

– Тебя не будет дома по утрам, когда мы просыпаемся, тебя не будет по вечерам…

– Вы прекрасно справитесь. Папе в радость побыть с тобой вдвоем…

– Это ужас какой-то! Я хочу с тобой!

Теперь она тоже заплакала и попыталась меня обнять, а я попытался ее оттолкнуть.

– Что я могу поделать, Чарли? Я тебя люблю, но я так несчастна, ты даже не представляешь, ты думаешь: раз мы взрослые, то… я знаю, это с моей стороны эгоистичный поступок, знаю, что ты меня возненавидишь, но я должна попробовать хоть что-то изменить. Я должна это сделать и посмотреть, что получится…

Внезапно она рухнула на меня, получив толчок в спину: кто-то ломился в чулан.

– Кто там? – закричал мужской голос.

– Грег, уйди! – отозвалась мама, привалившись к двери.

– Эми? В диспенсере полотенца закончились, пусти, мне надо рулон взять!

– Уйди. Исчезни!

– С кем ты там обжимаешься? Вот нахалка…

Она с силой хлопнула по двери ладонью.

– Грег, прошу тебя как человека… вали отсюда нафиг! – А потом, одними губами, мне: – Извини!

Мы немного выждали, лежа на полу и не расцепляясь; чулан превратился в кабину лифта, опустившуюся в цокольный этаж. Я уже плохо понимал, где мои руки-ноги, а где мамины, но каким-то чудом она нашла мою руку, стиснула мне кончики пальцев и попыталась улыбнуться. Пошатываясь, мы поднялись на ноги. Мать заметила, что ее узкая юбка облеплена клочьями бумажной пыли, и принялась отряхиваться.

– Господи, ты только посмотри. А как у меня… – Она обвела пальцем глаза.

– Как панда, – ответил я, и она, вытащив из складской упаковки целый рулон туалетной бумаги, принялась вытирать сначала один глаз, потом другой.

– Я начну переводить тебе деньги, ты сможешь звонить мне в любое время, а я буду заезжать примерно раз в неделю – удостовериться, что ты держишься молодцом. Не просто держишься, а всем доволен, хорошо питаешься.

Остатки рулона мама забросила, как мяч, на самый верх металлического стеллажа.

– Думаю, для тебя мало что изменится. Может, еще и лучше будет. Мальчишки всегда заодно! Будешь делать уроки, спокойно готовиться к экзаменам. Если что – я помогу! Время сейчас совсем неподходящее, я понимаю, но, по крайней мере, ты не будешь постоянно жить на поле боя.

– Я буду жить в дурдо…

– Прекрати! – рявкнула она. – Сейчас же прекрати!

И, резко отвернувшись, потянулась за цилиндром бумажных полотенец, чтобы деловито, как будто мое собеседование бесславно закончилось, сунуть этот барабан под мышку.

– Ты уже большой и должен понимать такие вещи, Чарли. – Она придержала открытую дверь. – А если до тебя не доходит… ну что ж. Придется повзрослеть.

Углы

После их отъезда меня преследовало отчетливое видение нашего домашнего будущего: жилье-пещера, пол усыпан звериными костями, как в первых кадрах «2001», мы с отцом общаемся при помощи фырканья и рева. Чтобы не скатиться до полной деградации, требовались определенные усилия, и во мне вдруг проснулась тяга к порядку. Я быстро разобрался, для чего нужен сушильный шкаф, как работает комнатный термостат, что нужно делать, если погасла горелка бойлера. Охапка порозовевших школьных рубашек, вытащенная из стиральной машины, научила сортировать вещи на белые и цветные, а растущая стопка конвертов, по-прежнему приходящих в основном на имя матери, подсказала, как подделывать материнскую подпись.

К сожалению, не могу похвастать, что я научился готовить. Зато научился заказывать еду на дом. Разнообразное, сбалансирование питание теперь понималось как строгое чередование блюд индийской, китайской и итальянской кухни (последняя сводилась к пицце), которое укладывалось в трехдневный цикл, а четвертый день проходил под девизом «остатки сладки» – мы устраивали нечто вроде шведского стола из недоеденной глобальной жратвы, разогретой в микре. Все телефоны служб доставки я уже знал наизусть, но вскоре даже радости дешевой, низкосортной пищи оказались нам не по средствам, и деликатесы великих кулинарных держав начали чередоваться с отцовским изобретением под названием «папина паста бол» – самая большая кастрюля слипшихся комьями, как мощные кабели подвесного моста, недоваренных макарон с добавлением бульонного кубика «Оксо» и половиной тюбика томатной пасты, а иногда, в ночные часы, с чайной ложкой карри, отчего блюдо преобразовывалось в «папину пасту „Мадрас“». Без сомнения, в Елизаветинскую эпоху матросов кормили более здоровой и сбалансированной пищей; мы не голодали, но взяли за правило набивать рты, будто наперегонки, не успев даже поставить на колени тарелки, и вскоре у каждого из нас на языке появился налет, а кожа стала жирной и бледной, какая бывает у тех, кто заменяет овощи соусом песто. Мы скатывались в нездоровый во всех отношениях образ жизни, но, должен признаться, было в этом и какое-то извращенное удовольствие. «Тарелку возьми, – требовал папа, видя, как я наворачиваю холодное карри прямо из фольги, – мы же не пещерные люди». Наверное; хотя недалеко от них ушли.

Время от времени мы восставали против такой жизни, шли пешком лишнюю милю до супермаркета и вдобавок к белому хлебу в нарезке и дешевому мясу бросали в тележку чечевицу, яблоки, лук, сельдерей. Бодро шагая к дому, фонтанировали планами на сытные супы, рагу с перловкой, блюда из кулинарных телепрограмм: мясо в горшочках по-мексикански, паэлью, ризотто. Папа врубал какую-то допотопную какофонию – обычно это были Джин Крупа или Бадди Рич. «Давай-ка устроим тут пароход», – говорил он точь-в-точь как в годы моего детства, когда мы поджидали маму, и в нас вселялся тот же заговорщический дух единения: мы протирали вазу для фруктов и с верхом нагружали ее персиками, киви, грушами и ананасами. В мусорное ведро летели последние сигареты (их я потом откапывал), пепельницы ополаскивались и убирались на верхнюю полку. «Все у нас путем, верно? – повторял отец. – Мальчишки всегда заодно. Справляемся». И менял пластинку. Музыка показывала отцовское настроение с точностью измерительного прибора. Я был обязан слушать (да-да, реально слушать, то есть сидеть, не горбиться, не листать газету, не отвлекаться) «A Love Supreme» или «The Amazing Bud Powell», причем сначала одну сторону, потом другую, ведь «это как великий фильм: ты же не станешь смотреть только половину». А сам он стоял у проигрывателя, дергал головой, поднимал указательный палец (внимание: вот сейчас!) и не сводил глаз с моего лица – проверял, услышал ли я то, что надо. И порой, крайне редко, словно подхваченный приливной волной, я почти – почти – увлекался. Но в основном выполнял упражнение на терпимость, силясь полюбить хоть что-нибудь из того, что любил он. «Вот это сильно!» – говорил я, не отличая сильного от слабого и улавливая только общий фон щеточек по тарелочкам, который втайне приравнивал к мелодии «Розовой пантеры».

Но папин оптимизм был неустойчив, и я вскоре понял, что его временный душевный подъем всегда оплачивается равнозначным упадком. Мрачность наползала, как туман, а музыка сменялась непрерывной вереницей телепередач, которые не увлекали и не радовали. Груши оставались твердокаменными, а персики превращались в кашу. Киви начинали бродить и лопаться, ананасы усыхали, на дне вазы скапливалась неописуемая липко-черная жижа. Вытряхивая содержимое в мусорное ведро, отец каждый раз стыдился, что не сумел реализовать свой план – вернуть хоть сколько-нибудь достоинства в наше житье-бытье и движение по жизни. А потом у него заканчивались сигареты.

Что же до бросившей нас матери, я по-прежнему ее ненавидел, но теперь моя ненависть приобрела какой-то рассудочный характер: она в некотором смысле уподобилась семейной жизни, которую сперва нужно выстраивать, а затем поддерживать. Более инстинктивным чувством оставалась боль от предательства, которая обострялась с каждой нашей встречей, напоминавшей, что меня не взяли с собой.

Но при этом я испытывал, можно сказать, некоторую гордость оттого, что остался маминым представителем. Меня ни разу не выбирали старостой класса, но дома я, наверное, выполнял сходные функции, а потому всегда хотел заранее знать о ее приезде, чтобы создать впечатление разумного порядка: взбивал подушки, освобождал холодильник от контейнеров из фольги, следил, чтобы отец прилично выглядел и был опрятно одет, а если в назначенный день это не представлялось возможным – чтобы вообще не высовывал носа. При заблаговременной договоренности мамины визиты носили характер инспекций. Я следил за ее взглядом, который фиксировал все. В раковине нет грязной посуды – это хорошо; чистые кухонные полотенца, на веревке колышется свежевыстиранное белье – приятно посмотреть. Для меня важнее всего были материнские угрызения совести: я ворошил их, как угли, потому что хотел ее вернуть. Но не по причине нашей беспомощности. Даже поддерживая в себе ненависть, я хотел, чтобы она мной гордилась.

В тот день, когда я познакомился с Фран Фишер, мама уже хлопотала на кухне, расставляя на полках привезенные съестные припасы. Я наблюдал за ней с порога: одними ногтями она достала из хлебницы заплесневелую корку и бросила в мешок для мусора. Где-то в доме билась в стекло жирная мясная муха, стремясь к послеполуденному свету, а мама, не прекращая выгружать продукты, бормотала себе под нос мелкие замечания и придирки.

– Привет, – сказал я.

Она бросила на меня взгляд через плечо:

– Где ты был?

Не твое дело. Наш разговор сопровождался бегущей строкой, так же легко читаемой, как субтитры иностранного фильма.

– Выходил проветриться. На велике катался.

– Папа тоже вышел проветриться?

– Похоже на то. – Слава богу, тут не отсвечивает.

– Не знаешь, где он может быть?

– Понятия не имею. – Носится где-то в бешенстве.

– Он много спит?

– Вроде нет. – По ночам – немного. Так, ближе к вечеру, на диване. Все из-за тебя.

– С кем-нибудь общается?

– Только со мной. – Опять же из-за тебя.

– Опрятен?

– Как всегда. – Не бреется, пьянствует; белье не меняет неделями. Из-за тебя.

– Он не говорил, что собирается искать работу?

– Говорил, да.

Это лишь отчасти было правдой. В те дни, когда наше совместное нахождение в доме становилось невыносимым, отец хватал две ручки, бумагу и, переключив телевизор на «Сифакс», выводил на экран каталоги вакансий. Неужели кто-то из нас двоих виделся ему слесарем-газовщиком? Страховым агентом? Нефтяником? Мы примерялись к новым профессиям, как дети: просунуть голову в круглое отверстие и решить, какая роль нам к лицу – машинист паровоза, ковбой, астронавт… При любом варианте ответ получался отрицательный, да и занятие это всегда удручало и вызывало глубокую неловкость. Не пристало отцу и сыну сообща заниматься поисками работы – это еще хуже, чем вместе смотреть интимные сцены, и вскоре мы, переключившись на прежнюю программу, меняли тему, чтобы больше ее не касаться. Сейчас тему сменил я.

– Как там Джонатан?

Джонатан – совершенно нормальное имя, такое трудно произносить с издевкой.

– Все хорошо, спасибо, что спросил, – ровным тоном ответила мама и открытой ладонью захлопнула дверцу кухонного шкафа, потом еще раз и еще, пока шкаф наконец не закрылся. Бац-бац-бац. Положив руки на стойку, мать перевела дух. – Знаешь, что для меня самое лучшее на новом месте? Что там нет джаза и есть масса желанных углов!

– Главное – чтобы тебе было хорошо, мамочка, – процедил я, прекрасно зная: помани она меня пальцем – и я помчусь наверх, чтобы тут же побросать вещи в рюкзак.

Наверное, она тоже это знала, потому что на сей раз тему сменила она.

– Как проводишь лето? Ну, в общем и целом.

– На велике катаюсь. Читаю.

– Читаешь? Раньше за тобой такого не водилось.

– Зато теперь водится.

– Сколько лет мы тебя пилили: читай, читай…

– Ну, наверно, в этом все и дело: вы меня пилили…

– Хм… Да, теперь я вижу, что это из-за меня. Ну, по крайней мере, бываешь на свежем воздухе. У тебя компания есть?

Я только что познакомился с обалденной девчонкой – неужели у меня повернулся бы язык такое сказать? Говорят, некоторые ребята могут открыто и честно разговаривать с предками, без пикировки, сарказма и лицемерия. И кто же, интересно знать, эти фрики? Но даже подбери я нужные слова, момент был упущен. С улицы донесся отцовский голос, притворно оживленный и громкий:

– Приветик, Билли! Какими судьбами?

Мать, собравшись с духом, отвернулась к навесным шкафчикам.

– Только не ругайтесь, – прошептал я, но отец уже стоял в дверях, неумело изображая гордый вызов.

– Вижу, ты все еще тут? – сказал папа.

– Нет, Брайан, уже пятнадцать минут, как ушла.

– Я вернулся только потому, что надеялся тебя не застать.

– Разве ты перед домом не заметил мою машину? Она, конечно, маленькая, но не до такой же степени.

– Что на этот раз увозишь?

– На самом деле я кое-что привезла – съестное, которое не подают к столу в контейнерах из фольги. Но могу и забрать.

– Да, сделай одолжение.

– Это в основном для Чарли…

– Ему всего хватает. Спасибо, у нас с ним все прекрасно.

Не отворачиваясь от шкафа, мать подняла над головой открытую банку малинового варенья, откуда вылезали белые клочья плесени, похожей на сахарную вату. Банка грохнулась в раковину.

Мне уже было понятно, что за этим последует: звук будет нарастать, а потом резко оборвется со стуком двери; поэтому я вышел и направился к маминой машине, где, склонив голову и зажав рот ладонью, словно кляпом, сидела над книжкой Билли. День выдался жаркий, но окно было наглухо задраено, и мне пришлось постучать в стекло, причем дважды, что в тот день огорчило меня больше всего остального. Насколько близки были мы с сестрой? Раньше мы с ней привычно подкалывали и выбешивали друг дружку, но в черные дни родительских перемен у нас возникла настороженная солидарность, и между нашими койками, верхней и нижней, заметались шепотки, как у новобранцев, угодивших в подчинение к пьющим офицерам, которые давно забили на службу. Теперь наш союз распался, и даже в самых пустых разговорах нам стало мерещиться нечто провокационное. Если на новом месте сестра всем довольна – это предательство, если недовольна – это очередной повод для злорадства.

Билли выждала, чтобы стекло опустилось до предела.

– Все норм?

– Ага.

– Ругаются?

– Только начали, – ответил я и посмотрел на часы, как будто родительская перебранка была приурочена к определенному времени.

– Ну как тут дела?

– Как обычно. А там как?

– Отпад.

– Как близняшки?

В новом положении Билли мы смогли найти единственную и незатейливую забаву: отводить моей сестре роль Золушки.

– Близняшки? Ой, такие спортсменки, что ты! Шкаф не открыть: со всех полок сыплются футбольные мячи, хоккейные клюшки, бадминтонные сетки. И меня все время зазывают, как бедную сиротку, чтобы я поскорей освоилась и мы сблизились или типа того, клюшки-подружки. Они такие: «Билли, айда играть в лакросс!» А я такая: «У нас сегодня физра, что ли? Я спортом занимаюсь только по расписанию». На них посмотришь – вечно в спортивных лифонах, то растяжки, то стяжки, уж не знаю что. И папаша у них такой же, игрун. «Билли! Лови». «Нет… пасуй мне». А когда не играет, сидит целыми днями перед ящиком и крикет смотрит.

– Что? И мама с ним?

– Ну да, хотя у нее через три минуты глаза соловеют. Она это называет «делать над собой усилие», а я – «прогибаться». Мама даже в гольф пробовала играть. Просто мрак. «Поскольку, – говорит, – мы тут в гостях, нужно делать над собой усилие». Усраться можно: гольф!

Билли начала сквернословить – это было нечто новенькое. Застенчиво, исподтишка. Как ребенок, притворяющийся, будто курит; я увидел в этом какую-то фальшь, и мы оба, не сговариваясь, поглядели в сторону дома.

– Может, зайдешь?

– Не-а. Пусть сами разбираются. Отец все такой же, Папа-Псих?

Открыв автомобильную дверь, я с оглядкой, как осведомитель, скользнул на заднее сиденье.

– В основном держится, но небольшие закидоны бывают: сидит у себя допоздна, бухает, хотя ему нельзя, он же на таблетках. Иногда его целыми днями вообще не видно. – Из дома прилетел визгливый мамин голос, захлопали дверцы посудных шкафов. – Мне тут обрыдло. И раньше-то было не в кайф, а теперь вообще обрыдло.

Билли потянулась назад и погладила меня по руке.

– Будь сильным, брат мой, – сказала она утробным голосом, как в «Звездных войнах».

Мы с ней расхохотались, и я впервые за все время отважился на робкую попытку:

– Скучаю по тебе.

– Ой, вот только не надо, – сказала она и добавила: – Я тоже.

Но тут из дома показалась мать; она с грохотом захлопнула дверь, которую тотчас же распахнул отец, чтобы потом захлопнуть самому. А пока он застыл на пороге, сложив руки на груди, как фермер на защите своего ранчо. Я выскочил из машины и тоже хлопнул дверью – научимся ли мы снова закрывать двери без лишнего шума? – и мама, как исполнительница трюков, рванула с места задним ходом, буксуя и надсаживая двигатель, а потом умчалась прочь.

Я успел заметить, как Билли выставила из окна подбородок и покрутила пальцем у виска, поднял на прощанье руку и вернулся в дом – в свой лагерь.

Игра в слова

Впервые за месяц я завел будильник.

Но почему-то не мог уснуть (форма носа, голубоватые тени, изгиб крупного лба, россыпь веснушек и прыщиков) и, час за часом беспокойно ворочаясь, наметил план: появлюсь в девять тридцать, вольюсь в ту фигню, которой они там занимаются, дождусь перерыва на чай, ну в крайнем случае обеда, небрежно подвалю к Фран, напомню про телефончик и, как только им разживусь, припущу оттуда во все лопатки, как Индиана Джонс – от гигантского валуна.

Я перебирал в уме подходящие реплики: классно вчера потрепались; как твоя лодыжка; слушай… это… стесняюсь спросить… Не исключаю, что я даже проработал свои фразы вслух, особенно когда экспериментировал с американским акцентом в приглашении на кофе. «Кофе хочешь?», «По кофейку?», «Давай, что ли, кофе возьмем?», «По чашке кофе?». Но если слово «кофе» вызывало такой напряг, то стоило, наверное, переключиться на чай, хотя «чашечка чая» – это из лексикона старушек в чепцах. Чай – невразумительная, асексуальная жидкость; кофе – напиток более темный, едва ли не пьянящий. В чайной «Домашний каравай» можно было заказать френч-пресс, и я воображал, как Фран, подпирая ладонью подбородок, крутит в свободной руке кусочек сахара, пока я рассказываю ей что-нибудь увлекательное, а потом вдруг запрокидывает голову и хохочет, когда я ударяю кулаком поршень, как детонатор. Слушай, давай перейдем куда-нибудь в нормальное место, где хотя бы выпить можно?

А куда идти? Позвать ее сюда, чтобы в спальне она увидела детскую двухъярусную кровать, а в гостиной – приросшего к дивану неврастеника, я, естественно, не мог, а приглашать такую девушку, как Фран Фишер, на качели в парк «Собачьи кучи» просто немыслимо, хоть с сидром, хоть без. Или это дурной тон – предлагать ей сидр? Может, лучше импортное светлое пиво, не баночное, конечно, а какое-нибудь забойное? Или принести с собой фляжку с водкой? Что предпочтительнее: чай или кофе, пиво или водка, бутылка или банка? Заснул я около шести утра, а в восемь проснулся по будильнику, вскочил и побежал в душ, стараясь не разбудить отца и заклиная, чтобы вода лилась бесшумно, а потом с хирургической тщательностью побрился. Взял с полки дезодорант «Ацтек» («Вот, значит, что сгубило ацтеков», – приговаривал отец, втягивая ноздрями запах) и распылил на себя добрую половину флакона, причем каждой подмышке достался слой толщиной с коросту глазури на свадебном торте. Аж хрустнуло, когда опускал руки.

В надежде на мгновенный результат я, как заключенный, подсунул пальцы ног под боковину койки, чтобы сделать пятьдесят подъемов туловища из положения лежа, но осилил только двадцать, причем каждый раз стукался затылком о плинтус. Запихнул в рот два тоста и торопливо нацарапал хамскую записку, в которой без подробностей – а откуда было взяться подробностям? – сообщил, что ухожу на весь день, оседлал велосипед и помчался от серповидного Теккерей-кресент привычным маршрутом – по Форстер и Киплинг-роуд, вдоль по Вулф, далее по Гаскелл, по Бронте и по авеню Томаса Гарди, оттуда на кольцевую и наконец на ревущее в утренний час пик шоссе. На окраине стоял белый муниципальный знак границы города с бесхитростной надписью «Хороший город» (причем по-латински: «Bonum Oppidum») – на большее местные власти, очевидно, не отважились.

Я продолжал путь по тихим дорожкам, мимо тоннельных парников и почти наобум – через пшеничные поля. Слишком рано свернул, пришлось возвращаться, остановился под бетонным козырьком автобусной остановки, в каком-то тенистом переулке с низко нависающими ветвями. Перевел велосипед на противоположную сторону и поехал в гору.

День выдался жаркий, солнечные лучи вспарывали зеленый покров. Задыхаясь и отдуваясь на подъеме, я увидел знакомую тропинку, но решил обставить свое появление более официально и продолжал путь, пока не увидел маленькую фахверковую сторожку. За двумя створками ворот, из пяти прутьев каждая, вилась подъездная дорога, которая уходила в рощу, скрывавшую дом от посторонних взглядов. Табличка на воротах гласила: «Усадьба Фоли». Я привстал на педалях, но колеса скользили по гравию; пришлось сдаться и дальше идти на своих двоих. Подъездная дорога тянулась вдоль опушки рощи, а потом расширялась и упиралась в лужайку между двумя старыми тисовыми деревьями. Особняк был типичным образцом зодчества примыкающих к Лондону графств: он вобрал в себя все значительные приметы последнего тысячелетия – колонны и портики, свинцовые оконные переплеты с ромбовидным узором, гравийную засыпку между накладными фахверковыми брусьями, спутниковую антенну, притаившуюся в зарослях плюща. Будь я получше образован, дом, вероятно, не произвел бы на меня такого впечатления, но я ошалел от его размеров, уединенного местоположения и очевидной древности. Впервые в жизни я почувствовал, что значит быть непрошеным гостем, на которого вот-вот бросится свора охотничьих собак, привлеченных хрустом гравия. Ища, где бы поставить велосипед, я разглядел живописный пруд с золотыми рыбками, разбросанные крокетные молоточки, голубятню – и все это великолепие омрачал только видавший виды фургон «форд-транзит» с нарисованной на борту разноцветной лентой и надписью «Театральный кооператив „На дне морском“», над которой красовались две театральные маски, причем обе веселые. Из задних дверей какой-то тип выволакивал два больших веревочных тюка. Я прирос к месту, но Айвор успел меня заметить и с тюком на каждом плече ринулся в мою сторону:

– Прииивеет! Никак это наш вчерашний таинственный гость?! Я так и знал, так и знал, что тебя потянет вернуться. Бросай велик вот сюда, никто на него не позарится, и, сделай милость, разгрузи меня наполовину, сможешь?

В тюке были пенопластовые футбольные мячи, кресла-мешки, жонглерские булавы и – как-то странно – разномастные шляпы.

– Неохота выставлять себя идиотом, но я забыл, как тебя зовут.

– Чарли.

– Вот-вот, на языке вертелось. Чарли или Чарльз? Но не Чак, правда ведь? «Чак» – это совсем другой типаж.

– Чарли.

– О’кей, Чарли, вперед! – Он указал мне дорогу взмахом шевелюры. – Давно театром занимаешься?

– Нет, это… Я просто… Для меня это первый опыт. Решил попробовать.

– Ага, свежее мясо! Тебе понравится, это точно. Давай присоединяйся!

Мы пошли на звук медленных, ритмичных шлепков и хлопков, пересекли внутренний двор и вышли на открытое зеленое пространство, взятое, как мне показалось, в скобки восточного и западного крыльев здания.

– Большая Поляна – здесь мы создаем нашу прекрасную Верону. В это трудно поверить, я знаю, но дай срок – сам увидишь… а вот и все наши!

Расположившись по-турецки большим кругом, актеры шлепали себя по бедрам и хлопали в ладоши, четко выдерживая ритм 4/4, но при моем приближении сбились. Бегло обведя глазами весь круг, я заметил, как скривилась Люси Тран и стала что-то нашептывать открывшему рот от удивления Колину Смарту, мотору призрачного драмкружка школы Мертон-Грейндж. Мой взгляд выхватил и Хелен Бивис, которая ухмылялась и качала головой, а боком ко мне, пересмеиваясь с каким-то парнем, сидела Франсес Фишер. Она расцвела улыбкой и одними губами сказала: «Ты тут!», а может, «ура!», но я отвел глаза. Такую я выбрал для себя политику: отрешенный парень, знающий, что почем, заглянувший сюда просто ради спортивного интереса, вот и все.

– Итак, замолчали все, тихо. Глаза на меня! Глаза! Я должен видеть глаза каждого, люди! – Сложив две буквы «V» из указательных и средних пальцев, Айвор обвел ими свои глаза. – Итак, рад сообщить, что у нас в труппе пусть запоздалое, но пополнение. Встречайте: это Чарли… Чарли…

– Льюис.

– Здравствуй, Чарли Льюис! – хором сказали все, и я, опустив голову, поднял одну руку и втиснулся в круг между двумя незнакомцами.

– Мы пока не знаем, какие роли будет играть Чарли; об этом потом. А сейчас выполним ряд упражнений, да? Не слышу: да?

– Да!

– Сегодня Алина расскажет нам о сценическом движении!

Положив руки на колени, Алина растопырила локти под прямым углом к туловищу.

– Разговор у нас пойдет об осанке, о самопрезентации, индивидуальной и коллективной, о дыхании, о том, как мы, ныне живущие и присутствующие здесь, естественно и спонтанно реагируем на других. Ведь мы общаемся не только посредством слов, правда? Мы можем кое-что сказать, не раскрывая рта. В общении участвуют тело, лицо и даже наша неподвижность… – Она застыла и продолжила шепотом: – Мы. Так или иначе. Совершаем. Движения.

В других обстоятельствах я бы нашел, с кем поржать, но этот круг целиком состоял из серьезных, сосредоточенных физиономий. Одна только Люси Тран встретилась со мной недобрым телекинетическим взглядом и пообщалась без слов. Здесь тебе не место, будто бы говорила она, ты напялил краденую форму и проник в тыл врага, но тебя выведут на чистую воду. Надумай я рвануть к своему велику, секунд через тридцать, а то и двадцать ноги бы моей тут не было, но черт меня дернул оглянуться и поймать на себе взгляд Фран. Она мимолетно улыбнулась и, кажется, свела зрачки к переносице. Я рассмеялся и сам не заметил, как мы все вскочили и стали трясти руками, чтобы снять напряжение: шейк, шейк, шейк, шейк, – а затем по воздуху стали реально летать кресла-мешки.

Мы играли в «собачку» и в «попугая». Мы играли в «куда ведет нос», в «каракатицу», во «фруктовый салат». Мы играли в «угадай кто?», в «оранжевого орангутана» и в «зип-зап-зоп», в «ключника», в «атомы-молекулы» и в «паническую атаку», в «шляпа не моя», в «здравствуй, песик», и, пока остальные со смехом и с шутками носились вокруг, я изображал утомленность жизнью, как старший брат на детском празднике. Мне требовалось только одно: телефонный номер. У меня в кармане джинсов лежала наготове ручка, которая время от времени колола меня в пах, чтобы я не расслаблялся. Только телефончик – и я больше не потревожу этих людей.

Но оставаться хладнокровным во время игры «да-нет-банан» не так-то просто, и вскоре мы уже опять стряхивали напряжение – шейк, шейк, шейк, а потом разбились на пары, чтобы изображать зеркало. Я высмотрел Фран: они с Колином Смартом образовали пару и сдвинули ладони, а мне в напарники достался пожилой дядька, грузный, румяный, с красным носом, похожий на рекламную фигуру мясника в человеческий рост, выставленную перед деревенской лавкой.

– Привет, меня зовут Кит. Ты будешь зеркалом.

Он поддернул и потряс спортивные штаны, чтобы в них улеглось содержимое, и тренинг начался.

– Мне дали роль отца Лоренцо, – прошептал он уголком рта, касаясь носа одним пальцем, потом другим; я копировал его движения. – Из-за этого, наверно…

Он положил руку на голову, лысую, но с челкой – ни дать ни взять киношная монашеская тонзура. Я повторил движение руки.

– Меня из «Лейксайд плейерс» пригласили. Смотрел какие-нибудь лейксайдовские постановки? «Скрипач на крыше»? «Свидетель обвинения»? – Опустив челюсть, он стал отбивать ритм на щеках, и я сделал то же самое. – Не вижу особого смысла в этих разминках. У нас в «Лейксайде» за это время успели бы прогнать три первых акта. Ну, спорить не приходится. – (Теперь мы соприкасались носами; мой напарник обдавал меня запахом кофе.) – Наверно, это помогает раскрыться, согласен?

– Отставить разговоры! Если ты разговариваешь, твое зеркало должно повторять за тобой!

Кит хлопал себя по щекам, дергал за уши, совал пальцы в нос, а я думал: почему, собственно, мое отражение не может стоять неподвижно? Вдруг она меня увидит?

– Так, теперь меняемся парами, прошу!

Но она меня не видела, даже не смотрела в мою сторону, и моим партнером в новой ситуации принудительной близости оказался парнишка по имени Алекс: чернокожий, долговязый, худущий, с выражением умудренности опытом и зрелости шестиклассника второй ступени. Новое упражнение называлось «скульптор и натурщик». Алекс оглядел меня с головы до ног.

– Я считаю так, Чарли, – заговорил он, – мы добьемся наилучших результатов, если скульптором буду я.

– О’кей.

– Не сопротивляйся.

– Извини.

– От тебя исходит сопротивление: наклонись и оставайся в такой позе.

– Я стараюсь!

– Ты отстраняешься.

– Это не нарочно. Я стараюсь не…

– Боже мой, до чего напряженная шея…

– Извини.

– …как узловатый канат.

Он стал мять мне шею большими пальцами.

– Ой!

– Это ты из-за меня так напрягаешься?

– Нет.

– Тогда расслабься!

– У меня опыта маловато для таких упражнений.

– Я так и понял. – Он принялся щипать меня за икры.

– Давай я попробую изобразить такого натурщика, который просто… лежит на полу.

– А в чем прикол? И потом, скульптор здесь я. Не вмешивайся! Делай, как я говорю!

– О’кей! – Айвор хлопнул а ладоши. – Скульпторы, предъявите свои статуи! Первыми смотрим Алекса и Чарли.

Вокруг нас скопились зрители. Я был Эросом: балансируя на одной ноге, сжимал в руке лук и стрелы, а сам краем глаза наблюдал за Фран и Хелен Бивис: каждая стояла, взявшись за подбородок, и оценивающе кивала.

– Для всех перерыв десять минут! Десять минут, не больше, пожалуйста!

Во внутреннем дворе вся труппа со смехом и с шутками окружила термопот. В придуманной версии этого дня мне предстояло не спеша подойти, всех поприветствовать и вписаться в компанию, однако самоуверенность – не тумблер, который мы крутим по желанию, и в действительности этот путь выглядел весьма предательским, чреватым опасностями, а расстояние – гигантским. Возможно, меня бы приняли, но возможно и другое – что я бы рикошетом отскочил от края и, кружась, полетел в пропасть. Нет, уж лучше стоять тут, опустив взгляд на свой пластиковый стаканчик с горячей водой.

Впрочем, стоять на одном месте тоже было стремно, и я стал прохаживаться по периметру внутреннего двора, любуясь архитектурой, как турист, нарезающий круги у собора. Боковым зрением я заметил, что ко мне, отделившись от общей массы, устремилась какая-то фигура: это была старушенция, которая накануне цокала языком в мой адрес. Теперь эта особа с лучистой улыбкой, с широко расставленными лучистыми глазами, с сеточкой морщин, подобных кракелюрам на старинной картине маслом, и темными пятнами на коже от пагубного воздействия загара и прогулок под парусом, взяла меня за локоть, сверкая подозрительно ровными белыми зубами, явно моложе приютившего их рта.

– Здравствуйте, таинственный незнакомец, – тихо выговорила она низким, прокуренным голосом.

Лет, наверное, семидесяти, миниатюрная, с зачесанными вперед короткими седыми волосами, она была одета в гимнастический купальник с длинным рукавом, просвечивавший под каким-то воздушным кисейным балахоном, и выглядела как призрак инструктора по йоге.

– Когда дело касается утреннего печенья, тут, к сожалению, каждый сам за себя. Советую поторопиться.

– Спасибо, мне ничего не надо.

– Вид у вас меланхолический и харизматичный, бродите в одиночку – прямо чеховский персонаж. Наверняка так и задумано, но, может, все-таки присоединитесь к нам?

– Нет, мне хотелось получше рассмотреть… – Неопределенным жестом я указал то ли на окно, то ли на водосточную трубу.

– Особняк. В самом деле, этакое чудовище Франкенштейна. Центральная часть выдержана в яковианском стиле, а все остальное… прилеплено дополнительно.

– Он виден из города. Я всегда считал, что здесь размещается психиатрическая лечебница или что-то в этом роде.

Старушка рассмеялась:

– Что ж, это недалеко от истины. Видите ли, здесь обитает наша семья.

– Ох! Извините.

– Ничего страшного. Вы не обязаны это знать. Меня зовут Полли, вот там стоит мой муж, Бернард… – (Высокий мужчина с военной выправкой заливал в термопот воду из пластикового ведра.) – Хотите, я проведу для вас экскурсию? – От такой экскурсии никто бы не отказался, и старушка взяла меня под руку. – Мы прожили здесь всю жизнь, но теперь нас только двое. Без детей дом стал слишком большим, потому-то мы и привечаем всех вас, молодых. Айвор – наш племянник. Сейчас у нас идет второй сезон. В прошлом году мы ставили «Сон в летнюю ночь», вы смотрели? Прослышав, что Айвор надумал сколотить небольшой театральный коллектив, мы подумали: почему бы и нет?! Но я поставила одно условие: чтобы мне дали роль! Понимаете, в молодости я выступала на сцене. Айвор побледнел как полотно – он решил, что мне втемяшится сыграть Титанию, но нет, я удовлетворилась Ипполитой – скука смертная, зато в этом сезоне у меня будет возможность сыграть Кормилицу. Я рождена для этой роли. Привнесла в нее говор кокни. «Ну, так в день Петров четырнадцать ей будет. Да, будет, право! Хорошо я помню…» Вначале подумывала придать ей диалект Глазго, но он безумно труден, даже уроженцы Глазго не все им владеют, так что остановилась я на кокни. Конечно, Айвор и Алина исповедуют совершенно эзотерические взгляды на эту постановку. «Концепции» – так принято говорить? Я уверена, что действие будет перенесено в космос, на автовокзал в Венесуэле или в другие столь же экзотические места и что главный упор сделают на движение. Вместо обыкновенной ходьбы придумают иной способ перемены мест. Я с большим недоверием отношусь к пантомиме: в самом деле, зачем изображать жестами кувшин, если можно поставить на сцене шкаф, где от кувшинов и прочей посуды будут ломиться полки? У меня одна надежда: лишь бы не стали урезать текст, ибо что такое Шекспир, если не его язык?

На том мы с ней и сошлись: что Шекспир – это и есть его язык. Старушка, по собственному признанию, «на Шекспире свихнулась». Я только вставил, что он был первым рэпером, а больше ничего добавить не смог, да в этом и не было нужды, так как Полли делала паузы лишь для того, чтобы перевести дух, это притом, что мы обошли оранжерею, розарий, рокарий и так называемый грот – гулкий, забетонированный, кое-где выложенный ракушками известняковый замок величиной с большой семейный автомобиль. Своим низким, надтреснутым голосом старушка спросила, о какой шекспировской роли я мечтаю для себя. И где учился. Ответы были не к моей чести, но я заметил, что с утратой надежды на получение заветного телефончика у меня в голосе появилась учтивость воспитанного молодого человека, вежливого, с хорошо подвешенным языком. Когда мы вернулись после экскурсии, Фран беседовала с эффектным растрепанным парнем: они слишком близко сдвинули головы, а его рука лежала у нее на плече…

– Ромео и Джульетта, – вздохнула Полли. – Просто картинка, правда? Как по-вашему, они и в жизни будут связаны столь же пылкой любовью? Мне кажется, в истории постановок это сделалось своего рода традицией. Система Станиславского, знаете ли.

– Вниманию всех! – жонглируя, прокричал Айвор. – Перерыв окончен, работаем!

Игры с мячами, игры с бамбуковыми шестами, игры с завязанными глазами, носовыми платками и шляпами. На ровном полу мы карабкались на утес, сворачивались, как сухие листья в костре, запрыгивали друг другу на потные спины, загрубелыми пальцами мяли физиономии своих партнеров, и все это время я терзался неразрешимой дилеммой: как выполнять все команды и при этом ничего не делать. Потом начались игры в слова, а дальше – составление рассказов, где каждый прибавлял к тексту одно слово:

Некогда

В

Океане

Танцевали

Двенадцать

Кумкватов!

Меня выбешивало, что всякий раз на подходе к чему-то связному и последовательному кто-нибудь непременно вставлял нечто бессмысленно-идиотическое, направляя рассказ в бредовое русло…

Я…

Щекочу…

Тех…

Кто…

Сонно…

Пахнет…

Вомбатами!

И все начинали истерически ржать. Артишок-телефон-шампунь! Дромадер-стремянка-помойка! Господи, эта публика обожала всякие выверты, что подтверждало мои давние подозрения: в театральной среде любая чушь вызывает всеобщее веселье.

– Внимание, все расслабляемся! Шейк, шейк, шейк! Перерыв на обед!

В этот раз я твердо решил, что своего не упущу. Точно выбрал момент, нащупал в кармане ручку. Фран в одиночестве стояла во дворе у стола, но…

– Чарли Льюис, что тебя сюда привело? – Меня цепко ухватила за локоть Хелен Бивис. – Да я и сама догадалась. Господи, до чего же ты предсказуем.

– Не понимаю, о чем ты.

– Подбиваешь клинья к этой абсолютно интеллигентной девушке.

– Чтоб ты знала, Хелен: мой приход не имеет к ней ни малейшего отношения.

– Ха! Тебя привел сюда интерес к сценическому искусству!

– Ну а тебя что сюда привело?

– Я, между прочим, изготавливаю декорации. Занимаюсь сценографией. Попробовала себя год назад, мне понравилось; я не стыжусь, у меня есть подлинный интерес, я оттачиваю свои навыки. И уж точно, Льюис, не отнимаю чужое время.

– Наверно, ты неправильно меня поняла.

– Я всегда понимаю других правильно.

– Почему же у меня не может быть подлинного интереса?

– К Шекспиру, что ли? Ха!

– Почему бы и нет? Все лучше, чем целыми днями дома сидеть. Мы еще… мы еще посмотрим, что из этого получится.

– Вот именно. – Она положила руки мне на плечи. – Но если ты не соскочишь, Льюис, то потрудись выполнять все, как положено. Нечего убивать время и ерничать, здесь ты не с дружками. Здесь полагается отдавать себя делу!

Ромео

Где-то между внутренним двором и Большой Поляной Фран исчезла. У меня выбора не оставалось – не прятаться же в лесу. Пришлось влиться в стан актеров, которые нежились на солнце, пока Ромео, поддерживая мясистой рукой свою красивую голову, распинался насчет высоких требований, предъявляемых к исполнителю заглавной роли. Заглавная роль, подчеркивал он, не всегда самая эффектная, но почему-то ему всегда достается именно заглавная роль, и в этом его проклятье – вечно быть заглавным; это слово повторялось так часто и с таким нажимом, что я уже стал думать, нет ли в пьесе героя по прозванию Заглавный. «Смотри: приближается герцог Заглавный…»

– Взять хотя бы Отелло! – продолжал Майлз.

Алекс, худощавый чернокожий парень, который был моим скульптором, рассмеялся:

– Майлз, дорого бы я дал, чтобы увидеть тебя в роли Отелло.

– А что, это великая роль. Конечно, я, как белый актер, от нее бы отказался…

– Очень благородно с твоей стороны…

– …но Яго – роль более эффектная. А в нашей постановке, например, мое имя уже значится в программе, но моей актерской природе ближе Меркуцио.

Алекс опять захохотал:

– То есть моя роль? Роль, которая поручена мне?

– Да, дружище Алекс, и ты с ней великолепно справишься. Но заглавная роль – это груз ответственности, который всегда ложится на меня.

Я наблюдал за ним с неприязнью. Наверное, он и вправду отличался той показной старомодной красотой, которая прежде ценилась в малобюджетных фильмах, где герой сражается с картонным динозавром. «Красив и сам это знает», как выражалась моя мама, и этот красавец, будто телепат, повернулся в мою сторону и, вместо того чтобы обратиться по имени, ткнул в меня пальцем:

– Какая роль интереснее: Ромео или Меркуцио?

Я хотел пожать плечами, но почему-то содрогнулся.

– А сам кого играешь?

– Кто, я? Не знаю еще.

– Ты из какой школы?

– Из Мертон-Грейндж, – сказал я, и Ромео покивал, словно такой ответ подразумевался сам собой.

– Из нашей школы, – подал голос Колин Смарт, который сидел, обхватив колени, и поедал глазами этого хвастуна.

– Для Чарли это типа дебют, – ядовито сказала Люси Тран. – В Мертон-Грейндж он известен отнюдь не актерским талантом.

– Меня зовут Майлз, – представился Ромео. – Я учусь в Хэдли-Хит, как и наш Джордж – вот там расселся.

Майлз указал на сутулого парнишку, который, устроившись в спасительной тени каменной ограды, ел банан и читал потрепанное карманное издание «Госпожи Бовари».

– Мм? – Тот посмотрел в нашу сторону через летные очки с толстыми, как аквариумное стекло, линзами.

На нем была, насколько я понял, форменная белая рубашка, а поверх нее – совершенно лишний джемпер; шапка блестящих черных волос напоминала битловский парик, а нос и подбородок мокли от прыщей цвета малинового сока.

– Джордж в моей команде, так ведь, Джорджи? – рявкнул Майлз.

Прыщавый парнишка помотал головой.

– Нет, Майлз, я не в твоей команде, – сказал он и, прежде чем вернуться к чтению, добавил: – Какой ты, однако, простой.

С видом сэра Ланселота Майлз от души расхохотался, но тут же бросился на Джорджа, одной пятерней прижал его к земле, а другой раздавил в его руке банан. Школа Хэдли-Хит, расположенная в пяти милях от города и обнесенная высокой стеной, относилась к разряду тех частных школ, к названию которых традиционно добавляется «специализированная». Ее учащихся по вполне понятной причине крайне редко встречали в центре города и, как снежных барсов, практически никогда не наблюдали вблизи. Мы замерли в неловком молчании, но потом…

– Эй, Майлз! – позвал очнувшийся Алекс. – Майлз, может, хватит?

Откатившись в сторону, Майлз вытер ладонь о траву.

– У нас в Хэдли-Хит отлично преподают сценическое движение.

– Почему ты такой козлина, Пэриш? – пробормотал Джордж.

– Есть потрясающий театральный зал, оснащенный по последнему слову техники, с круглой сценой в середине – мы оказываемся чуть ли не на коленях у зрителей. Там я сыграл Приятеля Джои в мюзикле «Приятель Джои», Артуро Уи в «Карьере Артуро Уи», Сирано в «Сирано де…».

– Заголовок в школьной газете: «Сирано: не дано…»

– Не нарывайся, Джордж! Мы недавно ставили «Убийство в соборе»…

– Где роль собора доверили Майлзу, – вставил Джордж.

– Для справки: мне доверили роль Томаса Бекета – настоящий марафон. Конечно, это не принц датский, которого мне реально хочется сыграть, но тоже довольно значительный герой.

– Это который принц датский, Пэриш? – спросил Джордж, вытаскивая из волос мякоть банана. – Уж не заглавный ли?

– Не заставляй меня делать второй подход, Джордж, скотина.

– На всякий случай: не обязательно все время повторять «заглавная роль», можно еще сказать «титульная». «Я выступил в титульной роли…»

– Вы понимаете, что это обалденная ответственность, когда на тебе держится весь спектакль?

– Здесь, между прочим, есть и второй персонаж: Джульетта, – напомнил Алекс. – От нее тоже многое зависит.

– Хм… – скептически фыркнул Майлз.

– Майлз, а какой у тебя самый любимый шекспировский монолог? – с благоговением спросила Люси, и Хелен с Алексом закатили глаза.

– Знаете, что характерно? – Майлз потер подбородок – реально потер подбородок. – Мои любимые шекспировские строки не входят ни в одну пьесу. Потому что… – эффектная пауза, – это сонет!

– Офигеть, – шепнула Хелен.

– Люси, – пробормотал Джордж, – ты хоть понимаешь, какое чудовище выпустила из клетки?

– «Ее глаза, – начал Майлз, воздев лицо к небу, – на звезды не похожи»!

Тут я лег на траву и зажмурился, а на губах у меня с самого начала была печать молчания и невежества.

Если это высвобождение творческой энергии имело целью дать нам раскованность и уверенность, то почему я сильнее, чем когда бы то ни было, мучился от скованности и робости? Алина говорила что-то насчет обретения способов существования в этом мире, насчет естественной реакции на других, и такие перспективы меня зацепили: для подростка, не способного пробиться сквозь заполонившую помещение толпу, или прилечь на диван вместе с одним из родителей, или подвалить к девушке, которая ему понравилась, и при этом не проглотить язык, это были завидные умения. Но ими невозможно овладеть, если ты только и делаешь, что строишь из себя скульптора, который ваяет чужое лицо, или притворяешься, будто у тебя одна за другой исчезают кости, или слушаешь какого-нибудь самовлюбленного мудака-лицедея, который разглагольствует о Шекспире и по памяти шпарит стихи. Мне просто требовалось понять, что делать со своими руками. Куда девать руки?

Если моя миссия с самого начала была обречена, то сейчас мне уже виделось в ней что-то бесчестное и позорное. Я участвовал в акте инициации какого-то проекта, который меня совершенно не привлекал, равно как и я – его. Хелен была права: посягать на чужое время – бессовестно. Из вежливости я был готов перекантоваться здесь до конца дня и уйти с долгожданным телефонным номером. Лицо Фран со временем померкнет, мои чувства к ней – тоже, я как бы вернусь с холода. Или сойду с ума; это станет ясно довольно скоро.

Сидя по-турецки на газоне, Майлз теперь рассказывал печальные истории гибели королей, а я слушал, подставив лицо солнцу. Цитировать Шекспира я не мог, но загорать у меня получалось неплохо.

На мое лицо упала какая-то прохладная тень.

– Чарли, можно тебя на пару слов?

Оказывается, я уснул. Остальные разбрелись кто куда, и теперь надо мной склонились Алина с Айвором, как детективы, увидевшие на пляже мертвое тело.

– Конечно. – В сумеречном состоянии я вскочил и застыл между ними, чувствуя, как спину холодит пот. Меня повели к особняку; они просмотрели мои документы, определили, что все бумаги поддельные, и теперь мне грозил расстрел на краю утеса.

– Ну, сегодня потрудились на славу, – заговорил Айвор, только я не понял, какая именно часть моих трудов удалась. Когда я, как опавший лист, валялся на солнце? Или сжимался до микроскопических размеров?

– Мы хотели ознакомить тебя вот с этим. – Алина протянула мне какую-то распечатку в спиральном переплете. – У нас в работе этот текст. Пьеса, конечно, тебе известна.

Я помотал головой и одновременно покивал.

– На понедельник назначена читка. Волноваться не стоит, мы не ожидаем безупречного прочтения…

– …но будем очень рады, если ты присмотришься к персонажу по имени Самсон, – подхватил Айвор. – Он из числа сторонников Капулетти.

– Парень достаточно легкомысленный, – сказала Алина.

– Но зато не скучный,

– Сыплет рискованными шуточками.

– Он, можно сказать, открывает пьесу.

– Примерься к нему.

– Мы на тебя не давим.

Положение складывалось в мою пользу: спасибо, но я больше не приду, это не мое. Однако во взгляде Айвора читалась такая надежда, а на лице Алины – такое напряженное ожидание, что я опять – причем не в последний раз – упустил подвернувшуюся возможность. Я кивнул – о’кей, без проблем – и всю вторую половину дня пахал, как электровеник.

К вечеру я совершенно выдохся, измучился от неожиданных болей в разных частях тела, насквозь пропылился, семеня и ползая, но ни на шаг не приблизился к получению заветного телефонного номера или хотя бы к обмену краткими фразами. По всей видимости, Фран меня избегала, и, пока вся труппа стояла обнявшись, я собрал свои вещички и остатки гордости.

– Всем хорошего отдыха на выходных, люди! – прокричал Айвор. – Но помните: понедельник – день Шекспира. Будем вгрызаться в текст, будем глубоко копать. Сбор в оранжерее ровно в девять. Но помните: никакой актерской игры! Только чтение, только чтение…

Мой велосипед лежал там, где был брошен, – под старыми тисовыми деревьями, обрамлявшими подъездную дорогу. Распечатку я спрятал там же, только с другой стороны ствола, в качестве заявления об уходе, и сел на велик, чтобы умчаться оттуда подальше, но под колесами заскользил гравий, и я в завершающем акте самоунижения грохнулся на землю. У меня за спиной раздались аплодисменты и смех. «Козлы, выпендрежники», – пробормотал я себе под нос и, повернувшись, увидел, что ко мне торопливо приближается Фран.

– Погоди.

– А, привет.

– Ты вот это забыл.

Выброшенный текст.

– Да, точно. Спасибо.

– Надеюсь, это случайность. – Она протянула мне свою находку, словно это был контракт на подпись.

– Да, я, наверно… – Повертев головой направо и налево, оттягивая момент вручения мне скрепленных спиралью листов.

– За мной каждый вечер заезжает отец – он будет ждать внизу, в конце этой тропы. То есть если тебя это не останавливает. Если ты не очень торопишься…

Пешком в сторону дома

Вдоль подъездной дороги, которая, между прочим, оказалась длинной, мы шагали молча. Дальше путь лежал по тенистой тропе в сторону шоссе, а у меня в голове по-прежнему звучал один-единственный голос, который твердил: сосредоточься, это важно, сосредоточься.

– Жаль, что сегодня не удалось потрепаться, – заговорила она.

– Да, не до того было.

Мы топали дальше.

– Я подумал, ты меня избегаешь, – сказал я.

– Нет, что ты! Я пару раз обошла кругами, но ты все время изображал кота, поэтому… – Тут она засмеялась и, на мой взгляд, слишком долго не умолкала, а потом убрала волосы за ухо.

– Ну извини.

– Если честно, мне показалось, это ты меня избегаешь.

– Бог с тобой! – Кто бы мог подумать, что моя нелюдимость может быть истолкована как нелюдимость. – Просто мне тут малость непривычно.

– Думаю, к такому привыкнуть невозможно.

Мы шли дальше. Под зеленым сводом зависла дневная жара; в неподвижном воздухе тут и там темнели тучки мошкары, как отпечатки большого пальца на поверхности фотоснимка. Где-то вдалеке на низких частотах гудела автомагистраль, а сзади доносилась болтовня актеров, по-шпионски державшихся на расстоянии.

– Послушай… скажи честно, – решилась она, – ты с трудом переваривал все происходящее?

– А что, заметно было?

– Ну да. Особенно когда ты изображал памятник; я уж подумала, ты сейчас, как бы это сказать… разнесешь все вокруг.

– Просто у меня ничего не получалось.

– Еще как получалось! Кстати, когда ты изображал паровоз, это было потрясающе – притом что я такими словами не бросаюсь. Но даже тогда у тебя на лбу читалась… ярость! – Она снова засмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Да говорю же, не мое это…

– Зачем тогда пришел?

Я смотрел перед собой.

– Попробовать что-то новое. Отвлечься.

– От влияния улицы.

– От проблем.

– У тебя проблемы?

– Не то чтобы очень большие. Просто дома скучища.

– А сегодня… здесь тоже скучно было?

– Не сказать, что скучно…

– Вот тебе и ответ.

– …но просто не по себе как-то.

– Есть такое, поначалу все так говорят. Все с этого начинают. Представь, что тебя взяли в Иностранный легион или в десантные войска, где приходится бегать с холодильником на горбу и утолять жажду собственной мочой или чем попадется. Так и здесь: никогда не знаешь, что тебя ждет. Зато мы все повязаны, все без комплексов. Чувствуешь, как ты повязан?

– Не так чтобы очень.

– Но без комплексов?

– С комплексами.

– Ну подожди, вот начнем репетировать… Тебе какую роль дали?

– Какого-то Симпсона, что ли.

– Самсона. Это же здорово. Сплошные издевки, шуточки ниже пояса. О-о-о-очень дерзкий перец.

– Ну, приплыли.

– Только бедрами не поигрывай. Предоставь это Джульетте.

– Тебе, что ли?

– Ну да. – Она скривилась. – Будем знакомы.

– Ничего себе: заглавная роль.

Она хохотнула:

– Заглавная – не всегда самая эффектная.

– Будь твоя воля, ты бы предпочла сыграть Самсона.

– Всю жизнь мечтала.

Мы заулыбались и пошли дальше сквозь мягкий искристый свет, зеленоватый, испещренный бликами, как морская вода в скалистой бухте. На меня порой накатывало, так сказать, поэтическое вдохновение; я даже собрался его озвучить – ну, допустим, высказаться насчет скалистой бухты, хотя при этом из меня мог получиться не столько поэт, сколько баламут. А поскольку первый имеет немало общего со вторым, я решил оставить свое вдохновение при себе. К тому же меня опередила Фран.

– До чего паршивое время – лето, скажи? Светит солнце, над головой, если повезет, голубое небо, и вдруг, откуда ни возьмись, прут все эти набившие оскомину мысли насчет летнего досуга: летом принято нежиться на пляже, прыгать в реку с тарзанки, ездить на пикник со своей образцовой компанией, сидеть на одеяле среди лугов, уплетать землянику и взахлеб хохотать, как эти дебилы в рекламе. Но так не бывает: все полтора месяца ты живешь с ощущением, что находишься не там и не с теми, упуская самое интересное. Лето потому и нагоняет тоску: оно по умолчанию требует, чтобы ты радовался жизни. По мне – скорей бы зима: натяну теплые колготки, включу центральное отопление. Зимой, по крайней мере, тебе разрешено грустить, зимой ты не обязан носиться по полям среди подсолнухов. И эти летние радости повторяются из года в год, согласен? Бесконечные и всегда не такие, как тебе хочется.

– С этим не поспоришь, – сказал я, и тут она вдруг схватила меня за руку:

– Вот тебе и причина сыграть в этой постановке! Новые впечатления, новые люди… – Оглянувшись, Фран понизила голос. – Нет, понятно, с виду они немного того… – она скорчила гримасу, – но в принципе нормальные ребята, им только надо пообвыкнуться…

– Я не смогу.

– Да почему?

– Работаю.

– Это здорово! А где?

– На заправке.

– И что же, разрешите полюбопытствовать, привлекло вас в мир этой профессии?

– Запах бензина. Мне нравится, как он пропитывает одежду, волосы.

– И вдобавок всякие соблазны тут же, на полке.

– Само собой: и чипсы, и сладкое, и порнушка…

– Есть чем себя побаловать? Я про сладкое, а не про порно.

– Ну, порно, кстати, запечатано в целлофан…

– В качестве милого сюрприза.

– …а сладкое – нет. Разве что «Твикс», да и то не всегда.

– Ты, как я погляжу, знаток. А что по деньгам?

Я опустил глаза на свои ногти:

– Три двадцать в час.

Она присвистнула.

– И сколько часов в неделю?

– Десять-двенадцать.

– Ну ничего, о времени можем договориться. Отмазка у тебя хилая, так и знай. Впрочем, никакие другие отмазки тоже не принимаются.

Слово за слово – мы успели спуститься под горку и оказались у перекрестка с шоссе, возле бетонного павильона автобусной остановки.

– Отсюда меня папа забирает. Мы живем вон в той стороне.

И она упомянула не то поселок, не то деревушку из двадцати с лишним домов, побеленных, крытых соломой, всем на зависть. Ну-ну, подумал я, это многое объясняет, тогда все сходится.

– Подождешь со мной? Он чуть позже приезжает.

Но как только я представил, что через считаные секунды мимо нас, кивая и ухмыляясь, потянется вся труппа, мне, скрытному и зажатому, сразу захотелось оттуда сдернуть.

– Нет, поеду, наверно. Вечером еще на работу. – Я сел на велосипед, неловко зацепившись за седло внутренней стороной бедра.

– Что такое? Голова кружится?

– Нормально все.

– Ну ладно тогда. Хорошо, что мы потрепались.

– Ага.

– И вот еще что… – Она вытянула перед собой руки, сжимавшие распечатку текста. – По крайней мере, я пытаюсь.

Бросив взгляд в сторону автобусной остановки, где пересмеивалась и ухмылялась вся труппа, я повернулся к Фран и заговорил по-шпионски, негромко, но твердо:

– Слушай, без обид: в понедельник я не приду.

– А что так?

Передернув плечами, я устремил взгляд куда-то вдаль:

– От меня проку – ноль.

– Многие этим прикрываются. Никто не говорит: от меня будет очень большой прок, я готов с пользой вступить в любое дерьмо, вот такой я молодец.

– Нет, в моем случае…

– Это твое невступление… из-за того, что ты бунтарь или дикарь?

– И то и другое – надо же чем-то прикрываться.

– Я так и поняла. Не вижу в этом ничего хорошего. – Она снова протянула мне текст. – Вступить – не предосудительно, особенно если дело того стоит.

– Но в моем случае все не так! Я пришел только потому… как это… не знаю… ну, короче, чтобы пригласить тебя на кофе там или на чай, типа того, понимаешь? Можно, кстати, и на чай, и на кофе, я только за. Или, скажем, в паб – знаю я тут одно место, где наливают всем без разбора… я не в смысле… просто если не высовываться… посидим на открытой террасе, ну или как ты скажешь, но меня, если честно, прет эта шекспировская тема. Как пить дать, я облажаюсь. Вот как сейчас под деревьями, если не хуже.

Пока я распинался, она то хмурила, то вздергивала брови, щурилась, покусывала прядь волос и убирала за ухо; а я с каждым ее движением все сильнее тушевался, прерывал себя на полуслове, издавал какие-то нелепые звуки, которые наконец-то иссякли, как последние капли из садового шланга.

– Ну вот. Как-то так. Что скажешь?

И когда мой фонтан пересох окончательно, Фран отчетливо произнесла:

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Ясно. Ну ладно.

Она пожала плечами:

– Прости.

– У тебя есть парень?

– Нет.

– Из-за Майлза или как?

– Что? Что?! Нет!

– Ладно, ладно.

– Я не понимаю… При чем тут, собственно, Майлз?

– Ну, не знаю, я просто… может, тебе неохота… все нормально…

– Не в этом дело.

– Ну намекни хотя бы, а то мне напряжно в угадайку играть.

– Некогда мне! Вот это видишь? Столько выучить нужно…

Она помахала текстом пьесы у меня перед носом.

– Зато роль какая – заглавная.

– Вот именно! Я халтурить не собираюсь.

– Ну, может, на выходных…

– Нет, на выходных я с друзьями тусуюсь. А с тобой могу встретиться разве что…

– Начала – договаривай…

– Ну, приходи в понедельник.

Покрутив головой, я вгляделся в лица, наблюдавшие за нами из-под бетонного козырька.

– Только в понедельник? Один раз?

– Нет, можно всю неделю. Продержись хотя бы до пятницы.

И когда на расстоянии вытянутой руки передо мной опять возникла распечатка, я выразился, как подобало поэту:

– Бл… Блин, блин, блин!

Она рассмеялась:

– Уж извини, таковы условия.

– Но в пятницу-то мы куда-нибудь сходим?

– Нет, в пятницу я еще только серьезно подумаю.

– И примешь решение?

– Да.

– Исходя из чего?

– Как заведено. Если мы сработаемся…

– Хочешь проверить, на что я годен?

– Ну зачем так? Это же не пробы.

– Смотря как поглядеть.

– Если даже пробы, то не такие, как ты подумал.

– Но это еще не точно? Кофе, то-се?

– На данном этапе переговоров все условия уже озвучены.

– Это называется шантаж.

– Нет, шантаж – это когда тебе приходится краснеть за содеянное.

– Как в «Театральном марафоне»?

– Нет, здесь, скорее, подкуп. А точнее, стимул.

И когда она в очередной раз протянула мне все те же страницы, я сдался и торопливо запихнул их в рюкзак.

– Еще подумаю, – бросил я, поставил ногу на педаль и приготовился оттолкнуться. – Пока.

– Ну, давай! – С этими словами она мимолетно коснулась моего плеча, а когда я обернулся, быстро прильнула щекой к моей щеке (на коже – то ли у нее, то ли у меня – чувствовалась испарина) и прошептала мне на ухо: – Сто тысяч раз прощай… и так далее.

А потом, уже на пути к своей компашке, помедлила и еще раз обернулась:

– До понедельника!

По дороге на работу в голове крутилось: «Сто тысяч раз прощай», до чего же красиво сказано. «Сто тысяч раз прощай». И только в понедельник утром я узнал, что это реплика из пьесы.

Часть вторая

Июль

Я видел более интересные спектакли. Черт побери!

Гомер Симпсон. Симпсоны

Свадьба

Свадьбу мы решили назначить на зимнее время и непременно подчеркнуть этот факт.

– Скромненько и со вкусом, но не потому, что к нам все относятся с прохладцей.

Нив – так звали мою невесту, хотя жизнь научила меня избегать этого слова.

– Мне нравится «суженая», – повторяла она. – Наводит на мысль о стройности.

– Тебе очень подходит.

– Да? Ты так считаешь?

– После свадьбы я все равно буду тебя называть «моя суженая».

– А что, попробуем.

За десять лет, прожитых вместе, мы не раз бывали на свадьбах: в итальянской оливковой роще на закате, в английской, как с открытки, сельской церквушке, на крыше нью-йоркского небоскреба. Нив была родом из Дублина, так что заносило нас и на бескрайний, продуваемый ветрами ирландский берег, куда невеста прибыла из дальних краев на белом коне, прямо как Омар Шариф в «Лоуренсе Аравийском», – из таких дальних краев, что Нив пришлось укрыться в дюнах, дабы не расхохотаться на людях. Я при всем желании не мог примерить к нам с ней ни один из таких сценариев, и у Нив отношение было сходное.

– Когда я заглядываю тебе в глаза и сознаю, как много ты для меня значишь, – говорила она, – в голове крутится только одно: просто сходить и зарегистрировать наш брак, больше ничего не надо.

– Вероятно, даже ходить никуда не потребуется. Сейчас, если не ошибаюсь, можно зарегистрировать брак по интернету.

– А еще можно сбежать – только ты и я, вдвоем. Хотя придется моих родителей позвать. Значит, вчетвером.

– Какое же это бегство, если с твоими родителями?

Познакомились мы в некогда фешенебельном ресторане, расположенном в восточной части Лондона, когда я вел беспорядочное и губительное существование на третьем десятке своей жизни. В том ресторане я работал барменом, а Нив – управляющей, и вскоре она была добавлена к списку из двух человек, которые, без преувеличения, спасли мне жизнь. По сути, общались мы только ночами, за бутылкой водки, теряя приятелей одного за другим, но кое-кому все же удалось открыть процветающие рестораны, и через этих приятелей мы нашли, где устроить свадьбу, нашу весьма скромную свадьбу, – в верхнем зале неприметного паба. Отсутствие размаха было призвано свидетельствовать о нашей уверенности и надежности. На белых конях разъезжают лишь закомплексованные типы, а мы собирались только процедить «согласен» и «согласна», после чего отбыть на встречу с друзьями. Пригласить решили человек десять, потом двадцать, потом тридцать. Если поставить столы по периметру, можно рассадить сорок – и баста.

Ближе к ночи, уже в постели, мы просмотрели весь список. В нем оказалось тридцать восемь человек.

– Но здесь только гости с моей стороны, – заметила Нив.

– Мне они тоже не чужие.

– А кого-нибудь из одноклассников не хочешь пригласить?

– Нет, по мне – и так хорошо.

– А бывших подруг?

– Зачем? Как тебе вообще такое в голову пришло?

– Хочу посмотреть на эту-как-ее.

– На кого?

– Сам знаешь…

– Нет, не знаю.

– На шекспировскую девушку.

– Ее звали Фран Фишер.

– До сих пор не могу поверить, что ты по-настоящему играл в спектакле.

– «Я нашу дворню с челядью врага…»

– Ох, избавь.

– «…уже застал в разгаре рукопашной…»

– Прекрати, пожалуйста, слышать этого не могу.

– «Едва я стал их разнимать, как вдруг неистовый Тибальт вбежал…»

– Надеюсь, ты так не пыжился.

– Примерно так. Но после этого на сцену больше не выходил.

– Какая потеря для театра.

– И не говори. Вот в чем истинная трагедия.

– А ваше с ней знакомство произошло, как в пьесе? Это была любовь с первого взгляда?

– Ну нет. В лучшем случае это была симпатия с первого взгляда.

– Симпатия с первого взгляда. Это тоже из Шекспира?

– Я что хочу сказать: любовь – очень громкое слово. Мы были совсем другими. В том возрасте. Это… нечто иное.

– Давай, пригласи ее!

– Я не собираюсь приглашать Фран Фишер на нашу с тобой свадьбу.

– Почему? Если она была такая классная.

– Я даже не знаю, где ее искать! – На тот момент это была чистая правда. – Мы с ней не общались… двадцать лет!

– Но мне охота на нее посмотреть!

– А ты не боишься, что в разгар церемонии я переметнусь к ней?

– Потому-то я и хочу, чтобы она присутствовала. Пусть будет как в фильме «Четыре свадьбы и одни похороны» – с тем же настроением, с той же аурой, с изюминкой.

– Она, скорее всего, замужем. Наверняка и дети есть.

– И что? Пробей по интернету, какие трудности?

– Говорю же: мне и так хорошо. Я о ней даже не вспоминаю.

И действительно, я о ней не вспоминал – ну разве что от случая к случаю.

На протяжении минувших лет я наблюдал, как современные технологии раздувают культ ностальгии, а попутно – как сама идея «прошлого» подвергается сумасшедшей инфляции: у друзей затуманиваются глаза от воспоминаний о событиях недавнего Рождества. Свое собственное прошлое я старался не ворошить – не потому, что считал его травматичным или не столь счастливым, как у большинства, а потому, что уже не испытывал такой потребности. На других, менее счастливых этапах моей жизни я создавал себе религию из прошлого и уходил в нее, как в запой, – неудивительно, что одно сопутствует другому; я до сих под втягиваю голову в плечи, когда вспоминаю, как, пьяный в хлам, стал звонить матери Фран в ночь миллениума. Скажите, как она поживает? Не дадите ли ее телефончик? «Вот что я тебе скажу, Чарли, – прозвучал в трубке спокойный и доброжелательный голос. – Перезвони мне завтра утром, если не раздумаешь, и я охотно дам тебе все ответы».

Перезванивать я не стал и после того случая не контактировал с Клэр Фишер, так стоило ли оглядываться в прошлое сейчас, когда жизнь мало-помалу приобретала какие-то очертания, какое-то постоянство? Ни фотоальбомов, ни дневников, ни старых записных книжек у меня не сохранилось; в социальных сетях я никакой активности не проявлял. Незачем обращаться к прошлому, чтобы залатать дыры в настоящем. Тридцать восемь гостей – этого более чем достаточно.

А потом, за месяц до свадьбы, пришло сообщение по электронной почте: скриншот страницы «Фейсбука» с приглашением на лондонскую встречу театрального кооператива «На дне морском» (1996–2001). И приписка от моей свидетельницы (она же шафер):

«Надо ехать, правда? Встречаемся прямо там».

Цапля

А еще тем летом я встал на путь криминала.

Бензоколонка (где была разрешена последняя остановка перед выездом на трассу) находилась на длинной прямой дороге, прорезавшей сосновую лесополосу. Эту работу предложил мне Майк, местный качок-бизнесмен, который флиртовал с моей матерью в гольф-клубе, у стойки администратора. Майку принадлежала франшиза (он тащился уже от одного этого слова) на три скромные бензозаправочные станции. «Франшиза хороша тем, – заявил он мне при нашей первой встрече в захламленной подсобке, – что она – как семья. Большой бизнес, но с человеческим лицом». На человеческом лице самого Майка выделялись обвислые усы, которые своей тяжестью будто тянули за собой всю его физиономию; во время разговора он поглаживал их согнутым указательным пальцем, словно хотел убаюкать. Предлагая мне заработок, он, как я понимаю, подбивал клинья к моей матери, а поскольку мне еще не исполнилось семнадцати лет, работа обставлялась как «стажировка». Оплата наличными из рук в руки, никаких заморочек со страховыми, отпускными и больничными. А по окончании школы можно и оформиться по всем правилам. Майк назвал эту сделку «взаимовыгодной», и в день последнего экзамена я приступил к работе: двенадцать часов в неделю, три фунта двадцать пенсов в час.

Всякая работа предполагает обязанности, ответственность и установленную форму одежды; точно так же всякая работа предполагает свой мухлеж, и я довольно быстро смекнул, как обеспечить себе прибавку к позорно низкой зарплате. По договору франшизы Майк распространял скретч-карты популярной мгновенной лотереи: в ней предусматривались денежные выигрыши, но чаще – утешительные: наборы дешевой сувенирной продукции из прессованного стекла. Стоя за кассой, я должен был выдать карту любому, кто сделает покупку на определенную сумму, подождать, пока человек ребром монеты не соскребет защитную полоску, и торжественно вручить счастливцу шесть бесподобных фужеров для шампанского. Денежный выигрыш приходился где-то на одну из двадцати карт, но о том, чтобы мне прямо за прилавком взяться соскабливать полоски, не могло быть и речи. Все выигрыши строго учитывались – за этим следила видеокамера чуть выше моего плеча.

Однако в первую же самостоятельную смену, одуревший и замотавшийся из-за внезапного наплыва едущих с работы автомобилистов, я не стал навязывать карты одному-двум нетерпеливым водителям, следом зажал еще три, потом четыре, потом пять. Поскольку я не сбивался со счета и стоял так, чтобы спиной загораживать камеру, ничто не мешало мне накрывать эти карты ладонью и тишком отправлять в карман.

Вернувшись домой, я заперся у себя в комнате и с неудержимо бьющимся сердцем принялся соскребать тонкую фольгу. Вскоре мне поперло: набор из четырех коньячных рюмок, потом четыре пивных стакана, потом пустышка и наконец десять фунтов – мой заработок за три с лишним часа. Я был не настолько безрассуден, чтобы попросту запускать руку в кассу, но вполне мог, как бы по рассеянности, придерживать, скажем, каждую четвертую карту. Поскольку я скрупулезно отслеживал «забытые» карты и наловчился смахивать их с прилавка, стоя спиной к камере, мне ничего не стоило передать их сообщнику. Естественно, на эту роль был выбран Мартин Харпер, мой лучший друг.

Примерно через месяц я уже выдавал скретч-карты только тем автомобилистам, которые сами об этом напоминали, и хлопал себя по лбу, изображая забывчивость. А невостребованные карты я, как начинающий фокусник, негнущейся ладонью отправлял в карман, чтобы потом, затаив дыхание и терзаясь от дурацкой паранойи, сбегать в зловонный общественный сортир и переложить их в трусы.

Раз в неделю я шел к Мартину с пачкой лотерейных карт, и мы, запершись у него в берлоге, врубали музыку, соскабливали защитную фольгу и, как заправские гангстеры, подсчитывали добычу, которая в самую дерзкую неделю составила семьдесят фунтов наликом, плюс тридцать шесть фужеров для шампанского, плюс двадцать четыре высоких стакана для коктейлей.

Оправдать эти действия было решительно нечем, кроме, пожалуй, смутного безосновательного чувства, что кто-то должен проучить бензиновую мафию. Да, мне платили черным налом, но от Майка я видел только порядочность и дружелюбие. А сам он не терял ни пенни и не лишался клиентов – они в большинстве своем уезжали с заправки, ни о чем не догадываясь. Разве кто-нибудь от этого пострадал?

Я вел опасную игру, но у кого из автомобилистов повернулся бы язык сказать, что он имеет больше прав, чем я, на фарт или на прессованное стекло? С философской точки зрения, пока тонкий защитный слой оставался в неприкосновенности, деньги вообще нигде не фигурировали, а потому клиенты упускали только шанс поживиться, но никак не саму наживу. Эта умственная гимнастика выносила мне мозг и смахивала на логические головоломки про падающее в лесу дерево или про кота в закрытом ящике, но без нее было не обойтись – она помогала мне утвердиться в мысли, что мои преступные деяния обходятся без жертв; таким образом я успокаивал свою совесть в бессонные предрассветные часы, где-то от трех ночи до пяти утра.

Возможно, у меня на душе было бы легче, используй я эти деньги на благо семьи, как преданный и благородный сын, но такое выполнялось лишь отчасти. Отец после банкротства перебивался случайными заработками, а потому очередные счета и просьбы о новой паре обуви ввергали его в смятение и мрачность. Иногда я воображал, как протягиваю ему свернутые в трубочку банкноты – это тебе, папа, я тут немного деньжат срубил, – но эта картинка неизбежно завершалась неловкостью, а то и унижением обеих сторон. Мой вклад должен был оставаться неявным. Если, например, отец давал мне деньги на покупку продуктов или готовой еды, я платил из своих, а его купюры тайком возвращал ему в бумажник и в результате испытывал обалденные восторги и самодовольство от почитания отца своего, такой вот хитроумный Иисус.

Но подобное удовольствие я доставлял себе нечасто: деньги в основном шли на выпивку, компьютерные игры и кроссовки, ограждая меня от унизительной мысли: «Мне это не по карману». Воровство не только избавляло меня от мук нищеты, но и, невзирая на тревогу и угрызения совести, давало возможность шикануть. Скажем, проставиться в баре; а если накапливались излишки, они аккуратно скручивались в трубочку и хранились в стойке двухъярусной кровати, точно инструменты, припасенные в камере на случай побега.

В тот вечер пятницы я, расставшись с Фран и сделав крюк по кольцевой, надел через голову форменный зеленый жилет-накидку, поболтал с Марджори, моей сменщицей, и занял место за кассой. С шести до половины восьмого народ валил толпами, а потом наступило затишье, которое нарушила только ватага мальчишек из близлежащего жилого массива: они ворвались в торговый зал и похватали со стеллажей кондитерские изделия – это было даже не мелкое хищение, а наглый разбой. Я принялся их увещевать: прекратите, пожалуйста. Положите, пожалуйста, на место. За это нужно платить… а они высыпали на улицу, остановились прямо под окном, давились шоколадом и чипсами, да еще ржали, пока я делал вид, что звоню в полицию.

И снова затишье. Я вытащил из рюкзака экземпляр пьесы и стал изучать титульную страницу. Открыл текст – и как будто увидел экзаменационное задание по какому-то малознакомому иностранному языку с двусмысленной лексикой и дикой грамматикой. Взглянул на список действующих лиц, в конце увидел Самсона, затем перешел к первой сцене первого акта. Две равно уважаемых семьи…

Решив не продолжать, я подошел к стеллажу с шоколадками, переместился в слепую зону видеокамеры и торопливо схрумкал «Твикс».

Затем почитал мужской журнал.

Без десяти девять подъехал видавший виды «фольксваген». Из машины своего брата вышел Харпер, посмотрел налево, потом направо. Я спрятал пьесу под прилавок и напустил на себя чопорный вид. Далее последовало некое действо, всегда исполняемое с каменными лицами, словно под сенью Бранденбургских ворот.

– Привет.

– Привет.

– Как дела?

– Все норм.

– Тут мой брат кое-что выиграл в мгновенную лотерею. Я могу здесь выигрыш получить?

– Конечно! Только по предъявлении карточек.

– Да-да. Вот они.

После этого я с дотошностью профессионала проверял карты и доставал из кассы наличные. Харпер еле заметно ухмылялся, подмигивал, складывал купюры, шагал к машине брата и уезжал. Вслед за тем наступал самый стремный момент: я прислушивался, не завоют ли сирены, и представлял, как на заправку въезжает кавалькада полицейских машин, как щелкают у меня на запястьях наручники, как мне на макушку ложится чья-то ручища и вталкивает на заднее сиденье.

Но ничего такого не случалось, и я задался вопросом: это ли не идеальное преступление? Пока что в нашей схеме мне виделся единственный минус: на каждый десятифунтовый выигрыш наличными приходилось столько стеклянной посуды, что впору было открывать небольшой бар. Сначала я тайком притаскивал ее домой в рюкзаке, и буфет уже ломился от бросовых стаканов – такой уймы хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Хоть по наследству передавай. По форме они напоминали гранату-лимонку, а низкопробный «хрусталь» готов был разлететься вдребезги от такой диковины, как, скажем, напиток со льдом, или превратить удовольствие от холодного пива на жаре в подобие русской рулетки. Но я все равно тащил домой сколько мог, пока однажды не увидел, как отец, ползая на четвереньках, сметает щеткой на совок стеклянную шрапнель. «Ей-богу, в следующий раз мне таким взрывом физиономию разворотит. Сделай одолжение, Чарли, не приноси больше в дом такую посуду, хорошо?»

Нужно было менять схему. В девять вечера я отключил насосы, вырубил внешнее освещение, засунул карты в трусы, а потом в темной подсобке загрузил целую люстру этого «хрусталя» в рюкзак вместе со страницами «Ромео и Джульетты», осторожно забрался на велосипед и укатил, стараясь избегать кочек и любой тряски, чтобы один лопнувший стакан не вызвал цепной реакции. Воображение рисовало мой труп с осколками стекла, торчащими из хребта, как шипы и пластины стегозавра. Виделись мне и окровавленные улики, вручаемые моим родителям, обезумевшим от горя и стыда. «Эти скретч-карты обнаружены у него в трусах».

Я проехал с милю вдоль сосновых лесонасаждений, а дальше дорога шла через небольшую чахлую Злодееву рощу, где был нужный поворот, кое-как преодолел усыпанную щепой тропку, потом спрятал велик в кустах и, пригнувшись, словно коммандос, начал пробираться по другой тропе к берегу стоячего, заболоченного Дикого пруда – полупромышленного водоема со свинцово-черной поверхностью, над которой скорее могла бы появиться не бойкая форель, а рука мертвеца.

Прошлым летом, когда с наступлением каникул всех потянуло на подвиги, мы видели, как старший брат Харпера вознамерился переплыть эту вязкую лужу, но почти сразу, моргая воспаленными, слезящимися глазами, с воем выскочил из воды, весь лоснящийся, как выдра, от смолистой пленки, не подвластной никакому количеству мыла. Сейчас, в летних сумерках, на озере дежурила одинокая цапля: ссутулившись, будто карикатурный гангстер, она стояла в этой жиже на одной ноге. Облепленный мошкарой, я присел на корточки у воды, прислушался, не идет ли кто, а потом выпрямился и открыл рюкзак. Когда первый стакан плюхнулся в воду, цапля с трудом вытащила ногу из трясины и улетела. За первым стаканом отправился второй, потом третий. Я метил в одну точку, и воображение рисовало растущую пирамиду из бокалов, стаканов, фужеров и рюмок, которую медленно затягивает черная гниль, некогда схоронившая под собой останки мамонтов и саблезубых тигров. Потом я представил, как в далеком будущем этой находкой заинтересуются археологи (откуда здесь взялось такое множество однотипных предметов?), но среди их гипотез не найдется места дрожащему от страха подростку, который в одиночестве стоит на берегу с пачкой лотерейных скретч-карт в трусах.

Остались последние четыре пивных стакана. Такие стоило приберечь для подарка. Харпер собирал у себя компашку – мы планировали надраться до потери пульса.

Корица

По кольцевой, через торговый комплекс – и на северную окраину, где на взрыхленном участке, в окружении стройматериалов и техники, стоял дом Харпера. Я оставил велосипед на площадке перед домом, среди джипов, квадроциклов, досок и кирпичей, возле фургонов «форд-транзит» и небольшой «мазды», которую использовала для разъездов миссис Харпер.

– Ой, боюсь, боюсь, – Мартин встретил меня со стаканом пива, – король преступного мира. – Он притянул меня к себе и тут же отстранил на расстояние вытянутой руки. – Хвоста не привел? Держи… – (Мне в ладонь перекочевали свернутые в трубочку банкноты.) – Отслюнил тебе полсотни, исключительно по любви. – Он сжал мою голову, как мехи гармони, и чмокнул в макушку. – Бензином шмонит. Голову мыть надо. Заходи, наши уже в берлоге.

Вдоль коридора стояли фляги белил и мешки со штукатурной смесью, а в необъятной гостиной, по левую руку от нас, на одной стене висел, как шедевр старинной живописи, невообразимо плоский телевизор, а другую целиком занимал встроенный аквариум с тропическими рыбами. Неприветливая, но шикарная, как Мишель Пфайффер в «Лице со шрамом», миссис Харпер отдыхала посреди архипелага из модульной мебели с белой кожаной обивкой. В нашем регулярно обновляемом рейтинге самых сексуальных мамочек миссис Харпер всегда занимала первое место, чем вызывала неоднозначное чувство гордости у своего сына.

– Добрый вечер, миссис Харпер, – сказал я тоном воспитанного юноши.

– Сколько раз тебе повторять, Чарли: зови меня Элисон!

– Не зови ее Элисон, – вклинился Харпер. – Что о тебе подумают?

– Это вам, Элисон! – Я протянул ей набор из четырех пивных стаканов, избежавших утопления в болоте, и Харпер со стоном закатил глаза.

– Спасибо, Чарли, они дивные.

– Барахло завалящее, – фыркнул Харпер. – От кубиков льда взорвутся.

– Не может такого быть, – возразила Элисон.

– Это правда, – сказал я, – но набор уникальный. Не стоит держать эти стаканы у лица дольше, чем требуется.

Элисон рассмеялась, и я почувствовал себя опытным светским львом.

– Поставь их вот туда, в сторонку, солнышко, – сказала Элисон.

– Да, на помойку вынести всегда успеем, – подхватил Харпер, выпроваживая меня в коридор тычком под ребра. – Завязывай, извращенец.

– Но она хорошо ко мне относится.

– Она меня выродила, ты, геронтофил.

– Люблю тебя, Элисон! – пропел я шепотом из другого конца коридора, и мы перелезли через штабель из шлакоблоков на пути к недостроенному флигелю из шлакоблоков.

Мистер Харпер сооружал этот дом своими руками (ну или руками своих работников), то и дело изменяя и расширяя его план, будто переставлял кубики лего, и сейчас мы шли вдоль пластиковых занавесок через новый гараж на две машины по направлению к земному раю.

Идея Харперовой «берлоги» была позаимствована из американских фильмов и отвечала следующим требованиям: побольше места, низкие потолки, бильярдный стол, ударная установка, электрогитары, штанги, гребной тренажер, гигантский плоский телевизор, обалденная коллекция видеофильмов, игровая приставка, музыка на виниле и компакт-дисках, подшивка журнала «Максим» и холодильник – знаменитый самопополняемый холодильник с неограниченным запасом доширака и батончиков «Марс». В этот бункер не проникали ни свет, ни воздух. Вместо них через вентиляционную систему, как можно было подумать, закачивался тестостерон: вот и сейчас Ллойд, истерически хохоча, придавливал Фокса креслом-мешком, а по вытертому ковру, закрывавшему бетонный пол, каталась жестянка с остатками пива.

– Эй, чё раздухарились?!

Из всех, кого мы знали, Харпер оказался самым процветающим буржуазным элементом: отец его был «Оранжерейным королем», а сам он, соответственно, «Оранжерейным принцем», но тем не менее он с упорством завзятого пародиста сохранял простонародный говорок. В принципе, так говорили мы все, нагнетая или скрывая акцент кокни в зависимости от обстоятельств. В берлоге можно было ни на кого не оглядываться.

– Ой-ё! Хорош сосаться, поздоровайтесь. К нам пришло Никто.

Никто – еще одна кликуха. Можно было звать друг друга и по фамилиям, но мы предпочитали прозвища – сложную, хитроумную, закодированную систему, похлеще той, что процветала при дворе «короля-солнца». Харперу повезло: из-за его благородного происхождения, заносчивых манер и броской внешности он стал Принцем, а блестящие волнистые черные волосы, которые вечно лезли ему в глаза и отбрасывались назад резким мотанием головы, подсказали дополнительную кликуху: Хед-энд-шоулдерз или, как вариант, Тим – сокращенное от «Тимотей». Иногда он надевал ожерелье из пыльно-белых, розовых и оранжеватых кораллов и тогда звался Леденец или Бич-бой. Фоксу на роду было написано откликаться на Факс или, естественно, Фак, но как-то раз он признался, что тайком проник на поле для гольфа и погрузил пенис в лунку, «чтобы проверить ощущения», после чего стал носить прозвища Тайгер Вудс, Гульфик, Затычка. После пресловутого обеденного эпизода с дурным запахом изо рта Ллойд проходил у нас как Мусорный Бачок или, сокращенно, Мусор либо без затей – Помойка; его длинный нос подсказывал Шило или Раздвинь (от «раздвижной гаечный ключ»), а коротко стриженные курчавые волосы – Мелкий Бес, или просто Бес, или Перманент, но все эти ярлыки служили всего лишь отправными точками для нарастающих по спирали оскорблений, которыми мы могли обмениваться часами напролет.

– Завязывай, Раздвинь! – скомандовал Харпер.

– Он первый начал! – отозвался Ллойд. – Зырил на меня, как на любимую лунку…

– Откуда такая вонища? – прокричал Фокс из-под кресла-мешка.

– Кажись, Затычка решил свою затычку пристроить… – добавил Ллойд.

– Чей там голос из Помойки? Сегодня – вывоз Мусора?

– Гульфик застегни, Фокс. – Ллойд придавил его коленом.

– Завязывай! – повторил Принц.

– Волосня у тебя сегодня – блеск, – переключился на него Ллойд. – Кто тебя уложил, Принцик?

– Да Бес его знает… Уймись, Перманент!

– Отпусти его! – не выдержал я.

– Кто это вякнул? – сказал Ллойд. – Кажись, Никто. Померещилось.

– Вроде маракас брякнул, – подхватил Фокс. – Кто тут маракасами трясет?

– Никто, – подтвердил Принц.

Господин Никто, Оно, Человек-Невидимка – и это далеко не все. Как-то раз я упомянул, что меня назвали в честь одного из любимых отцовских джазменов, Чарльза Мингуса: с той самой минуты ко мне прилипло Чарли Мингус или просто Мингус, а там и Куннилингус. Другая линейка моих прозвищ включала Советника (потому что наш микрорайон, Библиотечный, был построен муниципальным советом), а далее – Зэк (из-за того, что я спал на двухъярусной койке); впрочем, эта кликуха приберегалась для более поздних этапов пикировки. Да и Советника еще надо было заслужить.

– Прибыл Советник, – возвестил Ллойд. – Он в восторге: впервые увидел дом, где есть верхний этаж.

– У меня в доме тоже есть верхний этаж, Ллойд.

– Верхняя койка не прокатывает как верхний этаж, – заявил Ллойд, что вызвало оглушительный взрыв хохота.

Ллойд не знал меры. В пору моего увлечения фотографией я сделал на гуляньях по случаю Ночи костров наш общий снимок с длинной экспозицией: у нас в руках зажженные бенгальские огни, Харпер нарисовал в воздухе сердечко, Фокс написал свою фамилию, а Ллойд успел вывести в ночном воздухе «fuck you». Так он мне и запомнился: как парень, который пишет бенгальским огнем «fuck you» и, когда лепит снежок, прячет внутрь камень.

Теперь мне волей-неволей пришлось ввязаться в потасовку: навалившись сверху, я постарался ввинтить локоть в плечо Ллойду, но тут на меня напрыгнул с бильярдного стола (для усиления эффекта) Принц, и все долго вонзали другу пальцы в подмышки, пока не задохнулись от стонов, хохота и воплей. Всем нам была знакома теория о том, что мальчики уступают в развитии девочкам, и мы громогласно ее опровергали, но сами являли собой наглядный пример номер один.

Начиналось всегда с лагера, который мы тянули через соломинку – «для насыщения кислородом», чтобы сильнее цеплял. Если под рукой имелось кое-что позабористей, в жестянку можно было добавить водку, джин или аспирин, который, как считалось, повышает градус и предотвращает похмелье. Несколькими годами раньше какой-то амбициозный технолог-пищевик успешно соединил алкогольный кайф с приторной сладостью безалкогольных напитков и подкрасил один образец синим, цвета полоскания для рта, другой – светофорно-красным, а третий – лягушачьим зеленым, но такие изыски мы припасали для особых случаев. Под вопросом оставалась наркота: Ллойд и Фокс только приветствовали, а у меня все мысли вертелись вокруг резинового молотка и цветной капусты. Бог знает, в чем тут дело: может, у Льюисов так мозги устроены? Принц, как и его отец, в отношении наркотиков был пуританином, считая, что их употребляют только хиппари и рохли. Пьянка, наоборот, признавалась занятием, достойным весельчаков и крепких парней: что в охотку, то и хорошо, лишь бы до госпитализации не доходило.

Но мы усиленно исследовали пределы воздействия алкоголя, и берлога Харпера порой напоминала серьезную химическую лабораторию. Мы нюхали и взбалтывали спиртное, смешивали, заглатывали, соревнуясь на скорость, чтобы забалдеть, как от наркоты, а когда это не давало эффекта, шарили по кухонным шкафам в поисках наркоты, маскирующейся под нечто иное. «Шаманская специя» – толченый мускатный орех в самокрутках, выкуренный в объеме пачки или в близких количествах, мог, как считалось, ввести в состояние транса. Или это говорилось про орегано или корицу? Про щепотку молотой кожуры незрелого банана? Мы, давясь, впихнули в себя гроздь таких плодов, твердых, безвкусно-восковых, разложили кожуру на батареях отопления, а через сутки собрали, измельчили и молча, сосредоточенно закурили, поставив «Матрицу» и погрузившись в сладковатый низкий туман. То ли бананы попались переспелые, то ли совсем уж недозрелые, но мы ничего не почувствовали; нынче я могу только удивляться, почему мы не покупали обыкновенную дурь. Вышло бы и проще, и дешевле, чем возиться с этими бананами и коричными палочками.

Но нет, мы тянули пиво через соломинку, сражались за игровой приставкой, хохотали и, как собаки в парке, норовили устроить драку, – наверное, нам было весело. А я порой невольно пытался вообразить такой мир, где дружба выражается не рыганием в лицо другому, а каким-нибудь иным способом. У меня не возникало сомнений в нашей общей привязанности, даже теплоте, а к Харперу, в силу сугубо личных причин, я относился с преданностью и благодарностью: в самые тяжелые времена он делал для меня все возможное, не выставляя этого напоказ.

Тем не менее над нами довлела тирания пикировки, которая усугублялась, так сказать, «групповой динамикой». С третьего класса второй ступени я считал Харпера своим лучшим другом, а двоих других воспринимал как бесплатное приложение, но каждому из тех двоих Харпер точно так же виделся лучшим другом, а двое других – бесплатным приложением, и эта борьба за фавор придавала остроту бритвенного лезвия каждой потасовке, особенно со стороны Ллойда: такое вот приятельство с предательством. Мыслимо ли было рассказать им о Фран? Дело усложнял шекспировский фон: мне пришлось бы или лгать, или ерничать – а это уже граничило с подлостью. Ну, допустим, я бы решился довериться Харперу, останься мы с ним с глазу на глаз, но мог ли я вообразить Фран в этом подвале вместе с моими друзьями? Вряд ли, особенно учитывая то, что Харпер сейчас стоял в дверях с бутылкой водки, картонной коробкой сока и странным приспособлением в виде колеса: это была подставка для специй фирмы «Шварц» – двадцать четыре стеклянные склянки, подвешенные за горлышки к деревянной вертушке с пазами. Харпер крутанул колесо:

– Джентльмены… время.

Время игры в «пряную рулетку», в «травника». Мы – каждый с чайной ложкой в руке – торжественно уселись в круг; первым подвеску вращал Фокс, который, зажмурясь, молился себе под нос; колесо мало-помалу замедляло ход, а когда остановилось, он взялся за ближайший к нему пузырек и прочел этикетку:

– Майоран!

Одна из итальянских приправ, приятная и легкая, для разгона в самый раз; мягкостью вкуса его превосходила разве что петрушка. Фокс зачерпнул ложкой слежавшиеся, пыльные хлопья, мы забарабанили ладонями по полу, стали подбадривать – и он отправил полную ложку в рот, морщась, сжевал и прополоснул рот водкой с соком.

– Как пицца, один в один. – Фокс пожал плечами.

Дальше была моя очередь; перед глазами проплыли тархун, базилик, кориандр, тимьян, укроп, шнитт-лук, а остановка произошла у этикетки…

– «Белый перец (горошком)»!

– Неееееет!

Но пути к отступлению не было: Харпер уже вытряхивал маленькие белые шарики, стараясь наполнить ложку с верхом. Хлопки по полу, подбадривание – и горошины перекочевали ко мне в рот, жгучие, но не лишенные приятности; я попробовал их на зуб, бросив: «А, фигня», но очень скоро первые три надкушенные перчинки стали выделять едкие миазмы, которые жгли мне ноздри и выжимали из глаз горячие вязкие слезы, из-за чего у меня временно пропало зрение, а челюсть свело так, что я еле-еле проглотил водку с соком и даже не почувствовал вкуса: рот утратил чувствительность, в ушах застучала кровь, музыка сделалась громче…

…и вот я уже хохочу и одновременно задыхаюсь, горло раздирают зернистые потоки жидкого огня, которые оседают в пищеводе. Ни глотать, ни дышать не могу, язык не ворочается, а Ллойд, тыча в меня пальцем, ржет громче всех, и я обещаю себе при первой же возможности разобраться с Ллойдом.

Новое вращение колеса; теперь очередь Принца. «Шнитт-лук, шнитт-лук, шнитт-лук, – заклинает он, – ну давай, шнитт-лук», и на меня, кажется, начинает действовать водка, потому что название «шнитт-лук» неожиданно вызывает истерический хохот; «шнитт-лук, шнитт-лук, шнитт-лук», но ему достается… мускатный орех – нежная, королевская специя, которую он вытряхивает на ладонь, подкидывает в воздух, как арахис, и ловит ртом, смачно разгрызает, сияя улыбкой, и вдруг с перекошенной физиономией высовывает язык, облепленный крошевом скорлупы, после чего глоток за глотком вливает в себя водку, всю до капли.

Теперь очередь Ллойда. «Давай, давай, давай…» – бормочет он, надеясь на петрушку и вымаливая себе мяту…

– Шафран! Йессс!

Мы вопим и улюлюкаем, потому как шафран – это ни то ни се. «Шафран – для гомиков», – заявляет Фокс, а Ллойд как ни в чем не бывало опускает на язык две-три красноватые нити и пожимает плечами.

Начинаем второй раунд и безостановочно пьем. Фоксу опять достается легкотня – кумин. «Под мышкой воняет», – фыркает он и заглатывает всю порцию. Мне достается мята, на вкус – как жирный воскресный обед, вытягивает изо рта всю влагу, я проглатываю очередной стакан водки с соком, где водки намного больше – спасибо Харперу, который, в свою очередь, получает кардамон, непонятную фигню, на вкус не отвратительную, вроде карри из индийского ресторана. Ему бы теперь и карри нипочем. Очередь Ллойда. Сам не могу даже смотреть, как вращается колесо, – голова кружится, до того налакался. Оно и видно; напряжение растет, хлопаем по полу («О-о-о-о-о-о-о-о»), потом истерика, мы все валимся навзничь, потому что выпадает…

– Корица. Корица, сука.

Корица – чудовище, убийца, сибирская язва в подставке для специй; Харпер осторожно насыпает полную ложку с горкой и торжественно вручает Ллойду, который сосредоточивается, как мастер восточных единоборств, прежде чем разбить кулаком бетонный блок. Внутренне собирается, делает вдох через нос и выдыхает серийным пыханьем. Берет ложку…

…отправляет в рот, переворачивает и вынимает, оставив на языке аккуратную кучку, таращит глаза, обхватывает голову, надувает губы. Секунды затягиваются, и на какой-то миг кажется – вот, сейчас, наверно, получится. Но тут у него изнутри взрывается рот, извергая гигантское облако красной пыли, и мы подыхаем со смеху, держимся за живот, катаемся по полу и указываем пальцами на кирпичную пыль, которая заполняет весь подвал, а Ллойд кашляет, задыхается и жестами просит воды, но мы хватаем все стаканы и бутылки, бросаемся врассыпную, а он, согнувшись пополам, корчится и брызжет слюной. У меня в руке бутылка воды; он хрипит:

– Дай сюда!

Я поднимаю бутылку над головой.

– Дай сюда!

Ллойд бросается на меня, хватает поперек живота и швыряет спиной на бильярдный стол, да так, что я позвоночником пересчитываю шары и веселья у меня убавляется, да к тому же я и сам закашлялся, но ржу не могу, хотя этот порошок залепляет лицо и разъедает глаза, но все равно ухитряюсь держать бутылку горлышком вверх, чтобы Ллойд не дотянулся, и он, с красной мордой, изрыгая, как мультяшный бык, красный дым из обеих ноздрей, быстрыми, короткими ударами бьет меня под ребра, а я пытаюсь закрыться от его кулаков.

– Ох! Ладно, держи! – И я протягиваю ему бутылку, как бы даю прополоснуть горло.

Но миг примирения упущен. Я разжимаю пальцы, роняю бутылку и свободной рукой толкаю Ллойда в лицо, но он продолжает мутузить меня кулаками, и при взгляде на него мне становится страшно: лицо у него – как у моего отца в приступе ярости, и тут мне под руку подворачивается бильярдный шар, тяжелый, гладкий и такой подходящий; каким-то чудом извернувшись на бильярдном столе, я упираюсь коленом Ллойду в грудь, напрягаюсь и отшвыриваю его к стене, а сам мгновенно сажусь, замахиваюсь, изогнув запястье, – и посылаю бильярдный шар ему в голову.

Так мы угорали не только в тот вечер. Казалось, остановить нас способен лишь тот миг, когда мы переступим черту.

В тот раз шар с силой ударился в лист гипрока, на мгновение завис в свежем дупле и спокойно выкатился на пол. По воздуху, как дым из револьвера, плыла молотая корица. Я с ухмылкой повернулся к трем своим лучшим друзьям; те молча сидели на корточках и закрывали головы руками, пока Ллойда не прорвало.

– …гнида, Льюис, шизоид…

– Я в тебя не целился!

– Нет, целился! Ты меня чуть не прикончил!

– Ого! – Фокс вытянулся у стены, проверяя пальцем глубину дупла. – Смотрите! Ну ты и зафигачил, Льюис!

– Спокуха, – вмешался Харпер. – Это всего лишь гипрок. Сам-то цел? – Он с искренним сочувствием положил руку мне на плечо, и вся моя душа потянулась к Принцу; я даже подумал, не сказать ли ему так – открытым текстом.

– Цел, цел. Накатило малость, вот и все.

– Твое счастье, что накатило, – бросил Ллойд. – Метатель из тебя – как из говна пуля.

– Ллойд…

– Если б не дрогнул, мазила, сука, я б тут мертвый лежал.

– Ллойд!

– Ремонт стенки, естественно, с меня, – сказал я.

– Забей.

– У тебя бабла не хватит, баран тупой.

– Ллойд, уймись.

– Ты дебил, Льюис!

– Пойду-ка я домой, – сказал Фокс.

– Ага, мне тоже пора, – подхватил я, как будто это происшествие не имело ко мне никакого отношения, но, спрыгнув со стола, почувствовал, что должен присесть, а еще лучше прилечь на диван и запрокинуть голову.

С дивана мне стало видно, что берлога как-то дергается и опасно кренится вбок, а стены размякли и гнутся. Зажмурившись, я перенесся в центрифугу для подготовки астронавтов, а открыв глаза, стал прощаться с Фоксом, но время тоже приобрело некие абстрактные свойства, потому что Фокс как сквозь землю провалился, и я опять сомкнул веки. До моего слуха доносились голоса, но в ушах так оглушительно стучала кровь, что слов было не разобрать, а когда я, повторно открыв глаза, попытался встать с дивана, подушки превратились в зыбучие пески и утянули меня за собой – кабы не Харпер, сгинул бы там навеки.

– Господи, Льюис, как же тебя развезло.

– Я домой.

– Давно пора.

Я поднял руку:

– Бывай, друг.

Но Ллойд на меня даже не посмотрел.

– Бывай, бывай.

В доме было тихо; Харпер тускло освещенным коридором вел меня к выходу.

– Эй… Эй! Пока мы вдвоем, хочу тебе рассказать…

– Тише ты!

– …хочу тебе рассказать, я тут с девушкой познакомился…

– Что-что? Слушай, давай не сейчас, а?

– Ладно. Я тебе звякну. Спокойной ночи, мистер и миссис Хар!.. – заорал я в темноту, но сшиб стремянку и немного протащил за собой – не мог высвободить ногу.

– Ш-ш-ш! Они спят! – прошипел Харпер.

– Хочу попрощаться с твоей мамулей…

– Ш-ш-ш!

И тут опять случилась телепортация: чудесным образом я переместился к дверям, и Харпер вновь положил руку мне на плечо, чтобы удержать на ногах.

– Сам доберешься, Чарли?

– Что? Что?! Ага.

– Ты точно доедешь?

Я заверил его, что ничего со мной не случится, – ну накатил малость, что такого?

– Малость… что?

– Малость накатил.

– Но ты сказал «накатило». «Малость накатило».

– Чего? Да нет, накатил самую малость.

– Ну ладно. Ладно. Рюкзак держи.

– Люблю тебя, друг. – Одиозное слово я нарочно скомкал, чтобы Харпер его услышал и в то же время не услышал, а после этого вдруг остался один.

Мой велик лежал на подъездной дорожке, но кто-то поднял седло, и мне было никак не закинуть ногу, я выругался и упал, еще раз выругался, а потом придумал расставить ноги на ширину плеч и поднять велик прямо под собой, встать на педали – и вперед. Мой дом был в десяти минутах езды; я мечтал завалиться спать, мечтал найти противоядие от той отравы, которая засела в венах, или сходить на переливание крови либо на сушку организма, чтобы потом закачать в него что-нибудь полезное, чистое. А если прямо сейчас поехать домой, если исхитриться вставить ключ в замочную скважину, то заснуть все равно не получится, потому что меня снова закружит та центрифуга, а если отец не спит или дремлет вполглаза на диване, вдруг мне придется с ним разговаривать? От этой мысли меня пробрал ужас, и я поклялся больше никогда, ни за что на свете так не поступать, прямо с утра начать с чистого листа, воспитывать в себе чистоту, правдивость, доброту и прочие незнакомые качества, чтобы с каждым днем становиться все лучше, лучше и лучше; по словам Алины, я найду способ «обитать в этом мире, присутствуя и существуя».

Но в данный момент, похоже, я был ни на что не способен, потому как дорога впереди приседала и раскачивалась, словно веревочный мостик. Ехать с закрытыми глазами было чуть проще, но не настолько, чтобы оправдать мои ожидания, и я старался фиксировать взгляд на желтых линиях, воображая, что это перила, но оказалось, что законам физики теперь верить нельзя, а крутить педали недостаточно для сохранения вертикального положения, так что у детской площадки пришлось сбросить скорость, мягко упасть на бок и выползти из-под велика, чтобы немного отдохнуть.

Трава холодила мне спину, по небу кругами ходили звезды, оставляя за собой световые следы, как от прыжка в гиперпространство; мне пришлось раскинуть руки и сделать попытку уцепиться пальцами за иссушенную землю, дабы не улететь в космическую пустоту. Закрыв глаза, я искал хоть что-нибудь, способное удержать меня на земном шаре, и нашел Фран Фишер: вот мы с ней прощаемся, и у нее в уголке рта вроде играет улыбка, когда я пытаюсь заговорить, но не могу, а она как будто реально меня понимает. В каком-то смысле, еще для меня туманном, она представляла собой решение проблемы, тоже, впрочем, туманной. Хотя перед глазами все было в тумане. Мне требовался отдых. Я перестал цепляться за землю, повернулся на бок и вырубился.

Среди ночи меня посетило странное ощущение, как будто со мной негромко разговаривает отец в наброшенном поверх пижамы пальто. Как будто за спиной у него, освещая фарами весь парк, стоит тачка с работающим двигателем и с распахнутой дверцей. Как будто он, притворяясь пожарным, поднимает меня на руки, с трудом переносит на заднее сиденье и везет домой под гремящую из стереоколонок песню Чета Бейкера. По дороге нам попались мои фото: на одном я блюю в унитаз, а на другом сижу в крошечной ванне, подтянув колени к подбородку и грея спину под теплым душем. Все это виделось мне как сон, однако наутро – знаю доподлинно – я проснулся весь в синяках, мучаясь от бегущего по венам яда, но, как ни странно, в собственной постели, на чистой простыне и в пижаме, которую не надевал с детских лет.

Папа

В течение первых одиннадцати лет моей жизни меня воспитывал отец, хотя в такой формулировке этот процесс предстает неоправданно планомерным и методичным.

В ту пору он был музыкантом-саксофонистом – по крайней мере, теоретически. С маминого одобрения и при яростном осуждении со стороны моих деда с бабушкой он бросил экономический факультет и стал три-четыре раза в неделю выступать с разными командами: иногда они играли джаз, иногда выходили в качестве кавер-группы, а в свободные от концертов дни отец «оттачивал свое мастерство». Наша семья из трех человек занимала съемную квартиру над мясной лавкой в портсмутских торговых рядах. У мамы была сменная работа в многопрофильной больнице, и от моего раннего детства у меня сохранились воспоминания о том, как бесконечными, бестолковыми часами я пытался выстроить на ковре пластмассовых солдатиков, а отец ставил пластинки и подыгрывал им то на саксофоне, то на маленьком синтезаторе, за которым еле помещался, как за партой первоклассника. Упражнения эти смахивали на возбужденное караоке: когда отцу не давались какие-нибудь проигрыши или гармонии, он поднимал иглу звукоснимателя, что случалось постоянно, прослушивал заново, кивал с саксофоном наперевес и делал новую попытку. Говорят, что младенцы, которым дают слушать Моцарта или Баха, опережают в развитии своих ровесников и приобретают ярко выраженные аналитические способности, но никто не задавался вопросом: какое воздействие оказывает прослушивание пяти-шести часов бибопа? Я определенно не стал юным философом или пофигистом, отнюдь, но по сей день помню некоторые альбомы – они засели в голове, как детские стишки. «Blue Train», «The Sidewinder», «Go!», «Straight, No Chaser» – это были саундтреки к нашему времяпрепровождению: мы неплохо ладили друг с другом в трех тесных комнатушках. Папа был домоседом. Отдавая дань родительскому долгу, он изредка водил меня на детскую площадку, безрадостную и безлюдную, как военный аэродром. Но лягушатник стоял без воды, горки были не приспособлены для катания, а качели вечно оккупировали хулиганистые мальчишки; очень скоро я начинал дергать отца за руку, и мы возвращались в квартиру, где сонно светился парафиновый обогреватель, а на экране включенного без звука телевизора мельтешили детские передачи под саундтрек Кэннонболла Эддерли или Декстера Гордона.

А иногда я просто наблюдал, как играет отец: рослый, но не красавец, чуть сутулый мужчина с изогнутой шеей и острым кадыком, который дергался, как баклан, глотающий рыбину, когда отец смеялся или музицировал. Молодой только в теории, он, казалось, существовал вне времени – скорее как продукт послевоенных лет, с их кофейнями и обязательным призывом на военную службу, нежели шестидесятых или семидесятых, на которые пришлось его взросление. Ему не исполнилось и тридцати, но лицо уже было помятым, как носовой платок, завалявшийся в кармане, а кожа сделалась неестественно эластичной: схвати такого за щеки, потяни в стороны – и лицо жутковато увеличится, как воротник плащеносной ящерицы; видимо, такую цену пришлось заплатить за постоянное музицирование на саксофоне. Но его спокойные карие глаза были прекрасны, и в приливе сентиментальности он нередко останавливал их взгляд на своих домочадцах; окружающие любили и ценили его за доброту, он не стеснялся заговаривать с незнакомыми и предлагать помощь старушкам, а я его просто обожал, как обожал и нашу жизнь в той квартире. Незадолго до маминого возвращения со смены он пересаживался ко мне на вытертый ковер, чтобы изобразить родительское рвение в пункте дислокации: начинал задавать вопросы серьезно-смущенным тоном, как социальный работник, или торопливо обучать меня азбуке, хотя интерес его угасал еще до буквы «м». Отцу нравилось именовать себя автодидактом, а частое повторение термина «автодидакт» было призвано служить верным признаком автодидакта, но мама не упускала случая ввернуть, что такого педагога-самоучку обучал, как видно, педагог-недоучка. Как бы то ни было, он твердо верил в познавательную ценность природного любопытства, и я изучал электричество, ковыряя в тостере вилкой, работу желудочно-кишечного тракта – глотая детальки конструктора лего, а закон Архимеда – самостоятельно наполняя ванну. Он был не из тех отцов, которые будут мастерить воздушного змея, но в противном случае я бы запускал этот аппарат под линией электропередачи. Время от времени он устраивал заученную клоунаду: демонстрировал отрубленные пальцы, доставал у меня из-за уха разные вещицы, откручивал и тут же ставил на место нос – я довольствовался малым, а он возвращался к своей музыке. В нем была не то чтобы беспечность… а какая-то несобранность, рассеянность.

В школе я узнал, что у других отцы – это просто свирепые фельдфебели, неприступные и страшные, которые врываются к сыновьям без стука, что ни день вытряхивают содержимое школьных ранцев и обыскивают комнаты, нервируют уже одним своим видом. Сколько я себя помню, папа всегда был рядом, и мы в основном занимались каждый своими мелкими делами, подкрепляясь чаем и соком, дешевым печеньем и приторными порошковыми десертами химического розового цвета, которые заливались кипятком из чайника; в общем, мое раннее детство было неорганизованным, неряшливым и почти блаженным.

Родители оформили свой брак в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом. Я, трехлетний, запечатлен на их свадебной фотографии в смешном вельветовом костюмчике-тройке; папа, неестественно прямой, стоит рядом, повязав по такому случаю галстук-селедку. Мама, в неуместно белом платье, повернулась боком и выставила напоказ огромный живот, где находится моя сестра, а сама грозит отцу кулаком в шутливом гневе. Во всяком случае, мы воспринимали это как шутку. Нынче мои знакомые, прежде чем заводить семью, стремятся вначале построить декорации: сделать карьеру, получить закладную на имущество, обставить дополнительные спальни. Моим родителям было слегка за двадцать, и они предпочитали импровизировать. Помню угарные вечеринки, когда к нам в квартиру набивались музыканты и медсестрички – тонизирующее с успокоительным. Помню, как мне разрешали давать прикуривать незнакомым гостям.

Затем появилась Билли (в честь Билли Холидей), и на некоторое время нас стало четверо, мы ходили по игрушкам и будили друга в любое время дня и ночи. Прежний уютный хаос сделался взрывоопасным, и, когда настало время, в школу я пошел, можно сказать, с облегчением. Почти; отец плакал у ворот, словно меня отправляли в эвакуацию. «Больше всего мне сейчас хочется… – приговаривал он, сжимая мою голову, как ценную награду, своими тонкими пальцами, – больше всего мне сейчас хочется оторвать тебе голову, если ты не возражаешь, чтобы носить ее при себе. Договорились?»

К этим воспоминаниям и вернулась моя мать, заявляя, что мы с папой очень близки, что мы прекрасно уживемся вдвоем, и, если честно, отсветы прежней близости вспыхнули в эту субботу. Возле моей кровати стоял поднос, а нем – теплый чай, холодная жестянка кока-колы и таблетки аспирина на бумажной салфетке. В открытое окно смотрел прямоугольник голубого неба, что предвещало погожий день, но я лишь ближе к вечеру нашел в себе силы спуститься по лестнице. Отец, согнувшись в три погибели, сидел в наушниках возле стереосистемы и по своей привычке едва не касался головой усилителя, пальцы бегали по воздуху там, где раньше был саксофон, а Орнетт Коулмен исполнял джазовую версию того дикого бардака, который бушевал у меня в голове.

– Можешь сделать чуть потише?

Он резко повернулся со снисходительной полуулыбкой:

– Классно оттянулся, а?

– Да, спасибо, папа.

– Не знаю, что и думать, Чарли: ты где-то зажигал всю ночь, а под утро заявился домой, насквозь пропахший корицей…

Тайна моего возвращения не обсуждалась ни тогда, ни после, за что я был благодарен. Мне требовалось улучить момент, чтобы позвонить Харперу. Буйство – это очень хорошо до тех пор, пока всем весело, но чтобы вот так, не помня себя… Надо будет извиниться. Сквозь туман ко мне вернулось зрелище дупла в стене, а с ним вернулась и внезапная волна удовольствия, накрывшая меня в тот миг, когда из моей руки вылетел бильярдный шар. Ллойду тоже надо позвонить – убедить его, а заодно и себя, что у меня даже в мыслях не было в него целиться. Но пока что меня хватило лишь на то, чтобы свернуться калачиком на диване и по возможности не шевелить головой. А еще говорят, что у молодежи не бывает похмелья. Соприкосновение с диванными подушками, даже с воздухом причиняло мне муки.

– Пойми: выпивать надо умеренно. Иначе и до членовредительства недалеко.

– Знаю!

Я принял решение больше никогда не пить… ну разве что вино, да и то интеллигентно, утонченно, как принято в том кругу, к которому принадлежит Фран; причем из соответствующих бокалов и чтобы никаких завинчивающихся пробок. Еще один укол совести: я ведь планировал посвятить этот день чтению «Ромео и Джульетты». Произвести впечатление на Фран нечего было и думать – лишь бы не выставить себя полным идиотом, но когда я представил, как открываю текст…

По счастью, небо затянули тучки, а это означало, что папа сейчас предложит:

– Может, фильмец поставим?

Кино нас не напрягало. С приятелями мы почти всегда выбирали что-нибудь про битвы в космосе, про джунгли, про будущее или же мешанину из этих ингредиентов. Но когда настроение было на нуле, как сегодня, меня тянуло, как я про себя выражался, на папины фильмы, долгие, помпезные, давно знакомые. Их репертуар не менялся со времен моего детства: британские ленты с Джули Кристи и Алеком Гиннессом, с Джоном Миллсом и Ричардом Бёртоном; спагетти-вестерны и нуар, «Спартак», «Викинги», «Третий человек». Тратиться на кассеты мы не могли, зато в библиотеке был хоть и небольшой, но довольно приличный выбор, и отец ходил туда как на работу.

– Я тут раздобыл «Однажды на Западе», «Там, где гнездятся орлы» и второго «Крестного отца».

Этого должно было хватить минимум на девять часов – как раз чтобы избавиться от последствий пьянки и плавно войти в ночь с кружкой чая на коленях. Отец, не выпуская из рук пульта, подсел ко мне на диван.

– Занимаем места, – сказал он, и дальше мы в дружеском молчании сонно отслеживали знакомые коллизии, перестрелки и взрывы, а похмелье мало-помалу развеивалось, и у нас с отцом получился хороший день.

Самсон

В понедельник погода испортилась, и под перестук летних дождевых струй я решил поваляться в постели. Первая репетиция «Ромео и Джульетты была назначена на девять тридцать, но без четверти девять еще лило как из ведра и за окном висела декабрьская темень. Наверное, это был мне знак. В шестнадцать лет я смотрел на погоду исключительно как на источник личных посланий, и стук дождя в оконное стекло, будто жест руки, положенной мне на грудь, говорил: ничего хорошего ждать не приходится. Только осрамишься. Забудь ее. Поваляйся в койке.

Накануне я попытался разобраться в этой пьесе, чтобы сдать экзамен Фран и получить от нее одобрение. В забетонированном прямоугольнике, считавшемся у нас двориком, я выпрямил спину, насколько позволял шезлонг, с умным видом достал из рюкзака свой экземпляр текста и начал с Пролога.

Две равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают нас событья…

Читать решил медленно, вникая в каждую строчку, и в первых двух никаких трудностей не возникло: смысл ясен, изложено простыми словами, которые выстраиваются в цепочку, но очень скоро появились вопросы.

…Ведут междоусобные бои…

Как-то не вяжется. Ну, «междо-» – это как бы «между», а «усобные»? И что за бои? Слово «бой» какое-то двусмысленное: то ли просто драка, то ли сражение. Драка кого с кем – одного уважаемого семейства с другим, стенка на стенку? Или у них в Вероне гражданская война? А кстати: слово «гражданский» тоже с подвохом. Либо полезный для общества, как, например, «гражданский поступок», но здесь-то какая польза? Либо штатский, но штатские в войне не участвуют. Ни первое, ни второе не подходит. Явно здесь непереводимая игра слов. Мне вспомнилась наша бывшая учительница английского и литературы мисс Райс, которая призывала нас не заниматься переложениями Шекспира и вообще поэзии на новый лад. «Перед вами – не иностранный язык, который нуждается в переводе, а наш родной – ваш родной язык». Ну хорошо, а если там непонятки – надо же что-то делать? Ну не прямо заниматься переложениями, но типа отгадывать загадки. Если вдуматься: эти семьи друг друга не переваривают.

Ну тогда еще куда ни шло.

Но это были только начальные строки, и я вспомнил, что у Шекспира еще где-то говорится: «завтра, завтра, завтра» – и от этого сперва приободрился, но тут же приуныл: каждая фраза требовала какого-нибудь объяснения, толкования, примечания, да хотя бы нормального порядка слов, без вывертов этих, как у Йоды. «Ты не парься, если у тебя от этого голова заболит, – говорила мне Фран. – Это нормально. Точно так же после тренировок мышцы болят». Может, я перенапрягся? Может, Шекспир – это как «волшебный глаз», некогда популярный прием: найди верное соотношение между напряжением и расслаблением хрусталика – и увидишь картинку. «Ой, я вижу!» – кричал кто-нибудь с первой парты, а я, так и сумев ничего разглядеть, сидел и молча тупил. Неужели такие терзания бывали даже у Фран? И у моих одноклассников?

…Но им судьба подстраивает козни…

Просто ни о чем, набор слов. Ни пришей ни пристегни. Я проверил количество страниц: сто двадцать четыре. Всей жизни не хватит, чтобы докопаться до смысла; тогда я, как и многие поколения исполнителей, решил сосредоточиться исключительно на своих репликах. Быть может, хоть в них отыщется нечто такое, что вызовет у Фран улыбку.

Cамсон. Грегорио, уговор: перед ними не срамиться.

Грегорио. Что ты! Наоборот. Кого ни встречу, сам осрамлю.

Cамсон. Зададим им баню!

Я швырнул распечатку на бетонный пол крытого дворика. Зададим им баню; при этих словах, надо думать, даже в Елизаветинскую эпоху гнилозубый раб обернулся бы к своим дружкам: «Что он такое мелет?» Хочет сказать «Да пошли они в баню!» – пусть бы так бы и говорил. Это я уже потом узнал, что задать можно не только домашку, – можно, например, задать перцу. Самсон просто шутит. Хорошо еще, тут написано «перед», а ведь в других местах мне попадалось «пред». Вот почему где-то буква «е» пропущена? С какой стати?

Закрыв глаза, я напомнил себе: вовсе не факт, что после читки мне дадут роль. «„Что ты! Наоборот“, – пробубнил я цитату. – Читка – это лишь средство достижения цели», поднял брошенный текст и продолжил. В некоторых фразах про женский пол я распознал «сальности», а от реплики «Готово, меч вынут» просто содрогнулся, представив, что здесь мне придется указать на свой пах. «Хорошо, что ты не рыба, а то был бы ты соленой трескою» – это тоже моя реплика. Которую надо будет проговаривать в присутствии Фран, Люси, Хелен и Колина Смарта.

Самсон. Я буду грызть ноготь по их адресу. Они будут опозорены, если смолчат.

Абрам. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

Самсон. Грызу ноготь, сэр.

Абрам. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

Какая-то зацикленность на ногтях. Ногтем большого пальца я зацепил передний зуб и, прищелкнув языком, выдернул палец изо рта по адресу Шекспира. Надо понимать, Самсон просто тормозил, но потом придумал что-нибудь похлеще. Я заглянул на несколько страниц вперед: слова, слова, слова – и снова почувствовал себя как на уроке, когда мозг просто скользит по поверхности, будто пущенный по толстому льду камешек.

В очередной раз я закрыл пьесу и смежил веки. Как-то в детстве мне приспичило разобрать старые наручные часы, привести их в порядок и сделать подарок отцу; зачарованный сложностью механизма, я вскоре приуныл, потом разозлился и в конце концов засунул в корпус все пружинки и винтики, замотал часы скотчем и потихоньку выбросил в сточное отверстие.

Утро понедельника, девять часов, на улице дождина.

Если идти, то сейчас или никогда, а если дождь – это знак, то можно ведь посмотреть с другой стороны: он ниспослан мне для испытания моей решимости – это божественные и сверхъестественные силы благословляют меня на подвиг, на дерзание! За стенкой в ванной комнате шевелился отец. Мне представилось, как мы с ним останемся наедине, чтобы смотреть утренние телепередачи и обсуждать дождливую погоду…

Я быстро оделся, набросил школьную куртку с капюшоном, помедлил с великом у дверей и, как пароход со стапеля, скользнул с крыльца под ливень. Еще не доехав до поворота, я уже был насквозь мокрый, как утопленник. От спрей-воска, стекавшего с аккуратно уложенных волос, щипало глаза, выходные джинсы натирали внутреннюю поверхность ляжек при каждом повороте педалей. На летнем асфальте дождь разводил свой серый химозный бульон, и каждая встречная машина обдавала меня этой маслянистой жижей, которая слепила глаза, отчего перед крутым подъемом к усадьбе я уже готов был развернуться к дому. И к черту дерзание. Но что-то подталкивало меня вперед, против дождевого потока, по мокрому гравию, в калитку, а там я швырнул велик на мокрый газон и побежал искать оранжерею, которая, как мне помнилось, представляла собой внушительных размеров пустую теплицу. Я отыскал ее на краю усадьбы, задрал голову, чтобы сквозь замутненное стекло разглядеть хоть какое-нибудь движение, потом нашел дверь и ворвался в помещение.

…равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают нас…

Они встречали меня, восседая на гнутых креслах, составленных большим кругом, причем все лица повернулись ко мне, а я растопырил руки, застыл, на терракотовых плитках, весь мокрый, в прилипшей к телу одежде, и не находил в себе сил переступить через натекшую с меня лужу.

– Добрался, несмотря ни на что! – провозгласил Айвор. – Ваши аплодисменты!

На фоне стука дождя раздались одиночные хлопки.

– Спешки нет, Чарли. Давайте перегруппируемся и начнем заново. А сейчас перерыв на пару минут, но прошу всех оставаться на местах.

Я пробрался через надолбы перевернутых зонтов к свободному креслу между Люси и очкариком по имени Джордж, расстегнул поставленный в ноги рюкзак, и у меня в руке осталась обложка от размокшего бумажного кома, еще недавно бывшего моим рабочим экземпляром пьесы. Кто-то из сидящих в кругу хохотнул.

– Вот, держи. – Алина передала по кругу свежий экземпляр.

Я бросил взгляд на Фран: ее мокрые черные волосы были безупречно зачесаны назад, как у исполнительницы на синтезаторе в рок-группе шестидесятых годов. Так бы и смотрел на нее, но теперь Хелен, тронув ее за локоть, протянула руку, словно требуя оплаты. Фран откинулась назад, сунула кончики пальцев в карман и вручила ей монету…

– Чарли, буквально пару слов, можно? – Рядом стояли на коленях Айвор с Алиной; Айвор положил ладонь на мое мокрое колено. – Слушай, у нас тут проблема, – вполголоса продолжил он.

– Ну.

– Помнишь девушку, которую мы наметили на роль Бенволио? Ее кандидатура отпадает.

– Ну.

– Так вот… – сказала Алина. – Мы тут подумали: не сможешь ли ты ее подменить – закрыть собой амбразуру?

– Ну?

– Хотя бы на период читки, – добавил Айвор, – а там посмотрим.

– Ну.

– Ты готов?

– Да. Нет. То есть я, вообще-то, не смогу…

– С текстом ты знаком, верно?

– Да-да, конечно да!

– Не старайся как-нибудь особенно себя проявить, – сказала Алина. – На самом деле мы ничего от тебя не ждем.

– То есть мы хотим сказать, Саймон…

– Чарли.

– …Чарли, что ждем от тебя очень многого, но не прямо сейчас. Сегодня номинаций на «Оскар» не будет, верно? Ты просто… заполни брешь.

– А за этого читать уже не надо? Как его…

– За Самсона – обязательно, только другим голосом или… О боже!

– Что?

– Встань, Чарли!

– А… зачем?

– Смотрите все, смотрите! – Айвор взял меня за руки, вытянул из кресла и отступил на шаг назад, как будто мы собирались вальсировать. – Видишь? От тебя валит пар!

И правда, от моих рук, по всей их длине, поднимался влажный туман, да и от всей одежды, согретой моим телом, тоже; все смеялись, что-то бубнили, хлопали в ладоши, а я так и стоял в облаке пара, словно вампир на свету.

– А знаете, что это такое, друзья? – прокричал Айвор. – Это боевая готовность!

Сценический страх

– Меня зовут Майлз, я играю Ромео!

– А меня – Полли, я буду Кормилицей!

– Я – Бернард, буду читать пролог и за князя.

– Всем привет, я Айвор, режиссер и исполнитель роли господина Капулетти.

– Я Алина, второй режиссер, хореограф, исполнительница роли леди Капулетти.

– Фран, Джульетта.

– Алекс, Меркуцио.

– Я Хелен, художник-постановщик, и еще буду играть Грегорио, пока не найдем актера.

– Всем доброе утро! Меня зовут Кит, исполню брата Лоренцо и нескольких других.

– Меня зовут Колин. Играю Петра и Аптекаря!

– Я Джордж, играю Париса.

– Здрасьте, я Чарли. Буду читать за Самсона и сегодня, в виде исключения, еще за Бенволио.

– Я Люси, сыграю Тибальта.

Теперь все взгляды устремились на вновь прибывших: темнокожую, прилизанную супружескую чету достаточно учтивых лазутчиков.

– Всем здравствуйте! Мы – Джон…

– …и Лесли.

– Мы – друзья Кита, – пояснил Джон, – из всемирно известной труппы «Лейксайд плейерс»!

– Нас пригласили на роли персонажей более зрелого возраста – господина и госпожи Монтекки.

– Я – леди Монтекки, – под общий хохот объявил Джон. – Шучу! Шучу! Это неправда!

– Замечательно! Грандиозно. О’кей, начнем сначала, и напоминаю – не устаю повторять: сегодня у нас просто читка и никакой актерской игры!

– Ага, ты всегда так говоришь, Айвор, – сказал Джордж. – Но берегись – сейчас все начнут выделываться.

– Бернард, как только вы будете готовы, начнем, да? – сказал Айвор.

Бернард прочистил горло, сдвинул очки на самый кончик носа, как будто собирался просмотреть список покупок, и мы начали.

– «Две равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают наc событья…»

Пролог, казавшийся мне медленным и тягучим, сейчас проносился мимо, и мои собственные строчки каменной стеной замаячили в отдалении, но все мысли были только об одном: что за перец этот Бенволио, кто такой? Быстро перелистнув несколько страниц, я увидел, что он вступает как раз там, где я закончил читать. Из-за Бенволио я и прервался. Его первый диалог – с Самсоном, которого поручили мне, и я решил: нужно хотя бы слегка изменить голос, чтобы не было путаницы… акцент, что ли, включить?.. заодно и свой актерский диапазон покажу…

Какой может быть диапазон? Я перевернул еще страницу и увидел имя Бенволио над большим сплошным куском текста, а почему, кстати, Хелен клянчила у Фран деньги, почему усмехалась? Почему все вдруг уставились на меня? Да потому, что дальше шла моя строчка.

– «Грегорио, уговор: перед ними не срамиться».

Роль Грегорио читала Хелен, и это немного ободряло: обмениваться репликами предстояло с тем, кто знал текст, может, и не хуже, но уж всяко не лучше.

– «Что ты! Наоборот. Кого ни встречу, сам осрамлю», – пробормотала она, и мы продирались дальше сквозь текст, пока не настал черед этого перца Бенволио.

Я придумал такую стратегию: слова произносить как можно проще, одно за другим, как по камням через ручей переходить, без всяких вариаций темпа или выразительности:

– «Оружье. Прочь. И. Мигом. По. Местам. Не. Знаете. Что. Делаете. Дурни».

Но кто-то на меня прикрикнул: Люси Тран, исполнительница роли некоего хлыща Тибальта, которая, кстати, тоже со мной не церемонилась, зашикивала каждую мою строчку, да еще тыкала шариковой ручкой мне в локоть.

– «Мне НЕНАВИСТЕН мир и слово „МИР“, как ненавистен ТЫ и все Монтекки! Постой же, ТРУС!»

Люси определенно решила пренебречь указанием Айвора насчет невыразительного чтения, но я продолжал дозировать слова, как будто бросал монеты в прорезь автомата.

– «Сударыня. За. Час. Пред. Тем. Как. Солнце. Окно. Востока. Золотом. Зажгло…»

А следующая сцена – уже с Ромео, тягомотный диалог, Майлз вздыхал, и глумился, и хохотал каким-то ненатуральным смехом: если попытаться изобразить письменно, то выйдет «ха-ха, хо-хо». Дождь уже не барабанил в стекло, поэтому отпала всякая необходимость так кричать, но Майлз не унимался и тянул верного Бенволио за собой в следующую сцену и еще дальше, и мне доставалось все больше и больше строчек, так что я уже начал думать: «Господи, уж не главная ли у меня роль? Куда мне столько текста! Нельзя ли урезать?!»

Добрая старушка Полли, хозяйка усадьбы, вступила следующей и, переключаясь с одного диалекта на другой, повела нас в поход по Британским островам, от Ист-Энда в Мидлендз, Ньюкасл и далее, а я понял, что Кормилица введена в эту пьесу просто шутки ради. Потом был еще один щекотливый эпизод: когда я расписывал смерть Тибальта и раздавал слова, как ребенок сдает карты, после чего, слава богу, Бенволио заткнулся, тогда я смог посмотреть и послушать, и вот наконец через несколько часов мы перешли к делу:

– «…но повесть о Ромео и Джульетте / Останется печальнейшей на свете».

Молчание, потом неловкое шевеленье. Страницы закрыты. Айвор хмурится и говорит:

– Ну, так: игры было слишком много. Ясно, что работы предстоит непочатый край. Мы… мы будем вытаскивать косточки из этого исполнения. Вниманию всех! Перерыв пятнадцать минут. Не более пятнадцати.

Вся труппа встала, чтобы размяться, и я в первый раз встретился взглядом с Фран: она улыбнулась, не разжимая губ: а ты молодчина! Я так оробел, что даже не решился к ней подойти, тем более что путь мне преграждал Ромео.

– Итак, Бенволио, какие впечатления?

– Здóрово. А ты вообще отлично читал.

Он отмахнулся от похвалы:

– Первая читка, я пока только вникаю, понимаешь? Потом-то еще лучше будет. Но послушай… – Он опустил увесистую ладонь мне на плечо. – У нас с тобой много общих сцен, да? То есть реально много.

– Да, я тоже заметил.

– Ну так вот, я хотел удостовериться: ты же не собираешь таким манером проговаривать свои реплики, верно?

Я вообще не собирался проговаривать свои реплики никаким манером. В промежутках между чеканкой слов я наблюдал за актерами: даже на мой дилетантский взгляд, было видно, что эта постановка обречена, вне зависимости от моего участия.

Во-первых, в труппу входили неактеры и антиактеры, то есть те, у кого вообще ничего за душой не было: я, Хелен, Бернард.

Далее, самая большая группа – актеры-имитаторы. С хорошо поставленными голосами, скользящими вверх-вниз, с неожиданными паузами и логическими ударениями; они сохраняли царственную осанку, как дети, изображающие королей и королев на игровой площадке. Это, собственно, тоже актерская игра – изображать королей и королев, но какая аудитория будет по доброй воле такое смотреть?

Что же до Фран Фишер, я, наверное, был не вполне объективен. Но тогда, в оранжерее, она показалась мне величайшей актрисой, чей блеск проявлялся в том, чего она не делала. Она не позировала и не напрягалась, не старалась до неузнаваемости изменить свой обычный голос. В отличие от Майлза, она не делала пауз где попало, чтобы потом ускоряться и наверстывать, неестественно изображая естественную речь, не мямлила и не проглатывала звуки. Почему-то те слова, на которые я подолгу таращился, таращился и таращился, не в состоянии докопаться до смысла, у нее вдруг становились красноречивыми, взволнованными и живыми. «Неситесь шибче, огненные кони, к вечерней цели. Если б Фаэтон был вам возницей…» – говорила она, и, хотя я так и не понял, откуда там кони, почему они горят огнем и кто такой Фаэтон, в голову почему-то лезло: да, я знаю, что ты имеешь в виду.

Талант никогда меня не привлекал, скорее наоборот – он склонял меня к досадливым насмешкам и вселял желание бежать подальше от тех, кому легко давались определенные навыки, но каждый раз, когда она заговаривала, стены зала подступали ко мне ближе. Героиня, которая в моем представлении была в лучшем случае иллюстрацией, девушкой на балконе, сейчас становилась то комичной и страстной, то умной и своенравной, то непокорной и – моя шестнадцатилетняя натура содрогалась от этого слова – чувственной. Как можно изобразить все эти качества, если в тебе нет на них ни намека? Сыграть их все, не обладая ни одним? Рядом с Джульеттой Ромео выглядел сущим болваном и нытиком. Что она в нем нашла?

Сейчас вокруг нее сгрудилась целая компания, к явному неудовольствию Майлза.

– Она неплохо справится, если, конечно, над собой поработает, – заявил он и отошел; а я окончательно стушевался и, даже не отважившись с ней заговорить, решил выйти на воздух.

– Эй, Чарли, – окликнула она, когда я проходил мимо, – ты просто молодец!

Я содрогнулся и заспешил дальше. Из-за облаков появилось солнце, такое же серьезное и внушительное, как дождь, который оно сменило; у самого выхода стояли Айвор с Алиной, склонив друг к другу головы: они искали решение проблемы и проблемой этой был я.

– Привет, Чарли, – сказала Алина; сегодня она бескомпромиссно стянула волосы сзади, да так, что брови остервенело вздернулись. – Ну, каково твое впечатление? От новой роли?

– Мм… я как бы… не уверен…

– Да, было заметно, что ты нащупываешь собственный путь! – сказал Айвор.

– И что понимаешь примерно одно слово из девяти, – добавила Алина.

– Алина! – одернул Айвор.

– Не согласишься ли ты попробовать себя в качестве ассистента режиссера?

Меня собирались отстранить от лицедейства, и я испытал желанное облегчение.

– Если у вас есть кому передать эту роль…

– Нет-нет, мы всего лишь хотим, чтобы ты попробовал себя на новом поприще, – уточнил Айвор.

– А кроме того, в данный момент у нас на примете никого нет, – призналась Алина.

– Но причина не в этом!

– Ну…

– Тебе нужно хотя бы неделю поработать над ролью.

– Хорошо, – сказал я, чтобы поскорей отделаться.

– А можно спросить: ты хоть раз в жизни был в театре?

Я засмеялся:

– А как вам кажется?

– Скажи, Чарли, – начала Алина, – что в таком случае тебя здесь привлекает?

– Хм… Тут можно самые разные знакомства завести, правда же? – Я оглядывался, пытаясь найти для себя алиби.

В отдалении на скамье сидел Алекс – Меркуцио, который, сдвинув на затылок шляпу, скручивал сигарету. «Самые разные знакомства». Я поднял руку в знак приветствия.

– У тебя все отлично получится, – сказал Айвор. – Со временем.

– А если нет – милости просим в помощники режиссера, – напомнила Алина.

И снова я поднял руку. В школе мне внушили, что парню западло нахваливать внешность другого парня и даже держать такое в мыслях, но Алекс был настоящим красавцем: весь такой изящный, томный, прямо как танцовщик. В своей роли, как и в жизни, он сохранял насмешливый вид, который подчеркивала полукруглая складочка в одном уголке рта, и сейчас мне почудилось, что его насмешка направлена на меня. Но нет, ребром ладони он смахнул со скамейки дождевую воду.

– Давай. Посиди.

Рядом с Алексом у меня всегда возникало такое ощущение, будто я обязан попросить автограф.

Алекс Асанте… талантище, один из двоих. Мы это почувствовали при первом же знакомстве, стоило ему только открыть рот. Когда-то наш учитель французского пообещал, что мы, если будем стараться, вскоре сможем войти, так сказать, в транс, тогда все барьеры рухнут и мы начнем говорить, думать и даже видеть сны на красивейшем иностранном языке. Идея была, конечно, заманчива, но мне так и не довелось приблизиться к этому состоянию (с экзамена я вообще свалил через полчаса); а вот у Алекса в речи, как и у Фран, звучала та самая непринужденность. Я понятия не имел, кто такая королева Маб и почему она не появляется на сцене, но знал, к чему клонит Алекс, и чувствовал, что должен соответствовать.

– Классно у тебя получается.

Он пренебрежительно отмахнулся:

– Смотря с кем сравнивать.

– Нет, правда, я серьезно.

Алекс вздернул плечи, потом опустил.

– Мой стандартный образ: веселый чужак, – сказал он. – А вот ты в самом деле сыграл отлично.

– Ну, я-то говно полное.

Он рассмеялся:

– Лучше считай, что ты пока… сырая глина.

– Наверно, меня вообще турнут.

– Ты. Был. Столь. Крут. – С каждым словом он хлопал меня по колену. – И кстати, турнуть тебя нельзя, Совет по делам искусств не позволит. Главное – набраться опыта! Дабы посредством Шекспира влиять на судьбы юношества. Пока приходишь на репетиции, ты в коллективе. Пока у тебя есть интерес.

– Что-что, а интерес у него есть, правда, Чарли? – Это подгребла Хелен. – Еще какой интерес – мы с Фран даже заключили пари. – Большим и указательным пальцем она сжимала монету в один фунт. – Фран сказала, что ты не вернешься, а я сказала, что прибежишь как миленький, мы поспорили на соверен, и я выиграла. – Она взъерошила мне волосы. – Так держать!

– О чем речь? – не понял Алекс.

– Чарли влюбился.

В нашу сторону направлялась Фран.

– Хелен, завязывай! – взмолился я.

– Он влюбился в театр, или я не права, Чарли? Потому он сюда и ходит. Ой, Фран, и ты здесь! А я как раз говорю, что Чарли обожает театр.

– Неужели? – удивилась Фран.

– С недавних пор. – Я пожал плечами. – В основном как зритель.

Хелен усмехнулась:

– Ты не поверишь, как часто в школе Чарли с приятелями, скажем, поджигает чью-нибудь тетрадь с домашкой и кто-нибудь из их компании непременно говорит: слушайте, это же сцена из «Гедды Габлер», один в один.

– Хелен…

– И нам приходится уговаривать: Чарли, хотя бы на минуту забудь о драматургии. Но куда там – Пинтер то, Стоппард это, и Чехов, Чехов, Чехов…

– Кроме шуток? – усомнился Алекс, насмешливо склонив голову набок. – И какая же твоя любимая пьеса?

Прошло немного времени.

– Трудно выделить какую-нибудь одну.

– Может, «Вишневый сад»? – предположила Хелен.

– «Сад» – это круто.

– Ха! «Сад»! – гавкнула Хелен. – Да-да, так они и выражаются, Чарли с дружками: «Сад». Кто, мол, хочет в субботу поехать со мной в Лондон? Я достал билеты на детский утренник, будут давать «Сад»…

– Пора, наверное, перекусить, – сказал я и поспешил унести ноги.

У истоков

Тогда мы впервые тусовались вчетвером – Алекс, Хелен, Фран и я; как ни странно, мне мало что запомнилось, хотя впоследствии мы сдружились. Помню, вместо того чтобы наворачивать запеканку из нута, мы играли в бадминтон без правил: не поделившись на команды, как бог на душу положит, без сетки, подбрасывали воланчик и ударяли по нему ракетками с лопнувшими струнами, а точнее – ободами от найденных на лужайке ракеток. И еще помню, как сам себе удивился, когда пошел играть, вместо того чтобы привычно наблюдать со стороны. Именно с такого удивительного чувства единения и начинается дружба, хотя нельзя сказать, что я держался легко и непринужденно. Уж если я облажался с шекспировскими репликами, нужно было отличиться хотя бы в бадминтоне.

– Расслабься, Чарли, – сказала Фран, когда я, чертыхаясь, рассекал воздух пустым ободом ракетки.

Перед ужином мы вернулись в наш составленный из гнутых кресел кружок, чтобы заняться текстом. У нас всегда говорилось «текст», а не «пьеса».

– Для начала запомните, – сказал Айвор, – хотя текст и озаглавлен «Ромео и Джульетта», на самом деле он – о каждом из нас. Для Ромео, конечно, это рассказ о Ромео; Джульетта считает, что каждое слово написано о ней; но и Парис убежден, что это его история! Всех нас одолевали страсти, со всеми происходили удивительные события, мучила тайная влюбленность, терзала скрытая ненависть. Потому Кормилица считает, что здесь рассказана история о ней, Слуга считает, что о нем, а Бенволио?

Айвор выжидательно посмотрел на меня.

– Что… о Бенволио?

– Да! Именно так! Потому что здесь нет второстепенных персонажей – равно как и в жизни!

Рядом скептически вздохнул Майлз. Подобные коллективистские разговоры социалистического толка грели душу, но никто не сомневался, что на самом-то деле пьеса написана о Ромео. Ну кто готов по доброй воле убить летний вечер на просмотр спектакля «Бенволио и аптекарь»? Я – вряд ли, притом что сам играл Бенволио. Как персонаж он напрочь лишен ярких черт. Ни удачных шуток, ни семьи, никакой любовной линии – впечатление такое, что у собеседников он вызывает скуку, а то и досаду. Все его реплики направлены на чужие действия: сам он, по сути, не приносит никаких вестей, а только уговаривает других прекратить драку или повторяет сведения, уже известные зрителям. Вроде он лучший друг Ромео, но сам Ромео – это ясно как день – предпочитает Меркуцио, а когда в середине пьесы Бенволио резко умолкает, трудно поверить, что кого-нибудь это огорчит. У Самсона хотя бы есть своя фишка: он грызет ноготь. А Бенволио – просто подпевала, конформист, наблюдатель; другие персонажи с ним откровенны, но его собственные откровения никого не интересуют. Вообще говоря, поразительно, что люди, которые меня, по сути, не знали, обеспечили мне такое точное попадание в роль.

В комнатной духоте день тянулся медленно; без четверти три здесь по-прежнему царило все то же оцепенение. В этот час жители Вероны предаются сиесте – мы же упорно сопротивлялись сну, и я, начиная клевать носом, сразу распрямлял спину и всеми силами пытался вспомнить какую-нибудь остроумную, колкую сентенцию, чтобы произвести впечатление на Фран и блеснуть несуществующей глубиной мысли. Ну не получалось у меня, хоть дерись, рассуждать о литературных персонажах как о живых людях и отождествлять с ними нас самих.

– Что касается меня, – гнула свое Люси, – вся моя жизнь – борьба.

Для меня эти слова никак не вязались с тихоней Люси, которая сидела впереди меня на уроках биологии; между тем воздух под стеклянной крышей накалялся, наш разговор уже ходил по кругу, и, возможно, закрой я на мгновенье глаза…

В очередной раз мне удалось стряхнуть сон. Я с самого начала решил, что не буду смотреть на Фран, пока она не надумает высказаться; но больше всех говорили как раз те, кому нечего сказать, а потому Фран только слушала, подтянув колено к подбородку.

Наконец разговор зашел о предрассудках и разногласиях; тогда Айвор напустил на себя сдержанный, проникновенный вид и подался вперед, сцепив руки, как молодой святоша.

– Итак… что же нас разделяет? В социальном плане. Не в этой пьесе, а вообще в реальной жизни, в настоящее время. Какие обиды и суеверия нас разобщают – не только влюбленных, но и друзей? И помните: неверного ответа на этот вопрос быть не может.

«Неверного ответа быть не может»: этой избитой фразой щеголяют многие, не вдумываясь в ее смысл. Дать неправильный ответ на поставленный вопрос было проще простого, это понимали все, кроме разве что Майлза, который перенял озабоченность Айвора и, сидя в кресле, тоже подался немного вперед.

– Ну, расизм, например, – сказал Майлз и для тех, кто не понял, добавил: – Когда о людях судят по цвету кожи.

– Ха! – засмеялся Алекс. – Думаю, в плане распределения ролей это уже неактуально, – заявил он с умным видом. – Посмотри вокруг.

– Для нашей постановки это как раз актуально – ведь есть ты, есть Люси…

– То есть все белые противостоят двоим небелым, – сказала Люси.

– Белые противостоят всем другим расам, – уточнил Алекс.

– Причем белые – это данность… – отметила Люси.

– Я всего лишь хотел сказать, что эта тема будет лежать на поверхности.

– …если некоторые из вас не накрасятся ваксой, – сказал Алекс.

– Никому в голову не придет краситься ваксой!

– Да знаю я, знаю! – отмахнулся Майлз. – Но в какой-нибудь другой постановке, с другими актерами.

– В городе, где проживает более одного азиата.

– Ну ладно, хватит! – взмолился Майлз, выставляя перед собой руки. – Господи, я же поверил, что неправильных ответов быть не может!

– Хорошо, продолжаем: что еще разъединяет людей? И помните: мы рассуждаем в общем смысле, а не только применительно к нашей пьесе.

– Тогда можно ответить попросту: возраст, – сказала Полли. – Я считаю, между поколениями лежит жуткая пропасть, как в пьесе, так и в жизни.

– Вот-вот-вот, – сказал Айвор, и пожилые члены труппы убежденно закивали, а молодежь хотела продолжения.

– Классовые различия, – вступил Джордж, притворно зажимая рот ладонью.

– В жизни – возможно, – сказала Алина, – но Шекспир подчеркивает, что два семейства равны «знатностью и славой».

– Ну, разделяет людей также смежная область – культура, – вставил Джордж. – Музыкальные и прочие вкусы. Этнические диаспоры.

– Blur против Oasis.

– Север и юг.

– Нет! – содрогнулась Алина. – Хватит нам региональных диалектов, умоляю.

– Восточный Сассекс и Западный Сассекс.

– Кроме того, оба семейства происходят из Вероны, так что…

– Футбол! – поддержал тему Кит, наш францисканский монах, брат Лоренцо. – «Манчестер Юнайтед» / «Манчестер Сити», «Арсенал» / «Тотнем» и так далее.

– «„Спурсы“, вперед!» – речитативом выкрикнул Колин Смарт.

– Ой, вот только не надо, – попросила Люси.

– Уровень образования, – предположила Хелен. – Например, в детстве мальчишки из Мертон-Грейндж всегда измывались над учениками Четсборна.

– Далеко не всегда, – возразила Фран.

– И измывались-измывались, – усмехнулась Хелен. – Всегда.

– Я бы попросила! – Фран пнула ногой стул, на котором сидела Хелен.

– Мертон-Грейндж, Мертон-Грейндж! – проскандировал Колин Смарт.

– Пора бы уже повзрослеть! – возмутилась Люси.

– Нет, пускай, это даже хорошо, – сказал Айвор. – Мы сможем использовать эту агрессию, мы сможем использовать эти чувства.

– Но не в том ли заключается проблема… – раздался голос, в котором, как ни странно, я узнал свой собственный. – Простите… не в том ли заключается проблема, что причины-то как таковой нет? По крайней мере, в пьесе она не обозначена. Все, что вызывает вражду в реальной жизни, даже не поддающееся здравому смыслу, может быть поименовано. А в пьесе причина вражды ведь не в том, что одна сторона, в отличие от другой, – это сливки общества, или чернокожие, или белые, или кто угодно; причина в том, что для всех действующих лиц вражда – это привычное состояние. Драться, оскорблять, крушить. Особенно среди парней. Так поступают злобные недоумки.

Айвор обдумал мои слова и покивал, а я снова стал смотреть в пол. Дискуссия продолжилась, и в итоге поступило предложение, чтобы Монтекки, допустим, выходили на сцену в красных футболках, а Капулетти, скажем, в синих, и этого, скорее всего, будет достаточно, чтобы обозначить проблему.

Увлечения и интересы: общение

– А, ты тут, – сказала она.

– Привет.

– Я с тобой, ладно?

– Ладно.

– Если ты, конечно, не будешь нестись как угорелый.

– Нет, давай пройдемся. Я с удовольствием.

И это стало у нас традицией, как путь до школы вдвоем, когда поначалу все натянуто и чинно, а потом входит в привычку. Вдоль подъездной дороги, за сторожкой – налево, под горку, по длинной и узкой тенистой тропе, непременно чуть поодаль от всей толпы, неспешно приближаясь к подножью холма.

Земля уже высохла, но воздух под сенью деревьев хранил свежесть дождя, запахи побитых листьев и теплого, влажного дерна. Начали мы с биографических сведений – можно сказать, с анкетных данных. Мне довелось прочесть в каком-то мужском журнале, что есть тонкий способ понравиться девушке: нужно подталкивать ее к рассказам о себе. «Задавай вопросы, – говорилось в статье, – пусть она думает, что тебе интересно»; воспользовавшись этим советом, я вскоре выяснил, что родителей ее зовут Грэм и Клер и отношения у них в семье хорошие – насколько вообще могут быть хорошими отношения с предками. «Нет, я, конечно, не зову их по именам, ничего такого, мы же вменяемые люди». Мне стало известно, что Грэм Фишер, мужчина серьезный и деловой, занимает какую-то административную должность в железнодорожном ведомстве и часто работает сверхурочно, «чтоб поезда ходили точно». Это его собственная шутка, причем единственная. «Он настоящий отец, если ты меня понимаешь». Клер служила библиотекаршей в соседнем городке; ценительница искусства и литературы, она приходилась лучшей подругой своей дочери, «что, как я понимаю, звучит дико. Наверное, мне не хватает друзей. Ровесников, которые непричастны к моему появлению на свет. Кстати, мама – она у меня с юмором; я могу рассказать ей все, что угодно. Ну, это чисто теоретически: на самом деле я ей выкладываю далеко не все. В общем, не жалуюсь. Пока. Но наверное, скоро начну. Всему свое время». У меня всегда вызывали безотчетное подозрение люди с идеальными зубами и самоуверенной улыбкой, равно как и те, кто близок со своими родителями: мне казалось, они непременно повязаны какой-то тайной. Вплоть до каннибализма. А Фран, похоже, была дружна даже со своим старшим братом, очень одаренным, который учился на математическом в Шеффилде. «У нас в семье он самый умный. О нем в шутку так и говорят: „наш Умный“. Надеюсь, ты понимаешь, как мне приятно это слышать».

Изредка она оставляла пробел и для меня, чтобы я мог заполнить свою часть анкеты, но мне удавалось выложить очередной козырь – заранее подготовленный вопрос, который уже вертелся у меня на языке, пока она отвечала на предыдущий. Такая стратегия придавала нашим разговорам нетерпеливый характер допроса, как будто я надеялся вытянуть случайное признание в серии грабежей, и требовала от меня определенных усилий, из-за чего я не всегда слушал с должным вниманием.

– Расскажи-ка, Чарли, как…

– Значит, ты решила стать актрисой, да?

Не исключено, что она разгадала мою хитрость.

– Я? Господи, конечно нет. Вернее, пока не знаю. Ну то есть мне нравится выходить на сцену, потому я здесь и осталась. Как, между прочим, и ты…

– Понятно.

– С той лишь разницей, что мне по душе эта тусовка, репетиции, тексты. Даже эта приторная сентиментальщина. Ведь мы ставим спектакль, прямо тут, в сарае! Срок – три недели, а начинать приходится с нуля! Мне все это близко, но само лицедейство… нельзя сказать, что мне оно ненавистно, что я зажата, но… в нем видится какое-то… самолюбование, понимаешь? Прихоть, что ли, тщеславие, как будто я требую: «Смотрите на меня! Смотрите на меня!»

– Но у тебя все прекрасно получается.

– Вовсе нет.

– Уж поверь. То есть ты доносишь каждое слово, и даже я, толстокожий, все понимаю.

– Ты меня захваливаешь. Ну ладно, расскажи, как тебе видится…

– А чем в таком случае ты хотела бы заниматься?

– Во взрослой жизни?

– Во взрослой жизни.

– Ну, ты прямо как инспектор по трудоустройству.

– Такой же зануда?

– Нет, не в том смысле… мне, например, нравится французский, но это же, насколько я понимаю, не профессия. А как было бы хорошо: знай покуривай, крути романы – и еще зарплату получай. Это, конечно, стереотипное представление. Одно время хотела поступать на юридический: восседаешь на рабочем месте в парике, произносишь речи, но в этом тоже есть элемент актерства, что меня совершенно не привлекает, поскольку… ладно, не важно. – Она махнула рукой. – До этого еще далеко. А потом вдруг окажется очень близко, правда? Сейчас нам твердят «делайте свой выбор», а на поверку это значит «отсекайте лишние возможности». Делая выбор, ты каждый раз слышишь, как впереди захлопывается очередная дверь… И тебе уже говорят: ты можешь выбрать любую профессию… ой нет: любую, кроме следующих…

Мне никто еще не говорил, что я могу выбрать профессию по своему вкусу. Программирование, художественное оформление, графический дизайн – этим, в принципе, исчерпывались мои шансы, и я представлял себя с закатанными рукавами перед чертежной доской в проектном бюро, где не повернуться от чертежных досок; что должно появиться на листе ватмана, мне было неведомо, однако хотелось верить, что меня ждет художественно-техническое творчество: цанговый карандаш, тушевка, то-се. Но в июне с этой мыслью пришлось распрощаться. Теперь при попытке заглянуть дальше сентября меня снова охватывал страх от перспективы плыть по течению или до скончания века сидеть на диване рядом с отцом, поставив на колени пасту «Мадрас», включив лэптоп и просматривая списки вакансий. Что же до реализации моих талантов, я был волен упражняться в штриховке, играть в «Дум» или доводить до совершенства свой загар. Касаться этой темы не стоило.

– Так почему бы тебе не пойти в актрисы, если у тебя так здорово получается?

– Спасибо, конечно. – Пожав плечами, она убрала за ухо прядь волос. – Вся штука в том, что я только здесь – Джульетта, а на других сценах мне светит играть в лучшем случае девок и молочниц. Когда-то у нас был учитель английского, который всячески меня поддерживал, вообрази: реальный наставник, мистер Чипс или как-то так. Мы с ним готовились к школьным конкурсам, репетировали стихи, шекспировские монологи, и он сказал буквально следующее: что у меня милое, прелестное личико, но из-за детской пухлости за ним ничего не разглядеть.

– Но ты совсем не толстая.

– Как видно, для профессиональной актрисы я слишком толстая.

– Это неправда.

– А ты много знаешь толстых актрис?

– Нет, но ты такая…

За долю секунды прошерстив свой словарь, я забраковал определение «прекрасная» как слишком сильное, «симпатичная» – как слишком банальное, «суперская» – как слишком развязное. «Хорошенькая»? Чересчур манерно. «Привлекательная»? Чересчур откровенно.

– Чудесная, – выдавил я – и усомнился в правильности такого выбора, когда это слово еще не слетело с языка. Оно у меня прозвучало как «чудестная», с буквой «т».

– Ну-ну, – сказала она. – Что ж, тогда ладно.

А может, грамотнее было употребить краткую форму: «чудесна»? Трехсложную?

– Итак, расскажи: как ты видишь свое будущее?

Момент был упущен. Я отвлекся и прошляпил возможность задать вопрос.

– Планируешь связать свою жизнь со сценой или… – она не договорила: на нее накатил приступ смеха.

– Ужалила, – сказал я.

– Знаю. Прости.

– Мне казалось, я неплохо себя проявил.

– Конечно, очень даже неплохо! Извини, пожалуйста.

– И потом, сегодня для меня была только первая читка.

– В самом деле? Тогда это просто блеск.

– Ну, блеск не блеск, но я старался уйти от штампов.

– Это твой самостоятельный выбор.

– Вот именно: я хочу, чтобы мой персонаж делал паузы между словами. Как будто он перенес тяжелую травму.

– Головы.

– Да, такая у него… как это называется?

– Предыстория?

– Предыстория. Его… ну, не знаю… ударила копытом лошадь Тибальта.

– Смелая, новаторская трактовка.

– Надеюсь. – (Не пряча улыбок, мы шли дальше.) – После читки ко мне подошел Майлз и говорит: «Ты ведь не собираешься произносить свои реплики в такой манере?»

Она рассмеялась:

– Я это поняла. Когда ты читал, я за ним наблюдала – он реально бесился. Как будто хотел сказать: «Я не обязан работать с таким партнером!»

– Да он просто обзавидовался.

– Столкнувшись со свежим дарованием.

– Столкнувшись со свежим, самобытным дарованием.

– Ага, такое отторжение бывает у тех актеров, которые впервые видят Марлона Брандо.

– Точно. Ничего плохого, просто кое-что новое, а это не всякий может пережить.

– Ты еще неопытен.

– Вот именно. Слишком неопытен.

– Это опасно.

– Слишком опасно.

Шедшая впереди толпа остановилась: все дожидались нас.

– Так вот, – сказал я, – из-за моей неопытности…

– Продолжай.

– А можно не продолжать?

Она ощутимо ткнула меня в плечо:

– Нельзя! Начал – договаривай.

– …все это теряет смысл!

– С чего ты взял?

– Ничего у меня не получается!

– Ты научишься, с каждым разом будет получаться все лучше, сегодня была только первая читка.

– Не в том дело. Просто я сам не понимаю, что говорю. Если честно, пьесы – это не мое.

Она засмеялась:

– Ой уж прямо! Тогда почему ты вернулся?

– А то ты не знаешь! Сама же меня завлекла!

Некоторое время мы шли в молчании, глядя прямо перед собой. Потом она толкнула меня локтем, а когда я повернулся, спрятала глаза, но не настолько быстро, чтобы от меня укрылась ее улыбка.

– Не завлекла, а поманила.

– Без разницы.

– Причем ничего не обещала.

– Обещала.

– Я только сказала, что подумаю. И действительно подумаю – на этой неделе, во время репетиций. – (Запрокинув голову, я издал стон.) – Ладно, давай тогда так: в обеденный перерыв мы будем вдвоем уходить в какое-нибудь тихое место и в течение часа проговаривать пьесу строчку за строчкой.

– Ты собираешься меня учить? – спросил я.

– Угу. Нам обоим будет страшно неловко.

Я вновь застонал. Мне вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь опять компостировал мне мозги, а тем более ровесница, особенно та, на которую я запал, но…

– Доверься мне, я отличная училка. Строгая, но справедливая. Не сомневайся. Скучно не будет. И потом, кто еще сможет сыграть эту роль так, как ты?

– Пожалуй, тут ты права.

– Ты нам нужен. Это показывает, что мы доведены до крайности.

Мы уже очутились в конце переулка. На автобусной остановке, глазея на нас, топталась вся труппа.

– Прости, у меня такое ощущение, что я все время говорю о себе. Завтра – твоя очередь.

– Там видно будет.

– Завтра – непременно, – сказала она.

– До скорого! – выкрикнула Хелен.

– До завтра! – подхватил Алекс.

– Увидимся, Чарли, – сказал Джордж.

– До завтра, – повторили Кит, Колин и Люси, а я сел на велосипед и, спиной чувствуя их взгляды, подумал: «Да, влип».

Но до выходных потерплю.

Шпаги

До той поры мое знакомство с театром ограничивалось ровно половиной одного утренника.

Наша розовощекая училка, мисс Райс, организовала для нас поездку в Национальный театр, на спектакль «Так поступают в свете». Тонкая игра слов и лукавое, сатирическое изображение нравов высшего общества в эпоху Реставрации – это был довольный смелый выбор для приобщения к театру оравы пятнадцатилетних олухов, но нам понравились бетонные лестницы и беговые дорожки Саут-Бэнка, а также гулкие тоннели, где мы воплями из автобуса приветствовали скейтбордистов. Такие районы как нельзя лучше подходят для игры в лазерный бой; перед тем как занять свои места в зрительном зале, мы накачались «люкозейдом» и объелись жевательным мармеладом, превратившись в кодлу из «Повелителя мух». Кассир неосмотрительно продал нам билеты в первый ряд партера, и вскоре разгорелась война, где на одной стороне выступил четвертый «F» класс, а на другой – актеры и зрители. Численное превосходство наших противников было очевидным, но труппу по рукам и ногам связывали текст и профессионализм, а потому борьба оказалась неравной, и вскоре на подмостки через «четвертую стену» полетели хрустящие шоколадные шарики, так что актерам невольно пришлось делать футбольные пасы, и каждое меткое попадание шоколадного мячика в правую кулису встречалось нашими приглушенными восторгами. Пока у нас над головами плыли остроты Конгрива, мы издевательски ржали над главным героем, и актер, явно засомневавшись в своих способностях, теперь смотрел куда-то в сторону, как завсегдатай пивнушки, решивший не ввязываться в драку.

Смутить его коллег оказалось труднее: они все же произносили свои реплики, хотя и с плохо скрываемым бешенством, даже в любовных сценах.

Да, битва затянулась – затянулась настолько, что антракт уже грезился миражом, который отступает с каждым шагом путника; актеры в отчаянии переходили на крик, а наши комментарии с мест лишались последних признаков остроумия. Зрители пожаловались в дирекцию, и мисс Райс, дождавшись антракта и еле сдерживая слезы, собрала нас вокруг себя, чтобы заявить, как ей стыдно, как мы опозорили самих себя, и наше веселье резко оборвалось. После антракта в зал почти никто не вернулся: мисс Райс уже махнула на все рукой, не желая нас больше видеть, и мы отправились шататься по Саут-Бэнку и пускать блинчики на Темзе. На обратном пути заднее сиденье автобуса больше напоминало полицейский фургон; судьба влюбленной парочки осталась для нас тайной.

Если кто-нибудь и способен заболеть театром, то у меня к этому недугу выработался стойкий иммунитет. Причиной тому было даже не лицедейство. Ведь в кино и по телевидению я охотно смотрел, как одни люди выдают себя за других, – мне было без разницы. Но все приметы, которые должны создавать особую атмосферу и уникальность театрального действа, – близость к зрителю, накал эмоций, риск провала – вызывали у меня лишь чувство неловкости. Уж слишком там все было через край, слишком оголено, неестественно.

Ну и конечно, над всеми «искусствами» витали притворство, кичливость и самомнение. Кто играл на сцене или в рок-группе, устраивал в коридоре выставку своих картин, публиковал рассказы или – боже упаси! – стихи в школьном журнале, тот выпендривался, а значит, становился легкой мишенью. Все, что возносилось на пьедестал, следовало низвергнуть, поэтому здравый смысл подсказывал, что лучше не высовываться и держать свои творческие амбиции при себе.

В первую очередь это относилось к мальчишкам. Единственной областью, в которой признавались таланты, был спорт. Там – бахвалься и заносись сколько влезет, но мои-то дарования лежали совсем в другой сфере, а может, и ни в какой. У меня проявилась единственная способность – к рисованию, точнее, к бумагомаранию, но это занятие считалось приемлемым, пока не выходило за рамки чисто технических упражнений, далеких от самовыражения. В моем натюрморте с наполовину очищенным апельсином, в крупном изображении зрачка, где отражается окно, в образе космического корабля размером с целую планету не было ровным счетом ничего лично прочувствованного: ни красоты, ни эмоций, ни самобытности – только навыки рисовальщика. Все другие виды творчества – пение, танец, сочинительство, даже декламация или болтовня на иностранном языке – считались уделом геев или выскочек, а в Мертон-Грейндж не было клейма позорнее такого сочетания. Вот почему наши школьные спектакли ставились главным образом силами девчонок, которые натягивали брюки, приклеивали усы и пытались говорить басом. В противоположность театру Елизаветинской эпохи мужское участие в школьных спектаклях, особенно по пьесам Шекспира, считалось унизительным. У Шекспира к лицедейству примешивалась поэзия, и никакие звуковые эффекты, никакие эпизоды поножовщины не могли заслонить этот факт.

А нынче я вступил в какую-то секту: при свете утра мы все, босые, в просторных балахонах, сели в круг на газоне перед внушительным уединенным особняком.

– …теперь кувырок вперед, потом распрямляем спину от самого основания, позвонок за позвонком, и возвращаемся в вертикальное положение… а сейчас потянулись все вверх, как можно ближе к солнцу…

Другим было невдомек, что я действительно тянулся к солнцу. И не забывал, что истинная причина, которая привела меня сюда, находится чуть правее…

– Чарли! – одернула Алина. – Смотрим перед собой! Не отвлекаемся!

Алина не уподоблялась Айвору с его ужимками спаниеля. Как певичка кабаре, которую ни с того ни с сего отправили выступать на детском празднике, она несла с собой дух яростного неудовольствия; мы цепенели, когда она двигалась среди нас, наносила удары по негнущимся коленям, пригибала головы к земле, чуть ли не выбивая позвонки, запускала пальцы под ребра, чтобы проверить, насколько задействована диафрагма. А я-то ни сном ни духом не ведал, что у меня есть диафрагма.

– Дышим глубже! Надо прочувствовать воздух. Не забываем дышать. Еще кувырок вперед. Чарли, откуда у тебя возьмется раскованность при таком движении?

В качестве последнего хилого акта самозащиты я продолжал ходить на тренинг в джинсах, а не в спортивных штанах и майке, в отличие от остальных, на которых эта форма либо болталась как мешок, либо сидела в облипку. Алекс надевал чуть ли не балетное трико, но уподобляться ему я не мог. Хорош бы я был, если б меня сшибли с велосипеда.

– Так двигаться нельзя, а кто не умеет двигаться, тот не может выходить на сцену. Будьте любезны как следует подготовиться к завтрашнему тренингу.

Таков теперь был наш распорядок дня: ранний подъем, общая разминка, а дальше нужно было сверяться с графиком. На территории усадьбы репетиции проходили параллельно в разных местах: допустим, Кормилица с Джульеттой шли в оранжерею, где с ними занимался Айвор, тогда как банды Монтекки и Капулетти во главе с Алиной оккупировали фруктовый сад, где учились красться, как пантеры, и атаковать, как кобры. О перерывах возвещали удары по огромному треугольнику, свисающему с дерева. Все другие приборы учета времени оставались под запретом: и наручные часы, и мобильники (у кого были; а были они только у шестиклассников – у Алекса и Майлза). У кого образовывалось «окно», те шли в конюшню, где базировалась постановочная часть, находили там Хелен и участвовали в изготовлении декораций, окрашивании костюмов или создании рекламных материалов.

В пятницу после обеда вся труппа должна была собраться на Большой Поляне, чтобы пройти мастер-класс по изготовлению и ношению масок. Мне там определенно не светило ничего хорошего, и я с содроганием ждал этого дня, как похода к зубному. А тем временем…

– Монтекки, Капулетти, прошу, выбирайте оружие!

В саду нас подвели к бочке, откуда торчали черенки от швабр и бамбуковые палки.

– Приноровитесь к своему оружию, – сказала Алина с торжественностью джедая, – проверьте, как оно лежит в руке. Пусть оружие само потянется к владельцу. Где бы вы ни находились – и здесь, и дома, – постоянно держите его при себе. Вырежьте на нем свои инициалы, на ночь ставьте в изголовье, при желании декорируйте рукоять. Дайте ему имя!

Увидев опиленную рукоять своей палки от швабры, я поискал глазами, с кем бы поржать. Но вблизи оказались только Люси, которая взвешивала на ладони свою палку, и Колин, который учился балансировать своей. Алекс подушечкой большого пальца проверял воображаемый клинок бамбукового шеста, а Майлз, похоже, шептался с рукоятью палки от швабры. Даже Джордж, обычно сдержанный и сосредоточенный, азартно, со свистом и с шорканьем рубил воздух длинным тонким ореховым прутом.

Спору нет, это было круто: горделиво расхаживать со шпагой, пусть даже сделанной из старой швабры; я получал такой же первобытный кайф, когда вскидывал духовое ружье Харпера, поигрывал заточенным топориком его отца и метал в ствол дерева перочинный ножик. И что еще круче: каждому из нас выдали широкий кожаный ремень, который полагалось носить по-ковбойски, низко на бедрах. Смысл этих упражнений, по словам Алины, сводился к тому, что человек с оружием ходит, стоит, сидит и вообще держится совсем не так, как безоружный, и, хотя мы почти всю первую половину дня только и делали, что спотыкались, я в конце концов приспособился и в ожидании овощной баланды с печеньем уже запросто опускал руку на воображаемый эфес. А сам думал: надо, чтобы ладонь не скользила, обмотать его толстой веревкой, да посадить ее на клей для плотности прилегания, обтесать маленько тот край, где лезвие, противоположный конец скруглить, потом, может, лаком покрыть и – вот так они, сектанты, людей и заманивают. Вот так и дожимают…

Потом, на репетициях, нас ожидали реальные тренировочные бои, бутафорские шпаги, но сейчас, превратившись в своевольных аристократов-итальянцев, мы с важным видом тянулись к накрытым на лужайке столам, чтобы выбрать хоть что-нибудь съедобное из вегетарианских блюд, приготовленных Полли и ее неведомыми помощниками: либо сухую, серую макаронную запеканку, посыпанную маслянистым сыром, либо нут, смахивавший на козий помет, либо салаты из недоваренных круп и переваренной фасоли, разогретые и запузырившиеся под солнцем. За отдельным столом Джордж, склонившись в три погибели, пилил, как колоду, твердый, домашней выпечки каравай хлеба цвета красного дерева. Полли, конечно, проявляла редкостную щедрость, но ставила во главу угла не вкусовые качества еды, а необходимость здорового, регулярного действия желудка, отчего все наши тренировки сопровождались коллективными газовыми атаками.

– Грубая пища, – сетовал Джордж, не прекращая пилить.

– И не говори, – поддакивал Алекс, проделывая бороздки в хумусе стеблем сельдерея, – скоро при кувырке на один позвонок будем все разом обсираться.

Когда я откопал банан цвета лайма и заскорузлую гроздочку винограда, рядом со мной возникла Фран с текстом в руке:

– Ну, как ты ее назвал?

– Кого, прости?

– Твою шпагу – как ее зовут?

– Палка, – сказал я. – Ее зовут Палка.

– Выбрал прямо-таки отличную.

– Я Палку не выбирал, Палка сама меня выбрала.

– Как вы с Палкой смотрите на то, чтобы найти безлюдное место?

Сжимая в одной руке эфес, а в другой плошку с виноградом, я побрел вслед за Фран через Поляну.

Пигмалион

Мы устроились под деревом с низко нависающими ветками, неподалеку от того места, где она меня засекла в первый раз. Тогда я, голый по пояс, с сигаретой в пальцах, был погружен в чтение, и она, вероятно, приняла меня за интеллектуала. В таком случае правда грозила очень скоро выплыть наружу.

– Я считаю, мы должны просто читать пьесу вслух, строчку за строчкой, чтобы привыкнуть к ее звучанию. Возражений нет?

Хотя мы всеми силами изображали дружескую легкость, в манере Фран неизбежно проскальзывали учительские нотки. Во мне всколыхнулись все прежние тревоги: я не собирался вновь превращаться в школяра.

– Когда созреешь – начинай. – Откинув голову на сцепленные руки, она закрыла глаза. – Внимательно слушаю.

Облизнув губы, я сделал первую попытку:

– «Я нашу дворню с челядью врага уже застал в разгаре рукопашной. Едва я стал их разнимать, как вдруг…»

– Делай паузы на знаках препинания. Пунктуация – твоя подруга. Или по меньшей мере помощница. А что означает «челядь»?

– Прихвостни?

– Ну или «слуги».

– Так почему бы не выразиться попросту – слуги?

– Можно и так, но «с челядью» больше подходит по ритму, чем «со слугами». И всего лишь «стал их разнимать». Значит, он…

– …себя выгораживает? Чтобы его не обвинили?

– А что у них происходит?

– Резня?

– Нет.

– А, рукопашная?

– То есть…

– Ближний бой?

– То есть?

– Яростная схватка?

– Еще какая! Иными словами…

– Ваши враги затеяли драку еще до моего появления.

– Нет, он говорит точнее: слуги ваших врагов.

– Значит, он…

– Сноб?

– Не исключено. Быть может, он…

– Выказывает превосходство. Перед другой семейкой.

– Давай-ка еще раз, выразительнее.

– «…с челядью врага…»

– Но утрировать тоже не надо. Говори нормально.

– Разве я не должен… как это называется… доносить текст?

– Должен, но я ведь нахожусь рядом, – сказала она и, не открывая глаз, вытянула руки за головой, на миг задев мою ногу. – Ты просто рассказывай мне, что произошло.

– «Я нашу дворню с челядью врага уже застал в разгаре рукопашной».

– Это гораздо ближе. Еще раз.

– «Я нашу дворню»… ты не забыла, сколько тут страниц?

– Дальше легче пойдет.

– Давай-ка ты сама это проговоришь.

– Нет!

– А я буду за тобой повторять.

– Не могу же я за тебя сыграть твою роль.

– Допустим, но когда я за тобой повторю, это уже будет моя игра. Читай!

– Ни за что!

Я легонько двинул ее ногой по ноге:

– Давай! Читай!

– Только в виде исключения, – вздохнула она. – «Я нашу дворню с челядью врага уже застал в разгаре рукопашной».

Я скопировал все: интонацию, выделение смысла.

– Ну вот. Продолжим?

И мы на цыпочках двигаясь вперед, продолжали, пока не явился «неистовый Тибальт», который начал размахивать шпагой, «а ветер насмешливо свистел ему в ответ».

– Замечательно, давай дальше небольшими отрывками.

– Что такое «сикомор»?

– Точно не знаю, но пусть тебя это не волнует.

– Это название такое? Роща «Сикомор»?

– Или порода деревьев.

– А точнее?

– Да какая разница? Общий смысл ясен.

– То есть ветер не пострадал?

– Потому что…

Я припомнил, как Джордж в саду размахивал ореховым прутом и беспомощно улыбался, пока хлестал воздух и пытался заставить его свистеть. Неужели четыреста лет назад парни делали то же самое?

– Потому что он рассекает ветер, но косячит, что ли, и ветер от этого издает такой звук, будто над ним прикалывается.

– В точку. Итак…

– Итак?

– Итак, говорим одно, а подразумеваем другое. К этому на самом деле и сводится актерская игра. Нам есть что сказать, но мы можем пользоваться только авторскими словами.

Кивнув, я попросил:

– Можно яснее?

– Хорошо. – Она перевернулась на живот, чтобы смотреть мне в лицо. – Я имею в виду следующее. Представь себе, что я говорю: «Я вас ненавижу». Не «всех вас», а одного человека. Я могу это сказать так, что прозвучит: господи, как же я тебя ненавижу; могу сказать так, что получится: «втайне я тебя люблю», или «ты мне отвратителен», или «хм, а ты меня интригуешь». Но произнести я должна именно те слова, которые написаны черным по белому: «Я вас ненавижу», но одновременно скажу и все остальное. Говорю: «Я вас ненавижу», а подразумеваю: «На самом-то деле я хочу вас поцеловать», тогда вам – не всем на свете, а тебе, моему собеседнику, – станет ясно, к чему я веду. Не в лоб, но смысл будет очевиден, поскольку такой фразе сопутствует тысяча мелких знаков, которые нами не контролируются и даже не осознаются: в какой позе я сижу, куда устремляю взгляд, возможно, краснею или еще что… и вы понимаете, что я имею в виду. Не весь свет. А только слушатели. Теперь понятно?

Я извлек из головы слово, которое раньше слышал, но сам никогда не произносил.

– То есть это типа… подтекст?

– Не только подтекст. Еще ирония, метафора и прочее – эти средства дают возможность, ничего не говоря напрямую, высказать все.

– По-моему, было бы куда проще, если бы каждый говорил именно то, что думает, используя как можно меньше слов.

– Допустим. Но разве в этом будет поэзия? – Опять перевернувшись на спину, она бросила в рот последнюю виноградину. – И потом, часто ли мы говорим то, что думаем? Процентов на семьдесят-восемьдесят наши высказывания представляют собой… не то что ложь, но ремарки в сторону. А если открыто высказывать свои чувства, во всем быть честными, то окружающие, мне кажется, просто сойдут с ума. А кроме того, это же просто интересно: докапываться до истины.

В этот момент я заподозрил, что еще никогда в жизни не вел столь глубоких разговоров. Мало того что я употребил слово «подтекст», но еще и убедился, что обсуждение подтекста само по себе может иметь подтекст, и от сложности такой комбинации у меня сносило крышу, как бывает, когда стоишь в лифте между двумя зеркалами.

Фран двинула меня по ноге:

– Читай заново.

– «Он вызывал меня на бой, а ветер / Насмешливо свистел ему в ответ».

– Ну вот, вполне осмысленно. Даже остроумно, правда?

– Ну, не настолько, чтобы в голос ржать.

– Я понимаю «остроумие» несколько иначе.

– Ладно.

Мне было невдомек, какой еще сюда можно вложить смысл, и она, вероятно, это поняла, потому что добавила:

– Здесь главное – не гогот, а игра мысли, импровизация. А значит, он умен, или считает себя умным, или хочет, чтобы Монтекки считали его умным.

– Может, мне очки нацепить?

– Чтобы казаться умным?

– По-твоему, это слишком в лоб?

– Да нет. Мне нравится. Смотри, как ты смело выстраиваешь характер. – Она резко умолкла и выплюнула что-то в ладонь. – Извини. Такая гадость этот виноград. Продолжай.

Умышленные помехи

Во второй половине дня Фран репетировала с Ромео, а мы, вооружившись своими шпагами, вернулись в сад, чтобы отрабатывать начало первого акта. Тему грызения ногтя доверили Джону и Лесли, новобранцам из «Лейксайд плейерс», – если верить Киту, это были «практически полупрофессионалы, задающие тон в нашем регионе». Они, конечно, излучали юношеское сладострастие, в перерывах нежничали и шарились друг у друга в карманах.

– Свингеры, что ли? – предположил Джордж.

– Сказано же: полупрофессионалы, – ответил Колин.

– Задающие тон в нашем регионе, – подхватил Алекс.

– Такие пупсики, – сказала Люси, – а из самих-то уже песок сыплется,

Обоим было где-то от тридцати до сорока, но они горели энтузиазмом, а я только радовался, что могу сидеть в тенечке и смотреть, как они грызут ноготь; между тем послеполуденные часы тянулись вязко и сонно, как в Вероне, пока не настало время расходиться по домам. Мы собрались на подъездной дороге, Люси все еще балансировала свой бамбук на кончике пальца, Колин опирался на шпагу, как Фред Астер – на тросточку, и раскачивался из стороны в сторону, Джордж, достав из кармана шариковую ручку, подписывал черенок метлы… уличные бузотеры.

Фран просила ее подождать, но вмешался Ромео. Утомившись на репетиции, он сообразил снять майку и теперь стоял со шпагой у бедра, облокотившись на собственный автомобиль – видавший виды белый «фольксваген-гольф», прерывая словесный поток лишь для того, чтобы хлебнуть воды из большой бутылки, с которой не расставался: как дельфин при перевозке, он нуждался в жидкости. У Майлза был торс, иначе не скажешь: мускулатура словно прочерчена и заштрихована, как на моих рисунках; а вдобавок он выучил эту позу, излюбленную голыми по пояс тинейджерами: взяться за левый бицепс правой рукой, чтобы обозначился мясистый рельеф молочных желез. Когда он пил, вода из бутылки стекала у него по шее и груди; до меня донесся стук – это Люси уронила свою палку.

– Варежку не разевай, Люс, – сказал ей Колин, и Люси ткнула его шпагой.

Фран, скучая, поглядывала в мою сторону.

– Минуту, – беззвучно выговорила она и подняла указательный палец.

Я увидел, как Майлз схватил Фран за локоть, и рука сама потянулась к рукояти палки от швабры, но тут Фран внезапно крутанула сосок Майлза, будто выключила радио. Майлз взвыл, а Фран со смехом отошла:

– Господи, я думала, он никогда не… спасибо, что подождал. Идем.

Свою шпагу я уложил поперек руля.

– Вы с ним и раньше были знакомы?

– Нет, но впечатление такое, будто я его знаю всю жизнь, если ты меня понимаешь. Вообще-то, он беззлобный, но слушать его невыносимо. Стоит только заговорить кому-нибудь другому, как он тут же начинает пить воду, ты заметил? Думаю, это для того, чтобы не тратить время на выслушивание.

– О чем же вы беседовали?

– О требованиях, предъявляемых ролью. Ему явно не хватает уверенности в себе. «Не знаю, могу ли я соответствовать». Так он говорит. Хочет, чтобы ему возражали.

– В принципе, он красивый.

– Не думаю, что эта весть будет для него полным сюрпризом.

Сзади заскрежетал гравий, и мы посторонились, чтобы пропустить машину Майлза; он лениво махал из окна голой рукой под музыку Боба Марли.

– Немного регги, – сказала Фран. – Почувствуем, каков на вкус Кингстон. Не на Ямайке, а Кингстон-на-Темзе.

– Он только помехи создает – это называется «джемин».

– Правильнее говорить «джеминг», Боб, – с «г» на конце. И потом, что за радость – с голым торсом садиться за руль? Кожаные сиденья горяченные, как жареная кура. Слушай, ничего сейчас не говори, но сдается мне, он сделал депиляцию груди. Его первый важный шаг в трактовке роли: «себе на заметку. Ромео должен быть скользким как угорь». Нет, он, естественно, качок и все такое, но поверь: девушки вовсе не так на это падки, как считают парни. Если туловище – как на схеме у мясника. Филей, грудинка, тонкий край, огузок…

– А Люси, по-моему, в восторге. Кажется, она слегка на него запала.

– Ну еще бы, такой шкаф. Деревянный. Даже не деревянный – гипсовый.

– А ты?

– Я?

– Ты не… тебя к нему не тянет?

Она с полуулыбкой стрельнула глазами в мою сторону и отвела взгляд:

– Чего не сделаешь ради сценического успеха! Но в жизни? – Она изобразила легкое содрогание. – Такой парень… он весь как на ладони. Ходячий список достижений. Зимой регби, летом крикет, член дискуссионного клуба, без пяти минут студент Оксфорда или Кембриджа. А загадка-то где? Мне интереснее, когда… ой!

Ей в ребра уперлась палка от швабры.

– Это нечаянно, – сказал я, готовый запустить деревянную палку подальше, как копье. – Сейчас от нее избавлюсь.

– Ты что! Тебе нужно с ней сродниться!

– Мне такая родня ни к чему, зашвырну ее в лес.

– А вдруг Алина узнает? Давай-ка лучше вот сюда…

Мы стояли около сторожки – крытого сланцем домика на пересечении подъездной дороги с ведущей под горку тропой. Фран убрала палку с глаз долой, за дверную раму, и немного помедлила.

– Что ты там делаешь?

Она огляделась, чтобы убедиться в отсутствии посторонних глаз, и подергала ручку двери, едва державшуюся на хлипкой накладке. Краска давно облупилась, древесина подгнила: садани как следует плечом – и заходи. Но вместо этого Фран привстала на цыпочки и пошарила на притолоке – «есть!» – и достала массивный ключ, красноватый от ржавчины, прямо как из сказки.

– Рискнем?

Ключ застревал в замочной скважине, но Фран толкнула дверь – и перед нами открылась маленькая темная каморка. На полу лежали старые, линялые коврики; узкие, высокие оконца скрывали грязноватые желтые занавески. Внутри было зябко, как в погребе, из мебели там помещался только необъятных размеров старинный кожаный диван с торчащими пучками конского волоса.

– Здесь Полли держит заложников, – сказал я.

– Из прошлогоднего спектакля «Сон в летнюю ночь». Спаси-и-и-ите! – Она притворила за нами дверь. – И все равно, – сказала Фран, – на будущее полезно знать.

В течение следующего месяца я еще не раз возвращался к этой реплике.

Коричневые склянки

Дома было душно и тихо; я с трудом удержался, чтобы тут же не унести ноги. После выходных тоска обволакивала туманом все помещения, проникала в каждый угол; сейчас отец лежал при задернутых шторах у себя в спальне поверх одеяла, спиной к двери.

– Спишь?

– Задремал немного. Всю ночь промаялся.

– Так не надо весь день спать.

Ответа не было.

– Погода отличная. Может…

– Мне и так хорошо.

– Хочешь, я что-нибудь…

– Нет. Все в порядке.

Я замешкался на пороге. Кто-нибудь другой, более сообразительный и добрый, нашел бы верный тон, откровенный, легкий, не омраченный страхом, злостью и раздражением. Остановился бы у кровати, чтобы увидеть отцовское лицо. Но спертый воздух пронизывали лучи предзакатного солнца, в которых плясала пыль; в этой обстановке от меня ускользали и слова, и голос, так что проще оказалось закрыть дверь с другой стороны и попытаться забыть увиденное.

Я включил компьютер и сел играть.

Слегка не в духе – это было одно из наших расхожих выражений. Не по себе, грустно. Мысли не дают покоя. Тревожно, муторно. Настроение неважное, паршивое, ниже плинтуса. Подавленность, упадок сил, тягостно, уверенности нет, с финансами туго. У нас развилась поразительная способность придумывать уклончивые фразы и эвфемизмы – как в игре, где правилами запрещено произносить определенные слова.

Но эти слова – «клинически», «хронически» – в скобках присутствовали среди прочих, нервируя нас медицинским привкусом: если даже они не предвещали отправки в дом хроников, то уж всяко сулили курс психиатрического лечения и временную изоляцию. Мы утешали себя как могли, связывая отцовское состояние с житейскими обстоятельствами: с обвалом бизнеса, банкротством, крахом семьи. Перед лицом таких бед недолго сделаться ворчливым, грустным, подавленным. Думалось: вот когда обстоятельства изменятся к лучшему, тогда и тоска развеется.

Но этот недуг держал отца мертвой хваткой. У него в жизни было две больших любви – музыка и моя мама; теперь он лишился обеих. Когда-то он поставил крест на собственных амбициях, пошел на компромисс ради семьи. А теперь оказалось, что компромисс и тот закончился неудачей, а это при всем желании не так-то просто стряхнуть или преодолеть.

Порой я надеялся, что отец возьмет себя в руки хотя бы ради меня. Тоска и тревога заразительны; в шестнадцать лет мне хватало своих неприятностей, правда? Да и надоело это все порядком: вечный ступор, придирки, наглухо закрытые двери, воспаленные глаза, вспышки беспричинной яростной злобы с последующей неловкостью. Надоело смотреть, как отец угрюмо слоняется по дому, надоело выслушивать его пессимистические прогнозы, жалобы, всякий негатив, надоело по возвращении домой первым делом проверять барометр его настроения.

Предугадывать его душевное состояние стало еще сложнее в силу двух недавних перемен. Раньше мой отец выпивал, как принято говорить, «за компанию», причем в меру, для бодрости. Мог выпить пива после концерта, но только если выступал сам, и никогда не превышал свою норму – три пинты; потом рассказывал всякие истории, сыпал анекдотами, щелчком подбрасывал картонные подложки для пивных стаканов и показывал фокусы со спичками.

Теперь он пил ежедневно, не только пиво, но и крепкий алкоголь, методично, в одиночку, как будто предавался тайной страсти. Не могу сказать, до какой степени меня это беспокоило, и когда он звал меня присоединиться, я всегда отказывался, не потому, что воздерживался от спиртного – Бог свидетель, такого за мной не водилось, а потому, что на дух не переносил его напитки. Не важно, для чего он выпивал – для сопровождения или для начала беседы; алкоголь предвещал саможаление, самокопание, летаргию, а в последнее время обычно злость. Когда я был совсем мелким, отец, видя разлитый сок, каракули на стенах или разбитые тарелки, заливался нервным смехом или в деланом отчаянии рвал на себе волосы. А теперь ему будто открылась новая эмоция, и он принялся осваивать злость так же истово, как другие мужчины среднего возраста осваивают марафонский бег или пешие походы.

Самые пустяковые нарушения домашнего уклада – брошенная на пол куртка, невымытая кружка в раковине, признаки неспущенной воды в туалете – вызывали жуткую, уродливую ярость, которая становилась еще омерзительней, если следом за ней тут же приходило раскаяние. Не прекращая ругаться и драть горло, он уже таращил воспаленные глаза и всем своим видом выражал ужас от такой потери самообладания: почему я так себя веду? Мне это несвойственно. А я, видя, как он осваивает злость, с особым удовольствием ее провоцировал и в конце концов почувствовал себя достаточно взрослым, чтобы сходиться с ним раз на раз и орать. У нас обоих прорезались отвратительные новые голоса; должен признаться, иногда я подначивал отца специально – просто для того, чтобы бросить его же ярость ему в лицо. Это доставляло мне подлое, низкое удовольствие, как будто я дразнил зверя в зоопарке, стуча по стеклу; меня примиряло с действительностью лишь то, что после таких сцен мы вели себя подчеркнуто вежливо и, лежа рядом на диване, смотрели старые фильмы, пока отец не проваливался в сон.

А вторая перемена заключалась в следующем. У него на прикроватной тумбочке появилась стайка коричневых склянок с лекарствами, которые он начал принимать «для стабилизации состояния». Кто-нибудь более информированный, чем я, при виде этих склянок мог бы только порадоваться, что отец обратился за помощью, за профессиональным советом. Медикаменты, прописанные врачами, имели нечто общее с банкротством: если даже они вызывали тревогу, то хотя бы указывали, что дело не стоит на месте. Пройдет время – и мы вынырнем на другой стороне. Глядишь, они попросту окажутся лишними.

Но вслух это не проговаривалось, и я, насмотревшись фильмов и телепередач, невольно представлял, как пациент запрокидывает голову и высыпает себе в рот все содержимое этих пузырьков. Мало что бередит нам душу сильнее, чем родительское лечение, и вскоре я, словно подгоняемый какой-то силой, бежал в ванную, как только за отцом захлопывалась входная дверь, и начинал разглядывать его склянки, нажимать и отвинчивать крышечки, изучать пилюли по одной на ладони в поисках… сам не знаю чего, но не оставлял без внимания и предупредительные наклейки. «Принимать по назначению врача». «Может вызывать сонливость». «Несовместимо с алкоголем». Это же все равно что держать у постели заряженный пистолет.

Так пополнился мой реестр ужасов и волнений, до самого утра мешавших мне спать по ночам; тогда же у меня возникло убеждение, не отступающее по сей день: величайшая ложь, которую старость распространяет о молодости, гласит, что молодые не знают ни забот, ни тревог, ни страхов.

Господи, неужели у всех отшибло память?

Культура

– «Сударыня, за час пред тем, как солнце окно востока золотом зажгло…»

– Еще раз.

Изо дня в день мы устраивались под одним и тем же деревом и методично работали; этот процесс был сродни подвесному мостику в джунглях: бойко прыгаешь с дощечки на дощечку, разгоняешься – и нога проваливается в гнилую древесину.

– «…пред тем, как солнце окно востока золотом…». Я не смогу такое выговорить.

– Еще как сможешь!

– Дурацкое чувство!

Поднявшись с земли, она прислонилась к дереву.

– Зато ты понимаешь смысл!

– Я же не совсем тупой.

– Никто не говорит, что ты…

– Он имеет в виду «перед рассветом».

– Точно!

– Так бы и говорил – «перед рассветом», почему нет? Два слова. Перед рассветом.

– Потому что так написано, а значит, так лучше звучит! Вообрази: лик солнца выглядывает из окна…

– Отлично, вот сама это и говори, – сказал я, швыряя текст в высокую траву.

– Но это не моя реплика, – возразила она и подняла текст, – а твоя.

– Только до пятницы.

– Что за ерунда? Прекрати. С кем он говорит в этой сцене?

Я взял в руки экземпляр пьесы:

– С леди Монтекки.

– Вот именно, с женой важного господина, но почему-то вдруг меняет тон разговора, и, возможно, из-за того, что…

– Пытается произвести на нее впечатление.

– Или боится ее, или боготворит.

– А на самом деле?

– Откуда я знаю! Тебе решать.

И тогда я решил вот что: произвести впечатление на Фран. Если я не мог добиться этого ни умом, ни талантом, то вполне мог взять ее измором, а в награду получить возможность каждый день провожать ее после наших занятий.

Я продолжал засыпать ее вопросами и вскоре многое узнал о ее самых близких школьных друзьях: Софи (такая смешная; меня собирались с ней познакомить), Джен (классная; предполагалось, что мы найдем с ней общий язык), Нил (она все ему рассказывает, но они просто друзья). Выяснил, что в основном она слушает либо старые мамины пластинки – Ника Дрейка, Патти Смит, Нину Симон, The Velvet Underground и совсем древнее диско, либо такие новинки, о которых я знать не знал. Она часто ставит саундтрек «Ромео + Джульетта», но не из-за самого фильма, который ей «нравится, но не более», а из-за песни Radiohead в конце; а у меня эта песня вызывала, как я про себя выражался, «радиохедовский рефлекс»: сутулость и насупленные брови. В список ее любимых кинокартин входили, как я говорил, «университетские фильмы» Джармуша и Альмодовара c эффектными молодыми героями в роговых очках, пускающими сигаретный дым в Токио, Париже, Мадриде или в районе Ист-Виллидж. Она даже могла обосновать, какой из фильмов «цветной трилогии» Кесьлёвского у нее любимый. На ее литературный вкус значительно повлияла обязательная школьная программа, и потому она обожала Т. C. Элиота, Джейн Остин и сестер Бронте. Нравился ей и Томас Гарди, но скорее как поэт, а не как прозаик, на что я ничего не мог возразить, ибо знал только улицу с таким названием и для меня Томас Гарди оставался районным ориентиром, да и то скорее прямым, как авеню, нежели дугообразным, как наша улица.

Короче говоря, в ней была претенциозность, какой и следует ожидать от шестнадцатилетних, поэтому я соответствующим образом перетасовал собственные пристрастия, поставив «Пианино» выше, чем «Вспомнить все», тайское зеленое карри – выше жаренных во фритюре креветочных шариков, а все, что она презирала, – Шварценеггера, Тарантино, фильмы про маньяков – без шума отодвинул на задний план. В вопросах культуры главными авторитетами оставались для нее родители, в особенности мать, и меня это удивило: мы же на автомате противопоставляли себя старшему поколению. Джаз я отвергал из принципа и отстаивал гитарную музыку – крупные блоки незатейливых и предсказуемых аккордов в бодром ритме 4/4, без синкоп, модуляций и импровизаций. Это был ребяческий и опять же предсказуемый бунт, но даже если у меня в душе отзывалась какая-то отцовская музыка, я всегда о том помалкивал. Своими открытиями я не спешил делиться ни с кем, даже если втайне понимал, что цена им невысока. Но здесь, видимо, и проявлялся один из признаков того воспитания, которое сформировало Фран. Фишеры были людьми небогатыми, но сведущими: они ездили в отпуск, чтобы побольше гулять, к столу подавали вино, широко использовали свежую зелень, ходили в театр, и в этом мне виделось причудливое тайное знание, которое наряду с добротной мебелью и дорогой утварью передается от поколения к поколению. Я не испытывал благоговения (или, во всяком случае, так себе говорил), но, кроме джаза, мне не досталось подобного наследства, а потому я большей частью молчал и слушал, чтобы узнать ее любимые места на планете (Лиссабон, Сноудония, Нью-Йорк) и те места, которые ей хотелось посетить (Камбоджа, Берлин), ее музыкальные достижения (отзанималась пять лет по классу фортепиано и три года по классу альта, с которым собиралась завязывать, поскольку «трудно представить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал: „Ну-ка, Фран, сыграй-ка нам на альте“»), и вместе с подружками выступала в группе, которая у них под настроение анонсировалась то как «Дикарка Алиса», то как «Летние готы».

– Мы выступили на Четсборнском летнем фестивале, так что скоро наши дела, вероятно, пойдут в гору.

– Ну, если вы участвуете в фестивалях…

– Да в будущем году нас подпишут на школьные фестивали по всему региону.

– И какой у вас репертуар?

– Мы исполняем чужие хиты, которые никто не узнаёт. Я кричу: «А сейчас всем знакомая вещь! Поддержите нас, дружно, хором!», а публика переглядывается и пожимает плечами.

Я полюбил эти прогулки в сторону дома; с течением дней наши шаги замедлялись. Мне все время казалось, что меня поучают – исподволь втолковывают, что нынче круто, – но я не возражал. В таком возрасте музыка, книги, кино, даже картины оказывают на нас массированное воздействие. Они, подобно новой дружбе, способны изменить нашу жизнь, и, будь у меня свободное время (а оно уже маячило на горизонте), я бы открылся для некоторых новых веяний. С течением дней и разговоры наши становились все более непринужденными, а потому я, случалось, не успевал предотвратить вопрос.

– А твои мама с папой чем занимаются?

– Мм?

– Ты о них почти ничего не рассказываешь.

– Ну, мама работает в гольф-клубе. Раньше была медсестрой, потом стала помогать отцу, а теперь организует свадьбы и всякие тусовки. Но мы вместе не живем.

– Ты с папой живешь?

– Угу. Мама с сестрой в апреле съехали.

– Ты никогда не рассказывал.

– Не рассказывал.

– Господи, какая же я тупица.

– Почему?

– Мелю всякую чушь… ну, не знаю… про три моих любимых фрукта, а ты самого главного не сказал.

– Ты спрашивала, но я сменил тему.

– Да, помню, но почему?

– Почему сменил тему? Да как сказать… живу с отцом – немного странно, правда?

– Ничего в этом странного нет.

– Нет, есть. Неправильно это.

– А чем он занимается?

– В данный момент он безработный.

– Попал под сокращение?

– Обанкротился. Потерял все. Дом, сбережения.

– А раньше он чем…

– Держал музыкальный магазин на главной улице.

Она схватила меня за локоть:

– «Виниловые грезы»! Я обожала этот магазин! Все свои пластинки там покупала!

– Спасибо. Но это не помогло.

– Знаю, я проходила мимо после Рождества. Какая жалость! Погоди, я же и отца твоего знаю – приветливый человек, довольно рослый, довольно… помятый.

– Он самый.

– У него в магазине всегда играл замороченный джаз, просто отвал башки. Когда я была помладше, он гонял офигенный безумный афрофанк или старый блюз: глаза закроет и в такт музыке кивает, я подхожу к прилавку с каким-нибудь Boyzone в руках, а он берет у меня пластинку и так это… скорбно улыбается: «Ах, дитя мое…»

– Да-да. Это мой отец.

Она вгляделась в мое лицо:

– Теперь понятно, откуда я тебя знаю!

– Вообще-то, я больше на маму похож.

– А как случилось, что…

– Конкуренция. Акции в больших универмагах. По-моему, он переценил местный джазовый рынок.

– И чем он теперь занимается?

– Конкретно в это время? – Я посмотрел на часы. – Либо спит, либо смотрит «Обратный отсчет», – сказал я, и по телу пробежал холодок от этого мерзкого жеста – от обращения к часам; банальная театральщина.

Честно говоря, в последние дни я вообще не видел его лица. Вот и сейчас по какой-то необъяснимой причине я не мог заставить себя идти домой. Но и оставаться с Фран тоже не хотел из-за того, что в разговоре показал себя слюнтяем и вызвал жалость.

– Да. Жаль, – через некоторое время повторила она. – Я обожала «Виниловые грезы». Жестокая все-таки штука – бизнес. Все хорошее в конце концов рушится. – Она снова взяла меня под руку. – Можем пройтись чуть подальше. Хочешь, еще поболтаем?

Отдел джазовой музыки

Наше семейное предприятие – это было нечто грандиозное, но все хорошее когда-нибудь кончается.

Отец не знал, в какое русло направить свою музыкальную активность. Более или менее регулярно он играл в составе трио «Правило трех», которое выступало в прогрессивных местных пабах: исполнителей такого класса, состоявшихся и увлеченных, вечно просят играть потише. Ради заработка он подвизался в ассоциации, от которой играл на свадьбах в компании известной группы прилизанных музыкантов; там-то он и возненавидел характерную для восьмидесятых китчевую манеру игры на саксофоне, которая, собственно, только и была востребована, – прищуренный взгляд, запрокинутая голова, глупое позерство, примитивное, как сложенный из двух пальцев пистолет. Отцу хотелось приобщиться к новой волне британского джаза, а не выдувать, насупившись, «House of Fun»[8] на очередном юбилее или унылый «Careless Whisper»[9] на рождественском банкете «Ротари-клуба».

Не лежала у него душа и к семейному бизнесу. А мои дед с бабушкой, наоборот, спали и видели, как бы сбыть с рук «Виниловые грезы» – мини-сеть из трех торговых точек на главных улицах окраинных городков. Понятие «частный магазин грампластинок» подразумевает работу с полной самоотдачей и применением специальных навыков, в такое место можно было бы вложиться, но папины родители относились к музыке как жестянщик к ведрам. А когда музыкальная индустрия вышла на уровень массового производства, каждый из магазинчиков буквально начал покрываться пылью – местные, бывало, еще заходили за каким-нибудь середнячком, да и то лишь потому, что на дух не переносили «большие магазины». До того как дед с бабушкой по непонятным причинам совершили столь неожиданный поворот, они держали канцелярский магазин и на всю жизнь остались канцелярскими душами, исподволь пуская в продажу разрозненные товары прежнего благородного ассортимента: непристойные, а порой оскорбительные открытки ко дню рождения, тотемный столб, оклеенный креповой бумагой, всякие безделушки, приглянувшиеся деду на оптовых базах, пластинки, которые, по его мнению, могли бы занять место на стеллажах с мировой классикой, музыкальными новинками и незатейливыми записями от лейбла «Музыка для удовольствия». Среди всего жанрового разнообразия, представленного в магазинах, – от диско до панка, от металла до ска, от постпанка до электропопа и раннего хауса – самым ходким товаром оставались Ричард Клайдерман и саундтрек к «Звукам музыки». А если чья-нибудь душа просила кассетных записей волынки и прочего завалящего старья, то дорога была одна – в «Виниловые грезы»: музыкальный магазин для тех, кто не больно любит музыку.

Главная улица в любом пригороде всегда была утыкана лавчонками такого рода: неприбыльные из-за отсутствия концепции, никому не нужные, обшарпанные и запыленные, с блеклыми витринами, работавшие с понедельника по среду (короткий день). Но в начале нового десятилетия, когда розничная торговля в целом шла ни шатко ни валко, музыкальный рынок обновлялся с головокружительной скоростью. Надо избавиться от кассет и перейти на компакт-диски? Отказаться от синглов? Когда бабушка с дедом совсем перестали ориентироваться в этих тонкостях, они призвали на помощь моего отца. Надавили на то, что ютиться с двумя детьми на съемной квартире несолидно и безответственно. Припомнили, что он бросил экономический, тогда как в стране наберется от силы человек десять, которые зарабатывают игрой на саксофоне, но все они, отучившись в академиях и консерваториях, обзавелись нужными связями. Папа был дилетантом. Глупо было бы рассчитывать, что он когда-нибудь сможет тягаться с профессионалами. А музыкальный магазин как-никак обеспечит ему стабильный доход. На музыку всегда есть спрос. Если они помогут ему с ипотекой на приличное жилье, что помешает ему вернуться и взять дела на себя?

Респектабельность обязывала. Пятидневная рабочая неделя плюс выход каждую вторую субботу, обслуживание покупателей, бухгалтерия, встречи с оптовиками, распределение зарплаты – разве так сложно? А хочет предаваться любимому хобби – так на то есть вечера и выходные. И потом, это же не навсегда; как только дела пойдут в гору, можно будет немного выдохнуть, нанять управляющих и вернуться к саксофону. Мама воспринимала эту затею с опаской, поскольку нет ничего более постоянного, чем временное. Она никогда не находила общего языка со свекром и свекровью, считая, что те своим прессингом душат единственного сына, да и одолжаться не хотелось… хлипкие стенки нашей съемной квартиры позволяли выслушать обе стороны…

Но мама все-таки пошла на уступки, и мы вернулись в город, где вырос мой отец, в большой дом с крепкими стенами и бликами рассветного солнца на витражных стеклах. Бабушка с дедом переехали на южное побережье Уэльса, в бунгало с двумя шезлонгами и панорамным окном, выходящим на море. Тогда, в свои тринадцать лет, я был уже достаточно циничен, чтобы представить, как дедуля с бабулей всю дорогу перемывают нам кости, мчась по трассе М4, – ни дать ни взять торговцы подержанными авто, сбагрившие кому-то древнюю колымагу знаменитой марки. Возможно, впрочем, что Льюисы-старшие действовали в наших же интересах. Короче говоря, в тридцать с гаком мой отец занял руководящую должность на предприятии, к управлению которым был совершенно не готов.

За работу он взялся с азартом реформатора, привлекая к делу всех домашних, – получился такой семейный проект Льюисов. Отец всегда презирал затхлую, пропыленную магазинную атмосферу – унылые витрины, грязные плитки ковролина в резком свете люминесцентных ламп, аляповатые рекламные буклеты. Картонный Джеймс Ласт в натуральную величину, испокон веков стоявший на страже кассы, стал первым кандидатом на выброс вместе с замшелыми эстрадными кумирами и древними «прикольными» пластинками, на которые не находилось охотников ни при каких скидках. Единственной точкой притяжения для моего отца стал так называемый отдел джазовой музыки, предлагавший записи духовых оркестров и звуковые дорожки к забытым фильмам, а также пластинки любых цветных исполнителей, таких как Элла Фицджеральд, Боб Марли и Нил Даймонд со своим саундтреком к «Певцу джаза».

Будущее магазина виделось отцу в узкой жанровой специализации. Стеллажи с поп-музыкой и рок-хитами, само собой, предполагалось пополнять, как прежде, но акцент должен был сместиться на музыкальное направление, излюбленное моим отцом. На один суматошный месяц все три торговые точки закрылись «на ремонт». Крупная банковская ссуда пошла на обновление ассортимента компакт-дисков и на изготовление сосновых стеллажей. В конце срока нас загрузили работой на выходные, да еще разрешили прогулять школу, чтобы прихватить пятницу: мы разъезжали между точками, где на скорость расставляли товар в алфавитном порядке. По кредитке оплатили первоклассную стереосистему, чтобы покупатели слушали музыку во всем ее великолепии; мы послушно ворковали заученные слова и ставили Майлза Дэвиса и Монка, Мингуса и Колтрейна. «Послушайте вот это, детки», – говорил отец, опуская иглу точным движением часовщика, и сразу раздавался знакомый звон тарелок и повизгивание духовых; а мы, не в силах постичь истоки такой притягательности, мысленно ставили их на одну доску с маслинами и кофе. Но при этом, как те же маслины и кофе, мы постепенно срастались с джазом, а папа тем временем уже подгонял хард-боп вперемешку с Битлами для нас и Дэвидом Боуи для мамы, и мы распаковывали эти коробки с такой же радостью, как подарки от Санта-Клауса рождественским утром: запечатанные компакт-диски в шуршащей упаковке, стерильно чистые, как хирургические инструменты; увесистый винил, допотопный и шикарный одновременно; редкие японские пластинки весом в сто восемьдесят граммов и бокс-сеты репетиционных записей в кожаных футлярах. Если у меня и закрадывалась мысль, что папа приобрел эти шедевры для себя, а вовсе не для широкой публики, то счастье, которым лучились и его глаза, окупало многое. Да и то сказать: саксофон, ревущий, одиозный, сексуальный отпрыск поздних ночей и злачных клубов, не имел никаких шансов выжить на главных улицах и в индустриальных парках на границе Суррея и Сассекса. Зато отец всеми силами его пропагандировал, изредка что-нибудь продавал, воспламеняя других своей страстью, и удовлетворял покупательский спрос, о котором сами покупатели еще не догадывались. В воскресенье мы приехали в наш городской филиал, где вкалывали четырнадцать часов кряду, подкрепляясь купленной навынос едой и газировкой. Когда все приготовления завершились, мы по команде отца распластались на полу, соприкоснувшись головами в центре зала и направив ноги в проходы между стеллажами, а папа поставил на проигрыватель последнюю за этот день пластинку.

– Глупость какая! – протестовала мама.

– Просто послушай!

– Я и стоя могу послушать, Брайан.

– Тсс! Закрой глаза.

Опустив иглу, он устроился с нами на ковре.

Заиграла «В сентиментальном настроении» Джона Колтрейна, исполненная в дуэте с Дюком Эллингтоном. Мне нравилась эта запись: нестройное звучание рояля и мягкий теплый звук саксофона на фоне партии ударных. Композиция, довольно мелодичная, продолжалась недолго, но этого хватило, чтобы моя сестра, свернувшись калачиком, вырубилась в папиных объятиях. Вслух об этом не говорилось, но предназначение этой музыки заключалось в том, чтобы благословить наши начинания; когда она стихла, мы молча встали, заперли магазин и шагнули в новую эру.

Но трудно представить себе более неподходящее для возрождения бибопа время, чем середина девяностых, когда рояль можно было расслышать только в сэмплированных аккордах хауса, а саксофон – разве что в синтезированном виде. Когда Фран Фишер спрашивала диск Boyzone, я предательски слушал гитарное рубилово, отчего папу перекашивало. Но с коммерческой точки зрения частному магазинчику следовало быть скромнее, а поэтому папа, прикусив язык, продавал все подряд и только увеличивал громкость на альбоме The Modern Jazz Quartet.

Какое-то время казалось, что жизнь налаживается. Мне особенно приятно было видеть, как люди тянутся к моему отцу. Он в ту пору ходил с гордым видом, но вкалывал на износ; когда он дудел на саксофоне, такого мы за ним не замечали. Отец излучал оптимизм, а мы заряжались его верой в успех. Для нашей семьи это было золотое времечко, и будь у меня возможность выбирать, я бы выбрал именно те годы, когда мои родители просто были собой, какими мне и хочется их запомнить.

Закрытие первого филиала было обставлено как консолидация ресурсов, как дальновидное бизнес-решение. Сэкономленные на аренде и зарплате деньги планировалось пустить на погашение процентов по банковской ссуде, а постоянной клиентуре ничего не стоило приехать и в другие магазины, особенно теперь, когда они радуют ассортиментом, приятным интерьером и современным оборудованием. Эти аргументы долетали до меня во время долгих, напряженных телефонных переговоров отца с его родителями, выходившими на связь из загородной ссылки: у него все под контролем, он никого не подведет. Ему так хотелось оправдать оказанное доверие, что он не стал увольнять сотрудников, а просто перевел их в другие филиалы. По выходным этот многочисленный контингент, втрое превосходящий число покупателей, трепался возле касс, а из дорогущих колонок лился «Kind of Blue».

Но ликвидация магазина положила начало тому состоянию, которое мы отказались признавать. Видит бог, папа никогда не был здоровяком, но кофе и бессонные ночи измочалили его до предела, как будто все это время он пытался вырваться из плена. Казалось, где-то между лопатками у него появился тугой узел, инородный предмет, плотный комок; в течение дня отец разминал мышцы, перекатывая плечи под хруст суставов. Во время утренних сборов в школу я нередко замечал через дверной проем родительской спальни, как папа зависает, прислонившись к платяному шкафу, будто пригвожденный осознанием какого-то кошмара. Вряд ли что-то пугало меня больше, чем эти минуты непонятного безмолвия, которое я наблюдал с лестничной площадки, ожидая, чтобы он пришел в себя. С виду он оставался приветливым, любящим и жизнерадостным, но неестественная природа этого подчеркнуто хорошего настроения сулила дурные перемены.

Через полгода закрылся второй магазин. Мама энергично подключилась к работе, убеждая отца, что нужно сместить акцент с узкой специализации на разнообразие ассортимента. В продаже появились батарейки и провода, тщательно отобранная подарочная упаковка и поздравительные открытки. Отец, говоря о проклятии канцелярщины, о движении назад, сник окончательно. Нельзя, что ли, обойтись одной музыкой? Куда делась любовь, страсть? Неужели никто их не слышит в его музыке? Его уверенность в успехе сначала переродилась в стойкий протест, а затем в угрюмость.

– А знаешь, Чарли, чем на самом деле стоило заняться? Продажей копировальной бумаги. Нижних юбок, кружевных салфеток, чернильниц. Чернильницы и то принесут больше денег, чем вот это все.

Но мама не собиралась опускать руки. Как она говорила, нас спасет кофе. По выходным она нередко сбегала в Лондон, где встречалась со старыми друзьями; там-то, в кафе рядом с рынком на Берик-стрит, ей и пришла в голову эта идея. В Сохо на каждом шагу кофейни. Так почему бы и нам не развернуться в эту сторону: вложиться в покупку подержанной кофемашины, венских стульев, пары-тройки потертых столиков, а фоном включать музыку. «Что это играет?» – спросят посетители, и тут мы им диск всучим. А не всучим, так в разы повысим наценку на чашку кофе. Поскольку конкуренцию нам составляли только отжившие свое чайные и забегаловки в духе Оруэлла, этот вариант виделся беспроигрышным.

– Ты ведь будешь туда заходить, Чарли, правда? И друзья твои?

– Я кофе не пью.

– Ну хорошо. Но когда-нибудь приохотишься и…

– Только через мой труп, Эми!

– Да почему же?

– Потому что это получится забегаловка! Я вам не подавальщик.

– Музыку ты тоже начал продавать с нуля, но худо-бедно чему-то научился, верно?

– Судя по всему, нет.

– Но ты можешь варить кофе. Да и булочку на тарелке подать не так уж сложно?

– Не хочу я торговать булками, у меня пластинки есть.

– Которые никто не берет за такие деньжищи. Ты хотя бы попробуй. А я помогу, мы все поможем. У нас получится.

Отправились в банк для одобрения дополнительного займа. На этот раз все прошло не так гладко, как год назад. Речь теперь не шла о простом складировании в стопки альбома «Brothers in Arms», а мой отец и мечтать не мог, чтобы конкурировать с крупными магазинами, где проходят акции типа «три по цене двух». Поэтому родители продавливали новую идею: островок Берик-стрит между обувным и продуктовым. Помню, как они собирались на встречу с менеджером банка: отец влез в свой свадебный костюм, а мама нацепила кремовую блузку с оборками – цирк, да и только. Помню, как они завалились домой – глаза нараспашку, эйфория от успеха, – словно преступники после дерзкого ограбления; помню, как в последующие недели закипела работа: в гостиной выросла груда потрепанных стульев, еще закупили партию замороженных круассанов – плотные, присыпанные мукой цилиндрические пеллеты, похожие на комбикорм, – и мини-духовку, чтобы обращать заморозку в золото, а еще здоровенные мешки овсяных хлопьев, чтобы мама в фабричных масштабах лепила сладкие овсяные батончики, с продажи которых можно выручить значительно больше, чем с чашки кофе или рулона оберточной бумаги; дом снова наполнился гармонией совместного труда. Помню подержанную кофемашину марки «Санторини делюкс», которая своим внешним видом – трубки всякие, циферблат манометра, краники – напоминала модель парового двигателя. И особенно хорошо помню, как, возвращаясь из школы, заходил в кухню, где витал запах карамели и растопленного шоколада, где на каждой поверхности застыл водный конденсат, похожий на капельки масла.

Финансовый вопрос по-прежнему стоял ребром, но, несмотря на все опасения, которыми, должно быть, терзались мои родители, наше положение все еще считалось стабильным. «Бедные, зато счастливые, хотя не сказать чтобы очень», – шутя приговаривала мама, и нам передавалось ее хорошее настроение. В ту пору меня переполняла любовь к маме, к ее решимости, стойкости и честолюбию, к исходящей от нее энергии, подталкивавшей нас вперед. Невозможно даже представить, как сложилась бы без нее наша жизнь. Ни деньги, ни положение в обществе, ни облик нашего палисадника – ничто ее не волновало, лишь бы у нас все было хорошо. Отец, конечно, боготворил маму и во всем на нее полагался, возможно даже чересчур, но, несмотря на ее бесконечные подколки, я никогда не сомневался: она тоже любила его. Мы со стоном отворачивались, закатывали глаза, когда они целовались или обнимали друг друга, а про себя думали: какое облегчение, какая надежность. Открытие кафе под названием «Блюзовая нота» выпало на ту же неделю сентября, что и мое шестнадцатилетие, поэтому отец предложил устроить совместное торжество, пригласив не только членов семьи и друзей, но и наших постоянных клиентов. Все было украшено гирляндами, горели свечи, папа играл со своей группой – это был последний раз, когда он выступал перед публикой, причем обошелся без джазовых перегибов и выдал подборку для свадебных вечеринок. Мама пела, танцевала, а когда позакрывались близлежащие пабы, в наши окна стали заглядывать зеваки. Мы чувствовали на себе внимание всего города, чувствовали, что произвели эффект, сотворив на унылой главной улице центр притяжения. На вечеринке я изловчился допивать все, что не допили другие, а поэтому смутно представляю, чем все закончилось.

Зато я помню, как мой отец взял микрофон и поднял тост за прекрасного юношу – за своего шестнадцатилетнего сына! Даже не верится! А ведь у него еще есть чудесная дочурка Билли, такая умница, есть вдохновение, подаренное мамой, и после пары нелегких лет есть надежды на потрясающее новое начинание. Слепленная из телештампов, речь его была излишне сентиментальной, но я подозреваю – да чего уж там, знаю наверняка, – что пустил слезу. Наверное, у любой семьи бывают такие мгновения, когда родные люди переглядываются и думают: мы трудимся, мы неплохо ладим, мы любим друг друга, лишь бы только дальше было не хуже. Но оптимизм оказался напрасным: отец уже произнес благодарственную речь, а награду так и не получил. Под Рождество ликвидировался последний магазин, лишив отца возможности хоть как-то прикрыть непомерные долги, которые он перегонял от одного разорившегося предприятия к другому.

Сценический смех

С каждым днем труппа разрасталась, и на Большой Поляне возникали новые лица.

– Здравствуйте, меня зовут Сэм, – сказал красавец-менестрель в коттоновой рубашке без ворота и коротком жилете. – Я буду обеспечивать музыку и выходить на сцену в разных мелких ролях!

– А я – Грейс, – сказала сидящая рядом с ним бледная девушка с длинными волосами, ниспадающими ниже приспущенной талии платья; таких девушек, как сказал Джордж, обычно изображают в обнимку с единорогом.

Сэм и Грейс – Алекс прозвал их «Саймон энд Гарфанкел» – познакомились с Айвором в Оксфордском обществе медиевистов, хотя чем занималось общество с таким названием и кому могло прийти в голову туда вступить – это осталось одной из непостижимых тайн университетского мира. По-видимому, членство в этом обществе открывало доступ к арсеналу средневековых инструментов, таких как танбур и блок-флейта, виуэла и крошечные колокольчики: именно они в совокупности, как нам пообещали, с современными клубными ритмами должны были составить музыкальную основу спектакля. «Час от часу не легче», – сказал Алекс. Воспитанные на театральных этюдах, мы с настороженностью и сарказмом встречали новобранцев. «Трубадуры», – фыркнула Хелен, которая без лишнего шума набирала себе первоклассную команду.

– Здравствуйте, меня зовут Крис, я буду на подхвате у Хелен в оформительской бригаде.

– Здравствуйте, меня тоже зовут Крис! – (Взрывы хохота – клянусь, от тех же самых участников.) – Я тоже буду на подхвате в постановочной и режиссерской бригадах!

У Криса и Криса были одинаково жидкие прямые волосы, одинаковый цвет лица бледной поганки, а на поясе одинаковых черных джинсов болтались на цепях, каким позавидовал бы любой начальник тюрьмы, одинаковые гигантские связки ключей и брякающих складных ножей. Одна из отдаленных построек в усадьбе Полли была отведена под производственные нужды; там из-за гигантского кульмана отдавала распоряжения Хелен, здесь гуляли раскаты смеха и шутки для посвященных, а скудость обстановки сама по себе воспринималась как сценическое решение – убежище хакера или маньяка: там валялись жестянки из-под кока-колы, обрезки бальзового дерева, немытые, заплесневелые кружки и надкушенная выпечка, выжатые до последней капли тюбики от авиационного клея, пустые пакетики из-под чипсов, ножницы и скальпели, рулоны проволочной сетки. Где-то в этих завалах бригада прятала свою собственность: бутербродницу-тостер, запасы белого хлеба, плавленого сыра и темного соуса, что служило для нас источником постоянной зависти. Однако над входом висел бескомпромиссный плакат, выполненный от руки комическим шрифтом: «Актерам вход воспрещен!», но не только он заставлял нас держаться подальше от этого сарая: там слушали исключительно готическую музыку (выбор Криса) и стоны транса (выбор Криса), причем на такой громкости, какая могла бы прорвать любую блокаду.

Индивидуальные тренинги затягивались, и я уже думал, что у Фран пропадет интерес к нашим с ней посиделкам на лугу с перелистыванием страниц, сцена за сценой и строка за строкой. «Мы же работаем только над моими кусками!» – настаивал я, пока Фран отряхивала у меня со спины сухую траву, но, если честно, ощущение близости Фран, ее бедра или головы нет-нет да и позволяло отвлечься – и подсказывало вопрос: что будет, если я наклонюсь да и поцелую ее во время лекции о значимости ямбического стиха. «Мой друг, где целоваться вы учились?» – удивляется, если верить пьесе, Джульетта. Отважься я на такой шаг, мне тоже хотелось бы показать свою выучку.

«Ты меня слушаешь?» – спрашивала Фран. «Слушаю», – отвечал я и с течением времени возомнил, что добился определенных успехов.

Как привычка к просмотру недублированных фильмов создает иллюзию, будто ты знаешь иностранный язык, так и работа над текстом вместе с Фран рождала иллюзию мастерства, и я замечал, что меньше спотыкаюсь, а иногда, выразительно читая протяженные отрывки, даже сам себе удивлялся. Наше совместное чтение походило на партию в теннис, где партнер, желая привести меня к победе, любезно направляет мяч прямо мне на ракетку. Застенчивость и смущение больше не парализовали меня. Я по-прежнему не понимал, куда девать руки, но уже читал текст не так, как читают нижние строчки таблицы в кабинете окулиста.

Конечно, эти занятия пошли бы прахом, если бы мою роль передали другому. Одно дело – затеряться в массовке, и совсем другое – говорить и быть услышанным, но мне так и представлялось, как Айвор с Алиной просят участников «Лейксайд плейерс», гильдии актеров-любителей «Сигнет» и труппы «Чок Дау стейджерз» порекомендовать юношу, девушку, мужчину, женщину – кого угодно, способного занять мое место. В понедельник я бы не возражал. Но к четвергу мне уже было не все равно.

В тот день мы с ней репетировали мою первую совместную сцену с Ромео; от меня в основном требовалось кивать и слушать, ну и временами еще посмеиваться; репетировали мы лежа на спине в высокой траве фруктового сада.

– Ах-ха-ха-ха! Так примерно?

– Мне нравится. Особенно это легкое потряхивание головой.

– Типа – «Ромео, да ты шутник!»

– Да. Я так и поняла. Только подбородок свой не терзай.

– «Ха-ха!»

– Нет, не пойдет, Чарли, это у тебя совсем не получается.

– Ну-ка, а ты давай.

– Хорошо, смотри. – Фран рассмеялась, причем совершенно естественно. – Нравится?

– Так себе.

– Уж не потому ли, что я не терзаю подбородок? Да ну тебя, Дэниел Дэй-Льюис. Для полноты картины можешь, кстати, хлопнуть себя по ляжке.

– Вот так?

– Именно так. Ну ты прямо юный Дик Уиттингтон.

– Хлопнуть по ляжке. А что, попробовать можно.

– Или просто держись естественно. Будь самим собой.

– Если я буду самим собой, меня тут же отсюда попросят.

– Но пока еще не попросили, – сказала она. – Пока мы здесь. – (У дома ударили в треугольник.) – Надо понимать, на сегодня все.

– Спасибо тебе. За то, что научила меня смеяться.

– Ха!

Мы возвращались вместе.

– Какие ощущения? – спросила она.

– Небольшой мандраж присутствует. Думаю, после этого меня снимут с роли.

– Глупости.

– Стоит мне в первой сцене открыть рот, как Алина непременно щиплет себя за переносицу и медленно-медленно мотает головой. А когда я говорю: «Оружье прочь и мигом по местам!», она вообще затыкает уши.

– С роли тебя не снимут.

– А вдруг?

– Тогда и я откажусь. Мы все откажемся. Сложим оружие. То есть палки.

– Ради меня?

– Нет. Нет, вряд ли.

– Ну, не знаю.

– Я уже все твои реплики выучила.

– Это, конечно, утешает.

– Да никто не собирается снимать себя с роли, не мучайся.

– А если они…

– Ну что еще?

Мы остановились у особняка; для репетиций Полли освободила самую большую комнату и сейчас устроила проветривание, распахнув застекленные двери.

– …мы все равно пойдем пить кофе?

– Дался тебе этот кофе.

– Или поужинать, или еще куда-нибудь?

– Поужинать. Это самый высокий уровень. А куда пойдем?

– Не знаю. В «Удильщик»?

– На вечер стейков или на мясной шведский стол?

– Как скажешь. Дама выбирает.

– Соблазнительно.

– Или можно просто так… увидеться.

– А то мы с тобой не видимся?

– Ты знаешь, о чем я.

– Вот же я смотрю прямо на тебя.

– Нет, я хочу подальше отсюда, от этого всего…

– А вот и он. – (К нам направлялся Майлз, на ходу попивая воду.) – Самый обезвоженный из молодых британских актеров. Что это он на себя нацепил? – На нем была баскетбольная майка с растянутым до грудины вырезом и голыми боками. – Уличную нетболку. Ладно, ни пуха. Как там звали твоего лучшего друга? По жизни?

– Харпер.

– Вот и представь, что разговариваешь с Харпером. Вообрази, что вы оба сняли симпатичных девчонок и вас распирает.

Опять, что ли, этот ее подтекст?

– Попробую.

– Вы с ним такими вещами не делитесь?

– Вообще-то, нет. Мы в основном деремся.

– Ну а ты притворись, что делитесь. В том-то и весь смысл этой сцены: двое молодых парней открыто говорят о своих чувствах. В тысяча пятьсот девяносто четвертом такое удавалось. Представь, как бы это выглядело в наши дни. Только нарисуй себе тот мир, где ты не такой зажатый.

Импровизация

После той стычки с Ллойдом мы с Харпером не общались. По понедельникам и средам я работал в смену на бензоколонке и для передачи ему натырил еще лотерейных карт, но он не появлялся. Игнорировал сообщения на автоответчике, и я уже стал думать, что в городе неполадки на линии. В большом каталоге способов физического и эмоционального насилия, которые были у нас в ходу не один год, – сталкивание с пирса, броски петардами, выстрелы из духового ружья, оставлявшие шрамы, – тот случай с бильярдным шаром определенно не занимал важного места. Однажды на лугу за домом Харпера мы затеяли игру, которую назвали «Битва при Азенкуре»: каждый по очереди завязывал глаза, чтобы высоко-высоко метнуть один за другим три дротика с острыми титановыми наконечниками для профессиональной игры в дартс, тогда как трое остальных должны были замереть на месте и не двигаться: каждый, зажмурившись и втянув голову в плечи, ожидал, на кого бог пошлет. Положить конец этой забаве могла только серьезная травма, и, конечно, очень скоро послышался глухой стук: из черепа у Фокса вертикально торчал дротик, а Ллойд, который в тот раз был метателем, катался по земле и еле дышал от хохота. И это было нормально, «в духе Ллойда». Но стоило один-единственный раз прицелиться кому-нибудь в голову бильярдным шаром…

Теперь я волей-неволей рисовал себе дальнейшую жизнь без Харпера. Когда в нашу семью ворвались вихри саморазрушения, он спокойно и ненавязчиво обозначал свое присутствие, и, хотя я не могу припомнить ни одного нашего с ним разговора, который можно было бы счесть личным или откровенным, Харпер, этот непостижимый, беззвучный семафор юности, внушал мне ощущение неравнодушия, а двоим другим каким-то образом давал команду, а точнее, отмашку если не включить доброту, то хотя бы отключить явную жестокость. В ту пору я дошел до того, что придумал себе робкую влюбленность в Харпера. Зачитанная до дыр библиотечная книжка о воспитании отрочества сообщала, что факты однополых увлечений – нередкое явление в подростковой среде. Я знал, что в частных школах-интернатах такие отношения процветают, так почему бы в Мертон-Грейндж не возникнуть подобному явлению? После знакомства с Фран моя теория мгновенно устарела, но я до сих пор ловил себя на том, что скучаю по Харперу.

Суждено ли было ему узнать о Фран? Слушай, Харпер… Мартин… уже не соображаю, где имя, где фамилия… понимаешь, я как бы увяз в этой шекспировской бодяге, и там… только не смейся… есть одна девчонка, непохожая на других, веселая, реально умная, классная, с ней можно болтать сколько влезет… надо тебе с ней познакомиться! Но этот сценарий, как только я взялся облекать его в слова, попросту испарился, и мне пришлось допустить, что в эпоху Возрождения такие дилеммы решались проще.

– «Нет, не шутя скажи: кого ты любишь?»

– «А разве шутки были до сих пор?»

– «Конечно нет. Но кто она, без шуток?»

– Достаточно, очень хорошо, но давайте на этом остановимся. Итак, скажите: что известно каждому из вас об отношениях этих двух юношей?

Майлз, похоже, мог дать мне сто очков вперед, и я, как в школе, погрузился в молчание, слушая свою предысторию в его изложении: оказалось, мы вместе бегали в среднюю школу города Вероны, где я всегда видел в нем вожака и, возможно даже, размышлял Майлз, был немножко в него влюблен.

– Прекрасно, – сказал Айвор, – а теперь, прежде чем вновь обратиться к тексту, пусть каждый из вас представит какой-нибудь из ваших прежних разговоров наедине, где вы касаетесь темы любви.

Пауза.

– Можете не торопиться.

– Простите, Айвор, – начал я, – вы сейчас попросили нас…

– Отрешиться от текста и перейти к импровизации.

– В качестве кого… этих персонажей?

– Совершенно верно.

– На языке той эпохи?

– Я – запросто, – сказал Майлз.

– Но на этом можно не зацикливаться, Чарли. Веди беседу в свободной форме, не заботясь об исторической точности, здесь важнее то, как вы относитесь друг к другу. Просто… фантазируй.

– А что, давайте. – Майлз хлопнул в ладоши. – Когда мы ставили «Двенадцатую ночь», один из актеров забыл текст, и я понес отсебятину страницы на полторы – импровизировал, причем ямбом, и, клянусь, если записать, разницы никто бы не заметил…

– Нет, – сказал я.

– Не веришь?

– Я на это не способен, Айвор.

– А ты все же попробуй.

Двери в патио были закрыты, но я бросился напролом в стекло…

И не успел. Меня своими здоровенными голыми ручищами сгреб в охапку Майлз.

– Куда же ты, Бенвольо? Я сбился с ног, не зная, где скрыл тебя сей славный древний град.

– Ах, друг Ромео… – выдавил я, прижатый щекой к его гладкой безволосой груди. – Был я… в отчем доме. Я ездил в Рим, родителей проведать.

– Вот заладил тоже про маму с папой. Нам что сказано: говорить о любви!

– Любовь, любовь, – забормотал я. – А что тебе о ней известно, мой красавец?

– Любовь презренна, как поэзия и песни. Но ты, Бенвольо, для меня загадка. Ужель нашел себе ты тайную любовь? Тот образ, что тебе других дороже? Молю, признайся, ибо я твой друг сердечный.

– Великолепно, – прошептал Айвор, – просто великолепно!

И теперь они оба уставились на меня, а я обшаривал взглядом потолок, потом ковер, потом опять потолок, ища подсказки.

– Так вот, любовь. В любви мой опыт… скуден…. Пойми: любовь есть… что-то… с чем-то…. И больше, мой любезный, хоть дерись, ничего я тебе сказать не могу.

– Ну что ж, – вздохнул Айвор, – давайте подытожим, что мы усвоили.

Я усвоил, что лучше всего у меня получается слушать и кивать. По счастью, это и была слушательно-кивательная сцена, и, пока день клонился к вечеру, я начал кое-что соображать. Ромео заявляет, что в кого-то там влюбился, а я – Бенволио – намекаю, что в море рыбы немерено. «Советую: брось помыслы о ней!» – «Так посоветуй, как мне бросить думать».

И надо отдать должное Майлзу: он действительно с легкостью жонглировал этими «ох», «ах» «ужель», «увы», мог произносить их нараспев, а сам при этом прыгал, опускался на корточки, седлал стулья, задействуя в своей импровизации даже абажур и шторы. Я всеми силами старался ему соответствовать.

– Попробуй координировать свои движения с репликами, Чарли, – сказал Айвор, – не срывайся с места раньше времени, но и не запаздывай.

Однако расхаживать во время диалога было выше моих сил, особенно с текстом в руке. Другая рука, не влезавшая в карман джинсов, свисала со шлевки для ремня, как у игривого ковбоя. Майлз тем временем находил позы, которые мог на пару мгновений фиксировать, как манекенщик на фотосессии. Он двигался не вместе со мной, а вокруг меня, как будто я – кофейный столик.

Но наряду с тщеславием и самолюбованием в нем присутствовала убежденность, которая оказалась заразительной: когда мы «немного притерлись» и «дело сдвинулось с мертвой точки», я уже не шарахался как ужаленный, если он обвивал меня рукой за шею или толкал в плечо. Представь, что разговариваешь со своим лучшим другом, внушала мне Фран; так я и делал, и вскоре Айвор, серьезный и полностью вовлеченный в действие, уже стал подаваться вперед в своем режиссерском кресле и впиваться зубами в костяшку пальца. Примкнула к нам и Алина, все такая же серьезная за щитом сложенных на груди рук, но за все время репетиции она ни разу не ущипнула себя за переносицу и не покачала головой.

– Молодцы, парни, – сказал Айвор в конце дня. – Это огромный шаг вперед.

И я ощутил совершенно неожиданный прилив гордости.

Отступив в сторону, Майлз стиснул мне плечо и предложил хлебнуть своей волшебной воды. «Думаю, мы к чему-нибудь придем». А другого моего плеча мимолетно коснулась другая рука.

– Кое-кто неплохо справляется с домашними заданиями! – едва заметно улыбаясь, заметила Алина, и тут до меня дошло, что больше можно не переживать: никто не собирался снимать меня с роли и при желании я могу остаться.

А на низком парапете у альпийской горки дожидалась Фран Фишер и постукивала пяткой по камням.

Брось помыслы о ней? Так посоветуй, как мне бросить думать!

На бензоколонке, сидя за кассой, я зубрил Шекспира.

– «Сударыня, за час пред тем, как солнце окно востока золотом…»

На площадке завыл автомобильный сигнал, и из машины своего брата, сидевшего за рулем, вышел Харпер, а на заднем сиденье, втянув головы в плечи, затаились какие-то две фигуры. Быстро убрав текст, я убедился, что моя шпага скрыта от посторонних глаз. Харпер вошел в торговый зал, и мы завели отработанный диалог.

– Тут мой брат кое-что выиграл в мгновенную лотерею. Я могу здесь выигрыш получить?

– Конечно! Только по предъявлении карточек.

– Да-да. Вот они.

Я достал из кассы наличку:

– Мои поздравления!

Но Харпер уже шагал к выходу.

У меня на глазах он пересек площадку; тут я не выдержал и, обежав вокруг прилавка, выскочил на улицу:

– Извините! На пару слов!

Мы стояли у мешков с углем для мангала, и Харпер тревожно косился на припаркованную в стороне машину.

– Ну что еще?

– Просто хотел спросить… как вообще дела?

– Все путем. Ты вроде говорил, у вас тут камера висит?

– Так и есть, но это не страшно, никто ее не проверяет. Вот если бы клиент уехал, не заплатив… Я тебя не видел с того дня…

– А я к тебе заходил. Твой папа сказал, тебя нет дома. И что сам тоже тебя не видел.

– Да, я был… он в порядке?

Харпер заржал:

– Откуда я знаю, это же не чей-нибудь, а твой папаша. Как всегда. Ладно, нам ехать пора.

Я услышал, как взревел двигатель, увидел его брата, который постукивал по стеклу часов, а на заднем сиденье разглядел Ллойда с Фоксом. Помахав им в знак приветствия, ответа я не получил.

– Значит, Ллойд на меня до сих пор дуется?

– Есть немного.

– Ну о’кей. Ладно, за деньгами чуть позже заскочу.

– Нет, сегодня не стоит, уже поздно.

– А… Ну о’кей. – На часах не было еще и девяти.

– В этот раз деньги отдам – и все, я пас, больше на это не подписываюсь.

– Ладно.

– Я у отца неплохо зарабатываю, так что твои деньги мне без надобности. Можешь, кстати, прямо сейчас их целиком забрать.

– Нет, половина твоя.

– Нет. Тебе нужнее.

– Но не здесь же. Не сейчас.

– Бабло у меня в руке. Суну тебе незаметно, чтобы потом не заморачиваться.

Я немного подумал.

– Ну давай, только осторожно.

Мы пожали друг другу руки, и мои пальцы сомкнулись вокруг свернутых в трубочку банкнот, которые без промедления перекочевали ко мне в карман. Передача денег прошла вроде довольно гладко, без лишних телодвижений, скрытно, и только позже, когда эта сцена сделалась уликой против меня, мне вспомнились его настороженные взгляды вправо-влево при выходе из машины, мой собственный взгляд, брошенный на глазок камеры, чопорное и судорожное рукопожатие, вовсе ничем не мотивированное. С какой вообще стати служащий оставил рабочее место, задерживается на площадке и за руку прощается с клиентом, которого даже не знает?

Когда работаешь на камеру, главное – не пережимать.

Перспективы

Капулетти играли в лапту против Монтекки, и Полли (в команде Капулетти), низко присев, двумя руками занесла над плечом биту, как топор душегуба.

– Вы слишком высоко держите, Полли, – сказал Майлз, готовясь к подбросу.

– Мне шестьдесят восемь лет, Майлз: не учи ученого.

– Но так слишком высоко, надо пониже.

– Майлз, этот мяч я запущу прямиком тебе в физиономию.

– Нет, в физиономию нельзя! – завопил Алекс.

– Хорошо. Делайте как хотите.

Мяч вылетел из его руки, и Полли с приятным «чпок» послала его далеко в синее небо; Фран, Колин и Кит, сорвавшись с линии кона, побежали, и Полли под одобрительные возгласы отступила в «дом». Последним к игре подключился Джордж, с очевидным неудовольствием взяв биту.

– Командные виды спорта. Идеал фашизма. Меня, кстати, привлекло сюда не что иное, как отсутствие командных видов спорта.

Хватило его ненадолго; настала моя очередь. Потерпев неудачу в бадминтоне, я теперь жаждал показать себя перед Фран непревзойденным игроком в лапту, но сумел отбить мяч лишь на считаные метры – и прямо в руки Люси. Вскоре осрамились и другие Монтекки, а потом оба враждующих клана распластались на лужайке под утренним солнцем.

Я пообещал Фран неделю своего времени. Неделя, считал я, как раз тот срок, когда мой уход ни на что не повлияет, но (Фран наверняка это понимала) планы ухода хирели день ото дня, тем более что приходил я сюда не только из-за Фран. Приглядываясь вблизи к отдельным лицам, я все сильнее привязывался к труппе и больше не говорил «эти люди». Сколь прилипчивы бывают акценты и говоры, столь же заразительными оказались принятые здесь ирония, лукавство, показная невозмутимость. Здесь шутили с каменными лицами. Здесь разговаривали будто бы под запись, и разговоры тяготели к художественному диалогу, изобилующему кавычками и шутками для посвященных. Здесь тоже друг друга поддразнивали, но беззлобно. В силу привычки к более топорным формам сарказма и критики я был далеко не уверен, что соблюдаю все правила, но время от времени говорил что-нибудь такое, отчего все смеялись, и радовался не менее, чем от успешной подачи. Но довольно часто разговоры приводили меня в замешательство, и я только ловил ртом воздух.

Обсуждали, например, вопросы образования. На последней неделе репетиций должны были прийти результаты экзаменов, и при удачном раскладе – а иного и быть не могло – Фран, Люси, Колина и Джорджа ждало поступление в предуниверситетский колледж, в каком уже учился Алекс. Харпер и Фокс, хотя и прибеднялись, тоже готовились к отъезду на учебу – это я знал от новых и старых знакомых, побывавших на вечеринке, куда меня не позвали. В последнее время разговоры по спирали устремлялись к будущему, а собеседники делали вид, что оно коварно и ненадежно, но другие-то знали, что оно уже позолочено и встретит их с распростертыми объятиями, ведь эти ребята, проявившие трудолюбие, ум и способности, давно получали награды в виде книжных купонов. По прошествии еще двух лет они планировали покинуть этот городок и перебраться поближе к мегаполисам, которые славятся ночной жизнью, бурными политическими событиями, музыкой, уровнем культуры и модными кафе. Там в освещенных свечами спальнях ведутся содержательные беседы, там поджидают новые друзья, друзья новых друзей и так далее, а на смену старым школьным узам приходят совсем другие, не столь тесные, но прокладывающие путь к свежему ветвистому древу знакомств, связей и возможностей. Надуманные опасности и риски оказывались непосильно тяжелой ношей. А избавление от этого бремени покупалось не происхождением и образованием – точнее, не только происхождением и образованием, а другой, более ценной валютой: доверием.

Я отрезал себе все пути к этим разговорам и теперь мог слушать только свой внутренний голос, который становился все более желчным и саркастическим. Что перспективнее – университет или театральная школа-студия? – размышлял Алекс. Медицинское образование – не слишком ли большая ответственность? – задумывалась Люси. Зависть – это разрушительное чувство, но если завидуешь врагам, она хотя бы придает куража, а если друзьям, то не оставляет тебе ничего, кроме оскомины и одиночества. Чтобы не светить своей миной, я просто встал и отошел в сторону, но не театрально, а скрытно. Впрочем, сделать что-либо скрытно не так-то просто, если у тебя с пояса свисает палка от швабры… Я пошел во фруктовый сад, лег под самой дальней яблоней, закрыл глаза и вскоре уже не слышал ничего, кроме шороха высоких трав.

– Пошли, а то свекла остынет, – сказала Фран.

– Ешьте сами, я не хочу. Серьезно.

С дерева раньше срока упало несколько твердых яблок, которые теперь врезались мне в спину, но я не стал переходить в другое место и слушал Фран, которая села по-турецки рядом со мной.

– Я знаю, почему ты смылся, – сказала она, дергая траву. – Это уже в зубах навязло, правда? Баллы. Надежды и мечты.

– Да нет, нормально. Просто мне нечего сказать, вот и все.

– По-моему, все считают, что ты станешь профессиональным актером, – сказала она и выждала. – Тебе так легче, Чарли, или…

– Пожалуй, да. Мне приятно, что ты рядом.

– Я слышала, тебе было непросто.

– Кто сказал?

– Люси, Колин…

В такое время не могло быть ничего хуже – и ничего лучше, – чем стать объектом пересудов.

– Они по-доброму отнеслись, ни насмешек, ничего такого. Просто сказали… Ребята переживают, честно.

– Что тут говорить: я и в самом деле облажался.

– Возможно, результаты окажутся еще лучше, чем ты…

– Да, многие так говорят – дескать, я скромничаю. Нет, нисколько. Я действительно облажался. Уходил с экзаменов, оставлял пустые листы. На экзамене по истории картинки рисовал. А под конец даже приходить перестал; если ты еще не знаешь, я отправил одного парня сдавать изучающее чтение под моим именем…

Она смолчала, и я был ей за это благодарен.

– Экзамены – фигня, разве не так? То есть экзамен – это проверка навыков – все равно что заученный карточный фокус. У такого, как Майлз, я тебе точно говорю, будут сплошь высшие баллы: А-А-A – как вопль, но при этом он… ну… если не бестолочь, то недалеко ушел. Ему просто вдолбили навыки. Я что хочу сказать: это система тупая, а не ты. Между прочим, у тебя упорство потрясающее. Мне бы такое. Знаешь, бывают моменты, когда я готова все смести со стола на пол и выскочить за дверь, но у меня кишка тонка.

Я вежливо слушал, благодарный за этот бунтарский туман, которым она замаскировала мой провал. Но если честно, я никогда и ни в чем не проявлял сознательного упорства, не имел ничего против стандартной системы образования и не ставил перед собой четких целей. Я прекрасно вписывался в эту систему и при определенном стечении обстоятельств сумел бы, наверное, проявить себя несколько лучше, а может, даже очень прилично.

– Так что же произошло? – через некоторое время спросила она.

– Я думал, у меня есть собственная позиция. И только сейчас до меня дошло, что я сам не понимаю, в чем она заключается. А мы с тобой сегодня не пробежимся по строчкам?

– Сегодня – нет. Так что стряслось? Объясни.

– Мне кажется… мне кажется… у меня немного снесло крышу.

Экзамен

Мы все понемногу сходили с ума, каждый по-своему.

У меня это наиболее отчетливо проявлялось в учебе. Некогда принесенная самому себе клятва постепенно размывалась, но в преддверии экзаменов этот процесс ускорился.

– Нас беспокоит, – сказал моим родителям мистер Хепбёрн, когда их вызвали в школу и они в последний раз пришли вместе, – что Чарли может не сдать экзамены.

Папа еще больше вжался в кресло. Мама потянулась ко мне, чтобы взять за руку, но я отпрянул и продолжил скручивать школьный галстук, чтобы отпустить этот тугой рулончик и тут же начать заново.

– Мы не понимаем, – сказала моя мать. – Он же вполне прилично учился.

– Учился, но сейчас вообще не учится, хотя мы старались, мы очень старались. Разве не так, Чарли? По-твоему, это несправедливо?

В тот же вечер, когда Билли заснула, а я просто отвернулся лицом к стене, к нам в комнату зашла мама и, опустившись на колени у моей койки, положила руку мне на затылок.

– Поговорим?

– Нет. Я уже сплю.

Но сам каждую ночь ворочался без сна, став, наверное, единственным шестнадцатилетним полуночником на всем свете, а днем страдал от глубокой дурноты, словно – если верить чужим рассказам – после дальнего авиаперелета. Мозги, как зеркало в ванной, застилала дымка. Дымка тупости, хотя в мой адрес это слово никогда и нигде не произносилось, разве что в моей собственной беззвучной речи, когда я не мог связно и толково ответить на учительский вопрос. Тупица, тупой, тупой, тупой. В ту пору я задремывал над учебниками; сонный взгляд скользил по какой-нибудь строчке, непостижимой, как санскрит, и, не останавливаясь на полях, переходил на деревянную поверхность письменного стола, после чего я впадал в тот же ступор, в каком иногда заставал отца, причем всякий раз думал: хоть бы мне до такого не докатиться.

У моей сестры помешательство проявлялось иначе: она уходила в себя и почти все время молчала: вечерами пропадала в городской библиотеке, на большой перемене отсиживаясь в читалке, а в тех редких случаях, когда я видел ее на свежем воздухе, топталась одна в дальнем конце школьного стадиона. У нее всегда была светлая голова, но теперь книжки служили ей для того, чтобы прятать лицо. Она вполне могла бы держать их вверх тормашками. В менее напряженные времена мы с ней зачастую не могли договориться, у кого будет телевизионный пульт или когда гасить свет в нашей общей спальне; нынче эти споры уже казались банальными и высосанными из пальца, но мы так и не придумали, чем их заменить и, сталкиваясь в школьном коридоре, расходились молча. Пару раз я даже видел, как она, завидев меня, шмыгнула за угол. Пару раз я и сам поступил точно так же. Мама помешалась, точнее, зациклилась на другом: на маниакальных попытках искупить свою вину. Уйдя из семьи, она раза три, а то и четыре в неделю караулила в машине у школьных ворот, опускала окно, жестом просила меня подойти и предлагала заехать в «Домашний каравай» на чай с пирожными. Мне, как жертве похищения, волей-неволей приходилось садиться в машину, а моя сестра, надо думать, в одиночестве плелась к новому дому.

Не дожидаясь, когда нам подадут пирожные, мама сдвигала в сторону чайные принадлежности, чтобы разложить на столе купленные в местном канцелярском магазине новые методические пособия для подготовки к экзаменам.

– Итак, с чего сегодня начнем?

– Мама, я сам справлюсь.

– А как у тебя с французским? С биологией?

– Биологию мы не сдаем.

– Ошибаешься!

– Нет.

– Значит, деньги на ветер, – сказала она и смахнула методичку на пол. – Тогда переходим к английскому и литературе. «Повелитель мух», правильно? – Мама наугад открыла пособие для учителей. – Охарактеризуй, пожалуйста… образ Хрюши в романе «Повелитель мух».

У мамы был особый педагогический дар: вызывать одновременно панику и мысль о тщетности усилий. Всю жизнь она никак не вмешивалась в наши занятия, оставляя обучение учителям. А теперь уподобилась отпускнице, которая лихорадочно запихивает вещи в чемодан, не желая признавать, что ее поезд давно ушел.

– Глагол voir…

– «Хотеть».

– Нет, не «хотеть». «Хотеть» будет vouloir, как в voulez-vous. Чарли, это даже не французский, считай, что это просто «Абба»! Voir. Вспоминай, ты это знаешь.

– Допустим, «видеть».

– Точно! А прошедшее время от voir как будет? Думай!

– …

– Вспоминай!

– J’ai…

– Верно, j’ai… а дальше?

– Не знаю.

– Знаешь!

– Ш-ш-ш. Потише можно?

– Но ты же знаешь!

– Мам, оттого, что ты это повторяешь, я лучше знать не буду!

– Но ты же так хорошо это знал, назубок!

– Мам…

– Мы всегда тебе внушали, что у тебя хорошие способности.

– У меня? Откуда?

– Ну, по крайней мере, лучше тех, что ты сейчас показываешь. Ты ведь знаешь французский. Чем ты пять лет занимался?! Оставь в покое чай. Вот, посмотри на ответы в течение тридцати секунд, и попробуем еще раз.

Она приходила в панику от моих пробелов; я, видя ее панику, начинал тупить, а у нее, когда я тупил, паника только нарастала, и децибелы наших голосов нарастали, покуда один из нас не закатывал сцену прямо за столиком, причем в таких выражениях, от которых содрогался «Домашний каравай». Обратный путь лежал мимо развалин нашего бывшего магазина; в гробовом молчании мы подъезжали к дому, где теперь жили только мы с отцом, и я пулей выскакивал из машины. Время шло: до экзаменов оставалось пять недель, потом четыре, три, две – время отстукивал таймер бомбы с часовым механизмом. За неделю перед экзаменами мама припарковалась в конце нашего дугообразного проезда, подальше от посторонних глаз, и спросила:

– Как папа?

– Все так же.

Они покивала, погрызла костяшку пальца.

– Ясно. Ему нужно вновь найти дело по душе.

– Хобби, что ли?

– Нет! Он вообще думает устраиваться на работу?

– Иногда. Но сейчас он, по-моему, на такое не способен.

– Это почему же?

– Да потому, что он конченый псих, мама!

– Так нехорошо говорить.

– Ладно, он психически нездоров.

– У него сейчас тяжелое время.

– Да, это очень тяжело: встать с постели, почистить зубы…

– Хватит, все ясно! Но что я могу поделать, Чарли? Скажи, чем я могу помочь, и я это сделаю.

Я терпеть не мог, когда родители со мной советовались, что им делать. Но даже если у меня сейчас и был наготове ответ, мать сгорбившись нависала над рулем и нижними краями ладоней зажимала глаза.

– Я знаю, время было выбрано неудачно, знаю, что должна быть здесь, и мне невыносимо взваливать все это на тебя, просто невыносимо, но мое присутствие ничего не способно изменить, это была бы тотальная война. От меня всем только хуже, Чарли! Как по-твоему, каково это сознавать? Понимать, что из-за тебя другой человек несчастен?

Она расплакалась, и лишь тогда, сменив гнев на милость, я потянулся ее обнять, но ремень безопасности прижал меня к спинке сиденья. Я попробовал извернуться помедленнее, чтобы обмануть механизм, снова застрял и принялся вытягивать ремень…

– Отстегни сперва! Вот там, внизу, отстегни и вытащи язычок! Жми на красную кнопку! Господи, Чарли! Ну-ка, подвинься…

Я втиснулся за рычаг переключения скоростей, и мокрое материнское лицо коснулось моей шеи.

– Я никудышная мать?

– Нет.

– А раньше была лучше?

– Нет.

– Но учительница я никудышная?

– Да, учительница ты никудышная.

Она уткнулась мне в шею.

– Я тебя очень сильно люблю. И у тебя все будет хорошо, – сказала она. – Ты же такой умный мальчик.

Но актриса из нее получилась совсем скверная, и эта неприкрытая ложь, эта пауза вытолкнули меня из машины. Забросив рюкзак на плечо, я дошел до дому, вытащил из кармана ключи и содрогнулся в ожидании наиболее ненавистной части суток.

Поскольку отцовское безумие было в нашей семье самым очевидным из всех и эта мысль крепко засела у меня в голове, я жил с ощущением смутной возможности, а потом вполне отчетливой вероятности, а потом и неизбежности того, что отец наложит на себя руки и найти его выпадет мне. По ночам я предавался разным спекуляциям насчет обстоятельств дела; в школе моя тревога нарастала, а когда я приближался к дому, становилась невыносимой. Где я его найду: в спальне, в коридоре, в ванной или на диване? Если даже у нас выдавалось хорошее утро и отец с улыбкой провожал меня в школу, сентиментально обнимая у дверей, это ничего не меняло. Наоборот, от этого трагедия подступала еще ближе, потому что – очередное телевизионное клише – актам самоуничтожения всегда предшествуют именно такие проявления привязанности, исполняемые с глазурованной, тупой безмятежностью. «Я тебя люблю, сынок, никогда об этом не забывай». Потом приходишь домой, а там – еще одно клише – на столе конверт, вставленный между солонкой и перечницей. Да-да, ничто с большей определенностью не предвещает беды, чем родительские заверения из серии «Я тебя люблю».

Мой подростковый ум обнаруживал безграничные способности к построению таких мелодрам; как бы хорошо было направить эту мыслительную энергию в какое-нибудь другое русло. Однако мрачные сценарии становились до такой степени устойчивыми и достоверными, что у меня тряслись руки, когда я поворачивал ключ, а из горла вылетал крик: «Папа, я дома!» Бывало, он лежал на диване и смотрел черно-белый телевизор либо просто спал внизу или наверху, и я непременно проверял, что это за сон: правильный или вечный, перебирал коричневые аптечные склянки – все ли на месте, плотно ли закручены колпачки, нет ли где следов алкоголя. Не застав отца дома, я психовал вплоть до его возвращения, и только когда видел его живым, ко мне возвращалась способность думать о рутинных домашних делах: что приготовить на ужин, что посмотреть по телику.

– Разве тебе ничего не задано повторить к экзаменам? – спрашивал он.

– На переменке все повторил, – отвечал я.

– Решающий год, – изрекал отец, и мы закрывали эту тему.

При любой возможности я старался его рассмешить, отпуская иронические комментарии по поводу любых телепрограмм, а если из этого ничего не получалось или если он, судя по всему, меня не слышал, если переворачивался на бок или подливал себе виски, я прилагал немалые усилия, чтобы заманить его наверх.

– Не спи здесь, папа. Иди в постель.

– Хочу досмотреть до конца.

– Ты сто раз это смотрел. Иди к себе, не засыпай на диване.

– Сам ступай наверх, сын.

Я уходил к себе в комнату, размышляя, где бы почитать о вреде совмещения алкоголя с таблетками, и тревога накатывала заново. И на протяжении этого времени, как мне кажется, я ни разу не произнес вслух слово «депрессия». Это было табу, но поделиться своими страхами и смятением с кем-нибудь из учителей или приятелей было бы равносильно признанию своих сексуальных фантазий. Честность – штука опасная; допустим, Харпер не обратил бы ее против меня, но Ллойд – этот бы своего не упустил.

Когда я много лет спустя рассказал это (выборочно, разумеется) Нив, она ответила, что я буквально нянчился с отцом. Я тут же ощетинился от этого слова. Нянчиться – значит проявлять сострадание, цельность, бескорыстие и преданность, а я не обладал ни одним из этих достоинств. Естественно, я поделился с ней этой историей не для того, чтобы напроситься на восхищенную похвалу, – ее заслуживает лишь тот, кто и впрямь отдает себя другому без остатка. Чем больше отец нуждался в сочувствии и сострадании, тем больше видел от меня жалости и презрения; чем больше он нуждался в моем присутствии, тем дольше я пропадал неизвестно где. Он нагонял на меня страх, а когда страха не было, я попросту впадал в ярость – оттого, что меня лишили душевного покоя и концентрации внимания, причем именно тогда, когда эти качества особенно необходимы; оттого, что постоянно чего-то боялся, даже скрипа двери. А еще он нагонял на меня тоску потому, что ходил как зомби, в состоянии вечной рассеянности, которое тучей мух витало вокруг его головы, и еще потому, что не сулил никаких перемен. Мне не требовался банальный образец для подражания; мне всего лишь требовался тот, кто встает с постели по утрам и способен улыбаться, но не зловещей и не притворной улыбкой. Если я и желал отцу чего-то хорошего, то для своей же пользы. Более всего я хотел, чтобы он стал таким, как прежде. Лучшей частью своего детства я был обязан его веселому, жизнерадостному, свойскому нраву. А теперь даже его доброе расположение духа казалось мне неестественным – чему радоваться-то? Я возлагал на него вину за наше безденежье, за изгнание мамы, за свою неуспеваемость в школе. Я за него волновался, хотя это он должен был волноваться за меня. Неужели он не видел, что наша жизнь катится под откос? Нет, я не был ему нянькой. Я был презирателем. Есть такое слово? Домашний «презиратель».

Это, заверила меня Нив, вполне естественно. Иное было бы ненормально. Только вот какая штука: во время одного из последних приступов «презирательства» я почувствовал, что не могу больше выносить даже его телесные изменения: обвисшую кожу, бледную и влажную, как под бактерицидным пластырем, сгорбленные плечи, какой-то неведомый белый налет в углах рта и толстые, как рог, ногти на ногах. Подобно тому как улыбка, по общему мнению, освещает лицо, так его лицо омрачалось унынием, – во всяком случае, таково было в ту пору мое личное мнение, и я даже не пытался скрыть неприязнь: морщил нос, отталкивал его руку. С юношеской брезгливостью возмущался: неужели старик не может за собой последить? Мне было шестнадцать лет; другие пишут гимны этому возрасту, но разве я не заслуживал ни радости, ни веселья, ни беззаботности, а заслуживал только страха, ярости и тоски? И еще в одном смысле слово «нянчиться» было полной противоположностью тому, что я творил, но никогда не высказывал вслух: отчасти я поторапливал катастрофу. Мне приходится слышать: у всех детей бывают фантазии насчет смерти родителей; но ведь не в столь плачевных обстоятельствах? Так вот, если бы с ним что-нибудь случилось, люди окружили бы меня вниманием и сочувствием, которых я, по собственному убеждению, заслуживал; по крайней мере, научился бы справляться – вот только непонятно: с чем? Сегодня такие мысли вызывают у меня содрогание и стыд; единственным щитом служит то, что я не только ненавидел, но и любил отца больше всех на свете, и по силе эти две эмоции были пропорциональны друг другу. Я возненавидел его потому, что некогда столь же горячо любил.

Нужно вспомнить еще один случай, происшедший в разгар того весеннего конфликта, который предшествовал маминому уходу из дома. Однажды вечером родительский скандал принял апокалиптические масштабы: обвинения, упреки, жестокие оценки, смешанные с презрением, – слова, которые невозможно взять назад и которые не дают возможности находиться вместе. Я убежал к себе в комнату, чтобы готовиться к экзаменам, вернее, тупо пялиться в учебники, прижав пальцы к вискам. У меня за спиной сестра, лежа на верхней койке, надела папины дорогие наушники, чтобы заглушить самые мерзкие, самые грязные слова, но хлипкие стены нашей комнаты вибрировали не хуже динамиков. Наверняка в соседних квартирах эффект был тот же, потому что к нам впервые вызвали полицию.

Первой синюю мигалку заметила Билли. Мы выбежали на лестничную площадку и сверху смотрели, как отец, подавленный и униженный, открывает дверь и проводит полицейских в гостиную. Родители стояли парой, как провинившиеся дети, застуканные за актом вандализма. Вы подтверждаете, что это имело место? Неужели вы и есть та семья, на которую жалуются соседи? Голоса внизу теперь звучали примирительно. Нет, не надо, офицер, мы все поняли, теперь все будет хорошо, а мне хотелось свеситься в пролет и закричать: не слушайте, ничего они не поняли, у них всегда так! Вместо этого я затопал в ванную, достаточно громко, чтобы услышали полицейские, распахнул дверцу аптечного шкафчика, нашел аспирин, с грохотом захлопнул дверцу, выдавил из прозрачных ячеек на ладонь две таблетки, поразмыслив, добавил третью, остановился. Еще раз открыл шкаф, перебрал тюбики с кремами и бальзамами, липкие флаконы с засохшим сиропом, откопал коричневую склянку жидкого парацетамола. Таблетки высыпал в рот, хлебнул мерзкой бурды и запил все вместе прямо из-под крана, а потом, для надежности, открутил колпачок детской микстуры от кашля, просроченной на несколько лет и потому, как я решил, еще более концентрированной и вредоносной. Дождавшись, когда за полицейскими закроется дверь, я сделал завершающий глоток, содрогнулся от химозной приторности, расставил эту аптечную тару на сливном бачке унитаза и, для пущей убедительности сдвинув коричневую склянку на самый край, довершил маленькую диораму отчаянного протеста. Снизу доносилось резкое, злобное родительское шипенье. На верхней койке моя сестра притворялась спящей. Я тоже лег и выжидательно сложил руки на груди, уподобившись надгробному памятнику.

Этот случай произошел аккурат перед тем, как отцу назначили курс лечения; интересно, хватило бы у меня духу открутить колпачки тех самых коричневых флаконов? Едва ли. Самоубийство планировалось мною чисто гипотетически, порой наряду с убийством: прижимая к вене тупой край ножа для масла, я раздумывал, где бы закопать труп Криса Ллойда. Давясь микстурой, я знал, что отхаркивающее вряд ли приведет к летальному исходу. Передо мной стояла другая цель: подтолкнуть родителей друг к другу, сплотить нашу семью. Но утром, охваченный стыдом и раскаянием, я бросился в ванную – и застал там маму, которая в одной руке держала прозрачную упаковку-блистер, а кончиками пальцев другой брезгливо сжимала липкий флакон.

– Чарли, это ты?

– Да?

– Слушай, Чарли, когда ты научишься за собой убирать? – Она швырнула микстуру в мусорную корзину. – Это давно просрочено. А если голова болит, принимай либо аспирин, либо парацетамол, но не все подряд. Лекарства денег стоят. И помни. Для всего. Есть. Свое. Место!

Если даже такой вопиющий перформанс не возымел никакого действия, значит требовалось нечто еще более театральное. Как по заказу, подходящий случай замаячил через пару месяцев в экзаменационном зале.

На исходе лета я рассказывал об этом (выборочно) Фран, но сейчас, в саду, лишь подтвердил факт своего академического краха.

– Оценка «Ж» – жопа. Просто подумал, что ты должна это знать.

Она немного помолчала.

– И что же именно, по-твоему, я должна знать?

– Не надо принимать меня за кого-то другого. И рассчитывать, что я ломанусь туда, где меня не ждут.

– О’кей. Значит, ты решил меня отпугнуть.

Я пожал плечами:

– Можно и так сказать.

– Представь, я действительно люблю заранее знать оценки тех, с кем собираюсь общаться. Это примитивная система отбора, но ведь существует еще собеседование, существует практикум, и если человек хорошо себя зарекомендует…

– А если человек облажается…

– Аттестация на самом деле ведется непрерывно.

– …или окажется балбесом?

– Балбесом ты оказываешься в единственном случае, – сказала она, – когда пытаешься доказать, что ты – балбес. Это понятно?

– Вроде да.

– Ну вот.

Я лежал с закрытыми глазами, накрыв лицо согнутой рукой, но все равно почувствовал, как мне на лицо упала тень, и услышал шорох листьев – это она пересела поближе.

– Сегодня куда-нибудь пойдем.

– Мы с тобой?

– Нет, все вместе. У нас намечен общий выход.

– Не идеальное решение.

– Согласна. Только ты не убегай. – (Из особняка донесся звон треугольника.) – И в конце вечера без меня не уходи, Чарли. Заруби себе на носу. Без меня – ни шагу.

Маски

Накрытый тканью фанерный ящик внесли и с пиететом водрузили на место Крис и Крис, как будто им доверили ковчег Завета.

– Это хорошо, дело движется… – сказала Хелен.

– Знаменательный миг, – сказал Джордж. – Дает чувство свершения.

– Работы еще невпроворот…

– Хелен, дорогуша, покажи макет, – попросила Алина.

Под общие ахи и охи сдернули покрывало. Я присоединился. Крис и Крис были из тех ребят, которые не вылезают из «Хобби-лобби» и без устали мастерят миниатюрные копии очень больших объектов; макет получился чрезвычайно стильным: он представлял собой угол городской улочки в пыльно-белом цвете, асимметричный и причудливо изогнутый, отчего дома наклонялись, будто под хмельком. Сей шедевр был выполнен из тонированного бальзового дерева и мха; мы все подались вперед, а Хелен возвышалась над нами, как кукловод.

– Здесь современный итальянский город, только после землетрясения, тот самый, что в пьесе.

– «Этому трясенью земли, вы теперь сосчитайте, полных одиннадцать годов», – процитировала Полли.

– Вот именно, поэтому здания как бы изломаны, будто в любой момент могут рухнуть. Но горожане слишком заняты междоусобными боями – у них руки не доходят до восстановления города. Это метафора, понимаете? Здесь есть балконы, есть переходные мостики, но каждый чем-то опасен. Нет, вы не думайте, ходить по ним безопасно, никто из вас тут не убьется, но действие будет разворачиваться и по вертикали тоже. Все выглядит солидно, но на самом деле основаниями послужат главным образом строительные леса и мебельные чехлы. Еще мы обыграем тему стирки… я знаю, что это клише… а для интерьеров используем туго натянутые простыни, как паруса яхты. Вот смотрите…

Хелен дернула за какую-то веревочку, и мы зааплодировали.

– У нас в сцене праздника между крышами будут висеть гирлянды лампочек, голых лампочек, наподобие китайских фонариков. А для сцены массового боя в третьем акте мы обратились к идее итальянского футбола: мальчишки гоняют мяч на городской площади, а когда проходят крупные международные встречи, жители вечером выносят стулья и кресла и смотрят, как говорится, всем миром. Вот и у нас во время драки будут летать складные стулья, как показывают в новостях, и факелы, и фейерверки, над этим еще работаем, а для сцен с участием брата Лоренцо внесем дерево, пыльное, все белое, кроме листьев, и в декорациях это будет единственное пятно зеленого, потому что монах связан с природой, с травами, садами, и потом, там Ромео и Джульетта сочетаются браком. А вот это – вы все… – Она извлекла откуда-то колоду игральных карт необычно большого формата. – По нашей мысли, вы все должны выглядеть ослепительно.

– Хвала Господу, – выдохнул Алекс.

– И еще мы подумали: красный и синий цвета слишком избиты, а потому решили воспользоваться идеей Чарли о том, что различия на самом деле у них в умах, а потому Монтекки будут вот в таком серо-белом, а Капулетти как бы в бледно-голубом. Ну вот. Художник из меня никакой. Вы готовы? Должны с меня пылинки сдувать, негодяи.

Она открыла первую карту. На ней была изображена Фран, вполне узнаваемая: голые плечи, бледно-серое одеяние – то ли рубаха, то ли ночная сорочка, то ли саван. Карты были пущены по кругу, и перед нами предстал Майлз в роли Ромео, со вздернутым подбородком, в бледном камзоле, наброшенном на одно плечо; потом старшее поколение Монтекки и Капулетти: мужчины в жестких, угловатых костюмах, женщины – в коктейльных платьях; и так далее и тому подобное, от одного участника к другому, причем лица у всех обозначены всего лишь несколькими штрихами. Каждый актер, видя себя, улыбался, потом удовлетворенно смеялся и в преддверии репетиций принимал ту позу, которую видел на рисунке.

– У нас современность сочетается с некоторыми признаками той эпохи, поэтому не удивляйтесь, если вам достанется элегантный костюмный пиджак в комплекте с дырявыми джинсами и сапогами Елизаветинской эпохи, потому что мы добиваемся релевантности, но также и потому, что сегодня так одеваются все поголовно. В принципе, я отсмотрела все постановки Королевского Шекспировского театра за последние двадцать лет.

Майлз, который до этого момента в упор не видел Хелен, подержал свой портрет на расстоянии вытянутой руки, как музейную работу кого-нибудь из старых мастеров.

– Можно будет потом это забрать? – спросил он, и Хелен с трудом спрятала улыбку.

Через много лет, разбирая старые вещи, я нашел сделанный Хелен эскиз костюма Бенволио: там я изображен в маленьких круглых очочках и с внимательным выражением лица – явно кого-то слушаю. В тот день, впервые за все годы увидев свой портрет, я про себя посмеялся. Такие картинки висят в каждом школьном кабинете рисования, среди изображений крупных глаз, старых башмаков с карандашной штриховкой, а также автопортретов, созданных на основе отражений в столовой ложке. Даже при первом знакомстве я отметил странную форму носа, неуклюже согнутые локти и неумело нарисованные руки-лопаты – определенно не конек Хелен. Но тогда меня впервые изобразили без торчащего из головы пениса, а смеялся я оттого, что вспомнил, как в свое время пленил меня этот рисунок, как горда была моя девушка и как мы разделили ее собственную гордость.

– Это будет потрясающе! – воскликнула Люси в восторге от предназначенного для нее костюма из красной кожи.

– Хелен, – сказал я, – ты же просто талантище. Кто бы мог подумать?

– Увянь, Чарли, – отрезала она и вспыхнула; такой особенности я за ней тоже не замечал.

– Бурные аплодисменты нашим художникам-постановщикам! – скомандовал Айвор.

А потом, чтобы мы не забывались:

– Напоминаю всем! Мастер-класс по изготовлению масок! – выкликнула Алина.

Фруктовый сад превратился в подобие гарема: под деревьями были брошены коврики и подушки, а возле каждой подушки виднелись горшочек с какой-то кашицеобразной массой и листы грубой оберточной бумаги. Маски требовались для бала в доме Капулетти.

Помимо всего прочего, это упражнение на релаксацию, объявила Алина, так что, мол, спешить не надо. Мы будем слушать голоса птиц, насекомых, деревьев. Но самое главное – мы научимся с придирчивостью криминалистов разглядывать лицо и видеть, что оно выражает, когда не выражает ничего. Так… разбиваемся на пары.

– Разбиваемся на пары! – прокричал Айвор.

Эти три слова всегда вызывали волну паники, усугубляемую необходимостью не обнаруживать никакой паники. Этикет требовал, чтобы мы не бросались очертя голову к тем, кому симпатизировали. Да и потом, целый вечер залеплять лицо Фран клочками влажной бумаги было бы невыносимо. Она уже стояла под руку с Алексом – талант к таланту, а все остальные бросали вокруг озабоченные взгляды, и каждый мимолетный зрительный контакт оказывался многозначительным. Как в игре «музыкальные стулья», толкучка длилась считаные секунды. Полли, Кормилица, усыновила Колина Смарта, Хелен заполучила Алину, чему очень обрадовалась. Люси повисла на руке Майлза, а Джон и Лесли, наши Ричард Бёртон и Элизабет Тейлор, остались при своих. Кит, монах Лоренцо, всегда тяготевший к самым молоденьким участницам коллектива, вынужден был довольствоваться Бернардом, а экс-гвардеец с мрачной сдержанностью дожидался своей участи в первом для него мастер-классе по изготовлению масок.

Рядом со мной топтался один Джордж.

– По-моему, ты, что называется, вытянул короткую спичку.

– Не глупи, все нормально. Хочешь быть первым или как?

Он снял очки с линзами толщиной с палец. Без них у него был растерянный и ранимый вид; очки он опустил в верхний карман, словно приготовился, что сейчас ему завяжут глаза и поведут на расстрел.

– Первым так первым, – вздохнул он.

Вероятно, мне это только мерещилось, но я чувствовал определенную близость с Джорджем. Он был сдержан, наблюдателен и немногословен, но, когда открывал рот, его слушали все. Майлз, скупой на похвалы, однажды признал, что Джордж – «почти гений»: состоявшийся литератор, непобедимый полемист и даже сносный скрипач. Возможно, поэтому мы с ним почти не общались – что я мог сказать такому человеку? Впрочем, он редко выставлял напоказ свои таланты и не давил на людей интеллектом. Держался он незаметно, исподволь наблюдал за происходящим и прижимал одну руку то ко рту, то ко лбу, то к носу – смотря какая часть его воспаленного лица болела в этот день сильнее других. На репетициях его мизансцены создавали такое впечатление, будто Парис – это антипод Ромео, который ни при каких условиях не мог бы оказаться избранником Джульетты; для той он, по словам Кормилицы, «все равно что лягушка – ей-богу, все равно что лягушка», и брак с ним был бы для ее барышни хуже смерти. «Чтоб замуж за Париса не идти, я лучше брошусь с башни», – клянется Джульетта, а я думал: какая же беспощадность требуется при распределении ролей, если, видя такого парня, режиссер должен себе говорить: ну вот, лягушка у нас уже есть.

Где-то на другой площадке, в саду, воцарилась задумчивая атмосфера, которой и добивался Айвор, ставя свой диск с чилаут-музыкой. Джордж, положив голову на подушку, сцепив пальцы и напрягая каждый мускул, явно прилагал огромные усилия, чтобы не трогать лицо руками.

– О боже… – Он выдохнул через нос. – Если не считать изготовления масок, ничто не удручает меня так, как чилаут.

– Мой отец называет это музыкой для тех, кто не любит музыку.

– Мудрый человек. Чем он занимается?

– У него был свой музыкальный магазин. Теперь он не у дел, так что да… А твой отец?

– Чиновник. Служит в МИДе.

– Ну что ж, начнем?

– Конечно. Я к твоим услугам.

Я начал накладывать ему на лицо клочки пропитанной клейстером бумаги – эта техника была мне знакома еще с младших классов: мы наклеивали на воздушные шарики папье-маше, чтобы прокалывать их булавкой. Сейчас таким шариком служил лоб Джорджа.

– Зато жирный крем не требуется, – сказал Джордж.

– Надеюсь, можно будет отклеить. Не хочу, чтобы ты шел домой в таком виде! – Я старался разговаривать пронзительным, беспечным голосом, как бойкая медсестра в перевязочной.

– Конечно, лучше всего для заинтересованных сторон подошел бы мешок. Просто взять коричневый бумажный мешок и нахлобучить мне на голову.

Я молча делал свое дело.

– Или бинты. Замотать, как мумию.

Я накладывал бумагу ему на переносицу.

– Может, когда ты ее снимешь, моя кожа чудом очистится. Может, обойный клейстер – то самое лекарство, которое я ищу…

– Джордж, ты должен молчать.

– В самом деле? Ну ладно. Молчок.

– Слушай деревья.

– Отлично. Буду слушать деревья.

Я накладывал бумагу слой за слоем. У нас в Мертон-Грейндж были парни с такими же проблемами: у них лица смахивали на сырое мясо из-за всяких скрабов и отбеливающих лосьонов, горячих компрессов и стягивающих кожу средств; были парни, которые по выходным носили школьные сорочки с длинным рукавом, а летом кутались, парни неуклюжие и робкие, которые в столовке всегда держались вместе, как христиане в Колизее. Интересно, в частной школе таких меньше гнобили? Вряд ли издевки обошли его стороной.

– Как у вас с Фран?

Такой вопрос застал меня врасплох; придумывая ответ, я покосился в ее сторону. Алекс сидел верхом у нее на груди, вжимая подушечки больших пальцев ей в глазницы.

– Неплохо.

– Вы прямо не разлей вода.

– Стремимся к этому.

– Она тебе нравится?

Возможно, так действовала чилаут-музыка, но разговор принимал слишком личный характер.

– Да, конечно, – пробормотал я. – Она всем нравится.

– Чарли, слово «нравится» – это в данном случае эвфемизм.

Я промолчал.

Джордж облизнул губы:

– Я что хочу сказать…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Джордж, тебе положено сидеть молча.

– Понятно, что да.

– Что она мне нравится? Да, она мне по-настоящему нравится.

– Да, – сказал он, – мне тоже.

– Ну-ну. Хорошо.

Это правда: я замечал, как он разговаривает с Фран: негромко, сосредоточенно, поочередно закрывая пальцами разные участки своего лица. Замечал я и то, что он раздувается от гордости, сумев ее рассмешить. Что удавалось ему лучше и чаще, чем мне.

– Чтоб ты знал: я не возражаю. Это не состязание. Мне кажется, она к тебе тоже очень хорошо относится.

– «Хорошо относится» – это тоже эвфемизм?

– Думаю, ты сам разберешься. Когда-нибудь.

Мы молчали, пока половина его лица не скрылась под бумагой. В изгибе его ноздри белело какое-то зерно, а в уголке глаза вскочил прыщ такой величины, что из-за него исказился овал лица. Казалось, он должен быть горячим на ощупь, но я твердо решил не отдергивать руку и чувствовал себя, можно сказать, храбрецом.

– Прости, что тебе приходится этим заниматься, – сказал Джордж.

– Да я не возражаю.

– Отталкивающее впечатление, я знаю.

– Ничего страшного.

– Противно прикасаться.

– Неправда.

– Я буквально чувствую, как эта бодяга пузырится. Знаешь, иногда возникает желание взять нож и отрезать эту морду.

Тут его перекосило, и бумага треснула. Я понял, что должен найти другие слова.

– Не надо, у тебя глаза красивые.

– Ага, так говорят, когда не могут придумать…

– Послушай, Джордж, ну не знаю я, что в таких случаях положено говорить. Мне тоже не по себе, но ты думай, что у тебя хорошее лицо, ладно? Выразительное…

Таких заковыристых слов я, наверное, не говорил никому другому. Прошло несколько мгновений.

– Ты прав, – сказал Джордж. – Такие манипуляции действительно полагается проводить молча.

Еще пара мгновений.

– Спасибо, – сказал он, и до окончания дела мы не произнесли больше ни звука.

Когда маска подсохла, я поддел ее пальцами, и она отошла с образцовым чавкающим звуком. Джордж протер глаза основаниями ладоней и произвел беглый осмотр.

– Рельефная карта Анд, – сказал он. – Убери с глаз моих долой.

Я положил маску к остальным, и мы поменялись местами.

Процесс длился, пока звучал чилаут-сборник, причем дважды. Потом мы стояли с воспаленными глазами, счищали клейстер, застрявший в уголках и складках, и осматривали галерею сохнущих на солнце лиц, как некий диковинный урожай.

– А что, прикольно было, – сказала Хелен.

– У вас всех прекрасный вид, – сказала Полли.

– Скопище фриков, – сказал Алекс.

– У меня суперская получилась, – сказал Майлз.

– Которую ты изготовил или которую с тебя сняли? – спросил я.

– И та и другая.

– Майлз! – одернула Фран.

– Какое любопытное собрание характеров, – растрогалась Полли.

– И я считаю, все красавцы, – сказал Колин.

– Ой, Колин, я тебя умоляю! – простонал Алекс.

– Посмертные маски, – сказал Джордж.

– Как в логове серийного убийцы, – поддержала Фран.

Среди прочих я выхватил взглядом ее маску. Она показалась мне уникальным, поразительным экспонатом какого-нибудь музея, и у меня зачесались руки ее похитить.

– Чарли, – шепнула Хелен, – никогда, нигде, ни под каким видом, никому не рассказывай, что мы сейчас сделали.

– Отлично, все молодцы, – сказал Айвор. – Работы было на целую неделю. Но в понедельник… в понедельник мы выходим на новый уровень! До генеральной репетиции остается две с половиной недели. Увеличивается рабочий день, от каждого потребуется смекалка и расторопность. Не опаздывать, народ! До понедельника. А теперь все свободны. Разойдись! Разойдись!

Но ничего не изменилось. Никто не хотел уходить, и мы бесцельно топтались на подъездной дороге, ожидая, что сам собой материализуется какой-нибудь план, какой-нибудь способ продлить этот день.

– Вот что. Давайте нагрянем в «Удильщик», – сказала Фран и взяла меня под руку. – А ты помни: без меня – ни шагу.

«Удильщик»

Из всех городских питейных заведений, куда пускали несовершеннолетних, «Удильщик» считался самым шикарным. Обслужить соглашались также в «Молоте и щипцах», где наливали из-под полы; там частенько можно было увидеть школьную форму, ослабленные галстуки и задвинутые под стол рюкзаки. Но «Молот» слыл самым драчливым местом, не для слабонервных.

Паб «Удильщик» был классом выше: окраинное здание в виде фермерского дома эпохи Тюдоров, хотя и новодел, но побеленное, крытое свежей соломой, удобное место встречи, с большой парковкой. Низкие, сообразно стилю, потолки, искусственные балки и, главное, уютные ниши и закутки у камина, куда по воскресеньям горожане стекались семьями, чтобы побаловать себя шведским столом со знаменитыми мясными блюдами: это был праздник необъятных бескостных оковалков с двумя видами соуса: темным и светлым. В более счастливые времена мы, приезжая туда с родителями, обезвоживали организм жареной картошкой и розовой ветчиной, сладкой газировкой «Бритвик 55» и курганами жирного картофеля фри. В наши дни основная торговля идет в пивном дворике, который манит к себе несовершеннолетних потребителей: это просто-напросто вытоптанный загон для скота, сбегающий к озеру (на самом деле – к большому искусственному пруду), по берегам которого до темноты стоят вспыльчивые люди с удочками – надо понимать, «заглавные», или «титульные», удильщики: они вливают в себя пинту за пинтой и злобными взглядами отгоняют малолеток, «чтобы рыбу не распугивали». В ту весну, по будням, когда нам следовало готовиться к экзаменам, мы иногда приходили сюда с Харпером, дрожа от вечернего холода, и разбавляли невинную кока-колу ромом из фляжки, спрятанной в кармане Харперовой куртки. У нас даже в мыслях не было, что это плохо или глупо. Законы воспринимались как туманные рекомендации, а предостережение «лицам моложе восемнадцати лет» могло отвадить лишь четырнадцатилетних. На нас распространялось неписаное правило: если сидишь в загоне и не высовываешься, то все нормально.

Именно здесь мы и собрались в ту пятницу – стар и млад, все до единого участники театрального кооператива «На дне морском», чтобы, сдвинув вместе два закусочных столика, расположиться на пыльном газоне. Из чувства ответственности Айвор не стал заказывать для несовершеннолетних членов коллектива ничего крепче полпорции шанди, и мы, заранее размявшись, проглотили его вдвое быстрее обычного, а без закуски (две корзинки недожаренной картошки фри не в счет) уровень громкости разговоров пополз вверх. В тот период нашей жизни и в ту эпоху все разговоры претендовали на статус стендап-комедии, поэтому я поведал Хелен, Фран и Алексу эпизод из моих занятий шекспировской сценической импровизацией – «в любви мой опыт… скуден» – и был награжден их смехом. Чем больше мы пили, тем легче смеялись, но в какой-то момент опьянения щелкнул тумблер, и разговор перешел в исповедальное русло.

К примеру, Кит оказался, причем по своей вине, в тисках горестной разлуки: у него случилась интрижка с актрисой из прошлогодней постановки «Скрипача на крыше», исполнительницей роли – даже не верится – его дочери («Традиция!» – воскликнул Алекс), но он по-прежнему любил жену, по-прежнему умолял ее принять его обратно; а Люси живописала Майлзу, какого напряжения всех сил ей стоило получить высшие баллы, и Майлз кивал: да-да, я знаю, каково это, потому что, не добившись блестящих результатов вообще ни в чем, был вынужден чертовски достоверно маскировать причину; а Колин Смарт, которого многие ни в грош не ставили, считая нудным хилятиком и зубрилой, признался, что его брат входил в подростковую банду наркоторговцев, и не успел я переварить эту историю, как Полли, налегавшая на белое сухое вино, стала сетовать, как им с Бернардом одиноко в отсутствие детей и внучат, которые перебрались в Новую Зеландию, и рассказывать, как они обожают молодежь и сами молодеют рядом с нами; по правую руку от меня Алина негромко, но страстно делилась с Фран мыслями насчет своего вероломного бойфренда – балетного танцовщика, оставшегося в Вене, тогда как по левую руку Алекс взволнованно рассуждал, как бы поставить в известность родителей, уроженцев Ганы, о своей ориентации. «Они, конечно, либералы, – приговаривал он, – но не до такой же степени».

Я в основном сидел и слушал, то отключаясь, то сосредоточиваясь, как в окружении работающих телевизоров. Во всех этих признаниях было что-то заразительное, и я подумал: не выступить ли мне тоже с устным рассказом? О том, как я перестал общаться с сестрой и отдаляюсь от лучших друзей. Как я ненавижу мать, но жду ее возвращения. Как опасаюсь, что у отца проявятся суицидальные наклонности, как поворовываю наличность и сувенирное стекло, как провалил экзамены и теперь не сплю по ночам, страшась такого будущего, которое даже представить трудно.

Но это уже был перебор. В моей внутренней жизни оказалось очень мало такого, что не заставило бы слушателя смущенно вертеть в пальцах подложку для пивного стакана, и единственная кристально чистая тайна, которой мне нестерпимо хотелось поделиться, касалась моей великой, бьющей через край любви к той девушке, что сидела бок о бок со мной, то и дело задевала мою руку голым локотком, а сама, подперев щеку ладонью – о, быть бы на руке ее перчаткой и бла-бла-бла – и подавшись вперед, слушала захмелевшую Полли, которая держала ее за другую руку и уверяла, насколько прекрасна та в роли Джульетты и насколько талантлива. Фран отмахивалась от похвал, пусть даже искренних. Рядом со мной сидела самая блистательная девушка из всех мне известных, служившая противоядием от всех мерзких шлаков моей жизни. Больше всего на свете мне хотелось быть с ней, и я даже не задумывался, что для меня означает «быть с ней», но кому из присутствующих я мог бы открыться? Уж конечно, не Фран Фишер.

Вернулся Майлз с подносом напитков.

– А картошку-то, – забеспокоилась Хелен, – картошку забыл!

– И курево! – прокричал Алекс.

– Нет! – отрезал Айвор. – Никакого курева, категорически!

– Ой, а я умираю – хочу сигаретку, – сказала Алина.

– Алина, помни о наших обязательствах!

– Да и чего-нибудь на зубок не помешало бы, – промурлыкала Полли, – к белому вину. Вот, деньги у меня есть, сейчас…

– Не надо, я схожу.

Высвобождая ноги из-под низкого столика, я запнулся и опустил руку на плечо Фран, а она мимолетно придержала ее кончиками пальцев. Боже, чего мне стоило не завопить от счастья!

Ничего удивительного. Когда я шел к стойке бара, пересохшая земля будто проседала у меня под ногами. Зажглись яркие фонари, и я заметил, как в электрическом воздухе горящими угольками дрожат мотыльки и мошкара. Это показывает, насколько я был пьян – настолько, чтобы делать наблюдения. В душном воздухе пахло уксусом и пережженным растительным маслом. Я нырнул под свес крыши, расправил плечи и перед разговором с хозяйкой приготовился включить мужественный тон.

– Картофель фри, будьте любезны. Две… нет, четыре… нет, шесть порций. И восемь пакетиков арахиса: четыре с солью, четыре без. – Я излагал как подвыпивший преподаватель техники речи. – И четыре пакета чипсов с солью и уксусом.

Получалось дороговато, но в кармане у меня имелись наличные и скретч-карты, а после шанди мне был сам черт не брат.

– А годочков-то тебе сколько, сынок?

– Восемнадцать? – Вопросительная интонация – это ошибка. Ну ничего. Надо собраться. Я сунул деньги, как взятку, ей в ладонь. – Ставьте картошку!

Она со вздохом протянула мне большую деревянную рыбину с желтой девяткой на боку.

– Вот номер твоего заказа. Слушай внимательно, мы дважды не выкликаем.

– Нельзя ли на сей раз прожарить картофель как следует? Первая порция оказалась сыроватой.

– Не выделывайся, милок, – сказала она и отмахнулась.

Я сгреб с прилавка пакетики. Такая гора снеков – меня встретят как героя. В пивном дворике скамью возле двери заняло семейство из пяти человек: три девчонки, из которых две совершенно одинаковые, хохотали над шуткой своего папаши, и я, еще с ними не поравнявшись, понял, что третьей окажется моя сестра, приехавшая сюда с нашей матерью и ее бойфрендом.

Меня пока не замечали. Джонатан наслаждался их смехом, пытаясь надкушенным кусочком чипса подцепить из горшочка соус тартар, а у меня мелькнула мысль: не вернуться ли мне в паб, чтобы только с ними не сталкиваться, как вдруг…

– Чарли! – окликнула мама.

– Здравствуй, Чарли, – без улыбки выдавила Билли.

– Приветствую вас, молодой человек! – сказал Джонатан, стройный и подтянутый («Ведь он качается», – намекала мне Билли), в рубашке фирмы «Тэд Бейкер», с короткой стрижкой и щетиной как у моей старой игрушки «Экшн мен». Во время нашей единственной встречи в гольф-клубе он принял меня за недовольного клиента и сейчас, снова напустив на себя ту же манеру терпеливого и скромного служащего, подошел ко мне, вытер ладони о свои брюки карго цвета хаки и протянул руку для рукопожатия. Поскольку у меня в руках были пакетики и рыбина, он не стал настаивать и указал мне на девушек:

– А ты знаком с двойняшками?

Двойняшки уставились на меня. В параллельной жизни, в той, где мама меня не бросила, а взяла с собою, я виделся себе угрюмым, но загадочным бунтарем, кукушонком в чужом гнезде, и сейчас задался вопросом: а не пахло ли тут некой изломанной, темной напряженностью, запретной романтикой, которой не одобрил бы отец девчонок? Не потому ли мама решила держать меня на расстоянии, от греха подальше? Но эта фантазия развеялась под их равнодушно-пустыми взглядами.

– Приветик! – сказала одна.

– Приятно познакомиться, – другая.

Это были ученицы школы Четсборн, крепкие и румяные, будто только что с теннисного корта. Они не прекращали жевать салат.

– А что ты здесь делаешь? – засуетилась мама.

– Да просто зашел, – ответил я, изобразив обиду, и тут же устыдился своего обиженного лица.

Билли потупилась и стала тянуть какое-то питье через соломинку.

– Ты же по пятницам работаешь.

– Я договорился, меня подменили.

– А… с кем ты пришел?

– Со знакомыми.

– С дружками твоими? Пригласи их подойти сюда, поздороваться.

Я повернулся и посмотрел на стол напротив. К присутствующим добавились музыканты, Сэм и Грейс; Сэм прижимал к губам жестяную дудочку-вистл.

– Нет, с другими.

– Я их знаю?

– Ты не обязана знать всех, кого знаю я, правда?

– Допустим, но полюбопытствовать-то можно? Или нельзя?

До слуха доносился вкрадчивый свист: Сэм заиграл жигу. Мама проследила за моим взглядом:

– Нет, надо же, кому пришло в голову взять с собой в паб блок-флейту?

– Собаки будут не в восторге! – сказал Джонатан, и девчонки заржали.

Нет, надо же, кому пришло в голову смеяться родительским шуткам?

– Это не блок-флейта, – вырвалось у меня. – Это вистл.

– Виноват, исправлюсь! – Джонатан поднял руки, и мне захотелось вырвать карманы из его штанов.

Билли шумно чавкала через соломинку.

– Билли, детка, по-моему, в стакане уже пусто, – сказала ей мама.

За нашим столом Грейс начала подыгрывать Сэму на небольшом барабане.

– Меня ждут, – сказал я и пошуршал арахисом.

Мама грустно покачала головой:

– Ну иди. Рада, что хоть здесь удалось немного пообщаться.

– Пока, Билли.

Билли одарила меня натянутой улыбкой заложницы, и я поспешил скрыться от гневного материнского взора.

Напрасно я ходил к стойке. Только лишился места рядом с Фран – говорила «от меня ни на шаг», а сама пересела в дальний конец стола, к Хелен и Алексу, подальше от новой грандиозной шутки: Грейс и Сэм на манер средневековых трубадуров исполняли поп-хиты, в данный момент – «Субботний вечер» Вигфилд. На Большой Поляне я бы еще мог примириться с этими кембриджскими забавами, но здесь на нас и так уже посматривали как на враждебных пришельцев. Я потянулся к своему стакану – не важно, с каким содержимым. Меня захлестнула яростная досада не только на маму с ее бойфрендом, но и на Билли, которая вышла на люди в пятницу вечером и ржала над шуточками своего… кем он ей приходится?.. отчима.

Песня закончилась.

– А сыграйте «Stairway to Heaven»![10]

– Нет! «Firestarter»![11]

– «When Doves Сry»![12]

– Чарли! – Это была Фран: она протягивала ко мне руку и спрашивала одними губами: «Все нормально?»

– Чарли! – позвала мама у меня за спиной.

Все умолкли и повернулись в мою сторону.

– Всем здравствуйте, я – мама Чарли!

– Здравствуйте, мама Чарли, – сказали все.

– А, здрасьте, – сказал Айвор, – решили к нам присоединиться?

Я беспомощно посмотрел на Фран: она с улыбкой привстала:

– Да, присаживайтесь, просим…

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я буквально на пару слов. Чарли? – Она уже отходила, не дожидаясь меня.

Я прошел на ней до самой кромки воды.

– Ну, как твои дела?

– Прекрасно.

Над поверхностью пруда носились ласточки, прорезая тучи мошкары.

– Что происходит в жизни?

– Ничего не происходит.

– Просто я не знаю никого из этих людей.

– Зато я знаю!

– Чарли, среди твоих знакомых никто не играет на вистле.

Носком кроссовки я поддел гравий, поднял несколько мелких камешков и запустил блинчик.

– Я знаю Люси Тран, я знаю Хелен Бивис и Колина Смарта – мы из одной школы.

– Близняшки говорят, что узнали вот ту девочку из Четсборна. – Мать кивнула в сторону Фран.

– Со школой уже покончено.

– Но ты никого из них никогда не упоминал, Чарли. Это не… – Она взяла меня за локоть и понизила голос. – Это не по-христиански, правда ведь?

Я хохотнул, и она ущипнула меня за руку.

– Ой! Почему ты так решила?

– У них такой вид… экзальтированный. Я не вмешиваюсь, это твоя бессмертная душа, я просто хочу знать!

Я запустил еще один камешек. В принципе, можно было ей и рассказать. Что тут такого, если человек в шестнадцать лет решил попробовать нечто новое?

– Это, случайно, не секта? Потому что я не хочу потом тебя депрограммировать, Чарли, у меня и так дел по горло.

Но я еще не был готов к признаниям. Мне опять захотелось сделать обиженное лицо.

– Нет, не секта, и вообще это не твое дело!

– Как это?

– Теперь вот так.

По воде запрыгал следующий камешек.

– Ты метишь в этих бедных птиц? – спросила она и, не получив ответа, со вздохом осведомилась: – Как папа?

Я бросил камешек.

– Да я его не видел.

– С каких пор?

– С понедельника.

Очередной камешек ускакал дальше предыдущих, и я покосился на мать – наверное, в ожидании похвалы, но она стояла с отсутствующим, тревожным видом.

– А как так получилось?

Она прижала ладонь ко лбу. Как-никак я был ее глазами и ушами, от меня она заряжалась спокойствием.

– Я сейчас дома редко бываю, вот и все. Он жив-здоров, просто мы не общаемся.

– Почему?

– Когда я прихожу, он уже спит.

– А где ты пропадаешь?

– В секте. Она отнимает уйму времени.

– Чарли, я серьезно…

– Всякие обряды, одно, другое…

– Я всего лишь спросила, где…

– А я всего лишь ответил, что это не твое де…

– Да что же это такое?! – Ее вдруг захлестнула ярость. – О чем ты думаешь? – Я собирался в очередной раз запустить блинчик, но она поддала снизу мне по руке, и заготовленные камешки посыпались в воду. – Я все время делаю шаги тебе навстречу, Чарли. Признай хотя бы, что я очень стараюсь.

С этими словами она опустила голову, сложила руки на груди и зашагала обратно в паб.

Я остался на берегу, понаблюдал за ласточками, и праведный гнев стал вытесняться сожалением. За столом эндээмовцы перешли к фолку и затянули сильно облагороженную «Красную, красную розу», которая могла длиться вечно. Возвращаться туда не было сил. Если представить, что я бы отвоевал место рядом с Фран, меня бы не отпустило мое собственное признание в том, что я днями напролет не вижу отца. Он не выказывал радости от моего общества, но и оставаться в одиночестве терпеть не мог, и срок в четыре дня был для него сопоставим с заключением в одиночной камере. Ко мне возвращались давние страхи. Мне захотелось прямо сейчас сесть на велосипед и умчаться домой. За спиной слышались и ощущались шаги; мне на спину легла рука, толкнула меня к воде и тут же оттащила назад.

– Попался! – За мной пришли Алекс, Хелен и Фран.

– Стоит такой мрачный, одинокий, – сказала Хелен. – Какую тайну воды темные хранят?

– Это траур по моей жизни, – ответила Фран ни к селу ни к городу.

– Траур отменяется, – сказал Алекс. – Он идет с нами.

– У Алекса есть план, – сказала Хелен.

– Одно из правил этой жизни, – сказал Алекс, – когда компания затягивает народные песни, надо сматывать удочки. А план такой. Чарли, скажи всем, что едешь домой: «Пока, ребята, мне с утра на работу», а сам отправляйся вот по этому адресу. – Он сунул мне в руку клочок бумаги, оторванный от пьесы. – Мы уже вызвали такси. Жди нас у входа.

– А что там?

– Вечеринка, – ответила Хелен.

– Да нет, ты не понял: настоящая вечеринка, эксклюзив.

– Я же там никого не знаю.

– Ты знаешь нас, – возразила Фран.

– Мне переодеться?

– В принципе надо бы, но на это времени нет, – сказал Алекс. – И так сойдет.

– А кто еще едет?

– Только мы. Хотим провести обряд твоего вступления в нашу клику. Надеюсь, ты очень польщен.

– Не знаю, как-то некстати… – (Он один уже трое или четверо суток.)

– Отставить! – прикрикнула Хелен.

– Мне надо…

– Отставить, отставить, отставить!

– Пошли, – скомандовал Алекс. – «Мы днем огонь, как говорится, жжем».

– Встречаемся прямо там, – сказала Фран. – Ты обещал, помнишь?

И вот Алекс уже вел меня к остальным, крепко держа двумя руками за плечи и нашептывая мне в ухо:

– Ох, Чарли. Неужели до тебя еще не дошло? Шевелись, шевелись, давай, пожелай им доброй ночи, пока они не затянули следующую песню.

«Сосны»

Дом стоял на Авеню, которую в обиходе прозвали, когда это еще что-то значило, «Миллионерская миля». В этом хвойном Беверли-Хиллз жили промышленные магнаты, ведущие местных теленовостей, респектабельные гангстеры и горстка актеров, поднявшихся на детективных сериалах семидесятых годов. Номера домов здесь презирались. Вместо них использовались манерные, псевдозагородные имена, которые заставляли вспомнить Общество по охране памятников: «Мраморный дом», «Каменный коттедж», «Гора», «Остролист». На моем клочке бумаги было нацарапано «Сосны», и я довольно долго метался из стороны в сторону по широкой безмолвной улице, вглядывался в столбы ворот перед особняками, прятавшимися за высокими живыми изгородями, и наконец отыскал внушительную, непроницаемую, искусственно состаренную стальную доску, напоминавшую шлюзовую перемычку грузового космического корабля.

Время шло: двадцать минут, тридцать, близилась полночь, а я таился, как грабитель, оценивающий обстановку. Полиция с особым рвением охраняла Миллионерские ряды. У меня в бумажнике лежали ворованные скретч-карты и наличка из кассы. А вдруг меня станут допрашивать и я расколюсь? Присев на бордюр, я слушал, как пощелкивают – клик-клик-клик – автоматические дождевальные установки, присматривался к летучим мышам на фоне лилового неба и провожал взглядом лисицу, которая преспокойно бежала трусцой посередине проезжей части, будто тоже искала, где сегодня вечеринка. Минутная стрелка достигла двенадцати, и я, уже трезвый, развернул велосипед в обратную сторону.

Но тут подъехало такси; из окна высовывалась голова Алекса.

– Не-е-е-ет! Стой, ты куда!

Преобразившиеся, они высыпали на травянистую обочину: первым Алекс, в серой атласной рубашке, расстегнутой до середины груди; за ним Хелен, все в том же комбинезоне с открытой спиной, но зато с залитыми лаком сталагмитами на голове и в боевой раскраске, с двумя жирными, словно прочерченными толстым фломастером линиями подводки на нижних веках, и, наконец Фран, в черном платье рубашечного покроя, больше похожем на ночную сорочку, отделанную кружевом по вырезу и подолу, но все в тех же адидасовских кроссовках.

– Заезжали ко мне переодеться, – объяснил Алекс, расплачиваясь с водителем. – Ты, надеюсь, не в обиде.

Фран одернула платье:

– Ну как?

– Чудесно, – сказал я.

– Ослепительно выглядит, правда? – подхватил Алекс. – Это пеньюар моей матушки. То, что доктор Фрейд прописал.

– Мне кажется, Алекс, такой наряд не совсем подходит к случаю, – сказала Фран.

– Ерунда. Считай, что это нижнее белье в качестве вечернего туалета.

– А у меня вечерний туалет в качестве нижнего белья, – сказала Хелен.

– Вот это, по-моему, я зря надела. – Фран тронула на плече красную бретельку бюстгальтера.

– Конечно зря! – поддержал Алекс. – Снимай! Тут все свои.

– Не уверена.

– Ну тогда потом. Еще не вечер.

– Да и это тоже как-то… – Она коснулась рта, накрашенного в форме бабочки; помада, словно размазанная большим пальцем, выходила за контуры губ. – Что скажешь? Это работа Алекса.

– Круто. – Больше я ничего не смог выдавить.

– Как… в пантомиме.

– Так и задумано, – сказал Алекс. – В стиле театра кабуки. Здесь, пипл, будет серьезное мероприятие, не то что вчерашняя тусовка а-ля «Багси Мэлоун». Придется делать над собой определенные усилия. Да, кстати… – Из пакета универмага «Теско» он извлек на ладони, как на подносе, аккуратный белый прямоугольник, а потом, приподняв его жестом фокусника, взялся за один угол – и оказалось, что это рубашка. – Дарю.

– Я не смогу это надеть.

– Чарли, у тебя вид как у юного почтальона. Тебя в таком прикиде не пропустят. Переодевайся.

– Что, прямо тут?

– Ой, какие мы стеснительные. Ну спрячься за какую-нибудь машину.

Прихватив кончиками пальцев рубашку, я отошел в сторону и повернулся спиной. Стало понятно, что поигрывать мускулами, пока переодеваешься, не так-то просто; более того, стаскивая футболку через голову, я осознал: дезодорант «Ацтек», использованный утром, давно выдохся. Своей старой футболкой я протер шею и подмышки от пота и грязи. Новая рубашка – дорогая и качественная – поражала своей белизной и пахла свежестью, приятная тяжесть ткани холодила кожу, и надевать такую вещь казалось святотатством. В школьные годы я носил только не требующие глажки белые нейлоновые сорочки, которые продавались по три штуки в упаковке. А у этой на ярлычке значилось «Диор». Я попытался было ее заправить…

– Нет, оставь так, – сказала Хелен. – Покажись-ка.

Повернувшись, я расправил плечи, приосанился, сделал вид, что сунул руки в несуществующие карманы.

– Сойдет, – заключил Алекс. – Ну что, мы готовы?

Он жестом подозвал нас подойти поближе, прямо к камере видеонаблюдения.

– Групповое фото! Улыбочку! Скажем «имени-и-и-и-и-и-нники»!

После того как все мы выстроились с неестественно застывшими лицами, Алекс нажал кнопку интеркома:

– Привет, Бруно! Это Алекс. Я сегодня с друзьями. Пустишь нас?

Время тянулось, а мы по-прежнему стояли как истуканы, пока шлюзовые двери не начали медленно открываться с гулким металлическим лязгом.

Посыпанная щепой дорога, обрамленная садовыми свечами, вела к освещенному ослепительно-яркой подсветкой дому из темного стекла и металла, низкому и длинному, как дорогой журнальный столик; это зрелище сразу напомнило мне поместье наркобарона из старого боевика. Вот охранник в черных очках совершает обход территории, прижимает палец к уху и тянется к карману пиджака, и в этот миг его тащат в кусты, чтобы задушить.

– Зашибись, Алекс! – восторженно выдохнула Хелен.

Во внутреннем дворе (наверняка это место на самом деле называлось как-то иначе), скрытые от посторонних глаз титульными, то бишь заглавными, соснами, под музыку, долбившую из спрятанных на деревьях колонок, выстроились, как на архитектурном макете, стильные инсталляции из стильно одетых мужчин и женщин. Сбоку от дома переливался флуоресцентно-розовым, синим, зеленым и красным прямоугольник бассейна, терпеливо ждущего гостей.

– Могу только повторить: за-ши-бись.

– Я понял, – сказал Алекс.

– Наверное, надо было что-нибудь принести? – спохватился я.

– Четыре жестянки «Стеллы» и сборник любимых песен? – хохотнул Алекс. – Не тот уровень.

– Здесь оргия, да? – У Хелен загорелись глаза. – Ты привел нас на оргию.

– До этого еще далеко. Пока тут светская вечеринка, где присутствуют мои знакомые, широко известные в узких кругах.

– Я и не знал, что у нас есть узкие круги, – сказал я.

– У тебя еще нос не дорос это знать, Чарли. Но если кто спросит – на самом деле никто не спросит, – вы все студенты и вам всем – о чудо статистики! – разом стукнуло восемнадцать.

– Я не смогу косить под студента.

– А что такого? Представь себе школу, где тебя не так сильно гнобят и все пьют кофе. – Он, провидец, внимательно посмотрел в глаза каждому из нас. – Фран, ты ведь осенью приступаешь к учебе на… психологическом в Дарэме; Чарли… ты собираешься на географический в Шеффилде, Хелен – в Лакборо, на две специальности: спортивные игры и политология. Твоя мечта – работать учителем физкультуры!

– Ха.

– Короче, Алекс, – сказал я. – Мы, выходит, с улицы приперлись?

Мне и раньше случалось заваливаться без приглашения в самые разные дома по всему городу, как лазутчику из стана Монтекки, обманом проникшему на бал Капулетти. «Мы – друзья Стива» или «Нас пригласила Стефани», – говорили мы. Мне случалось бывать на тусовках, куда врывались беспощадные, безумные, безудержные орды почище викингов: там воровали компакт-диски и кошельки, вскрывали замки домашних баров, выламывали из стен раковины, топтали бутерброды с колбасой и вспахивали газон пьяными драками – все это представало взору приехавших домой потрясенных и разъяренных родителей, а потом широко освещалось в местной прессе. Однажды у нас над головами даже завис полицейский вертолет. Разве не все домашние вечеринки заканчивались примерно так же? Синими мигалками и горками розовой соли на ковре?

– А нас не выгонят взашей?

– Еще чего – вы же не приперлись с улицы, вы – мои дорогие гости, актеры. Пойду поздороваюсь с Бруно. Рассредоточьтесь! Смелее! Смелее!

И он исчез в особняке, а мы втроем так и остались стоять разинув рты на краю этого неведомого мира.

Никогда еще я не видел такого скопления привлекательных мужчин и женщин, совершенно разных, но одинаково гламурных, и у меня невольно закрались сомнения: неужели это те самые горожане, которых я встречал в чайной «Домашний каравай», в обувном магазине и в супермаркете «Спар», в «Удильщике» и в китайском баре «Золотой телец»? У мужчин под льняными костюмными пиджаками были надеты дорогие тенниски или рубашки поло, женщины пришли в шикарных летних платьях или ироничных ретро-комбинезонах, как на обложках компакт-дисков с хаус-музыкой, которыми отец в свое время торговал с таким смущением. Даже гости в возрасте смотрелись бесподобно: эти люди стояли, отведя в сторону бокалы с напитками, в нежной, мятного цвета дымке, которая струилась либо от бассейна с подогревом, либо от сигарет «Мальборо» с ментолом; а скорее всего, это было то лестное свечение, которое исходит от больших денег.

– Почему-то совсем не похоже на дискотеку в методистской церкви, – говорила Хелен, а мне стоило немалых трудов оторвать взгляд от женщины с точеной фигуркой, обтянутой красным синтетическим комбинезоном, но в нашу сторону уже направлялся похожий на манекенщика красавец-мужчина с подносом на уровне плеча.

– Сейчас к нам подойдет! – Хелен вцепилась мне в локоть.

– Воздушные тарталетки с трюфелями? – предложил манекенщик; мы послушно взяли по штучке и потупились.

– Ни фига себе, – сказала Хелен, примериваясь к тарталетке, – доставка из ресторана!

– У нас это называется «волованы», – вставила Фран.

– Фу, как пахнет. – Хелен выплюнула на ладонь половину деликатеса. – Чего было не подать бутики с колбасой или сыром и резаный ананас? – С этими словами она стряхнула слюнявый комок в вазон с бамбуком. – Пижоны чертовы. Отрава какая-то. Пойду посмотрю, нет ли тут чипсов.

Мимо несли низкие бокалы, наполненные холмиками зеленого инопланетного снега; я ухватил два и понадеялся, что от меня не потребуют удостоверения личности. Оставшись вдвоем, мы с Фран сдвинули бокалы, вытянули трубочкой губы и изогнули шеи. Пригубили; Фран стиснула зубы и вытаращила глаза:

– Смотри… я делаю над собой усилие, чтобы не содрогаться. Не содрогаться, не содрогаться, не содрогаться…

– Похоже на фруктовый снег со вкусом лайма. Такой в киосках продается.

– Разве в киосках кромку бокала обмакивают в соль?

– Если попросить. У них под кассой стоит большой судок морской соли.

Фран отпила еще чуть-чуть.

– Текила. Кстати, ты замечал когда-нибудь: если от какого-то спиртного напитка тебе стало дурно, он всегда будет у тебя ассоциироваться с рвотой?

– Знаешь, меня рвало практически от всех спиртных напитков, так что…

– Надо же, Джеймс Бонд. И вкус алкоголя тебе до сих пор не опротивел?

– По-моему, вкус алкоголя и не должен быть приятным.

Она погладила меня по руке:

– Мученик ты наш.

– Да. У меня огромный опыт по этой части, – сказал я и убрал соломинку, чтобы она не колола меня в щеку. – Вообще говоря, тут шикарно.

– Еще как, – согласилась она, и мы, устроившись на краю вазона, стали наблюдать за происходящим. – Ощущаю себя настоящей Дейзи Бьюкенен.

– Кто такая Дейзи Бьюкенен?

– Первая любовь Джея Гэтсби. Он становится миллионером и тоже закатывает шикарные вечеринки, чтобы заново влюбить в себя Дейзи и склонить ее уйти от мужа. Не буду тебе рассказывать, что из этого вышло, но закончилось все очень грустно. И вместе с тем как-то досадно.

– Прочту в ближайшее время, – пообещал я.

Мне хотелось прочесть каждую книгу, посмотреть каждый фильм, послушать каждую песню, какие только упоминала Фран.

– Видит бог, мне было необходимо оттянуться. Правда, перед остальными неудобно. Нехорошо отрываться от коллектива. Я терпеть не могу группировки… За исключением, конечно, тех, куда зовут меня, – такие группировки очень даже хороши. В Мертон-Грейндж они есть? Группировки?

– Естественно! – У нас никто не говорил «группировки».

– А ты в какую-нибудь входил?

– Можно и так сказать. Была у нас мальчишеская компашка.

– Вот-вот, и Колин так говорил. Он рассказывал, что вы, по сути, терроризировали всю школу.

– Серьезно?

– И Люси то же самое говорила. Правда, она упирала на то, что вы ее обзывали. Не помню как… Номер сорок два. Как в китайском меню, что само по себе абсурдно, поскольку она – вьетнамка. То есть ее родители из Вьетнама.

Это чистая правда. Ее прозвали Сорок Два – это, можно сказать, у всех слетало с языка чаще, чем ее настоящее имя. Другими ее кликухами были Лодочница и Вьетконговка, а также, по непонятным для меня причинам, Будда; может, я сам ее и не обзывал, но не мог припомнить, чтобы хоть кого-нибудь одернул.

– И что там Колин наплел?

– Сказал, что ему досталось прозвище из лексикона геев.

– Я ничего такого не говорил…

– Про тебя речи нет. – Фран положила руку на мою. – Думаешь, я захотела тебя отшить? Нет, я не хочу тебя отшивать.

– Я ничего такого не говорил.

– Знаю. Люси сказала «кое-кто из мальчишек».

– В основном Ллойд и Фокс.

– И еще Харпер. Я запомнила, потому что ты его упоминал.

– Это мой приятель, но отсюда не следует, что он пай-мальчик.

– Понятно.

– А Ллойд мне даже не приятель, он приятель приятеля, но тусуется с нами. А сейчас мы с ним вообще не разговариваем. Да и остальные, по-моему, тоже от меня отвернулись.

– В самом деле? Из-за чего?

– Ну, я типа бильярдным шаром зафигачил ему в голову. С размаху.

Она засмеялась:

– Неужели промазал?

– Да. К сожалению.

– А из-за чего такие страсти?

– Он мне лишнего наговорил. – Я пожал плечами. – У него язык без костей.

– Раз так – плохо, что ты промазал: он, как видно, порядочный говнюк. – Она опять хохотнула. – Ой, прости. Прости.

– Да ладно, что правда, то правда. – (Мы помолчали.) – А когда Люси тебе это рассказывала?

– Не важно. Ты на нее не сердись, она говорила только правду. Да и то лишь из-за того…

– Договаривай.

– Как она сказала, теперь ты ей нравишься еще больше. А когда ты в первый раз появился вместе со мной, она возмутилась твоей наглости, помня… что ты творил в школе.

– Время было другое. И сам я был другим. – Мне показалось, что это правда.

– Не хочу выглядеть святошей или занудой, я могу быть порядочной стервочкой, уж поверь. – Она отпила из бокала, содрогнулась и засмеялась. – Но просто хотела убедиться, что не ошибусь в своем выборе, если у нас с тобой это будет. Вот. Все, забыли.

…У нас с тобой это будет, сказала она и как ни в чем не бывало продолжала болтать дальше.

У меня это не укладывалось в голове. Если у нас с тобой…

– …в самом деле надо бы смешаться с гостями…

Это… Это будет….

– …и взять еще выпить, только что-нибудь другое. Текила как-то не пошла.

Что значит «это»?

– …даже в Мексике, я уверена, не все с нее фанатеют. Сможешь раздобыть что-нибудь помягче?

– Что «это»? – спросил я.

– В каком смысле «это»?

– Ты сказала «если у нас с тобой это будет», «это», а что значит «это»?

Я почувствовал, как она сжала мою руку.

– Сам знаешь.

– Нет, ты скажи.

Она со смехом выпрямила ноги и оттянула носки.

– Об этом не говорят, это делают. – (И я уже знал, что сегодня мы будем целоваться, только надо подгадать… не упустить этой мелочи… сделать все как положено.) – Пошли…

– Ты правильно меня поняла, – сказал я.

– Да, наверное. Пойдем-ка в дом. Надо посмотреть, что у них еще есть выпить.

Она взяла меня под руку, и мы прошли мимо гостей, которые улыбались и кивали с веселым, снисходительным видом, как будто мы, дети, выбежали к ним в пижамах, чтобы застать праздник, поднести взрослым зажигалку и пригубить их напитки. Я молча повторял свою легенду: география, географический факультет в Шеффилде. Да, универ превосходный! Я доволен, даже очень, большое спасибо. Через раздвижные стеклянные двери на кухню, всю стеклянную, как аквариум, где раковина и все столешницы расположены в самом центре, а всякие кастрюли и ковшики изящно свисают откуда-то сверху, как затейливые ударные инструменты. На стойке из полированного черного мрамора бармен расставлял свежеприготовленные коктейли, красные, желтые и зеленые, как блеклые огни светофоров; мы дождались, чтобы он отвернулся, и схватили по красному, потом, отойдя на безопасное расстояние, склонились к ободкам бокалов. У них был вкус леденцов на палочке, какие продаются с тележек вместе с мороженым, и мы осторожно понесли их по стеклянным ступенькам в гостиную, утопленную в землю, как на раскопках, и тоже со стеклянными стенами; я еще подумал: что сказал бы об этом мистер Харпер, Оранжерейный король? «Это одна здоровенная, чертовски крутая оранжерея!»

В жилом крыле стены были ступенчатые, как римский сенат в фильмах про гладиаторов, причем на ступеньках лежали подушки и коврики, чтобы сенаторам было помягче возлежать, и тут мы застали Хелен, которая прижимала к себе вазу с чипсами, словно защищала свое дитя, а рядом Алекс что-то рассказывал; остальные гости подались в его сторону с улыбками и смехом. Самомнение и талант – это не совсем одно и то же (самоуверенностью Майлз превосходил всех моих знакомых парней, но мог только выставлять себя напоказ), и я задался вопросом: какое это ощущение, когда ты полностью владеешь вниманием толпы, а не просто заполняешь паузы в чужой речи? Музыка звучала приглушенно, нечто вроде босановы, как на Ибице, и мы были только рады стоять в сторонке с видом знатоков, потягивать свои коктейли и слушать…

– Друзья мои! – неожиданно раздался голос Алекса. – Проходите, не стесняйтесь. – (Его слушатели повернулись к нам.) – Это наша Джульетта, необычайно талантливая Франсес Фишер. Это наш Бенволио в исполнении мистера Чарльза Льюиса. А мы с Хелен пытаемся замутить летнюю интрижку, я прав, Хелен?

Фран вытаращила глаза:

– Завязывай, Алекс.

– А Ромео? – осведомился, сверкая очками в толстой черной оправе, элегантный бритоголовый китаец в черной рубашке. – Почему здесь нет вашего Ромео?

– Ромео не во вкусе Джульетты, – ответила Фран, садясь в кресло, и мужчина протянул ей руку.

– Меня зовут Бруно, – сказал он.

– Бруно, у вас великолепный дом.

– Спасибо. Мне просто повезло. Здесь вам рады. А вы…

– Бенволио.

– А, система Станиславского. Но в реальной жизни вы?..

– Чарли.

– Чарли, Франсес, вы однокурсники этого субъекта?

– Совершенно верно! – выпалила Фран.

– Я – нет. – Меня покоробила такая ложь.

– Этого мы еще не знаем, – сказала Фран.

– Итак, чем вы занимаетесь, Чарли?

– Я работаю. На условиях неполной занятости.

– И где же вы работаете, Чарли?

– На бензоколонке.

– Так-так. На какой же?

– У кольцевой.

– Я часто пользуюсь ее услугами. На днях у меня была большая радость: я выиграл набор чудных стаканов, не заплатив ни пенни.

По крайней мере, я не надул его со скретч-картой.

– Только не кладите в них лед: они норовят взорваться прямо у лица.

– Это мудрый совет; буду иметь в виду. Когда в следующий раз поеду заправляться…

Я решил, что беседу надо бы оживить, применить мою допросную тактику и обратиться к нему по имени. Некоторым это нравится.

– А вы чем занимаетесь, Бруно?

– Я занимаюсь производством и сбытом домашних компьютеров, – ответил Бруно, и меня как заколодило.

– У нас есть домашний компьютер, – сообщил я, не придумав ничего лучше.

– Да что вы говорите? Какой же?

Я назвал модель и фирму.

– Папа купил по объявлению в газете.

– Да, это наши главные конкуренты. Наша фирма называется «Вонг компьютерз».

– Наш так себе. Ваши гораздо лучше.

– Хорошо сказано. Вы далеко пойдете, Чарли. Рад, что вы заглянули на огонек. Похоже, вы – замечательная пара.

– Ну, мы не вполне пара, – сказала Фран.

– Совсем недавно познакомились, – объяснил я.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к чему бы то ни было. Достаточно посмотреть на вас вместе. Но советую вам поторопиться! Зачем терять время? Кстати… почему до сих пор пустует бассейн?

– Мы даже не знали, разрешается там плавать или нет, – сказала Фран.

– Конечно разрешается. Для того он и существует.

– А у меня купальника нет, – сказала Хелен.

– Боже правый! Откуда у молодых такое ханжество? – изрек Бруно и осушил свой стакан. – Сейчас я сам пойду и кого-нибудь туда столкну.

Преодолев террасные ступени, он скрылся в саду.

К нам карабкались Алекс и Хелен.

– Алекс, – со смехом обратилась к нему Фран, – ты точно знаешь, что у него из-за нас не будет неприятностей?

– Естественно, не будет. Вы только потом языками не мелите…

Подняв кулак, он подозвал нас ближе, а потом разжал пальцы, как будто показывал какого-то редкого жука. На ладони лежала таблетка, пузатая, в крапинку.

– Готов разделить ее на четыре части. От такой малости эффекта не будет, но кто хочет попробовать?

Мы быстро переглянулись, как мушкетеры, Алекс разгрыз таблетку, и каждый из нас взял маленький осколок, будто отлетевший от кафельной плитки, меловой и влажный от слюны. В качестве запивки использовали свои коктейли. Трудно было поверить, что нечто такое мелкое может иметь настолько отвратительный вкус: казалось, нам в рот прямой наводкой пшикнули из флакона с лаком для волос; мы хлебнули еще коктейля с леденцовым вкусом и отправились на поиски эпицентра вечеринки.

Королева Маб

Таблетка совершенно не подействовала: мы докладывали об этом друг другу каждые десять минут, если не чаще.

Разве что музыка теперь звучала совсем по-другому, просто потрясающе. О танцевальной музыке мы с друзьями всегда отзывались с тупым неприятием и считали такое отношение признаком цельности характера: музыка без гитар не имела права считаться искусством, была скучной и однообразной – тра-ля-ля. В берлоге у Харпера не танцевали: под музыку там только кивали и закусывали нижнюю губу.

Но к такому состоянию, как сейчас, мы и близко не подходили. Снаружи на освещенной открытой танцплощадке, похожей на спасательный плот, яблоку негде было упасть. В четырех углах стояли динамики, которые фокусировали звук, как увеличительное стекло фокусирует свет. Алекс взвыл, схватил Хелен за руку и врезался в гущу танцующих; мы с Фран переглянулись и последовали их примеру. На удивление Хелен танцевала бесподобно: полностью сосредоточенная, почти сердитая, с закрытыми глазами и стиснутыми кулаками, она бормотала что-то себе под нос, будто подстрекая окружающих помешать ее танцу. Для Алекса танец был формой самособлазна: его рука то и дело скользила под рубашку, расстегивала пуговицы, сжимала то грудную мышцу, то ягодицу, то пах – оставалось только ждать, когда же Алекс надает Алексу по рукам. Я занял стойку – ноги не отрываются от пола, локти прижаты к бокам, руки поочередно выполняют движение доярки – такой танец не потревожил бы никого даже в переполненном вагоне поезда; а Фран, наоборот, неистовствовала, сверкала безумной улыбкой, вскидывала руки высоко над головой, запускала пальцы себе в волосы, открывая темную щетину под мышками, но в какой-то момент перехватила мой взгляд, расхохоталась с открытым ртом, положила руки мне на плечи и что-то сказала.

– Что-что?

– Говорю: обалдеть.

– Обалдеть.

Она вновь заговорила.

– Что, прости?

Притянув меня к себе, она зачастила мне прямо в ухо:

– Говорю: я ужасно рада, что ты здесь.

И некоторое время мы еще продолжали свой танец, дрейфуя в сторону, на край плота, и прижимаясь друг к другу.

Трудно рассуждать о чьем-нибудь запахе, не рискуя показаться психопатом, но я еще раньше уловил ее запах: теплый и зеленый, как само лето. Несколькими годами позже, во время неудачного, грустного свидания, до меня долетел тот же запах, и я даже подумал, что где-то рядом прячется Фран. «Боже, что это?» – «Спрей для тела „Грасс“, бренд „Гэп“», – услышал я в ответ и даже немного огорчился, что такой естественный аромат – это на самом деле парфюм и что от Фран, значит, исходил не природный аромат, а некое подобие моего «Ацтека». Но тогда, на этой танцевальной площадке, я считал, что это самый изумительный, самый утонченный запах, и едва удержался от соблазна шумно втягивать его в себя носом, а вместо этого прижимался лбом к ее лбу, а она обнимала меня за шею, сомкнув руки, как показывают в кино.

Но музыка играла слишком быстро, мы ощутимо стукались лбами и наконец разъединились и стали протискиваться сквозь толпу в обратном направлении, от края к центру. Теперь Алекс и Фран упали друг другу в объятия и стали танцевать впритирку, переплетая ноги в похотливых латиноамериканских ритмах, а меня кольнула зависть оттого, что мы с ней так не танцевали. Хелен постукала меня по плечу, закатила глаза, и мы с ней посмеялись, затем еще немного потанцевали, покривлялись, пока это еще было смешно, и тоже обнялись, как они. Бух-бух-бух – стучала мне в грудь мягкая колотушка, и вскоре я даже решился поднять руки выше плеч и оторвать ноги от пола.

Хелен что-то сказала мне в ухо.

– Что-что?

– Я спросила: ты что-нибудь чувствуешь?

– Вообще ничего, – ответил я.

Таблетка не возымела действия, зато время приобрело какое-то странное свойство, и я уже не смог бы сказать, сколько длился наш танец: двадцать минут или два часа, а потом я решил ненадолго отойти и взять себе еще выпить. Танец повысил мне настроение, в голове и на сердце ощущалась необыкновенная легкость, и возле стойки бара я обнаружил в себе способность непринужденно общаться с посторонними – такого со мной еще не бывало. Я разговорился с милой женщиной за двадцать, которая училась на медсестру, сообщил, что моя мама тоже в свое время работала медсестрой, и беседа завертелась вокруг сестринского ухода и вокруг матерей, а потом я потрепался с ее бойфрендом, тоже вполне свойским, чудным парнем, работавшим у Бруно, и разговор у нас зашел о компьютерах, причем я зачем-то признался, что, скорее всего, завалил все экзамены, кроме, вероятно, информатики и изо; ну и что, нормально, если чувствуешь, что это твое, что в этом твое призвание, а талант есть у каждого, надо только его нащупать и пользоваться, двигаться в том направлении, и все это звучало для меня необыкновенно мудро, особенно мысль о занятиях тем, что у тебя вызывает интерес и получается, а не тем, что у тебя вызывает отвращение и не получается, и, хотя для моего папы это не сработало и даже обернулось крахом, у меня наверняка все получится, поскольку компьютеры – это тебе не джаз, и я решил в точности следовать всем его советам и еще подумал: как удивительно – беседовать с незнакомыми людьми так откровенно и непринужденно, как мне никогда еще не удавалось, и когда этот мудрый человек отправился искать свою подругу, милейшую медсестричку, я обнаружил, что способен точно так же общаться с потрясающей женщиной в обтягивающем красном комбинезоне из пластиката, выглядела она ослепительно, я прямо так ей и сказал, а она сказала спасибо низким, грудным итальянском голосом, и разговор у нас завертелся вокруг различий между северной Италией и южной Италией и, что еще более увлекательно, как снимать и надевать такой комбинезончик, а он, оказывается, вовсе даже не из пластиката, а из латекса, потом обсудили разницу между пластикатом и латексом и как быть, если срочно понадобится в туалет, но она сказала, что это вряд ли, потому что, как ни странно, ты как бы превращаешься в эскимоса, то есть если знаешь, что нельзя, так тебе и не хочется, а кроме того, много жидкости выходит через пот, поскольку в таком костюме, конечно, потеешь, вот смотри, и она немного расстегнула молнию и предложила мне провести пальцем по линии декольте, и там внутри кожа была шелковистая от пота и от талька, то есть влажная и вместе с тем сухая, и этот разговор, подумалось мне, оказался самым обалденным за всю мою жизнь, да еще сопровождался поскрипыванием латекса, похожим на тихие повизгивания, а потом принял другой оборот, потому как она спросила: а тебя когда-нибудь связывали? и я сказал, что нет, хотя да, мой лучший друг Харпер как-то раз связал меня шнуром от халата, чтобы пернуть мне в лицо, но в этом ничего сексуального не было, а она такая: нет, дружок, ты просто внушил себе, что это не сексуально, и, пока мы барахтались с этой, за спиной у меня нарисовалась Хелен, схватила меня за горло и спрашивает: этот парень к вам пристает? Чарли, какого хера ты шляешься черт-те где, помни, зачем ты здесь, это же твой шанс, Чарли Льюис, но мы ведь, говорю, просто обсуждали разницу между пластикатом и латексом, а она: нечего мне мозги трахать, потаскун малолетний, пошел отсюда, иначе просрешь все, что только можно, и когда я обернулся попрощаться с той милейшей женщиной, ее уже и след простыл, но, может, оно и к лучшему, потому как Хелен силком потащила меня обратно на танцпол, где все это время меня дожидалась Фран, которая при виде меня стала кричать и смеяться, как будто я сто лет отсутствовал, а потом протянула руки, и мы с ней стали танцевать точь-в-точь как она с Алексом, сцепив руки у меня за головой, а мои руки у нее на талии, на тонкой материи, на скользкой материи пеньюара, и ноги наши сплетались, а ее груди упирались в меня, и мягкая колотушка постукивала под ребрами, а через ее плечо я увидел Алекса, который трепался с каким-то парнем, потом стал его целовать и подталкивать от танцпола к бассейну, и я на шаг отступил, чтобы посмотреть на смеющуюся Фран с закрытыми глазами и влажными, прилипшими ко лбу волосами, а я такой: ты что-нибудь чувствуешь, а она глаза открывает и говорит, ничего, таблетка вообще не подействовала, а я ей: ты о чем? а она, ох Чарли, больше сил нет терпеть, пошли, берет меня за руку и тащит сквозь толпу через лужайку туда, где деревья, пока мы не оказались на границе света и тьмы…

…и там она остановилась, обернулась ко мне, сквозь музон я слышал наше тяжелое дыхание, у меня в голове кровь стучала как молот, а она сжала мне виски двумя руками и говорит, целуй меня, и мы стали целоваться, сперва нежно, у нее губы такие мягкие, со вкусом спиртного и лимона, но потом более страстно, у нее рот приоткрылся, чтобы зубы не мешали, и ничто не предвещало, ни там, нигде, а дальше ох, еще, ну давай, давай, и все как положено.

Потом она отстранилась, смотрит на меня, дух переводит, рукой за шею меня обнимает. «Мы можем куда-нибудь отойти?» Обошли вокруг дома, нашли стену, чтобы прислониться удобно, никаких фонарей, поверхность не скользкая, рядом с той дверью, откуда обслуга изредка выходит покурить.

Я слышу, как в потемках один другому на нас указывает и ржет. А она мне: «Не останавливайся», я уперся ладонями повыше, на уровне ее груди, где оканчивался шелк миссис Асанте и начиналась кожа Фран, а она взяла мою руку и положила себе на грудь; я подумал, у меня разрыв сердца будет. Все это время мы целовались, еще горячей, а потом Фран засмеялась, отодвинулась и низом ладони вытерла губы.

– По-моему, это называется «голодный поцелуй».

– Это нормально?

– А сам как думаешь?

Моя рука все еще сжимала ее грудь, мне как-то не по себе стало, мы ведь уже разговаривать начали. Как по этикету положено? Руку убрать, а после назад вернуть, когда мы наговоримся? Она заметит? Но она уже накрыла своей ладонью мою и не убирала.

– У меня помада стерлась?

– Давным-давно.

– Зато теперь ты с ней ходишь, – сказала она, и мы еще немного поцеловались, мой большой палец скользнул ей под пеньюар, а потом, исхитрившись, и под чашку лифчика.

И снова я подумал, что она мою руку уберет, но нет, она покрепче прижалась к моей ноге, но я не мог разорваться, мне же нужно было контролировать изгиб руки, локоть и так уже торчал в сторону, будто хотел упереться в каминную полку, но, когда нас застукал еще один официант и с хохотом прокричал: «Так ее, сынок!», она шагнула в сторону.

– Нам надо…

– Знаю…

– Но я не хочу.

– Еще минуту, – попросил я и, пока мы целовались, стал думать, правильно ли будет сейчас сказать, что я ее люблю?

Таких слов я раньше не произносил, точнее, говорил их пьяному в стельку Харперу, неодушевленным предметам, пицце и полученному на день рождения подарку, но такого, чтобы это действительно подходило к случаю, у меня еще не бывало. А теперь вдруг, будто вспомнив забытое слово, которое вертелось на языке, но ускользало, затерявшееся в голове, я захотел сказать его вслух.

Но что-то меня останавливало. Отчасти стеснительность, даже в минуты страсти; ну не мог я отделаться от дешевой фамильярности этой фразы. Но даже если не брать в расчет застенчивость, во мне сидело какое-то старомодное, едва ли не рыцарское понимание того, что такими словами разбрасываться нельзя. Как руническое заклинание, способное вызвать демонов, эту фразу следовало использовать крайне осторожно, и, хотя впоследствии она тысячу раз слетала у меня с языка, в первый раз она говорится только единожды. Нет, еще не время. Я откинулся назад, чтобы посмотреть на Фран. Ее лицо сделалось каким-то другим, черты изменили свои пропорции, обозначились резче даже в этом мягком свете, заострились, словно окулист сменил линзу в оправе. Ничего подобного я прежде не видел и сказал другие слова, которое тоже ощущал очень остро:

– Ты такая красивая.

Она не засмеялась, не отшутилась. Лицо оставалось серьезным.

– Ты пьян, – сказала она.

– На самом деле нет, – ответил я. – А если даже и так, это ничего не меняет. Я никогда не видел человека, даже отдаленно похожего на тебя, ни одного. Ты… величайшее сокровище.

Она еще раз меня поцеловала, но уже легко, будто хотела успокоить.

– Пошли наших искать, – сказала она, взяв меня за руку, и мы вернулись в круг света.

Наркотик не возымел действия, хотя остаток ночи воспринимался фрагментарно, как монтаж. В глазах друзей, которые были на танцплощадке, мы прочли вопрос и ответили. Фран привлекла меня к себе, взяла мое лицо обеими руками и покрыла поцелуями.

– Ну что, теперь довольны? – прокричала им Фран, и они засмеялись.

Хелен выкатила глаза, мы вчетвером сбились в кучку и обнялись, а потом танцевали, пока вся до нитки одежда не промокла от пота.

– В бассейн! – выкрикнул Алекс, ухитрился на бегу скинуть туфли и со всплеском нырнул.

Хелен погрузилась в воду полностью одетой, спустившись по лесенке, а я вторично за тот день стянул через голову рубашку, почти не стесняясь, и с благоговением опустил ее на росистую траву.

– Прямо в этих плавать собираешься? – сказала Фран; я отвернулся, стянул джинсы и поблагодарил судьбу, что в тот день надел самые лучшие и самые простые трусы, которые считал почти классическими.

Взявшись за руки, мы разбежались и прыгнули в бодрящую, восхитительную воду, серебристо-голубую и с виду плотную, как джин. Почти протрезвевшие, мы застыли посреди бассейна, не совсем понимая, что делать дальше. В ту пору я был довольно приличным пловцом и, чтобы продемонстрировать какой-никакой талант, сделал несколько гребков. Но почему-то этот бассейн не располагал к заплывам – будь то кролем или на спине.

– В принципе, здесь уже отмокали все эти люди, – сказала Хелен. – Все это потное старичье.

– Хелен, к чему такая грубость? – одернул ее Алекс.

– Так что, будем стоять и трястись? – спросила Хелен. – Да?

Она шлепнула по воде, и Фран, как по сигналу, устремилась к самой глубокой части; я последовал за ней, чтобы воспаленными от хлорки глазами увидеть ее замедленные подводные кувырки, один, второй, третий, и черное неглиже, вихрящееся вокруг ее туловища, как чернила каракатицы. Сделав очередной вдох, я оттолкнулся ногами и с грацией водяного подплыл совсем близко к ней, но оцарапался о дно бассейна. Мы вынырнули на поверхность, чтобы набрать воздуха, крепко сжали губы, опять ушли на глубину и поцеловались под водой, дружно раскрыв рты и выпустив столб пузырьков. Когда мы оказались на поверхности, я опять стал ее целовать, но у страсти есть свои пределы…

– Вытри нос, – сказал я.

– А что такое?

– Там у тебя что-то застряло. – И я указал на зеленоватый сгусток, частично вытекший на верхнюю губу.

– Ясно. Извини. Очень сексуально. – Она провела по лицу тыльной стороной ладони. – А ты заметил? Под водой?

– Заметил что?

– Сейчас поймешь. Слушай музыку! – (Из динамиков раздавалось незнакомое, сочное оркестровое диско.) – Ныряем! – скомандовала Фран, и при погружении ничего не изменилось.

Какой-то специально настроенный динамик прорезал толщу воды – она будто исчезла, а музыка звучала, как наверху, громкая и зажигательная. Изумленные, мы пытались танцевать, делали дурацкие диско-движения, цеплялись друг за друга, чтобы оставаться на глубине, сколько хватало воздуха; меня завораживали скользкий черный шелк и прохладная, в пупырышках кожа Фран. Положив руку на самый верх ее бедра, я почувствовал, как ее ладони на миг сомкнулись у меня между ног, но она тут же оттолкнулась от дна и со смехом вынырнула. Я схватил ее за лодыжки, но она выскользнула, и теперь передо мной в полный рост встала новая проблема: как вылезти из бассейна, не привлекая внимания к своей персоне?

– Петтинг, бег и прыжки в воду категорически запрещены! – прокричал Алекс, и я, продрогший и задумчивый, крепко прижался мощным бугром к кафельному бортику, надеясь перекрыть циркуляцию крови, как в зажатом дверью пальце.

Так или иначе, мы, все четверо, держа в руках обувь, собрались в доме, облепленные сырой одеждой и мокрыми волосами, нашли кое-что согревающее и отправились бродить из комнаты в комнату. Под снисходительно-насмешливыми взглядами гостей мы устроились на низких модульных диванах, как после рядового вечера пятницы; Фран опустила голову мне на плечо, и от ее волос упоительно пахло хлоркой. Таблетка не подействовала, но меня охватило фантастическое чувство благожелательности и открытости, а потому я ничуть не смутился, когда Алекс принялся негромко, но отчетливо декламировать небольшой притихшей компании гостей монолог королевы Маб и несказанно удивился, что я понял каждое слово.

В течение часа, а может, десяти минут мы лежали с закрытыми глазами, слушали музыку и лениво переговаривались. Вечеринка близилась к завершению, и мы с Фран, в надежде обнаружить какие-нибудь признаки жизни, вышли на улицу. Титульные сосны силуэтами выделялись на фоне светлеющего неба. На опустевшей танцплощадке ее ладонь скользнула по моей спине; я положил одну руку ей на бедро, другую на лопатку, но музыка теперь играла совсем тихо и даже не могла заглушить птичий гомон, лучший и худший из всех звуков, и мы просто прильнули друг к другу.

– Сегодня уже завтра, – сказала Фран, и я вспомнил сцену из пьесы, где влюбленные сетуют на слишком скорое наступление рассвета, придумывают, чем бы оправдать свое промедление (мол, разбудило их не пенье жаворонка, а трели соловья и рассвет – это не рассвет вовсе, а полоска заката), и мне почему-то захотелось процитировать их диалог. Но мой утомленный мозг не сумел вспомнить ни строчки, а прибегать к пересказу стал бы только полный идиот.

Кроме того, меня тут же посетила другая непрошеная мысль: более темная, от которой я разом протрезвел. Тревога терзала меня чисто физически, как будто я на неделю оставил включенной воду, и Фран почувствовала мое внезапное напряжение.

– Что такое?

– Я отца не видел пять дней.

– А где он должен быть?

– Нигде. В том-то и дело.

– Прости, напрасно я тебя сюда притащила.

– Шутишь? Я сам хотел поехать.

– Но сейчас-то не тормози! Мне тоже нужно домой успеть, пока предки не проснулись.

– Сходим попрощаемся?

Она меня поцеловала.

– Нет, так уйдем. Они поймут.

С обувью в руках мы пересекли прохладную, росистую лужайку, где теперь валялись стаканы от коктейлей, фужеры из-под шампанского и пустые бутылки. За оградой я отпер велосипедный замок. Деревня, где жила Фран, находилась в четырнадцати милях, и мне пришло в голову уступить ей седло, а самому ехать, стоя на педалях, но эта затея, как и подводный поцелуй, была из разряда тех, что хороши лишь на киноэкране, но не в реальной жизни. Кроме того, у велосипеда спустили шины, и под весом двух человек мы бы всю дорогу ехали на ободьях, так что пришлось нам идти пешком, и я лишь изредка усаживал Фран, как королеву, на велосипед и катил ее вперед.

Мы перешли через автомагистраль и впервые не проронили ни слова, будто остались единственными представителями рода человеческого на этой земле, а когда городские улицы сменила загородная местность, мы стали время от времени устраивать привалы, чтобы упасть друг на друга в поле или на обочине, колкой, мокрой от росы; велосипедные колеса крутились вхолостую, словно седоков, попавших в страшную аварию, отбросило в заросли борщевика. В какой-то момент нам обоим нестерпимо захотелось по-маленькому, и Фран с выражением блаженства на лице присела в оросительной канаве, а я остановился поодаль, и процесс оказался более длительным, чем обычно. «Боже, я как лошадь!» – посмеялась Фран, а я подумал: «Совсем обалдели: писаем друг у друга на виду, гнусные развратники!» Естественно, безупречная рубашка Алекса давно превратилась в жалкую тряпку – провонявшая, вся в зеленых травяных пятнах, – а позднее, когда я украдкой загружал ее в нашу стиральную машину, выяснилось, что одна дорогая перламутровая пуговица безвозвратно утрачена – как видно, отлетела в миг нашей любовной страсти. «Заниматься любовью» – глупое выражение. Точнее всего для нас бы подошло «кувыркаться», что в некотором роде иллюстрирует разрыв между словом и опытом. «Трахаться» – цинично, «развлекаться» – фривольно, но, как ни назови, путь, который можно было проделать за час с небольшим, растянулся на все три – деревня уже ворочалась и потягивалась, а биржевые маклеры вышли гулять с собаками, чтобы заодно достать из своих почтовых ящиков лондонскую «Телеграф». Перед нами возник дом Фран, отдельно стоящий, побеленный, с подъемными рамами и розарием в саду.

– Смотри: может, зайдешь познакомиться с Грэмом и Клэр?

– Ох, сейчас полвосьмого…

– Пошли! Разбудим их, чтобы сообщить радостную весть!

– Ну… Ладно, если ты считаешь, что это…

– Я пошутила, Чарли.

– А… Очень смешно.

– То есть когда-нибудь я вас непременно познакомлю, но…

– А сейчас как ты обставишься?

– Скажу, что ночевала у Сары. Они догадаются, что я подвираю, но скандала не будет, они спокойно относятся к таким вещам – или вид делают. «Я была у Сары» – это нечто вроде кода: «Простите, но волноваться не стоит».

Она взяла меня за руку, и в промежутке между поцелуями:

– Хорошо бы пронести тебя ко мне в спальню. Контрабандой. И там спрятать.

– Я только за.

– Пусть они куда-нибудь уедут, и я сразу на тебя упаду, будем весь день валяться в постели, а как услышим их машину, я тебя опять в шкафу запру.

– А чем я буду питаться?

– Я буду тайком приносить тебе остатки ужина и, как в романе, подсовывать тарелку под дверь.

Уточнив свои планы, мы поцеловались; у меня уже сводило челюсть, а у Фран рот обметало сыпью – получилось красное кольцо наподобие клоунского грима.

– Иди, тебе пора, – сказал я.

– Это понятно, – ответила она, а потом более серьезно: – Но впредь нужно быть осторожнее.

– Вот как? Значит, ты хочешь сохранить это в тайне?

Собственно, я так и думал: за все выпавшие на мою долю поцелуи с меня требовали подписку о неразглашении, но Фран только рассмеялась:

– Нет! Фигушки! Я хочу рассказать всему свету! Ну, помещать объявление в «Эдвертайзер» – это, наверное, перебор, но и прятаться тоже не будем. Мы будем держаться… хладнокровно. – Она меня поцеловала. – Мы будем хладнокровны со всеми, за исключением друг друга.

– А что ты людям скажешь?

– Что познакомилась с одним мальчиком. Он мне нравится, и даже очень, а дальше видно будет. Так годится?

– Нормально. Я сегодня работаю до девяти, но… потом-то мы увидимся? – Это была шутка, но не совсем.

Она посмеялась:

– Не-а.

– Тогда завтра!

– Нет! В понедельник, после всех репетиций.

Важнее всего, я это знал, было не выказывать своего огорчения, но у меня по лицу пробежала, вероятно, какая-то тень, потому что Фран взяла меня за плечи:

– Не переживай. Что-нибудь придумаем.

Мы поцеловались, но не сошли с места и не разомкнули объятий, как будто меня ожидала ссылка в Мантую, и я решил рискнуть:

– Сто тысяч.

– Что?

– Сто тысяч раз?..

– Ох.

– Да ты знаешь. «Сто тысяч раз прощай…»

– Естественно, я знаю источник – это же моя реплика. Я просто не расслышала. – Она пробормотала что-то еще.

– Что?

– Я сказала: артикулировать надо четко, это важно.

– Это важно.

– Да, важно. – (Мы опять поцеловались.) – Ну хорошо, на сегодня хватит. До понедельника.

– До понедельника.

– Пока.

– Давай. Пока.

Но велосипедные шины совсем сдохли – доехать до дому нечего было и думать, и я пошел пешком сквозь летнее утро с новым убеждением, которое не было плодом абсолютно здравого рассудка, но тем не менее.

Если я буду с Фран Фишер, если она каким-то чудом сможет меня принять с моим темным прошлым и убогим настоящим, со всеми странностями и тревогами, то я, в свою очередь, стану улучшенным вариантом себя, безупречным и примерным, а по большому счету – обновленным. Раньше я не был той личностью, какой хотел, но это не значит, что я не способен к переменам. Для меня начался новый этап жизни, отчетливый, как щелчок секундомера, и отныне меня больше не будут характеризовать через отсутствие, через те качества, которых у меня нет. В пьесе Кормилица перечисляет достоинства Ромео: уж он и добрый, и красивый, и порядочный, и учтивый, но если «красивый» ко мне не относится, то все остальное примерить к себе и приумножить вполне реально. Я смогу стать мудрым, храбрым, верным, борцом с несправедливостью. Я стану остроумным – можно сделаться остроумным, если поставить перед собой такую цель? – но не глупцом и не шутом. Я буду решительным, но не безответственным, популярным, но не вкрадчивым. Буду больше читать хороших книг, тщательнее мыться, чистить зубы с нажимом и в разных направлениях, составлять ежедневный план физических упражнений и неукоснительно его придерживаться, выработаю у себя другую осанку – прямую, уверенную, возьму за правило раньше вставать, чтобы как можно больше успевать. Сменю гардероб, буду следить за своим внешним видом, сделаю хорошую стрижку, прекращу воровать, к отцу буду проявлять больше терпимости, к матери – больше великодушия, стану более достойным братом для Билли. Начну есть салат. Рыбу. Пить воду – воды нужно пить много, около двух литров в сутки, даже у Майлза не получается пить столько воды.

Этим теплым, погожим летним утром я разом дал себе столько зароков, что хватило бы на все новогодние праздники всей моей жизни. Совершенно новый способ бытия, к нему нельзя относиться легковесно, всеобъемлющий проект, но уже не терпелось приступить, и я вовсю размечтался: вот бы у меня в кармане были наушники и портативный плеер, чтобы я мог подобрать для такого случая особый саундтрек, гимн самосовершенствованию. При необходимости все решения оформлю в письменном виде, прикноплю к стене, как прокламацию, и буду их придерживаться, потому что любовь – иных слов не надо – подобна рампе: одни тебя выталкивают на авансцену, другие пристально разглядывают из зала, – а потому все в тебе должно быть безупречно. Я поднимусь на недосягаемую высоту и буду совершенно иначе существовать в этом мире. «Хороший город» – читалось на придорожном щите, «Bonum Oppidum», и мне подумалось: да, наверно, у меня получится; наверно, такое возможно.

Отец спал на диване: шторы задернуты, рядом небольшая флотилия кружек и тарелок, из телевизора орет субботняя попса. Я сдвинул шторы в сторону, ему в глаза ударил солнечный свет, он заморгал и загородился ладонью, с липким чавканьем открыв рот:

– Чарли?

– Спящий красавец.

Я взялся открывать окна.

– Наконец-то! Я тебя ждал, спать не ложился.

– Я только что пришел. Но вечеринке был. Извини, что не предупредил.

С этой минуты мне предстояло проявлять к нему больше внимания. У папы и так достаточно поводов для тревог.

– С кем? Со своей компанией?

– Нет, с другими ребятами. С новыми друзьями. Домой пешедралом добирался. Потом расскажу.

Почему «с ребятами», а не «с девушкой»? Так было бы честнее и прямолинейней; кстати, тон надо сменить, чтобы разговаривать с отцом по-дружески.

– Я по дороге купил в дом хлеба и яиц. Хлеб черный, яйца коричневые, все экологически чистое. Сейчас приготовлю тебе завтрак. Вот, кстати, что еще взял.

Прозрачный пакет дивных апельсинов, теплых, ароматных, шесть маленьких солнц из супермаркета «Спар». Достану из недр кухонного шкафа липкую соковыжималку. Отныне по выходным у нас всегда будут цитрусовые, как в средиземномор…

– Ты не заболел? – спросил папа.

– Что?

– Или до сих пор пьян?

– Что ты. Просто… радуюсь жизни. Надеюсь, это не запрещено?

Сказал – и подумал, а точнее, понадеялся: если уныние заразительно, то, может, и радость тоже?

Отец сел и подтащил руки к лицу:

– Это редкость.

– Пожалуй.

– Не уверен, что мне это нравится.

– Не волнуйся, это скоро пройдет.

Часть третья

Август

Где ты видела его? Что он делал? Что говорил? Как он попал сюда? Он спрашивал обо мне? Где он? Когда ты увидишь его? Ответь мне на все одним словом!

Уильям Шекспир. Как вам это понравится

Любовь

Но любовь скучна. Для каждого, кого она обходит стороной, любовь не нова и банальна, а первая любовь – это просто неуклюжее физиологическое воплощение того же самого. Шекспир, очевидно, это понимал; откройте самую знаменитую историю любви и зажмите между большим и указательным пальцем те страницы, на которых герои по-настоящему счастливы, без предшествующих событий и последующих мук, – только тот период, когда любовь взаимна и безмятежна. Получится тоньше тетрадки – даже на брошюру не потянет: краткая интерлюдия между предвкушением и отчаянием. Признания и ласки юных влюбленных, зарождение шуток, понятных только им двоим, сомнения и неуверенность, убеждения и клятвы – все это тщательно дозируется; если Шекспир и набросал когда-то сцены, где герои обсуждают любимые кушанья, или чистят друг другу пупки, или разжевывают тексты песен, то совершенно правильно сделал, когда вымарал их из второй редакции.

Начало и конец, предвкушение и отчаяние – вот в чем соль этой истории, но читать про состояние влюбленности, а особенно юношеской влюбленности – это все равно что слушать чужую похвальбу о прыжке с парашютом или подробный пересказ необычного сна или разглядывать выцветший снимок эпохального спектакля, сделанный с большого расстояния. Чем напряженнее чужой опыт, тем менее мы склонны выслушивать его описание; конечно, мы рады, что чужая жизнь радикально переменилась после неких волнующих событий, но нельзя ли уже пойти дальше?

А значит, лучше всего будет принять как данность, что мы, оставаясь наедине, либо целовались, либо дурачились, и было это совершенно потрясающе, я даже удивлялся, почему взрослые не занимаются этим постоянно, ведь мы потом открываем здесь новые стороны всю оставшуюся жизнь. Примем как данность и то, что разговоры, которые велись во время кратких передышек, были более искренни, проницательны, свободны, веселы, остроумны, серьезны, содержательны, плавны и глубоки, чем любые другие, когда-либо звучавшие между людьми; это были не просто разговоры, а реальные разговоры. Примем как данность еще и то, что мы были самыми остроумными на всем белом свете, и я с гордостью вспоминаю, как от моей шутки Фран описалась, да-да – обмочила джинсы. Примем как данность, что между нами не было ничего половинчатого, ни страстей, ни тревог, ни желаний, ни страха. Примем как данность, что мы составляли друг для друга сборники и пылко обожали музыку друг друга (ну или в крайнем случае притворялись), что очень серьезно и молча слушали, как Ник Кейв и Скотт Уокер поют о нас, как Нико и Нина Симон пробуются на предмет песни, которая будет нашей и заставит нас плакать, и что манеры, которые прежде считались дурацкими или даже отталкивающими, – держаться за руки, страстно целоваться на людях, передавать жвачку изо рта в рот – оказались вовсе не тошнотворными. Примем как данность, что ни один из нас не хотел быть ни с кем другим, ни в каком другом месте, а время, проведенное нами по отдельности, считалось потерянным и что невозможно было представить себе обстоятельства, где все перечисленное расценивалось бы иначе. Кое-что из этого еще всплывет ниже, в объеме, не превышающем брошюрку, но это неизбежно. А бóльшая часть не будет даже упомянута, но и забыта тоже не будет.

Прежде всего мне требовалось увидеть ее вновь, и за сорок восемь часов, отделявших нас от следующей встречи, я повторно открыл для себя все ту же фантастическую сущность времени. Выходные тянулись, как на неведомой планете. «В минуте столько дней», говорит Джульетта, которой, как я впоследствии понял, достались лучшие, самые точные строки в пьесе. До сих пор удивляюсь: откуда Шекспиру было это знать?

Сорок восемь часов, сорок шесть, сорок четыре. Господи, можно подумать, меня сослали в Мантую. Чем заполнить тягучее движение времени?

Я понимал: отчасти это можно считать испытанием, и тренировал силу воли, не приближаясь к телефону и воздерживаясь от «случайной» поездки в ее деревню. Нескончаемыми жаркими и влажными ночами меня, лежавшего на нижней койке, до костей пронизывало опустошение; челюсть сводило от боли; я ворочался, чесался и ерзал – как от душевного томления, так и от совершенно отстойной, далеко не романтической похоти, какая живет в армейских казармах. «Агония» – это слово нередко встречается в рассказах о разлуке влюбленных, но оно как нельзя лучше описывает и мое состояние в часы субботней вечерней смены, когда я глазел через окно на территорию бензоколонки и моя любовная паранойя получала разрядку лишь после шокирующих и откровенных воспоминаний о тех ласках, которым мы предавались на безлюдных автобусных остановках и в зарослях кустарника по пути домой. Сорок два часа, тридцать шесть, двадцать четыре; не умея подобрать нужные слова, я непроизвольно повторял в уме: «Неситесь шибче, огненные кони…»

В воскресенье, поддавшись досадному приступу тоски, я решил нарисовать по памяти ее портрет. До той поры почти все нарисованные мною глаза свисали из пустых глазниц черепов и мои дилетантские изображения ее лица, хотя и не лишенные портретного сходства, несли на себе черты обобщенной, условно-гламурной красивости, которая точно не понравилась бы Фран: несоразмерно большие глаза, несоразмерно полные губы. Правдивее, командовал я себе, но мои попытки передать чувственность сводились к доморощенным эротическим картинкам, какие в местах лишения свободы можно обменять на сигареты. Лучше всего получился тот ее портрет, на котором она делает сальто под водой: носки оттянуты, черная, как нефть, ночная сорочка всплывает выше бедер и облепляет груди. Здесь я самозабвенно трудился над передачей черного и особенно гордился контуром твердого соска, вид сбоку, с единственной черной точкой, нанесенной моим капиллярным карандашом «Ротринг» 0,4 мм.

Четыре часа, три, два, один – и в понедельник она появилась ровно в девять – впервые приехала на велосипеде. В ней произошла какая-то перемена: она стала еще прелестней, чем мне помнилось, – неужели девичье лицо меняется от поцелуя? – и когда она бросила свой прекрасный старый гоночный велосипед с тонкой рамой поверх моего, меня пленил этот жест, фантастически провокационный.

– А, привет, – сказал я.

– Здравствуй, – ответила она с улыбкой.

Мы первым делом договорились держаться друг с другом холодно, однако еще до начала репетиций слушок все равно пополз.

– Как провели выходные? – полюбопытствовала Люси.

– Здорóво, сладкая парочка, – сказал Кит.

– А Бенволио-то у нас темная лошадка. – Майлз ущипнул меня над ключицей, когда мы шли в оранжерею.

– Как трогательно, когда два юных создания находят друг друга, – сказала Полли. – Ни один сезон без этого не обходится.

Даже Айвор с Алиной, похоже, все знали.

– Думаю, вас вместе ставить не надо! – заявил Айвор с двусмысленным смешком, когда мы разбивались на пары для репетиции бала в доме Капулетти – впервые в одной сцене была задействована вся труппа.

По замыслу Алины начать следовало с традиционного галантного танца – у парней руки на поясе, девушки поднимают вверх белые платочки, – который постепенно перерастает в современное безумие, и вдруг все участники застывают, акцентируя тот миг, когда Ромео и Джульетта наконец замечают друг друга. Кроме макарены и летки-енки, познаний в хореографии у меня не было, и оказалось, что вправо-влево, вперед-назад – куда более сложные понятия, чем я привык думать; мне уже лезло в голову: разве «привет» означает «все кончено»? И не может ли быть такого, что «Поговорим позже» означает «Не желаю с тобой разговаривать»? А в какой-то момент чинного танца, когда требовалось взяться за руки, я подумал: как мне расшифровать переплетение пальцев и, главное, круговое движение ее большого пальца в моей ладони? Своим большим пальцем я тоже нашел ее ладонь и стал неистово тереть, надеясь оказать эротическое воздействие.

– Потом дождись меня, – сказала она через плечо. – Хорошо?

На обед я шел с Джорджем.

– Так-так, – сказал он, – слышал я, кое-кого можно поздравить?

– Слушай, Джордж, как получается, что все в курсе таких дел?

– Сарафанное радио. Ребята говорят, что участвуют в постановке во имя идеи, из любви к искусству, но на самом деле всем правит секс. Заключительный банкет и вовсе выльется в оргию. По крайней мере, все на это надеются.

– Но ведь ничто не предвещало. Возможно, это просто… ну ты понимаешь…

– Не более чем летнее увлечение.

– Я хотел сказать «телячьи нежности». На банкете… просто телячьи нежности. Ну, посмотрим.

– К твоему сведению, я не возражаю. То есть я, конечно, возражаю, но не собираюсь чудить и увязываться за вами по дороге домой. Я… я за тебя счастлив.

– Спасибо, Джордж.

– Но и убить тебя готов.

– По крайней мере, честно.

– Только ты ничего не рассказывай, ладно? Ей про меня. Пока еще какое-то самолюбие есть.

Я сказал, что все понимаю.

Работали мы без передышки, даже не успели встретиться в обеденное время, и наконец, в конце долгого дня, нашли друг друга в том месте, где один на другом лежали наши велосипеды: педали застряли в спицах, гибкие тросики обмотались вокруг руля. «Как мы, однако, запутались», – сказала она, и я подумал: «Ну, это уж слишком».

– Может, отойдем куда-нибудь вместе, ты и я? Пробежимся по нашим репликам – еще остаются уязвимые места, – сказал я.

Но только мы взялись за свои велосипеды, как увидели, что к нам бегут Хелен и Алекс.

– Вся банда в сборе! – воскликнула Хелен.

– Как самочувствие? – спросил Алекс. – Никаких разочарований, никаких сбоев?

– Нет, ничего такого, я в полном порядке, – ответила Фран.

– Небольшое раздражение присутствует, – сказал я.

– Это не опасно, – сказал Алекс.

– Алекс… – сказала Фран.

– Куда направимся? – спросила Хелен. – Все вчетвером.

– Вообще-то, – начала Фран, – мы с Чарли собираемся пробежаться по его репликам и посмотреть, где у него уязвимые места.

Их гогот взлетел выше деревьев.

– «Посмотреть, где у него уязвимые места». Не знал, что это теперь так называется…

– Пора бы уже повзрослеть, Алекс.

– Нет-нет, мысль интересная. Мы с вами пойдем.

– Да мы на великах, – сказал я.

– А мы рядом побежим, трусцой! – не отставал Алекс. – Возьмите нас с собой!

– Что за детский сад. Поехали, Чарли.

– А кто же будет нащупывать мои уязвимые местечки? – не унимался Алекс.

– Мы с вами! – подтвердила Хелен.

– Все, мы поехали! – прокричала Фран. – Пока!

– До завтра! – прокричал я, поднимаясь на педалях.

– А нащупать мои уязвимые местечки?

– До свидания! До свидания!

Уязвимые места

В общем, следующие две недели мы по вечерам отрывались от коллектива, чтобы пробежаться по строчкам.

Никогда не видел такого обалденного зрелища, как Фран на своем итальянском гоночном велосипеде с загнутым назад рулем; по возможности мы старались ехать бок о бок, и над нами сквозь кроны деревьев старым проектором подрагивало солнце; порой мы уезжали совсем недалеко, делали остановку и, не прерывая поцелуев, неловко соскакивали с велосипедов. Поиском уязвимых мест мы занимались в роще и в зарослях кустарника; из-за отсутствия традиционных стогов располагались в тени затянутых в черный пластик цилиндров прессованного сена, и нам в спины упиралась свежая стерня, как утыканное гвоздями ложе факира. Однажды Фран принесла с собой похищенную у родителей бутылку красного и протолкнула пробку внутрь при помощи шариковой ручки; на дневной жаре приторное содержимое нагрелось до температуры чая. Мы по очереди пили из горлышка, а потом Фран, хмельная, с липкими губами, набрала полный рот вина и перелила в меня, стараясь не смеяться.

– Чувственно? Или гадостно? – допытывалась она, но липкие капли стекали у меня по шее.

Воспоминания о вчерашнем вечере и предвкушение нынешнего помогали мне продержаться на долгих, все более напряженных репетициях. Мы отсматривали сцены друг друга, и увиденное было… далеко от совершенства, но лучше, чем пафос и рисовка первых дней; нелепая манерность декламации мало-помалу исчезала, а из сплошного мрака возникали персонажи и сюжет. Актеры уже смотрели друг другу в глаза, не содрогались от касаний и подхлестывали партнеров. Я никогда не играл и не буду играть в оркестре, но теперь отчетливо представлял, какое чувство испытывают музыканты, разучив длинное произведение: они предвкушают полюбившиеся отрывки и находят, чем себя отвлечь во время скучных, а свою партию стараются исполнить так, чтобы выиграло все произведение, хотя никто в публике этого не заметит. Смущение, как я понял, хуже, чем старательность, и я, выкладываясь по полной, даже прошляпил тот момент, когда влился в труппу, как по своим ощущениям, так и по ощущениям партнеров. А какие, собственно, были у меня причины не стать частицей того, что любила Фран?

Хотя менее объективного критика, чем я, трудно себе представить, во мне крепло убеждение, что Фран – величайшая актриса всех времен. Я млел, когда ее глаза и руки подчеркивали мысль, словно следовали за птицей, залетевшей в дом; я млел от ее спокойствия, полного самоконтроля и уверенности в том, что каждое сказанное ею слово значительно. Я млел оттого, что слова у нее приобретали новое звучание, а потом совсем другое, и так при каждом повторе; я подавался вперед в своем кресле и не сводил с нее глаз, ни на минуту не завидуя и не комплексуя, а только гордясь ее способностями, гордясь и немного удивляясь, что судьба свела нас вместе. Но в течение дня мы никогда не прикасались друг к другу и обменивались только платоническими фразами; соблюдение этих правил подогревало мою агонию, будто я вынужденно задерживал дыхание и позволял себе сделать выдох лишь после того, как, распрощавшись с остальными, мы отправлялись искать место, где можно «пробежаться по строчкам». Иногда, поддавшись панике или угрызениям совести, мы действительно пробегались по строчкам, причем я выступал как заторможенный временный Ромео и лепетал что-то про святых, про губы и молитвы.

– «Однако губы нам даны на что-то?» – вопрошал я.

– «Святой отец, молитвы воссылать», – отвечала Фран.

– «Так вот молитва: дайте им работу. Склоните слух ко мне, святая мать».

– «Я слух склоню, но двигаться не стану».

– «Не надо наклоняться: сам достану».

– Тут ремарка: «Целует ее».

– Знаю, но это сейчас не обязательно. Мы только проговариваем реплики.

– Готов поспорить, Майлз это делает.

– Делает, но у нас железный уговор: без языков.

– Проследи, чтобы с его стороны не было нарушений.

– Непременно прослежу, – говорила она, целуя меня. – Но ты улавливаешь смысл?

– Он ей втирает, что поцелуй – та же молитва.

– Это старо.

– А она – сама рассудительность.

– Или вид делает. Она бы не дала ему себя поцеловать, если бы не захотела. Сдается мне, она этого хочет больше, чем он. Такова моя трактовка роли.

– Джульетта имеет на это право.

– Да уж не без того. Но до тебя дошло, какая там форма?

– Где?

– В нашем отрывке. Это же сонет. Четырнадцать строк, в конце двустишие.

Я пересчитал.

– Нет, не дошло. Значит…

– Значит, они встретились – и заговорили стихами, не просто подхватывали предложения другого, а придерживались безупречной рифмы и формы сонета. А заключительное двустишие – это поцелуй. Гениально, правда?

Я ничего не мог возразить, но чувствовал, что меня снова поучают. Майлз наверняка распознал бы форму сонета, и эти напоминания о моем невежестве беспокоили меня больше, чем поцелуй. Я бы не возражал против поучений, будь у меня в распоряжении хоть что-нибудь для ответного поучения. Но что? Она даже курила лучше меня.

– Повторим? Сверху.

Но даже при этой тупой зубрежке я млел, когда слушал Фран, и, не признаваясь вслух, начал проникаться этим языком, предвкушал некоторые строчки точно так же, как предвкушал крещендо или смену тональности или в песне: не всегда из-за смысла, который зачастую от меня ускользал, а по причинам, музыкальным по своей сути, таким как смена высоты, темпа, ритма. «Моя любовь без дна, как ширь морская!», «Мое лицо спасает темнота!», «Изрежь его на маленькие звезды!». Когда мы проговаривали строчки, я мог слушать день и ночь. В ту пору мой ум был более восприимчив, но даже сейчас я способен продекламировать длинные отрывки по памяти. Трудно представить, при каких обстоятельствах такое могло бы произойти, но эти строки крепко-накрепко отпечатались в голове, как инициалы в бетоне. Фран, помимо всего прочего, оказалась первой, кто сказал, что я остроумен, – самая дорогая похвала, потому что я к этому отчаянно стремился. Не в стендап-комедии, а с приятелями, в небольшой компании – вот ведь что важно.

Мы старались добираться до дома Фран засветло, но по неосвещенным тропам съезжать под гору было слишком рискованно, и нам приходилось идти пешком. Стояла вторая половина августа, дни стремительно делались короче, и я относился к этому факту со страхом и с досадой, если наше лето считать береговой линией, подвластной волнам. Движение солнца только крадет время у влюбленных и, подобно осенним волнам, подтачивает хрупкий берег этого времени года. Заразительная штука – поэзия. Сейчас такие мысли посещают меня чаще, слова, идеи, чувства переплетаются, и если мне хватает ума не произносить это вслух, то написать, мне кажется, не грех.

И еще в одном отношении попала в точку эта пьеса: влюбленность способна изменить не только наши ощущения, но и мысли и слова. Не хочу сказать, что мы заговорили сонетами, но с наступлением сумерек наши речи менялись: маленькие признания, откровения, зарождение потаенных шуток для двоих. Мы все уже перезнакомились, но наш проект был рассчитан на то, чтобы мы узнали друг друга по-настоящему. Такая прозрачность сопровождалась изрядной долей обмана или, во всяком случае, умолчания; Фран бежала бы как черт от ладана от настоящего-настоящего меня, и любая темная сторона моей натуры, которую я ей открывал, должна была непременно быть правильной темнотой. Например, я не говорил ей, что промышляю воровством.

Зато я рассказал ей другое: как распалась наша семья, как понемногу опускался отец и каково мне было с этим жить. Наверное, впервые я полностью доверял другому человеку. Разговор получился напряженным, но все равно я открыл в себе новую манеру речи, не зависящую от заранее подготовленных вопросов и ответов. Застенчиво-честная и глубокая без усилий, она была зрелой и в то же время убедительно имитировала зрелость. Короче, мы были смешны, но в глубине души знали, что смешны, и нисколько этого не смущались; сейчас мне вспоминается иллюстрация, виденная когда-то в детской книжке, если не ошибаюсь – Мориса Сендака, изображавшая детей в одежде взрослых: с голов спадают шляпы, длинные пустые рукава свисают до полу. Возле дома Фран мы слышали телеголоса через распахнутое окно и долго целовались на прощанье под прикрытием высокой живой изгороди. Она звала меня познакомиться с родителями, но я всякий раз отказывался. Наутро мы снова репетировали, но временами мне приходилось пропускать нашу работу над текстом и уходить на нелюбимую сменную работу, где я продолжал воровать скретч-карты, хотя и поумерил свои аппетиты. Теперь я думал насчет какого-нибудь подарка, типа ювелирных украшений из «Аргоса» в Уокинге или ужина в «Тадж-Махале».

Потом, на второй неделе обкатки моих реплик, Фран спросила, не против ли я зайти немного дальше.

– Я уже и с картой сверилась, – сообщила она.

Река

– Смотри, карта Британского картографического управления. Сохранилась у меня от программы на премию герцога Эдинбургского. Думаю, у нас достаточно времени.

С этими словами она подтянула юбку своего голубого ситцевого платья и подоткнула ее под резинку трусов, после чего мы отправились в путь: поднажали, взбираясь на вершину холма позади усадьбы, а оттуда скатились в незнакомую долину, Фран мчалась впереди с картой, которая билась и хлопала о руль; темное пятно от пота на спинке платья расплывалось все больше. Проехав по тополиной аллее, длинной и прямой, как из французского фильма, мы затормозили, чтобы Фран еще раз сверилась с картой.

– У кого там была премия герцога Эдинбургского?

– Я забила после бронзового уровня. Сюда!

И мы рванули через лужайку, затем пробрались друг за другом по заросшей тропинке на краю поля и сквозь заросли ежевики, усыпанные неспелыми багровыми ягодами. Руки и ноги расцарапаны, но «оно того стоит, вот увидишь». Постепенно нарастал звук, напоминавший долгий хриплый вздох, пока мы наконец не ступили на пологий, покрытый черным песком берег в излучине широкой темной реки. Под сводом из ветвей воздух, в котором роилась мошкара, был жарким и неподвижным, с металлическим запахом, как перед грозой; вдоль кромки воды расхаживали трясогузки, а ласточки и воронки носились, слегка касаясь поверхности реки.

– Ну как тебе?

– Потрясающе, – сказал я и подумал, что здесь было бы в самый раз ее поцеловать.

Но Фран уже отшвырнула велосипед и, сбросив кроссовки, на ходу задирала подол, чтобы через голову стащить платье с влажной спины. Глядя прямо перед собой, она расстегнула лифчик, а потом, подойдя к самой кромке воды, спустила трусики, аккуратно переступив через них. Выдохнув, она сделала несколько больших шагов в воду и замерла на мгновение, одна рука на пояснице, другая – на груди. Затем обе руки взметнулись вверх, и, вскрикнув от холода, она нырнула, полностью скрывшись под водой, осталось только очертание – белое на зеленом, которое тихо двигалось вниз по течению. Все это время я не издавал ни звука, даже дышать забыл, и теперь смог выдавить только «О боже», прежде чем она вынырнула чуть ниже по течению, щурясь и зажимая нос.

– И долго тебя ждать?

– Прости, я плавки не взял.

– Плавки! – засмеялась Фран. – Ну, в мокрых трусах на велосипеде не покатаешься, сотрешь себе все! Считаю до десяти.

В качестве жеста вежливости она отвернулась и скрылась под водой, а я воспользовался моментом, чтобы быстро раздеться. Почувствовав, как раскаленная галька обжигает ступни, я проворно засеменил к реке и, споткнувшись, угодил в нее с грандиозным всплеском, от удара о холодную воду у меня перехватило дух, а гениталии сжались, словно улитка в раковине. «Ничего – разогреешься», – подумал я и не то поплыл, не то побрел на глубину, где дно напоминало торф: черно-коричневого цвета с довольно приятным овощным запахом. Течение несло меня сквозь теплые, потом холодные и снова теплые участки реки в сторону освещенного солнцем места у противоположного берега, где, касаясь подбородком воды, сидела Фран; плечи ее были смуглыми, а груди напоминали два белых треугольника. Она поймала меня, когда я проплывал мимо, обняла, и мы поцеловались, чувствуя речную воду на губах и во рту; я прижал ее к себе, и наши ноги переплелись, мы зарылись ступнями в шелковистый ил, чтобы удержаться на месте, и замерли до тех пор, пока вода между нами не потеплела, а кожа пальцев не сморщилась, и тогда Фран вытащила ноги из ила и обвила ими мои бедра.

Но это уже был перебор; вздохнув, она резко оттолкнулась от меня и со смехом поплыла против течения. Я смотрел, как она вышла из воды, согнувшись и прижимая к себе одежду, поднялась на берег и исчезла в траве. Какое-то время я не двигался, а потом погрузился под воду с головой, будто пьяный, что пытается протрезветь. Я выкарабкался на берег, распутал и натянул на себя одежду и пошел за Фран.

Она лежала в высокой траве раскинув руки, в левой ладони были скомканные трусики, все еще мокрое платье липло к телу, как водоросли липнут к камню. Она не взглянула на меня, когда я подошел, и мне показалось, что я чем-то ее обидел: дышала она глубоко, как бывает после плача, но похлопала ладонью по траве, и я лег рядом; взявшись за руки, мы пытались обсохнуть под усталым, заходящим солнцем.

Спустя какое-то время она повернулась на бок и легонько меня поцеловала.

– То, что у нас с тобой почти было… Ну, секс…

– Мм…

– Я тут подумала и решила обождать.

– Ладно. До каких пор?

– Пока тебе не исполнится двадцать один.

– Угу. Ну ладно.

– Или до выходных.

– Ближайших?

– Думаю, да. – Она рассмеялась и поерзала. – У тебя было такое лицо! До двадцати одного года?

– Да, это было очень остроумно.

– А на выходных ты сможешь?

– Чтобы нам побыть вдвоем?

– Мне кажется, это подразумевалось.

– В эти выходные?

– Хочешь свериться со своим ежедневником?

– Н-нет, я и так все помню.

– Хорошо.

– Ну то есть свериться нужно только с «Радио таймс».

– Посмотреть программу передач?

– Точно.

– Если, конечно, ты хочешь заняться этим со мной, – уточнила она. – Бездумное согласие меня не устраивает.

– Пойми, я берегся для той, которая мне действительно понравится.

– А в качестве временной меры? За неимением лучшего?

– Я, если честно, только об этом и думаю.

Она засмеялась:

– Скажи, а то, что между нами происходит сейчас, когда мы просто дурачимся, в этом ведь нет ничего запретного, так?

– Думаю, так.

– А теперь мы просто перейдем…

– …на следующую ступень.

– Значит, договорились, – сказала она. – Рассматривай это как наивысший этап проговаривания строк.

– Хорошо.

– Хорошо. Договор вступает в силу. – Она поцеловала меня и откинулась на спину. – Все равно секс в воде не получается. Только не спрашивай, откуда я знаю. Знаю – и все. Тебе-то хоть бы хны, а мне туда набьются лягушачья икра и водоросли.

– Мальки.

– Водомерки. Получится натуральный аквариум. Не хочу, чтобы произошла задержка месячных, а потом родился какой-нибудь окунь. Да, и презерватив нам тоже понадобится.

У меня в бумажнике хранился один – оставшийся от набора из трех штук, который я с бьющимся сердцем купил в туалете маминого гольф-клуба, чтобы хватило, как я подумал, на всю жизнь. Мой выбор пал на «ребристые» – слово мощное, как стены бревенчатой хижины или покрышки фуры. Были бы в продаже «рифленые» – я бы их купил. А так меня поразила хлипкость этого изделия. Для уверенности я пожертвовал первым, так сказать, в тренировочных целях; второй – запаска – хранился в конверте второй пластинки Stone Roses, потому что я твердо знал: туда никто не полезет. А третий из этой трилогии я брал с собой, когда у меня вроде бы намечались какие-то перспективы: почему-то при поездке в луна-парк, ну и на тусовки в берлоге у Харпера. Был он у меня с собой и сейчас: через глянцевую упаковку прощупывалось кольцо, как штамп для оттисков. Им можно было воспользоваться сегодня в реке, но тогда мне пришлось бы вылезать за ним на берег, топать по камням туда-обратно, а потом плыть назад, зажав его в зубах, будто собака с теннисным мячиком. Нет, момент был явно неподходящий. Из этого приключения мог бы получиться неплохой рассказ: первый опыт – посреди быстрой реки, но я не жалел, что мы остановились, потому что…

– Если честно, я хочу на кровати.

– На кровати – это хорошо.

– Потому что в палатке, в стоге сена или на скамейке – это, если честно…

– Нехорошо.

– Чтобы дверь запиралась и рядом никого не было.

Но где такое найти?

– У меня отец вечно дома.

Невозможно даже помыслить о сексе, если внизу бродит папа, да и двухъярусной койки я отчаянно стеснялся.

– А у меня в комнате, когда я приводила туда парней – это бывало очень редко, – тоже неудобно: кто-нибудь обязательно ходит вверх-вниз по лестнице, кашляет и скрипит половицами.

– Ну и потом, мне нужно сперва познакомиться с твоими родителями.

– Причем познакомиться по всей форме, а не так, чтобы познакомиться – и тут же прыгать в постель к их дочери.

Мы разыграли целый спектакль.

– У вас чудесный дом, миссис Фишер, – сказал я.

– Зови меня Клэр.

– У вас чудесный дом, Клэр и Грэм, а теперь прошу нас извинить…

– Да, Грэм, дружок… не выходи на лестничную площадку.

– А если дождаться, чтобы они ушли?

– Ну знаешь, этого можно вообще не дождаться, – сказала она. – Да к тому же у меня кровать узкая. Двуспальная нам бы лучше подошла, но родительская тоже не идеальна. На ней всю жизнь кто-то болеет.

– Двуспальная нам бы подошла.

– «Место для прогулок». Размером с боксерский ринг. – Она повернула голову. – Ты не болен?

– Нет, что ты.

Она приблизила ко мне лицо:

– Как-то ты раскраснелся.

– Нет. Я в порядке. Мы перешли к практическим вопросам, отлично.

– Уверен?

– Да.

– И ты не считаешь, что я… потаскушка?

– Искусительница.

– Растлительница, если такое предлагаю?

– Нет.

– И ты ничуть не волнуешься?

– Нет. Разве что самую малость. То есть хотелось бы решить этот вопрос.

– Ага, и мне. – Она засмеялась и через пару мгновений хлопнула себя по ляжке. – Есть идея.

– Говори.

– Ты можешь сказать папе, что заночуешь у Харпера?

– Когда?

– В пятницу.

– Но я никогда у него не остаюсь на всю ночь.

– А в этот раз останешься, причем на все выходные – до вечера воскресенья.

– До воскресенья?

– Ну скажи, что едешь куда-нибудь с палаткой. Так годится?

– Думаю, да.

– Отлично. План такой…

Звездная, звездная ночь

Я знал, что Фран давно не девственница. Она сама поведала мне свою историю, и мы еще посмеялись над этим словом: «Знаем, знаем: „королева-девственница“ из династии Тюдоров». Я выучил всех ее бывших, рисовал в своем воображении образ каждого и, как положено, всех ненавидел. Сам же, в свою очередь, поделился неудачным опытом близкого контакта с Шерон Финдли за спинкой дивана.

– Это даже хорошо, что у вас не дошло до секса, – сказала Фран. – А то пришлось бы всем рассказывать, что ты потерял девственность за диваном.

– Буквально.

– Буквально.

В этом слове заключался иронический смысл, понятный только нам двоим. «Вот-вот, как мы с тобой и говорили».

Разговор этот случился несколько дней назад, когда мы вечером гуляли на пологом склоне с видом на город. У нас с Фран уже вошло в привычку выискивать живописные места для наших собственных эпизодов.

– Не понимаю, кстати, почему говорится «потерять девственность», – рассуждала она. – Можно потерять носок или зонтик: случайно, незаметно для себя. Правильнее было бы… ну, я не знаю… «скинуть девственность». Как-нибудь живенько. Не «потерять», а кому-нибудь ее «швырнуть».

– А может, «вручить».

– Или «вручить». Как ценный подарок. Именно так ты и поступишь со своей девственностью, Чарли?

– Да, но чек сохраню.

– На случай, если одариваемый не оценит?

– «Примерила, но, извини, не подошло».

– Размер не тот.

– Не моя расцветка.

– А можно взять наличными?

– Но вообще-то, – продолжал я, – дарить ее могут только девушки. А парни лишают их этого сокровища. – Заметив, как нахмурилась Фран, я сразу пояснил: – Так обычно говорится.

– Сексизмом попахивает.

– Точно. Самый махровый сексизм и есть.

– Ну, свою-то, Чарли, ты должен именно вручить. Преподнести. Принести в дар, как ладан или, на худой конец, как изящную авторучку.

– Когда встречу девушку, способную это оценить.

– Когда встретишь девушку, способную это оценить.

На какое-то время мы смолкли.

– А ты свою потеряла или подарила? – спросил я.

– Ни то ни другое… скорее, профукала. О господи. – Прижав к лицу ладони, она сделала глубокий выдох, потом опустила руки и широко распахнула глаза. – Пару дней назад, когда мы репетировали сцену «наутро после первого раза», Айвор хотел, чтобы мы с Майлзом проснулись в объятиях друг друга, полностью преображенные, но идеально причесанные и на белоснежных простынях. Ну я и говорю Айвору: сдается мне, этот опыт – первый и для Ромео, и для Джульетты – мог оказаться не из приятных, и секс у них, скорее всего, получился неуклюжим, скомканным. Уж наверное, и кровь была, и Джульетта сетовала, что у нее там саднит, хотя Ромео наверняка управился за десять секунд, а потом долго извинялся; может, Кормилица все это время расхаживала за дверью и только мешала. Возможно, я немного зациклилась на том, что у Ромео и Джульетты секс был неудачный: ведь если у них любовь, то какая может быть неловкость? Допускаю, что у них все получилось куда лучше, правдоподобнее, а неловкость возникла оттого, что они оба слишком старались, чтобы все было как у людей.

– Искали практические решения.

Она хохотнула:

– В точку! Искали практические решения. Короче, Айвор смотрит на меня как на психичку. «Это, – говорит, – совершенно из другой оперы, Фран», а я гну свое: если Шекспир столь убедительно описал первую любовь, значит он и про первый секс все знал досконально, правда ведь? Майлз, конечно, уперся рогом, мол, трансцендентный секс, в корне меняющий всю жизнь, и никак иначе, – ну, Майлз в своем репертуаре, но я чуть было не выложила им все карты.

– В смысле?

– В смысле своего первого опыта.

– Начала – договаривай.

– В первый раз… тебе правда интересно? В первый раз у меня это было с парнем на несколько лет меня старше.

– А тебе тогда…

– Пятнадцать стукнуло. Как раз под Рождество, в позапрошлом году. Короче, у нас в Четсборне проводился конкурс «Битва ансамблей» – вот не надо делать такое лицо, – и, когда я только перешла в старшую школу, этот Патрик Даррелл, мальчишка из выпускного класса, исполнил со сцены «Роксану», причем без всяких электронных прибамбасов – просто парень с акустической гитарой, и в наших глазах это было необычайно смело: петь про красные фонари и все такое, да еще в присутствии учителей. Пошлятина, но в зале все затаили дыхание, будто с нами говорил сам рассказчик. Знающий толк в проститутках. Ну вот. А через три года и наша группа вписалась в «Битву ансамблей» со своими никому не известными каверами; народ только подергивал плечами в такт музыке, но кто-то пустил слух, что этот парень тоже сидит в зале. Отыграли мы, значит, три песни («Приятного вечера, Четсборн, вы были на высоте!»), а на тусовке после концерта я вижу его: стоит такой и треплется с директором за бокалом глинтвейна; он, видишь ли, из тех чудаков, кого хлебом не корми – дай припереться в школу на какой-нибудь праздник… себя показать и Четсборн во всей красе посмотреть. В общем, стал он за мной увиваться. «Классное, – говорит, – выступление. Жаль, что только одни каверы были, пора бы вам свои песни сочинять», а у меня на языке вертится: «Да пошел ты – „Роксану“ небось не сам сочинил»… но ведь это же тот самый парень, по которому я столько лет сохла, и вот он стоит передо мной и разглагольствует: «По-моему, ты способна писать отличные песни», а я такая: «С чего ты взял?», а он: «Я же вижу – тебе есть что сказать». Понятно, что в ту же секунду надо было сдернуть оттуда через пожарный выход, но я по малолетству развесила уши, когда он завел свои россказни про университет – Манчестерский, естественно: как там круто, как жизнь бьет ключом, как ребята зажигают и как ему в следующем семестре стоит попридержать коней, а то клубы эти, экстази, то-се, а вид у него, надо сказать, был слегка потасканный, физиономия слегка прыщавая, но это же он – Патрик Даррелл! Этим именем я все свои тетрадки исписала! Слева направо, сверху вниз, по диагонали! Короче, время – половина десятого, вечеринка подходит к концу, а Патрик Даррелл, как нередко бывает, только-только оживляется. В кармане у него заныкана фляжка… вот же козел, притащился на школьный концерт с фляжкой, из которой плеснул в мой апельсиновый «Санпеллегрино» немного водки. «Это, – говорит, – называется „отвертка“», а я-то знаю, что «отвертка» делается с натуральным соком, но поправлять не стала. «Хочешь, поехали ко мне? В доме родаки торчат, но у нас есть бабкин флигель». Ну, я еще подвоха не вижу. «Можно, – спрашиваю, – я сбегаю всю нашу команду позвать?» – «Нет, – говорит, – мне нельзя приводить большие компании». – «Чтобы бабушку не разбудить?» А он такой: «Она померла недавно, а иначе как бы я к ней во флигель заявился?» – «Ну что, – говорю, – нет худа без добра», а он вроде как обиделся и спрашивает: «Так ты идешь или нет?» В общем, я нахожу в толпе своих маму с папой и отпрашиваюсь на ночевку к подруге, потом мы с ним встречаемся на парковке и едем к нему, в бабушкин флигель – отдельно стоящий, аккуратненький… там-то я и лишилась девственности. Семнадцатого декабря одна тысяча девятьсот девяносто пятого года.

– И как?

– Флигель?

– Опыт.

– Ну… опыт. Крохотная гостиная, старомодная, вся в аляповатых цветочках, какие-то безделушки на телевизоре; он даже свечи зажег, чтобы хоть как-то разрядить остановку, но ведь салфеточки-статуэточки никуда не делись, да и фотки бабулины на меня таращатся. Ну, выпили мы еще по паре «отверток», а он все бухтел о своих дружках в Манчестере, которых я знать не знаю, и все это с манерным гнусавым акцентом, который меня особенно раздражал, ведь я-то знала, что этот тип родился в Биллингсхерсте. Ни на минуту не затыкая фонтана, он потянулся к своей гитаре, стоявшей в углу, и стал наигрывать незатейливые мотивчики, как будто аккомпанируя собственному монологу, а потом и вовсе запел.

– Господи…

– Эту заунывную песню про Ван Гога, вроде «Звездная, звездная ночь» или «Винсент», как-то так. А я думаю: бывает же такое – он реально растворился в собственном пении, даже зажмурился. А мне что делать? Ни ноги размять, ни в уборную отойти, ничего, сидишь как колода, а песне конца-краю не видно. С последним аккордом я думаю: «Поаплодировать ему, что ли? А вдруг он на радостях „Американский пирог“ зарядит?» Ну, изобразила пару жидких хлопков, а он и спрашивает: «Ты вообще в курсе, что это песня про Винсента Ван Гога?» А я ему: «Неужели? Из-за нее он и ухо себе оттяпал?»… Я его уела, но он посмеялся. И полез ко мне с поцелуями, а я думаю: это же не кто-нибудь, а Патрик Даррелл! Целовались мы довольно долго, а я все себе твердила: это тот самый мальчик, правда? Которого я так сильно любила… в общем, я как бы противиться не стала, мы как-то незаметно разделись до пояса, а потом скинули все остальное и очутились на кровати покойной бабушки. Только тогда он спросил: «Тебе лет-то сколько?»; такой вопрос, вообще-то, весь кайф ломает – ты наведи справки заранее… Пятнадцать, говорю, но его, похоже, это не сильно озаботило, и неминуемое случилось. Ну вот как-то так.

– И каковы… ощущения?

– Знаешь, трудно сказать. Болезненно. Во всех отношениях. Спасибо хоть все быстро закончилось.

– А он знал, что ты…

– Девственница? Ну да, я ему сказала, а он и говорит – слово в слово: «Это ничего, я полотенце подстелю». Реакция опять-таки не идеальная, но что было, то было.

На мгновение она умолкла.

– Короче. Все говорят, что это сплошное разочарование, но он после этого погрузился в раздумье, и я решила, что мужчине положено впадать в некоторую меланхолию; ну, спрашиваю его: «Что случилось?», а он – такая прелесть – отвечает: «Понимаешь ли ты, что на языке закона это называется статутное изнасилование?» И я, тупица, начала уверять, что не собираюсь заявлять в полицию: дескать, не парься, Рождество на носу, можешь отвезти меня домой или хотя бы в такси посадить, и он изобразил оскорбленную добродетель, но такси все же вызвал и попытался всучить мне пять фунтов, а я такая: «Ты что себе позволяешь, я тебе не Роксана», и он так смутился, что начал оправдываться: «Нет-нет, это на такси», а я ему: «Да знаю я, просто шучу… короче, забей, деньги у меня есть», и пока дожидалась на улице машину, задавалась вопросом: откуда у меня эта манера все обращать в шутку? Зачем я пытаюсь его успокоить? Короче, всю дорогу я ревела и больше его не видела.

Ее передернуло; она стала разминать пальцы.

– Иногда я думаю: надо было все-таки пойти в полицию и его наказать – не за то, что мне было пятнадцать, а за то, что он такой самовлюбленный кусок говна, или за его подвывания – да за что угодно. Ведь в моих глазах он запятнал Ван Гога. Не говоря уже про Дона Маклина.

Мы молчали; от нее исходила обида, некая пульсация. Я впервые выслушивал такие признания и боялся оплошать – хотел показать себя таким парнем, точнее, мужчиной, который знает, как отреагировать, как стать живым противоядием от того негодяя из ее рассказа. Верный своему намерению всегда совершать в ее обществе образцово-показательное поступки, я не всегда понимал, как это делается, и зачастую находил подходящие слова только по дороге домой. Меня, конечно, охватило желание разыскать этого гаденыша и поквитаться с ним, как это сделал бы разъяренный Тибальт. Хотелось и утешить Фран, но приобнять, прижать к себе казалось неуместным, поэтому я просто взял ее за руку. Приподняв наши переплетенные пальцы, она рассмотрела их с таким любопытством, будто никогда раньше не видела.

– Жаль, что так вышло.

– Не будем сгущать краски, просто вышло не идеально. Думаю, кстати, что по-другому и не бывает… просто хотелось бы, чтобы на его месте оказался кто-нибудь… дурацкое слово… добрый. Я не имею в виду сопливого, перепуганного, обидчивого… это вообще мрак. Мне просто… хотелось бережного отношения. Короче. Вскоре после этого на горнолыжном курорте я, к счастью, познакомилась с одним парнишкой-швейцарцем, его звали Паскаль, и у нас все прошло намного лучше. В смысле, гораздо ближе к моим представлениям. Никакого, конечно, единения душ, но весьма… гладко и умело.

– Такова, значит, твоя оценка.

– «Настоятельно рекомендую. Рассчитываю повторить». Но тебя, наверное, подробности не интересуют, правильно я понимаю?

– На самом деле нет. Но тебе, наверное, легче будет считать, что именно это и был первый раз.

– Вряд ли получится. Но ты, мой невинный друг, обязан дождаться кого-нибудь особенного, с кем ты сможешь прийти к согласию и вспоминать потом с улыбкой.

– Найти практическое решение.

– Именно так. Найти практическое решение.

– Только в том случае, если такой человек вообще существует.

– Ну да. – Она рассмеялась. – Только в этом случае.

Пиар и реклама

Однако теперь у нас наметился план. Голова шла кругом; возвращаясь с реки, я обдумывал, как лучше его провернуть. План – отличный, просто суперский – не давал мне покоя, и я, ухмыляясь в потемках, незаметно дошагал до дому.

Обычно ко времени моего возвращения отец уже лежал в постели, а я принюхивался к оставленному в раковине стакану, проверяя, нет ли запаха виски. Меня преследовала фраза «не совмещать с употреблением алкоголя», и я давно готовил разговор, не назидательный, а как бы между прочим, чтобы указать на это отцу. Вопроса о лечении мы не касались, но в принципе он уже назрел. Теперь, когда у меня появилась Фран, я мог говорить обо всем на свете.

Но именно в тот вечер, когда у нас наметился план, из дома доносилась музыка, отчетливо различимая уже на подходе: знакомый мне до мельчайших деталей альбом Джона Колтрейна «Giant Steps». Отца я застал с конвертом от пластинки в руке: стоя у проигрывателя, он как припадочный тряс головой, словно его подбрасывало на булыжниках.

– У нас сегодня праздник? – прокричал я, обозначив свое присутствие.

Он повернулся: рубашка расстегнута, волосы всклокочены. На крышке проигрывателя стоял большой фирменный стакан скотча.

– Ну наконец-то! Совсем чуть-чуть с ними разминулся.

– А кто приходил?

– Дружки твои. Этот, как его…

– Харпер?

Харпера отец недолюбливал, считая его хамоватым и ограниченным.

– И иже с ним.

К остальным папа относился еще хуже и сам, в свою очередь, вызывал у них любопытство, смешанное, надо думать, с издевками. Я до недавних пор содрогался, когда вспоминал, как он, изображая гостеприимного хозяина, ставил им вторую сторону альбома «Bird and Diz», а парни, у которых грелось в руках пиво, отчаянно переглядывались – ни дать ни взять пассажиры, задумавшие обезвредить террориста. По своей привычке они даже моего отца наградили прозвищем, Джазист, и от одной мысли о том, что он общался с ними напрямую, в мое отсутствие, у меня зашлось сердце.

– Ты им сказал, где я?

– Сказал, что ты на репетиции.

– На репетиции?

– Они, похоже, в курсе.

– Потому что ты им выболтал!

– Нет. Послушай…

На телефонном столике, где мы держали меню домовой кухни с доставкой, лежал большой, сложенный вчетверо лист глянцевой бумаги с голубой точкой клейкой пасты в углу. Почерком Харпера: «Мы соскучились, темнила! Сплошные тайны!» Не вскрывая упаковки, я уже понял, что внутри.

На прошлой неделе мы нащелкали фотографий: Алина вызывала нас по очереди, чтобы мы позировали на белом фоне. Для пущей злободневности было принято решение создать коллаж по типу постера «На игле», с использованием того же шрифта и цветовой гаммы, то есть сделать индивидуальные черно-белые характерные портреты всех участников и расположить как на щитах «Их разыскивает полиция». «От каждого мне нужна харизма, – повторяла Алина, – определенная бравада, как у кинозвезд». В результате я получил удручающее изображение с мертвыми глазами, как на моих школьных фото, усугубленное тем, что у меня в руках была шпага, направленная прямо в объектив. Ну и ладно, все равно никто этого не увидит, подумал я, недооценив действенность рекламы.

– Я считаю, ты очень классно получился, – сказал папа, – со шпагой, в образе.

Я уже рассказывал ему о постановке, когда пребывал в благородной эйфории после ночной вечеринки. Мы стояли у раковины – я мыл посуду, отец вытирал; если не видеть лиц, общаться всегда было проще, и я уже подумывал, что идеально было бы сидеть в разных комнатах. И перекрикиваться через дверь.

– Бенволио.

– Кто-кто?

– Парень по имени Бенволио. Друг Ромео. – Я скосил глаза: отец запрокинул голову, пришел в замешательство, но развеселился.

– Откуда вдруг такая тяга к сцене?

– Не знаю. Просто подумал, это будет… ну, прикольно.

– И как? Прикольно?

– Ага. Там хорошие ребята.

– Повтори, кого ты там играешь?

– Бенволио!

Он пробормотал это имя себе под нос, как будто припоминал забытого одноклассника.

– Большая роль?

– Ну, не титульная.

– Как-как?

– Довольно большая.

– То есть… со словами?

– Слов полно. Есть даже пара монологов.

– Значит… мне придется идти?

Я засмеялся:

– Нет, папа, против воли – ни в коем случае.

Он задумался.

– Пьеса длинная?

– Довольно длинная. Говорю же, тебе совсем не обязательно…

– Поглядим еще. Поглядим, – сказал он, подцепив вилкой со сковороды остатки яичницы. – А я-то понять не мог: где тебя носит? Ну, думаю, по улицам шляется, ждет, когда я лягу.

Именно этим я и занимался. Отец подставил сковородку под струю, и больше мы к этой теме не возвращались.

Теперь, по дороге к дому Харпера, я убеждал себя, что ничего страшного не произошло. Я даже отрепетировал мизансцену: бросить «Ничего страшного» и еле заметно повести плечами. В конце-то концов, это Шекспир, а не какой-нибудь там балет. Массивный дом стоял посреди чистого поля; во всех окнах горел свет. Прислонив велосипед к бетономешалке, я побежал к дверям, не забыв изобразить кривую самонадеянную полуулыбку, которая говорила: «Ничего страшного».

Мне открыл Ллойд.

– Чтоб мне пропасть, неужто это ты?

– Здорово, Ллойд.

– Зачем ты здесь, презренный раб, в столь поздний час?

– Слушай, Харпер дома?

– О да, сиих пределов не покинул. Впущу, уж так и быть…

Ллойд с поклоном пригласил меня войти.

– …но обоюдоострый меч оставь у входа.

Я шагнул в прихожую. В тот день с утра мы репетировали сцену, в которой Ромео, возвращаясь от Джульетты, подвергается оскорблениям и насмешкам Тибальта, но, проявляя мудрость, спокойно несет себя сквозь издевки и агрессию с почти религиозной безмятежностью, незлобивый, как хиппи, да еще пытается склонить врага к спокойствию и примирению. «Я вижу, ты меня совсем не знаешь, – говорит он. – А скоро до тебя дойдет известье». Можно подумать, что влюбленность сделала его неуязвимым и безгранично великодушным.

Харпер стоял в конце коридора, а из-за его плеча ухмылялся Фокс, злорадно сверкая глазами:

– Льюис! Сюрприз за сюрпризом!

– Да, право слово, это так, наш господин, – сказал Ллойд. – Поистине, он темная лошадка.

– Не надоело, Крис? – сказал я. Переходя от фамилий к именам. Спокойно. Держи себя в руках.

– И как с ним быть прикажете, милорд?

– Они уже уходят, – сказал Харпер.

– О да, покинем сей чертог без промедленья!

– Приелось уже, – сказал я.

– К чему ты клонишь, похотливый раб?

– Я тебя понял. С первого раза.

– С тобой я не шучу.

– Да и получается у тебя слабенько.

– Ладно, хорош! – скомандовал Харпер.

У него за спиной Фокс давился от смеха.

– Встряхнуть подстилку надобно твою, – сказал Ллойд.

– Слушай, достал уже.

Визгливый, издевательский смех.

– И ты тоже, Фокс.

– Слова твои, красавчик, нас не жалят.

– Завязывай, Ллойд, – приказал Харпер. – Фокс, двигай к дому.

Фокс прикрыл за собой дверь, но Ллойд был не таков, чтобы уйти без заключительного выверта.

– Нас сегодня папаша твой принимал, Льюис. – Он щелкнул пальцами, как эстрадный певец. – Джазист-сексофонист. Ба-да-ба. Ба-ба. Ба-ба-пау!

Видения неудержимой злобы: размозжить ему башку о дверной косяк или пронзить клинком, как Ромео Тибальта.

– Ллойд, – сказал Харпер, – исчезни!

– Вам доброй ночи, милый принц, и сладких снов!

Только когда за ними заперли дверь, гогот умолк.

– Я не слишком поздно?

– Нормально, – сказал Харпер. – Пошли шары покатаем.

– Давай ты разбей. Так вот, я с этой девушкой познакомился случайно. Она в этом году окончила Четсборн… Фран Фишер, знаешь такую – Фран Фишер? Американку играем. И она участвовала в той постановке, в шекспировской, – помнишь, к нам в школу приходили, рассказывали?.. Неплохой удар. И к ней было не подъехать, кроме как вступить в их тусовку, что я и сделал. Партия. Не повезло тебе, отойди-ка, я разобью. И ничего поганого в этом нет, я тебе точно говорю, все норм, ребята отличные… есть!.. некоторые с претензией, но они же не все время выделываются, да и усадьба шикарная. Ч-ч-черт. Давай. Я даже стал думать, что может получиться неплохая постановка. Этой пьесы. Хелен Бивис у нас художник-постановщик.

– Клюшка?

– Ага, но там ее никто так не зовет. Ее все зовут Хелен. Для разнообразия даже приятно. Кстати, она свое дело знает – отвечает и за костюмы, и за декорации, а это непросто, у нас действие локализованное, там особняк здоровенный…

– Что-что?

– В смысле?

– Что ты сейчас такое сказал?

– Локализованное. Там ведь нет постоянного театра, и действие привязано… Сейчас я?

– О чем ты вообще?

– Просто объясняю, почему я участвую в этой постановке. Давай, теперь ты.

– Но раньше ты ни в каких постановках не участвовал. Твоя очередь.

– Не участвовал и впредь не собираюсь, просто… лето долгое, ничего другого не подвернулось… даже не знаю… а тебе разве никогда не хотелось попробовать что-нибудь… новое?

– Ну почему же, хотелось: прыжки на тарзанке, допустим. Но не пьесу же. Отстой.

– Нет, не отстой, а приобретение навыка.

– А не думаешь ли ты, что из тебя артист – как из говна пуля?

– Возможно. Да, я там пока что не блистал. Моя очередь, два удара. Но я не хуже многих. Фран пробежалась со мной по тексту.

– Фран – это…

– Та девушка, Джульетта. Надо тебе прийти и…

– Прийти и посмотреть?

– Да! А почему нет? Тем более там несколько человек тебе знакомы.

– Твоя очередь.

– Хелен Бивис, Колин Смарт…

– Ё-моё, ты закорешился с Колином Смартом?

– Да он неплохой. А Люси Тран – у нее вообще отлично получается.

– Номер Сорок Два?

– Ну да, только ее никто так не зовет, это же расизм….

– Никакой это не расизм.

– Чистой воды расизм, в буквальном смысле, и все это понимали. Да еще и глупость полная: она же вьетнамка. Нет, даже не вьетнамка, у нее британское гражданство, она здесь родилась, и даже будь она трижды китаянкой, все равно это был бы мерзкий расизм и мерзкий идиотизм.

– Уговорил!

– На самом деле не надо тебе на спектакль приходить… Забей… Так, чья очередь?

– С тобой все нормально, не заболел?

– Да нет, просто запутался, чья сейчас очередь.

– Твоя.

– Смотри: в правый верхний. Не знаю, Мартин, как ни крути, это лучше, чем в городе… груши околачивать, дурью маяться и друг друга долбать.

– Хочешь сказать, я тебя долбаю?

– Ты лично – нет, но вообще у нас в компании так заведено. Тебе не кажется, что все эти наши приколы какие-то нездоровые? Кликухи эти, подколки вечные. Вот, допустим, у кого-нибудь днюха, так, может… ну, не знаю… скинуться да подарок ему купить, вместо того чтобы штаны у него спереть и поджечь? Это не просто шиза, а глубокий психоз, тебе так не кажется?

– Мне кажется, что этот наш разговор – глубокий психоз.

– Да? Возможно. Мне фиолетово.

– Нет, ну иногда случается перебор.

– Это мягко говоря…

– Но дружбаны они нормальные.

– Я и не спорю.

– Когда твоя мать от вас съехала…

– Не продолжай, я знаю, знаю.

– Когда ты экзамены просрал…

– Это понятно.

– Когда ходил смурной, чернее тучи…

– Разве? Ну возможно. Небольшой депресняк был.

– Да у тебя просто крыша съехала.

– Было такое дело. Твоя очередь.

– Мы же от тебя не отвернулись, правда? Мы рядом были.

– Это ты был рядом. Ценю. Но если мне кто-нибудь скажет Советник, Зэк или Никто или о моем отце начнет отзываться, как сегодня, я просто… уйду.

– Давай, теперь ты. Это был просто треп.

– Неужели?

– Дружеский.

– Пусть так, но с меня хватит.

– Ну правильно, ты же новых друзей себе завел, да? Не повезло тебе, моя очередь.

– Пару-тройку.

– И девушку эту.

– Фран. Да.

– Не мымра?

– Она чудесная.

– А на личико? Симпотная?

– Я считаю, просто красавица.

– У вас с ней было?

– Нет. Все, кроме.

– Все, кроме? Интересно.

– У нас есть план.

– Это хорошо, что у вас есть план. А она тебе нравится?

– …

– …

– …

– …

– Да, реально. Я ее люблю.

– Тогда, Чарли, надо бы тебе получше высыпаться.

– Закрыли тему.

– В правый верхний.

– Давай.

– …

– …

– …

– Молоток, – сказал я. – Сделал меня.

Поиск практических решений

– …кувырок назад, медленно, позвонок за позвонком – и возвращаемся в вертикальное положение, – командовала Алина. – А теперь, прежде чем мы разойдемся, заключительное слово предоставляется вашему режиссеру.

– Начинается, – сказал Алекс.

– Эпохальная речь, – сказал Джордж.

– Мощный выплеск эмоций, – сказала Хелен.

– Тише, вы! – сказал Майлз.

Естественно, в центре круга возник Айвор:

– Нас ждет, так сказать, уникальное событие. Три недели назад я думал: никакому спектаклю не бывать. Элементарной базы нет, никто никого не слушает, общение не складывается – пустая трата времени. Но вы работали засучив рукава; трудились с напряжением сил, с напряжением всех душевных и физических сил, и сумели открыть в себе, не побоюсь этого слова, необходимый потенциал для, так сказать, великого свершения, при виде которого сам Шекспир мог бы подумать: вот-вот, именно это я и хотел сказать. Предстоящая неделя будет посвящена решению узкоспециальных вопросов, которые утрясаются не быстро, порой скучно и весьма тяжело. Я помню, что для некоторых из вас эта неделя станет чрезвычайно важной: вы получите результаты выпускных экзаменов, поэтому в понедельник у нас будет короткий день, чтобы улеглись все тревоги.

Я вообще собирался от этого устраниться. Я собирался поваляться в постели, накрыв голову подушкой.

– Но за эти дни здесь вырастут трибуны, и нам останется их только украсить. Во вторник и, возможно, в среду – технический прогон, в четверг – генеральная репетиция, а потом… наш выход! Билеты еще есть, так что приглашайте тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, одноклассников. Я уверен: они увидят нечто… – Айвор зажал рот костяшками пальцев – надо понимать, сдерживал эмоции, – поистине. Выдающееся. А теперь… по домам!

Но мы не расходились.

– В паб? – предложила Хелен.

– Это ты репетируешь свои реплики? – спросил Алекс.

– А что, в паб – очень даже неплохо, – сказала Фран; паб входил составной частью в наши с ней планы. – Только мы на велосипедах.

– На велосипедах. Физкультурники.

– А что такого? – не смутилась Фран.

– Чур, едем попарно, – заявила Хелен.

– «Едем попарно»? – переспросил Алекс. – Это как? Никто так не говорит – «едем попарно». Это называется «тандемом».

– Только что придумал?

– Нет, тандемом, – заспорила Фран. – Именно так и говорится.

– Наверно, это у вас в Четсборне так говорится, – бросила Хелен.

– В принципе, у нас получится как бы велорикша, – не выдержал я.

– Не «как бы», а буквально, – подтвердила Фран.

– Ехать по двое тяжеловато будет: слишком большой вес.

– Вот спасибо, Чарли, – обиделась Хелен.

– Да нет, это ко всем относится.

– Ну и что: нам же под горку, – напомнила Фран.

И вот перед узкой тропой, сбегающей по склону, мы вчетвером, как циркачи, заняли исходные позиции: Фран и я – сидя, каждый на седле своего велосипеда, а Хелен и Алекс – впереди, стоя на педалях.

Подходя сзади, Алекс обратил внимание на мой рюкзак: «Ого, как навьючился! Из дому, что ли, сбежал?», а у меня на языке вертелось: «Эти выходные, вплоть до понедельника, я проведу с Фран, причем наедине. У нас будет секс», но мы уже с бешеной скоростью неслись вниз: случись нам наехать на упавшую ветку или оказаться перед встречной машиной – все, мы трупы. Совсем чуть-чуть не дотянувшие до интимной близости.

– Я умирать не собираюсь! – только и сказал я вслух. – Еще не время.

– Погнали! – крикнул Алекс, и мы рванули вперед, гогоча и улюлюкая; все, кто начал спуск раньше нас, бросились врассыпную.

– До встречи в «Удильщике»! – прокричала им Хелен. – Если выживем!

Последний отрезок пути, по ровной местности, мы прошли пешком; остальные присоединились к нам в саду перед пабом. Чтобы не вызывать подозрений, мы с Фран старательно избегали друг друга. Она болтала с Полли, мало-помалу вытягивая нужные нам разведданные, а я сидел и слушал перепалку Джорджа с Майлзом.

Но при этом исподволь поглядывал на часы: минутная стрелка ползла невыносимо медленно. «И день тосклив, как накануне празднеств, / Когда обновка сшита, а надеть / Не велено еще…»

В этой пьесе сплошь и рядом сквозило предвосхищение, ожидание, во всем просматривались грядущие рассветы и закаты, дни и минуты; в другую эпоху главные герои не просто поглядывали бы на свои наручные часы, но еще и стучали бы по стеклу циферблата, поторапливая время.

Учись я, как люди, в колледже, мне сейчас было бы впору писать эссе «Время и вожделение в пьесе „Ромео и Джульетта“: из личного опыта».

Я вновь посмотрел на часы. Полноценный секс. Конечно же, было бы наивно думать, что до той поры мы не позволяли себе никаких интимных ласк, но сейчас нам светила полная близость, которая сродни полной мощности, полному залу или полному английскому завтраку: это предел, дальше уже некуда, и остается лишь ожидать повторения.

Весь вечер я тайком сверялся с часами, и ровно в восемь, по предварительному сговору, мы распрощались с остальными.

Через минуту, внутренне улыбаясь, мы уже выскочили за дверь. Возле конкурирующей бензоколонки я остановился купить упаковку льда (чего никогда прежде не делал: обилие льда казалось мне уделом миллионеров), запихнул ее в рюкзак поверх всего содержимого и очень скоро, налегая на педали, чтобы преодолеть подъем к усадьбе Фоли, почувствовал, как лед холодит мне загривок и тает. У входа мы спешились, огляделись, как разведчики в тылу врага, и спрятали велосипеды за высокой каменной стеной, окружавшей территорию усадьбы.

Дальше мы шли уже на закате, причем лесом, чтобы нас не засекли Бернард и Полли, когда будут возвращаться из паба.

– Завтра у них встреча с друзьями в Лондоне, – сообщила Фран, – а вечером – театр. Вернутся поздно и в воскресенье целый день тоже не будут отсвечивать…

Выходя из леса на подъездную дорогу, мы услышали рев их старого «мерседеса» и нырнули в кусты, словно заигравшиеся в войнушку дети. Чтобы открыть деревянные ворота, из машины вышел Бернард, трезвый как стеклышко и безупречно осанистый – ни дать ни взять вышколенный шофер на службе у благородного семейства; Полли, безвольно запрокинув голову, дремала на пассажирском месте.

– Можно было спросить у нее разрешения, – прошептал я.

– Так интереснее, – ответила Фран и накрыла мне рот поцелуем в каких-то трех метрах от Бернарда; как только машина скрылась из виду, мы перелезли через вторую, низкую, стену и двинулись к сторожке.

Ключ по-прежнему лежал на притолоке, Фран вставила его в замочную скважину и медленно повернула. Дверь тихонько скрипнула, как будто это было продуманное звуковое сопровождение.

Сдается мне, нам обоим втайне хотелось чуда: чтобы за порогом нас встретил мягко освещенный номер отеля, но в угасающих лучах заката эта хибара, унылая, пыльная и обшарпанная, смахивала скорее на давно заброшенную съемную дачу. Как пить дать, там хозяйничали мыши (хорошо, если не крысы), а в углах копошились жирные пауки.

– Люкс для новобрачных, – сказала Фран; я притянул ее к себе и неумело поцеловал. – Погоди, тут надо хоть немного прибрать.

И мы молча взялись подметать полы, отодвигая мебель и не упуская случая поцеловаться или хотя бы просто коснуться друг друга, когда оказывались рядом, но стараясь не выдавать своего желания и волнения.

Перед началом уборки Фран организовала музыку: воткнула в розетку плеер «Сони», подключила две сказочные мини-колонки и достала бумажный пакетик с компакт-дисками.

– Музыка для хозяйственных нужд, – объявила Фран, нажала на кнопку воспроизведения, и сторожку заполнил саундтрек к фильму «На игле».

В тесной кухоньке захлебнувшиеся кашлем краны плевались мутно-бурой водой, но мы кое-как вытерли пыль с красного пластмассового столика, чтобы разложить наши съестные припасы и бытовые мелочи.

Швейцарский армейский нож. Бананы; цилиндр чипсов «Принглз»; самый объемный, какие только бывают в продаже, пакет арахиса; жевательный мармелад и фирменное диетическое печенье; электрический фонарик; четыре плюшки; огурец и йоркширская ветчина в тонкой нарезке; пакетики растворимого кофе из какой-то пригородной гостиницы; спертые из паба кругляши масла в жирной фольге; любимые футболки, нижнее белье и горшочек хумуса; чайные пирамидки, два апельсина, лейкопластырь, шариковый дезодорант, свечи с подставками, спички и немного косметики. По предварительной договоренности каждый привез свою долю напитков: я – водку и двухлитровую бутылку кока-колы (к ним полагался лед), а Фран – «каву» и португальское красное вино. Мы включили древний холодильник, который затрясся, как генератор, и засунули полурастаявший лед в крошечную морозильную камеру. В наши планы входило днем почитать на лугу, и я с определенной гордостью распаковал привезенные с собой книги: «Мандолина капитана Корелли» и шестисотстраничный фолиант «Имя розы» с кинообложкой. Фран выложила «Радугу» Д. Г. Лоуренса и библиотечное издание «Играем Шекспира» Джона Бартона. Выкладывать презервативы я не стал; к этому дню мне удалось раздобыть целых шесть штук (не менее весомое достижение, чем «Имя розы»), но и без них наши запасы, громоздившиеся на столе, выглядели странным сочетанием практичности и распущенности нравов.

– У нас настоящая секспедиция, – объявила Фран, наведя фонарик на «Принглз». – В страну непальцев и непалок.

Ко всему прочему, Фран сумела умыкнуть из дому пару простыней. Мы как по наитию принялись ощупывать низ дивана и раз за разом дергать край на себя, опасаясь, как бы ветхая доска не осталась у нас в руках, но механизм, более подходящий для допотопной сельскохозяйственной техники, все же сработал, и диван превратился в некое подобие лежанки. Мы расправили натяжную простыню и умолкли.

– Освещение! – скомандовала Фран.

Свет мы решили не включать: вдруг мимо поедет Бернард или Полли? Вместо этого мы зажгли свечи и расставили их по периметру комнаты, как будто для какого-то ритуала. Добавить к этому нарисованную мелом на полу пентаграмму – и можно приступать к акту великой дефлорации.

Нервяк.

– Я сейчас…

В душной, темной ванной пахло старыми тряпками. Хотя мы и готовились заранее, но умудрились забыть мыло. Однако мне удалось найти розовый пересохший обмылок, заостренный, как наконечник стрелы; я ополоснулся холодной ржавой водой и поскреб под мышками. Музыка за стеной умолкла.

– Чарли? Ты где?

– Минуту.

Сердце колотилось от волнения, в ушах шумело. Я схватился за грудь. Не хватало еще загреметь в больницу. Плеснув себе в лицо затхлой водой, я утерся краем футболки и пошел в комнату.

При зажженных свечах она сделалась похожей на викторианский концертный зал. На стенах подрагивали длинные тени. В зеленом пластмассовом тазике со льдом ждала бутылка шампанского, рядом стояли две щербатые кружки. Фран склонилась у плеера, меняя диск.

– Марвин Гэй? Эллиот Смит? Или оба слишком очевидны? Ладно, пусть будет Марвин.

Она включила музыку и выпрямилась. За те три минуты, пока я силился перевести дух в ванной, Фран успела переодеться в черное платье на узких бретельках, с рисунком из крупных алых роз. Такой нарядной я никогда ее не видел. На губах у нее были следы помады, которую она второпях размазала и теперь пыталась слизнуть.

– Шикарно выглядишь.

– Спасибо.

– А я ни одной приличной шмотки с собой не захватил.

– Так езжай домой и переоденься. Извини. Шутка. – Фран убрала волосы за уши и оглядела комнату. – Кстати, я придумала нам занятие. Настольные игры! – Она подошла к полкам. – Смотри: вот «Эрудит», «Элиас», «Крокодил». Но самая сексуальная игра – «Операции». То есть очень эротичная, но в ней, кажется, батарейки сели. Как насчет «Монополии»?

– Давай как-нибудь потом, а?

– Презираешь «Монополию»?

– Да нет, просто сейчас неохота.

– А то давай: сможешь банкиром стать. Хотя да, это затянется. Еще можно пазл собрать. Вид с моста Ватерлоо, пять тысяч деталей.

– Лучше завтра, если будет дождь.

– Ну хорошо. А сейчас чем займемся?

– Я очень хочу тебя поцеловать.

– Правда?

– Правда.

– Отлично. А чего ждем?

И мы стали целоваться. Из песен я знал, что нам не стоит торопиться, что эта ночь должна продлиться, причем до самого восхода, до пробужденья небосвода, и вообще – чем дольше, тем лучше; мы прерывались только для того, чтобы откупорить «каву» или обменяться шутками, а когда достаточно разогрелись спиртным, поставили медленную музыку и передвинули свечи, оказавшиеся в опасной близости к занавескам.

– Представь заголовки: «Девственник погибает в огне», – сказала Фран.

Вино закончилось; я смешал два коктейля – водку с кока-колой, а Фран поставила Portishead, но тут же остановила – уж очень мрачно – и сменила диск на Mazzy Star. Но во всей этой обстановке была какая-то неловкость, да еще белая простыня на разложенной кровати излучала радиоактивное сияние, пока не притянула нас к себе, и мы, неловко раздевшись, наконец-то занялись любовью.

Вот опять, между прочим, возникает языковая неточность: у нас, по сути, не было времени чем-нибудь «заняться». Я был бы рад похвастаться грандиозным, нарастающим, продолжительным актом, с оттенками настроения и сменой ритма, как в эпической симфонии. Но само это действо, сама ответственность за его надлежащее исполнение означали, что оно поглотило нас целиком и постоянно грозило выйти из-под контроля. Мне всегда казалось, что в приливе страсти у человека (не у меня, конечно, а вообще) должно проснуться некое могущество, эротическое шестое чувство, инстинктивное, как танец. Но вместо этого меня охватила крайняя степень неловкости оттого, что я не понимал, куда девать руки. Да что там руки – губы, глаза, бедра; тогда я еще не знал, как работает автомобиль с ручным управлением, но подумал, что координация движений требуется примерно такая же. Нет, в самом деле: во всех интимных сценах, какие мне только доводилось видеть, разве присутствовало столько движений и кипучей энергии? Естественно, все это были враки: акт можно продлить единственным способом – сохраняя железную, незыблемую сосредоточенность и не отвлекаясь на какофонию роящихся в голове вопросов. Нужно ли смотреть девушке в глаза или это ее оттолкнет? Если отвести взгляд, не будет ли это расценено как холодность? Не рискуем ли мы свалиться на пол? Не разболелась ли у нее голова от этих толчков? Не пора ли нам сделать паузу и разъединиться? Вот, кстати, тоже нелепое выражение: «разъединиться». А эта свеча – не слишком ли близко подбирается ее пламя к нижнему краю шторы; а если под нами сбилась простыня: не нужно ли остановиться, чтобы ее расправить? А если с закрытыми глазами – так дольше получится? А если девушка улыбается – это хорошо или она просто сдерживает смех? Какое у меня выражение лица? А разговаривать можно? Не слишком ли я ее придавил? То есть момент апогея превращается в нервно-паническую оторопь, как тот растянувшийся миг, когда задетый неосторожным движением уникальный предмет – допустим, старинный кувшин – вибрирует, кренится, но вроде как зависает и ты успеваешь подумать: упадет или нет? Умоляю, не падай, ты же такой ценный, не падай – а он, глядь, падает, и ты с сожалением понимаешь, что уже все, что теперь ничего не изменишь; у тебя буквально перехватывает дыхание и, видимо, назревает момент извиняться.

Однако наперекор всем тревогам меня захлестывало изумление: надо же, мне это дозволено, причем с такой девушкой, причем она не просто разрешает, она сама меня к этому ведет. Благодарность – слишком слабо сказано, как-то робко и униженно, но если бывает благодарность яркая, ураганная, страстная, то именно это чувство меня и захлестнуло. Сказать «большое спасибо» было немыслимо – так говорится в магазине при получении сдачи. Более того, у меня сложилось впечатление, что говорить «я тебя люблю» в постели крайне нежелательно и если от избытка чувств у тебя все же сорвутся с языка эти слова, то ты, считай, как будто ненароком пукнул: и сам осрамился, и настроение убил. Я зарекся произносить и первое выражение, и второе, но на самом-то деле, конечно, ее любил и знал, что никогда в жизни не полюблю и не захочу никого другого и что искренне, хотя и не вполне успешно, пытался выразить это самим актом любви.

Похоже, и в этом я не особенно преуспел. Но определенно, не мог облечь это в слова. Мне удалось выдавить только «О боже».

– Все в порядке? – спросила она.

– Да. Да. Мне просто нужно…

– Все нормально.

– Подожди минутку…

– О’кей. Спешки нет.

Я не сразу обрел дар речи.

– Черт побери.

– Спазм? – спросила она.

– Не совсем. Скажи, а ты…

– Тебе со мной хорошо?

– Я не то имел в виду, – пробормотал я, хотя имел в виду то самое.

– Это было чудесно.

– Получилось слишком быстро, прости.

– Все замечательно.

– Я думал, дольше продержусь.

– В другой раз.

– То есть у тебя не было…

– Оргазма? Был, конечно, и не один.

– О господи…

– А у тебя?

– Ха.

– Тсс… Лежи спокойно. Говорю же: было чудесно. Просто в первый раз всегда примерно так и получается. Это как… ну, не знаю…

– Как прокашляться?

– Нет! Зачем так грубо! Я другое хотела сказать: это как… ты умеешь печь блинчики? Ну так вот – первый блин всегда комом.

– Боже ты мой, – вырвалось у меня. – Значит, блин получился неудачный.

– Вовсе нет, все равно же вкусно, но в следующий раз будет еще лучше. Я к чему веду: все переживают насчет первого раза, но важен-то не он, важен второй, четвертый, двенадцатый. У нас впереди все выходные. Самое главное, – она взяла меня за руку и посмотрела в глаза, – «пришел ты юношей ко мне, а нынче ты мне муж».

Мы посмеялись, и она укрылась второй простыней. Лежать в постели, прижавшись друг к другу телами, – это было своего рода таинство, такое же интимное и поразительное, как секс, и я еще раз поблагодарил судьбу за то, что это произошло здесь, а не за спинкой дивана.

– Не засыпай, слышишь? – сказала она.

– Сна ни в одном глазу. Ты так прекрасна.

– Спасибо. Ты тоже.

– Ну, я скорее не совсем урод.

– Нет, прекрасен. – Она накрыла мне лицо ладонью, и ее мизинец скользнул в мою ноздрю.

– Так не надо, пожалуйста.

– Разве это не сексуально?

– Нет.

– Просто хочется чего-нибудь нового. Ладно. Как ты себя ощущаешь? В новом качестве.

– Неплохо. А внешне я изменился?

– Бывалый мужчина. И потом, вот это тоже нечто новое…

– Ох, прости. – Презерватив, как свежесброшенная кожа, касался моей ляжки. – Снимать?

– Нет, не надо. Носи его вечно в память обо мне.

Я все же снял эту штуковину и завязал узлом, причем с такой быстротой и ловкостью, какой от себя не ожидал.

– Мальчишки любят на такое смотреть. Почему?

– Откуда мне знать? Зрелище мерзкое и в то же время поразительное.

– Да ты, я вижу, на свет разглядываешь. Как золотую рыбку. Весь из себя гордый. Жаль, что на них не наносят шкалу в миллиметрах. А поверху должна быть надпись: «Гип-гип-ура!»

– И что мне теперь с ним делать?

– Не знаю, сохрани. Самый первый полагается хранить.

– В бумажнике.

– Вот-вот, как мой локон. Чтобы время от времени доставать и любоваться.

– Но по идее, это ты должна его хранить.

– Нет, спасибо, избавь. Да убери его, хватит любоваться.

Мы положили диванные подушки под головы и потянулись к водке с кока-колой, липкой и выдохшейся. Вскоре мы так захмелели, что стали танцевать под старые песни Принса, но у Фран получалось лучше, да еще моя нагота не располагала особо дрыгать ногами. К тому же мы перепачкались в пыли и копоти. Под душем пришлось ловить тонкие струйки, то ледяные, то обжигающие, и соскребать друг с друга грязь при помощи плоского розового обмылка. «Мы с тобой – как в фильме про Джеймса Бонда!» – прокричала Фран поверх рева дешевого пластмассового водогрея. За неимением полотенец мы вытерли друг друга вчерашними футболками и вскоре снова очутились на диване, уже без суетливости, без лишней застенчивости и скованности; Фран, кстати, не ошиблась: важен-то был именно второй раз.

«Я дом любви купила»

Заснули мы, наверное, часа в три или в четыре. А до этого слушали музыку, свечи гасли одна за другой, и последней песней, которую я услышал, было «Вино из сирени» в версии Нины Симон, с низким «трам-трам-трам».

– Мне нравится ее произношение.

– Гнать вино из сирени – дурацкая затея, – пробормотала Фран мне в шею.

К этому времени мы изрядно напились.

– А у нее говорится – сладкое, хмельное.

– Ладно. Давай попробуем. Прямо завтра.

– Для полировки.

– Ха. – (Я услышал, как у нее вспыхнула улыбка.) – Ш-ш-ш… Спать.

И мы провалились в сон.

Однако из-за новизны ощущений и волнения, из-за ее тепла в этой ночной духоте, ее движений во сне, из-за пружин и конструкций дивана-кровати поспать мне удалось не более пары часов: у меня пересохло во рту и шумело в голове. В серой предрассветной мгле комната предстала совсем убогой. В первую же ночь мы опустошили все привезенные запасы спиртного. Пустые бутылки валялись у меня перед носом вперемешку с надорванными пакетиками от презервативов, рядом с начатой пачкой печенья, большим стаканом мутной воды и блюдцем, которое служило нам пепельницей. В других обстоятельствах я бы, наверное, застонал и схватился за голову, но сейчас этот бедлам виделся мне прикроватным знаком обновленного мужчины, опытного любовника. При виде Фран меня разобрал смех – безумный, ликующий смех, который пришлось заглушить ладонью.

Видок у Фран был ужасающий – куда хуже, чем за все время нашего знакомства. Безвольно разинутый рот обдавал меня горячим, несвежим, алкогольным дыханием, напоминавшим о подсобке паба, и это привело меня в восторг, равно как и черные разводы вокруг ее глаз, и жирный лоб, и засохшие винные кляксы на обветренных губах, и грибообразный прыщ на подбородке, выросший за эту ночь, а поскольку больше всего пленяли меня перегарная тяжесть ее головы на моем плече, и влажное тепло ее бедра, лежащего поперек моего, и телесный запах, исходящий от скомканной, влажной от пота простыни, я задумался: если лежать очень тихо, совсем неподвижно, сколько времени продлится это блаженство?

Но мочевой пузырь распорядился по-своему, и вскоре мне пришлось высвободиться. Стоя в ванной комнатенке, я чистил зубы и одновременно облегчался, мучился от тошноты и прислушивался к таинственным болевым ощущениям – и тут до меня донесся скрежет гравия под колесами автомобиля. Когда я бездумно спустил воду, бачок взревел в тишине, как динозавр, и за матовым стеклом нарисовался размытый силуэт Бернарда, выходящего из машины. Согнувшись в три погибели, я засеменил в комнату, где Фран уже сидела на кровати и придерживала на груди простыню. Я прижал палец к губам и нашел узкую полоску света между шторами. У ворот, шагах в десяти от нас, Бернард возился с засовом, а Полли силилась разглядеть свое отражение в боковом зеркале, чтобы стереть губную помаду из уголков рта.

– Давай скорее, Бернард, – поторопила она, – мы же на поезд не успеем.

Я стоял так близко, что услышал, как Бернард тихо ругнулся, перед тем как сесть за руль.

И они уехали.

– Все чисто?

– Чисто.

– Можно больше не шептаться.

– Да мы и не шептались.

– Можно забить на шепот! – прокричала Фран, я вскочил на диван и накрыл ее рот поцелуем.

– Ишь ты, зубы почистил.

– Угу.

– Так нечестно. От меня несет, как из помойки.

– Нисколько, – солгал я, и мы целовались до тех пор, пока не сравнялись запахом.

В одних футболках мы жарили яичницу на сливочном масле и пили растворимый кофе. Потом втиснулись вдвоем под хилый душ и вернулись в постель. Затем, уже ближе к полудню…

– Пошли гулять?

Как грабители, мы проверяли, нет ли где охранной сигнализации. Особняк был нам недоступен, зато плодовые сады, рощи и луга поступили в наше распоряжение – оставалось только не высовываться, чтобы нас не заметили с дороги. «Я дом любви купила, – говорит Джульетта, – но в права не введена». А мы наутро после главных событий ничтоже сумняшеся ввели себя в права владения.

Но погода выдалась пасмурная, свет сделался мягче, на платанах и дубах появлялись первые скрученные от сухости бурые листья. Такие дни бывают в начале осени; крепко обнявшись, мы пошли через рощу к центральной усадьбе, сегодня призрачно тихой, как пустая сцена.

– Вообрази, каково жить в таких местах.

– Даже подумать странно, да? – сказала Фран. – Я от этого далека. Большие особняки, большие деньги. Возможно, вкус к ним приходит с возрастом. Любовь к вещам. Надеюсь, со мной такого не случится. Я об этом даже не задумываюсь.

– А вот Харпер задумывается. Он собирает автомобильные журналы и помечает в них те модели, которые планирует приобрести. Присматривает и стереосистемы, и все прочее: фотоаппараты, большие часы, которые подсказывают, на какую глубину ты опустился под воду. Он не выпендривается, просто ему это все нравится, хобби такое.

– А тебе разве не хочется заполучить большие часы?

– Нет. Но в то же время и в бедности неохота прозябать. – Слетевшее с языка, это слово прозвучало как-то нелепо и старомодно – я уж стал думать, что оговорился. Но надеялся, конечно, что этого не произошло.

– Финансовые проблемы?

– Нет, я же на бензоколонке зарплату получаю.

– Бешеные деньги.

– Лопатой гребу. Зато у отца эти проблемы в полный рост, а потому и у меня тоже… это как заразная болезнь.

– Я хочу иметь ровно столько денег, чтобы о них не думать.

– Я тоже.

– И работу, которая мне по душе.

– Хочешь прославиться?

– Нет, конечно. То есть против известности я не возражаю, но только если это побочный продукт основной деятельности, а не самоцель. Известность – это большие часы. Кому они нужны? Я хочу заниматься достойным делом. И чтобы у меня были друзья, и любовь, и много секса. Вот. В такой формулировке это все проще простого.

– Понятное дело.

– Нет, серьезно, какие проблемы? У нас с тобой эта цель уже наполовину достигнута.

После этих слов повисла пауза. Мы спокойно говорили обо всем на свете, но только не о будущем. Его скрывал сентябрь, как плотно задернутый занавес. Раздумывая, что ждет нас дальше, я мрачнел, хотя избегать этой темы было нелепо, да и просто трусливо. В юности мы не знали запретных тем. Через несколько минут она набрала полные легкие воздуха и выдохнула:

– Мне кажется, тебе нужно поступать в колледж.

– Нет, я работать пойду.

– Хорошо, но даже если ты завалил экзамены…

– Естественно, завалил.

– Можно где-нибудь перекантоваться, а потом пересдать.

– Ну уж нет.

– Только математику и английский, чтобы потом заниматься чем хочешь.

– Нет, я уже решил.

– Но ты же такой умный, Чарли, а на глупого я бы времени терять не стала.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, а?

– Ладно.

Она взяла меня под руку, и мы оставили эту тему, но дальше разговор как-то не клеился.

Прихватив книги и налив растворимого кофе в старый, найденный в сторожке термос, мы через сад направились к нашему любимому местечку на лугу, где впервые встретились.

– Что ты тогда обо мне подумала? В первый раз?

– Я спросила себя: «Это что еще за псих?»

– Какая ты добрая.

– Затаился тут полуголый, людей распугивает.

– Я не таился, я читал.

– Да я только с перепугу так подумала. А когда пришла в себя, решила, что ты вроде и не псих. И кажется, не опасен.

– «Не опасен»?

– Поверь, не про каждого парня можно так сказать. На самом деле это похвала. А еще было прикольно, как ты изучал мою лодыжку: ни дать ни взять настоящий костоправ. Я за тобой наблюдала. И думала: красавчик. Не возомни о себе лишнего, но тогда я, можно сказать, только изображала непереносимую боль. – И тут, взвизгнув, как от боли, и опершись на мое плечо, она захромала, будто со сломанной ногой.

– Вообще-то, я так и подумал.

– Ты что, мне не поверил?

– Прикинь: ты сперва прихрамывала, а потом вдруг перестала.

– Врешь! Как ты смеешь! Однако же это сработало. Ты ведь вернулся, правда? Встречаю тебя на следующий день – и чуть не лопаюсь со смеху: забавно, ты весь такой довольный, улыбаешься, а выиграла-то я…

– Почему это ты?!

– Конечно я, ведь мы снова увиделись. Я сама не ожидала, что так тебе обрадуюсь. Это было похоже на… не знаю… на выдох. Просто… – И тут она остановилась, закрыла глаза, медленно выдохнула, и я понял, что тогда испытал точно такие же чувства. – Я обожала болтать с тобой по дороге домой: так бы и шла, дальше и дальше. Злило меня только одно… – Она замялась.

– Ну же, что?

– Меня раздражало, что ты решил, будто я встречаюсь с Майлзом, а стало быть, ты поставил меня на одну доску с ним. Нет, Майлз мне, конечно, нравится, он довольно симпатичный – весь такой супермен. Но ты увидел меня… легкомысленной, что ли.

– Да я просто ревновал. И думал: «Ромео, Джульетта, разве вам не суждено быть вместе и в жизни?»

– Ну уж до такой степени вживаться в роль – это перебор. Ведь Майлз по большому счету придурок.

– Ну, он постарше, у него машина, деньги, крутое образование…

– Хватит. Прекрати.

– Что?

– Хватит талдычить про образование и уверенность в себе. У людей вроде Майлза нет никаких особых прав.

– А по-моему, есть.

– Да нет же! В смысле, преимущества и привилегии у них, конечно, есть, и деньги – это важно, никто не спорит. Но знаешь, я считаю так: даже если с экзаменами у тебя не выйдет, ты все равно достигнешь чего-нибудь такого… что принесет тебе счастье.

– Например?

Она рассмеялась:

– Не знаю! Ведь не мне за тебя решать, правда? Нужно разобраться самому. У тебя есть… потенциал. Глупое слово, как из характеристики, но очень точное.

Я не ответил. Говорила она, конечно, искренне, но я терпеть не мог таких душеспасительных бесед – есть в них что-то унизительное. Мы добрели до нашего любимого местечка на лугу и устроились в высокой сухой траве, дальше друг от друга, чем обычно. Оба молчали.

А потом она слегка придвинулась и взяла меня за руку:

– Прости. Я знаю, ты не любишь говорить о будущем, но оно наступит. И от этого никуда не денешься. Вот. Глубокомысленное утверждение, да?

– Весьма.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Сейчас ты этого не понимаешь, потому что все пошло наперекосяк; переживаешь из-за того, в чем не виноват, и злишься, что не можешь влиять на события. Но если ты… Держись, Чарли. Не знаю. В тебе есть нечто такое, что мне очень нравится. Ты… Чарли, я люблю тебя.

Вот. Она произнесла это вслух, и теперь я отважился сказать то же самое в ответ; мы повторяли эти невероятно банальные, но такие прекрасные слова, тем более что в них была чистая правда.

Вернувшись в сторожку, мы навели порядок и прикинули, чтó нам потребуется на оставшуюся пару дней: водка, лед, кока-кола и какая-нибудь китайская еда. Я, конечно, собирался дочитать «Имя розы», но не мешало бы пополнить запас презервативов – от этой мысли меня захлестнула гордость.

Хотя у меня была договоренность с хозяином, выйти поработать сегодня на очередные три часа все же придется, а Фран тем временем почитает или поспит. Если сумею закруглиться без задержек, то к половине девятого уже вернусь, и можно будет дальше наслаждаться жизнью.

Но из-за этих разговоров о будущем – в частности, о нашем общем будущем – возникал какой-то напряг, и теперь мы молча шагали между деревьями к тому месту, где спрятали велосипеды.

– Можно… вернуться домой, – сказал я. – Если хочешь, конечно. В смысле, нам не обязательно оставаться тут и на второй день…

– Нет, нет! Давай останемся. Я просто устала. Возвращайся поскорей. Мчись как ветер. Мы все начнем сначала. – Она меня поцеловала, и я с трудом перевалил свой велосипед через каменную ограду. – Кстати, про сиреневое вино не забудь, – сказала Фран, и я направился в сторону города, к первой из череды катастроф с трагическими, как в шекспировских пьесах, финалами.

Мистер Говард

Даже в лучшие времена бензоколонка выглядит сиротливо, но долгим и скучным ненастным субботним вечером на исходе лета ее пронизывает особая меланхолия. Там поселилась какая-то нутряная тоска, неизбывная на первый взгляд усталость и, чтобы вернуть настроение минувшей ночи, должно было произойти что-нибудь из ряда вон выходящее.

У меня в бумажнике лежали выигрышные билеты мгновенной лотереи. В отсутствие сообщника обмен их на денежные знаки становился задачей более рискованной, но все же осуществимой – от меня требовалась только ловкость рук, а потом я, как мужчина со средствами, планировал приобрести в винном магазине шампанское, точнее, испанскую шипучку «кава». Мне, утратившему невинность, определенно должны были продать спиртное без лишних вопросов; наверное, и бар «Золотой телец» мог предложить какие-нибудь деликатесы – к примеру, фирменное блюдо из жирных розовых королевских креветок; и еще осталось бы на три презерватива, какие продаются в туалетах бара. «Кава», презервативы, креветки, большая упаковка льда – такой список сделал бы честь юному лорду; в мечтах об этой роскоши я положил голову на прилавок, чтобы немного вздремнуть, понадеявшись, что меня разбудит пиканье счетчика.

Возле моей головы забарабанили чьи-то пальцы: надо мной возвышался рослый, коротко стриженный блондин; из ворота сорочки, стянутого галстуком, выпирала массивная шея.

– Живой?

– Извините… задремал. Виноват. Колонка номер… номер…

– Два.

– Два. Тридцать фунтов.

– Всю ночь куролесил? – Он неприятно ухмыльнулся.

– Простите?

– Дрыхнешь на рабочем месте. Всю ночь зажигал?

Объяснять ему, что я лишился невинности, было бы чересчур, но он явно чего-то ждал, склонив голову набок и опустив на прилавок ручищи, мясистые и розовые, как свиные рульки.

– Да, зажигал, – подтвердил я, вручая ему чек.

Он не шелохнулся.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Я всем доволен. А ты поспи еще.

Поведя плечами, громила развернулся и ушел.

Он стал моим последним покупателем. Незадолго до восьми часов я выключил наружное освещение и настроил кассу на распечатку баланса дневной выручки, а сам вытащил из кассы лоток с наличными и помедлил, чтобы обменять скретч-карты мгновенной лотереи на две банкноты: одну в двадцать и одну в десять фунтов. «Кава», лед, креветки, презервативы. В подсобке я загрузил в рюкзак все фужеры для шампанского, от которых собирался избавиться (оставив пару штук нам с Фран под вино), и вернулся в торговый зал, чтобы выключить свет.

Там поджидал коротко стриженный тип, а у него за спиной…

– Майк! Приветствую!

Майк не ответил. Он медленно и скорбно покачал головой, а у меня к горлу подступила жуткая, холодная дурнота.

– Чарли, ты узнаешь этого джентльмена?

– Да! Еще раз добрый вечер. Колонка номер два, тридцать фунтов.

Гнусно ухмыляясь, здоровяк скрестил руки на могучей груди и застыл в ожидании.

– Ваша скретч-карта! Совсем забыл, это чистая случайность. Вы специально за ней вернулись? Минутку, сейчас принесу.

Я мог бы сыграть свою роль и получше, но ведь обыкновенная забывчивость не наказуема, правда?

– Чарли, мистер Говард – специалист по финансовой безопасности, он служит в частном сыскном агентстве.

– Понятно. Это связано с тем, что я задремал?

Других причин, хотелось бы верить, не было.

– Я нанял его в связи с тем, Чарли, что у нас в последнее время не сходятся концы с концами.

Наверное, он еще много чего наговорил, но его слова утонули в оглушительном реве паники, поднявшемся у меня в голове: что теперь будет, чего мне ждать в ближайшей и отдаленной перспективе, много ли они на меня накопали, какое состряпать алиби, чтобы обставиться в свете видеозаписей, которые наверняка имеются у них на руках? Я предвидел, как буду часами томиться на пластмассовых стульях во время полицейских допросов и заседаний суда по гражданским делам, как разозлится мать, как будет клокотать отец от стыда и отчаяния. Через три недели мне исполнялось семнадцать – что меня ожидало: исправительная колония или тюрьма? А Фран… что подумает Фран? Тот внутренний стержень, тот потенциал, который, по ее словам, она во мне разглядела, я направил на мошенничество, убогое мелкое воровство, кассовые махинации, неумелое жульничество, а в результате за мной всю жизнь будет тянуться судимость вкупе с позорным провалом на экзаменах.

– …похоже, значительная часть скретч-карт, предназначенных для покупателей, оседала в карманах работников…

А как она узнает, где я нахожусь? Долго ли меня тут продержат? За окном смеркалось, и я представлял, как она мается одна в сторожке, зажигает свечи, доедает последние припасы, затем ее ожидание сменяется гневом, а тревога – страхом, совсем как у Джульетты в склепе Капулетти. Еще не узнав всей правды, она возненавидит меня за то, что я ее покинул. Нужно было как можно скорее поставить ее в известность, изложить свою версию событий.

– …это необходимо обговорить.

Я заставил себя сосредоточиться на словах Майка. Он хотя бы не злился, а скорее отстранялся, словно сам был шерифом, который вынужденно нанял этого громилу – представителя кройдонской фирмы под названием Центральное ревизионное управление, то есть ЦРУ, – как же я сам не догадался? Мощные плечи, маленькие пронзительные глазки-буравчики; передо мной явно стоял профессиональный головорез, и я проклинал себя за то, что позарился на испанскую шипучку и фирменное блюдо бара «Золотой телец».

– Давайте пройдем в служебное помещение? – предложил мистер Говард, делая шаг к прилавку.

Я поднял рюкзак и через нейлон услышал изобличающий меня звон бокалов. Боже, меня взяли с поличным. Ночь в камере, Фран одна в роще – ждет при свете догорающей свечи…

Я медленно поднял рюкзак, чтобы хрусталь больше не зазвенел.

– Сделай одолжение, откинь вот эту штуковину, – попросил мистер Говард.

Прилавок был отделен от служебного помещения откидной накладкой, которая с кассирской стороны крепилась к стене щеколдой.

– Одну минутку, мне тут надо… – Я скользнул в подсобку и заперся изнутри.

– Хватит вам, мистер Льюис, вы нас уже заколебали! – рявкнул мистер Говард.

– Погодите! Мне нужно только…

– Чарли, не делай глупостей, приятель, – сказал Майк, прямо как профессиональный переговорщик. – Мы же просто беседуем.

Надев рюкзак на спину с крайней осторожностью, будто там лежала взрывчатка (по сути, так оно и было), я резко надавил на ручку аварийного выхода.

И выскочил на вечернюю прохладу. Ярко освещенный магазин напоминал киноэкран, на котором я увидел торчащие в горизонтальной плоскости ноги Майка, сражающегося со щеколдой. Трясущимися руками я запер еще и дверь магазина, заблокировав тех двоих внутри. Уловив движение, мистер Говард бросился к двери, забарабанил в стекло, но я уже вскочил на велосипед и улепетывал через территорию бензоколонки.

В такой час длинная прямая дорога, ведущая обратно в город, оказалась пуста. Мне только и требовалось добраться до Злодеевой рощи, сбросить бокалы, отсидеться в кустах, пока Майк с мистером Говардом не отчаются меня найти, а потом рвануть в сторожку, поцеловать Фран, рассказать ей все как есть, объяснить, что я наделал глупостей, но по-прежнему ее люблю… Уж если Джульетта смогла простить Ромео убийство ее двоюродного брата, то афера с какими-то скретч-картами тем более окажется простительной… Слез, конечно, не избежать, но мы предадимся печальной, душераздирающей любви, как Ромео с Джульеттой в ночь перед его изгнанием, поспорим насчет соловьев и жаворонков, а наутро я разыщу Майка и скажу ему: виноват, запаниковал и да, прихватил парочку бокалов, но деньги – ни-ни. А если против меня появятся улики, то придется платить; почти вся наличка хранилась у меня в комнате, в тайнике, а остальное я отработаю или перехвачу… ну, там видно будет: с банковского счета сестры, или у Харпера, или еще у кого, но, естественно, не у родителей – родители ничего не должны знать. Нет, Майк определенно меня заложит маме, но отец ничего не должен знать. Он такого не переживет.

Я мчался к своему укрытию, но теперь прокручивал в уме другое будущее: жизнь в изгнании. Мне бы исхитриться забрать свой паспорт – и только меня и видели. Куплю спецуху и вещмешок, завербуюсь в торговый флот (знать бы еще, с чем его едят) и буду посылать Фран красивые, грустные письма из Сингапура, из Владивостока, из Мантуи, и, возможно, в один прекрасный день, на причале какого-нибудь далекого порта, куда не дотягиваются руки правосудия…

Сзади меня раздался рев двигателя; я ждал обгона, но вместо этого автомобиль пристроился вровень со мной. Мне-то казалось, что я мчусь как ураган, но большой черный «рейнджровер» еле плелся на второй скорости; Майк притерся почти вплотную, высунулся из окна и схватил меня за локоть.

– Прижмись к обочине, Чарли, – потребовал он.

– Я сейчас не могу с вами разговаривать. Мне нужно успеть в назначенное место.

– Перестань крутить педали, приятель, мы только хотим поговорить.

Но за головой Майка виднелся мистер Говард, который ржал, склонившись над рулем, а потому я привстал на педалях и погнал дальше. Сейчас нужно было где-нибудь свернуть в лес и там оторваться от преследования, а потом по бездорожью – к сторожке. Разве Фран не подтвердила, что меня любит? Резко свернув с дороги, я не рассчитал угол, требуемый для преодоления высокого бордюра, и велосипед вначале содрогнулся, а потом остановился как вкопанный и сбросил меня через руль на лесную тропинку.

И опять время приобрело странную растяжимость, которая позволила мне оценить точность и амплитуду моего сальто, причем я упрямо не хотел расставаться с великом и увлек его за собой, как не снилось и циркачам. Но что самое памятное (или я это напридумывал?) – время даже позволило мне отметить хруст фужеров для шампанского: они в меру своих возможностей гасили силу моего падения и еще долю секунды сохраняли свою форму, но тут же разлетелись, как яичные скорлупки в пальцах, и пошла цепная реакция – бах-бах-бах, – в результате которой стекло превращалось главным образом в песок, но еще и в алмазы.

Шрамы

– А это у тебя откуда?

– Что, где?

– На спине. Отметины.

– А, это? Акула покусала.

– Ой, правда?

– Это от осколков рекламной посуды. Когда мне было шестнадцать лет, я упал на целую гору фужеров для шампанского.

– Не выдумывай.

– Из меня вынули кусочки хрусталя, а на их месте остались шрамы.

Мы загорали на пляже. Нив заметила их впервые – россыпи гладких, выпуклых оспин, которые обнаруживались скорее на ощупь, чем на вид, но летом они проступали сильнее, как белые симпатические чернила под лампой.

– Ну ладно. Я понимаю, для кого-то это само собой разумеется, но…

– Эти фужеры я стырил на бензоколонке, но меня застукали, я дал деру и упал с велосипеда.

– С моторного?

– С обыкновенного. Педального.

– Боже. Человек с темным прошлым. Рекламные фужеры и педальный велосипед. Ты прямо как Джейсон Борн.

Мы путешествовали по греческим островам, и это был наш первый совместный отпуск – на той стадии отношений, когда используется возможность показать каждый шрам. Я видел у нее разрыв перемычки между средним и безымянным пальцем от острого края консервной банки с бобами, а еще аккуратную решетку стежков на плече, где ей удалили родинку; теперь настал мой черед. Битое стекло картечью испещрило мне спину, и я, растянувшись на горячем песке, позволил пальцам Нив исследовать это созвездие.

– Как азбука Брайля.

– И что там написано, Нив?

– Там написано… погоди… там написано: «Какой придурок… будет… воровать промобокалы?» Их же раздают бесплатно, скажешь, нет?

– Это было идеальное преступление.

– Кража никому не нужного хлама?

– Ну, там еще наличные под руку подвернулись.

– Так-так. Из кассы?

– Да, хотя схема была довольно сложная. То есть я тырил скретч-карты, а не деньги, так что обошлось без жертв. Пострадавших и быть не могло: пока не стерта защитная полоска, денег не существует. Это как тот кот в ящике. Рассуждая философски.

– Ты так и заявил?

– Ага.

– И как это было воспринято?

– Не так чтобы очень.

– Боже мой. Изощренный преступник. Ужас какой.

– Хочешь сказать, ты сама за всю жизнь ничего не украла?

– Я? Ничего!

– За все время работы в ресторане – ни одной бутылки вина? Ни одного стейка из морозильной камеры?

– Никогда!

– Ни одной чашки кофе в обход кассы?

– Хм… Возможно, раз-другой, но в силу своего воспитания всегда очень переживала.

– Представь, я тоже очень переживал. Особенно когда попался. Паршивое было время. И вот ведь какая глупость: не пустись я тогда в бега, отделался бы легким испугом.

– А чего ради ты пустился в бега?

– Ну… тебе понравится.

– Не тяни…

– Ради любви.

Нив откинулась на песок:

– Фу-ты черт. Опять та девушка.

Думаю, некоторое время я был в состоянии шока. Остановиться, унять дрожь в руках нечего было и думать: мы просто молча застыли на краю угасающего света.

– Мы же только поговорить хотели, дурачок, – сказал Майк.

– Решили тебя малость припугнуть, вот и все, – поддержал мистер Говард.

Я уже чувствовал, как у меня на спине холодеет и запекается кровь: стоило мне развернуть плечи – и кожа неприятно прилипла к футболке. Мистер Говард, у которого, как мне показалось, на лбу было написано «убийца», внушал мне, что видал преступления и похуже моего, но от крови у меня забурели кончики пальцев и стали шелушиться, как ржавчина, а затем и вовсе почернели.

– Мы отвезем тебя в больницу. Пусть там извлекут стекло, если осталось.

У меня уже была наготове фраза: «Я требую адвоката!» – откуда что взялось? Кто оформлял отцу банкротство: адвокат или просто бухгалтер? Фраза «Я требую бухгалтера!» прозвучала бы недостаточно веско.

– Но почему ты пытался бежать? Вот дурачок.

Тут я развязал язык:

– Мне нужно было успеть в назначенное место. Вот и все.

И в этот миг появились полицейские.

В планы Майка не входило привлекать органы правопорядка, но зрелище трясущегося, окровавленного мальчишки на обочине дороги, видимо, привлекло внимание нечаянного свидетеля, и сюда примчалась патрульная машина, которая своей синей мигалкой осветила лесопосадки у нас за спиной.

– …твою ж мать. Только вас тут не хватало, – пробормотал мистер Говард.

Он уже стоял с вытянутыми руками, примирительно раскрыв ладони, а меня обуял дикий страх. Полицейский участок. Судебный процесс. Клеймо преступника.

Но мне требовалась медицинская помощь. Минут через двадцать мы подъехали к той больнице, где на первых порах после нашего переезда в этот город работала моя мать, и я, примостившись на краешке пластмассового стула, отвечал на вопросы усталой женщины в полицейской форме. Куда я спешил? На встречу. Водитель «рейнджровера» оттеснил меня с дороги? Нет, это случайность. Подвергал ли меня опасности этот джентльмен своей манерой вождения? Нет, мы просто беседовали. Через окно движущегося автомобиля? Мы только начали, я сразу потерял управление. Откуда у меня в рюкзаке стеклянная посуда? Тут я запнулся. В другом конце коридора маячило пепельно-серое, испуганное лицо Майка; он прижимал пальцем усы, словно они грозили отклеиться.

– Я требую адвоката!

Женщина в полицейской форме захохотала. Разве у них есть такое право – над нами насмехаться?

– У тебя и адвокат имеется?

– Нет! – возмущенно сказал я.

– Тогда для начала известим родителей, хорошо?

– Нет. Нет, этого делать нельзя.

– Уж извини, милый, но ты несовершеннолетний, и у тебя шок. Мы обязаны им сообщить.

– Это невозможно. Они разошлись.

– Так… и с кем ты остался?

– С папой.

– Диктуй номер.

– У нас нет телефона. – (Тут усталая женщина сникла.) – Он нам не по карману, – добавил я, разделив ложь надвое: телефон-то у нас был, только отключенный за неуплату.

– А матери телефон по карману?

– Да, у нее мобильный.

– Ну и?..

– Я наизусть не помню.

Хотя бы здесь сказал правду. Нацарапанный на клочке бумаги, ее номер лежал у меня в спальне, но я так редко им пользовался, что назвать по памяти не сумел.

– Давай, милый, не тяни время. Адрес ее?

– Я только знаю, как дом выглядит.

– Тогда говори, какой там домашний.

– Она живет с другим; я никогда ей не звоню, она сама мне звонит.

– Назови тогда свой адрес. Мы сейчас отправим сотрудника за твоим папой.

Я пошевелил мозгами:

– Майк. Вон там стоит. Он знает мамин телефон.

Женщина поднялась со стула.

– Мне срочно надо позвонить. – В голове засело, что я имею право на один телефонный звонок.

– Это пожалуйста. Только больше не убегай, ладно?

Время было позднее, в коридоре скапливались каталки с пострадавшими в центре города, и теперь я был здесь далеко не единственным парнем в окровавленной одежде. Мне удалось найти общественный телефон – по счастью, с городскими справочниками. Полистав засаленные страницы, я отыскал номер. В исцарапанных алюминиевых перегородках отражался мой портрет: бледная физиономия, слипшиеся от пота волосы, окровавленные руки. Я набрал номер и явственно представил, как телефон надрывается в длинном коридоре, обшитом деревянными панелями. Прочистив горло, я приготовился заговорить интеллигентным голосом. Длинные гудки не кончались.

– Алло?

– Алло, Полли?

– Да?

– Полли, это Чарли. Из нашей постановки, припоминаете?

– Чарли?

– Ну да, Бенволио. Из пьесы, ага?

– Да, поняла.

– Скажите… вы с Бернардом уже спите?

Она вздохнула. Похоже, я у всех вызывал только вздохи.

– Чарли, сейчас очень поздно. Что-то случилось?

– Нет. Нет, мне только нужно вам кое-что сказать. Точнее, у меня к вам просьба: кое-что передать одному человеку.

– А до понедельника нельзя отложить?

– Нет-нет, это срочно. Дело в том, что… помните домик у вашей подъездной дороги? Сторожку? Простите… но… там меня кое-кто дожидается.

Пинцет

Напрасно медсестра показала мне пинцет. Каждая стеклянная гранула со звоном падала в эмалированный лоток, а эта мымра как будто получала удовольствие: копалась, раз за разом что-то нащупывая, у меня в мясе, мурлыкала и бормотала себе под нос. В каком-нибудь вестерне или остросюжетном фильме мне бы дали закусить деревянную палку, прежде чем обработать раны чистым спиртом. А я здесь только утыкался лицом в бумажное полотенце, расстеленное у меня на каталке.

– Ух ты, крупный попался, голубчик, – оживилась медсестра, и по дну лотка звякнул очередной кубик стекла.

Повернув голову, я увидел маму: она стояла в просвете между ширмами. На ней было черное вечернее платье, самое нарядное; макияж размазался, на лице вспыхивала то злоба, то тревога и опять злоба, а я – уже в который раз – почувствовал, что оторвал ее от более важных дел. Мне она виделась настоящей красавицей, причем до боли разочарованной жизнью, и я был только благодарен, что глаза у меня покраснели от дезинфицирующего спрея.

В машине, пряча лицо, я склонился вперед, словно выжидая удобного момента, чтобы распахнуть дверцу и выкатиться на шоссе. Кстати, такую возможность следовало иметь в виду. Мама, которая вынужденно покинула своих гостей, приглашенных на ужин (она теперь устраивала званые ужины), отбросила всякую тревогу и теперь только кипятилась:

– Рекламные стекляшки! Черт, как такое в голову могло прийти: воровать рекламные стекляшки?

– Я их не воровал.

– У нас в гольф-клубе случается воровство, но там хотя бы крадут бутылки водки и джина. Крадут мясную вырезку! Крадут деньги.

– Я не крал стаканы, я, наоборот, хотел от них избавиться.

– Да, Майк мне рассказал – это, мол, для того, чтобы ты и деньги мог украсть!

– Деньги я не брал.

– А что же ты брал?

– Да эти… скретч-карты.

– Которые потом обменивал на…

– На деньги, но о деньгах вообще речи нет, пока…

– Пока – что?

– Пока не стерта защитная полоска.

– Так-так, значит, воровство было чисто умозрительным. В таком случае тебя, надо думать, ждет абстрактный, умозрительный суд и какая-нибудь теоретическая, четырехмерная процедура вынесения приговора. «Да, за мной тянется судимость, только в параллельной вселенной».

– Но на меня же не повесят судимость? Правда?

– Если твоя вина будет доказана – еще как повесят! Ты позарился на лотерейные выигрыши! Считай, залез к Майку в карман!

– Нет, это не одно и то же.

– С позиций закона это одно и то же!

– А ты много знаешь про позиции закона?

– Я знаю то, что у тебя большие неприятности, Чарли, это я знаю точно. – Включив левый поворотник, она свернула с главной дороги. – Майк сказал, что у тебя был сообщник.

– Когда он успел это сказать?

– В больнице – он сказал, что кто-то приходил за деньгами: на камерах одно и то же лицо в каждую твою смену. Есть запись. Кто это был? Один из твоих дружков? Харпер?

Я прикусил язык.

– Нет, в самом деле, Чарли, что произошло? Мы тебя вором не растили.

– Но, как видишь, вырастили. Так что вот.

Теперь язык прикусила она, и дальше мы ехали в молчании; я комкал в руках заскорузлую, вонючую футболку. Но мой позор этим не ограничивался: вся одежда была разодрана в клочья и перепачкана кровью, так что мне пришлось напялить привезенный мамой старый тренировочный костюм ее любовника, серый, весь вытянутый, как тюремная роба. Мы въехали в Библиотечный микрорайон.

– Извини, что из-за меня тебе пришлось бросить гостей.

– Чего уж там. Они сели играть в «Счастливый случай» – по мне, удовольствие почти такое же, как от визита в больницу. Почти.

– И как тебе… у Джонатана?

Мама с прищуром покосилась в мою сторону, но тут же стала смотреть на дорогу.

– Как есть, так и есть, Чарли. Как есть, так и есть.

Мы свернули на Теккерей-кресент и припарковались поодаль от дома, чтобы не будить отца, но я увидел, что в комнатах горит свет.

– Папа в курсе?

Мама выдохнула:

– Значит, так. Если я правильно поняла, на домашний звонила какая-то девушка и спрашивала тебя, причем очень беспокоилась, и это беспокойство передалось ему, поскольку ты, кажется, сам его предупредил, что заночуешь у Харпера.

– И?..

– И он позвонил мне – вот до чего дошло, – а я ему рассказала.

– Все?

– Конечно – он же твой отец.

– Мама!

– Ну хорошо, а что я должна была сказать?

– Допустим, что я упал с велосипеда.

– И приземлился точнехонько на кучу фужеров? Брось, пожалуйста, Чарли, он же все равно узнает.

– Господи!

– Хочешь, зайдем вместе?

– Ну да, конечно, так будет лучше.

– Не знаю. Не уверена.

– Мне пора, – сказал я, но мы не шелохнулись.

– Что за девушка? Новая подруга? – До той поры мать произносила эти слова с двусмысленной ухмылкой, но сейчас что-то изменилось.

– Можно и так сказать. Была. Пока я ее не подставил.

– Тоже участвует в спектакле? – (Я повернулся к маме; она все знала.) – Папа рассказывал, что ты запал на Шекспира.

– Она тоже участвует в спектакле.

– И кто же она?

– Джульетта.

– Да нет, глупыш, по жизни.

– Зачем тебе знать?

– По-моему, вполне естественный вопрос…

– Фран. Ты ее видела в пабе.

– Фран. – Она взвесила это имя. – Хм… И как она?

– По жизни или?..

– Как Джульетта.

– Супер.

– И ты тоже?

– Нет.

– Мне придется идти смотреть?

Я про себя усмехнулся.

– Папа сказал то же самое.

– Да мне только приятно будет.

– Нет, я тебя освобождаю. – Теперь мне действительно нужно было идти.

– Звони. Если что понадобится, если он неадекватно отреагирует.

– Нет-нет, я думаю, он будет всем доволен.

– И непременно в понедельник утром позвони.

В понедельник ожидались результаты выпускных экзаменов.

– Зачем?

– Затем, что я – твоя мать. Вдруг будут хорош…

– Я же знаю, что экзамены провалил.

Она выдохнула, закрыв глаза:

– Ладно, не будем пререкаться хотя бы по этому поводу. Не более одного скандала в день, договорились?

Я открыл дверь и помедлил, как будто мы до сих пор мчались по шоссе. Мама напряженно улыбнулась; я с содроганием – тугие повязки впивались в изрезанную кожу – вылез из машины и, не оглядываясь, пошел к дому.

Стыд

Он стоял ко мне спиной, обхватив полку со стереосистемой и словно удерживая ее на весу. А возможно, сам за нее держался. Из колонок неслась музыка джаз-оркестра, как будто по лестнице с грохотом сходила лавина. Бадди Рич, подумал я, услышав соло на ударных. Отец зажал в пальцах сигарету; стоявшая рядом с бутылкой виски пепельница была полна окурков. Когда он подносил ко рту стакан, у него тряслась рука.

– Привет, пап.

Силясь бросить взгляд через плечо, он пошатнулся.

– Сколько?

Я вздохнул:

– Хочешь знать, сколько я наворовал?

Лучшая защита, решил я для себя, – это нападение. Раз он считает, что я отморозок, значит буду отморозком.

– Да, какую сумму ты похитил?

– Не хочешь спросить: «Чарли, ты живой? Как твоя спина?»

Он резко повернулся и чуть не упал, – видимо, закружилась голова.

– Мама сказала, ты в полном порядке, так что не надо тут меня учить.

– Тогда попробуй: «Чарли, я так беспокоился».

– По-твоему, я за тебя не переживаю?

– Можно слегка приглушить музыку?

– По-твоему, я крепко сплю и за тебя не волнуюсь?

– Ну, если бы ты целыми днями не кемарил на диване, так по ночам бы крепче спал.

– Ты не можешь знать, чем я занимаюсь целыми днями, – тебя целыми днями где-то носит.

– Я пропустил что-то важное?

– Не увиливай. Сколько ты…

– Не считал. Пару сотен.

– Но ты же зарабатывал!

– Ага, три фунта в час.

– Ну знаешь, кому не хватает оклада, тот трудится сверхурочно – так уж работа устроена!

Я хохотнул, и отец закусил удила:

– Как это понимать?

– Кто бы говорил о работе. И о заработках.

– Что?

– Ну вот ты лично когда в последний раз трудился?

– Ты знаешь, по какой причине я не могу работать.

– И что же я знаю? Ты никогда не рассказывал.

– А о чем рассказывать? Как по-твоему, что я могу тебе рассказать?

– У тебя на тумбочке колеса! Думаешь, я этикетки читать не умею?

На мгновение он опешил.

– Все под контролем, не волнуйся!

– А я, представь себе, волнуюсь! Что еще прикажешь делать? Как я могу не… Блин, до чего же мне тут обрыдло!

– Чарли!

Отец – я видел – отшатнулся, как от пощечины, но меня уже понесло.

– Меня, йопта, достала уже такая жизнь! Каждый день только и думаю: «Вот сейчас начнет до меня докапываться. Вот сейчас разорется».

Еще одна пощечина.

– Это неправда.

– Прихожу домой и думаю: пять часов, неужели уже надрался? А не плакал ли он сегодня? А не забыл ли выйти пробздеться? Ты лузер, папа, и рядом с тобой кто хочешь станет лузером.

– Чарли, я понял, я тебя услышал.

– Да, я знаю, причины есть, но ты о них помалкиваешь, ты вообще ни о чем не говоришь!

– А сейчас-то из-за чего мы завелись? Деньги ведь не кто-нибудь воровал, а ты! Зачем?

– Да затем, что у нас дома – голяк!

Пластинка в конце концов доиграла. Трясущийся, пристыженный, отец ощупью нашел за спиной диван, рухнул и сложился пополам, как от удара под дых, и меня на какой-то кошмарный миг охватило позорное, злобное чувство превосходства. Получай, пронеслось в голове, это тебе от меня, и мне плевать.

Тишину нарушало только потрескивание иглы.

– Почему вы не сохранили семью?

– Это был не мой выбор.

– А к чему такая гонка? Пусть бы год-другой все было шито-крыто, да хотя бы пару месяцев. В других семьях родители так и поступают – ради детей или еще почему, но чтоб мы хотя бы выросли.

– Говорю же: это был не мой выбор!

– Но ты, считай, выставил ее из дома! Мог бы… продержаться!

Время шло. Тик-так.

– Ты меня чураешься? – спросил он.

– Нет.

– Ты меня стыдишься?

Тик-так, тик-так, тик-так.

– Не знаю. А ты меня стыдишься?

– Бог с тобой. Ты же мой сын, я тебя люблю.

– А ты гордишься мною, папа? Вот так, активно, от души, гордишься?

Он помолчал. Уставился в пол, нахмурился, а потом как отрезал:

– Нет. В данный момент – нет.

Благотворительный базар

С покрасневшими глазами, дрожа всем телом, я вылетел из дому и даже не прикрыл за собой дверь. Очевидно, мой велосипед с погнутым ободом – очередная плата за преступление – так и остался в багажнике машины мистера Говарда, и я зашагал на своих двоих по Форстеру, Киплингу, Вулф, Гаскелл и Мэри Шелли. Обошел стороной центр городка; к «Золотому тельцу» и «Тадж-Махалу» все еще стекались местные ночные пьянчуги, а некоторые уже валялись на ступеньках у креста посреди рыночной площади. Было ясно, что домой сегодня идти нельзя, но куда податься? К Харперу? К Хелен? Они непременно пристанут с расспросами, но отмазку я еще не придумал и поплелся тихими жилыми кварталами в сторону кольцевой, через виадук, по кромке пшеничного поля, затем у автобусной остановки свернул направо и стал подниматься по лесистой тропе.

До сторожки я добрался в четвертом часу ночи. Отсюда явно уезжали второпях: диван был разложен, но без постельного белья, и мне представилась такая картина: потерявшая голову Фран, стыдливо кутаясь в простыню, съежилась на пассажирском сиденье, а за рулем сидит Бернард в охотничьей куртке, наброшенной поверх пижамы. При свете голой лампочки обнаружилось, что свечи с подставками тоже пропали, оставив после себя лишь ряд обугленных, словно просверленных в полу дырок по периметру комнаты. За это тоже придется платить.

Я наивно полагал, что Полли, узнав о наших приключениях, сложит руки на груди, подобно Кормилице, и снисходительно похихикает, переполняемая гордостью и радостью оттого, что устроила счастье молодых влюбленных. Но в трубке старческий голос исказился от бешенства: я никогда не слышал, чтобы Полли так верещала. Да как мы посмели нагло злоупотребить ее гостеприимством?! Мы – прохиндеи, нет, хуже того – взломщики! Она была обо мне лучшего мнения – да и не только она; а я не мог понять причину таких завышенных ожиданий.

Часы показывали четыре тридцать утра. Я осторожно прилег на кровать лицом вниз, стараясь не задевать раны. Из постельных принадлежностей остался только вонючий плед; я натянул его до головы и, закрыв глаза, отдался усталости и самоутешению, достойному благородного Ромео: вот бедняга – познал и наслаждение, и горе в одной постели!

Грядущий день вселял ужас. Первым делом нужно было увидеться с Фран. Но что хуже: боль встречи или муки промедления? Ночью мышцы совсем одеревенели из-за травмы от падения через руль, и я заохал, складывая диван-кровать. Сутки не чистил зубы, не снимал мерзкий спортивный костюм маминого любовника, не объяснился с Фран и даже не придумал нужных слов. Набрав из кухонного крана ржавой воды, я прополоскал рот, потер зубы и десны пальцем, а потом вышел за порог.

Лето вернулось; через густой воздух впору было плыть, а деревня, пока я до нее тащился, превратилась в миниатюрный мегаполис: на подъездах к церкви, возле которой проходила деревенская ярмарка, все улицы были заставлены машинами, повсюду висели гирлянды, играла каллиопа, из батутного замка доносился визг. Сюда явился даже какой-то развеселый викарий и всем пожимал руки; пролети сейчас над деревней звено «спитфайров» – никто бы не удивился. Через английскую идиллию, пахнущую бензиновыми газонокосилками и свежескошенной травой, я, изворотливый преступник в бегах, весь потный, придавленный тяжелым серым велюром с чужого плеча, прибежал к дому Фран и нагнулся, чтобы заглянуть в просвет живой изгороди частного владения. Передо мной было распахнутое окно спальни – спальни, в которую я никогда не заходил и, скорее всего, уже не зайду. Наверное, там на кровати лежит Фран, думая обо мне.

Я осторожно поднял засов калитки, посмотрел по сторонам и, войдя в сад, оказался в Америке образца пятидесятых. От этого на меня накатило неодолимое желание бросить в окно камешком. Выбрав в розарии комок земли размером с жемчужину, я запустил им в окно, как местный хулиган. Потом еще и еще…

– Вам помочь?

– Здравствуйте, миссис Фишер!

Мама Фран, пышущая здоровьем, цветущая, в садовых перчатках и зеленом переднике, держала в одной руке ножовку, а в другой ветки.

– Здравствуйте, а вы кто?

– Я Чарли, друг Фран.

– А… Здравствуй, Чарли. – Она сдула со лба слипшиеся от пота волосы. – Можно, кстати, и в дверь постучать, знаешь ли. С тем же эффектом.

– Не хотел вас тревожить.

– Думаю, стук в дверь потревожил бы меня куда меньше. – Молчание. – Вчера она вернулась очень поздно.

– В самом деле?

– Да; а ты не догадываешься почему?

– Нет. Не знаю.

– Но сейчас ее нет дома, Чарли.

– Вот как.

– Она помогает на благотворительном базаре.

– Ну что ж…

– Прячется, скорее всего. Видишь ли, она у нас наказана.

– Да?

– Да.

– …

– Ну, приятно было познакомиться, Чарли.

– Да, мне тоже.

– В следующий раз стучись.

– Обязательно, – сказал я и припустил в обратную сторону – к церкви.

– Вход пятьдесят пенсов, – сказала женщина у калитки.

Я пошарил в кармане: там звякнули ключи, но ни одной мелкой монеты не оказалось.

– Извините, денег у меня нет.

Контролерша нахмурилась, и стоящий рядом мужчина, посчитав меня скользким типом, вмешался:

– Это же на благотворительные нужды!

– Я понимаю, но так получилось.

Мужчина медленно покачал головой, но никаких санкций против нарушителей порядка вроде бы не предусматривалось. Я проскользнул в калитку.

– Стой! Ты куда? – крикнула женщина.

Они за мной погонятся? Собьют с ног, повяжут?

– Да заплачу я, заплачу! Мне только нужно…

Я растворился в толпе – на ярмарке было многолюдно; задержался у палаток с лото, комнатными растениями, выпечкой, а потом увидел Фран, которая сидела за раскладным столом с подержанными книгами, изучая мягкий томик в оранжевой пингвиновской обложке. Фран подняла взгляд, заметила меня, улыбнулась и тут же прогнала улыбку.

– Здравствуй, Чарли.

– Привет.

Нас разделял стол с книгами.

– Что ты тут делаешь?

– Мне нужно было срочно тебя увидеть, прости меня.

– У тебя кошмарный вид.

– Я должен кое-что объяснить.

– Да уж, ты определенно должен кое-что объяснить.

– Знаю, прости меня.

– Черт бы тебя побрал, Чарли! Ты хоть представляешь, в какую передрягу я угодила по твоей милости?

– Представляю!

У меня в кармане шутка…

– Полли просто в ярости, даже Бернард в ярости. Мои родители бились в истерике.

– Правда?

Если в нужный момент пошутить…

– А как ты думаешь, почему я здесь торчу? Да потому, что хуже быть не могло.

Ну, я и выложил.

– Кругом раздрай – хоть ложись и помирай. Мы можем куда-нибудь отойти?

– Я обещала присмотреть за товаром.

– То бишь последить за базаром. Да мы всего на минутку.

Фран со вздохом подошла к ближайшей палатке и после некоторых пререкательств отпросилась.

– Ну, рассказывай.

– Что мне оставалось? Я не мог просто исчезнуть и тебя бросить – думал, ты будешь волноваться.

– Волноваться! Это не то слово, но у меня жуткие неприятности, Чарли. У тебя чудовищный вид.

– Я не спал. И не ел.

– Что на тебе надето?

– Пришлось позаимствовать. Все мои вещи были в крови.

– В крови? Что я слышу? Чарли, что стряслось?

– Давай куда-нибудь отойдем.

Мы уселись между колышками палатки, в тени шатра с легкими закусками. Я всю ночь репетировал такое объяснение, в котором соединились бы правда и вымысел; сейчас Фран слушала молча, сложив руки на коленях и опустив глаза, но только до тех пор, пока я не нагнулся, чтобы показать бинты. Она ахнула, и это не могло не радовать, но ее сочувствие не отменяло неприятной истины.

– Но… ты действительно проворовался?

– Да.

– И на тебя завели дело?

– Возможно. Пока точно не знаю.

– Ох… Так. Так. – Она снова взяла меня за руку. – Беда. Просто жесть.

– Произошла ошибка.

– Когда ты брал чужое? Или когда тебя застукали?

– Наверное, в обоих случаях, – сказал я и, стараясь держать себя в рамках, добавил: – Но черт возьми, Фран, неужели я должен еще и от тебя огребать?

– Все, все, я понимаю. Извини.

Мы так и сидели, уставившись перед собой. Сзади сквозь брезент шатра доносились звуки розыгрыша лотереи («Синий билет номер четыреста сорок три, четыре-четыре-три: прелестный кукольный домик!»), сопровождаемые радостными криками. Выигрыши включали бутылку шампанского, корзину для пикника, набор домашних консервов, баранью ногу с близлежащей фермы, купон на стрижку и укладку в парикмахерской «Ножницы»; а меня терзала неизбывная тоска от того, что произошло с нами за последние сутки: мы не могли ни продолжать разговор, ни даже смотреть друг другу в глаза, и единственным утешением для меня было подставить плечо под неловко склоненную голову Фран.

– Зеленый билет, номер двести двадцать пять. Зеленый, два-два-пять.

Фран приподнялась, кончиками пальцев достала из кармана джинсов зеленую полоску и развернула:

– Я выиграла.

– Беги, получай.

– Потом заберу, – ответила она, глядя через плечо.

– Зеленый, два-два-пять, на данный номер выпал вот этот портативный плеер для компакт-дисков, – объявил голос ведущего.

– На твоем месте я бы взял, – сказал я.

– У меня такой есть.

– Последняя возможность: зеленый, двести двадцать пять.

– Ну иди же, – поторопил я.

– Посиди тут, – сказала она и скользнула через прорезь палатки, будто на сцену.

До меня донесся ее возглас «Я здесь!», а потом аплодисменты и одобрительные крики – публика признала местную девушку из хорошей семьи. Я встал и побрел куда глаза глядят.

Прижав локтем свой выигрыш, она догнала меня у палатки с кондитерскими изделиями:

– Зачем ты от меня убегаешь? Не надо драматизировать.

– Пойду я.

– Если хочешь, можем вернуться. То есть ко мне домой. Познакомлю тебя с родителями.

– Сейчас не стоит. В другой раз.

– Хорошо. А как ты собираешься отсюда…

– Пешком.

– Могу попросить – они тебя подвезут.

– Нет, я сам дойду. Время есть.

Она оглянулась на свой раскладной столик:

– Я обещала тут знакомую подменить.

– Конечно, конечно.

– До завтра тогда.

– Ага, – ответил я, уже зная, что не приду.

Она вновь оглянулась, а затем порывисто бросилась ко мне и поцеловала.

– Люблю тебя, – шепнула Фран.

– Я тебя тоже.

Она протянула мне коробку с плеером:

– Может, пригодится?

– Да нет. Я бы лучше у тебя денег в долг попросил, один фунт, можно? Я входную плату задолжал.

– Держи. – Она вручила мне деньги. – Молодец, что не забыл.

– Как можно: это же на благотворительные нужды…

В палатке с кондитерскими изделиями я потратил пятьдесят пенсов на два шоколадных пирожных с кукурузными хлопьями. Отвернулся, запихнул их в рот, а на выходе отдал той тетке оставшиеся пятьдесят пенсов.

Дома

Возвращался я пешком, как и наутро после оргии, когда принял для себя так много решений. Но перемены, как видно, оказались мифом. Ни новых голосов, ни новых путей не нашлось – путь был только один, вот этот, унылый, ведущий к дому. А куда еще было деваться?

В тот день я больше обычного содрогался от мысли о возвращении домой, но не из-за нашей с отцом перепалки, а из-за того, что она неизбежно должна была зависнуть в воздухе, звенящем от напряжения, и ввергнуть нас в прежнюю атмосферу односложных реплик, грызни и кратких перемирий. Потому я и плелся нога за ногу, да еще лег прикорнуть на краю луга – исключительно для того, чтобы убить время, вроде как перевести стрелки часов вперед.

У дома я оказался до захода солнца; мне сразу бросилось в глаза, что во всех комнатах, несмотря на светлое время суток, задернуты шторы. Даже в самые скверные дни такого у нас не бывало, и я в дикой панике, с криками «Папа, папа!» припустил бегом, выронил ключи, подобрал, кое-как отпер дверь, ворвался в дом и, отметив беспорядок на нижнем этаже, гору окурков и орущий телевизор, затопал по лестнице в спальню к отцу, где он, полураздетый, ничком лежал на кровати, а на полу стояла бутылка из-под виски.

– О господи! – вскрикнул я, бросился к отцу, положил руку ему на плечо (слава богу, теплое, но пульсирующее и липкое от пота) и развернул к себе.

На меня пахнуло горячим, зловонным перегаром, но как-никак отец дышал, и я, ища хоть какую-нибудь подсказку, начал рыться на прикроватной тумбочке, среди аптечных пузырьков, каких-то стаканов и запечатанных в фольгу таблеток. Не вызвать ли «скорую»?

– Пап? Папа, ответь!

Я убрал прядь волос, упавшую ему на ухо, как будто от этого у отца мог восстановиться слух.

– Папа? Пап, не молчи, пожалуйста! Папа, слышишь меня?

Но ответа не последовало, только мокрота при каждом выдохе шумно клокотала у него в горле, и на миг я отпрянул, потом сел на пол, привалившись к стене, и глаза обожгло от слез. Несправедливо. Ну за что мне это?

Из фильмов я знал, что сон в таких случаях – злейший враг, а потому снова протиснулся к тумбочке и нашел стакан с водой, которой отец запивал таблетки. Решил так: если он сейчас не шевельнется, вызову «скорую». Побрызгал водой ему на щеку и на ухо, потом еще и в конце концов опрокинул на него весь стакан. Отец застонал, и я увидел, как подрагивают у него зрачки, словно приплюснутые набрякшими веками.

Приободрившись, я собрался с духом, просунул руку в отцовскую подмышечную впадину, мокрую от пота, и хотел рывком поднять его на ноги, но лишь с глухим стуком уронил на пол. Снизу доносились «Песни хвалы» из «Повелителя танца». Меня вновь захлестнула паника, но что толку? Вода… нужна вода! Перешагнув через неподвижное тело, я ринулся в ванную, открыл оба крана, высыпал зубные щетки в раковину, налил в стакан холодной воды и, вернувшись в отцовскую спальню, еще раз побрызгал ему на голову и на щеку, а потом накапал немного в рот, отчего он поперхнулся, откатился вбок и привалился к выдвижной части дивана, которая на своих колесиках поехала через комнату.

Пора, решил я. Отец упал навзничь, а я приобнял его за спину, опять просунул руку ему под мышку, изо всех сил потянул на кровать, упираясь ногами, и мы оба сели на край; я подпирал его как мог и смахивал на чревовещателя, придавленного собственной куклой. Он вот-вот должен был упасть, и снова я чуть не разревелся от бессилия, но сдержался и притянул его к себе, попытался поставить на ноги, потащил, точнее, даже подтолкнул к ванной комнате, где он снова наклонился вперед и уперся головой в бачок унитаза, и тут, слава богу, его несколько раз обильно вырвало водянистой жижей, которая от виски окрасилась в торфяной цвет.

Одной рукой я поглаживал отца по спине, а другую погрузил в ванну, проверил на ощупь температуру воды и закрутил краны: вода оказалась чуть теплой – достаточно некомфортной, чтобы вернуть его к жизни, но при этом не вызвать сердечного приступа. Прошло минут пять или десять, он блевал, отплевывался и бормотал «ой нет, ой нет-нет-нет», а затем я помог ему подняться с пола и усадил на бортик ванны, откуда он – как был в трусах – скользнул в воду не хуже, чем аквалангист – с катера.

Орущий внизу телевизор закончил трансляцию церковных песнопений и перешел к охоте за антиквариатом. На этой неделе охотники рыскали по Стаффордширу, где рассчитывали поживиться изящными образцами местного фарфора, но я неотлучно нес дежурство в ванной. Отцовские трусы-боксеры колыхались, будто клетчатая медуза. Под ними возвышался твердый, раздутый живот, переходивший в чахлую, бледную грудь, и во мне вскипало знакомое отвращение, поэтому я старался больше вглядываться в папино лицо, чтобы пробудить у себя хоть какие-нибудь давние чувства. Но видел перед собой морщины и складки кожи, такие глубокие, что хоть карандаш вставляй, липкие полураскрытые губы, жесткую, как швабра, щетину цвета перца с солью, жидкие волосы, от пота прилипшие к черепу, и пергаментно-сизую кожу под глазами. Было ему тридцать восемь лет.

Я пытался отыскать в нем приметы того моложавого человека, который в годы моего детства вечерами играл со мной на ковре. Ничего похожего я так и не нашел, но из чувства долга продолжал вглядываться. Из всех обещаний, которые я дал себе в то летнее утро, сдержать удалось одно: найти приемлемую форму существования под одной крышей. Мне надоело бегать от отца.

По прошествии часа я подумал, что дальше следить за ним не обязательно. Чтобы утонуть в сидячей ванне, нужно было изрядно постараться, и я, оставив его отмокать, пошел к нему в комнату, сменил постельное белье, достал свежую пижаму, вынес бутылки и стаканы, а лекарства убрал в ящик, с глаз долой. После этого я спустился в кухню, вымыл посуду и распахнул окна, а сам все это время безотчетно искал записку. Отсутствие таковой меня приободрило, да к тому же в аптечных пузырьках оставались таблетки, а если бы он надумал… ладно, замнем. Я ухватился за мысль об одинокой отцовской вечеринке, которая не задалась и пошла наперекосяк, однако там не случилось ничего такого, что потребовало бы от нас долгих обсуждений открытым текстом, ничего такого, что было вызвано моими словами или поступками. Вернувшись в ванную, я нашел его в той же позе; вода полностью остыла, но я, прежде чем его извлекать, вымыл и продезинфицировал унитаз и пол.

– Ладно, давай вылезать, – сказал я, держа наготове махровый халат, как дворецкий для почтенного лорда.

Отец встал, осторожно перешагнул через бортик, закутался в халат и, сняв намокшие трусы, направился в спальню. Я удержал его за локоть: «Нет… Спать еще рано, нужно немного выждать», и мы медленно спустились в гостиную. Соорудив для него гнездо из диванных подушек, я подал ему чай с тостами и нарезанный апельсин.

– Как профессиональному футболисту, – обсасывая колечко апельсиновой цедры, выговорил он, и это была его первая членораздельная фраза с момента моего возвращения.

Мы предались уютному садизму субботних детективных сериалов; время от времени я косился на отца и, если видел, что он задремывает, тормошил его вопросами насчет сюжета. Как думаешь, кто за этим стоит – полицейский? Как по-твоему, кто убийца – жена?

В конце концов я решил, что уже можно, отвел его в спальню и открыл окно.

Затем переоделся сам и выбросил злосчастный спортивный костюм в мусорное ведро. Увидел себя в зеркале: весь перепачканный, изнуренный. Тем не менее в других обстоятельствах я мог бы собой гордиться, но сейчас у меня из головы не шли собственные преступления, о которых напоминали замызганные бинты, приклеенные пластырем к спине. Сменить повязки без посторонней помощи нечего было и думать – это пришлось отложить. А пока что я прилег рядом с отцом. Решил, что не сомкну глаз и буду за ним присматривать. Но меня сморил сон. Едва смежив веки, я вырубился.

Результаты

Когда я проснулся и увидел, что папина голова лежит на одной подушке с моей, радости было мало, но, по крайней мере, отец за ночь порозовел. Решив, что такой сон пошел ему на пользу, я сел, потянулся и вздрогнул от боли – струпья на спине никуда не делись, да и все остальное тоже вернулось. Позорная история с Фран, неминуемый суд, уход из труппы, объявление результатов выпускных экзаменов: цепь катастроф, с которыми нужно было как-то разбираться.

Самый верный путь, решил я, – залечь на дно. Результаты экзаменов уже вывешены, в коридоре толпятся выпускники, одни размахивают наградными книжными купонами, другие жмутся и отводят покрасневшие глаза. Из теленовостей я прекрасно знал, как это выглядит, и не имел желания тащиться в школу. Вместо этого я планировал уделить все внимание отцу, с тем чтобы поставить его на ноги, но этот день принес с собой череду телефонных звонков и визитов – один важнее другого.

– Куда ты пропал, Чарли? – Это звонил Айвор. – Ты нам срочно нужен!

– Виноват, Айвор. Но я не смогу.

– Не глупи, Чарли! У нас в четверг премьера.

– Знаю, виноват.

– Ладно. Ладно. Слушай, я уже переговорил с Фран, переговорил с Полли. Конечно, случилась… неприятность….

– Не в этом дело…

– Но надо идти дальше. Пока ты с нами, ты участник постановки, очень ценный участник. С этим никто не поспорит.

– Не в том дело. Не только в этом.

– А в чем же?

Я почти прижимал трубку к губам.

– У меня сложные домашние обстоятельства.

– Боже, Чарли. Это тяжело, это всегда очень и очень тяжело.

– Знаю. И прошу прощения. – (В трубке не раздалось ни звука.) – Мне с вами было хорошо.

– Так возвращайся!

– Не могу. – (Опять молчание.) – Ну подождите: а если бы меня сбил автобус? Вы бы тогда…

– …отменили спектакль?

– Нет, конечно: вы бы как-нибудь обошлись без меня.

– Ну, не знаю, ввели бы в твои сцены кого-нибудь из уже задействованных актеров.

– Я нигде не пересекаюсь, например, с Парисом. Джордж мог бы подхватить мою роль.

Айвор немного подумал.

– Это не идеальное решение.

– Понимаю. – Тут за окном мелькнула чья-то тень; я не хотел, чтобы отец проснулся раньше времени. – Удачи, Айвор. И спасибо.

Повесив трубку, я бросился к двери.

– Где тебя носило?

На пороге стоял Харпер, всем своим видом выражая смущение, за которым обычно скрывается большой успех.

– Проспал. Как у тебя дела?

– Нормально! Очень неплохо! Лучше, чем я думал: на экзамены-то – ты же знаешь – я просто забивал! – Даже в миг триумфа Харпер делал вид, что вообще не открывал учебник. – В основном «хорошо», даже пара «отлично» есть. Проходной балл в колледж обеспечен.

– А у меня как?

– Сам-то не хочешь посмотреть?

– Нет, ты мне расскажи своими словами.

Он сквозь зубы втянул в себя воздух, как при неудаче футбольной команды.

– Не так чтобы очень, друг.

Я хохотнул:

– Кто бы сомневался. Потому я и не пошел.

– Но две «бэшки» все же отхватил.

– Точно?

– Кажись, да. Ты Ллойда обскакал!

– Ну, это уже кое-что.

– Но дела не меняет, верно? В конечном счете.

– Это точно. В конечном счете.

Мы слишком долго топтались в дверях.

– Я бы тебя пригласил зайти, но…

– Не парься. Мы попробуем бухнуть в «Удильщике», если не выпрут. Когда соберешься…

– Нет, обойдусь.

– О’кей. – Харпер медлил, и мне показалось, что он недоговаривает. – Мне вчера твоя мама звонила.

– Правда?

– Да. Все рассказала. Полиция, то-се.

– Господи, мама…

– По-моему, она хотела, чтобы я тебя проведал на всякий пожарный. Вот…

– У меня все путем.

– Спина не болит? Порезы и так далее.

– Все зажило.

– Это хорошо. Хорошо.

– За меня не волнуйся.

– О’кей. Договорились.

Но он все равно не уходил.

– Чарли, тут такая штука, неловко даже… ну, насчет скретч-карт. Если дойдет до суда, если запахнет криминалом… ты ведь меня не сдашь, правда? Чтобы мне соучастие не пришили.

Если у Харпера и была надо мной какая-то власть, то теперь она лопнула, и я тоже был волен над ним смеяться.

– Что за бред, Чарли: ты устраняешься?

На этот раз позвонила Алина.

– Извините, Алина, но я уже все объяснил Айвору.

– Это в высшей степени непрофессионально.

– Ну, я и не лезу в профессионалы, так что…

– Ох… – В трубке послышался ее выдох. – Джордж никуда не годится.

– Джордж – молодчага!

– В плане техники, возможно: как актер, даст тебе сто очков вперед, но с этой ролью ему не справиться. Он чересчур броский. А в тебе, Чарли, есть некая безликость, размытость – это идеальные качества.

– Ну, спасибо, Алина.

– Не в обиду тебе будь сказано, но этого персонажа должен сыграть кто-то нейтральный.

– Очень жаль, но нет.

– Весь актерский состав просто убит, Чарли.

– Я же сказал…

– Все мы убиты. Такого допускать нельзя. Тем более когда ты вложил столько труда. – В трубке что-то треснуло: Алина тайком закурила. – Чарли, многие из ребят, с кем мне доводится работать, ощущают в себе талант, постоянно слышат, что они талантливы, и знают, что талант их никуда не денется. Талант, выучка и возможность. Да, мы за них рады, давайте похлопаем, но смысл-то в чем? А если ты поначалу никуда не годился, но потом сделал гигантский шаг вперед, значит мы потрудились не зря. Смысл нашей работы – это ты. Без тебя она бессмысленна.

Прошло еще какое-то время.

– Меня зовут, – сказал я. – Алина… простите.

И повесил трубку.

Отец проснулся, но еще не был готов спустить ноги на пол. Я принес ему чай и отдернул шторы, но он застонал. Пришлось задернуть как было.

– Кто сюда названивает? И кто ломился в дверь?

– Знакомые.

– Популярная личность.

Я посмеялся:

– Это точно!

Прошло немного времени.

– Извини, должен еще полежать.

– Ничего страшного.

– Голова.

– Спи, спи.

– В школу ходил?

– Нет. Ни к чему это.

Он начал что-то говорить, но запнулся.

– Не мешало бы все же проверить.

– Возможно.

Опять повисло молчание; время будто бы давало подсказку. Я покопался в памяти, ища нужную реплику, и…

– Если принимаешь антидепрессанты, то, наверное, лучше не пить.

Он нахмурился:

– Сам знаю.

– Если не завязать с выпивкой, от таблеток пользы не будет. Только побочные эффекты. Да и мне тревожно. Нам всем тревожно. Это, кстати, один из побочных эффектов – наша тревога. Так нечестно.

– Знаю.

– А что стряслось-то?

– Да как-то… все вышло из-под контроля. Больше ничего.

– Может, нам надо… может, ты хочешь… об этом поговорить?

– Нет.

– Потому что я не нанимался таскать тебя в ванную, папа, это последнее дело.

Он заулыбался:

– Кто бы говорил! Я, между прочим, тоже не нанимался подбирать тебя на улицах и волохать домой.

– Принято, – сказал я. – Давай больше не будем. Купать друг друга в ванне.

Отец посмеялся:

– Лады.

– Вот и хорошо.

– Но маме с сестрой ни слова. Никому.

– Не скажу.

– Я сейчас еще посплю, а потом встану.

– Давай. А я в школу. До встречи.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. Какой-никакой, но разговор, по-моему, состоялся, а это значило, что я могу выйти из дому. Ненадолго.

Для скорости я вывел с заднего двора мамин проржавевший бирюзовый велосипед, на котором она, грохоча металлической корзиной, раньше ездила за покупками. Во время каникул школа, печальная и всеми покинутая, смахивала на заброшенную фабрику. Все выпускники, жаждавшие узнать экзаменационные оценки, давно разошлись. За конторкой у входа дежурил географ, мистер Хепбёрн, загорелый, небритый, без пиджака, загадочно-притягательный, как и положено учителю во внеучебное время.

– Мистер Чарли Льюис! Вернулись на место преступления!

– Здравствуйте, мистер Хепбёрн.

– Ты последний! Куда идти – сам знаешь. Сходи полюбуйся.

Пару месяцев назад я для такого случая заготовил шутку. Посмотрю на вывешенные результаты и начну приговаривать «х-х-х-хе-е-е-е» – как заика! Наверное, шутка была хиловата, да и утешением не служила, но все же могла сработать на меня. Списки были составлены в произвольном порядке: там вперемежку значились блоки фамилий на буквы «Д», «К», «Ф», ну и где-то затесались «Х» и парочка «Е». Проектная работа, которую я сдал в начале года, перед тем как слетел с катушек, спасла меня от полного унижения, но в целом улов получился смешанный и незавидный. Я пробежал глазами чужие оценки: у Люси – сплошняком «А», то же самое у Хелен: «A-A-A-A-A-A-A» – как вопль (реплика Фран). У меня разнообразия было больше…

– С такими буквами в «Эрудит» хорошо играть. – У моего плеча возник мистер Хепбёрн. – Бывает и хуже.

В одном Харпер ошибся: он сказал «две бэшки», а на самом деле у меня стояло «В» и «А» – по информатике и по изо.

– Вот видишь? – Мистер Хепбёрн постукал пальцем по высшему баллу. – Полезная буква для игры в «Эрудит».

– Опечатка, наверно.

– Брось, Льюис. Вот эти… – он поскреб ногтем большого пальца мои «D», «E» и «F», – эти либо несущественны, либо поправимы. Сам убедишься.

– Да я не расстраиваюсь, спасибо, мистер Хепбёрн.

– Когда ты начнешь говорить мне «Адам»?

– Никогда.

– Заходи, если надумаешь…

– Возможно.

– Ладно, Чарли. Ступай. Удачи. Если что – ты знаешь, где меня искать.

– Да, спасибо, мистер Хепбёрн, – сказал я и вторично вышел из школы в последний раз.

В тот день меня охватила глубокая тоска, будто первая стадия болезни. Не просто тоска из-за подтвержденного провала, а какая-то нутряная боль из-за потери Фран. До разрыва отношений дело не дошло, но он, безусловно, маячил на горизонте. Тот, кого она любила – это ее слова, сказанные пару дней назад, – исчез, те мистические качества, которые она усмотрела, обернулись тупостью, бесчестьем и посредственностью. В доме надрывался телефон, дребезжал дверной замок, и всякий раз я надеялся: а вдруг? «Чарли, нам нужно поговорить…»

Но вместо этого появились мама и Билли с большим тортом из супермаркета.

– Йес! – воскликнули они.

«Мо-ло-дец!» – вторила им надпись на торте, хотя даже глазурь выглядела совсем не убедительно. К их приезду отец уже встал и оделся, мы вчетвером уселись на высокие кухонные табуреты и в атмосфере натужной вежливости взяли себе по ломтику.

– «А» по изо! – восхищалась мама каждые две минуты, цепляясь за эту оценку, как за ствол дерева при разливе реки. – Подумать только: высший балл.

– Да-да, газеты прямо-таки пестрят объявлениями о вакансиях для особо отличившихся.

– Не в этом же дело, Чарли.

– «Срочно требуется художник, приступать немедленно…»

– А почему ты не на репетиции? – спросила Билли, чтобы только сменить тему.

– Я отказался.

– Не может быть!

– Что?

– Ах, какая жалость.

– Но мы собирались на спектакль! – возмутилась Билли.

– Пожалуйста. Только меня там не будет.

– Но так не делается, сейчас поздно идти на попятную!

– Мама, роль скучная. Я там – ни пришей ни пристегни.

– Но у нас уже билеты куплены!

– У меня тоже, – вставил папа.

– Так идите, кто мешает?!

– Не ерничай, – сказала мама, – зачем идти, если там не на что смотреть?

– Вот и отлично! Забейте! – (Прошло немного времени.) – Но я рекомендую. Постановка хорошая.

Прошло еще немного времени.

– Одна «отлично» и одна «хорошо». Есть еще «удовлетворительно», что, строго говоря, тоже проходной балл.

– Мам, я тебя умоляю…

Она протянула руку и большим пальцем потерла мне запястье.

– Чарли, не отторгай похвалу, хорошо? Не отторгай похвалу.

После их ухода мы с отцом, стоя у раковины, мыли посуду и смотрели в окно на задний двор.

– Такое впечатление, что мы со своей работой не справились, да? – сказал он. – Мы с мамой.

Я пожал плечами:

– У вас были совсем другие мысли.

– Опять же время неудачно выбрали.

– Есть такое дело.

– И все же. Я тобой горжусь.

– По поводу «A» и «В»?

– Я не о том. Есть другие поводы. – Он легко тронул меня за плечо и тут же принялся расставлять по местам посуду.

В тот вторник к нам так и валили посетители – желанные и не очень.

После мамы и Билли заявился Майк, мой бывший босс. Ему открыл отец, и я увидел, как он разрывается между неловкостью перед пострадавшей стороной и лояльностью к родному сыну. Нам требовалось посовещаться, и мы, все трое, скованно уселись рядком на диван, продавленный и слишком домашний для такого важного случая.

– Значит, так: судебного преследования не будет. В суд я подавать не намерен. Это палка о двух концах, такие жесткие методы никому не нужны. Как вы знаете, ваш сын Чарли работал, скажем так, на птичьих правах, в качестве стажера.

– Нелегально, – уточнил отец, раздувая пламя законности.

– Неофициально, мистер Льюис, и в наших с вами интересах остановиться на такой формулировке. Но при желании можно пойти дальше: у нас есть видеоматериалы на сообщников, есть нестыковки в счетах, но… это если идти на принцип. История крайне огорчительная. – Диван затягивал Майка в свои недра, и ему пришлось опираться на кулаки, чтобы сохранять прежнее положение. – Мы не жаждем видеть Чарли на рабочем месте и не дадим ему никакой характеристики, ни плохой, ни хорошей. Остается проблема возмещения понесенного ущерба…

– Так-так. – К отцу вернулись прежние страхи. – В каком же размере?

– Если честно, мистер Льюис, точную цифру назвать затруднительно. Похоже, в этом деле был так или иначе замешан весь персонал, хотя все, конечно, отрицают…

– У меня есть сто фунтов, – выпалил я. – Наверху, в комнате.

Папу передернуло.

– Ты не обязан брать на себя…

– Нет-нет, все нормально. Я сам так решил.

– Сотни будет достаточно.

Я побежал наверх за своим резервным фондом, хранившимся в стойке двухъярусной кровати. Сто пять фунтов: в последнем криминальном порыве я соврал насчет суммы, и хотя пятифунтовая бумажка никак не могла меня спасти, отделил ее от свернутых в трубочку банкнот и кубарем скатился вниз по лестнице.

В глубине души я надеялся, что Майк откажется от денег. Но этого не произошло. Он выбрался из диванного чрева, засунул деньги в карман, чтобы спустить их в баре гольф-клуба, и протянул руку:

– Ну, давай, Чарли, без обид. Ты хороший парень.

– Это точно, – подтвердил папа.

Напоследок приласкав свои усы, Майк сказал:

– Всех благ. И вам тоже, мистер Льюис.

А потом мы вышли его проводить и еще немного постояли на крыльце, глядя ему в спину.

– Я бы предложил ему выпить, – сказал отец, – да у нас все стаканы краденые.

Я рассмеялся:

– Теперь это не важно.

– Сотня фунтов, однако…

– Оно того стоило.

– Верно. Теперь – с чистого листа.

– Завтра же начну искать работу, – объявил я.

– Давай-давай, – сказал отец. – Я тоже.

Мы надеялись на лучшее. Собирались найти, чем занять и наполнить дни и вечера. В конце-то концов, телевизор есть, библиотечные фильмы есть, организуем свой причудливый мирок для двоих.

Но визиты на этом не закончились.

Качели-карусели

Сначала я услышал автомобильный гудок и не сразу понял, кто это может быть. Отец только что лег спать; я бросился к окну и увидел, как битый «фольксваген-гольф» Майлза паркуется в тупике, как распахиваются двери и оттуда вываливает целая толпа: Хелен, следом Джордж, Алекс, Колин, Люси, дальше Майлз собственной персоной, а за ним и Фран, которая, смеясь, разминала затекшие плечи и ноги; у кого-то в руках блеснула одна… а рядом вторая откупоренная винная бутылка.

Меня как отбросило от подоконника. Надумай я сделать вид, что меня нет дома, они бы начали трезвонить в дверь и не угомонились, но надо было видеть, на кого я похож: босой, забывший про дезодорант, в заляпанной, четырехлетней давности сувенирной футболке из Португалии, с надписью «Алгарве» через всю грудь. У двери заметались тени.

– Здесь, что ли?

– Ага, точно.

Я готов был их прогнать. Приоткрыл бы дверь на цепочку, как старый затворник. И потребовал оставить меня в покое.

– Готовы? На счет «три»…

– «Сюда, друзья-весельчаки, разгоним мрак и тень».

Я распахнул дверь:

– Ш-ш-ш!

– «Спаситель наш, Иисус Христос, родился в этот…»

– Тише, вы! Отец спит.

– Извини! – спохватился Джордж. – Извини!

– Мы знаем, что ты подумал, – подхватила Хелен. – Ты подумал: принесла нелегкая этих цыган! Откуда только свалились на мою голову?

– Нам необходимо с тобой пообщаться, Чарли, – сказал Майлз.

– По срочному делу, – подтвердила Люси.

– У вас же должна быть репетиция, разве нет?

– Да! – сказал Майлз. – У нас только что закончился черновой прогон!

– И это катастрофа! – заявил Алекс, прикладываясь к бутылке.

– Мы не просто так нагрянули, – продолжал Майлз.

– Вы все поддатые, что ли?

– У меня ни в одном глазу, – возмутился Майлз. – Я же за рулем.

– Но в принципе, ты прав, – сказал Джордж. – Мы в некотором смысле топим свою печаль в вине.

– Может, пригласишь нас в дом или так и будешь на пороге держать? – не вытерпела Хелен.

– Не приглашу.

– Не слишком ты вежлив, – обиделась она.

– Ладно, тогда хотя бы сам выйди, – сказал Колин.

– Нет.

– Это почему?

– Не вижу смысла.

– Чарли, – заговорил Алекс, – нам непросто было подготовить вторжение. Это драматичный и эмоциональный момент, а от тебя требуется самая малость: нас выслушать.

– Ты согласишься? – взмолилась Фран. – Десять минут.

Она стояла позади всех, ничем не выделяясь, и у меня в голове пронеслось: неужели я смогу захлопнуть перед ней дверь?

– «Не в люльке, а прямо на сене, в хлеву… – запел Алекс, и все подтянули, – Младенец Иисус преклоняет главу».

– Хорош! Ладно, дальше по улице есть парковка. Дайте мне полминуты. Хотя бы обуться.

Солнце садилось, из открытых окон неслось бормотанье телевизоров, а мы шагали по пустынной проезжей части в сторону детской площадки.

– Это и есть пресловутый парк «Собачьи кучи»? – в полный голос поинтересовался Алекс.

– Он самый! – ответила ему Хелен. – Кстати, еще один парк «Собачьи кучи» находится на восточной окраине…

– В Ист-Сайде!

– …но этот появился раньше.

– Вест-сайдский парк «Собачьи кучи»!

– Неужели там есть детская площадка? – уточнила Хелен.

Вечерами на асфальтированной площадке тусовался городской молодняк; убедившись, что место не занято, мы смели в сторону пустые банки и бутылки, а потом заняли качели-балансиры, карусели, горки и подвесные доски – там-то я и оказался, между Алексом и Хелен.

– Дело заключается в следующем, – начала Хелен. – Чарли, мы просим тебя вернуться.

– Не могу. Извините.

– Кроме тебя, никто не справится с этой ролью, – объяснил Алекс.

– Да ладно, уж кто-нибудь справится, – сказал я.

– Но не так, как ты.

– Это другой вопрос.

– Бедняга Джордж – он уже замучился, – не унимался Алекс. – Подтверди, Джордж.

Джордж как раз проезжал мимо на карусели.

– Подтверждай не подтверждай, это ничего не изменит. Я могу вызубрить реплики, но у нас с Майлзом полная несовместимость…

– Верно, Чарли, – крикнул с горки Майлз. – Он полная бездарь.

– Проблема в том, – сказал Джордж, – что вместо Майлза на сцену можно выпустить дрессированного шимпанзе.

– Джордж не умеет перевоплощаться, – продолжал Майлз. – Публика будет думать, что это тот же самый герой, только в другом костюме.

– Точно, – согласился Джордж. – Это роднит нас с Майлзом: я тоже во всех ролях одинаков.

Тут Майлз сбежал с горки и сдернул Джорджа с карусели.

– Айвор без тебя не мыслит продолжения, – сказала Хелен.

– Он совсем не сердится, – добавил Алекс.

– Зато Алина сердится.

– Айвор просто в отчаянии.

– Все равно ничего не выйдет, – сказал я. – Слишком… слишком много всего навалилось.

– Мы в курсе, – сказал Алекс.

– А оценки – на них всем плевать.

– Результаты экзаменов интересуют только мудаков.

– Ну, не только – еще работодателей, – возразил я.

– Значит, можно пересдать или еще что-нибудь придумать, – сказала Хелен. – Пьеса тебе ни с какой стороны не помешает.

– А та афера… – приглушенно сказал Алекс. – Полная фигня.

– Я считаю, это даже плюс.

– Работает на образ.

– С другими похуже бывало.

– Уж поверь: намного хуже.

– Если бы только это, – сказал я.

– Да ладно тебе, – бросила Хелен. – Мы знаем.

– Знаем, да не всё, – заметила сидевшая на качелях Фран. – Далеко не всё.

– Хорошо. Не всё. Возможно, только…

– У меня на руках отец.

– И что из этого? – спросил Алекс. – Ты же не пришит к дому.

– Он бы точно нас поддержал.

– Разговоров-то – всего четыре дня.

– Не могу, – повторил я. – Он не в том состоянии, чтобы…

– А ты ему объясни.

– Поговори с ним.

– Не могу. Я должен быть рядом.

На некоторое время все умолкли.

– Ну, раз так… – заключил Алекс. – Раз так…

– Обещай хотя бы подумать, – сказала Хелен.

– Без тебя – никакого интереса, Чарли, – выговорил придавленный Майлзом Джордж. – Просто никакого интереса.

Мы побрели назад, к машине, по лужицам уличного света, и вся компания куда-то улетучилась, оставив меня наедине с Фран, как бывало на первых порах, только теперь мы с ней шагали молча.

– Извини, что испортила праздник, – сказала наконец Фран.

– Ничего страшного.

– Да нет, я не выдержала… Сперва Полли на меня наорала, потом папа с мамой. Даже Бернард косо смотрел. Если бы я знала, что стряслось… а то ведь подумала, что ты просто сбежал и меня бросил.

– Я бы никогда так не поступил.

– Понятно! Надо было мне прислушаться…

– Да все нормально.

– Чарли, ну что ты заладил: нормально, нормально… когда все ненормально. Кого ты хочешь убедить?

Мы шли дальше. Через некоторое время она взяла меня за руку:

– Ничто не изменилось. Для меня все осталось по-прежнему.

– Для меня тоже.

– Значит, ты вернешься?

– Прости, не могу. Мне в коллективе не ужиться.

– У нас не коллектив, а кооператив! – (Мы прошли еще немного.) – А можно спросить: почему?

Я пожал плечами:

– Настроение плохое, наверно.

– А если засядешь в четырех стенах – будет лучше?

– Нет, но если вернусь, тоже лучше не будет.

– Возможно. А вдруг?

– Неужели у вас действительно полный завал?

– Есть чисто технические сложности. И потом, без тебя все разваливается. Подумай, ладно? – (Мы остановились у Майлзова «фольксвагена» – все толкались, чтобы протиснуться на лучшие места.) – Я по тебе скучаю. Мы все по тебе скучаем.

– Я – нисколько, – заявила Хелен.

– Все, кроме Хелен, по тебе скучают.

– Сбор завтра в девять утра, – сказал Джордж. – Чистовой прогон. Это на тот случай, если ты передумаешь.

– Никто на тебя не давит, – сказала Люси.

– Разве что слегка, – уточнил Алекс.

– Чур, я впереди, – сказала Хелен. – Подбросишь меня домой?

– И меня, – подхватил Колин.

– И меня тоже, Майлз, очень прошу, – завела Люси.

– Тут вам что – таксомотор? – возмутился Майлз.

В конце концов у автомобиля остались только Алекс и Фран.

– Вторжение не задалось, – сказал Алекс, обнял меня и, сложившись пополам, втиснулся в машину. – Ждем вас завтра, мистер Алгарве.

Майлз повернул ключ зажигания, и в салон полилась песня Боба Марли «Three Little Birds»[13]; пока компания переругивалась, стонала и вжималась во все углы, Фран меня поцеловала («До завтра, ладно?») и нырнула в машину поперек сиденья, всем на колени.

Сильно просевший «фольксваген» выполнил сложный, в три приема, разворот; я проводил машину взглядом и обернулся к дому. В окне маячил отец. Я поспешил войти и запереть за собой дверь.

Есть в Перу Титикака, а Попокатепетль – вулкан тот в Мексике, в Мексике, в Мексике

Мамин городской велосипед совсем не годился для пересеченной местности: колесики маленькие, три передачи, но совершенно одинаковые, корзина дребезжала, заднее крыло держалось на честном слове. А езда по тенистой тропинке, ведущей к усадьбе Фоли, не уступала занятиям на тренажере: семь потов сошло, а вперед, считай, не продвинулся. Приехал я с опозданием, бросил велосипед за большим шатром, которого раньше не видел (буфет, что ли?), двинулся на звуки воплей и криков, пересек внутренний двор и оказался между двумя огромными импровизированными трибунами, где ряды сидений располагались амфитеатром, прямо как в фильмах из жизни старшеклассников. Я остолбенел.

За три дня моего отсутствия здесь вырос целый городок, иссушенный до пыльной белизны итальянским солнцем, причудливый, обветшалый. Зелень Большой Поляны скрывал какой-то блеклый, морщинистый настил, похожий на мокрый гипсовый бинт; передо мной разгоралась уличная стычка: противники, вооруженные сверкающими шпагами (настоящими!), вздымали столбы пыли, а остальные актеры, ерзая на трибунах, с топотом и гиканьем наблюдали сверху. В проходе Сэм и Грейс, наши музыканты, терзали барабан «львиный рев» и электрическую мандолину. «Чума возьми семейства ваши оба! – кричал Алекс, желчно смеясь над бутафорской кровью, стекающей у него по рукам. – Я из-за вас стал кормом для червей», а я отчетливо видел на сцене пустое место, где сейчас следовало находиться мне.

– Чарли! Эй, Чарли, давай к нам! – лучась улыбкой, закричала с верхотуры Хелен; рядом с ней Крис и Крис подняли большие пальцы.

– Ш-ш-ш! – одернула Алина, но, развернувшись, увидела меня. – Ну, здравствуй, сколько лет, сколько зим!

– Чарли! – воскликнул Айвор. – Чарли, мой мальчик!

Сценическое действие прервалось, и Алекс, даром что с окровавленными руками, зааплодировал, следом Джордж со всей компанией, а из-за его спины зачастила Полли: «Я знала, знала, что ты вернешься! Говорила же!»; рядом засмеялась Фран, а вместе с ней Айвор.

– Возвращение блудного сына! Чарли Льюис, – провозгласил он, крепко пожимая мне руку. – Мы счастливы. Давай-ка прикинем на тебя костюм.

Я снова оказался в гуще банальной неловкой мелодрамы притворства, где царят показные истерики и надуманные препятствия: «Я это играть не могу», «Не костюм, а жуть какая-то», «Мы так никогда не успеем к сроку». Работали часами напролет, и каждый час приносил с собой очередной кризис, новый взрыв. Майлз посмел критиковать игру Алекса, Алекс в долгу не остался, да еще прибавил желчи; Люси чересчур увлеклась и в пылу битвы ткнула Колина шпагой в ухо; Полли все время забывала текст, а Кит под шумок бегал звонить жене и каждый раз возвращался в слезах.

В подъемных блоках застревала веревка; бесследно исчезал реквизит; а тут еще поднялся летний ветер, из-за чего кулисы надулись, как паруса, а колосники начали угрожающе раскачиваться; Джордж объявил, что гриппует, но Алина запретила ему об этом думать; актеры попеременно то лепетали, то переходили на крик, то тарахтели, то мямлили, то выпячивали себя, то тушевались, а в промежутках между кризисами и взрывами все шатались без дела, резались в карты, гоняли мяч, усиленно жарились на солнце, чтобы смахивать на итальянцев, сплетничали, рассыпались в похвалах – когда искренне, а когда не очень. При любой возможности за мной заходила Фран, и мы вместе искали уединенное место, чтобы целоваться и разговаривать (реально разговаривать), пока все не встало на свои места – ну почти. Несмотря на мелодрамы, без которых не обходились репетиции, наши отношения сделались как-то спокойнее, – наверное, нечто подобное ощущается после исповеди: мы видели себя взрослыми, умудренными опытом, не то что пять дней назад, когда были сущими детьми.

В четверг, в семь часов вечера, после распевок и скороговорок, похожие на стильных призраков, облаченных в бледно-серые и пепельно-голубые одежды, мы всей труппой собрались на газоне за сценой, чтобы послушать напутственную речь Айвора, в которой тот на все лады повторял, как нам важно сплотиться, уметь друг друга слушать и упорно идти к цели.

– Этот язык, эти слова… – тут он включил тон проповедника, – это самые прекрасные слова, какие вам доведется произносить вслух, и написаны они самым прекрасным поэтом, когда-либо жившим на земле. Их надо смаковать. И ради всего святого, – наигранный смешок, словно у телеведущего, – получайте удовольствие!

Групповые объятия. Ни пуха! Будем друг друга ругать! Не всерьез, конечно! И в ожидании своего выхода мы, парни и девушки, разошлись по двум шатрам, чтобы дожидаться девятнадцати часов, когда…

– Занятые в первом акте, внимание! Занятые в первом акте, приготовиться!

Я надел очки, которые волшебным образом превращали меня в Бенволио. На пути у меня оказалась Фран, которая расхаживала туда-обратно и что-то бормотала себе под нос, зажмурившись, разведя руки в стороны и щелкая пальцами.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

– С тобой можно разговаривать или у тебя мандраж?

– Уже в штаны наложить готова.

– Не надо.

– Пойми! Теперь к нам ко всем появились претензии. Слушай…

За стенкой послышался гул голосов и скрип дощатого настила.

– Твои родители здесь?

– Ага. Мама каждый вечер приходит.

– Гордится тобой.

– Что удивительно.

– Да нет. Ты будешь неподражаема.

– Спасибо. Ты тоже. Как тебе мой грим? – Ее тускло поблескивающее лицо цветом напоминало коричневые старушечьи чулки. – Полли расстаралась. Выгляжу как манекен в универмаге.

– Надо учитывать освещение…

– Она заладила то же самое, а потом еще пририсовала мне в уголках глаз вот эти красные точки. Говорит, это зрительно увеличивает глаза, но, по-моему, впечатление такое, будто у меня ячмень. Конъюнктивит!

– Успокойся.

– Смотри! – Она шлепнула себя по влажному лбу, оставив отпечаток. – Кусками отваливается. Прямо каша с комками.

– Занятые в первом акте, ваш выход! – прокричал Крис. – Занятые в первом акте – на сцену, живо!

– Можно тебя поцеловать? Грим не испорчу?

– Конечно можно. Только умоляю: без языка.

Я легонько ее чмокнул, она удержала меня и ответила поцелуем.

– Рада, что ты вернулся, – сказала Фран, подталкивая меня к занавешенному проходу, где ждали остальные.

Свет погас, публика притихла, стал слышен гул бегущего по проводам электричества, в воздухе плыл запах пыльных лампочек. На сцене Лесли и Джон, греясь под итальянским солнцем, шли по тексту: про рыбу, про ноготь, про девственность.

– Наш выход, – шепнул где-то рядом Алекс.

– «Оружье прочь – и разом по местам, – бормотал я. – Оружье прочь – и разом по местам».

Моей спины коснулась чья-то рука – сзади подкралась улыбающаяся во весь рот Люси.

– Давайте зажжем! – сказала она, и я положил руку на эфес – эфес шпаги!

Моей собственной шпаги – и Люси вытолкнула меня под софиты.

Маленькие звезды

Я долго хранил запись нашего выступления. Когда наутро после заключительного спектакля мы, смурные с похмелья, притащились разбирать декорации, каждому на память вручили по видеокассете, однако все понимали, что смотреть это никто не будет. Сущая пытка: три часа непрофессиональной, снятой дальним планом актерской игры, скучной и не затрагивающей зрительские чувства, вроде рождественской сценки, разыгранной чужим ребенком. «Приемлемая постановка, – объявила на следующей неделе местная „Эдвертайзер“, – с частично невразумительным стихотворным диалогом и чрезвычайно неровной актерской игрой. Франсес Фишер – соблазнительная Джульетта, Алекс Асанте подчеркивает харизматичность Меркуцио, тогда как Ромео недостает обаяния. Три звезды из пяти».

Но само участие было настолько захватывающим, что любое соперничество, любые трения отступали, когда мы погружались в эту драматургию, наблюдали за игрой остальных из-за кулис, хлопали по спине каждого отыгравшего свою сцену, как футболиста, забившего гол: молодчина, отлично, с ума сойти, юмор потрясающий!

По окончании я, как и все, бросался в чьи-то потные объятия и расточал неуемные похвалы. Мы все были умопомрачительны, и публика тоже не скупилась на одобрительные возгласы и топот, многократно вызывая нас на поклоны, отчего часть зрителей уже начинала спускаться с трибун по дребезжащим ступенькам и доставать ключи от своих авто, не дожидаясь нашего ухода со сцены.

В пятницу, конечно, не обошлось без досадной накладки. «Оружье прочь – и разум по шестам» – так прозвучала первая реплика Бенволио, после которой все пошло наперекосяк. Субботний дневной спектакль тоже не задался, и мне подумалось, что играть на сцене – это все равно как слушать любимую песню: раз, другой, третий – и в конце концов магия улетучивается без следа.

Без романтических сумерек зрелище теряло яркость и точность, получалось невыразительным и неуклюжим, сводилось к проходам через сцену перед полупустым залом. Горящий факел, зажженный в теплый августовский день, атмосферы не создает, и мы, чтобы компенсировать нехватку очарования эпизодов, начали адресовать реплики непосредственно друг другу, как туристы, которые склоняются над ущельем и кричат «ау-у-у!».

– Н-да… – сказал Джордж, наблюдая из-за кулис за игрой Полли в первой сцене появления Кормилицы, – большое мастерство.

– Такое большое, что из космоса видно, – поддержал Алекс.

Но противиться сюжету было невозможно, и я, надрывая горло во время своего последнего монолога, встретился взглядом с сестрой – та, сидя во втором ряду, подняла вверх большие пальцы, – а попутно заметил, что мама смотрит в пол и сжимает виски, как в приступе мигрени.

– Терпеть не могу дневные спектакли, – бросил Майлз с высоты своего актерского опыта. – Это как секс под яркой лампой.

И даже девственники согласились: не в бровь, а в глаз.

По завершении спектакля раздались вежливые хлопки; я поплелся к буфетному шатру и нашел там маму и Билли, чьи мрачные лица при моем приближении осветились улыбками, а мама вдобавок изобразила аплодисменты, постукивая по ладони одной руки двумя пальцами другой.

– Это было нечто, – сказала мама.

– Зачем вы пришли днем? Вечерние спектакли лучше.

– Еще лучше? Быть такого не может. Изумительно, Чарли. А ты-то как хорош!

– Ты у нас классный фехтовальщик, братишка, – поддержала Билли. – И притом разговорился – от тебя ведь годами словечка не добьешься.

– И как голос прекрасно звучит, правда? Всегда бы так.

– И подружка твоя – вполне, – отметила Билли.

– Она сыграла очень хорошо, – подхватила мама, – и сама просто красотка. Пухленькая, да, но это никому еще не мешало!

– Мам! – предостерегла Билли.

– Что же ее так вдохновило – твоя личность?

– Мама!

– Да я его подкалываю, мне можно. Кстати, грима у нее избыток. Это мое единственное замечание. Познакомишь нас?

– Только не сегодня, – сказал я. – У нас назначен разбор полетов.

Мы с Фран договорились встретиться между спектаклями – перерыв был достаточно долгим, чтобы ускользнуть сразу после утренника и через рощу, кратчайшим путем, рвануть в сторожку – куда же еще? На этот раз у нас все получилось удачнее, без лишних ритуалов, как при воссоединении после разлуки, а потом мы лежали рядом, лицом друг к другу, в прохладной полутьме.

– Только этим бы и занимался.

– Мне кажется, – сказала она, – от этого может появиться раздражение.

– Ну и пускай. Я перетерплю.

– Ты-то конечно, у тебя проблем не будет. – (Мы поцеловались.) – Давай тогда здесь и останемся. Чтобы сегодня вообще не вылезать.

– Боюсь, кто-нибудь заметит наше отсутствие. Во всяком случае, твое.

– Тебе не грустно?

– От чего?

– Сегодня – последний раз. Я как подумаю – сразу становится грустно. Столько трудов – и все вдруг… испарится. Вот увидишь: на банкете будет столько эмоций.

Мы придвинулись ближе и сплелись в плотный узел. Но почему-то по коже пробежал озноб тревоги, и мне захотелось услышать слова поддержки, но я знал, что выражать свои страхи вслух нельзя, а то они, как в фильме ужасов, превратятся в реальность. Мы продолжили разговор о спектакле: как Фран запнулась в той сцене, где думает, что убит не Тибальт, а Ромео.

– Мне полагается считать, что он умер и вместе с ним умерла любовь всей моей жизни. В этом месте я всегда представляю, что сделала бы со мной весть о смерти любимого, – я бы кричала, билась головой о стену, а вместо этого по пьесе должна сказать: «Ужель так бессердечны Небеса?» Жуткая строчка. И вообще, как ее понимать?

Но мне в голову закрался совсем другой вопрос:

– А ты о ком думаешь?

– То есть?

– В той сцене, когда ты выстраиваешь свою роль.

– Выстраиваю свою роль?

– Кого ты представляешь мертвым?

Она покосилась на меня и отвела взгляд:

– Тебя.

– Не Майлза?

– Вот еще, Майлза! Тебя.

– Значит… на сцене ты думаешь обо мне?

– В отдельных случаях.

– Чтобы себя огорчить.

– В такой формулировке как-то странно звучит.

– Как будто я умер?

– Не только. Я вспоминаю и счастливые моменты. – (Не помню: вроде бы я улыбнулся.) – Ты не особенно заносись, – продолжала она, – а то я в этой сцене начну думать про кого-нибудь другого.

– А еще в каких?

– Мы можем сменить тему?

– Хорошо. Но все же: в каких еще сценах ты думаешь обо мне, произнося свои реплики?

– Я не собираюсь тебе рассказывать! Смотри сам – и поймешь. – Мы поцеловались, а потом, чтобы выйти из тупика, она добавила: – В понедельник можешь угостить меня пресловутым кофе. Мне скоро уезжать на учебу, но время пока есть.

– Мне казалось, у нас кофейный период уже миновал, разве нет?

– Отчего же не посидеть в кафе? Темы для разговоров, согласись, еще не иссякли. Наоборот, их прибавилось. Никаких перемен не случилось – по крайней мере, к худшему. Люблю тебя.

– Я тебя тоже.

– Значит, у нас все хорошо.

Мы опять поцеловались, и она, выгнув свою изящную шею, киношным движением потянулась за своими часиками, ощупью разыскивая их на полу, далеко за спиной, и в тот миг при виде этого жеста меня толкнула к ней такая любовь, сильнее которой и быть не могло.

– Боже, ты посмотри на время – надо бежать. Ты выдержишь? Самый последний раз?

Но в раздевалках все разговоры крутились вокруг банкета. Айвор настаивал, чтобы на столах были только безалкогольные напитки, поскольку веселье отнюдь не требует алкоголя; после таких слов мы перед поднятием занавеса собрались в мужской раздевалке, где оценили свои запасы – стыренные из домашних шкафчиков остатки лимончелло, кулинарный херес, расслоившийся ликер «Адвокат», игристое красное вино – и попрятали большие и маленькие бутылки в декоративных кустарниках и живых изгородях, как белки прячут орехи перед наступлением зимы. В семь часов мы выполнили разминку и распевки, обнялись на удачу, Айвор произнес очередную напутственную речь, призывая нас выложиться по полной, – и мы начали.

В тот вечер на трибунах сидело много родителей, пресловутых родителей, чьи слабости и пороки мы только что с пылом инвентаризировали в раздевалке, и теперь, во время монолога брата Лоренцо, тайком подглядывали из-за кулис, чтобы продолжить.

– Вон они! В первый ряд уселись! – шептал Алекс. – Сколько раз им было сказано: не вздумайте садиться в первый ряд!

– Они же гордятся! – указала Фран.

– Они помирают от скуки, – отмахнулся Алекс. – Вы только посмотрите на моего папашу: в программку нос уткнул.

На соседнем месте, подавшись вперед и опустив подбородок на руку, сидел мой отец, и я наблюдал за ним всю дорогу, пока Фран вещала про «огненных коней»: он кивал – не иначе как улавливал в ее словах джазовые ритмы, а мне, да и всем нашим, не терпелось услышать полюбившиеся строки.

– Вот, сейчас, – шепнула Хелен.

На сцене Фран стояла в конусе света.

– «Дай мне его. Когда же он умрет, / Изрежь его на маленькие звезды, / И все так влюбятся в ночную твердь, / Что бросят без вниманья день и солнце».

Отец, как я заметил, усмехался, широко раскрывая глаза на каждом повороте этой идеи, – особенно, мне показалось, его зацепила мысль об изрезании на маленькие звезды, и у меня возникло такое чувство, будто я стал хранителем великой тайны.

Я тоже внес свою лепту, пробился, как землепашец, сквозь последнюю строчку моей роли – «Я жизнью отвечаю за отчет» – и ушел за кулисы: теперь мне оставалось заполнить собой пустое место в заключительной сцене. А пока можно было потолкаться вместе с другими и посмотреть финальные эпизоды, которые можно было оттуда увидеть.

– До чего хороши, а? – прошептал Алекс во время унизительного для Париса обхаживания Джульетты, а я спросил себя, заметил ли кто-нибудь еще мучения Джорджа, который целует Фран в щеку и страдает от неразделенной любви, но все равно любит.

А потом события ускорились, Парис и Ромео стали биться на шпагах, Парису пришел кирдык – «Я умираю!», Ромео выпил яду – «Ты не солгал, Аптекарь! С поцелуем умираю»; на этой реплике мы всегда хихикали, но сейчас – нет: Джульетта, просыпаясь, смотрела на его труп – Бог свидетель – жутким, пустым взглядом. У нее в руке был кинжал с выдвижным лезвием. Для нас он долго служил любимой игрушкой, и публика, естественно, понимала, что это реквизит, а вся сцена искусственна, даже смехотворна. «Но вот кинжал, по счастью!» – и громкий щелчок пружины. Но мой отец, сидевший в первом ряду, сжал руками лицо, да так, что оттянул вниз щеки, а в глазах у него при виде этой жесточайшей трагедии всех времен блеснула предательская влага.

Перед нашим последним выходом на сцену Крис всем раздал горящие факелы, чтобы мы постояли в скорбном молчании, задумавшись о последствиях этой междоусобицы. Затянутые, прозаические эпизоды, следующие за смертью Джульетты, всегда казались мне феноменально скучными, но сейчас мы играли последний спектакль и, как наставлял нас Айвор, «выкладывались по полной». Кормилица в исполнении Полли задыхалась от горя. Мы спели хорошо отрепетированный минорный мадригал, Монтекки стали обниматься с Капулетти, а те – с Монтекки. Покойных торжественно уносили со сцены, и, пока мы двигались по проходу через публику, красивая потная голова Майлза болталась над моим плечом. Смотрите в глаза зрителям, наставлял нас Айвор, ведь в наши дни эта пьеса актуальна для каждого, хотя очень трудно объяснить, за счет чего.

«Но повесть о Ромео и Джульетте останется печальнейшей на свете»…

Остановились мы под трибунами, откуда были видны только лодыжки зрителей; музыка стихала; гасли последние огни. Здесь аплодисменты казались просто оглушительными, подошвы стучали по дощатым настилам прямо у нас над головами, и мы, отсмеявшись, короткими, вразвалку, перебежками, как гимнасты, потянулись назад, к сцене, чтобы взлететь по ступенькам и выйти на поклоны, не забывая вместе с тем показывать, что отдали последние силы этому выступлению, затем помогли подняться воскресшим Майлзу и Фран, и все вместе, взявшись под руки, вышли на авансцену. Забыв о дисциплине, мы выталкивали вперед Айвора с Алиной, к сцене поплыли букеты из супермаркета, но публика, видимо, слегка устала хлопать и проявляла определенное нетерпение. Щурясь от света рампы, я заметил, как отец Алекса поглядывает на часы, не переставая бить в ладоши. «Бис! Бис!» – кричали отдельные, втайне умоляя: «Пожалуйста, больше не надо».

Но тут мой отец вскочил с места и попытался оживить овацию исключительно за счет собственных аплодисментов. Когда стало ясно, что никакая сила не способна его остановить, другие поддались его азарту, но папа скандировал «браво, браво, браво» громче всех, и не в первый раз за эти летние месяцы мне захотелось одновременно бежать со всех ног и остаться там навсегда.

Последний раз

За кулисами парни и девушки врывались не в свои раздевалки, чтобы взглянуть на нижнее белье, причем никто особенно не старался полностью снять грим. Толкаясь в своих бальных нарядах, мы видели, как улицы Вероны освещаются зеленым и красным, а зрители крепко держат пластиковые стаканчики с теплым белым вином. На последний спектакль пришли целые семьи, школьные компании, учителя – все обнимались и целовались…

На сцене, как теперь казалось, каждый был лучшим. Я немного постоял в углу, поулыбался, как прохожий, встретивший на улице чужую свадьбу; полюбовался ярким конфетти, но не видел причин участвовать в этом буйстве.

И вдруг я заметил отца: он проталкивался сквозь толпу, сиял, но вокруг глаз еще оставалась красная кайма; впрочем, я разглядел ее лишь тогда, когда он подошел меня обнять.

– Молодчина, мой мальчик, – сказал он. – Я тобой очень горжусь.

На автомате я ответил:

– Тоже тобой горжусь, папа.

– С чего бы это? – рассмеялся он. – Бессмыслица какая-то.

Вскоре он ушел, напросившись в машину к мистеру и миссис Асанте, а у нас близилось время банкета. Крис и Крис выставили свет, чтобы превратить Верону в один сплошной танцпол, и мы кружили друг друга и менялись парами, пока не взмокли, и лишь время от времени прерывались, чтобы вытащить из кустов очередную бутылку. Звучали сентиментальные речи, которые изрядно затянулись, и мое внимание привлекли летучие мыши, которые описывали круги и петли в ночном небе. Потом Полли накачалась белым вином и вынужденно прилегла на травку, а Люси с Майлзом были замечены за телячьими нежностями в гроте, а Кит танцевал один. Заботясь о том, чтобы никто не порезался и не подвернул ногу, Джордж – совершенно пьяный – собирал бутылки и стаканы. На смену хаус-музыке пришло техно. «У меня был рюкзак, – раз за разом повторял Колин Смарт, – не могу найти рюкзак. Никто не видел моего рюкзака? Без рюкзака я не уйду!»

– Встреча на высшем уровне, – сказал, собирая нас вчетвером, Алекс. – Здесь нам больше ловить нечего. Поехали отсюда.

– Прощаться не пойдем? – спросила Фран.

– Смотрите, что у меня есть. – Алекс позвенел ключами. – От маминой машины. Если кто-нибудь ищет приключений на свою…

– Я! – вызвалась Хелен.

– Дайте мне хотя бы с Джорджем попрощаться! – взмолилась Фран.

– Нет, ехать так ехать, – сказала Хелен.

– Алекс, ты за руль-то сможешь сесть? – спросил я.

– Клянусь, я трезв, как сапожник, – ответил Алекс. – Пошли. Успеем полюбоваться восходом.

И мы ускользнули в ночь.

Мы ехали к югу пустыми, зловещими проселочными дорогами, которые, словно коридоры нехорошего дома, освещались фарами нашего автомобиля. Для храбрости все распевали старые песни Мадонны и Принcа, а мы с Фран, сидя на заднем сиденье, глушили водку с лимонадом из хлипких пластиковых стаканчиков и обливались на каждом повороте.

– Куда конкретно мы едем? – прокричала Фран.

– Потанцевать охота! – прокричал Алекс. – Айда в Брайтон!

Все сочли, что это отличная мысль, и мы с гиканьем повернули в сторону автомагистрали; Хелен выбирала музыку и все время прибавляла звук, пока не зажужжали колонки. Мы были неутомимы, бессмертны и непобедимы. На въезде в Брайтон мы застряли в пробке – транспортный коллапс в два часа ночи, ну и город! – и с изумлением глазели на запруженные народом улицы. Припарковались мы на какой-то пафосной площади вблизи пляжа и ошалели при виде настоящего, буквального моря, а под променадом сделали трезвые лица и увидели очередь, тянувшуюся в аркаду, где располагался ночной клуб; наши внутренности сотрясались от бухтения – думпф-думпф-думпф – басов, а мы напускали на себя равнодушный вид пресыщенных гуляк, но тайком косились на потное, голое по пояс, глазастое безумство тощих мальчишек, выбегавших купить «Мальборо-лайтс» и воду. В сравнении с ними мы (в том числе и Алекс) ощущали себя детьми, тем более что по-детски крутили головами и к тому же получили отлуп во всех известных Алексу злачных местах. «Ну и ладно, не больно хотелось, – сказал Алекс, – устроим частную вечеринку»; мы нашли местечко прямо на пляже и расчистили его от камней. Алекс и Хелен отправились в экспедицию за спиртным, жевательной резинкой, чипсами, музыкой и сигаретами, а мы с Фран, пьяные и неуклюжие, коротали время за поцелуями, как и все парочки в поле зрения, которые темными тюленьими тушами лежали прямо на камнях. Мы тоже немного полежали, и каждый накрывал рукой щеку другого, а лица были так близко, что их очертания расплывались.

– Твое лицо…

– И твое.

– А мы всегда сможем узнать друг друга?

– Даже если нет…

– Ш-ш-ш. Надеюсь, что да. Почему нет?

В четыре часа утра, когда вернулись Алекс и Хелен, мы собрались с силами, чтобы еще потанцевать под хаус-музыку, льющуюся из дешевенького CD-плеера, который Алекс принес из машины. Невдалеке такие же гуляки сидели кружком вокруг парня с гитарой.

– Будьте добры, вы не могли бы сделать потише? – крикнули оттуда.

– Хиппари, – буркнул Алекс, но небо уже светлело, изнеможение и застенчивость нарастали, поэтому мы не стали спорить, приглушили музыку и сгрудились для согрева.

Пьяные и сентиментальные, мы перечисляли вслух, что любим в других, и давали клятвы дружить до гроба в надежде, что они сбудутся, но на следующее утро всем уже стало за них неловко.

– Хелен… ты плачешь? – заметил Алекс. – Господи, я думал, ты на это не способна.

– Что такое, Хел? – забеспокоилась Фран, взяла ее за руку, как следует встряхнула, и Хелен засмеялась:

– Сама не знаю. Просто вдруг подумала: а вдруг лучше, чем сейчас, уже никогда не будет? – И она вытерла лицо ладонью Фран.

– Придумала тоже – мною сопли вытирать. – Фран тоже заплакала. – Гадость какая.

– Смотрите, – сказал Алекс; по левую руку, за брайтонским Дворцовым пирсом, занимался рассвет. – «Светильник ночи сгорел дотла и тянется куда-то, бла-бла-бла».

– «…в горах родился день и тянется на цыпочках к вершинам», – напомнила Фран.

– Настроение совсем не на вершине, – сказала Хелен. – И состояние болезненное.

– Надо собираться домой, – сказала Фран.

– Давайте еще немного побудем, – сказал я. – Может, и поспать удастся.

Мы сбились в кучку и закрыли глаза, но позади нас что-то происходило. В клубах резко смолкла музыка, и на пляж повалили толпы, как будто все разом надумали провести пожарную тревогу. От дрожащих, жалких, присосавшихся к сигаретам людских тел, которые мешкали и цеплялись друг за друга, валил пар, а теперь еще целая толпа клубной публики окружила местного рыболова, чтобы послушать его транзисторный приемник. Мимо, увязая каблучками в гальке, проковыляла компания девчонок: кто-то в слезах, кто-то в немой тоске, а одна, в глубоком шоке, хохотала и грязно ругалась одновременно. «Что стряслось?» – спросил их Алекс, но ответа не получил: они, не останавливаясь, шли маршем к морю, и та, которая в слезах, уже плюхала по волнам.

Близился конец света, без всякой надежды на спасение. Баллистические ракеты были на расстоянии считаных минут от любой точки земли, астероид или вспышка на Солнце, та, которую мы ожидали. Компания с гитарами, должно быть, тоже услышала эту новость: ребята, собрав манатки, брели по пляжу.

– Что случилось? – прокричала им Хелен. – Что происходит?

– Жуткая авария! – прокричала в ответ какая-то девушка и добавила что-то насчет принцессы Дианы и тоннеля в Париже. – Она погибла!

Мы, конечно, не поверили, но, вернувшись к машине Алекса, послушали радионовости и в полном молчании осторожно двинулись утренними дорогами назад, к дому, под ярким солнцем последнего хорошего дня лета.

Часть четвертая

Зима

И так недолговечно лето наше!

Уильям Шекспир, сонет 18

1998

Расстались мы в январе. Любовь, способная, как нам казалось, пережить все шторма и невзгоды, не выдержала ежедневных поездок Фран в Бейзингсток и обратно.

До того и в течение некоторого времени после я повторял себе, что с готовностью отдам жизнь за Фран Фишер. Ну, допустим, не с готовностью, но отдам. «Забери не ее, а меня», – обращался я к смерти, хотя важная часть такого уговора заключалась в том, чтобы Фран узнала о моей жертве. Уж если выпить яд, то не напрасно. Хочу верить, что и она отдала бы за меня жизнь, по крайней мере в самом начале, хотя готовность умереть – это довольно сомнительное мерило преданности. Быть может, существовала какая-то нисходящая шкала? К примеру, настал день, когда Фран подумала: «Наверное, умереть – это уж слишком, но я готова отдать за него руку»; или, пожалуй, только кисть; затем почку; возможно, палец на ноге… мизинчик? Половину волос, а там и «Забери не меня, а его!». Предположим, Джульетта в миг пробуждения увидела бы Ромео мертвым, но, вместо того чтобы хвататься за спасительный клинок, решила жить дальше, нести свою скорбь, добиваться примирения двух семей… неужели мы бы поставили это ей в вину? А вдруг она бы встретила кого-нибудь другого и жила с ним долго и счастливо? Нет: саморазрушение – это классика жанра. В нашем случае такой возможности не представилось, и мы расстались банально, не драматизируя ситуацию.

Мы всеми силами старались не допустить разрыва. Тех баллов, которые набрала Фран (сплошь «отлично»), ей бы хватило для поступления на театральный факультет любого колледжа; когда начались ее разъезды, я приступил к поискам работы. Понимая, чем чревато открытие этих новых горизонтов (завистью и отчуждением с моей стороны, скрытностью и неловкостью – со стороны Фран), мы наметили ряд стратегий, позволяющих избежать напряга в отношениях. Она получала свободу делать все, что угодно, ходить на тусовки, погружаться в учебу, рассказывать о любимых предметах, а я, в свою очередь, получал свободу приезжать к ней в любое время, знакомиться с ее друзьями – или же вообще не приезжать, как сочту нужным. Сцены ревности исключались; мы планировали проводить вместе три… ну минимум два вечера в неделю.

Я по всей форме был представлен ее родителям и вскоре уже не испытывал к ним никакой неприязни, хотя у них в глазах постоянно читались вопросы: а кто он такой, чтобы мы с ним знались? Стоит ли он нашего внимания? Но мне дозволялось ночевать у них в доме и спать в одной постели с Фран: затаив дыхание, мы дожидались, чтобы они уснули, и только тогда молча, с большой осторожностью начинали заниматься любовью. На выходные мы уезжали поездом в Лондон, чтобы ходить по музеям и смотреть претенциозные фильмы… нет, «ленты»… которые никогда не показывали у нас в городке. Обедали в ресторанах (в ресторанах!), иногда вдвоем, иногда с ее компанией, и я всячески старался не ударить в грязь лицом – прямо как в театральном кооперативе «На дне морском». Я «дозировал свое присутствие» – так выражались мы оба. В их компанию я вполне вписывался – такой же студент, только отставший ровно на год. Мы с ней окончили курсы вождения, и мама подарила мне на семнадцатилетие старенький битый «ситроен», где стекла опускались вручную, а оконные пазы поросли мхом. Когда осень стала перетекать в зиму, мы уезжали на побережье и там гуляли по скалам или пляжам, а потом возвращались в автомобиль, отъезжали в какое-нибудь укромное место, раскладывали сиденья и, никогда полностью не раздеваясь, предавались любви под прикрытием запотелых стекол.

Это была пора нежности, взаимной заботы, и некоторое время нам казалось, что мы сумеем продержаться. Но до какого предела? Стоило ли мне посещать вместе с ней университетские дни открытых дверей? Как она отреагирует, узнав, что я вообще не стал подавать заявление ни в один колледж? У меня была новая работа, был дом на двоих с отцом, была своя компания, да и вообще: с какой стати люди зацикливаются на образовании? Я разбирался в арт-хаусе не хуже Фран, а начитан был даже лучше; только снобы ставят во главу угла высшие баллы и университетский диплом. Я постоянно репетировал в уме эти доводы, готовясь к тому дню, когда придется высказать их вслух.

А в начале ноября у нас произошел несчастный случай. Мы занимались сексом на заднем сиденье автомобиля, хихикали, сталкивались лодыжками и локтями, но я, надевая презерватив, поторопился, и только когда мы в изнеможении откатились в стороны, нам открылась злая шутка судьбы: он попросту исчез, но потом обнаружился, липкий и устрашающий. Мы оба перепугались, и Фран потребовала, чтобы я чуть свет отвез ее в Брайтон за посткоитальной таблеткой. «Не хочу откладывать, – сказала она, – чем скорее, тем мне будет спокойнее», и в сырой предрассветный час понедельника я с водительского места смотрел, как она выдавливает из блистера заветную таблетку и, словно противоядие, обильно запивает водой.

Собственно, это и было противоядие; мы оба вздохнули с облегчением. Но случись ей забеременеть, кому от этого было бы хуже? Мой отец стал родителем в двадцать один год, когда был немногим старше нас; впрочем, брать пример с нашей семьи, наверное, не стоило. И все же несчастный случай, который для Фран мог обернуться катастрофой, для меня стал бы, наверное, если не идеальным, не долгожданным, то вполне приемлемым решением. Мне хотелось одного: быть рядом с ней, но ей-то хотелось гораздо большего. Тот эпизод высветил неравенство достижений, возможностей, целей и желаний.

Расставание произошло в первые дни нового года. Насколько я понял, она решила «не омрачать Рождество» и обставить для себя наш разрыв как очередное новогоднее обещание: 1) пить больше воды, 2) разорвать отношения. Все произошло шаблонно и предсказуемо, как во время напряженных и несколько истеричных занятий по сценической импровизации. На сцену расставания наложил свой отпечаток даже выбор времени и места – ненастный воскресный день на безлюдном пляже в Какмир-Хейвене, суровый и негативный, как сказала Фран; там мы вели себя скованно и напряженно, а меня еще черт дернул высказаться насчет ее снобизма – давно наболело. «Чарли, ну когда, – взмолилась она, – когда я такое говорила?», и, хотя ничего конкретного я ответить не смог, Фран, мне кажется, поразилась и расстроилась от моих злобствований в адрес ее друзей-студентов, а заодно и родителей, которые определенно считали, что она может сделать более удачную партию. Разгоревшийся спор для нас обоих стал точкой невозврата, и, пока угасал дневной свет, а изморось переходила в дождь, перед нами ребром встал вопрос: как выбираться из этого неуютного, ветреного угла? Фран отказывалась садиться со мной в машину, я отказывался уезжать без нее, и когда мы в конце концов молча двинулись в обратный путь, нам приходилось то и дело тормозить, чтобы еще немного покричать, поругаться и поплакать.

Потом было еще несколько ночных телефонных разговоров и дневных встреч в городских пабах, а после – на улицах. Если перед закрытием паба вам встречались двое в слезах, которые то сжимали объятия, то отталкивали друг друга, то это были мы.

Но как я за нее ни боролся, наши заключительные мелкие стычки не могли повлиять на исход битвы. Фран Фишер уезжала домой на такси. Мы расстались более чем на двадцать лет, но мне было суждено увидеться с нею вновь.

2x 4x 8x 16x

В эпоху отцовского видеомагнитофона один из моих скромных талантов заключался в точнейшей ускоренной перемотке кассеты: я успевал следить за мелькающими событиями и нажимал на «стоп» с запасом на дополнительную прокрутку по инерции. В цифровую эпоху эта задача облегчилась: вместо того чтобы напряженно вглядываться в несущиеся перед глазами кадры, которые сливаются в немую комедию, можно при помощи пульта в несколько скачков найти нужный эпизод. Это куда эффективнее. Итак.

Только-только сев за руль, я нашел работу в ресторане аэропорта: протирал столы и убирал подносы в круглосуточном ВИП-салоне для пассажиров первого класса. Такую работу будто бы придумали с единственной целью – вызвать у меня отвращение: отвращение к алчности, с которой пассажиры наполняли бокалы халявным шампанским, вечно оставляя его недопитым, и накладывали на тарелки горы ростбифа, которые уходили в помойку; отвращение к скрытому от посторонних глаз убожеству служебных помещений, где работники с землистыми лицами торопливо посасывали сигареты поближе к дверям, среди вонючих шкафчиков и вакуумных упаковок копченого лосося, похожих на розовую плоть пришельцев. Пропасть, по разным берегам которой находились пассажиры и персонал, «они» и «мы», вызывала в памяти советскую пропагандистскую машину, и, чтобы хоть как-то дотянуть до конца смены, люди шли на мелкие акты саботажа и мести, которыми, в свою очередь, порождались другие, более токсичные формы отвращения. Знакомый студент-философ из Сассекского университета, устроившийся в аэропорт на летние каникулы, рассказал мне про официанта из одного сочинения Сартра – тот с приклеенной улыбкой принимает заказы, но при этом не живет, а играет в бытие, и меня посетили две мысли: «А что, это правильно». И дальше: «Чтоб им пусто было, этим студентам».

Как и привилегированные держатели золотых карт, я тоже пользовался этим изобилием, но если они приходили и уходили, то я работал по пятьдесят шесть часов в неделю, на ходу перекусывая претцелями и дорогим сыром бри. Я стал королем сверхурочных приработков, вкалывал, сколько хватало сил, и с первой получки купил себе в комнату нормальную кровать, чтобы выбросить двухъярусную шконку, а затем планомерно рассчитался со всеми нашими задолженностями по коммунальным платежам. В декабре бюро по трудоустройству направило отца в распоряжение Королевской почтовой службы, на сортировку писем; утренние часы и методичные операции вкупе с традиционно английским характером этой деятельности затронули какие-то струны в его душе, и он попросился на полную ставку почтальона. «До двух часов побегал – и целый день свободен!» – приговаривал отец и как будто сам этому не верил. Он бросил курить и резко сократил потребление алкоголя, перепады настроения несколько сгладились, и в целом у нас в доме установился более спокойный, более мирный и более сидячий образ жизни.

По вечерам, когда я не работал сверхурочно, мы смотрели все те же фильмы и телепередачи, питались теми же полуфабрикатами, мыли посуду в раковине и оставляли ее сушиться. «Вы с отцом, – сказала мама в одно из последних своих посещений, незадолго до переезда, – точь-в-точь как престарелая супружеская пара»; такое странное и удручающее видение домашнего уклада лишний раз подчеркнуло, почему она нас бросила. И эта сентенция была произнесена не по-доброму. Она прозвучала предостережением.

Со старыми друзьями я практически не общался, хотя изредка мы сталкивались на улицах; они поступили в университеты и в сентябре разлетелись в Манчестер, Бирмингем, Халл и Лестер, в Глазго, и в Эксетер, и в Дублин. До меня доходили слухи, что Фран Фишер теперь в Оксфорде (не в городе, а в университете), где занимается (а не «учится») на отделении английской и французской филологии. «А что, это правильно, – подумал я. – Все срослось».

Харпер, который втайне от всех корпел над учебниками, уехал в Ньюкасл на градостроительный и взял за правило, выходя из здания, надевать на голову дорожный конус. Фокс, всегда осыпавший насмешками тех, кого видел с карандашом или ручкой, готовился к карьере учителя физкультуры; приезжая на рождественские каникулы, они звали меня в паб, чтобы рассказать о своих легендарных попойках. Вскоре у Харпера появилась серьезная подруга, невероятно гламурная фемина, посвятившая себя туристическому бизнесу. Они собирались вместе отправиться в путешествие и, возможно, наведаться к Ллойду, который проворачивал какие-то мутные дела в Таиланде. «Если, конечно, он еще на свободе», – уточнил Фокс, и мы согласились, что как раз в тайской тюрьме Ллойд и сможет по-настоящему развернуться. В каждом из нас появилось больше мягкости – и в характере, и в области живота; смех тоже стал другим. Я к ним потеплел, и мы даже попытались восстановить старые прозвища и подколки. А еще мы сделали попытку восстановить наш оркестрик, да только его лучшие времена остались позади; мы перегруппировались и, отдавая дань прошлому, исполняли, хотя и не в полном составе, наши старые беззвучные хиты. Первым Рождество пропустил Харпер, за ним Фокс, и после этого наши встречи прекратились.

Через год после выпускного в городе стали появляться афиши новой постановки театрального кооператива «На дне морском». У рекламного героя волосы были зализаны назад, а глаза без очков казались маленькими и припухшими, но в нем я узнал Джорджа в роли изворотливого горбуна Ричарда III; с одной стороны, отличная реклама, с другой – отнюдь. После этого труппа ставила «Как вам это понравится», а еще через год, когда времени прошло достаточно, повторила «Сон в летнюю ночь». Я бы ни за что не купил билет, как не заявился бы без приглашения на чужой выпускной, и все же мне было по-детски обидно, что театральная жизнь кипит без меня. Шекспир, актерская игра, книги, музыка, поэзия, искусство; в свое время нас заверили, что все это меняет жизнь молодежи, повышает самооценку, развивает чувство сопричастности, влияет на наш способ существования в этом мире. Вот к чему с миссионерским рвением стремились Айвор и Алина, и результат был налицо. Однако все достигнутое повернуло вспять, и сегодня события того лета вызывают у меня не ностальгию, а горечь. В две тысячи первом для постановки был выбран «Макбет»: как и следовало ожидать, этот проект их доконал. Я отчетливо представлял, как Айвор и Алина продают грузовой фургон «форд-транзит», выбрасывают кресла-мешки и коврики для йоги, а когда понял, что эта пара к нам больше не вернется, вздохнул с мстительным облегчением.

Я завяз в рутине и, сознавая, что это рутина, находил в ней своего рода убежище. В моих любимых военных и научно-фантастических фильмах всегда действовал ходульный герой (условно говоря, отважный капрал), получивший ранение в живот или в позвоночник. Не хочу быть вам обузой, говорит он своим, бросьте меня, а сам, обложившись взрывчаткой и сжимая в руках гранату, подпускает врага поближе, чтобы в решающий миг сорвать чеку и нанести смертельный удар. Меня всегда восхищал этот персонаж и его благородный мазохизм. Точно не знаю, в ком именно виделся мне враг, но я был вполне доволен, что остался сидеть и ждать (хотя никому не был обузой), пока другие спасались бегством.

Мама и Джонатан переехали в Эксетер, поближе к его родителям, и устроились там администраторами. «В бутик-отели, прости господи», – говорила мама. Я по ней тосковал, и отец, думаю, тоже, но теперь отъезд уже не расценивался как забвение долга; вообще говоря, наш городок ей никогда не нравился. Билли, блестяще сдав выпускные за курс средней школы и вступительные экзамены повышенного уровня, поступила на химический факультет Абердинского университета, «лишь бы подальше от Эксетера».

По ней я особенно скучал. Ее выдернули из семьи в ту пору, когда мы еще не успели толком сдружиться, и я не стал докучать ей рассказами о наших с отцом худших временах. По всей видимости, ей тоже приходилось несладко в чужом доме, но мы, оставаясь братом и сестрой, так и не стали родными. Дороги наши разошлись слишком рано, и каждое принятое моей сестрой решение только отдаляло ее от меня. Не исключаю, впрочем, что когда-нибудь наши пути сойдутся вновь.

Я набил руку в игре на бильярде и в дартс, раскусил хитрости игровых автоматов. Стал завсегдатаем «Удильщика», перезнакомился со всеми буфетчицами, которые некогда отказывались меня обслуживать, и даже удостоился личного табурета в дальнем конце барной стойки. Здесь я иногда снимал девушек, с которыми неплохо проводил время на заднем сиденье автомобиля, а с наступлением весны – и на ближайшем кладбище. Видимо, роман, закрутившийся на могильной плите, не имеет радужных перспектив, потому как вскоре одна или другая сторона переставала отвечать на звонки. Как-то раз мне на голову вылили пиво, прямо как в кино, и я подумал: «Ну и ну, неужели ты докатился до того, что позволяешь выливать себе на голову пиво? Что сказала бы на это Фран?»

В сочельник две тысячи второго года, заняв свое место у стойки бара, я стал втайне проклинать всяких случайных людишек, которые в рождественские дни устремляются в пабы. Прямо как «захожане», которые посещают храм раз в году, на всенощное бдение. Это же несерьезно. Вклинившаяся справа от меня женщина растопырила локти на стойке и теперь исподволь продвигала их вперед, громогласно окликая барменшу: «Мисс? Можно вас?»

Я узнал этот голос, который перекрывал даже оглушительные звуки закольцованного плейлиста рождественских хитов, и по какой-то необъяснимой причине поспешил отвернуться. Тут к ней присоединился ее спутник:

– Где моя выпивка?

– Да подожди ты, задолбал уже.

– Как думаешь, можно тут заказать водку-мартини?

– В «Удильщике»? Тут либо крепкое в рюмке, либо пиво в кружке.

Догадайся я вовремя крутануться влево, мог бы незаметно сползти с табурета и пересесть со своей пинтой куда-нибудь в другое место…

Слишком поздно.

– Кого. Я. Вижу.

– Привет, Хелен.

– Чарли! Чарли Льюис, давай к нам!

– Привет, Алекс! – пробормотал я ему в плечо, когда они сдергивали меня с табурета.

Мы пересели за столик. Несмотря на торжественные клятвы, принесенные нами на пляже в Брайтоне, за годы их учебы в колледже мы сильно отдалились. Конечно же, ребят было не узнать: Хелен сделала модную стрижку в стиле милитари и вставила в крыло носа маленький черный «гвоздик»; а поджарый, уверенный в себе Алекс, в приталенном черном пиджаке, еще вполне эффектный, смахивал на избалованного миллионера.

– «Тьерри Мюглер», между прочим.

– Из секонд-хенда.

– Полупердон твой из секонд-хенда. А у меня винтаж.

Не будь мы знакомы, мне стало бы не по себе. Зная их обоих, я и то смешался, однако настороженно порадовался этой встрече. Как и следовало ожидать, они перебрались в Лондон, Хелен окончила факультет социологии, Алекс доучивался последний год в театральной школе-студии; поселились они в Брикстоне, в огромном сквоте, облюбованном драматургами, художниками и музыкантами, а в родной город приехали исполнить родственный долг («Обменяемся подарками, завтра часиков до семи посидим – и обратно»). Когда настала моя очередь делиться новостями, я с долей черного юмора поведал о своей работе, но комедия получилась чернее запланированной. Они посмеялись, но встревожились. Наверно, в тот раз я порядком перебрал. Мой стакан, естественно, опустел первым. Я смешался с толпой у стойки и там, пока ждал своей очереди, понял, что Хелен и Алекс привела в этот паб не ностальгия, а заносчивость. «Удильщик» был для них объектом насмешек, и я, старый знакомый, видимо, тоже, а потому я завис у стойки бара, прослушал «Год назад под Рождество», и «Запах омелы, глинтвейна бокал», и «Веселого всем Рождества», но не спешил делать заказ и лишь изредка косился в сторону столика, где соприкасались головами мои друзья юности. Когда я наконец вернулся с пивом и стаканчиком кое-чего покрепче, Алекс отошел «позвонить», и мы с Хелен застыли в молчании.

– Что-то не так? – спросил я.

– Да нет, просто любуюсь местным пейзажем.

Она кивнула в направлении барной стойки, вдоль которой выстроились в ряд три мужские задницы; из джинсов вылезали прорезанные щелью ягодицы; их обладатели потупились и не вели никаких разговоров.

– Давай не будем никого осуждать, ладно? – Вот теперь у меня появился повод сказать это вслух. – Снобизм потрясающий.

– Это у меня снобизм?! У меня снобизма ни на грош…

– В разговоре сквозит, Хел.

– Нахватались, мол, там, в колледже, – и назад, умничать в глубинке…

– Ага, именно так.

– Только вот нету во мне снобизма! Мне вообще насрать, чем ты занимаешься… живи где хочешь, делай что хочешь. Но я-то вижу: тебе приложить себя некуда, такое бывает.

– Хелен…

– А вот это что? – Она постучала по моей рюмке.

– Это для повышения градуса.

– Для повышения градуса?

– А что такого?

– Рано тебе еще в одном и том же пабе штаны просиживать. Завязывай, Чарли. Уезжай отсюда, хотя бы на время. Будет желание – потом вернешься, но придумай себе другое занятие. Хотя бы попытку сделай. А жизнь свою возненавидеть еще успеешь. Вот будет у тебя кризис среднего возраста – тогда и займешься,

– Я не собираюсь «ненавидеть жизнь».

– А любить?

– Ну ты даешь… сама-то ее любишь?

Она усмехнулась:

– Да! Да, черт возьми, да, наконец-то я ее люблю! И знаешь что, ты бы тоже ее полюбил, если бы так не робел.

– Я не робею.

– Молодец. Приятно слышать. Тогда я тебе больше скажу…

Из динамиков неслось «Все, чего я хочу на Рождество, – это ты» Мэрайи Кэри, и Алекс, который успел вернуться, сидел с другой стороны от меня, перекрывая выход.

– Ты ему сказала? – спросил он.

– Что она должна мне сказать?

Хелен сделала глубокий вдох:

– У нас есть свободная комната.

– В брикстонском сквоте.

– На самом деле дыра жуткая. В подвале, темная, сырая.

– Зато бесплатно.

– Счета раскидываются на всех поровну.

– Подработку найти – плевое дело: в баре или где-нибудь на подхвате.

– А в сентябре вернешься в колледж.

– Никуда я не поеду.

– Поедешь как миленький.

– Знаешь ведь, что поедешь, так чего упираешься?

– Не получится. Отец…

– Ты же говорил, ему лучше.

– Пока да, но…

– Слушай, Чарли, тут полтора часа езды, это же не Новая Зеландия.

– Но я не могу вот так: раз – и уйти.

– Зачем идти? Мы тебя подвезем.

– Мы тебя забираем.

– Двадцать шестого, сразу после Рождества. Ждем до семи вечера.

– Чарли, – сказал Алекс, – все, чего мы хотим на Рождество, – это ты.

Я вновь сел за парту только в сентябре 2003-го, в двадцать три года. Формально я относился к категории «возрастных обучающихся», хотя возраст не прибавлял мне зрелости, если судить по количеству фальстартов, заносов, похмелий и нарушений графика. Для начала пришлось закрыть все бреши, оставшиеся после школьных выпускных экзаменов, потом сдать эквивалент абитуриентских испытаний, потом найти достаточно благосклонный университет, где не задавали вопросов о гигантских пробелах в моем резюме, и все это время на выходных и по ночам я подрабатывал в барах и ресторанах, а после смены отправлялся куда-нибудь на тусовку. В ту пору я словно вернулся в дни ранней юности, когда обязанность трудиться наталкивалась на желание никогда не ударять пальцем о палец; в результате мое образование уподобилось огромному пазлу, который долго пылился на столе, собранный лишь наполовину. Соблазн махнуть на него рукой и смести все фрагменты со стола в коробку был невероятно велик. Я бы, конечно, не справился без Хелен и Алекса, которые всячески меня поддерживали, проверяли домашние задания, напоминали своевременно подавать заявления, и теперь я все чаще думаю, что дружба – это такой дар, с которым не сравнятся ни школьные успехи, ни удачи карьерного роста.

Основу – довольно шаткую – для моих занятий составили два школьных предмета, которые я выбрал в качестве профилирующих: информатика и изо. На какой-то тусовке в августе девяносто седьмого совершенно незнакомый мне человек сказал: в жизни важно нащупать то, что у тебя хорошо получается, и сделать это своей профессией. Но компьютеры и изобразительное искусство сочетались примерно как лук и шоколад, то есть никак. В университете я окончательно убедился, что грызть гранит науки – это не по мне. Одаренным компьютерщиком я не был и уж тем более не видел себя в искусстве, однако мой тьютор посоветовал мне записаться на курс визуальных эффектов и анимации, где меня научили работать в программах с внушительными названиями «Премьер», «Фьюжн» и «Ньюк». На заработанные в барах деньги я купил самый мощный компьютер, какой только смог себе позволить, и освоил композитинг, рендеринг, каркасное моделирование, матирование, а пока эти навыки укладывались у меня в голове, культурная среда начала меняться.

Оказалось, что зомби и вампиры, космические корабли и пришельцы, которых я обожал рисовать в школьные годы, а также нескончаемые часы, отданные фильмам и игре в «Дум», сыграли важную роль в обучении ничего не подозревавшего оболтуса. Мне и раньше не составляло труда нарисовать свисающее на нерве из черепа глазное яблоко, но теперь, владея нужной программой, я мог заставить его поблескивать и отвратительно раскачиваться, а уж превратить горстку из двадцати человек в двухсоттысячную толпу или омолодить главного героя было проще простого. Так я пришел к визуальным эффектам – моей нынешней профессии. Через информатику и изо.

Алекс Асанте переехал в Лос-Анджелес. Мы его постоянно видим, но в основном на телеэкране, в ролях копов или честолюбивых молодых адвокатов, готовых даже преступить закон, чтобы выиграть дело. Он довольно известен, хотя всегда стремился выше, к пику славы. Из сквота мы выехали после окончания университета. Я познакомился с Нив, сменил работу в ресторане на киношный постпродакшн и недавно открыл компанию на паях с коллегами. Иногда нас приглашают на премьеры фильмов, над которыми мы работали; мы находим свои места в самом последнем ряду и смотрим, как на поклоны выходят актеры, далекие и чужие.

Хелен познакомилась с Фрейей, влюбилась и, «чтобы не ломать стереотипы», переехала в Брайтон. Когда мы там встретились и гуляли по пляжу, она пригласила меня на свадьбу и попросила стать ее шафером.

– О’кей. Это обязательно?

– А как же! Это большая честь, гомофоб ты несчастный. К тому же Алекса не будет, он на съемках, так что давай…

– Ладно уж… И речь придется толкать?

– Угу, да.

– С юмором?

– Ну ё-моё, конечно с юмором. Иначе и быть не может.

– Это жуткий стресс. Да и юморист из меня… сама знаешь… А вдруг не получится?

– Все у тебя получится, ты, главное, вещай громко. И непременно искренне. Расскажи, что я грязно ругаюсь и что ты ценишь нашу дружбу. Вот видишь – уже и текст готов. Не отлынивай.

Так я стал свидетелем на свадьбе у Хелен и, когда настал мой черед, попросил ее об ответной услуге.

А потом, за месяц до свадьбы, пришел мейл со скриншотом страницы из «Фейсбука», которая анонсировала лондонский вечер встречи театрального кооператива «На дне морском» (1996–2001).

«Надо ехать, правда? Встречаемся прямо там».

Копнуть поглубже

Я надел пиджак; Нив наблюдала с порога.

– Ты, случайно, не в свадебном костюме?

– Нет.

– До меня вначале не дошло, что встреча у вас не простая.

– Сделаю над собой усилие…

– И правильно. Она этого ждет.

– Все этого ждут, все участники.

Неужели я держался натянуто? На самом деле мне всегда претили эти ностальгические порывы. Встречи одноклассников я не посещал, в родной городок приезжал редко, фотографии, за редкими исключениями, не хранил, не разыскивал старинных подруг в социальных сетях. Жизнь делилась на до и после, причем граница сдвигалась каждые лет семь: до и после Фран, до и после переезда, до и после Нив, но водораздел между эпохами оставался явным и точным, как стратификация геологических слоев. Если «после» оказывается лучше, к чему зацикливаться на «до»?

Следующую эпоху должно было ознаменовать вступление в брак, но за три недели до этого события у меня возникла потребность копнуть на один, два, три слоя вглубь. Это было нехарактерно, что не укрылось от Нив, и та беззаботность, с которой она приняла мое первоначальное объяснение, улетучивалась по мере приближения даты нашего сбора.

– Я же тебе предлагал: поехали вместе.

– На годовщину чужого любительского спектакля? Это последнее дело. Нет уж, спасибо, я еще умом не тронулась.

– Там Хелен будет.

– С Хелен я могу повидаться в любой день. Да и потом, ей, как и тебе, захочется потрепаться со всеми старыми друзьями. Вспомнить ваши распевки, драки креслами-мешками, упражнения на доверие…

Меня разобрал смех.

– В таком случае я долго не задержусь. Да и кого я там узнаю?

– Думаю, кое-кого узнаешь.

Я со вздохом опустился на кровать:

– Мне совсем не обязательно туда ехать, только скажи…

– Ну знаешь, нечего на меня стрелки переводить. Сам уже большой, делай что хочешь. Ты хочешь поехать?

– В принципе, да.

– Что тебя гонит?

– Не знаю. Ностальгия.

– Любопытство?

– Отчасти.

– Хоть отдохну от тебя. Погуглю старых поклонников. Фотошопом вставлю свой аватар в их свадебные фотки.

– Счастливо оставаться.

– Смотри, чтоб никакой помады на вороте.

– Как в песне.

– В какой еще песне? – спросила она.

– Это слова из песни. «На вороте помада выдала тебя». Ты прекрасно знаешь.

– Понятия не имею, я же не из Сестер Эндрюс. И родилась вроде не между войнами.

– Почему ворот у меня должен быть перепачкан помадой? Как она туда попадет?

– Вот именно: если член перепачкан помадой, это другое дело. Я проверю.

– Один разврат на уме.

– Да. Так что советую поторопиться домой.

Когда мы отсмеялись, я счел, что теперь вправе уйти, но в автобусе по непонятной причине задергался. Когда-то я смотрел документальный фильм про саранчу, а может, про цикад: эти насекомые, стоит им немного подрасти, зарываются в иссушенную землю Аризоны, Мексики или Сахары, где спят ровно семнадцать лет, после чего все разом, огромной, сокрушительной тучей взмывают в воздух. А вдруг такова же и первая любовь? Спит, набирается сил, а потом уничтожает все хорошее и прочное? Вполне возможно.

Только маловероятно. Я до безумия любил Нив, а помимо всего прочего, мы с Фран в шестнадцать лет были совершенно другими, на нынешний взгляд – не от мира сего, как инопланетяне, и потом: первая любовь не бывает настоящей, она тревожна и лихорадочна, это, скорее, подростковая имитация любви. Она приходит лишь по твоему хотенью, и я, вызывая в памяти образ Фран Фишер, испытывал неловкость, смешанную с теплотой. И кое-что еще, почти не поддающееся описанию, но уж точно непохожее на великую разрушительную страсть, хотя этих чувств оказалось достаточно, чтобы вынудить меня переодеться, почистить зубы и выйти из дому в ненастное ноябрьское воскресенье.

Местом сбора выбрали верхний зал неприметного паба в Сток-Ньюингтоне, да и время назначили невинное: шесть часов вечера. Семейно-дружеский сбор, говорилось в приглашении. Мы с Хелен договорились встретиться в баре напротив, чтобы освежить в памяти события прошлого.

– А кто играл брата Лоренцо? – спросила Хелен. – Слезливый такой паренек.

– Имя – Кит, фамилию не знаю.

– А музыкантов как звали?

– Сэм и…

– Давай напрягись.

– Грейс!

– Чарли, как ты это помнишь?

– Ну как-то.

– А знаешь, кого сегодня точно не будет? – спросила Хелен. – Полли с Бернардом.

– Неужели они…

– Да. Оба.

– Когда?

– Бернарда не стало давным-давно, а Полли – в этом году.

– Откуда ты узнала?

– Из «Фейсбука».

– Боже мой… Полли и Бернард…

– Ничего удивительного: ей было под девяносто.

– Я понимаю. Но люди, так сказать, сохраняются в памяти. Я, например, с Бернардом двух слов не сказал, но Полли… она всегда ко мне хорошо относилась. Почти всегда. Я лишился девственности у нее в сторожке.

– Да. Я помню.

– Господи… Бедная Полли. Актриса никакая, но женщина чудесная.

– Хоть делай такую надпись у нее на могиле. Рядом с заявлением о твоей девственности.

– За бедняжку Полли. – (Мы подняли бокалы.) – Мне даже взгрустнулось.

– Можем остаться здесь.

– Нет, пойдем. В такую даль ехали.

Мы допили вино, перешли через дорогу и поднялись по узкой лестнице в вестибюль, оттуда с помпой вошли в зал – и никого не узнали. Там присутствовал весь актерский состав «Макбета», труппа «Как вам это понравится» и участники постановки «Сон в летнюю ночь» (два состава): гости смеялись, что-то рассказывали, но ни одного знакомого лица из «Ромео и Джульетты» мы не обнаружили.

– Ладно, тут нам делать нечего.

– Пять минут, – попросил я. – А потом уйдем.

Чтобы не выглядеть белыми воронами, мы подошли к доске объявлений и стали разглядывать подборку старых черно-белых фотографий.

– Не иначе как в наш год ни у кого не оказалось камеры.

– А ведь это Майлз, – сказал я и добавил: – А рядом, кажется, мой затылок.

– Самый ценный представитель нашего коллектива.

– Да! На мне держался весь ваш спектакль!

– Притом что ты постоянно отлынивал! – засмеялась Хелен, а я подумал: не в том ли опасность таких сборищ, что они показывают, насколько прочно засели у нас в памяти другие люди, тогда как мы сами не запомнились никому.

Правда, к Полли это не относилось. Второй щит был целиком посвящен ее портретам шестидесятых годов (короткая стрижка, глаза-угольки, наряды – сплошь Карнаби-стрит), а также ее снимкам в разных ролях, но с одинаковым выражением лица: неизменно распахнутые глаза и полуоткрытый рот. Через некоторое время к нам присоединился некто похожий на папашу Колина Смарта, но оказалось, это сам Колин Смарт. «Смотрите, как я вырос!» – сказал он, хотя не вырос ни на дюйм. Мы разговорились, начали припоминать какие-то фамилии, но мне стоило больших трудов не терять нить беседы и не вглядываться в толпу поверх его плеча. Надеялся ли я на более веселую тусовку, из тех, что длятся за полночь? Многие участники пришли с детьми, которые хватали с фуршетного стола чипсы, а у стойки я оказался рядом с Люси Тран; ныне врач-педиатр, она держалась оживленно и мило, сыпала шутками, но лишь до тех пор, пока речь не зашла о нашей школе. Поддерживаю ли я отношения с Ллойдом, Харпером и остальными?

– Нет, уже давно не поддерживаю. Такое бывает. Наши пути разошлись.

– Как хорошо! Отличная новость! Они меня замордовали, эти мальчишки. Гаденыши.

– Да, была в них гнильца.

– И в тебе тоже, Чарли. Таким мерзавцем, как они, ты не был, но ни разу их не осадил.

– Это верно. Я порой и сам об этом думаю. Приношу свои извинения.

– Ладно уж. Ты исправился.

– Правда? Господи, я уж всякую надежду потерял!

– Ты прочел мое послание?

– Какое послание?

– Я его написала на твоей школьной сорочке. В последний день занятий.

– Да, прочел. «Ты доводил меня до слез».

– Так оно и было.

– Я уже извинился. – (Мы помолчали.) – Короче…

– Видел ее?

– Кого?

– Ну, ты же не ради меня сюда приехал.

– Нет, но я так понял, что она уже не появится.

– А она, между прочим, здесь. Сидит где-то. Посмотри-ка вот туда.

Сквозь толпу я увидел ее на стуле у окна: положив одну руку на огромный живот, она делала внушение девчушке лет десяти – явно своей дочери. У меня на глазах она потянулась к девочке и заправила ей волосы за ушко.

– Видел бы ты себя со стороны! – расхохоталась Люси. – Как там говорилось? «Ее сиянье факелы затмило…» – Она похлопала меня по руке. – Удачи!

Фран Фишер посмеялась каким-то словам девочки, потом отослала ее к другим детям и в этот миг заметила меня. Вновь засмеявшись, она широко распахнула глаза и прижала к щекам ладони. Сквозь пробелы в толпе мы обменялись сбивчивыми жестами (Подумать только! – Почему мы еще здесь? – Скоро поговорим. – Минут через пять? – Найдешь меня…), но тут к ней подошел Колин Смарт, обнял, протянув руки над ее животом, а я остался стоять как неприкаянный, почему-то с трудом дышал и не понимал, как быть дальше.

– Эй, привет! – Кто-то тронул меня за локоть. – Все в порядке?

– Джордж! – сказал я, и мы исполнили ритуальный танец с полурукопожатиями и полуобъятиями.

– Привидение увидал?

– Да здесь кругом одни привидения.

– В самом деле как-то непривычно, – подтвердил Джордж. – Мы до последнего не могли решить: ехать – не ехать.

А я мысленно переспросил: «мы»?

– Я видел Хелен. Она классно выглядит, да?

– Она вообще классная.

– Ты уже пообщался с…

– Нет еще.

– Я знаю, она будет рада с тобой поговорить.

А я подумал: «Что ты вообще можешь знать?»

– Ты, я вижу, молодцом, Чарли.

– Ты тоже, Джордж.

Пышущий здоровьем, уверенный в себе, он действительно выглядел лучше, чем в юности, хотя даже без очков часто моргал, что придавало ему изумленный вид, как будто его разбудили при ярком свете.

– Контактные линзы и безлактозная диета. – Знакомым жестом он поднес руку к лицу. – Кожа со дня на день очистится.

– Кожа у тебя превосходная.

– Угу, мне знакомые это двадцать пять лет внушают.

– Прости.

– Что ты. Все нормально.

– Ну, что еще скажешь, Джордж?

– А что ты хочешь услышать?

– Все, что произошло за минувшие двадцать лет.

Рассказал он не все, но достаточно.

История любви, последняя

Джордж Пирс, как и собирался, поступил в Кембридж. Единственным ощутимым наследием театрального кооператива «На дне морском» стал для него интерес к Шекспиру, к елизаветинцам и яковианцам, так что, окончив университет с отличием, он написал магистерскую, а потом и кандидатскую. От сцены он теперь старался держаться подальше (уж слишком много там подвизалось Майлзов), а заодно и от Шекспира, поскольку он изучен вдоль и поперек. Взамен он выбрал драматургов эпохи короля Якова, их леденящие кровь трагедии и запутанные комедии, а когда один лондонский театр решил поставить пьесу Джона Уэбстера «Белый дьявол», Джорджа пригласили прочитать лекцию актерам. И там в последнем ряду, широко и лукаво улыбаясь, сидела Придворная дама, Фран Фишер.

Ему с трудом удавалось говорить законченными фразами, а после они с ней обнялись и отправились пить кофе, делиться новостями и болтать о старых добрых временах. Фран вышла замуж за актера, вышла спонтанно и импульсивно, на долгих мировых гастролях, потому что «ну надо же было чем-то себя занять». Произошло это пять лет назад, и теперь у них подрастала двухлетняя дочка, Грейс. Кофе плавно превратился в вино, и Фран время от времени туманно намекала на проблемы в браке – что муж выпивает, явно гуляет на стороне, что он безответствен, ослепительно красив и беспросветно глуп. Но она его любит, любит малышку-дочь и верит, что можно сохранить семью, что они справятся, если муж возьмется за ум. Впрочем, театр она собирается оставить. Ей почти тридцать, особого успеха ждать не приходится, по крайней мере такого, какой принес бы ей счастье. Одно дело – школьные постановки, но теперь она видится себе слабой и бестолковой, да к тому же одного актера в семье более чем достаточно.

– Помнишь ту сцену в «Ромео и Джульетте»?

– Ты была великолепна.

– Мы оба были великолепны, Джордж. Если честно, с тех пор все пошло наперекосяк.

Прощаясь на мосту Ватерлоо, они обменялись телефонными номерами, пообещали не терять друг друга из виду, и Джордж Пирс ушел, яростный и ликующий. В его жизни не было чувства сильнее, чем та большая первая любовь, его великая неразделенная любовь, а от такого вся жизнь может пойти под откос, и он сходил с ума – точнее, мог бы сойти с ума, – видя ее в таком состоянии. У него остался ее телефонный номер, но звонить он не собирался. Зачем? Не Парис же он, в самом деле, чтобы бросить свою гордость, свою жизнь к ногам той, которая не хочет и не может ответить ему взаимностью.

Затем он поменял работу и, так совпало, переехал в Лондон. Познакомился с девушкой, они стали жить вместе, но что-то не срослось, разъехались, прошло долгих пять лет. Как-то в пятницу его пригласили на ужин; туда же позвали некую женщину, переводчицу с французского, мать-одиночку. Идти на ужин не было никакого желания, он бы предпочел остаться дома и почитать, но друг настаивал и…

Боже мой, я слушал, но не мог до конца это осмыслить. Какие чувства я испытывал? Ревность? Не совсем. Конечно, я знал, что у нее были другие, с кем-то она сошлась просто по ошибке, кто-то оставил след в ее душе; только последний сухарь стал бы злиться на Джорджа за его счастье, за радость, с какой он сдувал пылинки со своей падчерицы, которая крутилась возле нас, раскачиваясь на его руке.

– Грейс, этот дядя, – объяснил он девочке, – был знаком с твоей мамой, когда она еще играла Джульетту.

На Грейс это не произвело ни малейшего впечатления, и меня захлестнула ярость, свойственная напыщенным бывшим. Мама тебе что, не говорила обо мне? Да ты хоть представляешь, КТО Я ТАКОЙ?

– Чарли и твоя мама были очень близкими друзьями, – продолжал Джордж. – Конечно, меня это ужасно злило.

Злился ли я, в свой черед? Едва ли. Вполне понятно, почему так сложилось; им всегда было легко вместе, и я рад, что Джордж перестал ходить с затравленным видом, что он счастлив, успешен и влюблен. Близкий мне когда-то человек женился на моей бывшей возлюбленной. Приплыли!

И все же некоторое время я молчал; возможно, от зависти – не к тому, что Фран и Джордж вместе, а ко всей их истории. Хорошая история, лучше моей; у нее логичный сюжет и счастливый финал, точнее, она благополучно продолжается. Даже сейчас, спустя годы, пока мы не общались, я знал, что вместе им будет хорошо, и стоило Грейс отойти в сторонку, как я положил руку ему на плечо, крепко стиснул пальцы и попытался облечь свои чувства в слова:

– Джордж, ну ты и стервец.

Он рассмеялся, хотя и немного нервно:

– Странно, да? Я и сам вижу, что странно.

– Нет, это так… романтично.

– Ох, жуткое слово. Ну, если тебя это утешит, наш брак не полностью держится на любви. Правда, Фран?

– Это верно, – подтвердила Фран, останавливаясь рядом с ним. – Тоска, да и только.

– Привет, Фран. – Огибая живот, я щекой коснулся ее щеки.

– Идем. – Она взяла меня за руку. – Открою тебе темную сторону.

И тебе спасибо

В этом пабе на крыше была площадка, с которой открывался вид на террасный парк Сток-Ньюингтона; в туманном воздухе плыл запах дыма – по воскресеньям все топили камины.

Ящики с пустыми бутылками, ржавеющий мангал, увядшие до серо-коричневого цвета тропические пальмы.

– Разве сюда можно? – усомнилась она, выискивая место посуше, чтобы посидеть.

– Вряд ли. Хочешь, спустимся в зал?

– В зале нам поговорить не дадут.

Мы сели на старую скамейку, такую сырую, что у нас мгновенно промокли пальто, и точно так же, как при первом знакомстве, стали по очереди рассказывать о главных вехах своей жизни. Теперь я отвечал на вопросы охотнее, чем тогда, в шестнадцать лет, и у меня создалось впечатление, что она в курсе многих моих дел, но спрашивать, откуда у нее эти сведения, мне не хотелось.

– Молодец, у тебя все хорошо.

– Да, пока неплохо.

– Очень рада, но не удивляюсь. Я знала, что ты себя найдешь. – Она положила руку на большой округлившийся живот.

– Сколько еще?

– Три недели.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– Имя выбрали?

– Имя… представь, мы уже зовем его Чарли.

Шучу, сказала она и рассмеялась: насчет имени они еще не решили, хотя Чарли – очень милое имя. Я спросил: а в общем и целом как дела? В общем и целом за все это время счастье ей так и не улыбнулось – она сама не перестает удивляться. Случайный брак, загубленная карьера, безденежье.

– Когда мне стукнуло двадцать, для меня настали жестокие годы. А я-то думала, это будет мое время. Столько было надежд и ожиданий – так бывает, когда в гости собираешься: думаешь, что надеть, подбираешь наряды, планируешь, как себя вести. А приходишь – физиономии отталкивающие, музыка – хуже некуда, что ни скажешь – все невпопад…

– У меня то же самое, только я еще и пил по-черному.

– Ну, я тоже через это прошла – с тем ненормальным. У меня был странный брак – Джордж тебе не рассказывал? Знаешь, есть такая тема: некоторые парочки напьются – и бегут татушки делать. Ну а мы побежали брак регистрировать. Господи, каким местом я думала? Татушки хотя бы долговечны. Мы повздорили только один раз (тогда я и поняла, что совершила роковую ошибку) – из-за морских коньков и обычных лошадей: якобы это родственные виды. Ну то есть на эволюционном уровне. «Франсес, я категорически отказываюсь верить в подобные совпадения!» Пародия, кстати, очень точная.

– Невероятно.

– Все мои лучшие пародии – на безвестных людей. Не будем поливать его грязью, он был обаятелен, хорош собой, да к тому же до сих пор остается отцом Грейс, но по существу это идиот. Мои родители… ой, просто беда… они его ненавидели.

– Сильнее, чем меня?

– Нечего на них наговаривать! Мама тебя обожала! Рассказывала, как ты бросал камешками мне в окно, а она тебя застукала. И потом говорила, что никогда в жизни не видела более романтичного зрелища.

– Было такое. Но тогда ее перекосило.

– Зато теперь она считает, что это было очаровательно.

– А как твои родители относятся к Джорджу?

– Ой, Джордж у нас пупсик, Джордж безупречен во всем.

– Джордж Пирс, да?

– Профессор Джордж Пирс. Он даже знает разницу между конем и морским коньком.

– И никаких тайных пороков.

– Один все же есть: когда мы ужинаем в ресторане и дело идет к завершению, он начинает убирать со стола. Соскребает с тарелок объедки, аккуратно составляет посуду. Дай ему волю – он и посудомойку загрузит, глаза б мои не глядели.

– Ну, если это самое страшное…

– Вот именно. Сейчас я и в самом деле намного счастливее, чем раньше. Нашла работу по душе, нашла того, с кем хотела быть рядом. Он, кстати, занервничал, когда узнал, что здесь будешь ты.

– Да ладно!

– Все раздумывал, как ты себя поведешь. Опасался, что у тебя крышу снесет.

– Лет двадцать назад – точно снесло бы.

– Или что вспыхнет какая-нибудь старая искра и мы с тобой сбежим.

– Вот-вот, я затем и приехал.

Она засмеялась:

– Как пишут на коробке с фейерверками? «После воспламенения не приближаться к пиротехническому изделию».

– В течение какого времени – там не указано?

– Двадцать лет, пожалуй, в самый раз.

– Двадцать лет – это уже безопасное расстояние, – изрек я, но в голову вдруг закралась мысль… естественно, полная паранойя, но я не удержался. – Скажи, а тебе, случайно, Джордж не нравился… тогда?

– Когда пьесу ставили? Нет, конечно. – Она взяла меня за руку. – Я была влюблена в тебя, ты ведь знаешь.

– А я в тебя.

– Нет, подожди: ты же наверняка это видел, да?

– Да.

– Я очень сильно тебя любила, очень.

– Я тоже.

– Такое не часто случается, поверь мне.

– Не часто. Жаль, что все так скверно закончилось.

– Скверно? Нет, это было болезненно, но не скверно.

– А когда мы прилюдно ругались в торговых центрах?

– Да, наверное. Но мне кажется, если двое расстаются по обоюдному согласию, то между ними и дальше должно сохраняться согласие. Если можешь отступиться без борьбы… Но ведь мы были семнадцатилетними. Совершенно другие люди.

– Абсолютно!

Как-то так получилось, что мы молча взялись за руки, и у меня возникло безотчетное желание сесть напротив, чтобы я мог на нее смотреть, а не коситься украдкой, разглядывать давно знакомые смешинки вокруг глаз, которые стали чуть глубже, и новые морщинки-скобочки возле губ, похожие на отпечатки ногтя в свежей глине, и едва заметный шов на нижней губе, и отколотый краешек зуба, как загнутый угол страницы. Она убрала волосы за ухо и с улыбкой развернулась ко мне лицом.

– Зубик! – вырвалось у меня.

– Что такое?

– Помню, у тебя была крошечная щербинка на переднем зубе.

– А-а, вот ты о чем… – Она прикусила палец, чтобы продемонстрировать зуб. – Я его нарастила. Но не ради самолюбования… просто мой агент сказал, что иначе мне не светит сниматься в рекламе. Оказалось, впрочем, что проблема совсем в другом.

– Жаль. Мне эта щербинка была очень дорога.

– Если тебе станет легче, я еще несколько зубов подправила, – сказала она, оттягивая пальцем щеку.

– Не надо, не надо.

А после секундной паузы я услышал:

– Знаешь, как принято говорить: «Ты совсем не изменилась», но даже если это близко к истине, я что, должна радоваться?

– Я думаю, это означает, что ты выглядишь не хуже.

– Зато ты выглядишь значительно лучше, – отметила она.

– В такие зрелые годы?

– А разве у нас зрелые годы?

– У нас пограничный возраст.

– Тебе этот возраст к лицу, Чарли, ты хоть куда.

– Только не говори, что я заматерел.

– Я даже не понимаю, что это значит.

– Это значит растолстел.

– Нет, тут дело в другом. Твое лицо… ты как будто дорос до своего лица… и можешь с ним подружиться.

– Кто прекрасно выглядит, так это ты. Вся светишься, так ведь говорится?

– Давление и злость. В бедрах раздалась. Вот и заводи после этого детей. У тебя-то есть детки?

– Деток нет. Но мы очень хотим. Отчаянно. Стараемся.

– По-моему, точная фраза. Надо стараться по-настоящему.

– Что ж… удачи во всем!

– Спасибо. Спасибо.

Больше всего мне хотелось сменить тему, но на что переключиться, я не придумал.

– Итак… – сказал я.

– Итак…

– Надо идти вниз.

– Ладно. Пошли.

– Как приятно повидаться.

– И мне.

– Чудесно выглядишь.

– Немного устала.

– Я считаю, ты просто красавица. Ведь я имею право так говорить?

– Не знаю, у Джорджа необузданный нрав. Так мне кажется.

На этом месте нам следовало бы встать и вернуться в зал, но вместо этого она подняла мою руку и посмотрела на наши сплетенные пальцы:

– Все странно.

– Да.

– Ничего ужасного.

– Да, но все же…

– Я много думала о своих чувствах, ну… об этом… и не хочу патетики, – заговорила она, – но первая любовь, мне кажется, – это как песня, глупая популярная песенка, которую слушаешь и думаешь: ничего другого слушать не захочу, в ней есть все, это величайшая музыка всех времен и больше мне ничего не нужно. Но теперь мы этот диск ставить не будем. Мы теперь стали жесткими, опытными, изощренными. Но когда по радио передают ту песню… Это все равно хорошая песня. Хорошая. Вот. Глубокая мысль?

– Очень!

– И ты счастлив, да?

– Да.

– Ну и я! И я! Вот видишь! Хеппи-энд!

– Значит, никакого побега не будет?

– В других обстоятельствах я бы сказала «будет», но сейчас у меня уже назначена дата кесарева, а у тебя – дата свадьбы, так что…

– Тогда замнем.

– Давай. Замнем.

Она на мгновение прильнула к моему плечу, и мы оглянулись, чтобы напоследок увидеть изморось в желтом уличном свете. Фран поежилась на скамейке:

– Я насквозь промокла, так что…

– Пошли вниз, – сказал я; она поднялась со стоном и протяжным вздохом.

На лестничной площадке мы остановились.

– Погоди… – сказал я.

Нам предстояло расставание. Я это знал, а потому, не дав себе задуматься, выговорил те слова, которые душили меня весь вечер:

– Так вот, я пришел ради…

– Начал – договаривай.

– Это банальщина. Как бы тебя не стошнило.

– Обещать не могу.

– Время было очень странное. Поначалу, когда мы встретились, я был несчастен, так мне кажется. А потом сделался таким счастливым, что просто с ума сходил. Поэтому я, наверное, просто скажу тебе спасибо.

Она надула щеки, как будто собиралась прыснуть со смеху, но всего на миг.

Потом, опершись о дверной косяк, она смерила меня долгим взглядом, улыбнулась и кивнула.

– И тебе спасибо! – сказала она в ответ.

Когда я снова присоединился к собравшимся, мы с Джорджем обменялись телефонами, хотя обоим это было без надобности.

– Мы пригласим тебя на обед! С женой!

Стоя позади толпы, я слушал человека лет пятидесяти, с длинными волосами, полноватого, в мятой рубашке: Айвор, наш режиссер. Я надеялся увидеть еще и Алину, вообразил себе, что по прошествии двадцати лет она превратилась в великолепную роковую красавицу, и мне приятно было думать, что она меня тоже вспомнит в качестве одного из своих достижений. Но ее там не было, зато Айвор задержал на мне взгляд, попытался сообразить, где меня видел – на какой-то забытой фотографии, – и продолжал свой рассказ. Один из актеров, занятых в «Как вам это понравится», снял чехол со старого пианино и взял пару нестройных аккордов, и все затянули песенку из пятого акта, «Влюбленный с милою своей», стали вспоминать переходы и распевы, но еще до того, как пение закончилось, Хелен пулей пронеслась через весь зал и схватила меня за локоть:

– Сваливаем нафиг отсюда!

– Хорошо, только скажу до свиданья…

Народ продолжал петь: «Гей-го, гей-го, гей-нонино! – весна, весна – венец любви».

– Нет, Чарли, уходим сейчас же!

Я схватил пальто, поискал глазами Фран и ее семейство, но они, похоже, ушли раньше.

Под занавес

В прошлом году умер мой отец. Событие, которого я страшился в течение детских и школьных лет, все же произошло – хорошо еще, что при других обстоятельствах, отличных от тех, которые возникали в моем воображении. Инфаркт; отец, как мне сообщили, ушел почти мгновенно; впрочем, я не уверен, что быстрая смерть и в самом деле наступает в мгновенье ока. Кто знает?

Он не дожил до шестидесяти, и, хотя было бы здорово рассказать о его полном исцелении, в последние двадцать лет отца порой все же накрывала депрессия. Но мне хочется верить, что счастливые моменты бывали чаще, что мне… нам с годами удавалось все лучше справляться с обстоятельствами и предугадывать моменты душевного разлада. Во многом это стало возможным благодаря его жене – второй жене, Морин, с которой он познакомился на работе. Серьезная, непьющая, воцерковленная, Морин была полной противоположностью маме, и, должен признать, в пору своей лондонской молодости я считал атмосферу их бунгало (слово-то какое: бунгало!) невыносимо унылой и сонной, а потому наведывался к ним редко и всегда без ночевки. Мне определенно удавалась роль мрачного пасынка. Этот брак был подобен досрочному выходу на пенсию, и в их чистой, жарко натопленной гостиной я не выдерживал долее пары часов. Морин стала преданной женой моему отцу, но лицезреть чужую преданность довольно скучно, однако, помнится мне, они все же много смеялись и совершали пешие походы, отмечая галочками освоенные адреса, как работники службы междугородной доставки: южные природно-исторические достопримечательности, Адрианов вал, тропы вдоль юго-западного побережья. Кроме того, Морин приобщилась к джазу, чего не скажешь обо мне, притом что я до сих пор не оставляю этих попыток; с возрастом я оценил по достоинству относительное счастье и стабильность, которыми она скрасила зрелые годы своего мужа. У нас с отцом не было ничего общего, кроме тяги к угрюмому самокопанию и сентиментальной, невысказанной веры в любовь как целительную силу, а быть может, даже как панацею от всех бед. Оборотной стороной этой веры был его страх остаться одному, без чьей бы то ни было любви или, еще того хуже, без надежды на любовь, однако во втором браке этот страх развеялся, и мне думается, пока у него во время привычных утренних процедур не остановилось сердце, он нет-нет да и ощущал неведомое дотоле умиротворение. Хотелось бы верить.

Как и следовало ожидать, его кончина повлекла за собой раскопки прошлого, во многом непростые и болезненные, о чем, собственно, и рассказано выше. Но, вспоминая отца, я всегда возвращаюсь мыслями в ту летнюю пору. Ему было столько же, сколько мне сейчас, и те месяцы, кажется, вместили и лучшее, и худшее из того, что происходило между нами в этой жизни.

Впрочем, я упускаю один эпизод: знакомство отца с Фран Фишер.

После заключительного спектакля я следил за их беседой из-за кулис: Фран смеялась каким-то шуткам моего отца, положив руку ему на запястье, а затем поклонилась и разве что не упала на колени – как мне показалось, в порыве благодарности. Меня радовало, что они так легко нашли общий язык. Я не сомневался: он ее полюбит и она, вероятно, тоже в нем что-нибудь разглядит – некие качества, коим еще предстояло проявиться в его сыне: быть может, цельность характера, незлобивость.

То есть я наблюдал со стороны. Просто наблюдал. Присоединись я к ним, эта магия, вероятно, была бы разрушена, да к тому же я отчаянно надеялся, что получу еще массу возможностей побыть с ними вместе – с двумя самыми важными на тот момент людьми в моей жизни. Хотя они потом раз-другой говорили по телефону, новых встреч уже не случилось, а я до сих пор вздрагиваю от мысли, что никогда больше не увижу ни его, ни ее.

Ладно, замнем.

Замнем.

Это история одной любви, хотя сейчас, когда она завершилась, мне уже думается, что любовь здесь не одна, ее проявлений больше – как минимум четыре или пять: семейная любовь; отеческая любовь; дающая нам силы любовь-дружба; неудержимая вспышка первой любви – слепит так, что вблизи не рассмотреть, пока не догорит. Диапазон смыслов одного слова ограничен, и можно только удивляться отсутствию других слов, способных описать столь многогранные и весомые явления. Но пока других слов не придумали, одно это слово с необходимостью будет обозначать все виды любви, включая супружескую.

Моя жена. Привыкну ли я когда-нибудь к звучанию этих слов? Вернувшись домой после того вечера встречи, я увидел задремавшую на диване Нив; лампа для чтения горела так близко к ее голове, что в гостиной пахло жженым волосом. Я погасил свет; Нив тут же вздрогнула и проснулась:

– Что? Ой, привет.

– Здесь пахнет жженым волосом.

– Разве? А, это мои новые духи. Для свадьбы куплены, «Cheveux Brules»[14].

– Приятные.

Она зевнула и ощупала голову.

– Который час?

– Без четверти десять.

– Изверг. Ну и где она теперь?

– Ждет внизу, в машине.

– Ты серьезно?

– Я поднялся, чтобы закинуть в сумку кое-что из вещей.

– Но машина – наша общая.

– Машину мы забираем.

– Как-то вы резко. Можно я хотя бы телевизор себе оставлю?

– А вдруг он будет напоминать обо мне?

– Вряд ли. Кто позвонит отменить банкет?

– Утром разберемся. – Я ее поцеловал. – Можно мне присесть?

Нив подвинулась, и мы сели рядом, соприкасаясь головами.

– Здорово, что мы способны смеяться по такому поводу, правда? – сказала она.

– На самом-то деле, Нив, это ты способна смеяться по такому поводу.

– Значит, можно посмеяться?

– Можно.

– Ну и хорошо.

– Пошли ложиться.

Мы не сдвинулись с места.

– И как она?

– Постарела.

– Вот это удивительно.

– Была в прекрасном настроении. Как и все остальные. Она счастлива.

– А ты?

– Я тоже.

– Ну вот видишь, – сказала она. – Это же предел мечтаний, верно? Как раз то, что тебе нужно. Наконец-то ты понял.

Наконец-то я понял.

Благодарности

Благодарности за поддержку, веру и справедливые суждения адресуются моим первым читателям: это Дэмиан Барра, Ханна Макдональд, Роанна Бенн, Майкл Маккой. Я бесконечно признателен Джонни Геллеру, Кейт Купер, Кэтрин Чо и всем сотрудникам агентства «Кертис Браун».

Ник Сейерс из «Ходдер энд Стотон» остается лучшим из возможных редакторов; также хочу поблагодарить Эмбер Берлинсон, Сесиль Аспилан, Люси Хейл, Каролин Мейс, Джейми Ходдер-Вильямса, Аласдара Оливера, Сьюзен Спратт, Джеки Льюис, Элим Морли и четырежды ветерана авторского невроза Эмму Найт.

Наконец, хочу выразить благодарность Бруно Уэнгу за его щедрость, Эммануэль Квизи Кисон, Карен Фишуик – фантастической Джульетте, открывшей мне глаза, и Квизи Ташкиран – за то, что нас познакомила. Еще я многим обязан настроению и звучанию песни «David’s Last Summer» группы Pulp.

И наконец, по традиции любовь и благодарность Ханне Уивер за ее чувство юмора, терпение и поддержку.

Ромео и Джульетта

Уильям Шекспир

(Перевод Б. Пастернака)

ИЗ АКТА I, СЦ. 4

Меркуцио

Все королева Маб. Ее проказы.

Она родоприемница у фей,

А по размерам – с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим.

В колесах – спицы из паучьих лапок,

Каретный верх – из крыльев саранчи,

Ремни гужей – из ниток паутины,

И хомуты – из капелек росы.

На кость сверчка накручен хлыст из пены,

Комар на козлах – ростом с червячка,

Из тех, которые от сонной лени

Заводятся в ногтях у мастериц.

Ее возок – пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц – жук и белка.

Она пересекает по ночам

Мозг любящих, которым снится нежность,

Горбы вельмож, которым снится двор,

Усы судей, которым снятся взятки,

И губы дев, которым снится страсть.

Шалунья Маб их сыпью покрывает

За то, что падки к сладким пирожкам.

Подкатит к переносице сутяги,

И он почует тяжбы аромат.

Щетинкой под ноздрею пощекочет

У пастора, и тот увидит сон

О прибыльности нового прихода.

С разбегу ринется за воротник

Солдату, и ему во сне приснятся

Побоища, испанские ножи,

И чары в два ведра, и барабаны.

В испуге вскакивает он со сна

И крестится, дрожа, и засыпает.

Все это плутни королевы Маб.

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно.

Под нею стонут девушки во сне,

Заранее готовясь к материнству.

Вот эта Маб…

ИЗ АКТА I, СЦ. 5

Ромео

Я ваших рук рукой коснулся грубой.

Чтоб смыть кощунство, я даю обет:

К угоднице спаломничают губы

И зацелуют святотатства след.

Джульетта

Святой отец, пожатье рук законно.

Пожатье рук – естественный привет.

Паломники святыням бьют поклоны.

Прикладываться надобности нет.

Ромео

Однако губы нам даны на что-то?

Джульетта

Святой отец, молитвы воссылать.

Ромео

Так вот молитва: дайте нам работу.

Склоните слух ко мне, святая мать.

Джульетта

Я слух склоню, но двигаться не стану.

Ромео

Не надо наклоняться, сам достану.

(Целует ее.)

Вот с губ моих весь грех теперь и снят.

Джульетта

Зато мои впервые им покрылись.

Ромео

Тогда отдайте мне его назад.

Джульетта

Мой друг, где целоваться вы учились?

Кормилица

Тебя зовет мамаша на два слова.

Джульетта уходит.

Ромео

А кто она?

ИЗ АКТА III, СЦ. 2

Джульетта

Неситесь шибче, огненные кони,

К вечерней цели! Если б Фаэтон

Был вам возницей, вы б давно домчались

И на земле настала б темнота.

О ночь любви, раскинь свой темный полог,

Чтоб укрывающиеся могли

Тайком переглянуться и Ромео

Вошел ко мне неслышим и незрим.

Ведь любящие видят все при свете

Волненьем загорающихся лиц.

Любовь и ночь живут чутьем слепого.

Прабабка в черном, чопорная ночь,

Приди и научи меня забаве,

В которой проигравший в барыше,

А ставка – непорочность двух созданий.

Скрой, как горит стыдом и страхом кровь,

Покамест вдруг она не осмелеет

И не поймет, как чисто все в любви.

Приди же, ночь! Приди, приди, Ромео,

Мой день, мой снег, светящийся во тьме,

Как иней на вороньем оперенье!

Приди, святая, любящая ночь!

Приди и приведи ко мне Ромео!

Дай мне его. Когда же он умрет,

Изрежь его на маленькие звезды,

И все так влюбятся в ночную твердь,

Что бросят без вниманья день и солнце.

Я дом любви купила, но в права

Не введена, и я сама другому

Запродана, но в руки не сдана.

И день тосклив, как накануне празднеств,

Когда обновка сшита, а надеть

Не велено еще. Но вот и няня

С вестями от Ромео, а тогда

Любой язык красноречив, как небо.

Примечания

С. 7. То, что мы, во всяком случае я, называем «твердой памятью»… 〈…〉 Как бы то ни было, когда мы говорим о прошлом, каждое наше слово – ложь. / Максвелл У. Пока, увидимся завтра. – Цит. по: Ирвинг Дж. Покуда я тебя не обрету / Перев. И. Свердлова. М.: Иностранка, 2008.

С. 9. Так случилось, что именно этим летом она надолго оказалась от всего в стороне. Не была членом клуба и вообще ни в чем не принимала участия. Она чувствовала себя какой-то неприкаянной, как человек, который отирается в чужих дверях, и ее мучили страхи. – Цит. по: Маккалерс К. Участница свадьбы / Перев. Ю. Дроздова // Отражения в золотом глазу. М.: Амфора, 2000.

С. 13. «Освободите Вилли – 2» – вторая часть семейной кинотрилогии о спасении косатки, снятая режиссером Дуайтом Х. Литтлом в 1995 г.

С. 15. …этой гленн-миллеровской вещи, «В настроении». – Гленн Миллер (1904–1944) – американский джазмен, тромбонист, руководитель одного из лучших свинговых оркестров Glenn Miller Orchestra, существующего и по сей день. (См. также след. примеч.) Композиция «В настроении» («In the Mood»), прозвучавшая в фильме «Серенада Солнечной долины» (1941), является своего рода визитной карточкой оркестра и в 1951 г. была отобрана для первой в истории записи музыкальных произведений в исполнении компьютера, работающего с использованием технологий, предложенных английским математиком и криптографом Аланом Тьюрингом.

У него даже самолет этого не выдержал – утопился… – Смерть Гленна Миллера стоит в ряду самых загадочных смертей знаменитостей. В канун 1945 г. Гленн Миллер вылетел из Великобритании во Францию с намерением дать концерт союзным войскам, однако самолет так и не совершил запланированную посадку. По распространенной версии, воздушное судно, переставшее выходить на связь где-то над Ла-Маншем, было сбито эскадрильей британских ВВС, которая, следуя инструкциям, сбросила в море груз бомб, не использованных при выполнении боевого задания. Однако в 2017 г. эту версию опроверг историк и пилот Дэнис Спрагг, который, проанализировав данные полетов, пришел к выводу, что британские самолеты сбросили бомбы за полтора часа до исчезновения самолета Миллера.

С. 18. Учитель географии, мистер Хепбёрн, в отчаянии менял «I Will Survive» на «Baggy Trousers» и даже на «Relax»… – «I will survive» – суперхит поп-певицы Глории Гейнор (р. 1949), выпущенный в 1978 г. «Baggy Trousers» – песня британского ска-коллектива Madness с альбома «Absolutely» (1980). Считается своеобразным ответом на песню «Another Brick in the Wall (Part 2)» группы Pink Floyd (1979); в отличие от композиции Pink Floyd, в которой поднимается проблема образования и издевательств над детьми, задорные ритмы Madness воспевают веселые школьные годы, когда от баловства учеников страдали учителя. «Relax» – дебютный сингл британской поп-группы Frankie Goes To Hollywood (1983); неоднозначная по своему содержанию песня была изъята из ротации на радио Би-би-си, хотя другие радиостанции продолжали ставить композицию в эфир, продвигая ее на вершину музыкальных чартов.

С. 20. В зале мистер Хепбёрн поставил «Jump Around»… – Песня американской хип-хоп-группы House of Pain (1992).

С. 23. «МММBop» – песня американского поп-трио братьев Хэнсон с их дебютного альбома «Middle of Nowhere» (1997).

С. 24. Студия пятьдесят четыре – нью-йоркский ночной клуб, работавший в конце 1970-х гг. и знаменитый своими скандальными вечеринками, которые неизменно сопровождались употреблением наркотических веществ и беспорядочными половыми связями. Среди постоянных гостей заведения можно было встретить таких популярных артистов, как Лайза Миннелли, Майкл Джексон, Джон Траволта, Арнольд Шварценеггер, Мик Джаггер, Рудольф Нуреев, Михаил Барышников и др.

«2 Become 1» – лирическая композиция британской поп-группы Spice Girls с дебютного альбома «Spice» (1996).

С. 29. Заиграл «Careless Whisper»… – Песня поп-дуэта Wham! (Джордж Майкл, Эндрю Риджли) с альбома «Make It Big» (1984), достигшая первого места в хит-парадах 25 стран. Содержит характерное саксофонное соло.

С. 36. …свет космического корабля в финале «Близких контактов третьей степени». – «Близкие контакты третьей степени» – научно-фантастический фильм Стивена Спилберга, вышедший на экран в 1977 г.

С. 38…меня преследовал неотвязный сон (навеянный, думаю, тем, что я слишком рано посмотрел фильм «2001: Космическая одиссея»), как я плыву без привязного фала сквозь бесконечное пространство. – Имеется в виду затяжной эпизод гибели астронавта Фрэнка Пула, оставленного в открытом космосе компьютером, управляющим космическим кораблем, из культового научно-фантастического фильма Стенли Кубрика «2001: Космическая одиссея» (1968), снятого по мотивам рассказа А. Кларка «Часовой» (1951). На основе киносценария, разработанного совместными усилиями Кубрика и Кларка, из-под пера последнего в 1968 г. вышла одноименная книга.

С. 41…в коридорах и шлюзовых камерах «Квейка» и «Дума»… – Компьютерные игры Doom (1993) и Quake (1996) считаются пионерами в игровом жанре шутера от первого лица.

С. 46. «Молчание ягнят» – роман Томаса Харриса (р. 1940) о докторе Ганнибале Лектере, написанный в 1988 г. Широчайшую известность автору принесла экранизация романа в 1991 г., главные роли в которой исполнили Энтони Хопкинс и Джоди Фостер. Фильм удостоен пяти премий «Оскар».

С. 47. …меня поджидали зачитанные до дыр тома Азимова, Балларда и Филипа Дика. – Айзек Азимов (1920–1992) – американский писатель-фантаст, популяризатор науки; наиболее известен по сборнику рассказов «Я, робот» (1950), где впервые были сформулированы «три закона робототехники». Джеймс Баллард (1930–2009) – британский писатель, работавший в жанре научной фантастики и психопатологического триллера, один из столпов «новой волны». Филип Киндред Дик (1928–1982) – американский писатель-фантаст, автор романов «Человек в высоком замке» (1962), «Убик» (1969), «Лабиринт смерти» (1970) и др.; самым же известным произведением Дика стал роман «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (1968), положенный в основу сценария культовой кинокартины Ридли Скотта «Бегущий по лезвию» (1982).

С. 50. «Идем со мной, если хочешь жить» – крылатая фраза из фильма «Терминатор-2».

С. 51. А смогу ли я вновь танцевать? – Аллюзия на роман 1982 г. «Смогу ли я вновь танцевать?» («Will I Ever Dance Again?») американской писательницы Лурлин Макдэниел (р. 1944), автора более чем семидесяти романов для молодежи. Наиболее известны те произведения Л. Макдэниел, в которых главные герои борются с тяжелыми недугами.

С. 55. Ле Гуин, Урсула (1929–2018) – американская писательница, известная своими произведениями в жанре фэнтези и научной фантастики. Наибольшей популярностью пользуется ее цикл о Земноморье, куда входят романы «Волшебник Земноморья» (1968), «Гробницы Атуана» (1971), «На последнем берегу» (1972), «Техану» (1990), «На иных ветрах» (2001), а также несколько рассказов.

Этвуд, Маргарет (р. 1939) – канадская писательница-феминистка, лауреат двух Букеровских премий за романы «Слепой убийца» (2000) и «Заветы» (2019). Еще четыре романа («Рассказ служанки» (1985), «Кошачий глаз» (1988), «Она же Грейс» (1996), «Орикс и Коростель» (2003)) попадали в шорт-лист премии. По мотивам феминистского романа «Рассказ служанки» в 2017 г. вышел сериал; на 2020 г. отснято три сезона по двенадцать серий и запланирован четвертый.

С. 58…сразу вспоминаются «Акулы» и «Ракеты»… – «Акулы» и «Ракеты» – уличные банды, промышлявшие в начале XX в. на улицах Нью-Йорка, где происходит действие фильма «Вестсайдская история» (1961) режиссеров Р. Уайза и Дж. Роббинса, который представляет собой киноверсию бродвейского мюзикла, основанного на классической истории Ромео и Джульетты.

…вдоль канавы с низкой оградкой – такие в начале восемнадцатого века получили название «хаха»… – Также «ах-ах» (от фр. hâ-hâ) – необычная садовая ограда, которая представляет собой ров, одна сторона которого имеет подпорную стену и скрыта от наблюдателя. Происхождение названия связывают с эффектом неожиданности, возникающим при обнаружении препятствия в виде рва на местности, которая издали кажется идеально ровной.

С. 61. Театральный кооператив «На дне морском». – Ср.: «Отец твой спит на дне морском». Цит. по: Шекспир У. Буря. Акт I. Сцена 2. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

С. 63. «Быть или не быть!»… «Вот в чем вопрос»! – Цит. по: Шекспир У. Гамлет. Акт III. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

«Увы, бедный Йорик»! – Цит. по: Шекспир У. Гамлет. Акт V. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 64. «Действительно ль кинжал перед глазами?» – Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт II. Cцена 1. Перев. В. Рапопорта.

«Зима тревоги нашей позади…» – Ср.: «Зима тревоги нашей позади, / К нам с солнцем Йорка лето возвратилось». Цит. по: Шекспир У. Ричард III. Aкт I. Cцена 1. Перев. М. Лозинского. Фрагмент этой строчки также вынесен в заглавие последнего романа американского прозаика, лауреата Нобелевской премии (1962) Дж. Стейнбека «Зима тревоги нашей» (1961).

«Что лучше: потерять любимых… чем вовсе в жизни не любить?» – Цит. по: Теннисон А. In Memoriam. Перев. Э. Соловковой.

…слышал фразу: «О дивный новый мир»? – Ср.: «О дивный новый мир, где обитают / Такие люди!» Цит. по: Шекспир У. Буря. Акт V. Сцена 1. Перев. О. Сороки. Как фразеологическая единица цитата Шекспира закрепилась в русском языке благодаря антиутопическому роману О. Хаксли «О дивный новый мир» (1932).

…давайте, как пелось в песне, «растопим лед на этой вечеринке»? – Вероятно, имеется в виду песня «Let’s Break the Ice» группы Break Machine с альбома «Break Dance Party» (1984).

А «малодушный»? – Ср.: «Встань, мальчик малодушный, и смотри». Цит. по: Шекспир У. Тит Андроник. Акт III. Сцена 1. Перев. А. Курошевой.

А «обличать»? – Ср.: «Он обличает бывший блуд!» Цит. по: Шекспир У. Отелло. Акт III. Сцена 3. Перев. А. Радловой.

…используя фразу «В моем безумии есть своя логика», вы цитируете Уилла? – Ср.: «Если это и безумие, то своя логика в нем есть». Цит. по: Шекспир У. Гамлет, принц датский. Акт II. Сцена 2. Перев Ю. Лифшица.

…рассказывая анекдот про «тук-тук»… – Анекдот про тук-тук (англ. Knock-knock joke) – популярная среди англоязычной молодежи забава, в которой участвуют двое: один «стучится в дверь», говоря: «Тук-тук» (англ. Knock-knock!), а второй спрашивает: «Кто там?» (англ. Who’s there?). Далее произносится «имя стучавшего», которое основано, как правило, на игре слов, слогов и логической игре. Пример аналогичной шутки на русском языке: «Тук-тук? / Кто там? / Галиматья! / Бред какой-то. / Да не бред я! Гали мать я! Галя у тебя?» Как принято считать, своим происхождением зачин анекдота обязан хрестоматийной сцене с привратником, который просыпается от назойливого стука в ворота замка Макбета со словами: «Тук! Тук! Тук! Кто там, во имя Вельзевула?» Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт II. Cцена 3. Перев. А. Кронеберга.

…вы цитируете «Шотландскую пьесу»! – «Шотландская пьеса» – эвфемизм, который нередко используют в театральной среде вместо названия «Макбет». По легенде, появившейся еще при жизни У. Шекспира, над пьесой «Макбет» нависло проклятие. Считается, что во время премьерного показа умер актер, игравший леди Макбет, а доигрывать спектакль пришлось самому Шекспиру. Раз от раза постановку сопровождали неприятные события: убийства, несчастные случаи, падения актеров со сцены. С тех пор в помещении театра старались не произносить название трагедии, отдавая предпочтение эвфемизму «Шотландская пьеса».

С. 65. «Играть обетом»! – Ср.: «Играть обетом, небо оскорбляя». Цит. по: Шекспир У. Король Джон. Акт III. Сцена 1. Перев. А. Дружинина.

«В очах души моей»! – Цит. по: Шекспир У. Гамлет. Акт I. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

«Посмешище»! – Ср.: «Не делайте меня, да и себя посмешищем!» Цит. по: Шекспир У. Виндзорские насмешницы. Акт III. Сцена 1. Перев. С. Маршака и М. Морозова.

«Любовь слепа»! – Распространенный афоризм У. Шекспира, не раз встречающийся в его произведениях. Например: «Однако девушки подчиняются, зажмурив глаза, когда слепая любовь их принуждает». Цит. по: Шекспир У. Генрих V. Акт V. Сцена 2. Перев. Е. Бируковой. Или: «Его слепые чувства одолели». Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

«Молоко милосердья»! – Ср.: «Ты вскормлен милосердья молоком». Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт I. Сцена 5. Перев. А. Радловой.

«Прибью вас, как дверные гвозди»! – Ср.: «Если я не прибью вас, как дверные гвозди, пускай бог не даст мне больше есть даже травы». Цит. по: Шекспир У. Генрих VI. Часть вторая. Акт IV. Сцена 10. Перев. Е. Бируковой.

«Продлится до Судного дня»! – Ср.: «До Судного ли дня / Продлится эта ветвь». Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт IV. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

«Ни кола ни двора»! – Ср.: «Он все сожрал у меня, не оставил ни кола ни двора». Цит. по: Шекспир У. Генрих IV. Часть вторая. Акт II. Сцена 1. Перев. Е. Бируковой.

«Пища богов»! – Ср.: «Обрядим, как пищу для богов». Цит. по: Шекспир У. Юлий Цезарь. Акт II. Сцена 1. Перев. О. Мандельштама.

«Набить оскомину»! – Ср.: «Ничто мне так оскомины набить / Не может, как слащавые стихи». Цит. по: Шекспир У. Генрих IV. Часть первая. Акт III. Сцена 1. Перев. В. Морица.

«Знавать лучшие дни»! – Ср.: «Да, правда, мы дни лучшие знавали». Цит. по: Шекспир У. Тимон Афинский. Акт IV. Сцена 2. – Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

«Убить добротой»! – Ср: «Да, добротой такой убить недолго». Цит. по: Шекспир У. Укрощение строптивой. Акт IV. Сцена 1. Перев. М. Кузмина.

«Воплощенный дьявол»! – Ср.: «Он говорил, что они воплощенные дьяволы». Цит. по: Шекспир У. Генрих V. Акт II. Сцена 3. Перев. Е. Бируковой.

«Ревность – чудище с зелеными глазами»! – Ср.: «Берегитесь ревности, синьор. / То – чудище с зелеными глазами». Цит. по: Шекспир У. Отелло. Акт III. Сцена 3. Перев. М. Лозинского.

С. 66. «Всех одним налетом»… – Ср.: «Всех моих цыпляток / С наседкой вместе – всех одним налетом!» Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт IV. Сцена 3. Перев. Ю. Корнеева.

С. 72…золотая молодежь из «Бегства Логана»… – «Бегство Логана» (1967) – фантастический роман Уильяма Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона, повествующий о жизни людей в XXII в., которая, с одной стороны, не знает лишений и подчинена принципам гедонизма, но с другой – на законодательном уровне ограничена двадцатью одним годом. В 1976 г. на экран вышел одноименный фильм режиссера Майкла Андерсона, удостоенный премии «Оскар» за визуальные эффекты.

С. 75. Ист-Виллидж – район Нью-Йорка, известный бурной ночной жизнью.

С. 82. «Голубой Дунай» (также «На прекрасном голубом Дунае») – одна из самых узнаваемых классических мелодий, вальс Иоганна Штрауса (сына), написанный в 1866 г.

С. 87. «Жестокость добра»? – «Cruel to Be Kind», песня британского музыканта Ника Лоу (р. 1949) с альбома «Labour of Lust» (1979).

С. 92. Джин Крупа (Юджин Крупа; 1909–1973) – американский джазовый барабанщик-виртуоз, известный своей энергичной техникой игры. Его яркий стиль исполнения барабанных партий, а также редкие для второй четверти XX в. соло на барабанах перевернули представление об ударных как второстепенном инструменте. С имени Джина Крупы открылся Зал славы современных барабанщиков.

Бадди Рич (Бернард Рич; 1917–1987) – американский джазовый барабанщик, композитор, руководитель оркестра. Одаренный ударник-самоучка, Бадди Рич отличался невероятно быстрой и ловкой манерой исполнения.

С. 93. «A Love Supreme». – Легендарный студийный альбом джазового квартета под руководством саксофониста Джона Колтрейна (1926–1967), записанный в 1964 г., считается классическим «учебником» для изучения основ джазовой импровизации.

«The Amazing Bud Powell» – альбом джазового пианиста Бада Пауэлла (1924–1966), выпущенный в 1952 г.

С. 95. …переключив телевизор на «Сифакс»… – Первая в мире система телетекста «Сифакс» (Ceefax) работала в Великобритании в 1974–2012 гг.

С. 98. «Билли, айда играть в лакросс!» – Лакросс – командная игра, целью которой является забрасывание небольшого резинового мяча в ворота соперника при помощи стика – гибрида клюшки и сачка.

С. 101. … припущу оттуда во все лопатки, как Индиана Джонс – от гигантского валуна. – Знаменитая сцена из кинофильма Стивена Спилберга «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» (1981) с Харрисоном Фордом в главной роли, во время которой Индиана Джонс, спасаясь из разрушающегося храма, убегает от огромного валуна.

С. 107. «Скрипач на крыше» – известный бродвейский мюзикл, премьера которого состоялась в 1964 г., а также снятый на его основе одноименный фильм (1971) о жизни евреев в дореволюционной российской черте оседлости. Сюжет произведения базируется на цикле рассказов Шолом-Алейхема о философствующем Тевье-молочнике. Название мюзикла выбрано в честь серии картин М. Шагала, изображающих скрипача на крыше витебского дома («Скрипач»,1912; «Зеленый скрипач», 1923; «Музыкант», 1925).

«Свидетель обвинения» – рассказ и пьеса Агаты Кристи (1925 и 1953 соответственно), а также одноименный детективный кинофильм с участием Чарльза Лоутона и Марлен Дитрих, отмеченный пятью номинациями на премию «Оскар».

С. 111. «Ну, так в день Петров четырнадцать ей будет. Да, будет, право! Хорошо я помню…» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 3. Перев. А. Радловой.

С. 116. «Госпожа Бовари» (также «Мадам Бовари») – роман Гюстава Флобера (1821–1880), опубликованный в 1856 г.

С. 117. «Приятель Джои» – бродвейский мюзикл по мотивам одноименного эпистолярного романа Дж. Г. О’Хары (1905–1970), написанного и получившего сценическое воплощение в 1940 г.

«Карьера Артуро Уи, которой могло не быть» – пьеса-памфлет немецкого драматурга Бертольта Брехта (1898–1956), написанная в 1941 г.

«Сирано де Бержерак» – комедия французского драматурга Эдмона Ростана (1868–1918), опубликованная в 1898 г.

С. 118. «Убийство в соборе» – трагедия Томаса Элиота (1888–1965), написанная в 1951 г.

…мне доверили роль Томаса Бекета… – Томас Бекет (1118–1170) – одна из ключевых фигур в английской истории XII в., архиепископ Кентерберийский (1162–1170).

«Ее глаза на звезды не похожи» – первая строка сонета 130 У. Шекспира. Перев. С. Маршака.

С. 124. Представь, что тебя взяли в Иностранный легион… – Французский иностранный легион – особое войсковое соединение современной французской сухопутной армии, которое принимает в свои ряды граждан других государств. Существует с 1831 г., известно особо суровой подготовкой.

С. 130. Сто тысяч раз прощай… – Ср.: «Сто тысяч раз прощай. 〈…〉 Прощай, прощай, а разойтись нет мочи! / Так и твердить бы век: „Спокойной ночи“». Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

С. 131. Я видел более интересные спектакли. Черт побери! / Гомер Симпсон. – В сцене с посещением зоопарка герой мультсериала «Симпсоны» Гомер Симпсон комментирует лежащих неподвижно в вольере тигров. Цит. по: м/с «Симпсоны». 10-й сезон, эпизод 15 «Мардж Симпсон в „Воплях сирени“». Озвучка канала 2 × 2.

С. 133. …прибыла из дальних краев на белом коне, прямо как Омар Шариф в «Лоуренсе Аравийском»… – Имеется в виду длинный кадр приближения со стороны пустынного горизонта шерифа Али в исполнении Омара Шарифа, восседающего на верблюде светлого окраса, в эпической кинокартине режиссера Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский» (1962) о знаменитом герое Первой мировой войны, полковнике Томасе Эдварде Лоуренсе (1888–1935), роль которого сыграл Питер О’Тул. Фильм, основанный на мемуарах Лоуренса, офицера британской разведки («Семь столпов мудрости», 1922), удостоен семи премий «Оскар» (1963).

С. 135. «Едва я стал их разнимать, как вдруг неистовый Тибальт вбежал…» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 136. Пусть будет как в фильме «Четыре свадьбы и одни похороны»… – «Четыре свадьбы и одни похороны» (1994) – романтическая комедия режиссера Майка Ньюэлла с Хью Грантом и Энди Макдауэлл в главных ролях. Свадьба героя Хью Гранта срывается именно из-за его сомнений, возникших вследствие появления его давней возлюбленной на церемонии венчания.

С. 140. Эта умственная гимнастика… смахивала на логические головоломки про падающее в лесу дерево или про кота в закрытом ящике… – «Падающее в лесу дерево» – философская головоломка, полное название которой: «Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?», затрагивает проблемы восприятия и реальности. «Кот в закрытом ящике» (также «кот Шрёдингера») – знаменитый мысленный эксперимент австрийского физика и лауреата Нобелевской премии Эрвина Шрёдингера, описывающий квантово-механические процессы, согласно которым некий кот, помещенный в стальную непрозрачную коробку с «адской машиной» (то есть счетчиком Гейгера с крохотным количеством радиоактивного вещества), под влиянием происходящих в коробке процессов (распад/отсутствие распада вещества) будет жив и мертв одновременно.

С. 142. Две равно уважаемых семьи… – Ср.: «Две равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают нас событья, / Ведут междоусобные бои…» Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

Далее последовало некое действо, исполняемое с каменными лицами, словно под сенью Бранденбургских ворот. – Бранденбургские ворота были частью Берлинской стены – главного символа холодной войны. Несмотря на то что торцы ворот обращены на север и на юг, а в течение дня тень от них падает и на восток, и на запад, фасад сооружения обращен на сторону Западного Берлина, бывшего ФРГ, а «за спиной», «в тени» ворот, оставались подконтрольные ГДР территории.

С. 146…как Мишель Пфайффер в «Лице со шрамом»… – Мишель Пфайффер сыграла роль распущенной наркоманки и жены наркобарона Тони Монтаны (в исполнении Аль Пачино) в криминальной драме Брайана Де Пальмы «Лицо со шрамом» (1983) – вольном ремейке одноименной ленты Говарда Хоукса, выпущенной в 1932 г.

С. 149. Тайгер Вудс (Элдрик Тонт Вудс; р. 1975) – американский гольфист, один из самых высокооплачиваемых спортсменов мира.

С. 150. …меня назвали в честь одного из любимых отцовских джазменов, Чарльза Мингуса… – Чарльз Мингус (1922–1973) – джазовый контрабасист, композитор, бэнд-лидер. За крупные габариты и вспыльчивый характер получил прозвище «самого большого и свирепого джазмена».

С. 161. Чет Бейкер (Чесни Генри Бейкер; 1929–1988) – американский трубач и вокалист, яркий представитель кул-джаза.

С. 163. «Blue Train» – студийный альбом Джона Колтрейна, записанный в 1958 г.

«The Sidewinder» – альбом американского трубача Эдварда Ли Моргана, выпущенный в 1963 г.

«Go!» – альбом Декстера Гордона, вышедший в 1962 г.

«Straight, No Chaser» – шестой студийный альбом Телониуса Монка, записан в 1967 г.

Кэннонболл Эддерли (Джулиан Эдвин Эддерли; 1928–1975) – джазовый альт-саксофонист. Прозвище Кэннонболл («пушечное ядро») является производным от предшествующего Каннибал, которым джазиста наградили еще во времена обучения в колледже за чрезмерный аппетит.

Декстер Гордон (1923–1990) – американский джазовый саксофонист, актер. Первый тенор-саксофонист бибопа, номинант на премию «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме «Полночный джаз» (1986).

С. 166. Орнетт Коулмен (1930–2015) – американский джазовый саксофонист, композитор, пионер фри-джаза.

С. 167. Джули Кристи (р. 1940) – британская актриса, лауреат премии «Оскар» за лучшую женскую роль в фильме Джона Шлезингера «Дорогая» (1965).

Алек Гиннесс (1914–2000) – британский актер театра и кино. Удостоен премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в эпической военной кинокартине Дэвида Лина «Мост через реку Квай» (1957), а в 1980 г. Гиннессу была вручена почетная статуэтка за вклад в мировое киноискусство.

Джон Миллс (1908–2005) – популярный британский актер, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана в фильме Дэвида Лина о Первой мировой войне «Дочь Райана» (1970).

Ричард Бёртон (1908–2005) – валлийский актер, многократный номинант на премию «Оскар», обладатель премий «Золотой глобус» и «Тони». Пятый муж Элизабет Тейлор, с которой они снялись в одиннадцати картинах.

«Спартак» (1960) – историческая кинодрама Стенли Кубрика по мотивам романа Говарда Фаста. Фильм – обладатель четырех премий «Оскар».

«Викинги» (1958) – исторический блокбастер режиссера Ричарда Флейшера.

«Третий человек» (1949) – британский детектив в стиле нуар режиссера Кэрола Рида, снятый по сценарию Грэма Грина. Обладатель Гран-при 3-го Каннского кинофестиваля и премии «Оскар» за лучшую операторскую работу.

С. 168. «Однажды на Диком Западе» (1968) – спагетти-вестерн режиссера Серджо Леоне с Клаудией Кардинале в главной роли.

«Там, где гнездятся орлы» (1968) – британо-американский военный фильм режиссера Брайана Хаттона.

С. 170…у Шекспира еще где-то говорится: «завтра, завтра, завтра»… – Цит. по: Шекспир У. Макбет. Акт V. Сцена 5. Перев. Ю. Корнеева.

С. 171. …Но им судьба подстраивает козни… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

Грегорио, уговор: перед ними не срамиться. 〈…〉 Зададим им баню! – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

…«Готово, меч вынут»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

«Хорошо, что ты не рыба, а то был бы ты соленой трескою»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

С. 171–172. «Я буду грызть ноготь по их адресу. 〈…〉 Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр? – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пролог. Перев. Б. Пастернака.

С. 178. «Оружье. Прочь. И. Мигом. По. Местам. Не. Знаете. Что. Делаете. Дурни». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

«Мне НЕНАВИСТЕН мир и слово „МИР“, как ненавистен ТЫ и все Монтекки! Постой же, ТРУС!» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

«Сударыня. За. Час. Пред. Тем. Как. Солнце. Окно. Востока. Золотом. Зажгло…» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 179. «…но повесть о Ромео и Джульетте / Останется печальнейшей на свете». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт V. Сцена 3. Перев. Б. Пастернака.

С. 184. …сцена из «Гедды Габлер»… – Имеется в виду одна из самых драматических сцен пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена (1826–1906), впервые поставленной в 1891 г. в мюнхенском Резиденц-театре, в которой главная героиня, Гедда Габлер, сжигает рукопись влюбленного в нее молодого ученого Эйлерта Левборга, что в конечном счете оборачивается трагической смертью обоих персонажей. Героиню пьесы нередко называют «Гамлет в юбке» не только из-за силы и сложности характера, но и за то, в какой степени каждый актер мечтает о роли Гамлета, в такой же каждая актриса хочет сыграть Гедду.

Пинтер, Гарольд (1930–2008) – английский драматург, режиссер, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 2005 г. Создатель английского театра абсурда, Пинтер в своем творчестве интересовался ложью во всех ее проявлениях. Ложь для писателя и художественный прием, обостряющий драматический конфликт, и форма взаимодействия между людьми, и инструмент как внутренней, так и внешней политики любого государства.

Стоппард, Том (р. 1937) – британский драматург, режиссер, сценарист и критик чешского происхождения. За плечами писателя немало значимых работ как в театре, так и в кино, однако прежде всего Стоппард известен как автор абсурдистской трагикомедии «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1966), экранизация которой была удостоена «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале (1990). В пьесе находят отражение взгляды драматурга на природу человека, согласно которым каждый из нас, как Розенкранц и Гильденстерн, всего лишь второстепенный персонаж в великой драме бытия, которая находится во власти непостижимых сил. Также Стоппард выступил в качестве одного из сценаристов картины Джона Мэддена «Влюбленный Шекспир» (1998), получившей семь «Оскаров».

С. 190. «Спурсы», вперед! – От англ. spurs – шпоры – прозвище английского футбольного клуба «Тотнем Хотспурс».

С. 200. …спектакль «Так поступают в свете». – Комедийная пьеса английского драматурга эпохи Реставрации Уильяма Конгрива (1670–1729), впервые поставленная в 1700 г.

…мы накачались «люкозейдом» и объелись жевательным мармеладом, превратившись в кодлу из «Повелителя мух». – «Повелитель мух» – дебютный аллегорический роман английского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе за 1983 г. Уильяма Голдинга (1911–1993), опубликованный в 1954 г., сюжет которого строится вокруг выживания детей на необитаемом острове во времена некой войны.

С. 209. …«а ветер насмешливо свистел ему в ответ». – Ср.: «Он вызывал меня на бой, а ветер насмешливо свистел ему в ответ». Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 212. Колин опирался на шпагу, как Фред Астер – на тросточку… – Фред Астер (Фредерик Аустерлиц; 1899–1987) – американский актер, певец и танцор-чечеточник, чей коронный танцевальный номер с цилиндром и тростью лег в основу кинокомедии Марка Сендрича «Цилиндр» (1935).

С. 223. Ник Дрейк (1948–1974) – выдающийся британский автор-исполнитель. Широкое признание пришло к нему только после смерти, а возродить интерес к творчеству Дрейка помогла компания «Фольксваген», снявшая в 1999 г. рекламный ролик под песню Дрейка «Pink Moon» – заглавную с его третьего и последнего прижизненного альбома.

Патти Смит (р. 1946) – американская певица, поэтесса, прозванная крестной мамой панк-рока. В 2016 г. Патти Смит выступила на вручении Нобелевской премии с песней лауреата премии Боба Дилана, который не смог принять участие в церемонии.

Нина Симон (1933–2003) – американская джазовая певица, пианистка и композитор.

The Velvet Underground – авангардная протопанк-группа, образованная в Нью-Йорке в 1964 г.; их первую пластинку продюсировал Энди Уорхол. До распада в 1970 г. широкой известностью не пользовалась, но в итоге оказалась одной из самых влиятельных групп в современной музыке.

Она часто ставит саундтрек «Ромео + Джульетта»… из-за песни Radiohead в конце… – Песня «Exit Music (For a Film)», сопровождающая финальные титры фильма «Ромео + Джульетта», не вошла в официальный саундтрек, а была выпущена на альбоме группы «OK Computer» в 1996 г.

С. 223–224. …«цветной трилогии» Кесьлёвского… – Кшиштоф Кесьлёвский (1941–1996) – польский режиссер, кинодраматург, номинант премии «Оскар». Наиболее известен картинами «Короткий фильм об убийстве» (1987), «Короткий фильм о любви» (1988), сериалом «Декалог» (1988) и кинотрилогией «Три цвета: Синий» (1993), «Три цвета: Белый» (1993) и «Три цвета: Красный» (1994).

С. 227. …я подхожу к прилавку с каким-нибудь Boyzone в руках… – Boyzone – ирландская «мальчиковая» поп-группа, пик популярности которой приходится на середину 1990-х гг.

С. 228. «House of Fun» («Логово разгула») – песня британской ска-группы Madness; сингл был выпущен в мае 1982 г. и достиг первого места в британском хит-параде.

«Careless Whisper» («Беспечный шепот») – См. примеч. к с. 29.

С. 229. …самым ходким товаром оставались Ричард Клайдерман и саундтрек к «Звукам музыки». – Ричард Клайдерман (Филипп Паже; р. 1953) – французский пианист, исполнитель классической и этнической музыки. После выступления перед Нэнси Рейган в 1984 г. первая леди окрестила музыканта «Принцем романтики». «Звуки музыки» – бродвейский мюзикл Р. Роджерса и О. Хаммерстайна (1959), экранизация которого в 1965 г. завоевала пять «Оскаров», в том числе в номинации «За лучший фильм».

С. 231. Джеймс Ласт (1929–2015) – немецкий композитор, дирижер, руководитель оркестра популярной музыки.

…Нил Даймонд со своим саундтреком к «Певцу джаза». – Нил Даймонд (р. 1941) – американский автор-исполнитель. Русскому слушателю хорошо известна кавер-версия его песни «Girl You’ll Be a Woman Soon» из саундтрека к кинофильму Квентина Тарантино «Криминальное чтиво» (1994). Даймонд примерил на себя актерское амплуа, исполнив главную роль в кинокартине «Певец джаза» (1980), которая, однако, провалилась в прокате, а Даймонду присудили премию «Золотая малина» за худшую мужскую роль. При этом саундтрек к фильму получил высокую оценку как у критиков, так и у публики, разошелся тиражом более миллиона экземпляров (платиновый статус).

С. 232. Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый трубач, композитор, знаковая фигура в истории развития джаза и современной музыки в целом. Семикратный обладатель премии «Грэмми».

Телониус Монк (1917–1982) – джазовый пианист, композитор, один из родоначальников бибопа. Редким именем музыканта назван астероид 11091, а также бельгийский крепкий эль «Brother Thelonious».

Джон Колтрейн (1926–1967) – легендарный саксофонист.

…редкие японские пластинки весом в сто восемьдесят граммов… – Пластинка весом в 180 граммов отличается более высоким качеством винила.

С. 233. Заиграла «В сентиментальном настроении» Джона Колтрейна, исполненная в дуэте с Дюком Эллингтоном. – Эта композиция пианиста и бэнд-лидера Дюка Эллингтона (1899–1974) была первоначально выпущена в 1935 г., а позднее, в 1963 г., – в дуэте с Дж. Колтрейном.

The Modern Jazz Quartet – джазовый коллектив (1952–1974), игравший одним составом с 1955 г., это: вибрафонист Милт Джексон, пианист Джон Льюис, контрабасист Перси Хит и ударник Кенни Кларк.

С. 234…из дорогущих колонок лился «Kind of Blue». – Студийный альбом Майлза Дэвиса, записанный в 1959 г. в ансамбле с саксофонистами Джоном Колтрейном и Джулианом Эддерли, пианистами Биллом Эвансом и Уинтоном Келли, басистом Полом Чемберсом и Джимми Коббом на ударных.

С. 236. Речь теперь не шла о простом складировании в стопки альбома «Brothers in Arms»… – Один из наиболее успешных студийных альбомов британской группы Dire Straits, релиз которого состоялся в 1985 г.

С. 239…таких девушек, как сказал Джордж, обычно изображают в обнимку с единорогом. – Дева с единорогом – известный средневековый сюжет, запечатленный, к примеру, на картине Рафаэля «Дама с единорогом» (1505–1506) и на фреске в палаццо Фарнезе «Девушка и единорог» кисти Доменико (1602).

…Алекс прозвал их «Саймон энд Гарфанкел»… – «Саймон энд Гарфанкел» (Simon & Garfunkel) – популярнейший в 1960-е гг. американский рок-фолк-дуэт, состоявший из музыкантов еврейского происхождения Пола Саймона и Артура Гарфанкела.

С. 241. «Мой друг, где целоваться вы учились?» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 242. Дэниел Дэй-Льюис (р. 1957) – британо-ирландский актер, трехкратный обладатель премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильмах «Моя левая нога» (1989), «Линкольн» (2012) и «Нефть» (2007). В 2017 г. объявил о завершении актерской карьеры, обосновался в Италии и занялся обувным производством.

Дик Уиттингтон – персонаж английского фольклора, который обогатился на продаже своего кота, спасшего город от нашествия крыс. Прототипом этого героя принято считать средневекового купца Ричарда (Дика) Уиттингтона (1354–1423).

С. 245. Битва при Азенкуре – крупное сражение 25 октября 1415 г. между английскими и французскими войсками, окончившееся поражением французов, несмотря на их численное превосходство. По результатам сражения был подписан договор в Труа, согласно которому английский король Генрих V был признан наследником французского престола.

С. 246. «Нет, не шутя скажи: кого ты любишь?» / «А разве шутки были до сих пор?» / «Конечно нет. Но кто она, без шуток?» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 248. «Советую, брось помыслы о ней!» – «Так посоветуй, как мне бросить думать». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 260…образ Хрюши в романе «Повелитель мух». – Хрюша (также Пигги) – один из центральных персонажей романа У. Голдинга (см. примеч. к с. 200), ребенок-мудрец, неуклюжий очкарик, ставший в среде сверстников объектом издевательств и насмешек.

С. 271. «Этому трясенью земли, вы теперь сосчитайте, полных одиннадцать годов»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 3. Перев. Б. Пастернака.

С. 276…«все равно что лягушка – ей-богу, все равно что лягушка»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 4. Перев. Б. Пастернака.

«Чтоб замуж за Париса не идти, я лучше брошусь с башни»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт IV. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 278 …неуклюжие и робкие… как христиане в Колизее. – Отсылка к популярному сюжету классической живописи: «Христианские мученики в Колизее» (1862) К. Флавицкого, «Последняя молитва христианских мучеников» (1888) Ж.-Л. Жерома и другие картины.

С. 285…о, быть бы на ее руке перчаткой… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

С. 289…«Субботний вечер» Вигфилд. – Вигфилд (настоящее имя Санни Шарлотта Карлсон) – популярная в середине 1990-х гг. датская певица, наиболее известная по хитам «Saturday Night» (1994), «Another Day» (1994) и «Think of You» (1995).

«Stairway to Heaven» – песня Led Zeppelin с альбома «Led Zeppelin IV» (1971).

«Firestarter» – хит британской группы The Prodigy с альбома «The Fat of the Land» (1996).

«When Doves Cry» – песня Принса с его знаменитого альбома «Purple Rain» (1984). Кавер-версия в исполнении Куиндона Тарвера вошла в саундтрек к фильму «Ромео + Джульетта» (1996) режиссера База Лурмана с Леонардо Ди Каприо и Клэр Дэйнс.

С. 292…затянули сильно облагороженную «Красную, красную розу»… – английская народная песня, появившаяся, по одной из версий, во времена войны Алой и Белой розы (1455–1485).

Это траур по моей жизни… – Чехов А. П. Чайка. Действие первое.

С. 293. «Мы днем огонь, как говорится, жжем». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 4. Перев. Б. Пастернака.

С. 296. «Багси Мэлоун» (1976) – комедийный мюзикл Алана Паркера, пародирующий эстетику ганстерского Нью-Йорка 1920–1930-х гг. Все роли в картине исполнены детьми, среди которых Джоди Фостер, Скотт Байо, Декстер Флетчер и др.

С. 301. Дейзи Бьюкенен и Джей Гэтсби – персонажи романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940) «Великий Гэтсби» (1925).

С. 327. Где ты видела его? Что он делал? Что говорил? Как он попал сюда? Он спрашивал обо мне? Где он? Когда ты увидишь его? Ответь мне на все одним словом! – Цит по: Шекспир У. Как вам это понравится. Акт III. Сцена 2. Перев. В. Левика.

С. 330. Ник Кейв (р. 1957) – австралийский певец, рок-музыкант.

Скотт Уокер (1943–2019) – американо-британский певец и композитор.

Нико – сценический псевдоним немецкой певицы и актрисы Кристы Паффген (1938–1988), снявшейся в картине Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960) и в «Девушках из „Челси“» Энди Уорхола (1966); пела на первом альбоме The Velvet Underground (см. примеч. к с. 223).

С. 331. «В минуте столько дней», говорит Джульетта… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 6. Перев. Б. Пастернака.

С. 338. «Однако губы нам даны на что-то?» 〈…〉 – «Не надо наклоняться, сам достану». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 6. Перев. Б. Пастернака.

С. 339. «Моя любовь без дна, как ширь морская!» – Ср.: «Моя любовь без дна, а доброта – как ширь морская». Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

«Мое лицо спасает темнота!» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

«Изрежь его на маленькие звезды!» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

С. 341. Морис Сендак (1928–2012) – американский детский писатель и художник-иллюстратор, наиболее известный по книге «Там, где живут чудовища» (1963).

С. 342. Сохранилась у меня от программы на премию герцога Эдинбургского. – Действующая в Великобритании с 1956 г. программа награждения молодых людей за успешное выполнение практических задач по самосовершенствованию. Обязательной частью программы является организация экспедиции на открытой местности. Программа имеет три уровня сложности: бронзовый, серебряный и золотой.

С. 346. …второй – «запаска» – хранился в конверте второй пластинки Stone Roses… – Речь идет об альбоме «Second Coming» (букв. «Второе пришествие») британской рок-группы Stone Roses, образованной в Манчестере в 1983 г.

С. 347. «Место для прогулок» (англ. «Room to Roam») – название альбома британской группы The Waterboys, выпущенного в 1990 г.; отсылает к фрагменту романа шотландского писателя Джорджа Макдональда «Фантастес» (1858).

С. 350. Принести в дар, как ладан… – Аллюзия на евангельские дары волхвов: «…и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2: 11).

С. 351. …исполнил со сцены «Роксану»… – «Roxanne» – песня группы The Police с альбома «Outlandos d’Amour» (1978), рассказывающая о любви к представительнице древнейшей профессии, обязанной своим именем главной героине комедии Э. Ростана «Сирано де Бержерак», афиша которой попалась на глаза Стингу, автору песни и лидеру группы, в одном из парижских отелей.

С. 354. Эту заунывную песню про Ван Гога, вроде «Звездная, звездная ночь» или «Винсент», как-то так. 〈…〉 А вдруг он на радостях «Американский пирог» зарядит? – Отсылка к песне американского фолк-исполнителя Дона Маклина «Vincent» с альбома «American Pie» (1971), широко известной по первой строчке «Starry starry night»; в песне также встречаются аллюзии на другие картины Ван Гога: «Платановая аллея возле станции „Арль“», «Чаша с нарциссами», «Две крестьянки, копающиеся в заснеженном поле на закате», «Подсолнухи». Заглавная песня альбома стала своего рода визитной карточкой Маклина; толчком к ее написанию стали переживания артиста в связи с трагической гибелью музыкантов (Бадди Холли, Ричи Валенса, Бига Боппера) в авиакатастрофе 1959 г., а также общее разочарование от окончания музыкальной эпохи 1960-х.

С. 357. «Giant Steps» – пятый студийный альбом Джона Колтрейна, записан в 1960 г.

С. 358. «Bird and Diz» – студийный альбом джазового саксофониста Чарли Паркера и трубача Диззи Гиллеспи, записанный в 1950 г.

…коллаж по типу постера «На игле»… – На постере к культовой кинокартине Дэнни Бойла «На игле» (1996), экранизации одноименного романа Ирвина Уэлша, черно-белые фотографии главных героев фильма (четырех мужчин и одной девушки) размещены на белом фоне.

С. 361. «Я вижу, ты меня совсем не знаешь… А скоро до тебя дойдет известье». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 368. «И день тосклив, как накануне празднеств, / Когда обновка сшита, а надеть / Не велено еще…» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

С. 371. «Мандолина капитана Корелли» – выпущенный в 1994 г. роман английского писателя Луи де Берньера о событиях 1943 г. (на греческих островах Кефалиния и Кос), известных как Бойня дивизии Акви, во время которой по приказу Гитлера было расстреляно все находящееся на островах итальянское офицерство.

…«Радугу» Д. Г. Лоуренса… – «Радуга» (1915) – психологический роман в жанре семейной хроники, написанный британским писателем Дэвидом Гербертом Лоуренсом (1885–1930).

…«Играем Шекспира» Джона Бартона. – Джон Бартон (1928–2018) – английский театральный режиссер, шекспировед, один из основателей Королевского Шекспировского театра. На основе серии лекций и мастер-классов под названием «Играем Шекспира», показанных по британскому телевидению в 1982 г., была выпущена одноименная книга (1984), ставшая своего рода учебным пособием для актеров.

С. 372. Марвин Гэй (1939–1984) – знаменитый американский соул-певец.

Эллиот Смит (1969–2003) – американский автор-исполнитель, страдавший от психиатрических проблем и наркотической зависимости; то ли покончил с собой, то ли был убит – экспертиза не смогла сделать однозначного вывода. Ко времени описываемых событий выпустил три альбома, причем три песни из третьего, «Either/Or», выпущенного в феврале 1997 г., были использованы Гасом Ван Сентом в фильме «Умница Уилл Хантинг», и одна из них номинировалась на «Оскар».

С. 374. Portishead – бристольская группа, существующая с 1991 г., один из столпов жанра трип-хоп.

Mazzy Star – калифорнийская неопсиходелическая группа, основанная в 1989 г.

С. 379. «Я дом любви купила» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

…«Вино из сирени» в версии Нины Симон… – Песню «Lilac Wine», написанную Джеймсом Шелтоном в 1950 г., исполняли Эрта Китт (1953), Хелен Меррилл (1955), Джуди Хенске (1963), Нина Симон (1966, альбом «Wild is the Wind»), Элки Брукс (1978), Джефф Бакли (1994) и многие другие.

С. 411–412. …пролети сейчас над деревней звено «спитфайров» – никто бы не удивился. – Supermarine Spitfire – основной британский истребитель Второй мировой войны, выпускался с 1936 г.; всего было построено более 20 тыс. машин, из которых к настоящему времени сохранилось около полусотни.

С. 419. Снизу доносились «Песни хвалы» из «Повелителя танца». – «Повелитель танца» (англ. «Lord of the Dance») – церковный гимн на слова Сидни Картера, положенный в 1964 г. на мелодию, которая существует с XIX в. При создании текста Картер вдохновлялся иконографическим образом индуистского бога Шивы Натараджи, застывшего в танцевальном движении. Натараджа в переводе с санскрита – «господин танца».

С. 435. …сувенирной футболке из Португалии, с надписью «Алгарве»… – Алгарве – субрегион в южной Португалии, с 1960-х гг. – популярное среди британцев место для летнего отдыха.

С. 435–436. «Сюда, друзья-весельчаки, разгоним мрак и тень». 〈…〉 «Спаситель наш, Иисус Христос, родился в этот…» – Начальные строки старинного рождественского гимна (англ. «God Rest Ye Merry Gentlemen»), известного с XVI в.

С. 437. «Не в люльке, а прямо на сене, в хлеву… Младенец Иисус преклоняет главу» – популярный в англоязычных странах рождественский гимн (англ. «Away in a Manger»), впервые опубликованный в 1882 г.

С. 442. Есть в Перу Титикака, а Попокатепетль – вулкан тот в Мексике, в Мексике, в Мексике. – Строчка из самого известного произведения Эрнста Тоха (1887–1964) «Географическая фуга» из сюиты «Gesprochene Musik» (букв. «Проговариваемая музыка»), впервые исполненной в 1930 г. и представляющей собой распевку-речитатив для четырехголосого хора.

Барабан «львиный рев» – фрикционный барабан, использующийся во многих странах мира, как правило в религиозных процессиях.

С. 442–443. «Чума возьми семейства ваши оба! 〈…〉 Я из-за вас стал кормом для червей»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

С. 448. «Оружье прочь – и разум по шестам» − так прозвучала первая реплика Бенволио, после которой все пошло наперекосяк. – Ср.: «Оружье прочь – и разом по местам». Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 1. Перев. Б. Пастернака, с изм. Также см. с. 178, 447.

С. 450. «Ужель так бессердечны Небеса?» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

С. 453. «Дай мне его. Когда же он умрет, / Изрежь его на маленькие звезды, / И все так влюбятся в ночную твердь, / Что бросят без вниманья день и солнце». – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

…«Я жизнью отвечаю за отчет»… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 2. Перев. Б. Пастернака.

«Я умираю!» 〈…〉 «Но вот кинжал, по счастью!» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт V. Сцена 3. Перев. Б. Пастернака.

Ты не солгал, Аптекарь! С поцелуем умираю… – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт V. Сцена 3. Перев. Б. Пастернака.

С. 459. «Светильник ночи сгорел дотла и тянется куда-то, бла-бла-бла». / – «…в горах родился день и тянется на цыпочках к вершинам»… – Ср.:

Светильник ночи

Сгорел дотла. В горах родился день

И тянется на цыпочках к вершинам.

Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт III. Сцена 5. Перев. Б. Пастернака.

С. 461. И так недолговечно лето наше! – Цит. по: Шекспир У. Сонет 18. Перев. С. Маршака.

С. 468. 2x 4x 8x 16x – обозначения ускоренного поиска в меню видеомагнитофона.

С. 469. …рассказал мне про официанта из одного сочинения Сартра… – Сартр Ж.-П. Бытие и ничто (1943).

С. 482. Это слова из песни. «На вороте помада выдала тебя». – «Lipstick on Your Collar» – песня Джорджа Гёринга и Эдны Льюис, ставшая в 1959 г. большим хитом в исполнении певицы Конни Фрэнсис.

…я же не из Сестер Эндрюс. – Сестры Эндрюс (The Andrews Sisters) – американское вокальное трио, прославившееся в 1930–1950-е гг. и состоявшее из трех сестер: Лаверн Софи Эндрюс (1911–1967), Максин Анджелин Эндрюс (1916–1995) и Патти Эндрюс (Патриция Мари Эндрюс; 1918–2013).

С. 486–487. «Ее сиянье факелы затмило…» – Цит. по: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт I. Сцена 5. Перев. Б. Пастернака.

С. 489…к елизаветинцам и яковианцам… – Елизаветинская драма – период расцвета драматического театра в Англии (1590-е – 1620-е гг.). Кроме У. Шекспира, с именем которого в первую очередь связана эта эпоха, к числу «елизаветинских драматургов» также относятся старшие современники Шекспира: Кристофер Марло, Джон Лили, Роберт Грин и др. Если елизаветинцы в своих пьесах делали акцент на драматизме, то яковианцев (младшие современники Шекспира: Фрэнсис Бомонт, Джон Уэбстер, Джон Марстон и др.) в большей степени интересовала зрелищность, которая сводилась к демонстрации сцен насилия, кровавых убийств.

…пьесу Джона Уэбстера «Белый дьявол»… – трагедия «мести» английского драматурга-яковианца Джона Уэбстера (1580–1634), опубликованная в 1612 г.

С. 500. «Гей-го, гей-го, гей-нонино!» – Цит. по: Шекспир У. Как вам это понравится. Акт V. Сцена 3. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

З. Смоленская

Примечания

1

«Как-нибудь выживу», «Мешковатые брюки», «Расслабься» (англ.).

2

«Девочки и мальчики» (англ.).

3

«Скачи» (англ.).

4

«Стать одним» (англ.).

5

«Величайшая из всех любовь» (англ.).

6

«Беспечный шепот» (англ.).

7

«Стеклянное сердце» (англ.).

8

«Логово разгула» (англ.).

9

См. с. 29.

10

«Лестница в небо» (англ.).

11

«Поджигатель» (англ.).

12

«Когда горлицы плачут» (англ.).

13

«Три маленькие птички» (англ.).

14

«Жженый волос» (фр.).

Content

Дэвид Николс
Сто тысяч раз прощай

Часть первая Июнь

Конец света

Опилки

Медляки

Бесконечность

Луг

Театральный кооператив «На дне морском»

С первого взгляда

Мама

Как в лучших домах

Углы

Игра в слова

Ромео

Пешком в сторону дома

Часть вторая Июль

Свадьба

Цапля

Корица

Папа

Самсон

Сценический страх

У истоков

Увлечения и интересы: общение

Шпаги

Пигмалион

Умышленные помехи

Коричневые склянки

Культура

Отдел джазовой музыки

Сценический смех

Импровизация

Перспективы

Экзамен

Маски

«Удильщик»

«Сосны»

Королева Маб

Часть третья Август

Любовь

Уязвимые места

Река

Звездная, звездная ночь

Пиар и реклама

Поиск практических решений

«Я дом любви купила»

Мистер Говард

Шрамы

Пинцет

Стыд

Благотворительный базар

Дома

Результаты

Качели-карусели

Есть в Перу Титикака, а Попокатепетль – вулкан тот в Мексике, в Мексике, в Мексике

Маленькие звезды

Последний раз

Часть четвертая Зима

1998

2x 4x 8x 16x

Копнуть поглубже

История любви, последняя

И тебе спасибо

Под занавес

Благодарности

Ромео и Джульетта Уильям Шекспир

Примечания

Примечания