Давид Фонкинос

Семья как семья

David Foenkinos

LA FAMILLE MARTIN

Copyright © Éditions GALLIMARD, Paris, 2020

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© И. В. Дмоховская, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Изящная, остроумная комедия а-ля Фонкинос.

Le Jornal du Dimanche

Давид Фонкинос (р. 1974) – писатель, сценарист и музыкант, один из самых популярных в мире французских романистов, чьи книги переведены на сорок языков. Фонкиноса обожают читатели, собратья по перу, журналисты и книготорговцы.

Он написал сценарии для французских режиссеров Седрика Клапиша и Жака Дуайона, ав 2011 году вместе с братом, режиссером Стеваном Фонкиносом, поставил по своей книге «Нежность» одноименный фильм с Одри Тоту в главной роли.

* * *

Своим успехом эта книга обязана занятному перевертышу: здесь персонажи командуют автором, а он лишь пользуется их сердечными и профессиональными обстоятельствами. Автор перескакивает с одного на другое, мечется между персонажами, постоянно делая открытия, а когда персонажи его бесят, ходит с козырей, рассказывая байки о Карле Лагерфельде.

Радость жизни, сбежавшая любовь, воссоединение и слезы – в новом, ярком романе Давида Фонкиноса.

Elle

«Семья как семья» – очень приятный сюрприз: жизнерадостный и грустный, блестящий, живой роман, полный игры и самоиронии.

L’Express

Фонкинос – обольститель. Мы не знаем, как в жизни, но в литературе – несомненно. Не сказал ли он сам однажды, что обольщение – его писательская задача?

La Libération

Новая книга Давида Фонкиноса, тонкая и замечательно написанная, – пожалуй, самая фонкиносская из всех его книг. Стиль его искрится неодолимым оптимизмом. Блестящий роман.

L’Obs

Давид Фонкинос мастерски, триумфально балансирует на тончайшей грани между реальностью и вымыслом.

RTL

* * *

Ценность случайности равна степени ее невозможности.

Милан Кундера

1

Мне хотелось писать книгу, но ничего не выходило. Годами я выдумывал разные истории, редко обращаясь к действительности. А сейчас работал над романом о кружках литературного мастерства. Интрига разворачивалась вокруг уик-энда, посвященного словам. Но слов-то я и не находил. Мои персонажи меня не интересовали, просто тошно было от скуки. И я подумал, что любая жизненная история представляла бы больше интереса. Любое невыдуманное существование. Во время встреч с читателями они мне часто говорили: «Вам бы написать про мою жизнь. Она совершенно невероятная!» Наверняка так оно и было. Я мог бы выйти на улицу, остановить первого попавшегося прохожего и попросить рассказать что-нибудь о его жизни. Почти уверен, что это было бы для меня полезнее очередной выдумки. Так и получилось. Я сказал себе: ступай на улицу, заговаривай с первым встречным, и он станет темой твоей книги.

2

На первом этаже моего дома расположено туристическое агентство, и я каждый день миную это странное мрачноватое помещение. Одна из служащих часто курит на улице, не трогаясь с места и глядя в телефон. Иногда мне приходит в голову: интересно, о чем она думает? Я считаю, что у незнакомых тоже есть своя жизнь. Сегодня, выходя из дома, я решил: если она сейчас курит, то станет героиней моего романа.

Но незнакомки на месте не оказалось. А ведь еще чуть-чуть – и я стал бы ее биографом. Тут я заметил на ближайшем переходе пожилую женщину с фиолетовой сумкой на колесиках. То, что надо! Эта женщина еще не знала, что вступила на территорию романа. Вокруг нее развернется сюжет моей новой книги (разумеется, если она согласится). Я мог бы подождать встречи с другим человеком, который бы меня больше привлек или вдохновил. Но нет, это должен быть первый попавшийся прохожий. Никакой альтернативы. Я надеялся, что эта умышленная случайность приведет меня к волнующей истории или к одной из судеб, позволяющих понять, в чем иногда состоит смысл жизни. По правде говоря, я ожидал от этой женщины очень многого.

3

Я подошел к незнакомке, попросил прощения за беспокойство. Я изъяснялся с приторной вежливостью, свойственной тем, кто хочет вам что-то продать. Она, разумеется, удивилась и замедлила шаг. Я сказал, что живу поблизости и что я писатель. Когда останавливаешь человека на улице, надо сразу переходить к сути дела. Говорят, что пожилые люди недоверчивы. Но эта женщина мне сразу же широко улыбнулась. И я решил, что ей можно немедленно изложить мой план.

– Видите ли… Я хотел бы написать книгу о вас.

– Простите?

– Понимаю, такая идея может показаться немного странной… Но это как бы вызов, который я сам себе бросил. Я живу здесь. – (Я показал на свой дом.) – Не хочу входить в подробности, но я решил написать книгу о первом встречном.

– Не понимаю.

– Нельзя ли нам сейчас зайти в кафе, чтобы я вам спокойно все рассказал?

– Прямо сейчас?

– Да.

– Сейчас не могу, мне нужно домой, положить продукты в морозилку.

– Понимаю, – ответил я, подумав, что ситуация приобретает дурацкий оборот. Я было обрадовался, а сейчас, выходит, мне надо писать о том, что нельзя замораживать размороженные продукты. Несколько лет назад я получил престижную премию Ренодо, но в эту минуту у меня по спине побежали мурашки разочарования.

Я сказал, что могу подождать ее в кафе поблизости, но она предложила пойти к ней домой – значит, сразу проявила ко мне доверие. На ее месте я бы никогда так легко не позволил писателю войти в свою квартиру. Особенно писателю, страдающему недостатком вдохновения.

4

Через несколько минут я уже сидел у нее в гостиной. Она возилась на кухне. Неожиданно я разволновался. Обе мои бабушки умерли много лет назад; я почти забыл, как выглядит жилье стариков. Вокруг обнаружилось столько знакомого: клеенка на столе, громко тикающие стенные часы, фотографии внуков в золоченых рамках. От воспоминаний у меня сжалось сердце.

Моя героиня вернулась с подносом, на котором стояли чашка и вазочка с печеньем. Для себя она ничего не принесла. На всякий случай я немного рассказал о себе, но она и без того ничуть не беспокоилась. Мысль, что я могу оказаться человеком опасным, обманщиком, самозванцем, даже не пришла ей в голову. Позже я ее спросил, почему она сразу мне доверилась. «У вас вид писателя», – ответила она, и я слегка растерялся. По-моему, у большинства писателей вид похотливый или депрессивный. Иногда то и другое сразу. А для этой женщины я, стало быть, выглядел так, как должен выглядеть человек моей профессии.

Мне очень хотелось поскорее узнать сюжет моего нового романа. Кто она? Прежде всего, как ее фамилия?

– Жакет, – сказала она.

– Жакет – как жакет?

– Ну да.

– А имя?

– Мадлен.

Итак, Мадлен Жакет. Я на несколько секунд задумался. Такой фамилии мне бы никогда не придумать. Случается, я неделями ищу имя или фамилию персонажа, потому что твердо убежден: звучание влияет на судьбу. Иногда с их помощью я лучше понимаю определенные характеры. Натали не может вести себя так же, как Сабина. Каждый раз я взвешивал «за» и «против». И вот, без всяких размышлений, я встречаю Мадлен Жакет. Преимущество реальности: выигрываешь время.

Хотя… тут имеется и значительный изъян: отсутствие альтернативы. У меня уже есть роман о бабушке и проблемах старости. Неужели я вынужден опять браться за эту тему? Не очень-то радостно, но ведь ничего не остается, кроме как принять все последствия собственного плана. Какой интерес пытаться обойти реальность? Я подумал-подумал и решил: моя встреча с Мадлен неслучайна. Отношения писателя с выдуманным им же сюжетом – это вроде приговора к пожизненному заключению[1].

5

Мадлен прожила в этом квартале сорок два года. Может, я уже где-то и сталкивался с ней, однако ее лицо было мне незнакомо. Правда, я поселился здесь сравнительно недавно, но всегда любил подолгу мерить шагами улицы: это помогает мне думать. Я один из тех, для кого процесс создания книги – нечто вроде освоения новой территории.

Мадлен должна была знать истории многих местных жителей. Она видела, как росли дети и умирали взрослые; она должна была помнить, какие новые торговые заведения появились на месте исчезнувшего книжного магазина. Несомненно, приятно провести всю жизнь на одном и том же месте. То, что я счел бы географической тюрьмой, для других было миром привычных ориентиров, где все знакомо и где чувствуешь себя защищенным. Моя невероятная тяга к бегству часто заставляла меня переезжать (а еще я никогда не снимаю пальто в ресторане). По правде говоря, я не люблю задерживаться в местах, связанных с определенными воспоминаниями; Мадлен же, наоборот, каждый день ступала по следам своего прошлого. Проходя мимо школы, где когда-то учились ее дочери, она, возможно, вспоминала, как они бежали ей навстречу и бросались на шею с криком «мама!».

Мы с ней еще недостаточно сблизились, но разговаривали уже вполне свободно. По-моему, через несколько минут мы оба забыли, что встретились случайно. Это подтверждает очевидную истину: каждый человек любит говорить о себе, каждый – творец собственного романа. Я чувствовал: Мадлен вся зажглась оттого, что может представлять интерес для других. С чего начать? Я не хотел мешать ей выстраивать воспоминания. Она спросила:

– Мне рассказать о детстве?

– Если хотите. Но это не обязательно. Можно начать с чего-нибудь другого.

– …

Она как будто растерялась. Наверно, вести ее по закоулкам прошлого придется мне. Но только я открыл рот, как она повернулась к фотографии на стене.

– Лучше поговорим о Рене, моем муже. Он давно умер, но ему будет приятно, что мы начнем с него.

– Ах так… ну хорошо, – ответил я, мысленно отметив, что мне придется удовлетворить не только живых читателей, но и мертвых.

6

Мадлен вздохнула глубоко, как ныряльщица, словно ее воспоминания прятались глубоко под водой. И начала рассказывать. Они с Рене познакомились в конце 60-х годов на балу пожарных 14 июля. Им с подругой хотелось найти себе партнеров-красавчиков. Но к Мадлен подошел какой-то тщедушный тип. И сразу же растрогал ее – она почувствовала, что этот человек не привык общаться с незнакомцами. Так оно и оказалось. Но должно быть, в тот момент он испытал в теле или в душе что-то необычное и потому решился.

Позже Рене рассказал ей, чем был вызван его порыв. Будто бы она очень походила на актрису Мишель Альфа. Тогда Мадлен ее не знала (как и я). Правда, после войны Мадлен нечасто ходила в кино. В конце концов она увидела фотографию Мишель Альфа в каком-то журнале и удивилась: сходства между ними почти не было, разве что совсем слабое. Но Рене Мадлен казалась почти двойником этой малоизвестной актрисы. Его эмоции были связаны с прошлым, с неким страшным эпизодом военного детства. Мать Рене участвовала в Сопротивлении. Будучи на подозрении у полиции, она прятала маленького сына в кино[2]. Рене было очень страшно, и он старался отвлечься, вглядываясь в лица актеров на экране. Мишель Альфа словно бы стала его могучей защитницей и утешительницей. Прошло больше двадцати лет, и он увидел нечто подобное во взгляде женщины, встреченной на балу пожарных. Мадлен спросила его, как назывался фильм. «Приключение на углу улицы», – ответил Рене. Я поразился – чем не намек на мой план?

Мадлен было тогда тридцать три года. Все ее подруги давно обзавелись семьями. Мадлен решила, что, пожалуй, пора и ей устроить свою судьбу по примеру других благовоспитанных девиц. Она уточнила, что неслучайно употребила эти слова: несколько лет назад в свет вышли «Воспоминания благовоспитанной девицы» Симоны де Бовуар. Мадлен глубоко уважала мужа, но все-таки решила сказать мне правду: в момент замужества она слушалась скорее голоса разума, чем голоса страсти. Так приятно, когда тебя любит надежный и уверенный в своих чувствах человек; так приятно, что можно позабыть о собственных чувствах. Со временем нежность и чуткость Рене победили. Никаких сомнений: Мадлен любила его. Но никогда не пылала рядом с ним испепеляющим огнем первой любви.

* * *

Мадлен на минуту замолчала, видимо никак не решаясь упомянуть историю, заставившую ее страдать. Некоторые раны никогда не заживают, подумал я. Конечно, меня очень заинтересовал намек на некую – возможно, трагическую – страсть. Разумеется, стоило бы пойти по этому следу. Но Мадлен проявила ко мне такое доверие, что я не хотел ее подгонять и выспрашивать о том, о чем она упомянула только вскользь. Она вернется к этому позже. Сейчас я еще не могу говорить о подробностях, которые узнаю лишь спустя несколько дней, но сразу сообщаю, что эта история, связанная со многими треволнениями, займет в рассказе самое важное место.

* * *

А пока что вернемся к Рене. На балу они договорились о следующей встрече. Через несколько месяцев поженились, а еще через несколько лет стали родителями. Стефани родилась в 1974 году, Валери – в 1975-м. В то время мало кто из женщин впервые рожал ближе к сорока. Мадлен откладывала беременность из-за работы. И хоть и любила дочек, страдала оттого, что ей плохо удавалось совмещать материнство и карьеру. По ее мнению, мужчины поступали с женщинами несправедливо. «Муж работал все больше и больше. Я часто оставалась с малышками одна…» – сказала она с оттенком горечи. Но какой смысл упрекать покойника?

Рене, скорее всего, не замечал недовольства жены. Он гордился своими достижениями в Управлении парижского транспорта. Начав машинистом метро, он завершил карьеру на одной из самых ответственных руководящих должностей. Сослуживцы были для Рене второй семьей, так что выход на пенсию обрушился на него подобно ножу гильотины. Муж Мадлен совершенно растерялся. «Не вынес безделья». Мадлен повторила эти слова три раза, со все большей нежностью. Со смерти Рене прошло двадцать лет, но наш разговор всколыхнул прежние эмоции, и прошлое будто предстало в новом свете. Рене чувствовал себя как воин, лишенный возможности сражаться. Жена предлагала ему начать учиться чему-нибудь новому или заняться благотворительностью, но он все отвергал. Что греха таить, он был глубоко подавлен тем, что прежние коллеги постепенно от него отошли. Он понял, что отношения с ними были поверхностными, и все для него потеряло смысл.

На фоне морального истощения у Рене обнаружился рак прямой кишки; его неопределенное состояние словно бы обзавелось окончательным диагнозом. Примерно через год после выхода на пенсию он умер. На похороны пришло много бывших сослуживцев. Мадлен смотрела на них, не говоря ни слова. Некоторые произносили короткие речи, восхваляя душевного и честного человека, но он-то уже не мог оценить эти запоздавшие свидетельства нерушимой дружбы. По мнению Мадлен, все это выглядело жалко, но она так ничего и не сказала, отдавшись воспоминаниям о том, что было у них хорошего и как они жили в мирном согласии. Они столько сделали вместе, пережили вдвоем столько радостей и горя, а вот теперь все кончилось.

Мадлен говорила о Рене так, словно он был еще жив, и почти верилось, что он вот-вот войдет в комнату. По-моему, это лучшее, что может произойти после смерти, – по-прежнему существовать в чьем-то сердце. Я подумал: как можно пережить уход того, кого ты любил всю жизнь? Вы провели вместе сорок или пятьдесят лет, иногда тебе казалось, что этот человек – твое отражение в зеркале, и вдруг это отражение исчезает. Протягиваешь руку и чувствуешь только дуновение воздуха, шаришь в постели и никого не находишь, произносишь какие-то слова, но они сиротливо повисают в пространстве. Теперь ты живешь не один, а с пустотой.

7

В конце концов Мадлен предложила: «Может, мы сходим на его могилу?» Я вежливо уклонился под предлогом того, что чувствую себя не вправе (у каждого свои отговорки). Меня никак не прельщало сочинение романа, который послужит лейкой для кладбищенских цветов. Гораздо плодотворнее сосредоточиться на живых людях. Я упомянул дочерей Мадлен. Имя Стефани вызвало у женщины явную неловкость. Значит, нельзя задавать прямые вопросы, придется потерпеть. Ну ничего, придет время – и я сумею все прояснить.

Стефани вышла замуж за американца и уехала с ним в Бостон. Мадлен говорила о дочери так, что у меня создалось впечатление, будто та выскочила бы чуть ли не за первого встречного, лишь бы не за француза. Впрочем, этого американца Мадлен почти не знала. В редких случаях, когда они виделись, он не переставал улыбаться. Но по словам Мадлен, эта улыбка выглядела как трещина на стене: вы не сводите с нее глаз и не видите ни стены, ни дома. Он работал в банке, но больше никаких подробностей Стефани не сообщала. Она разговаривала с матерью по скайпу, и эти виртуальные отношения приводили Мадлен в отчаяние. Не обнять ни дочку, ни внучек! И еще – проблема языка. Мадлен не понимала, почему Стефани не говорит с девочками по-французски. С экрана компьютера Мадлен слышала «Хелло, бабуля!» и в свой день рождения – «Happy birthday, бабуля!»[3] Как будто дочь выстраивала между ними дополнительный барьер.

К счастью, Валери жила поблизости и заходила к матери почти каждый день. Мадлен улыбнулась: «Одну я совсем не вижу, другую вижу слишком часто». Хотя ничего веселого в ее словах не было, я порадовался, что моя героиня наделена чувством юмора и самоиронией. И восхитился тем, что женщина моего возраста так часто навещает мать и заботится о ней. Валери, должно быть, из тех, на кого можно положиться, кто, как говорится, «берет все на себя», то есть обременен проблемами семьи и вечно жертвует собой. Впрочем, это только предположение, так как Мадлен больше не хотела распространяться на тему дочерей. Я почувствовал, что отношения у сестер плохие. Позже я узнаю, почему они совсем не общаются и с чего это началось много лет назад.

8

Я был очень доволен первыми признаниями. Роман продвигался даже быстрее, чем я надеялся. Но праздновать победу было еще рано. Меня всегда настораживает то, что дается слишком легко. В любой очевидности таится предчувствие краха. Согласен, эта уверенность превращает меня в пессимиста, но мне легче настроиться на разочарование. Я так надеялся, что жизнь Мадлен не выльется в очередной незаконченный роман.

Но пока оснований для страха не было. Мадлен непринужденно рассказывала о себе, одну за другой меняя темы, а я не вмешивался. Поговорив о дочерях, она перешла к профессии. Портниха, она работала, в частности, у Лагерфельда. Тут я ее прервал: разве не удивительно носить такую фамилию и стать портнихой? Как будто эта профессия была ей предназначена! Но тут я оказался не слишком оригинален: похоже, к ней с этим приставали всю жизнь. Мадлен уточнила: это фамилия мужа, а работать она начала в девичестве. Хотя, впрочем, во время второй их встречи Рене сказал: «Вы портниха, а моя фамилия Жакет. Мы созданы друг для друга». Он тоже не отличался изобретательностью. Но Мадлен тогда улыбнулась, а бывает, что улыбка определяет всю дальнейшую жизнь.

Я воспользовался случаем узнать ее мнение о Лагерфельде. «Очень простой был человек, – ответила она, – ничего сложного. Все сразу было понятно». Я представлял себе Лагерфельда по-другому. Но тут же сообразил: эта информация может оказаться очень полезной. Если Мадлен в романическом плане меня разочарует, я смогу восполнить потерю пикантными деталями из жизни великого модельера. Призвать его на помощь – это выглядело весьма привлекательно.

Мадлен с восторгом вспоминала время, которое, казалось, было самым счастливым в ее жизни, – годы работы в Доме Шанель. И особенно момент появления там Лагерфельда – именно тогда, когда Дом потерял популярность и его даже собирались закрыть. В первый день Лагерфельд молча обошел все этажи. Ожидание казалось бесконечным. Никто не знал, как он поступит. Лагерфельд внимательно рассматривал ткани, словно проникаясь окружающей атмосферой. Мадлен он показался очень красивым. Вопреки ожиданиям мэтр выглядел довольно медлительным. Большой любитель книг, он двигался так, как переворачивают страницы романа. Перед уходом он подошел к ней и задал несколько вопросов. Давно ли она здесь? Какого она мнения о Доме? Как видит будущее? Эти простота и естественность навсегда остались у нее в памяти. Остановиться, дать себе время подумать и выслушать тех, кто трудился тут до него. В тот же вечер он вернулся с несколькими эскизами. Он не сказал «да», но оно подразумевалось. Так Дом Шанель обрел мощное второе дыхание.

Мадлен было тогда пятьдесят лет, дочки стали подростками, заботы о них теперь съедали не так уж много времени. Мадлен могла полностью отдаться работе. Она любила возбужденную атмосферу, царившую на показах мод, когда все истерически суетились за кулисами; то была великая эпоха Инес де ла Фрессанж, женщины, по словам Мадлен, элегантной и очаровательной. «Она даже пришла, когда меня провожали на пенсию, подумать только…» И снова, говоря о прошлом, Мадлен растрогалась. Прошлое словно приблизилось; кажется, протянешь руку – и дотронешься до него.

Мадлен улыбалась, вспоминая связанные с профессией чрезмерности. Значение каждой новой коллекции преувеличивалось до безумия, словно благодаря кускам материи начиналась другая эпоха. Все становились слегка невменяемыми. Сколько было ссор, которые потом казались бессмысленными; из-за каких пустяков спорили те, кто сейчас мирно покоится под землей. Наверно, воспоминания о бурном прошлом контрастировали с нынешним монотонным существованием. Возможно, мое присутствие придавало ему новый смысл. Во всяком случае, Мадлен радовал мой энтузиазм.

Потом она стала чаще останавливаться, путаться, повторять одно и то же. Явно утомилась после двухчасового разговора. Мне следовало поберечь мой источник. Я собрался уходить, но она попросила остаться еще ненадолго и дождаться дочери.

9

Валери выглядела точно так, как я себе представлял. Я не видел фотографий, но, слушая Мадлен, мысленно вообразил ее, и образ оказался близким к действительности. Элегантная женщина, во всем облике которой чувствовалась какая-то опустошенность. К тому же на первое впечатление повлияло и ее отношение ко мне. Она сразу же проявила недоверие, которого даже не скрывала. Валери можно было понять: мать привела к себе неизвестно кого и этот тип замучил ее вопросами. Скорее всего, Валери приняла меня за мошенника, что, в сущности, не так уж далеко от профессии писателя.

Она переспросила:

– Значит, вы встретились на улице и мама предложила вам зайти к ней выпить чаю?

– Да.

– И часто вам случается вот так заходить к пожилым дамам?

– Сейчас объясню. Я писатель…

Валери подошла к матери:

– Мама, как ты себя чувствуешь?

– Очень хорошо, – ответила Мадлен, радостно улыбаясь. По-моему, эта улыбка сильно удивила ее дочь.

Чтобы успокоить Валери, я набрал свою фамилию в интернете и протянул ей телефон. Она смогла убедиться, что я не вру, что я уже издал немало книг и некоторые даже имели определенный успех. Пользуясь тем, что теперь Валери ко мне расположилась, я снова объяснил, почему оказался здесь. Она в изумлении повторила:

– Литературный замысел? Моя мама… и литературный замысел?

– Да.

– Моя мама? Литературный замысел?

– Согласен, идея немного странная… Но я решил остановить на улице первого встречного… и написать о нем.

– И это оказалась мама?

– Да. Я думаю, что жизнь любого человека может быть необыкновенно интересной.

– Это бесспорно. Бесспорно. Но кого заинтересуют истории моей матери? Даже я иногда слушаю-слушаю ее, да и отключаюсь.

– Уверяю вас, это будет очень увлекательно. Ваша мама говорила о вашем отце, о вашей сестре… о Лагерфельде.

– Ах вот как? И что же она сказала о сестре?

– Видите ли… этот вопрос… прямо так с ходу… полагаю…

– Ага, понятно. Вы хотите вытянуть на свет наши семейные тайны. Все, что несет с собой боль.

– Нет-нет… Я буду считаться с вашими желаниями.

– Все так говорят. Я редко читаю современные книги, но прекрасно вижу – их часто пишут, чтобы свести счеты.

– …

Мне нечего было ей ответить. Она не так уж не права. Романы продаются чем дальше, тем хуже, поэтому издателей все больше привлекают разные скандальные моменты и публичные разоблачения со всякими непристойными подробностями. Может, я и сам к этому стремлюсь? Не стану же я отрицать, что жду от своей героини рассказа о семейных секретах, которые подогреют интерес к роману. Может, я только делаю вид, что хочу разобраться в жизни некоей старушки, а на самом деле внутри меня притаился вампир, жаждущий всяческих бедствий. Давайте будем откровенны: счастье никого не интересует.

– Что же вы молчите? – подала голос Валери.

– Прошу прощения… я задумался. Вы считаете, что мне нужны трагедии. Честно скажу: ничего не могу гарантировать. Ваша мама согласилась со мной говорить, и я сам решу, что и как внести в книгу. Но она ведь не обязана говорить мне все…

– Вы прекрасно понимаете, что́ из этого в итоге получится. Вы вызовете ее на откровенность, ей много лет, иногда она не отдает себе отчета…

– Почему ты так говоришь? – сухо вмешалась Мадлен.

– Извини, мама. Я не то хотела сказать. Я просто стараюсь выяснить, чего месье добивается.

– Еще раз: я понимаю вашу настороженность, – сказал я. – Но мои намерения самые добрые…

Валери молча посмотрела на меня и сделала знак, чтобы я шел с ней на кухню. «Мы сейчас вернемся», – сказала она матери, которая как будто ничуть не удивилась тому, что при ней не хотят обсуждать вещи, касающиеся ее напрямую. Наверно, с возрастом к этому привыкаешь: о вас говорят так, словно ваше мнение не имеет никакого значения. Я подумал о волнении Валери и ее словах: «Иногда она не отдает себе отчета…» Почему Валери так сказала? Боялась, что мать по неосмотрительности выдаст мне что-то сокровенное или постыдное для семьи?

На кухне Валери заговорила очень тихо. Сначала произнесла какие-то незначительные фразы; ей явно было неловко. Потом заявила: осуществить мой план будет сложно, потому что мама теряет память. Я не сомневался, что с возрастом память зачастую страдает. Но Валери добавила: «У нее начинается Альцгеймер. Пока все не так страшно, но я вижу, что буквально с каждым днем дело ухудшается, она забывает имена, определенные моменты жизни…» Я, правда, ничего такого не заметил. Целых два часа Мадлен перемещалась по своей жизни и описывала ее с полной ясностью. Валери предположила, что ее мать вдохновила первая встреча с незнакомцем. Например, когда приходишь к психотерапевту, первые сеансы восхищают; освобождаясь от моральной тяжести, испытываешь восторженное облегчение. И только потом становится ясно: ты не поднимаешься, а, наоборот, увязаешь все глубже.

Мадлен только радовали поиски воспоминаний, спрятанных на дне памяти, она словно хотела доказать самой себе, что ее жизнь – это роман, в котором ей известна каждая страница.

– Я думаю, что мой план не принесет ей ничего, кроме блага, – решился я сказать Валери.

– Поначалу – несомненно. Конечно, ей будет интересно говорить с вами, но боюсь, что в какой-то момент она заметит собственную немощь. Понимаете, из-за чего я беспокоюсь? Сейчас мама в приличном состоянии, она не знает про начало Альцгеймера. И мне бы очень не хотелось, чтобы от разговоров с вами ей стало хуже…

В этот момент Валери, женщина, которую я совсем не знал, замолчала, словно под влиянием сильной эмоции. Сперва она показалась мне подозрительной, даже несколько агрессивной, но теперь я понял, в чем дело: она защищала мать, как защищают территорию, которую, отхватывая все новые участки, завоевывает враг. Я сочувственно улыбнулся. Но при этом испытал стыд, потому что улыбка вышла фальшивая. На самом деле я думал только о собственном романе. Как и всякий писатель. Только роман имел для меня значение. Я подумал: ты решил остановить кого-нибудь, чтобы написать о нем, и попал на человека, теряющего память. Какова ирония судьбы! Но тут же одернул себя: а разве не увлекательно написать об исчезающей памяти? Ведь я могу оставить пустые страницы, увечные главы.

Я решил пореже приходить сюда, чтобы не утомлять свою героиню. Можно просто проводить с ней время, не извлекая никакой выгоды. Гулять поблизости или вместе ходить в магазин; повседневная жизнь тоже может быть увлекательной. Валери прервала мои дурацкие мечтания:

– По-моему, просто замечательно, что вы пишете о моей маме. Немножко безумно, но все равно замечательно. Это и для моих детей как подарок, только…

– Только что?

– Я хотела бы вам кое-что предложить.

– Слушаю вас.

– Я думаю, раз вы пишете о маме, вы и меня захотите расспросить.

– Это не исключено.

– Тогда вы сможете написать и обо мне. То есть не только обо мне, но обо всей нашей семье, о муже, о детях…

– Вообще-то, я не совсем так все представлял…

– Вы собирались писать о реально существующем человеке?

– Да.

– А что вам мешает написать и о его близких? Не знаю, насколько мы интересные люди, но ведь всегда есть о чем рассказать.

– Безусловно, но…

– Послушайте, я хочу вам помочь. И не собираюсь отсылать вас обратно на улицу искать кого-то другого.

– …

Она на секунду замолчала, а потом продолжила:

– Я вижу, что ваше присутствие хорошо на нее действует. Я это сразу заметила. Но вот мой внутренний голос… Я не хочу, чтобы маме казалось, будто весь ваш план зависит от нее одной. Я этого боюсь.

– …

Я не знал, как отнестись к ее предложению. Принять его значило поступить вопреки моей интуиции. Но ведь я с самого начала решил положиться на случай. Почему бы и дальше на него не полагаться? Валери настаивала на своем предложении, и я понял почему. Она не хотела помешать приключению, которое так обрадовало мать. Но одновременно считала нужным облегчить нагрузку, возможно, слишком тяжелую для шаткой немолодой памяти. Похоже, у меня просто не было выбора.

Мы вернулись в гостиную, и Валери объявила: «Все в порядке, мама. Месье будет описывать твою жизнь, это все-таки очень приятно. Однако и о нас он тоже будет рассказывать. Так что сегодня вечером я его похищаю и веду к нам на ужин…» Что ж, следовательно, выбора у меня не было. Но зато как упоительна возможность иметь дело с персонажами, которые берут инициативу на себя.

10

Вот так я оказался на ужине в незнакомой семье. Обычно я избегаю всяческих приглашений и вообще ситуаций, где приходится общаться, но сейчас очутился в центре совершенно невероятной истории.

Представляя меня мужу и детям, Валери заявила, что я буду ужинать с ними, чтобы потом написать книгу. Они посмотрели на меня с величайшим изумлением. Лола, дочка, пробормотала: «Что еще за очередной мамин бред?» «Лучше бы керамикой занималась…» – отозвался ее брат. Мать прервала их резким: «Я все слышу!» Патрик, муж, не произнес ни слова. Он мог бы проявить дружелюбие, спросить, что я буду пить, счесть ситуацию забавной, но нет: судя по его виду, он просто подчинился прихоти жены. Слабая гримаса сомнения, видимо, должна была означать, что с происходящим абсурдом он мирится лишь ради жениного удовольствия. Однако Валери умела убеждать: за несколько часов она превратилась в защитницу моих литературных исканий.

Когда все уселись за стол, наступило молчание. Несомненно, они ждали, что я его прерву и буду задавать вопросы. В конце концов я в нескольких словах рассказал о себе и пролепетал, что теперь хотел бы послушать их. Но они по-прежнему молчали. Валери, явно смущенная, попыталась разрядить обстановку: «Ситуация, конечно, несколько неловкая!» Я сделал успокоительный жест – дескать, спешить некуда. Я прекрасно понимал: им нужно освоиться и для начала я, возможно, должен завоевать их доверие.

Я стал приглядываться к Патрику. У него был вид ребенка, который всеми силами старается обрести твердость и уверенность. Патрик выглядел намного старше Валери, хотя и был ее ровесником. Познакомились они в университете и сразу понравились друг другу; впрочем, говорить о любви с первого взгляда было бы, пожалуй, преувеличением. Но, не желая и недооценивать их чувства, скажу так: речь шла о разумной любви. Для Патрика это вообще была первая серьезная привязанность. До Валери девушки не обращали на него внимания; отрочество он, похоже, пережил тяжело; правда, ничего конкретного я не узнал; в наших дальнейших разговорах он не хотел упоминать об этом трудном периоде. Но я чувствовал, что его характер и это неверие в себя сформировались именно где-то между тринадцатью и шестнадцатью годами, когда он рос и развивался, не позволяя себе душевных волнений. Иногда хватает нескольких поражений, чтобы на всю жизнь потерять веру в возможность успеха.

Под упорным взглядом жены Патрик вынужден был заговорить. Но не о детстве или о чем-то примечательном – нет, он решил рассказать, как прошел его сегодняшний день. Патрик семнадцать лет проработал в страховой компании. Я постарался представить себе подобное однообразное существование – каждый день ходишь в одно и то же место, встречаешь одних и тех же людей, ведешь одни и те же разговоры возле кофейных автоматов, выдающих еще и суп. Такая профессиональная жизнь кажется спокойной и безопасной. Но как раз сейчас Патрик оказался в очень неприятной зоне турбулентности. Несколько месяцев назад им назначили нового директора. Жан-Поль Дежюайо являл собой карикатурного персонажа – маньяка рентабельности. Он без конца все контролировал. Попросту говоря, выискивал малейшие ошибки, из-за которых можно уволить служащего без выходного пособия. Мало того: он побуждал сотрудников доносить друг на друга.

Сегодня утром Дежюайо вызвал Патрика к себе и назначил ему встречу через три дня. Какая пытка! Почему сразу не сказать, в чем дело? Теперь он проживет эти три дня с комком в горле. Лицо Дежюайо было непроницаемым, взгляд ровным счетом ничего не выражал. Высшая степень мучений – с вежливой холодностью морально уничтожить сотрудника. Настоящий садизм: в сложившейся ситуации начальник не мог не понимать, что, отсрочивая разговор на три дня, заставляет подчиненного страдать; хуже того: он добавил, что Патрик должен прийти в обязательном порядке. Каждое слово имеет определенный смысл. «Обязательный» значит «важный», «решающий». Все это звучало как приговор.

В день нашей встречи Патрик ужинал с семьей, думая о том, что, возможно, скоро станет безработным. Как Ламбер: того уволили буквально в один день. Сокращение штата. «Не страшно, – сказали ему, – вы молодой, у вас нет детей, вам легко будет сменить место». Никому сегодня не легко, тем более если надо сменить место. Две недели назад Патрик случайно встретил Ламбера на улице; вид у того был изнуренный. Ламбер утверждал, что у него все в порядке, но Патрик ему не поверил. Правда, притворился, будто поверил, чтобы не ставить Ламбера в неловкое положение, а теперь сам себя упрекал. Надо было сказать что-нибудь вроде: «Послушай, сразу видно, что дела у тебя не очень. Давай посидим в кафе, подумаем, как это поправить». Но Патрик ничего не сказал, только смотрел, как Ламбер заходит в метро и смешивается с толпой.

Позже Патрик позвонил Ламберу, но услышал, что этот номер ни за кем не значится. В каких случаях такое может произойти? Обычно люди хотят сохранить свой номер. Всегда оставаться на связи – лозунг нашей эпохи. Должно быть, Ламбер перестал оплачивать счета, и телефон ему отключили. У Патрика больше не было шанса с ним связаться, обменяться мыслями более серьезными, чем поверхностные банальности двух бывших коллег, которые, случайно встретившись на улице, с фальшивыми улыбками лгут друг другу. Вот о чем думал Патрик. Возможно, через три дня наступит его очередь. Возможно, и он лишится своего телефонного номера и никто не сумеет с ним связаться. Через три дня этот извращенец Дежюайо объяснит, зачем хотел видеть его в обязательном порядке.

Разумеется, я не сразу узнал все это, кое-что Патрик рассказал мне позже. Но и в первый вечер он был весьма откровенен. Валери явно удивлялась, тем более что вначале ничто не предвещало подобного потока красноречия. Да и я недооценил потребность людей довериться кому-то, высказать то, что носишь в себе до тех пор, пока не найдется чуткое ухо, готовое тебя выслушать. Мне не следовало ни комментировать, ни давать советы, по крайней мере, сейчас. Я ограничился несколькими проявлениями сочувствия – впрочем, довольно слабыми. Для описания того, что я видел и слышал, нужен был взгляд со стороны, я не мог поддаваться эмоциям. Патрик наверняка это понял и потому спросил:

– Вас правда интересуют эти мои дела с Дежюайо?

– Правда. И я думаю, что читателям тоже будет очень интересно. У каждого из нас есть свой Дежюайо, – ответил я как можно серьезнее.

Я и в самом деле так считал. Не то чтобы у каждого есть начальник-психопат, но любая история вызывает тот или иной отклик. Меня часто удивляло, до какой степени читатели узнают себя в романах даже с самыми неприятными сюжетами. Люди жадно ищут повсюду отражение своего внутреннего мира. Поэтому я не сомневался, что Дежюайо привлечет внимание как символ дурного обращения, которому в тот или иной момент подвергался каждый. И в то же время читатели, скорее всего, отнесутся с симпатией к человеку, обиженному жизнью, к тому, кто старается выстоять, несмотря на сознательное унижение. По крайней мере, я так думаю.

11

Патрик замолчал. Он рассказывал довольно долго, и я его поблагодарил. Снова повисла пауза. Кто теперь займется моим романом? Я вспомнил пьесу Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора». Мне нравится менять местами творца и объект творчества, как если бы цвет отправился на поиски художника. Поскольку автор сидит за одним столом с персонажами, им и следует его питать.

Мой энтузиазм несколько охлаждали дети. Они не проявляли ко мне ни малейшего интереса. Впрочем, мы живем в эпоху, когда уже ничто не удивляет. Скорее всего, из-за телевидения, где без конца передаются репортажи с места событий и можно увидеть самые невообразимые вещи – от прихода полиции в лагерь нудистов до ссоры мужа и жены на необитаемом острове. Наверно, из-за того, что можно все увидеть и все узнать, и гаснут порывы любознательности; наступит время, когда и путешествия потеряют привлекательность из-за гугл-карт. Я думал об этом, глядя на равнодушные лица двух подростков. Я старался представить себя в их возрасте: как бы я реагировал, если бы мама пригласила домой писателя? Думаю, что постарался бы больше узнать о нем и его намерениях; наверно, даже попытался бы произвести на него впечатление (хотя при моей неуверенности в себе это было бы нелегко). Равнодушие детей меня удивляло, хоть я и знал, что для подростков внешний мир иногда нечто вроде натюрморта.

Пятнадцатилетний Жереми как будто держал на плечах неимоверной тяжести груз. Впечатление усиливалось и оттого, что все его движения были крайне медленными. Даже еду он, казалось, пережевывает с огромным трудом. Впрочем, чему удивляться, это типично для его возраста. Я уж начал думать: судьба подсовывает мне персонажей, которых я и сам собирался вывести. Теряющая память бабушка, грустная женщина, мужчина, которого третируют на работе, а теперь вот унылый подросток. А может, все это плод моего измученного воображения? Да нет, они существуют в реальности.

Как вырваться из плена негативной спирали, укоренившейся у меня в мозгу? Надо верить в силу позитивного мышления. Если убедить себя, что чудеса возможны, они и правда могут произойти. Я восхищаюсь теми, кто доволен своей жизнью и заявляет: «Я всегда в себя верил. Я знал, что у меня все получится». Хоть вера в себя и не гарантирует хорошего самочувствия, она служит плодотворной почвой для пробивающихся ростков счастья. Значит, мне следует верить в моих персонажей. Я должен себя убедить, что за внешней обыкновенностью скрываются волнующие пороки и неожиданные события, придающие жизни остроту. И хотя вначале я заявлял, что «любая жизнь интересна», надеялся я немного на другое; впрочем, должны же существовать читатель и читательница, которых привлечет изучение зевающего парижского подростка 2005 года рождения. Да, не всякий издатель этим соблазнится, но недаром же говорят, что любая книга находит своего читателя.

* * *

Конечно, я мог бы отступить от реальности; нетрудно ведь добавить в текст какие-нибудь перипетии или утонченные неврозы. Разве в «Обещании на рассвете» Ромена Гари представлен точный портрет его матери? Может, автор все же несколько преувеличил, описывая ее всегдашнюю безбрежную любовь к сыну? Эта безумная страсть, это стремление возносить его выше звезд делают образ женщины величественным и глубоко романтическим. Пожалуй, ни один сочинитель автобиографии не избегает соблазна хоть немного дать волю воображению.

* * *

Неужели Жереми угадал мои сомнения? Я все еще был во власти тревожных мыслей, когда он вдруг выпрямился на стуле. Так он выглядел совсем иначе, даже взгляд стал куда живее.

– Классно, у нас есть официальный биограф.

– Спасибо, – ответил я, не зная, впрочем, комплимент это или просто констатация факта.

– Только лучше бы это была Амели Нотомб.

В ответ на его выходку я улыбнулся – с деланой непринужденностью. Вообще-то, момент был скорее позитивный; передо мной сидел представитель вымирающего вида – подросток, кое-что знающий о литературе. Откровенно говоря, по собственной инициативе он нарушил молчание единственный раз за весь вечер. Но не следует ждать большего, одна реплика за ужин – это уже немало.

Нельзя сказать, что Жереми не хватало поощрения. Валери всячески побуждала сына высказываться. Наконец он пробормотал: как жаль, что его имя не упоминается в «Википедии», тогда не нужно было бы представляться (попытка сострить, не слишком удачная, поскольку эти слова он процедил сквозь зубы). Раздавленный материнским упорством, он выдохнул, словно в предсмертном усилии, что его любимый цвет синий. Я, в свою очередь, решил пошутить, заявив, что его цветовые предпочтения сыграют решающую роль в моем романе. Но растопить лед этой шутке не удалось. Ладно, ничего страшного, – возможно, со временем мои новые персонажи приблизятся ко мне, подобно Мадлен и Патрику. По правде сказать, такое со мной случается. Я, бывает, выдумываю мужчин и женщин, которые ну никак не хотят действовать. Приходится подчиняться их воле. Или тому, что можно назвать дурным расположением духа моего воображения.

12

Интересно, как прошел бы этот ужин, не будь за столом меня? Догадаться нетрудно: достаточно взглянуть на возвышающийся в гостиной огромный телевизор. Я проник в усталую семью, давно втянувшуюся в привычную рутину, в группу пассажиров совместной жизни, которые соприкасаются, но не встречаются друг с другом. Квартирная трагедия, пусть банальная, но от этого не менее болезненная. Может, в основе всякой жизни лежит некий механизм, вырабатывающий утомление и скуку? Я пытался представить себе Валери и Патрика влюбленными – как они занимаются любовью, путешествуют и мечтают о будущем, увидеть их счастливыми родителями двух веселых малышей. Куда делись все эти образы? Я мог бы написать об этом мире, погребенном под тяжестью лет. Под чертами настоящего я всегда вижу прошлое; во взрослом – ребенка, в тенях скучающих пар – сияние прежней страсти. Эти люди, несмотря на сдержанный прием, меня трогали, я чувствовал их хрупкость, она была сродни тому, что мог бы ощущать и я сам. В оцепенении выдохшейся повседневности мы были едины.

Валери пригласила меня, чтобы облегчить материнскую нагрузку, но вдобавок она, наверно, еще рассчитывала на то, что мое присутствие вдохнет в семью новую энергию. Я думал, что они оценят забавную сторону ситуации. Ничего подобного: я оставался для них чужаком. Я чувствовал, что Валери с трудом скрывает разочарование. Сын не принял ее правил игры. Про дочку с самого начала было известно, что с ней ничего не получится. Когда я только пришел, Валери шепнула мне: «Лола… кошмарный возраст. С ней больше ни о чем невозможно говорить». Не скажу, что со мной Лола держалась вызывающе, нет, она просто была равнодушна. На ее лице читалось горячее желание оказаться подальше отсюда. Она одновременно присутствовала и не присутствовала, так что мне казалось: передо мной «Белый квадрат на белом фоне» Малевича.

Лола училась в предпоследнем классе и не знала, что хочет делать после школы. По словам матери, дочку это беспокоило. В первый вечер она отказалась что-либо рассказывать, заявив: «Я не хочу, чтобы вы обо мне писали. Это мое право». У меня немедленно возникло желание докопаться до сути. За ужином я несколько раз пробовал наблюдать за ней, но никакого мнения так и не составил. Она могла быть грустной, самой что ни на есть обыкновенной, внутренне сильной, втайне восторженной, пресыщенной, мечтательной, меланхолической, честолюбивой, креативной… какой угодно! Может, она и сама себя не знала. В ее возрасте судьба часто представляется черновиком. За ужином она несколько раз бросала на меня довольно суровые взгляды («Это еще кто такой?»), но иногда слегка смягчалась («Ну что за наказание эта его дурацкая идея!»). Мне же по большому счету было интересно узнать, что она собой представляет и как ее образ разовьется в книге; меня не смущало, что она может появиться только в сорок пятой или сто четырнадцатой главе. Она очень подходила для середины романа: именно такой персонаж нужен для нового поворота сюжета.

13

От этого ужина я ожидал большего, но, с другой стороны, нельзя же рассчитывать на то, что каждая секунда, проведенная в обществе персонажей, послужит пищей для жадного зверя воображения. Мой проект должен быть максимально приближен к реальности, а реальность содержит в себе и молчание, и моменты далеко не совершенные. Если позже какие-то ответвления покажутся мне слишком слабыми, я ведь могу их и отрезать. Кто поверит рассказу о жизни, постоянно наполненной захватывающими событиями? Чаще всего центр нашего существования составляет скука, а уж всякие перипетии мы добавляем сами. Стало быть, мне следует удовлетвориться тем, что есть, и считать начало многообещающим. Эту идею обещания я счел очень привлекательной.

В завершение ужина Валери предложила мне встретиться завтра в обеденный перерыв с ней одной. Так ей будет удобнее со мной говорить. Она была права, а я не додумал простую вещь: бессмысленно собирать вместе всех героев будущей книги, поодиночке они будут высказываться свободнее. Как в полиции, где сообщников допрашивают по отдельности, чтобы они не влияли друг на друга.

Итак, я распрощался с семьей Мартен. Забыл сказать: это фамилия Патрика. Фамилия во Франции чрезвычайно распространенная. Не могу точно высчитать, какова в процентном отношении была вероятность того, что мне выпадет именно семья Мартен, но ясно, что довольно велика. Обычно персонажи моих романов носят более заковыристые фамилии. Я люблю, чтобы они начинались с буквы К, мне кажется, что К придает герою увлекательности. Поэтому не буду скрывать: меня встревожило, что приходится иметь дело с семьей Мартен. Можно ли написать интересный роман о людях с такой фамилией?

Чтобы придать себе больше уверенности, я решил пройтись по интернету и набрал «Мартен» с такими же именами. На меня обрушилась лавина Патриков и Валери Мартен, что мне очень понравилось. Во-первых, это идеальное сочетание, если вы не хотите, чтобы вас могли отыскать на «Фейсбуке». У какого-нибудь психопата, случайно встретившего на вечеринке Валери Мартен, нет ни единого шанса найти ее через интернет. Эта анонимность множества Мартенов, несомненно, составляет их силу. В сравнении с носителями иных фамилий они многочисленны, как китайцы. И это, разумеется, очень хорошо для романа.

Я решил изучить биографии некоторых людей, носящих те же имена и фамилии, что мои персонажи (у каждого из нас свои интересы). Среди сотен Патриков выделялся один большой босс, не кто-нибудь, а сам заместитель председателя «Движения предприятий Франции». Правда, Мартену и подобает занимать руководящий пост и свободно рассуждать о коллективных сбережениях и правилах сокращения штатов. Что касается Валери Мартен, то меня привлекла дама-остеопат из Веррьер-ле-Бюиссон. В самый раз для позвоночной грыжи. Можно не бояться, что эта Валери вправит не тот позвонок. Да и место соответствует: название кажется таким уютным. Легко представляешь себя с чашкой жасминного чая в приемной Валери Мартен. Я записал адрес на случай ближайшего радикулита и продолжил свои изыскания. Жереми Мартен – их тоже была масса. В конце концов я остановился на региональном советнике с юго-востока. Он – правая рука председательницы совета региона. Надо же, сколько Мартенов и впрямь занимает важные посты! На этого-то можно полагаться стопроцентно. «Позвоните Жереми Мартену. У нас проблема с кейсом по квартирам за умеренную плату…» Начальница наверняка обожает высказываться подобным образом. «Но, мадам, он же в отпуске…» – «А я вам говорю – позвоните!» И она абсолютно права: Жереми Мартен всегда готов прервать отпуск. Он тут же вылетит с Балеарских островов с нужными материалами под мышкой. Жена и трое детей проводят его в аэропорт и будут прощаться, маша руками с удивительной синхронностью. На месте он скажет начальнице: «Не беспокойтесь, я этим займусь». И всем сразу полегчает.

Под конец меня ожидал небольшой сюрприз. Набрав «Лола Мартен», я попал на исполнительницу антильских песен[4]. Ничего лучше и представить себе невозможно. Я тут же прослушал одну из песен, настоящий гимн Мартинике, пахнущий пуншем и доступным счастьем. Потом прочел комментарии. Pimpky46 написал: «Чистое солнце в ушах! К тому же нелегко завоевать себе место в мужской среде. Respect Love[5]»! Молодчина эта Лола. И всегда улыбается: бойцовские качества в утонченном воплощении.

Я прошелся по всем этим интернетным страницам, чтобы придать себе уверенности. Не знаю, почему меня так беспокоят фамилии. Я точно так же тревожился из-за Мадлен Жакет. Мне кажется, что в персонаже самое главное – именно фамилия. Из этого вытекает все прочее. Сейчас я не могу выбирать и потому ощущаю себя так, словно стал отцом уже названного ребенка. Оттого-то мне и захотелось понаблюдать за жизнью разных Мартенов – чтобы оценить, насколько они годятся для романа. И в конце концов я ощутил полное удовлетворение.

14

Я вернулся домой около одиннадцати. Компьютер я не выключал, так что сразу прочел то, что написал перед уходом. Всего несколько часов назад я почувствовал отвращение ко всякой выдумке и вышел на улицу – искать подлинную историю. Вроде бы глупо и нелепо… а, ладно, не все ли равно, как назвать интуитивные догадки. Главное, теперь в моем распоряжении целая семья. Пять персонажей, чьи жизни я могу рассказать. Меня воодушевляет мысль, что я снова с ними встречусь и узнаю продолжение. Пока нужно резюмировать то, что мне уже известно.

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (1)

Мадлен Жакет, приблизительно восемьдесят лет (точный возраст не узнавал). Две дочери – Валери и Стефани. Одна живет за границей. Между сестрами нечто вроде конфликта. Мадлен – портниха, работала в модных домах, что-то знает о Лагерфельде (выяснить подробности). Упомянула о первой любви с трагическим концом. Очень хочу узнать об этом больше. Проблемы с памятью. По словам дочери, начало Альцгеймера. Но я ничего такого не заметил.

Валери Мартен, сорок пять лет. Замужем, двое детей. Чтобы уменьшить нагрузку на мать, решила, что мне следует писать также о ней и ее семье. Учительница истории и географии в школе в парижском предместье. Часто заходит к матери. С виду не очень счастлива.

Патрик Мартен. Ровесник жены. Работает в страховой компании. Через три дня должен явиться по вызову к новому начальнику Дежюайо (проверить орфографию). Боится увольнения, сокращения штатов. Производит впечатление тревожного пессимиста. Внешний признак – носит усы (не знаю, насколько эта деталь интересна, но на всякий случай отмечаю).

Жереми Мартен, пятнадцать лет. Типичный подросток, полусонный и дерзкий. Но все же с некоторым чувством юмора.

Лола Мартен, семнадцать лет. Пожалуй, скрытная, за ужином почти не разговаривала. Ко мне отнеслась недоверчиво, но, видимо, тут замешано и другое: она словно бы живет не в реальности, а где-то в своих мыслях. Не хочу заранее настраиваться, но вполне возможно, что у нее есть какая-то тайна.

15

Этой ночью я видел странные сны. Вся семья Мартен высказывала мне страшные упреки, они даже грозились меня убить. Преследование со стороны персонажей – такого со мной еще не случалось. И ведь я отнесся к ним уважительно, ничего не сделал против их воли. Почему мое подсознание оказалось в тупике? Писательское творчество – одна из форм предательства. Писателями становятся виноватые. Не исключено, что момент, когда персонажи не могут переносить то, что я собираюсь о них написать, наступил раньше времени. Я проснулся с кислым вкусом во рту – вкусом неприятного предчувствия.

16

Валери предложила мне встретиться неподалеку от ее работы и вместе пообедать. Похоже, она приняла мой замысел близко к сердцу, так что, согласившись на ее предложение, я поступил правильно. Но я не собирался отказываться от своего первоначального источника и рассчитывал во второй половине дня зайти к Мадлен. Теперь моя жизнь состояла из встреч с членами этой семьи.

Выйдя из дома, я заметил сотрудницу турагентства с традиционной сигаретой. Накануне я еще думал, что она может стать моей героиней, я ведь видел ее каждый день. А что, если я одновременно буду писать второй роман – о ней? Я же могу параллельно сочинять разные истории, чтобы потом решить, какая самая интересная. Нет, невозможно. Нужно сохранять верность первому порыву и – в еще большей степени – случаю. Я тут же отказался от мысли об этом творческом адюльтере.

К тому же в литературном плане мне нравилась Валери. Меня всегда привлекали персонажи, живущие между двумя крайностями. Не счастливые, не несчастные. Они прозябают в некоей странной зоне, где проблема собственного преуспеяния теряется в лабиринте лет. Но одновременно человек чувствует, что дальше так продолжаться не может. Разочарования накапливаются и постепенно становятся непереносимыми. Возникает ощущение, что все вот-вот рухнет. Улыбка Валери это только подтверждала. Она махала мне рукой еще издали, из глубины школьного двора. Шагала она очень быстро, как будто радуясь случаю уйти с работы хотя бы на час.

Обычно она обедала в школьной столовой, в зале, отведенном для учителей. Они говорили об учениках и их проблемах, так что отвлечься за это время никак не получалось. Чтобы отдохнуть от сослуживцев, Валери могла бы обедать в соседнем ресторане. Но если бы кто-нибудь ее случайно там заметил, это, скорее всего, было бы истолковано превратно. В этом увидели бы отступление от правил коллективной жизни. Потребность в одиночестве часто воспринимается как проявление асоциальности. В человеческих отношениях все сложно, так что приходится иногда утаивать свои желания, чтобы потом не пришлось оправдываться. Вот почему Валери в обеденный перерыв никогда не уединялась и подчинялась обстоятельствам. И вот почему сейчас она была в приподнятом настроении. У нее назначена встреча вне школы – значит она имела законное право выйти наружу, божественное алиби.

17

Мы зашли в заурядное кафе с большим телевизором, на экране которого мелькали видеоклипы. По-моему, Валери слегка принарядилась, но все было достаточно скромно, так что я в этом даже не уверен. Наверно, ей хотелось выглядеть в книге как можно лучше[6]. Я намеревался задать ей множество вопросов, чтобы по максимуму использовать отведенное нам время. Но она меня опередила:

– Сегодня утром я купила одну из ваших книг.

– О, спасибо. Я мог бы ее вам подарить.

– Не благодарите. Мне просто хотелось немного лучше узнать человека, которому я собираюсь все рассказать.

– Понятно. Но в своих романах я очень мало говорю о себе.

– Я заметила, что сведений о вас там практически нет, но думаю, что это все же поможет мне понять вас немного лучше. Например, уловить интонацию. Я прочла всего несколько страниц, но, по-моему, в книге ощущается ирония, вызванная разочарованиями.

– Вот как… Что ж, значит, вы так ее восприняли.

– У вас, случайно, нет депрессии? – спросила она, улыбаясь.

– У меня? Нет… вовсе нет.

– Ваш юмор… он такой… депрессивный.

– Ну, раз вы так считаете…

– Но довольно милый.

– Спасибо.

– Можно задать вам личный вопрос?

– Можно.

– Вы женаты?

– …

Я вполне мог бы не записывать этот разговор и свой ответ ей. Оставить в романе только то, что касается семьи Мартен. Но я не могу скрывать их потенциальные контакты с другими людьми – это ведь тоже часть моего замысла. Вмешиваясь в чужие жизни, я сам становлюсь действующим лицом. Стало быть, нельзя исключить, что и я сделаюсь одним из героев этой истории.

Но сейчас мне следовало ей ответить. Ответить… что? Мне всегда было трудно говорить о себе. Едва ли возможно узнать что-нибудь про меня из моих романов, но я вообще человек довольно закрытый. Я никогда не испытывал потребности кому-нибудь довериться. Конечно, в трудные моменты советы или утешение близкого человека могут пролить бальзам на душу. Но мне кажется, что с сильным страданием не справятся никакие слова. Мои душевные раны часто затягивались в молчании. И еще: может, это звучит абсурдно, но я убежден, что знаю себя лучше, чем кто бы то ни было; я вижу свои ошибки и недостатки, вижу собственные упущения. Поэтому сокровенное я храню в себе. Хотя иногда и мне случается чем-нибудь поделиться – за обедом с друзьями, когда начинается обязательный обмен признаниями. Короче говоря, нет ничего удивительного в том, что я так предан писательскому делу: это лучший способ путешествовать вдали от себя самого. И я скорее стремлюсь убежать от себя, чем себя понять. Однако же приходится вот рассказывать о своей внутренней жизни не только Валери, но вместе с ней и читателю. По-другому не бывает: от расспросов уклониться невозможно. Вечно нужно сообщать, кто ты такой, что любишь, чем занимаешься, живешь один или с кем-то. Итак, раскрываться перед чужими людьми для меня равноценно тому, чтобы проводить отпуск, не покидая своей улицы.

Было и еще кое-что, буквально ввергнувшее меня в ступор. Слова Валери о том, что она находит мой юмор «довольно милым». Это не предвещало ничего хорошего. Обед явно оборачивался неприятностями. Я пришел сюда, чтобы написать о ней, а не затем, чтобы множить сложности. Не так-то легко привлекать к делу живых людей: приходится устанавливать с ними правильную дистанцию. Чрезмерный холод – не выйдет вообще ничего; чрезмерная душевность – выйдет неестественно. У меня никогда не было проблем с выдуманными персонажами, они не пытались со мной взаимодействовать. Можно ли представить Джульетту, спрашивающую Шекспира, женат ли он? Я начал сомневаться в своих силах. Не говоря уж о том, что только такой удрученный жизнью человек, как Валери, мог найти во мне что-то «милое». Моя способность обольщать уже давно напоминала фильм Бергмана (без субтитров).

Надо было перестать вилять и постараться вести себя как можно естественнее. «Я не женат, – ответил я. – И с недавних пор я одинок». По взгляду Валери я видел, что ей хотелось узнать побольше; так или иначе, она ждала продолжения. И я продолжил. Моя последняя подруга после шести лет нашей совместной жизни решила уйти. Практически в одночасье. Конечно, у нас были взлеты и падения, но я думал, что это нормально, что так проявляется страсть, всяческие сердечные блуждания не меняли сути: мы любили друг друга… Я рассказывал это, поскольку выбора у меня не было: чтобы получить, надо дать. Внезапно Валери прервала мой рассказ:

– Извините, вы уверены, что она не встретила кого-то другого?

– Не думаю.

– Не думаете?

– Точнее, уверен. Иначе она бы мне сказала.

– Когда люди расстаются, они далеко не всегда говорят правду.

– Но не в нашем случае.

Я добавил: «Вот так вот», что, как правило, означает, что один из собеседников хочет закрыть тему. Не выкладывать же ей, что Мари ушла со словами: «Лучше быть в одиночестве, чем с тобой». Да, прямо так и сказала. И я ужасно на нее разозлился. Наверно, она хотела меня уязвить, и все из-за того, что я был к ней недостаточно внимателен. Я не видел знаков, которые она мне посылала, – знаков грусти, охлаждения, отсутствия интереса к жизни. Я многое понял только в момент ее ухода. На меня внезапно напала меланхолия – а я-то считал, что давно прогнал ее прочь. Валери проявила величайшую деликатность, заявив:

– Вы, очевидно, несносный тип. Жизнь с писателем наверняка нестерпима.

– …

– Ладно. Зато с вами, по крайней мере, все время что-то происходит.

По сути, так она переводила разговор на себя. Явно думала сейчас о своей однообразной жизни с мужем. Но при этом улыбалась; бывает, что, прежде чем впасть в отчаяние, человек иронизирует. Я рассказал ей о разрыве с Мари – и она восприняла это как свидетельство захватывающе интересной жизни. Когда тебе плохо, ты без всяких на то разумных оснований приукрашиваешь существование других. Если бы я объявил, что у меня рак, она, возможно, ответила бы: «Как замечательно! По крайней мере, в вашем теле что-то происходит!» Теперь я был более чем уверен, что в жизни этой женщины наступил критический момент.

18

Итак, я удовлетворил любопытство Валери, рассказав о своей личной жизни. Пришла пора сосредоточиться на жизни самой Валери. Но мне следовало действовать методично. Не могло быть и речи о том, чтобы выслушивать беспорядочные разрозненные подробности биографии и упоминания о недавних обидах. Валери все поняла и смиренно согласилась. Для начала мне хотелось узнать детали ее профессиональной деятельности. Она уже двенадцать лет работала в коллеже имени Карла Маркса в Вильжюифе под Парижем. Изо дня в день спускалась в метро… словом, безжалостная рутина. С каждым годом она все больше теряла интерес к работе. Она помнила, с каким увлечением занималась историей в университете и преподавала в первые годы. Она не могла сказать, в какой момент все начало меняться в худшую сторону. Но ей вспомнился один учебный год, когда в сентябре у нее словно бы не было сил вернуться в школу. Лето показалось слишком коротким.

Может, работать учителем стало сложнее, чем раньше? Родители учеников все чаще жаловались на школу, бывали даже случаи насилия. В период кризиса учителя стали для общества козлами отпущения. Но нет, дело было не в этом. У себя в школе Валери никогда не сталкивалась с серьезными проблемами и всегда считала, что большинство подростков внимательны и учатся охотно. Когда ей предложили место в Париже, неподалеку от дома, она отказалась, потому что привыкла к своему коллежу: у нее там были любимые ученики и ей не хотелось с ними расставаться. Тогда почему же она потеряла вкус к передаче знаний?

Несколько месяцев назад Валери откровенно поговорила с коллегой, с которой поддерживала дружеские отношения, – преподавательницей испанского несколькими годами старше ее. «Это нормально, – сказала та. – Раньше или позже такое случается со всеми учителями. Наша профессиональная жизнь – сплошная рутина, мы ведь живем по календарю. Извечная колея: первое сентября, каникулы в одно и то же время; годы словно накладываются один на другой, время течет гладко, без малейшей шероховатости. Изменить что-то можешь только ты сама. Например, поехать с классом в путешествие или вообще придумать что-то новое…» Коллега была права. Валери задыхалась под тяжестью рутины, не пытаясь ее побороть, а ведь выбор у нее был большой. В конце концов она решила свозить учеников в Освенцим. Поездка сплотила класс, ужасающая память прошлого, казалось, преобразила подростков. Но Валери никак не могла позабыть о том, что вечерами в краковской гостинице она испытывала привычное ощущение абсолютной пустоты. В ее жизни чего-то очень сильно не хватало, но она никак не могла определить чего.

Валери, словно бы вдруг смутившись от собственных признаний, переменила тему. Она снова захотела поговорить обо мне.

– Вообще-то, я вас совсем не знаю. Но я рассказала о вас одной коллеге, учительнице французского. И она была бы счастлива, если бы вы согласились встретиться с ее учениками.

– Ладно, но только не сейчас. Сейчас я с головой погружен в роман. И хорошо бы нам опять вернуться к разговору о вас.

– Вам это правда интересно?

– Вы мне задаете тот же вопрос, что и ваш муж.

– Значит, тут мы с ним совпадаем, – произнесла она с нескрываемой иронией.

– Ну конечно, мне это интересно. Упадок духа – важнейшая проблема нашего времени, напрямую связанная с отношением к самореализации. Оно ведь полностью изменилось.

– То есть?

– Теперь все жаждут быть счастливыми. Поэтому и надежды поменялись.

– Ну, раз вы так считаете…

– Я повсюду вижу людей, которые меняют профессию. «Переквалифицироваться» входит в норму. В сорок лет кто-то решает, что не хочет больше работать в жилищном агентстве, а хочет преподавать йогу. Так почему учителя должны быть исключением? Потому что они государственные служащие? Мне кажется, я понимаю ваше состояние. Может, вам хочется заняться чем-то другим?

– Ну уж ни в коем случае не йогой! Просто у меня пропал интерес к работе, и это очень огорчает. Я не хочу ничего менять, хочу только, чтобы мне опять стало интересно.

– Пропал интерес, да, это я хорошо понимаю.

– Но вы правы насчет этих перемен карьеры. У меня есть подруга, она была детским врачом, а потом все бросила и открыла сыроварню на Корсике! Вот кто действительно необыкновенный человек. Вам бы лучше про нее написать. Если я вас разочарую, то дам ее координаты.

– Вы меня не разочаруете, – немедленно ответил я.

Валери явно обрадовалась этому нестандартному комплименту: ее сочли интересным человеком. Вообще-то, я не был готов к бесконечному обмену мнениями, я надеялся, отсиживаясь в сторонке, выслушивать чужие признания. Но слова Валери задели меня за живое. Я слишком хорошо знал, что такое утрата интереса. Как часто в середине романа я останавливался, чувствуя, что абсолютно не хочу его продолжать! Однако каким-то чудом любовь к словам внезапно возвращалась. Когда пишешь, быстро впадаешь в биполярное расстройство. Так что я понимал Валери и это ее ощущение, что двигаться дальше невозможно, потому что твоя работа полностью потеряла для тебя привлекательность.

19

Время шло, пора было кончать разговор. Я мог бы дождаться следующей встречи, чтобы спросить Валери о сестре, но очень уж мне не терпелось.

– Можно задать вам вопрос на другую тему?

– Да, конечно.

– Я вчера почувствовал: стоило мне упомянуть Стефани, как возникла неловкость. Вашей маме тоже как будто стало не по себе…

– …

– Что произошло?

– Есть вещи, о которых я не хочу говорить.

– Понимаю.

– Не смотрите на меня так. Я обещала рассказывать все как есть и не отказываюсь от этого. Но про сестру еще слишком рано…

Я по-идиотски поспешил урвать несколько подробностей в самом конце обеда, но ведь было понятно, что речь идет о чем-то сложном и несомненно мучительном. Теперь я ругал себя за бестактность. Валери и так была со мной достаточно откровенна и, главное, впустила меня в свою семью. Я дал ей понять, что, конечно же, она сама будет решать, что и когда рассказывать, и что она вовсе не обязана рассказывать абсолютно все. Я уверен, что можно собрать куда больше материала, если не давить на людей. Я сам часто сочинял именно так: не старался во что бы то ни стало отыскать нужные слова, а ждал, когда они придут сами.

Мы вышли из кафе, как друзья, которые время от времени обедают вместе. Беседа протекала просто и естественно, и я бы охотно ее продолжил. Но Валери уже и так опаздывала. Я протянул ей руку, а она поцеловала меня со словами: «Сегодня вечером вы у нас!» Она бодро зашагала прочь, но через пару секунд обернулась: «Я должна вам кое-что сказать… Мне кажется, я больше не люблю мужа. Я уйду от него. Надо, чтобы вы знали… для книги». И ушла так, будто и не сообщила ничего важного, а просто поставила точку с запятой в тексте романа.

20

Я изумился. Почему она ни с того ни с сего это сказала? Причем так, что у меня даже не было возможности ей ответить. Я решил – наверно, для придания сюжету остроты. Она же уточнила: «Важно, чтобы вы знали для книги». Хочет оживить мой замысел. Я ведь все время чувствовал: она боится, что ее жизнь недостаточно увлекательна; мне даже приходилось успокаивать ее на этот счет. Она хотела показать, что переживает драму? Насколько ее заявление серьезно? Накануне я ужинал с утомленной парой, отнюдь не радующейся жизни. Но так говорить о сокровенном – это все-таки странно. Несмотря на объединяющий нас договор, я оставался для нее чужим. А может, именно мое присутствие заставило ее облечь в слова то, что она чувствовала? Я побуждал ее говорить о себе, и благодаря этому она смогла взглянуть на свою жизнь по-новому. Я и думать не думал об этой стороне дела, но теперь был твердо убежден, что мое вторжение в семью Мартен вызовет бедствия.

21

Немного спустя Валери откроет мне кое-какие подробности. Муж к ней больше не прикасается. Она ощущает себя мертвой для чувственной жизни. Да, так и сказала: мертвая для чувственной жизни. Сколько жестокости в этих словах! Если на тебя никто не смотрит, можно умереть.

Тем не менее Валери видела, что еще может нравиться. Один из ее коллег, Пьер, делал ей все более и более прозрачные намеки, отпускал комплименты ее внешности или предлагал после работы зайти в кафе. Нельзя сказать, что Валери оставалась равнодушной к этим знакам мужского внимания, но в глубине души находила их жалкими. У нее не было ни малейшего желания бежать после уроков в какую-нибудь гостиницу Вильжюифа и там заниматься любовью с человеком, который ее совершенно не привлекал и к тому же не собирался уходить от жены. Убогие адюльтеры Валери отпугивали. Ей хотелось телесной близости, но никак не любой ценой; недостаток любви не лишал ее гордости.

Она оттолкнула Пьера, и тот в конце концов сошелся с Маликой – ответственной за профориентацию учеников. У Валери вызывало отвращение то, что все об этом знали; она сама не вынесла бы унизительных пересудов. Она невольно представляла себе два жалких тела – одно на другом. Сколько это продлится – несколько недель, максимум несколько месяцев. И ладно бы речь шла о внезапной всепоглощающей страсти, но ведь ничего подобного не было. Обычная история, все известно заранее. Впрочем, обнаружилась одна удивительная подробность: жена Пьера обо всем узнала. Можно было бы ожидать психодрамы, но нет, ничего не произошло. Верх безразличия: другой тебя физически обездоливает, а ты не реагируешь. Пьер был просто убит. Он ждал от жены хоть какой-то, хоть минимальной реакции, но она не сказала ничего ни тогда, ни потом.

Валери считала, что ее муж повел бы себя иначе. Хоть он к ней и не прикасался, он все равно ужаснулся бы тому, что жена может ему изменить. Ей было приятно так думать. Может, это все, что им оставалось, – ощущение, что они еще немного принадлежат друг другу.

22

После обеда я решил заглянуть к Мадлен. Она встретила меня широкой улыбкой и тут же отправилась на кухню готовить чай. Совершенно так же, как накануне. Сидя в гостиной, я вспоминал о своих бабушках. Я часто задумывался над тем, чем они заполняют свои дни. И Мадлен тоже – что она делает, как проводит время? Ходит в магазин, гуляет, встречается с дочерью, иногда с внуками и, уж конечно, смотрит телевизор (одна из моих бабушек целыми днями не отрывалась от первой программы). Можно ли заполнить этим жизнь? В какие отношения вступает человек со временем, когда его остается совсем немного? Меня не отпускают все эти вопросы.

Мадлен вернулась, и я спросил, как прошло ее утро. «Да у меня минутки свободной не было», – ответила она. Не знаю, чем она занималась, но ответ я получил. Она не испытывала скуки. Очень странно, но пожилые люди действительно редко скучают. В отличие от детей, которые не выносят ни минуты ничегонеделания. Несомненно, с определенного возраста отношение ко времени меняется, исчезает потребность непременно чем-нибудь его занимать. Помню, я как-то через окно увидел свою бабушку (она жила на первом этаже). Бабушка сидела на диване и ничего не делала. Можно было подумать, что она медитирует, но нет, она как будто просто отдыхала от себя самой. И на ее лице отражались самые разные эмоции, но уж никак не скука.

Только я собрался начать очередной сеанс воспоминаний, как Мадлен спросила:

– Вчера вечером у моей дочери все прошло хорошо?

– Очень хорошо.

– А ее муж вам понравился?

– Очень симпатичный, – ответил я, чувствуя себя обязанным соблюдать нейтралитет.

– А Жереми? Уж он-то наверняка болтал не переставая!

– …

Можно было подумать, что мы с Мадлен говорим о разных людях. Конечно, сколько людей, столько и мнений, но я никак не мог представить себе этого безмолвного подростка победителем чемпионата по красноречию. Или он сдерживался, а потом изливал все накопившееся лишь в присутствии бабушки? Наконец Мадлен сказала: она очень довольна, что я собираюсь писать обо всей семье, ей от этого легче на душе. Иначе бы она беспокоилась, что я возлагаю на нее слишком большие надежды. Так же думала и Валери. Сегодня Мадлен иногда неожиданно замолкала. Это было не очень заметно, может, я слишком сосредоточивался на этом именно из-за предупреждения Валери, но, по-моему, Мадлен чаще, чем раньше, останавливалась, подыскивая слова.

Я предложил вместе посмотреть семейный альбом. Началось воображаемое путешествие в прошлое. Было очень много снимков дочек. Я рассматривал Валери в возрасте семи-восьми лет. Странно, думалось мне, что совсем недавно я обедал с этой девочкой, ставшей взрослой. Но на фотографии я словно бы видел в ее глазах печаль, подобную той, что ощущал во время нашей встречи. Можно ли по выражению лица ребенка предугадать его будущее? Наверно, общение с Валери сегодняшней повлияло на мое восприятие Валери вчерашней. На одной из фотографий сестры держались за руки. Если сравнивать с Валери, то Стефани прямо-таки лучилась радостью, но эта радость будто слепила глаза.

А сколько других воспоминаний таилось в этих альбомах! Я нашел фотографию со свадьбы Мадлен – разумеется, черно-белую[7], и мне тут же захотелось снова поговорить о Рене. Но я побоялся совершить бестактность. Представляю, как это тяжело – погружаться в то, чего больше не существует. Человек делает вид, что приспособился к повседневному кошмару – к жизни без другого, этого требуют правила вежливости, но сердце у него, по сути, ампутировано. Однако при первых же словах Мадлен я ощутил то же, что и вчера. Она была довольна своей жизнью с мужем, но я не уловил ни малейших признаков страсти. Она говорила о нем как о спутнике, едва ли не как о друге. Упомянула о его скромности, даже в смерти. «Он страдал, но ушел так спокойно, во сне». И добавила, глубоко вздохнув: «Просто мечта…»

Вот, оказывается, какова главная мечта ее жизни – уйти во сне.

Скромность Рене была заметна и на фотографиях. Он всегда находился словно бы в стороне, улыбался неловко и не вполне искренне, точно чувствуя себя не в своей тарелке; не человек, а тень. Мадлен снова заговорила о любви Рене к работе. Он так любил метро. Он знал истории всех станций, и ничто не радовало его больше, чем увеличение протяженности линий. Решение продлить седьмую линию до Вильжюифа равнялось для него по масштабу высадке Армстронга на Луну. Мадлен считала, что причины этой чрезмерной любви к метро коренятся в его детстве. Она снова повторила, что ему приходилось прятаться в кино, причем много раз. То есть он жил в постоянном страхе, вынужденный где-то скрываться, ночевать в разных местах, носить этот кошмар в себе. Его мать в конце концов арестовали – на нее донес один из ее же соратников. Она погибла довольно скоро – должно быть, от пыток, но это лишь предположение, всей правды семья так и не узнала. Мадлен была убеждена, что из-за бездомного сумбурного детства Рене как раз и полюбил все прямолинейное. Идея несколько странная, но имеющая право на существование. С линии метро абсолютно невозможно свернуть. Вот она, суть целительного пути: он представляет собой противоядие от любых скитаний, любых преследований.

Вполне понятно, что Рене терпеть не мог всякие перемены. Жизнь покоилась на регулярных ритмах, текла по привычному руслу. Каждое лето они проводили отпуск в одном и том же месте – кемпинге в Виши. «Водолечение, знаете ли», – уточнила Мадлен, догадавшись, что для меня это название связано с коллаборационизмом. Меня удивило, что человек, потерявший мать во время войны, охотно ездит в эту часть страны. Чем дольше Мадлен говорила о муже и его неприязни к новизне, тем больше я недоумевал. Да уж, в обыденности и впрямь много романического. И кстати: жизнь большинства психически нездоровых людей разыгрывается как по нотам. Разумеется, я не стал делиться этими соображениями с Мадлен, ведь она явно радовалась тому, что я нахожу ее мужа достойным внимания. Как будто создаю ему посмертную славу.

23

Мадлен словно ушла в некую параллельную реальность, поглощенная уж не знаю какими пережитыми в прошлом эмоциями. Глядя мне прямо в глаза, она произнесла: «Рене был хорошим мужем и хорошим отцом, но того, кого я любила больше всех на свете, звали Ив. Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать два, и потом целых три года мы были счастливы. И вдруг он меня бросил. Уехал в Америку. Вы не представляете, как я страдала. Это было самое тяжелое время в моей жизни…» Мадлен замолчала. Некоторые повествования заканчиваются внезапно – их, подобно удару гильотины, прерывает сильная эмоция. Я не знал, что ответить. Конечно, мне хотелось расспросить ее подробнее, узнать, почему так случилось, но я и сам был взволнован. Она говорила с таким глубоким чувством. И меня тронуло ее доверие. Она поделилась со мной, посторонним, болью, что столько лет сжимала ей сердце.

После долгого молчания я все-таки спросил: «С тех пор вы не пытались его разыскать?»

– Нет. И я его никогда больше не видела. Хотя один раз могла бы…

– Когда?

– Точно не помню. Девочкам было лет десять-двенадцать, что-то в этом роде. Мне пришло письмо на работу, в Дом Шанель. Не знаю уж, как он меня нашел, я ведь сменила фамилию.

– Он знал, чем примерно вы занимаетесь. Возможно, обзвонил все модные дома и всюду спрашивал Мадлен.

– Но тогда всех девушек звали Мадлен!

– Так или иначе, он искал и нашел вас. А потом? Что было потом?

– Ничего.

– Как так?

– Он написал, что приехал в Париж и был бы счастлив повидаться со мной. Вот и все, несколько строчек и название гостиницы. После стольких лет молчания. Но я не обрадовалась, а, наоборот, разозлилась на него за то, что он вдруг появился из ниоткуда. У меня была своя жизнь, работа, дочки. Я сумела выплыть. С его стороны было нехорошо так поступить. Я решила, что не пойду. И держалась… однако…

– Все-таки пошли?

– Да. Уж очень захотелось. И потом – нужно же мне было узнать, почему он вот так вот уехал. Я не понимала и от этого прямо с ума сходила. Ну и пошла в гостиницу…

– И?

– И ничего. Как раз тем утром он уехал. Вот и все. Судьба не захотела, чтобы мы встретились. Я была в таком смятении. Подумать только, мы могли бы увидеться!

– Ужасно! Он не оставил записки или хоть адреса?

– Нет. Раз я не пришла, он, наверно, решил, что и писать не стоит.

– И это все?

– Да.

– Вы больше не пытались его разыскать?

– А как?

– Не знаю. Через интернет. Через «Фейсбук». Как его фамилия?

– Грембер.

– Хотите, я попробую?

– Что?

– Найти его.

– …

Мадлен кивнула – значит, согласилась. Я открыл на телефоне «Фейсбук». С таким именем обнаружилось несколько человек, но только один выглядел как ровесник Мадлен. Едва ли можно было провести расследование быстрее. В наше время столько частных детективов лишилось работы; пора слежки миновала. Найденный мной человек жил в Лос-Анджелесе. Я спросил Мадлен, хочет ли она посмотреть фотографию, она снова кивнула, а потом без малейшего волнения заявила: «Это он». По-моему, она впала в состояние шока. И, не отрывая взгляда от предмета своей давней любви, добавила: «Он не изменился». Я бы не решился вставить ее фразу в роман. Но как же это прекрасно – сказать так о человеке, которого не видел почти шестьдесят лет. Сила чувства способна остановить время.

Я думал, что Мадлен захочет узнать о нем побольше, что было бы нетрудно. Но она, казалось, совсем обессилела. Я прекрасно понимал, что ей необходимо отдохнуть. Провожая меня, она опять сказала: «Спасибо». А я ведь не сделал ничего особенного. Просто набрал имя на телефоне. В последний момент она меня задержала: «Я знаю, что со мной бывает трудно, что иногда я плохо соображаю, но в одном я уверена: я хочу увидеть Ива. Хочу еще раз увидеть его перед смертью».

24

Я спускался по лестнице все медленнее и медленнее и в конце концов уселся на ступеньку. Меня ошеломили слова «перед смертью». Увидев фотографию, Мадлен решила, что должна совершить последний в ее жизни важнейший поступок. Пока мы разговаривали, я, сам того не желая, пробудил в ней это страстное желание. И конечно, что греха таить, я думал о своем романе. Что, если это и есть моя история? Она – и только она? Я уже представлял, как вместе с Мадлен лечу в Штаты, чтобы рассказать о прекрасном воссоединении после разлуки.

Все это напомнило мне репортаж, который я недавно видел. Кадры, обошедшие весь мир и неизменно вызывающие сильнейшие эмоции. Через семьдесят пять лет после высадки союзников в Нормандии некий американец встретился с женщиной, которую тогда любил. Осчастливленные этим безумным поворотом судьбы, они со слезами на глазах держались за руки. Время на своем пути преображает все, кроме любви. Вот что приходит в голову, когда смотришь на этих людей.

Я было отвлекся на сантименты, но тут мне в голову пришла одна мысль. Собственно, та же, что возникла после встречи с Валери. Словно бы один разговор эхом отзывался на другой. Обе женщины как будто старались придать сюжету остроты. В отношении Валери я, во всяком случае, в этом не сомневался. В последний момент, уже уходя, она обернулась, чтобы сообщить о расставании с мужем, – явно ради создания атмосферы тревожного предвкушения. Точно так же, как в конце каждой части телесериала показывают некое происшествие, вызывающее у зрителя непреодолимое желание узнать, что будет дальше. По-английски это называется cliffhanger, или «уцепившийся за скалу». Валери, сценаристка собственной жизни, ввела меня в состояние напряженного ожидания. И стало быть, не исключено, что то же самое почувствует мой читатель, если я сумею воссоздать эту историю.

И вот сегодня Мадлен повела себя похожим образом. Конечно, бессознательно, не ради удачного изложения. Вряд ли она вообще знала, что такое cliffhanger. И тем не менее в последней сцене содержались все его необходимые ингредиенты. Что будет дальше? Она хочет увидеть Ива. Я не сомневался, что должен принять участие в организации их встречи. Не надо забывать, что этот неожиданный поворот неразрывно связан именно со мной. Я оказался в роли психолога, с которым не договорились предварительно о сеансе. Сначала пациенту кажется, что рассказывать не о чем, но через три минуты он выдает все, что его беспокоит. Правда, здесь речь шла не о каком-либо отклонении, а о сокровище, спрятанном в глубине сердца. С одной стороны, Мадлен не слишком взволновалась, увидев фотографию Ива, с другой – явно обрадовалась, что может открыть мне свой секрет. Из уважения к Рене она никогда не говорила дочкам о первой любви. Теперь же благодаря моему роману она сможет написать свою историю.

25

Я немного прошелся по улице. Причем видя вокруг не жителей квартала, а литературных персонажей. Раньше я любил, усевшись на террасе кафе, выдумывать жизни прохожих, но сейчас решил покончить с фантазиями. Пожалуй, в моем романе чувствам уделяется слишком много внимания. Неопределенные планы Валери, воспоминания Мадлен – сплошные сердечные муки. Это несколько смущало, меня уже и так упрекали в том, что я избыточно много пишу о любви. Но, говоря откровенно, моей вины тут нет. Ясно же, что для каждого человека любовные переживания важнее всего.

26

Вечерело. Мне второй раз за два дня предстояло ужинать у Мартенов. Я нарочно отправился к ним заранее, чтобы успеть поговорить с детьми. Дверь открыла Лола. Она удостоила меня словами «Добрый вечер, месье писатель», но это было все. Девушка тут же ушла в свою комнату, бросив меня в коридоре. Чем я ей не понравился? По словам Валери, у себя в школе Лола была довольно популярна. Я же видел диковатого подростка, у которого я вызывал примерно такие же чувства, как внезапный опрос по физике-химии. Хотя удивить нынешнюю молодежь довольно трудно, держится она настороженно. Социальные сети раскинуты очень широко, репутации ничем не подкреплены, так что следует сохранять бдительность. Для нее я был своего рода шпионом, и, пожалуй, она не ошибалась.

Мне ничего не оставалось, кроме как самому добраться до гостиной. Обычно я первым делом разглядываю библиотеку. Мне кажется, можно все узнать о человеке, просто рассмотрев его книги. В свое время, подыскивая себе квартиру, я сразу шел к хозяйским книжным полкам. Если же книг в доме не было вовсе, я немедленно уходил. Не могу я покупать жилье, чьи владельцы не читают. Это как приобрести квартиру, где много лет назад совершилось ужасное преступление (у каждого свои заморочки). Некоторые верят в призрак жертвы, обитающий на месте убийства, а я вот думаю, что вполне может существовать призрак бескультурья.

У Мартенов я нашел несколько классиков, бестселлеры и три-четыре книги, получившие Гонкуровскую премию. В этом плане Мартены представляли собой среднюю семью, читавшую книги, о которых все говорят. Однако я с удивлением обнаружил также «Искушение существованием» Эмиля Чорана. Мне это показалось таким же невероятным, как кинодрама среди творений братьев Маркс. Но, взяв книгу в руки, я увидел, что она выдавалась бесплатно при покупке двух других карманных изданий. Стало быть, румынского философа продвигали в нагрузку к произведениям для широкой публики. Возможно, эта посмертная ирония судьбы ему бы понравилась. Я вспомнил одну из его цитат, которую очень люблю: «Просто невероятно, что перспектива заполучить себе биографа никого не заставила отказаться от обладания жизнью». Я невольно связывал эту фразу со своим замыслом, поскольку собирался стать биографом семьи Мартен.

27

Время шло, а я все так и сидел в одиночестве. Пришлось мне тогда припомнить

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ КАРЛА ЛАГЕРФЕЛЬДА (1)[8]

Лагерфельд всю жизнь хранил часть своей детской мебели. Об этом мне сообщила Мадлен. Я нахожу эту подробность трогательной, причем употребляю это слово не для украшения соответствующего абзаца, призванного заполнить лакуну в тексте. Деталь кажется тем более загадочной, что Лагерфельд вовсе не считал свое детство счастливым и беззаботным. Помню даже, в одном из интервью он говорил, что узнавал себя в суровой атмосфере фильма Михаэля Ханеке «Белая лента». А углубившись в тему, я нашел в газете «Либерасьон» такое высказывание: «Я считаю, что любой ребенок находится в унизительном положении». Можно представить себе, что пережил Лагерфельд. Но зачем тогда хранить детскую мебель? Если взрослый художник постоянно возвращается к детству, в этом есть некий смысл. Я из тех, кто верит, что предметы несут в себе вибрации прошлого, как стены, улицы или деревья. Детский письменный стол, который Лагерфельд хранил всю жизнь, был в некотором роде первым свидетелем его гениальности. За ним создавались первые рисунки, зарождались самые основы его творчества. То есть Лагерфельд желал сохранить не предмет из эпохи, которую не любил, а материальное свидетельство своего рождения как художника (в человеческом варианте это значило бы вечно держать при себе маму).

28

Похоже, когда начинаешь рассказывать, рассказ развивается сам. В середине истории о Лагерфельде в гостиной появился Жереми и – в отличие от избегающей меня сестры – даже сел рядом. Воспользовавшись таким признаком доверия, я спросил, можно ли зайти к нему в комнату. Он разрешил, но я очень быстро понял, что он готов соглашаться на что угодно, лишь бы не вступать в разговор. Он экономил слова. А когда говорил, никогда не заканчивал фразу; в нем было что-то незавершенное. Или, скорее, так: собственные слова он, видимо, считал не слишком интересными.

По-моему, обычная история. Отрочество – неблагодарный возраст, подростки сами к себе относятся неприязненно. У меня есть этому некое объяснение. Очень часто детство – счастливое царство, где ребенок чувствует себя центром мира. Родители, сами того не желая, безмерно раздувают эго потомства. Малейшая потребность сразу удовлетворяется, любая мазня считается гениальной, неуклюжие танцевальные па вызывают восторг. Короче, ребенку кажется, что на него снизошла благодать, и тем больнее оказывается потом падение с высоты и приходящее в отрочестве понимание, что ничего особенного в тебе нет. Несомненно, кризисов переходного возраста было бы куда меньше, если бы детьми перестали с ранних лет бесконечно восхищаться. Жереми, как и любого подростка, можно было сравнить со звездами шансона: сначала успех, а потом жизнь становится гораздо сложнее, потому что публика теряет к тебе интерес. Жереми находился в том периоде существования, когда, прожив совсем недолго, уже чувствуешь себя «бывшим». Боясь будущего, подросток на самом деле страдает от исчезновения прошлого.

Эта теория пришла мне в голову, когда я рассматривал стены его стандартного вида комнаты, украшенной несколькими афишами. Судя по ним, музыкальные предпочтения Жереми менялись с лихорадочной быстротой. Его сердце принадлежало то «Нирване», то Анжель. Депрессивные исполнители и полная радости жизни молодая женщина (колоссальная разница для слуха). Глядя на первый постер, посвященный прославленной песне «Нирваны» «Пахнет духом подростка», я спросил, как, по его мнению, следует понимать это название, и он в ответ процедил: «Пахнет жареным». Ничего хорошего это не предвещало, но реплику я оценил. Мы обменялись мнениями по поводу Курта Кобейна, и Жереми как будто заинтересовался моим рассказом. В 1991-м появление этой необычной группы поразило меня, словно вспышка на горизонте; спустя три года я тяжело переживал самоубийство певца. Заговорил я было и о знаменитом проклятии «двадцати семи лет». Черный список звезд, погибших в этом возрасте: Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон, Брайан Джонс, Эми Уайнхаус… Но, начав, я внезапно осекся. Незачем втягивать Жереми в эти жуткие истории. По его глазам я видел, что он изумлен; он смотрел на меня так, будто я предложил ему попрактиковаться в том, как резать себе вены.

Следовало завести разговор о чем-то другом. Осматривая комнату, я убедился, что в ней почти нет книг. Разве что несколько классиков, которых проходят в школе, как «Задиг» или «Красное и черное». Это меня удивило: ведь вчера за ужином он упомянул Амели Нотомб и я решил, что имею дело с любителем литературы. Но оказывается, он ее даже не читал. Просто одна из его одноклассниц буквально обожала Нотомб и старалась во всем ей подражать: одевалась в черное и носила широкополые шляпы. Ради сближения с Жереми я сказал, что хорошо знаком с Амели, однако на него это не произвело ни малейшего впечатления. Но должно быть, он заметил мое разочарование и понял, что я всеми силами стараюсь наладить с ним контакт, потому что пробормотал: «С кем бы я хотел познакомиться, так это с Мбаппе. Вы его, случайно, не знаете?» Вот незадача, с Мбаппе-то я никогда и не встречался. Неужели мой роман пострадает из-за недостатка знакомств в мире футбола? Несколько лет назад я беседовал с другим футболистом, Домиником Рошто. Это было на книжном салоне в Сент-Этьене. Мы говорили о его участии в фильме режиссера Мориса Пиала. Но я сомневался, что Жереми этим заинтересуется. Для нашего сотрудничества требовалась другая почва.

Я стал расспрашивать о повседневной жизни, школе, друзьях. Но Жереми, судя по его реакции, мои приставания надоели. Он явно жалел, что пустил меня в свою комнату, и считал теперь, что надо было по примеру сестры меня игнорировать. Из вежливости он отвечал на мои вопросы, но по большей части вяло и неопределенно. А иногда вообще бормотал что-то нечленораздельное; эти звуки могли бы заинтересовать Клода Леви-Стросса, но никак не меня. Короче, мне не удавалось ничего из него вытянуть. Не персонаж, а сплошной тупик.

И все-таки я продолжал его расспрашивать: надо же мне было найти, о чем писать.

– Ты правда ничем не увлекаешься? – Я постарался произнести эти слова легкомысленным тоном, чтобы они не звучали как обвинение.

– Без фанатизма.

– То есть? Что значит «без фанатизма»?

– Значит, что увлекаюсь без фанатизма.

– Ладно… А музыку ты любишь? Вот эти твои постеры… Тебе нравится Анжель?

– Не очень. Когда я был маленький, я дырявил стены. Вот и закрываю дырки постерами.

– А что ты слушаешь?

– Так сразу и не сообразишь.

– А в свободное время что делаешь?

– Играю в Сети с ребятами.

– …

– Еще вот сериалы люблю.

– Отлично! Какие, например? Можешь что-нибудь посоветовать?

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Почему?

– Да в голову ничего не приходит.

– …

Сериалы буквально мелькают перед глазами. И с каждым новым эпизодом предыдущий забывается. Но все-таки Жереми мог бы постараться что-то припомнить. А то мне приходится без конца его тормошить, настаивать, в конечном счете это утомляет. Но вдруг, к моему большому удивлению, он сам решил заполнить пустоту.

– У нас в школе одна девчонка пыталась покончить с собой.

– Ох… какой ужас.

– Да.

– Ты ее знал?

– Нет. Только в лицо.

– И ты знаешь почему?

– Вначале все думали, что ее травят. Учителя нам об этом все уши прожужжали. Они велят обязательно говорить им, если над кем-то издеваются или что-нибудь такое.

– Но у девочки была другая причина?

– Да. В ее комнате нашли письмо.

– Она объясняла там, в чем дело?

– Да.

– И что она написала?

– Очень странная история.

– Не хочешь рассказать?

– Хочу, но…

– Но что?

– Она написала, что этого захотел Сатана. Она слышала голос… голос дьявола, и он велел ей покончить с собой.

– Она так и написала?

– Да.

– Это точно или просто так говорят?

– Точно. Я видел письмо, его читали в школе. Просто невероятное письмо.

– Могу себе представить.

– Я его скопировал. Хотите посмотреть?

– Да, конечно, – сказал я, с трудом скрывая болезненное возбуждение. Против всякого ожидания волнующий поворот; может, и я смогу скопировать письмо и поместить его в роман.

Жереми подошел к письменному столу, открыл ящик. Потом резко обернулся:

– Так вы мне поверили?

– Что?

– Я все это выдумал. Ради вас.

– Но зачем?

– Не знаю. Вам вроде как скучно было меня слушать, вот я и решил, что эта история вас порадует.

– Порадует? Не знаю, что и сказать. Ты удивительный парень. Нет, мне вовсе не было скучно. Жалко, что тебе так показалось. Мне хочется понять тебя, узнать, что тебе интересно. Как ты смотришь на наше время, на будущее. Не надо для меня ничего выдумывать. Хотя эта твоя история была очень удачная. Я тебе и правда поверил.

– Спасибо.

Наступило молчание. Я понял, что был просто смешон со своими избитыми штампами – и насчет Жереми, и насчет отрочества в целом. Кажется, в его взгляде что-то зажглось. Пусть не яркое пламя, а лишь огонек далекой свечи. Против всякого ожидания этот персонаж подавал надежды.

29

Через час мы все пятеро сидели за столом на тех же местах, что вчера. Так как я, кроме книг, выпускал еще и фильмы, меня расспрашивали об актерах: симпатичные они люди или нет. Я высказал о каждом пару банальностей, не рискуя распространяться об их неврозах. Потом перешли на погоду и политику, и тут тоже дело ограничилось общими местами, начисто лишенными интереса.

Чаще всего за ужином семейство смотрело телевизор, обычно одну и ту же передачу. Валери высоко ценила телеведущую, которую к тому же как-то встретила на блошином рынке в Пятнадцатом округе. Мое присутствие вынудило их отказаться от привычного ритуала и вступить в разговор. Я и сам был несколько смущен и не смел смотреть на Патрика, боясь, что он прочтет в моих глазах то, в чем призналась его жена. Я никогда не умел хранить секреты[9]. Начиная с этого вечера мой проект принял странный оборот. Мне стало казаться, что я участвую в реалити-шоу, разве что без обычной для них истерической обстановки.

В конце концов слово взял Патрик:

– Я согласен разговаривать с вами, чтобы вы описали нашу жизнь, как просила жена. Но по-моему, вам не стоит каждый день приходить к нам на ужин. Лучше встречаться с каждым по отдельности.

– Думаю, что вы правы, – ответил я.

– Пообедайте завтра со мной. Увидите меня на работе. Убедитесь, что это не так приятно, как быть писателем.

– С удовольствием. Спасибо за помощь.

– А ты, Лола? – спросила Валери, впрочем уже зная ответ.

– Я не передумала. Мне наплевать, буду я в книге или нет. И потом, не хочу я выставлять напоказ свою личную жизнь.

– Пожалуйста, не груби. По-моему, просто чудесно, что о нас останутся воспоминания. Может, о нас будут говорить еще и через сто лет.

– Ну-у-у… – протянул я. Все-таки она меня слегка переоценивала. Если о моей книге будут говорить хотя бы спустя две недели после ее выхода, это уже хорошо.

– Кроме того, мы ведь сможем прочесть рукопись еще до публикации, правда? – поинтересовалась Валери, очевидно желая успокоить дочь.

– Конечно, – ответил я, тут же, разумеется, подумав, что в этом случае вся история лишится смысла. Если они увидят свои слова напечатанными, то, пожалуй, захотят мне помешать. Так что об этом не может быть и речи.

30

Ужин быстро кончился. Патрик и дети разошлись по своим комнатам. Мы с Валери остались вдвоем допивать травяной чай. Я не хотел говорить о том, в чем она мне призналась, – место было неподходящее. Не будем же мы шептаться. Но меня по-прежнему мучил вопрос: ее неожиданное заявление – результат долгих размышлений или чисто спонтанное высказывание? Во втором случае признание мог вызвать наш с ней разговор. Действительно ли она уйдет от мужа? Я сильно в этом сомневался. Одно дело высказать намерение, другое – исполнить его. Пока я терялся в догадках относительно эмоций хозяйки, она смотрела на меня с широкой улыбкой.

– А вы и правда человек особенный.

– Вот как? Это хорошо?

– Да. Мне очень нравится. Вначале вы показались мне странным, но сейчас, откровенно говоря, я начинаю к вам привязываться.

– …

Она засмеялась, видимо довольная своей репликой. Я познакомился с ней всего два дня назад, но у меня было впечатление, что она не смеялась уже давно. Как будто ее лицо отвыкло выражать радость. Эта с виду замкнутая женщина явно получала удовольствие от начинающегося приключения.

Она продолжила:

– Я не поняла, ваша жена ушла от вас?

– Она не была моей женой.

– Ладно, спутница жизни.

– Валери, я вам очень благодарен. Но пожалуйста, не надо говорить обо мне.

– Поняла, поняла. Но мне же надо знать, с кем я имею дело. И вы совершенно не похожи на то, что о вас пишут в интернете.

– Не знаю, на что я похож. И не собираюсь прятаться. Я понимаю, что в разговоре вам хочется взаимности. Но я здесь, чтобы писать книгу о вас, а не о себе самом.

– Печально. Мне хотелось бы узнать вас получше.

– Мы поговорим обо мне потом, хорошо?

– Ладно. Но позвольте мне, по крайней мере, задавать вам один вопрос в день. Это же вполне приемлемо.

– Один вопрос в день?

– Да.

– Согласен, – ответил я, выдавливая из себя улыбку.

Такими темпами ей понадобится много лет, чтобы разобраться в моей с Мари истории. С тех пор как мы расстались, я и сам без конца задавал себе вопросы, но не нашел и тени ответа. Хуже того: прошлое казалось мне все более и более странным и неопределенным, и я совершенно не был уверен, что мы с Мари пережили одну и ту же историю.

31

Отбив автобиографическую атаку, я взял верх над собеседницей. Стоило воспользоваться моментом и поговорить с Валери о Мадлен и ее признании. Что было известно Валери о первой любви матери? Очень мало, ответила она. О чем-то таком несколько раз упоминалось, но Валери знала только имя и какие-то незначительные детали. Она понятия не имела, насколько сильна была эта любовь. Мои слова ее очень удивили. Да, о сокровенном легче рассказать чужому человеку, она тоже так считала. Но Мадлен скрывала прошлое прежде всего для того, чтобы не травмировать отца своих дочерей. Да Валери, пожалуй, и не хотела углубляться в подробности, ее лицо выражало почти что отвращение. И конечно, она едва ли могла вообразить мать в порыве всепоглощающей страсти: ведь в сердечных делах та всегда оставалась разумной и уравновешенной.

Я показал Валери фотографию Ива Грембера из «Фейсбука». Валери тут же встала и вынула из шкафа бутылку, произнеся почти трагическим тоном: «Вы не находите, что со всем этим больше сочетается не травяной чай, а виски?» Я был полностью согласен[10]. Хотя, вообще-то, не терплю крепких напитков и предпочитаю вино. Но сейчас мне захотелось быть покладистым и не вмешивать в историю собственные вкусы. Я оценил тепло, растекавшееся по горлу, в голове у меня тоже потеплело, и я чуть было не пожалел о годах, проведенных в разлуке с виски. Мы подошли к темной, болезненной стороне истории. Мадлен так и не узнала, почему Ив неожиданно уехал в Штаты. Ему явно не хватило духу сказать ей правду – но какую правду? Прошли годы, ясности не прибавилось, и вот теперь французский писатель подбирает крошки никуда не девшейся безнадежности.

32

Не помню, сколько времени мы разговаривали, но в какой-то момент в гостиной появился Патрик. Собственно, он даже не вошел, а остался на пороге. Смотрел на нас то ли с изумлением, то ли с раздражением, пока наконец не сформулировал: «Вы пьете виски?» Хотя это и так было ясно. Вполне допускаю: то, что жена в собственной гостиной напивается на пару с посторонним человеком, вполне могло его шокировать. Патрик, конечно, хотел помочь моему проекту, но всему есть предел. Мне пора было уходить.

Мы все трое быстро попрощались. Уже на площадке я услышал за дверью несколько слов, произнесенных, скажем так, возбужденным голосом. Мое позднее присутствие вызвало семейную сцену. Не годится, надо быть внимательнее и не нарушать внутреннего равновесия, не наносить ущерба экосистеме Мартен. К прибытию лифта все замолкло. Так, наверно, можно определять степень изношенности супружеской пары: когда ссоры длятся всего несколько секунд.

33

Возвращаясь домой пешком, я размышлял о богатом собрании открытых мною подробностей. Утром того же дня мне вспомнилась пьеса Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», и вот теперь я разыскал ее среди своих книг. Стал просматривать и натолкнулся на фразу: «Жизнь полна несуразностей, которые вовсе не нуждаются в правдоподобии. А знаете почему? Потому что эти несуразности и есть правда»[11]. И верно, правда часто кажется немыслимой. Я не решался точно следовать реальности, считая, что ее сочтут менее достоверной, чем выдумка. Я боялся, что мне не поверят, скажут, что вся эта история – чистый вымысел, что я даже не собирался обращаться на улице к первому встречному. Бывает, что я говорю правду, а она звучит как ложь. Но что я могу поделать, если жизнь вообще малоправдоподобна?

Некоторое время я неподвижно сидел на диване в гостиной. Из-за виски голове было тепло, и это ощущение показалось мне приятным. Помню, что меня тогда охватило чувство одиночества, но и оно было сладостным.

Через несколько минут (а может, времени миновало и больше) я встал и перешел к письменному столу. За этим столом я буду проводить долгие часы, превращая в роман то, чем сейчас живу. Пока что нужно каждый раз записывать все, что я сумел собрать. На свою память я не надеялся.

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (2)

Мадлен Жакет. Когда речь идет о прошлом, я, вопреки словам дочери, нахожу ее вполне бодрой и разумной. Рассказала подробнее о своей давней страсти. Можно считать, что это любовь всей жизни. Его зовут Ив Грембер, и он живет в Штатах. Мы видели его фотографию в «Фейсбуке». Я вполне могу ему написать. Причина его отъезда так и осталась тайной. Мадлен о нем все время думает. Эта история мне особенно нравится. Может, она займет в книге основное место? Но важна и нежность к Рене (я люблю персонажей в тени или забытых). Несколько занятных эпизодов, связанных с Лагерфельдом, которые я держу наготове.

Валери Мартен. Полностью изменила свое отношение ко мне. Воспринимает мой замысел с энтузиазмом. Чувствуется, что очень хочет говорить. Но при этом стремится больше разузнать обо мне. Надо найти способ уклоняться от ее вопросов. Впечатление, что ей вообще скучно жить. Потеряла интерес к работе. Очень важная информация: намерена уйти от мужа. Временное депрессивное состояние? Зрелое решение? Боюсь, она просто хочет завоевать интерес читателей.

Патрик Мартен. Относится ко мне с определенным недоверием. Сегодня ничего нового, но предложил завтра вместе пообедать. Кажется, занят исключительно служебными проблемами и предстоящей встречей с начальством. Его проявление ревности, пожалуй, говорит о том, что он все еще влюблен в жену.

Жереми Мартен. Не уверен в себе, но для подростка это нормально. Удивительным образом попытался участвовать в романе, выдумав странную историю. Возможно, он меня еще сильно удивит.

Лола Мартен. Ничего не изменилось. Не хочет, чтобы я писал о ней. Что ж, не к спеху.

34

Прежде чем лечь спать, я написал Мари: «Ты по-прежнему хочешь быть в одиночестве?» Написал, но не отправил. Сейчас мне не хочется говорить о ней. И не хочется, чтобы она появлялась в романе.

35

Солнце поднялось над третьим днем моего романа. Я сварил кофе и включил компьютер. Не буду отвечать на письма, посторонние дела только помешают осуществить мой замысел. Семья Мартен стала моей религией. Я теперь ее ярый приверженец, почти нетерпимый ко всему прочему в мире. Когда пишешь, нельзя ни на что отвлекаться. Мне так случалось терять целые фразы. А ведь столько соблазнов; в голове часто рождаются всякие дополнительные интриги, которые побуждают тебя изменить сюжету.

Собрав воедино все, что мне стало известно, я начал писать. Облик моих персонажей постепенно вырисовывался. В какой-то момент я все же задумался: так ли уж они увлекают меня? Может, я просто заставляю себя испытывать интерес к этим людям, чтобы не отступать от первоначального замысла? Сознательно отказываюсь смотреть в глаза банальности и приукрашиваю действительность? Раньше мне казалось, что я открыл нечто увлекательное, но теперь я в этом сомневался. По правде говоря, со мной так бывает каждый раз. Разочаровываюсь в том, чем восхищался накануне, но на основе этого разочаровывающего сюжета все же строю книгу. Облегчающей жизнь уверенности в себе я не испытывал никогда.

Я предавался этим циклотимическим размышлениям, когда вдруг раздался звонок домофона. Обычно я не реагирую. Начав писать, я умираю для внешнего мира[12]. Но интуиция подсказывала, что звонок как-то связан с моим замыслом. И правда: это была Мадлен. Я торопливо оделся и спустился вниз. Мадлен знала, где я живу (я показал ей свой дом еще при первой встрече). Ей не пришло в голову спросить у дочери мой телефон, но она хотела срочно со мной поговорить. Почему срочно? Я было собрался предложить ей подняться ко мне выпить кофе, но представил себе квартиру и царящий там жуткий беспорядок. Если она это увидит, то может, пожалуй, передумать общаться со мной. Лично я не открылся бы человеку, который несколько дней копит в мойке грязные тарелки. Конечно, я писатель: это оправдывает и причудливые повороты судьбы, и любые слабости. Я всегда могу сказать, что когда пишу, абсолютно не способен заниматься никакими практическими делами.

В результате мы отправились в кафе в конце улицы. В этот поздний утренний час там никого не было. Мадлен проснулась с ощущением, что должна немедленно со мной поговорить, но сейчас она не торопилась. На ее лице читалось умиротворение, она даже как будто помолодела. Что-то в жизни женщины вышло за рамки обыденности и ввергло ее в состояние необычайного возбуждения. Как давно существование Мадлен не выбивалось из привычной колеи? Я чувствовал: она счастлива, потому что в ее жизни появилось нечто неизведанное.

Пора было узнать, почему она так срочно хотела встретиться. Бóльшую часть ночи она вспоминала о нашем разговоре – разумеется, о наших словах, но в особенности о лице Ива. Ее ошеломило то, что можно вот так запросто вернуться из прошлого. Да еще абсолютно внезапно. Стоит всего-навсего набрать в телефоне имя – и появится твоя далекая любовь. Я понимал ее растерянность. И объяснил: к счастью, у него есть профиль на «Фейсбуке»; чаще всего искать бывает гораздо сложнее. Однако, просматривая страницу Ива Грембера, я заметил, что она не обновлялась уже больше двух лет. Я ведь сразу попросился к нему в друзья, но ответа не получил. Но я не решился высказать вслух предположение, что Ива, может быть, уже нет в живых. Да, вот так оно и происходит. Человек умирает, а его страничка остается. У меня и у самого некоторые друзья умерли; очень тяжело получать напоминания об их днях рождения. Одна из жестокостей современной жизни – необходимость удалять профиль или номер телефона человека, которого уже нет в живых.

Почему я сразу подумал о самом страшном, о наихудшем варианте? Передо мной сидела женщина, преисполненная надежды; она повторила то, что сказала накануне: «Я хочу увидеть Ива. Не знаю, сколько еще мне остается жить, но я не могу уйти, пока в последний раз не увижу его. Не увижу и не обниму. И я обязательно должна спросить, почему он тогда уехал. Спросить, думал ли он обо мне все эти годы. Хочу увидеть его хотя бы на минуту…» Она произнесла эти слова так, словно выучила их наизусть. Он живет в Лос-Анджелесе, значит она полетит туда, и чем скорее, тем лучше. Она твердо решила. Неуверенной, подыскивающей слова женщины больше не существовало. Я уже представлял себе, как она отправляется в это безумное путешествие. А почему она пришла ко мне? И она без раздумий ответила: «Так это же вы во всем виноваты, и потому я хочу, чтобы вы полетели со мной».

36

На улице я обратился к незнакомой женщине, а через два дня она захотела лететь со мной на другой конец света, чтобы встретиться с тем, кого любила в молодости. Невозможно представить себе лучшую завязку – кроме разве что таинственного преступления, обременявшего ее совесть десятки лет. Мне предстояло быть первым свидетелем их встречи – какая радость! Я уже подыскивал слова, чтобы описать их лица. Одна эта сцена придавала будущей книге смысл.

Но что из всего этого получится, было пока непонятно. Ведь Ив не ответил. Если он не отзовется на мою фейсбучную просьбу, я все-таки напишу ему. Однако прочтет ли он мое послание? Честно говоря, я не большой знаток современных технологий. Никогда ими не увлекался, держался в стороне от социальных сетей, боясь терять там слишком много времени. Для таких, как я, жадных до всяческих знаний, интернет-сообщество опасно, как бездонная пропасть. Мне вполне хватало аккаунта на «Фейсбуке», тем более что многие изменили ему с «Инстаграмом». Я попробовал искать Ива Грембера в «Гугле», но ничего не нашел. Удивительно, что кто-то ухитряется проскочить сквозь ячейки виртуальной сети. Обычно то или иное имя хоть где-то да появляется. Имя Ива Грембера тоже несколько раз фигурировало в «Гугле», но все эти люди жили не в тех местах.

Хоть я и не знал, что выйдет из нашего плана, все равно следовало сообщить о нем Валери. Она, несомненно, будет против. Приходит время, когда дети становятся родителями для собственных родителей и указывают им, что приемлемо, а что нет. Но я был уверен, что Мадлен обойдется без дочернего благословения. Настолько сильно она хотела того, что задумала.

37

Позже мне предстоял обед с Патриком. Редко когда я бывал так занят и никогда еще не вел столько бесед с членами одной семьи, включая мою собственную. Что-то сближает меня с героями «Теоремы» Пазолини (минус извращения и обилие секса). Я не чувствовал в Патрике родственной души, и в каком-то смысле это меня устраивало. Интересно вступить в контакт с человеком, который внутренне сопротивляется твоему замыслу или же не слишком тебя ценит.

Патрик встретил меня с холодной вежливостью. Он, несомненно, согласился на беседу, только чтобы доставить удовольствие жене; видимо, уступить было легче, чем возражать. Как и Валери, он решил, что лучше всего будет встретиться в ресторане неподалеку от его работы. А я-то уж вообразил себе высоченное здание, где размещалась страховая компания, и заполненную сотрудниками столовую самообслуживания. Такие вещи меня просто околдовывают. Если я получал приглашение выступить перед школьниками, то непременно просил отвести меня на обед в школьную столовую. При виде пластмассовой тарелочки с яйцом под майонезом я испытываю нечто вроде гастрономического оргазма.

Чтобы лучше понять Патрика, мне хотелось понаблюдать за ним в служебной обстановке. Нельзя ли после обеда подняться на четырнадцатый этаж, где находится его кабинет? Патрик уточнил: «На самом деле он тринадцатый, но, поскольку число несчастливое, в здании нет тринадцатого этажа. По-моему, это идиотизм, ведь проклятие все равно остается проклятием. Суеверный человек помнит, что находится на тринадцатом этаже, хотя возле кнопки лифта и написано „14“». Не сообразив, что ответить на эти продиктованные здравым смыслом слова, я просто кивнул, выражая свое полное согласие.

38

Несколько минут спустя мы уселись за столик в итальянском ресторане, предлагающем, в частности, комплексный обед. Патрик, не задумываясь, выбрал как раз его. Бумажные скатерти в клетку и незажженные свечи придавали помещению романтический вид, что только подчеркивало странность ситуации. Человеку, сидящему напротив, предстояло совершить над собой усилие: ему явно не хотелось говорить со мной. Чтобы не ходить вокруг да около, я решил сразу перейти к сути и сообщить Патрику, что он не радуется жизни и что у него явно трудный период. Вот что именно я сказал:

– Кажется, вам сейчас тяжело.

– Да.

– То, что вы позавчера рассказали, гнетет вас.

– Да.

– Не хочу вам надоедать, но я бы с удовольствием послушал о том, что вы чувствуете, что переживаете. Мне кажется, вам сейчас очень нехорошо…

Патрик молчал, и вид у него был несколько ошарашенный. Чужой человек нарисовал мрачную картину его существования. Хотя он, Патрик, ни о чем таком не просил. Плохое начало. Надо было вызвать у него какое-нибудь приятное воспоминание, что-нибудь симпатичное, красочное. Я испугался, что сейчас он встанет и уйдет, однако он заговорил. Да, ему сейчас тяжело, и он не знает, как вырваться из этого адского водоворота. «Вы жертва харассмента», – сказал я участливо, пытаясь смягчить собственную первоначальную резкость. Похоже, он удивился, что я таким образом определил окружающий его хаос; он ответил, что дело не в нем лично, а во всей нынешней реорганизации. С приходом Дежюайо, нового директора, обстановка на работе стала кошмарной. Патрик почти слово в слово повторил то, что я уже слышал; видно, иначе он никак не мог выразить свою растерянность. Я попросил его рассказать, как обстояли дела раньше; нужно было отвлечь его от настоящего.

Как только он заговорил о прошлом, которое в его интерпретации можно было приравнять к золотому веку, у него даже щеки раскраснелись. В начале карьеры перед ним открывались широкие перспективы. Почти каждый день он ездил к клиентам. Жизнь казалась тогда возбуждающе заманчивой, даже если речь шла о встрече с каким-нибудь зубным врачом в убогом пригороде. Он обожал свою работу и считал ее очень полезной. Продать страховой полис значило не выманить у человека деньги, а защитить его от возможной опасности. Патрик практически воспринимал себя как предусмотрительного спасателя. При подписании договора по спине у него пробегали мурашки удовольствия (у каждого свои радости). Благодаря успешной работе его сделали членом дирекции. От такого не отказываются, хотя в конечном счете повышение оставило по себе горький привкус. Возможно ли, чтобы продвижение по службе вызвало ощущение личностного регресса? Патрик жалел о былых поездках и встречах. Когда ему открывали дверь со словами: «О, месье Мартен! Чашечку кофе?» Или же, если дело происходило в конце дня: «Нет-нет, подождите, у меня тут бутылочка замечательного бордо, скажете, как оно вам…» Ему не хватало этих минут приятного общения с клиентами. Часами анализировать статистические данные было неинтересно. Иногда он думал, что хорошо бы сменить работу, – но на что? Вот это отсутствие альтернативы и пугало его больше всего. Правда, иногда он все-таки получал удовольствие и от нынешней своей деятельности. Такая радость – способствовать успеху компании. И он доволен тем, что хорошо выполняет свои обязанности, для него это всегда было очень важно. По существу, Патрик всю жизнь оставался «отличником»[13].

После кризиса 2008 года ситуация изменилась к худшему. Компания несла убытки, многих уволили, так что всем прочим приходилось работать в адском темпе. Профессиональная жизнь Патрика зависела от планов реорганизации. Планов, в которых человека ценили все меньше и меньше. И вот явился новый генеральный директор Жан-Поль Дежюайо. Тощий и долговязый, будто вылепленный Джакометти, хотя смотреть на него было, разумеется, гораздо менее приятно, чем на скульптуры швейцарского гения. И он сразу дал сотрудникам очень странное указание: никто не должен обращаться к нему первым. Некоторые сочли это просто слухами, но нет, так оно и было. И ни один не решался противостоять этому диктату. Если подчиненные сталкивались с начальником в коридоре, они не смели здороваться с ним, пока он сам не соизволит к ним обратиться. В день, когда босс не желал затруднять себя обменом любезностями, он мог пройти по всему этажу в абсолютном молчании. Но если он с кем-то заговаривал, этот сотрудник должен был немедленно откликнуться. Так сказать, односторонние отношения. В итоге подчиненные находились в состоянии вечной тревоги; встретив начальника, они до последнего мгновения не знали, нужно им молчать или говорить. Иногда пытка может внешне выглядеть совершенно невинной.

Патрик снова упомянул о вызове к начальству. «Семьдесят два часа мучений», – вот что он сказал. Еще больше суток ждать момента, когда он узнает, что нужно от него Дежюайо. Может, его сразу же уволят. Он готовился к этому заранее, не то что другие коллеги, для которых увольнение становилось полной неожиданностью. Взять хотя бы Жербье – целых три месяца он не находил в себе сил выйти из комнаты. Да, сначала Ламбер, потом Жербье – обоих грубо выставили за дверь. Патрик регулярно звонил жене Жербье, но там ничего не менялось. Патрик помнил коллегу веселым и жизнерадостным, а теперь тот сутками напролет бессмысленно валялся в кровати. Он не хотел никуда ходить, не хотел никого видеть, даже собственных детей. Патрик полагал, что у Жербье не хватит духу покончить с собой, но его нынешнее существование едва ли можно было назвать жизнью. Бесконечные унижения подкосили его, превратили в тень. Патрик не представлял, чем ему помочь. Разве что звонить жене, чтобы несчастный знал, что его не забыли.

Пример Жербье заставил Патрика задуматься о собственной возможной судьбе. Он, как говорится, подготовился психологически. Хотя, на самом деле, как можно оценить последствия той или иной ситуации, пока ее не переживешь? Но Патрик все-таки старался вообразить себя в другой жизни. Он, конечно, устроится – с его-то опытом. Однако далеко не сразу: предложения, соответствующие его уровню, довольно редки. Разумеется, его беспокоила материальная сторона, но не только. Чем заполнить ближайшие недели или даже месяцы? Он не представлял себе, на что употребить жизнь, если нет работы. Патрик даже задумался: а есть ли у него какие-то увлечения? Странно, но ему казалось, что стресс последних лет полностью его опустошил. У него не было ни малейших желаний. Нет, у него нет никаких увлечений. Никакого интереса к кино, книгам, прогулкам, путешествиям, спорту… Он заранее представлял себе, как бесцельно слоняется целыми днями, точно солдат, лишенный битв. Он еще ждал приговора, но его уже угнетало предчувствие этих пустых часов.

39

Шли годы, и Патрику казалось, будто он постоянно что-то теряет. Мы с ним были почти ровесники и могли друг друга понять. Когда приближается пятидесятилетие, ты уже слишком старый, чтобы быть молодым. Но еще слишком молод, чтобы считаться стариком. Ни то ни се, крайне неудобное состояние. Патрик потратил столько лет, чтобы выстроить свою судьбу – создать семью и обеспечить карьеру. Но что оставалось от всего этого? Выросшие дети, которые скоро уйдут из дома, увядающий брак, тупик в профессиональной жизни. Я его понимал. И произнес несколько стандартных фраз о возможности начать с чистого листа, о том, что пока не случилось ничего трагического. Но каждый раз он неизменно отвечал: «Легко тебе говорить…»[14] В его представлении я вел беззаботную жизнь, лишенную трудностей и обязательств. Я не возражал, чтобы не говорить о себе, но в конце концов не удержался и сказал: «Никто тебя не заставляет все это терпеть. У тебя блестящая карьера. Я уверен, что ты сумеешь найти другую работу. У тебя такие возможности…»

– Оно и видно, что ты страшно далек от реальности. Мне надо отдавать кредит, потом еще учеба детей, помощь родителям. Вечно приходится за что-то платить.

– …

– Вот скажи, почему у всех нынешних детей зубы торчат вперед? Ведь их надо выправлять, а это жутко дорого. В нашем детстве ничего такого не было.

– А ты погляди на наши зубы, – ответил я, пытаясь вызвать у него улыбку.

– Ты что, не понимаешь? Все это давит на меня. Душит, ясно тебе? Легко сказать – измени жизнь на раз-два. В твоем кругу это, может, и легко, а в моем нет.

– Я просто хочу, чтобы ты попытался не смотреть на все так мрачно. Как-никак ты же многого добился.

– Ну да, верно… – согласился наконец Патрик – в тот момент, когда официант принес ему десерт «плавучий остров»: островок безе в чашке английского крема.

С минуту Патрик молча смотрел на свою чашку; в его глазах я увидел радость. Да, в нем что-то зажглось, впервые с начала нашего разговора. Когда человек находит утешение в десерте, дело и вправду плохо. Он казался заплутавшим ребенком, ему было явно не под силу принять решение взрослого человека. Я слишком быстро составил суждение о нем; теперь он выглядел трогательно. Он потерялся в профессиональном плане, и это отразилось на семейной жизни. Валери говорила о нем с излишней резкостью. Это что, справедливо? Я бы мог защитить Патрика перед женой, привести смягчающие обстоятельства, но разве в этом состоит моя роль? Я хотел писать книгу, а не становиться каким-то посредником. Но, вторгнувшись в жизнь семьи, я оказался на перекрестке всех ее проблем. И почувствовал себя слушателем плохо сыгранного оркестра.

Ясно, что эта пара переживает кризис. Но будем честны: кто может избежать кризисов? Жизнь – сплошная череда кризисов. Индивидуальных (отрочество, сорокалетие, экзистенциальный) или коллективных (финансовых, моральных, медицинских). Я уж не говорю о том, что происходит с нашими телами (например, с печенью или нервами). Западный мир превратил кризис в лозунг на все случаи жизни. А ведь, в сущности, речь идет об абсолютном одиночестве. Я часто вспоминаю знаменитую фразу Альбера Коэна: «Каждый человек одинок, всем на всех наплевать, и наша боль – необитаемый остров». Будем, по крайней мере, надеяться, что этот остров – плавучий.

40

Повторяю: мне следовало вести себя осторожно, чтобы не втягиваться в их дела. Я должен не высказывать свое мнение, а описывать их жизнь. Значит, нужно и дальше побуждать Патрика говорить помимо прочего о том, о чем говорить тяжело.

Пока Патрик, растягивая удовольствие, медленно и со вкусом поглощал десерт, я решительно приступил к области чувств. Мой визави поднял на меня глаза, и стало ясно, что он колеблется и не знает, стоит ли отвечать. Возможно, не стоит. Разумеется, он был человеком сдержанным и не привык рассказывать о сокровенном никому, даже близким друзьям. Так что вместо ответа он сам задал мне вопрос:

– А у тебя – сколько времени продолжались твои самые долгие отношения?

– У меня? Кажется… семь лет, – ответил я, совершенно не уверенный в точности цифры. Пока длилась эта история, мы несколько раз расставались, словно бы сердце останавливалось, но в целом, от начала до конца, прошло действительно около семи лет.

– Тогда ты не поймешь.

– Это почему?

– Потому что ты не можешь себе представить, что значит прожить с одной и той же женщиной двадцать пять лет.

Тут, пожалуй, он был прав. Хотя мне случалось испытывать усталость и вообще всякое разное, что несет с собой продолжительная совместная жизнь, я не мог представить, что чувствуешь после такого долгого срока. Патрик же явно сводил воедино мои любовные дела и мою профессию. По его мнению, многочисленные любовные связи были чуть ли не фабричной маркой художественной натуры. Естественно, он исходил из привычных штампов. Я не посмел сказать, что художественная натура – это как раз он. Чтобы прожить вместе с кем-то столько лет, нужно в совершенстве уметь перевоплощаться (у каждого свои сарказмы).

– Ты, при всем своем таланте, не можешь вообразить мою жизнь, – продолжил Патрик.

– Но как раз в этом суть моего замысла. Попытаться понять жизнь, далекую от моей собственной.

– Почему ты не пишешь о себе самом? Все писатели так делают.

– Мне это неинтересно.

– И ты считаешь, то, что я говорю, интереснее?

– Да. Ты же сам сказал: я не знаю, что такое долгая жизнь вдвоем. Ну так расскажи.

Патрик посмотрел на часы; ему пора было возвращаться на работу. Но он понимал: мне очень не хочется, чтобы он бросил меня на пороге повествования о любви. В конце концов он решил остаться еще ненадолго, а свою задержку объяснить деловой встречей за пределами конторы. Хотя, по-моему, ему просто надо было выговориться: якобы нехотя уступая моей просьбе, он от этого на самом деле выигрывал. Начал Патрик так: «Рассказывать вроде бы и нечего. Классика жанра. В смысле – усталость, изношенность… да, это очень грустно, но это классика. В конечном счете вся беда кроется в плоти. Именно так: в плоти. Приходит день, когда случается нечто очень странное, я бы сказал – ужасное. Ты занимаешься любовью безо всякого желания. По обязанности, по необходимости показать, что ты, как и раньше, жаждешь любви. Я очень хорошо помню этот момент. Я устал, хотел спать, но видел во взгляде Валери разочарование: еще один вечер без близости. Я даже не мог сообразить, когда у нас это было последний раз. У нас двое детей, мы все время жили вместе, понятно, что желание угасает. И мы оба стали притворяться. Каждый ломал голову: как поступают другие? Врут, изворачиваются, принимают какие-то таблетки? Валери хотела, чтобы мы с кем-нибудь посоветовались. С каким-нибудь консультантом, который поможет нам сильнее полюбить друг друга. Дурацкая идея, но я согласился. Решил продемонстрировать свою добрую волю. Ну и ничего из этого не вышло. Такова жизнь. Нужно или примириться с тем, что есть, или разойтись. Но в остальном-то все складывалось очень хорошо – не было никаких других причин расставаться. У нас совпадали взгляды и насчет воспитания детей, и насчет всего прочего, и мы почти никогда не ссорились. Я даже как-то подумал: вот в этом и проблема! Может, было бы легче, если бы мы друг друга ненавидели или изводили. Но нет, мы агонизировали во взаимном доброжелательстве; корабль тонул, а мы держались за руки. Однажды я решил было завести интрижку, но почувствовал, что это не мое. Нет, я нисколько не осуждаю знакомых, которые обманывают жен. Каждый делает, что может. Но я вот не могу. И дело даже не в любви. Мне казалось: если я сойдусь с другой женщиной, это будет означать конец нашей истории. А этого я не хотел. Да и сейчас не хочу. Я знаю, что мы страдаем, что мне не хватает энергии, но я не мог бы жить без Валери. Мне нужно, чтобы она была рядом. Даже если мы не разговариваем, я все равно знаю, что она тут. Однако я вижу, что она на меня сердится, что она несчастна; она упрекает меня за пассивность, за то, что я ни в чем не проявляю инициативы, что больше не способен принимать решения. Я все это знаю, это меня душит и не дает ничего делать. Я долго надеялся, что гроза пройдет, что это, скажем так, временный кризис, после которого наступят лучшие дни, но весь этот жуткий водоворот засосал нас. Как из него вырваться, как вернуться к прежним счастливым дням? Я не знаю, что делать…»

Мне хотелось ответить: «Скажи все это ей, точно теми же словами, что мне», но я чувствовал, что он на такое не способен. Самые прекрасные высказывания часто бывают адресованы неподходящим собеседникам. Разговор окончился, Патрик не мог больше оставаться со мной. Выйдя из ресторана, мы пожали друг другу руки, почти как друзья. Пройдя несколько метров, он обернулся. Точно так же, как Валери накануне. Только она объявила, что хочет уйти от него, а он сказал: «Знаешь, я люблю Валери. Я правда ее люблю».

41

Патрик прекрасно понимал свое положение. Нередко он говорил практически то же самое, что его жена. Они одинаково оценивали свою повседневную жизнь – с той разницей, что Валери хотела от нее отказаться. Все-таки мне нужно было получить от нее подтверждение. И как раз когда я думал об этом, она написала мне, чтобы узнать, как прошла встреча. Я было собрался ответить: «Прочтете в книге». Не обязан же я сообщать каждому из них, что говорил о нем другой! Это вроде как профессиональная тайна. Но скорее всего, она просто хотела выяснить, насколько словоохотлив был Патрик. Поэтому я ответил, что все прошло чудесно.

Может, в конце концов благодаря мне они сблизятся. Но я должен быть настороже, чтобы они не слишком-то заражали меня своими историями. Я очень чувствителен и легко впитываю страдания других. Что, интересно, делают врачи и психологи, как уберегаются от мучительных признаний и драм, переживаемых пациентами? Вот бы научиться походить на актера, который возвращается домой, оставив своего персонажа в театре. Мне следует наблюдать семью Мартен, стараясь как можно меньше им сочувствовать; нужно сохранять дистанцию, держаться немного отстраненно, как в клинике. Но тогда ничего не выйдет. Невозможно писать, не вжившись в сюжет по-настоящему.

Патрик меня сильно удивил. Он превзошел мои ожидания, особенно в том, что касалось чувств. Выложился на все сто; одно его заключительное признание в любви к жене чего стоит. Конечно, я подумал, что он обращал свои слова прежде всего к ней: прочитав мою книгу, она многое поймет. Но дело было не только в этом. Чуть позже я получил от него сообщение: «Надеюсь, теперь ты знаешь все, что тебе нужно. Приятно было поговорить. Удачи тебе с книгой». Я понял, что он больше не собирается со мной общаться. Он рассказал абсолютно все, что мог, и для него наша встреча была первой и последней. Он согласился изложить мне достаточно подробностей, необходимых для создания книжного персонажа, но не хотел, чтобы я постоянно ходил за ним. В тот же вечер Валери это подтвердила.

Я расстроился, потому что намеревался узнать Патрика получше. Интересно же, к примеру, как пройдет его встреча с Дежюайо. Терпеть не могу бросать интриги незавершенными. Валери меня успокоила: она потом все расскажет и поможет с продолжением мужниной истории. Это меня устраивало в плане изложения (мне станут известны все перипетии, связанные с Патриком), но не в плане эмоциональном (придется говорить о мужчине со слов его жены). Ничего не поделаешь, надо приспосабливаться к желаниям персонажей. В этом и состоит принципиальная разница с целиком выдуманным романом. В романе я могу заставить персонажа рассказать мне все, что угодно.

42

Я должен был встретиться с Валери около восьми вечера – мы собирались вместе поужинать в ее любимом ресторане неподалеку от дома. К своему последнему сообщению она добавила: «Не могли бы вы вечером сначала зайти к нам? Жереми хочет вас видеть». Вот как, значит, подросток проснулся. Намеревается раскрыть мне какой-то секрет или поведать нечто сокровенное? Я очень обрадовался. Мне это понравилось и по другой причине: я хотел, так сказать, привести в равновесие возраст персонажей. С учетом Мадлен необходим был подросток. Будущая книга всегда представляется мне в виде некой геометрической фигуры. Нужно тщательно выравнивать разные ее стороны, чтобы добиться однородной и гармоничной формы. На мой взгляд, роман должен быть закругленным, без всяких выступающих углов.

Пока что я вернулся домой. Хотел записать рассказ Патрика, но почувствовал, что страшно устал. Слушать других требует постоянного внимания, это гораздо утомительнее, чем говорить самому. Я даже ухитрился поспать минут двадцать, что со мной случается крайне редко. Если сравнивать эту мою сиесту с человеком, то его можно описать как личность неустойчивую и неврастеническую. Мне приснилось нечто странное: ко мне подошел Милан Кундера и что-то прошептал на ухо, но я не расслышал что. Причем лицо у него было такое серьезное, словно он собирался рассказать мне о какой-то важной тайне. Но я ничего не услышал. Я проснулся расстроенный: во сне все выглядело как в жизни. Мне повезло: я уже и раньше встречался с великим писателем, иногда он даже мне звонил – благословение в жизни моих ушей. Но почему во сне я не услышал ничего? Ни слова, ни вздоха. А я бы так хотел, чтобы он поруководил мной в лабиринте запятых.

Какое-то время я еще оставался под впечатлением сна, потом сел за компьютер и открыл «Фейсбук». Пришло несколько сообщений, которые я оставил без ответа. Ладно, пусть меня считают невежливым или неблагодарным, мне нужно сосредоточиться на романе. С годами я научился абстрагироваться от чужого мнения. И насколько же приятнее жить, не ощущая этого постоянного гнета – суждения других! Но тут я увидел, что Ив Грембер согласен взять меня в друзья. Не знаю, почему я этого сразу не заметил. Я почувствовал невероятное возбуждение, словно речь шла о моей собственной жизни. Как будто из прошлого вынырнули мои детские влюбленности. Надо ему написать – но вот что? Как найти слова? Я взялся продолжить историю, которую едва знал. Необходимо попросту изложить факты, одни лишь факты. Я друг Мадлен, она очень хочет его увидеть. Этого хватит. С уважением. Нет, слишком формально. Лучше: Дружески. Да, так человечнее. И я отправил сообщение.

Я остался ждать перед компьютером; оказалось, что мое послание прочли сразу же. Я сидел на стуле в собственной гостиной, а впечатление было такое, что я участвую в приключенческом фильме. Не надо ни на что настраиваться: может, его аккаунтом занимается не он, а кто-то другой – например, один из его детей. Ну вот, опять я думаю о худшем. Будем оптимистичны. До сих пор все у меня складывалось исключительно удачно, почему вдруг что-то должно измениться? Ох! На экране появились три точки – знак, что мне отвечают. Неужели сам Ив Грембер? Сколько сейчас в Лос-Анджелесе? Разница в девять часов, значит там половина восьмого утра. Может, он с чашкой кофе сидит на кухне. Или в постели с телефоном. Нет, вряд ли. Старики в Штатах встают рано; впрочем, они всё делают рано, ужинают в половине пятого или в пять. Почему я вспоминаю эти подробности? Чтобы заполнить бесконечное время ожидания, пока на экране сохраняются три точки. Наверно, «Фейсбук» изобрел это, чтобы между двумя сообщениями люди не отрывались от экрана; чтобы очередного сообщения ждали, как артиста, готовящегося к выходу за кулисами; чтобы связь никогда не прерывалась; даже молчание между двумя фразами стало частью развлечения; теперь всегда происходит что-то, даже если не происходит ничего.

Наконец пришел ответ: «Дорогой месье, ваше сообщение меня сильно взволновало. Можно сказать, что для меня это был шок. Я часто думаю о Мадлен. Пожалуйста, передайте ей, что я по-прежнему вспоминаю о ней с любовью. И скажите, что я буду до глубины души счастлив, если мы сможем увидеться. Я очень давно не бывал во Франции. Но если она захочет приехать сюда, это будет просто прекрасно. Спасибо, что написали за нее. С самыми дружескими чувствами, Ив».

Теперь можно официально считать, что в моем романе появился новый персонаж. И как изящно он вписался в сюжет! Мне тут же захотелось узнать о нем как можно больше. Кто он? Как живет? Почему уехал из Франции? Я думал и о романе, и о Мадлен. Конечно, для нее это будет потрясением. Много говорят о силе литературы. Но вот я начал писать про обычную семью, и оказалось, что множество сторон ее жизни так и просится в роман.

43

Еще до встречи с Жереми я зашел к Мадлен, чтобы сообщить ей новость. Она даже не удивилась. Ей уже с утра все было ясно, она и не представляла себе другого сценария. Сила ее убежденности меня восхищала. Как и степень ее практичности. Она тут же протянула мне паспорт и спросила, могу ли я заказать билеты на самолет. Я стал личным секретарем на службе ее памяти. И тут меня, словно молния, пронзило предчувствие: там, в Лос-Анджелесе, и меня ждет что-то важное, хотя я и не знал, что именно.

Мадлен предложила мне выпить чаю (у каждого свои ритуалы). Мы спокойно уселись за стол, и тут она сказала:

– Сегодня утром я подумала, что мы с вами больше никогда не увидимся.

– Вот как? Но почему?

– Потому что у вас есть другие дела, кроме как лететь со мной на край света.

– Наоборот, это, безусловно, самая увлекательная часть моего плана.

– Вы правда так думаете?

– Да.

– И ваши читатели тоже?

– Никогда не знаешь, что́ заинтересует читателя. Может, некоторые вообще пропустят рассказ про поездку. Но я уверен: люди, которые сожалеют о чем-нибудь в прошлом, в вашей истории и в желании найти этого человека узнают себя.

– Да все жалеют о чем-нибудь в прошлом, ведь правда?

– Сами видите, это хороший знак. На нашей стороне будут все страдающие от депрессии, а их же огромное количество.

Мадлен даже не улыбнулась. Она была настроена очень серьезно. Ее слова меня удивили. Как она могла подумать, что я не захочу ее сопровождать? Наверно, сочла мой первоначальный замысел блажью, от которой я в конце концов откажусь. Она ошибалась. Не помню, чтобы какая-нибудь другая история меня настолько захватывала. Вот оно, торжество реальности! Но очень странно, что Мадлен, как и другие персонажи, считает, что ее жизнь не заслуживает интереса. Словно бы в их мозг просочились мысли издательского директора по маркетингу.

Я успокаивал своих персонажей, но, по совести говоря, совершенно не мог предвидеть, что будет интересно читателям, а что нет. Помню высказывание одного журналиста о первом из моих пользующихся популярностью романов: «Книга широко расходится, потому что содержит все ингредиенты успеха!» Странная фраза. Если бы я знал, в чем состоят ингредиенты успеха, я бы давно их использовал. И мне не пришлось бы параллельно с творчеством еще и подрабатывать. Если бы ингредиенты успеха действительно существовали, они были бы доступны каждому. Чушь все это. Никогда не знаешь, что́ понравится публике. Эти самые строки одни прочтут с большим интересом, другие будут зевать от скуки. Я не думаю ни о каком успехе. Для меня заботиться о читателе – это, прежде всего, не отступать от сюжета.

Но чтобы успокоить своих персонажей, я готов пойти на компромисс. Ради интереса читателей можно прибегнуть к определенным уловкам. Например, предложить им разгадать некоторые сюжетные загадки. Скажем, почему Ив Грембер бросил Мадлен. Одновременно и развлечение, и низкопробное удовольствие.

ВОЗМОЖНЫЕ ПРИЧИНЫ ОТЪЕЗДА ИВА ГРЕМБЕРА

1. Он жил под чужим именем. И секретные службы должны были вот-вот его разоблачить.

2. Неизлечимая болезнь. Он решил, что лучше сбежать, чем агонизировать на глазах любимой женщины.

3. Он полюбил другую женщину.

4. Он полюбил другого мужчину.

5. Он впутался в грязное дело и рисковал попасть в тюрьму.

6. В Штатах он вел двойную жизнь.

7. Нигилист. Знал, что все когда-нибудь кончается, и решил, как писал Серж Генсбур, «бежать от счастья, пока оно само не убежало».

8. Он возненавидел Францию.

9. Он узнал, что Мадлен – его сестра.

10. Он выиграл в лотерею большую сумму, но не пожелал делиться.

Вообще-то, у меня имелось некое предположение, но я не хотел его высказывать, чтобы ни на кого не влиять.

44

Я покончил с этим внутренним отступлением, дабы полностью вернуться к жизненной конкретике. Спросил у Мадлен, сколько денег она может выделить на поездку. Она ответила, что, скорее всего, это будет ее последнее большое путешествие. Поэтому она намерена доставить себе удовольствие – точнее, доставить удовольствие нам обоим – и оплачивает и мой билет. Ведь я лечу ради нее; естественно, она хочет меня отблагодарить. Сколько я ни возражал, что для меня самого очень важно присутствовать при их волнующей встрече, она стояла на своем: в воздухе я ее гость. А вот заказать гостиницу и взять напрокат машину – это уж мое дело. Понимаю, все эти подробности могут показаться излишними, но я, когда пишу о реальной жизни, не в силах абстрагироваться от практических деталей. Смотрю некоторые фильмы и удивляюсь: герои живут в квартирах, которые им явно не по средствам; не верю я ни в какие истории, если они оторваны от действительности. Поэтому для достоверности я счел необходимым описать этот разговор.

Под взглядом Мадлен я по телефону заказал билеты на самолет и отправил запрос на визы, а потом объявил: «Мы летим через три дня». Мадлен была в восторге. Годами она вела привычную размеренную жизнь, где малейшая поездка планировалась за несколько месяцев. Именно уход из жизни непредвиденного знаменует собой важнейший жизненный поворот, переход к старости.

45

Скорый отъезд навел меня на мысль о Мари. В любом путешествии я больше всего люблю дорогу. Можно увидеть самые прекрасные в мире памятники, пережить редкие по насыщенности чувств моменты. Ничего нет лучше, чем сидеть вдвоем в поезде или самолете. Помню полет куда-то в Азию, когда мы часами говорили не переставая. В зоне турбулентности мы взялись за руки, и никогда я не чувствовал себя таким счастливым.

От этих мыслей мне стало грустно. Вот бы научиться мешать воспоминаниям проникать в душу, вот бы останавливать их на пороге настоящего. Но этим умением мы не владеем. А еще бывает, что в каких-то подробностях нынешнего времени непереносимым эхом отзывается прошлое. Я не могу сесть в самолет, не подумав о Мари. И есть еще одно, о чем напоминает мне история Ива и Мадлен. Меня ведь тоже бросили, и я не мог понять из-за чего. Было несколько мертвящих обсуждений («Мне лучше быть в одиночестве, чем с тобой»), но ведь это ничего не дает. Уходящий должен бы писать сотни страниц объяснений. Целую диссертацию для несчастного оставленного. Мадлен и ее растерянность были мне так близки. Иногда в чужой жизни черпаешь подробности, помогающие понять твою собственную.

46

Наверно, мне не следовало соглашаться абсолютно на все. Общаться с Жереми, потом ужинать с Валери – программа получалась слишком уж насыщенной. С другой стороны, нельзя же требовать внимания всех членов семьи и при этом полностью игнорировать их собственные запросы. Приходится подчиняться им, жить при диктатуре их реальности. Но я сильно сомневался в своей способности сконцентрироваться – я знал, что в какой-то момент мой мозг начинает походить на Советский Союз в 1989 году. Сумею ли я взять лучшее из того, что будет мне предложено? Если учесть особенности общения с Жереми, мое беспокойство было вполне законным.

Впрочем, все началось неплохо. Жереми встретил меня широкой улыбкой; пожалуй, он был доволен моим приходом. Я решил, что и он заинтересовался романом… наверняка под влиянием родителей. Воспитанный юноша, он начал с вопроса:

– Как ваша книга, продвигается?

– Да, все в порядке, спасибо. Мы с твоей бабушкой собираемся лететь в Америку.

– Правда? А зачем?

– Она хотела бы повидаться с одним человеком, который там живет.

– Кто это?

– Человек, которого она любила. До твоего дедушки.

– Правда? Странно!

– Не знаю, странно или нет. Но для нее это важно.

– И вы расскажете обо всем этом в своей книге?

– Сначала посмотрю, как все пройдет, но вообще да.

– По-моему, идея годная.

– Что ж, ладно… Ты хотел меня видеть? Когда твоя мама мне об этом сказала, я очень обрадовался. Я тебе уже говорил: для меня важно, чтобы ты присутствовал в романе.

– Да-да… но…

– Что «но»?

– Это не только из-за романа. Хотя в какой-то степени… Мы встречаемся, разговариваем. Но я хотел видеть вас еще и из-за другого.

– Слушаю.

– У меня домашнее задание по французскому, сдавать завтра, а я ни черта в этом не смыслю, вот я и подумал, что вы можете мне немного помочь.

– …

Я потерял дар речи. Он, наверно, понял, что я ждал совсем другого. Было от чего разочароваться. Оказывается, он вызывал не писателя, а репетитора. Ну что ж, может, это шанс завязать с ним контакт. Разговор о литературе послужит ловушкой для дальнейших признаний.

Увидев текст, заданный Жереми, я сразу понял, что задача будет не из легких. Речь шла о «Балладе повешенных» Франсуа Вийона. Рискуя разочаровать читателя, должен признаться, что никогда не был любителем средневековой поэзии. В юности у меня были замечательные учителя, некоторые привили мне любовь к слову, но я сомневаюсь, что подростка можно увлечь средневековым французским. Разумеется, я не стал говорить об этом Жереми, чтобы он окончательно не пал духом. Наоборот, я изобразил великий энтузиазм, уверив его, что страшно люблю это стихотворение. Правда, убедить его, по-моему, не удалось – и неудивительно: я говорил, как актер, которого вот-вот выведут из спектакля.

Первые строфы баллады:

Потомки наши, братия людская, Не дай вам Бог нас чужаками счесть: Господь скорее впустит в кущи рая Того, в ком жалость к нам, беднягам, есть. Нас пять повешенных, а может, шесть. А плоть, немало знавшая услад, Давно обожрана и стала смрад. Костями стали – станем прах и гнилость. Кто усмехнется, будет сам не рад. Молите Бога, чтоб нам все простилось[15].

Прежде всего я заглянул в учебник Жереми, чтобы освежить в памяти всю историю. Франсуа Вийон написал это стихотворение в тюрьме, думая, что его, возможно, приговорят к смерти. Для начала можно указать на трагичность текста.

– Тебе нужно проанализировать это стихотворение… исходя из того, что поэт считал его последним. Обрати внимание на семантическое поле.

– На что?

– Семантическое поле. Это когда слова группируют по какому-то одному признаку. Ты заметил, что тут много грубых и жестоких слов?

– Точно! Например, «обожрана» и «гнилость».

– Вот с этого ты и можешь начать анализ. Что тебе приходит в голову?

– Гнилость? Сгнивший фрукт.

– Допустим. А что еще?

– Разлагающийся труп.

– В точку! Очень хорошо.

– Противно все это. Не понимаю, зачем нам велели это читать.

– Потому что это классическая литература…

* * *

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ КАРЛА ЛАГЕРФЕЛЬДА (2)

Его мать была женщиной суровой. Мадлен рассказала, что как-то видела ее в Доме Шанель; мать была уже очень старой. И Карл сказал тихо: «Моя мама всегда находилась в этом возрасте…» Несмотря на его горький юмор, чувствовалось, что он ее любит и ею восхищается, – притом что она никого к себе близко не подпускала. Из-за внешней строгости ее считали картезианкой, а у нее между тем имелась некая скрытая зависимость – она обращалась к гадалкам. Летом 1939 года она пригласила одну из них к ним домой. Карлу она велела сидеть тихо, но он к этому привык. Тишина была любимой мелодией его мамы. Сколько лет ему тогда было? Никто не знал, потому что он никому не сообщал своей даты рождения. Наверно, четыре-пять. Он забился в угол гостиной и зачарованно наблюдал. Ему казалось, что рядом с торговкой будущим с ее картами мать выглядела девочкой. В какой-то момент обе женщины повернулись к нему. Он вздохнул слишком громко? Нет. Даже его выдохи возвращались в глубину легких. Просто женщины говорили о нем. Позже Карл понял, о чем именно шла речь. Мать спросила гадалку: «А малыш, кем он станет?» Та закрыла глаза, словно контуры будущего яснее прорисовывались в темноте, и уверенно объявила: «Священником!» Мать чуть не упала в обморок. Хоть она и веровала, но представить, что сын посвятит жизнь Богу, не могла. Предсказание ей страшно не понравилось. Оно не должно было сбыться: к ясновидящим иногда обращаются не для того, чтобы узнать будущее, а для того, чтобы изменить его. С этого дня мальчик Карл больше никогда не появлялся в церкви. Мать не разрешала ему присутствовать даже на свадьбах и похоронах. И хотя его карьера оказалась чрезвычайно далекой от карьеры священника, жизнь он вел почти монашескую, и его одежда очень часто походила по стилю на облачение служителей церкви.

* * *

Как видите, я снова вынужден прибегнуть к помощи Лагерфельда. Не нагружать же роман комментариями к тексту Вийона. На нынешней стадии это было бы слишком рискованно. Тем более что мои попытки весьма приблизительного анализа заняли не меньше часа. Убедить Жереми оказалось трудно. Я прекрасно видел, насколько он удивлен. Он не понимал, почему писатель не знает в совершенстве историю литературы или почему ему досконально не известны замыслы всех его коллег. В глазах подростка я был кем-то вроде профессионального футболиста, который, выйдя на поле, не способен ударить по мячу. Хотя я и пытался ему объяснить, что можно писать и не зная ничего о теории литературы. И даже создать шедевр, не будучи культурным и начитанным. Но что поделать – Жереми, видимо, привык к стандартному образу писателя, который творит, живя в мансарде и роясь в энциклопедиях. Может, мне надо было честно признаться, что я не силен в средневековом французском? Я не знал, как себя с ним вести.

С приходом Валери мои мучения наконец прекратились. После расставания с Жереми я был раздосадован еще и тем, что не узнал о нем ничего нового. Но нужно ждать и не терять надежды. Мои замыслы требовали терпения, а мне его явно недоставало. По правде говоря, мы все стали слишком нетерпеливы. Из-за того что можно очень быстро получить все желаемое, из-за того что мы связаны друг с другом постоянно, мы не хотим ждать. Как занимаются йогой, чтобы расслабиться, так следовало бы, наверно, практиковать и ожидание. Заботясь о других, неплохо бы нам иногда опаздывать на запланированные встречи.

Валери как раз попросила меня подождать, пока она соберется. Я сидел один в гостиной и думал, что вернулся в прошлое. Все то же самое, что в первый день. Но тут появилась Лола; она прошла мимо, удостоив меня лишь кивком. Явный регресс: я больше не имел права даже на звук ее голоса. Но зато я подметил интересную деталь: она никак не предупреждала о своем появлении. Другими словами, она всегда является внезапно. Это наводит меня на мысль о Ставрогине, герое «Бесов» Достоевского. О нем известно, что он входит в гостиную, начав говорить еще в коридоре. Как с Лолой – и тут и там вы сталкиваетесь с неким видом унижения.

Едва я сформулировал для себя эту мысль, как она подтвердилась: передо мной возникла Лола. Как будто упала с потолка. Несколько секунд она смотрела прямо мне в глаза – на удивление прямо в глаза, – а потом тихо сказала:

– Раз все у нас с вами говорят, я тоже решила воспользоваться случаем. Тут вот какое дело: я влюблена в одного мальчика. Его зовут Клеман, он на год старше. Мы встречаемся уже месяц. И у нас все хорошо. Но нас все больше тянет друг к другу. Он хочет физической близости. А я не решаюсь. Не решаюсь, потому что он уже спал с четырьмя или пятью девочками из нашей школы. Это никакая не тайна. А потом все кончалось. В общем, с одной стороны, я боюсь, что он меня тоже бросит. А с другой, что бы там ни было, в первый раз я хочу только с ним. Что вы на это скажете?

Ответить я не успел. В гостиную вошла Валери и почти игриво объявила:

– Я готова! – Посмотрела на нас и спросила: – А о чем это вы тут болтаете?

– У нас свои секреты, – ответила Лола.

– Но ты ведь не хотела, чтобы о тебе писали.

– Я передумала. Ладно, пока.

Лола вышла, даже не взглянув на меня. Перекинула мне свою проблему. Сначала я решил, что она надо мной смеется. Но позже она принесла мне клочок бумаги с номером телефона этого Клемана. И шепотом, чтобы мать не услышала, попросила позвонить ему и выяснить его намерения. Опять я не понял, всерьез она или в шутку. Но в любом случае эта история показалась мне совершенно ненормальной.

Валери стояла посреди гостиной лицом ко мне, явно ожидая комплиментов. Она накрасилась, надела облегающее платье и туфли на высоком каблуке. В ее внешности, словно в видеоролике, отражались ее мысли. Можно было подумать, что она готовится не к деловой беседе, а к любовному свиданию. Она действительно прекрасно выглядела, но я был смущен. Все это казалось мне неуместным. Я общаюсь с ней ради книги, а не ради личного сближения.

Валери порадовалась поведению Лолы и спросила, что написано на бумажке.

– Профессиональная тайна, – кисло пошутил я.

– Если она готова с вами разговаривать, это замечательно. Вам повезло. Мне она ничего не говорит, просто ужас какой-то. Пока дети маленькие, они вам часами рассказывают историю малейшей царапины, а потом скрывают самые тяжелые переживания.

– Согласен.

– И очень глупо с их стороны, потому что о настоящей боли я знаю больше, чем о царапинах, – с неожиданной грустью ответила Валери.

Но эта грусть быстро развеялась благодаря появлению нового персонажа (прямо как в бульварной пьесе). С работы вернулся Патрик. Кажется, он изумился, увидев жену при полном параде, и заявил: «Чего не сделаешь ради литературы». При этом он улыбался, но улыбка иногда способна убить. Его тон меня расстроил, ведь за столом мы общались по-дружески. Когда я оказываюсь наедине с кем-то из персонажей, мне представляется, что в это время я отдаляюсь от других; такие вот эмоциональные качели. Но я его понимал. Его жена шла ужинать с другим мужчиной и не скрывала желания ему понравиться. Я поневоле оказался втянутым в их отношения. Конечно, для романа мне требовались всякие передряги, но я отнюдь не жаждал участвовать в водевиле. После слов Патрика мне захотелось отменить ужин, но тогда я рисковал все потерять, все мои усилия пошли бы прахом.

Я сказал ему что-то дружеское, но он, не ответив, скрылся в своей комнате. Мне не в чем было себя упрекнуть; на его настроение несомненно влиял также и стресс на работе. Чувствовалось, что он доведен до крайности. А Валери, наоборот, удивилась: «Странно, что он так реагирует. Обычно ему на все наплевать. Наверно, если бы меня пригласил на ужин Брэд Питт, Патрику тоже было бы ни холодно ни жарко. Да, наверное…» Мне хотелось сказать ей то, что я узнал: может, муж в последнее время и не способен выражать свои чувства, но он ее любит. Она этого абсолютно не осознавала. Преодолев первое изумление от реакции Патрика, Валери расценила его поведение как неуместное проявление досады. А этого она категорически не принимала, просто не переносила. Какой смысл злиться на свое положение, если ты ничего не делаешь, чтобы его изменить? Я слышал, как она выдохнула: «Что за убожество!» Их отношения, как никогда, грозили взрывом.

47

Мы устроились в симпатичном бистро. Валери объяснила свой выбор: «Я часто прохожу мимо и всегда мечтала зайти, но ждала подходящего случая». Ей сразу захотелось что-нибудь выпить. «Закажем аперитив?» Я не знал, как охладить ее энтузиазм. Конечно, я был рад, что она все принимает так близко к сердцу; ситуация позволяла углубить знакомство с персонажем (я надеялся, в частности, понять причины ее плохих отношений с сестрой). Но в то же время нужно было во что бы то ни стало избежать двусмысленности. Как бы высоко ни ценил я эту женщину, я смотрел на нее, как энтомолог смотрит на рассекаемого им жука. Разумеется, между нами существовало несоответствие. Первые слова Валери это только подтвердили:

– Не каждый день ужинаешь с писателем. От этого все же начинаешь волноваться.

– Не знаю, почему вы так говорите. Писатели обычно мрачные типы.

– Но не вы. У вас блестящие интервью. Я видела все, что есть про вас в интернете. Вас очень любят.

– Не все.

– Вы имеете в виду «Маску и Перо», эту радиопередачу? Я ее слышала. Иногда они и впрямь судят очень уж резко, но любимчиков у них нет. Их передачи, те, что я слышала, – настоящее побоище. Мне кажется, они заходят слишком далеко. Можно же критиковать без такой ненависти. Я их презираю.

– Ох, не говорите так. Вдруг я процитирую в романе ваши слова, а им это не понравится. Знаете, они меня просто терроризируют. Пожалуйста, скажите о них что-нибудь хорошее.

– Вот как?

– Ну пожалуйста!

– Ладно… допустим, они очень смелые… раз свободно высказывают свое мнение… так хорошо?

– Очень хорошо, продолжайте.

– Ведь наша эпоха какая-то вялая. А их решительность вдохновляет. И они часто бывают правы. Я очень ценю их мнение. Нам повезло, что существуют такие проводники в области культуры.

– Чудесно! А не хотите добавить, что они еще и красивые?

– Да, вы мне об этом напомнили… у них изумительные голоса. Просто услада для ушей.

– …

Я с облегчением улыбнулся Валери – как будто меня только что оправдали в суде.

48

В этот момент к нам подошел официант. Двигался он медленным небрежным шагом, а с нами сразу затараторил[16]. Я не сразу сообразил, что за блюдо он рекомендует, но все-таки заказал его. Валери долго рассматривала меню, колебалась, переходя от одного пункта к другому, что явно раздражало официанта. Тем не менее он улыбался. Еще одно противоречие: несмотря на раздражение, в нем чувствовалась теплота. В конце концов Валери заказала то же самое, что и я, подчеркнув: «Я все делаю, как вы!» Явно использовала любой предлог, чтобы меня очаровать. И чем больше я сообщал о себе неблаговидных подробностей, тем больше она восхищалась моим самоуничижением. Очень трудно заставить человека изменить о вас мнение, если оно уже сложилось, не важно, положительное или отрицательное. Я мог бы повести себя иначе, чтобы она испытала разочарование или неприязнь ко мне, но тут существовал риск, что она полностью откажется от общения. Надо обладать хотя бы легкой склонностью к мазохизму, чтобы пожелать довериться психопату. Что делать? Мне было страшно неловко.

Валери упорно продолжала меня допрашивать. Хоть я и предупредил, что не желаю говорить о себе, она не умолкала. Словно хотела написать роман о моей жизни. Попивая шампанское, а потом вино, она задавала мне все более и более личные вопросы. Это уже никуда не годилось. Я не знал, как остановить этот бурный поток обольщения. Я будто превратился в Марти Макфлая, героя фильма «Назад в будущее». Как известно, во время путешествия в прошлое тот встречает свою юную мать, она влюбляется в него и возникает риск трагически изменить ныне существующую реальность. Присутствие Марти может попросту отменить его собственное зачатие. Примерно так же получилось и со мной: я менял траектории жизней, которые собирался описывать.

Мы договорились, что Валери будет задавать мне один вопрос в день, но какое там! Она хотела, чтобы я рассказал о Мари. Как мы встретились, как складывались отношения, почему разошлись. Но это же так сложно: как объяснить жизнь и смерть любви? Признаюсь вам (и Валери, которая прочтет эти строки), что я решил солгать.

– После нашего последнего разговора я в тот же вечер написал Мари. Я спросил, хочет ли она по-прежнему оставаться в одиночестве или все-таки быть со мной. Она тут же ответила, и потом мы продолжили писать друг другу. Мы оба были рады, что снова можем общаться. В последнее время я многое понял. Она нуждалась в поддержке, а я ей недостаточно помогал. Поэтому она от меня и отдалилась. Но, читая ее письма, я понял, что все-таки ей меня не хватает. Мы решили встретиться. В какой-то степени это все благодаря вам. Благодаря тому, как вы отреагировали.

– Замечательно! – воскликнула Валери с поразительным энтузиазмом.

– Да, замечательно, – ответил я, подумав: если бы еще это было правдой.

Невольно я снова вернулся мыслями к Мари. Ничего я ей не посылал. Она ушла из моей жизни кротко и неспешно, без всяких там излияний… как будто испарилась. Я знал, что сам во всем виноват: не уделял ей достаточно внимания. Много раз она пыталась говорить со мной, но я ничего не слышал. Почему я так зациклился на себе? Теперь я горько об этом сожалел, но было слишком поздно. Сколько раз в жизни я опаздывал! Обычно удачная реплика приходит мне в голову, когда собеседник уже далеко. Сейчас я мог бы попытаться объясниться с Мари. Сказать, что находился тогда в очень странном состоянии: все потеряло вкус. Должно быть, нечто вроде депрессии; я не осознавал, насколько мы были счастливы. Бывают моменты, когда с легкостью топчешь ногами то, что тебе дорого. Потерял вкус ко всему? Нет, не так. У меня появился вкус к разрушению. Теперь мне кажется, будто тогда у меня возникло ощущение, что я не заслуживаю Мари. Не заслуживаю всей нашей истории. Я знаю, где искать источники этой жуткой путаницы. В глубине души я все понимаю. Но я не хотел себе в этом признаться. Я устал говорить с самим собой. Махнул на все рукой и погрузился в себя.

– Вы меня не слушаете? – спросила Валери.

– Что вы, конечно слушаю.

– И о чем я говорила?

– Вы говорили… да, правда, я отвлекся.

– Ничего, не страшно. Но вот я… если при разговоре я думаю о чем-то постороннем, это совершенно незаметно! Мне кажется, что человек по моему взгляду сразу поймет, что я его не слушаю. Но нет, я как ни в чем не бывало продолжаю разговор, а он так ничего и не заметил. А по вам сразу видно, что вы полностью отключились.

– Пожалуйста, скажите, как вам это удается. Я ничего не могу скрыть.

– Я только надеюсь, что вам со мной не скучно.

– Нет, что вы. Вы меня заставили говорить о себе, и я невольно начал размышлять. Простите. Итак, вы говорили…

– Ничего особенного. Просто что я рада за вас. И еще я рассказывала историю знакомой пары. Они разошлись, а потом опять сошлись.

– Ах да, мне кажется, сейчас это случается все чаще и чаще.

– Не знаю. По-моему, они поняли, что поодиночке они еще несчастнее, чем вместе.

– Конечно, в таком случае стоит опять сойтись, – сказал я, хотя вовсе так не думал.

После этого отступления Валери вернулась к моей истории. Еще во время нашей первой беседы она сочла, что я стараюсь преуменьшить боль от разлуки. Поэтому она очень рада узнать, что, возможно, все еще устроится к лучшему. Услышав это, я почувствовал себя смешным. Я полностью ошибся относительно ее намерений[17]. Ее радость была абсолютно непритворной. Более того, она говорила с дружеской доброжелательностью. Поистине мне не хватает здравого смысла. Хотя муж ее и разочаровал, она не собиралась искать другого мужчину. Через несколько минут она это подтвердила.

Как глупо было с моей стороны замыкаться в своих принципах. Почему бы не рассказать Валери о себе, разве это помешало бы мне писать о ней? Я начал находить удовольствие в наших разговорах и в ее размышлениях. Побуждая меня говорить о Мари, она заставила меня выразить словами то, что я пережил. Раньше со мной подобного не случалось, а если и случалось, то не в такой мере. Когда некоторые мои знакомые заводили об этом разговор, я менял тему. И вот еще что: в будущем романе появились автобиографические черты. Так оно обычно и бывает: какие-то темы лучше всего постигаешь, уйдя от них. Стремясь сблизиться с другими, я рисковал встретиться с самим собой. Но хотел ли я этого?

49

Валери испытывала приблизительно то же самое. Она наконец заговорила о себе, уточнив, что наша встреча подействовала как детонатор.

– С тех пор как вы стали побуждать меня рассказывать, я многое поняла. Всем надо бы иметь под рукой писателя в поисках вдохновения.

– Спасибо, приятно это слышать.

– Я это сказала, чтобы вы улыбнулись, но вы ведь знаете, что это правда. Последние два дня я на все смотрю по-другому.

– Например?

– Мне кажется, я больше не могу ждать. Я просто угасаю. Мне даже не требовалось долго говорить с вами, чтобы понять: мои дела плохи. Мне сорок пять лет, время терять нельзя. Дальше так продолжаться не может.

– Но ведь иногда сомневаться нормально.

– Какие сомнения, тут все совершенно ясно.

– Значит, вы и впрямь хотите уйти от мужа?

– Да.

– Я здесь не для того, чтобы судить вас, но, по-моему, вы слишком торопитесь. Все не так просто, как вам кажется.

– Возможно, но мне нужно принять решение. Сдвинуться с мертвой точки. Сменить обстановку.

– Вы же можете делать все постепенно.

– Как это? Завести любовника? Ни малейшего желания!

– Нет, просто активно заняться собой…

– Уехать на неделю одной в отпуск, что ли? Вы серьезно думаете, что мне этого хватит? Нет, полумеры меня не устраивают. Я хочу принять окончательное решение.

– …

– Не смотрите на меня так. Я готова к любым последствиям. Даже к ошибкам. Но жить так дальше я не могу.

Наступило молчание. Я не знал, что еще сказать. Она вроде бы окончательно решила уйти от мужа, причем не видела в этом никакой трагедии. Я же по-прежнему считал, что она не до конца осознает всю серьезность своих слов. Иногда в приступе безумного желания ты принимаешь и высказываешь вслух некое важное решение. Но какими сложностями оно обернется на практике? Кажется, Валери не представляла масштаба страданий, которые наверняка вызовет ее поступок, силы удара, который она нанесет Патрику, растерянности детей. Приходит момент, когда на карту поставлено собственное выживание, и тут я Валери полностью понимаю. Она сказала, что ждать больше невозможно, а потом с полуулыбкой добавила: «Ведь жизнь коротка». Эти слова обычно произносят, когда повседневная рутина становится непереносимой.

50

Мало того что Валери недопонимала всей тяжести предстоящей драмы, так еще и ее тон становился все игривее. Правда, мы уже приканчивали вторую бутылку красного вина. Мне следовало бы замедлиться, не то я не смогу воспроизвести наш разговор. Но удовольствие этого вечера захватило меня целиком. Вообще-то, мне случалось и раньше забываться на работе. С другой стороны, это типично для писателя: невозможно точно узнать, когда именно он работает. Единственная специальность, при которой можно часами сотрясать воздух, воображая, что занимаешься важнейшим делом (у каждого свое алиби).

Из-за спиртного и сердечных перипетий я едва не забыл сообщить Валери о нашей с ее матерью скорой поездке. Услышав новость, она разразилась громким хохотом. Я вместе с Мадлен на другом конце света – она сочла саму эту идею невероятно смешной. «Бог весть, чем обернется вся эта ваша история!» – сказала она, вновь наполняя бокалы. Я, будучи по натуре подлинным флюгером, готов был с ней согласиться. Эта авантюра казалась мне романтической и увлекательной, но, может быть, Валери все-таки права? Что я стану делать в Лос-Анджелесе в компании едва знакомой пожилой дамы? Однако пока эти сомнения следовало отбросить. В моих жилах вновь бурлила циклотимия. Во всяком случае, реакции Валери я боялся зря. Я ведь даже не исключал, что она помешает нашему отъезду. Поэтому и взял билеты без предупреждения, чтобы поставить ее перед свершившимся фактом. А Валери, наоборот, сказала, что эта сумасбродная выходка – замечательный подарок для матери. И мягко добавила: «Это ей как бальзам на душу».

Я счел эту формулировку не только приятной, но и полной глубокого смысла. Решил, не знаю почему, что тут содержится намек на ссору двух сестер, которая наверняка огорчила Мадлен. Стало быть, наша поездка принесет ей пользу, позволит, как говорится, сменить мысли. Странное выражение! Как будто можно менять мысли, как меняют воду в вазе с цветами. Я снова попытался что-то выяснить.

– Ах сестра… Похоже, вы хотите испортить вечер.

– Ни в коем случае.

– И все-таки мне ее не хватает, – сказала Валери с неожиданной грустью; впрочем, грусть эта была вызвана вином. Опьянение часто ведет вас по двум дорогам: агрессивности или умиротворения, злопамятства или прощения. Похоже, у Валери спиртное играло роль пацифиста.

– Вы ведь могли бы ей позвонить и сказать то, что сказали мне?

– Исключено. Мы очень давно друг с другом не разговариваем. Я даже не помню, с каких пор.

– Она из-за этого и уехала в Бостон?

– Да, наверняка. Мы порвали очень резко.

– …

* * *

ДВЕ СЕСТРЫ

Валери на год с небольшим моложе Стефани. Но было практически невозможно определить, кто из них старше. Все у них было общее – и вкусы, и друзья, так что их часто считали неразлучными. Подростками они вместе ходили слушать Майкла Джексона и других популярных певцов. Воспоминания одной влияли на воспоминания другой, рассказы смешивались, и зачастую они сами не знали, кто что пережил. Таково было начало идиллических отношений.

Трудно сказать, когда все стало меняться. Их отношения разъедал яд сравнений. Может, какому-то мальчику одна сестра приглянулась больше другой? Взгляд какого-нибудь Тео или Лео смог разрушить столь тесную дружбу? Чушь! Но тогда что же? Всего лишь падение на лыжах. Невозможно представить, что напряжение зародилось именно в тот момент. С другой стороны, Валери этого не исключала. Несомненно, что-то поменялось именно после того падения.

Все случилось во время февральских школьных каникул. Обе сестры катались на горных лыжах. Спали они мало, после отбоя продолжали болтать с друзьями. Наверно, свою роль сыграла и усталость. Во второй половине дня сестрам разрешалось кататься одним, без группы. В конце концов, им уже было пятнадцать и шестнадцать лет. Они очень любили, поднявшись на вершину, растянуться в шезлонгах какого-нибудь высокогорного бара. Обе увлекались спортом, но это ведь ужасно приятно – ничего не делая, лежать под солнцем, когда оно кажется таким близким. Сквозь темные очки они наблюдали за взрослыми парнями, надеясь, что те не принимают их за неразумных девчонок. В эти моменты они испытывали настоящее счастье.

В один из таких чудесных дней, спускаясь с горы, сестры со всего маху упали. Дело в том, что они легкомысленно решили надеть одну пару наушников на двоих. Валери забыла взять свои, а они обе любили кататься под музыку и хотели спуститься под знаменитую песню группы «Пиксиз» «Where Is My Mind?». Конечно, это было опасно, но Стефани и Валери – умелые спортсменки, а спуск сравнительно легкий. И как занятно ехать, когда две пары лыж чуть ли не приклеены одна к другой, а сестры склоняются головами друг к дружке, чтобы не упустить ни слова. Но – чье-то неловкое движение, лыжи сталкиваются, и на полном ходу обе девушки падают. Валери ничуть не пострадала, а вот Стефани закричала от боли. Довольно быстро прибыли спасатели, Стефани уложили в сани, а потом на машине «скорой помощи» отправили в больницу. У нее оказался двойной перелом ноги. Стефани провела два тревожных часа одна в больничном коридоре, ничего не зная о сестре. Тогда ведь еще не было мобильников. Валери пыталась что-то выяснить и, когда наконец узнала, где Стефани, нашла подходящий автобус и поехала к ней. При встрече сестры обнялись. «У страха глаза велики», – подумала тогда Валери. Но для Стефани каникулы кончились. За ней срочно приехала Мадлен, и на следующий день они вдвоем вернулись в Париж.

Вторую неделю каникул Валери пробыла одна. Правда, она завела новых знакомых. Все это было грустно, но не так уж страшно. Сестры общались по телефону, и Стефани сказала ей вполне дружелюбно: «Отдыхай за меня». Но ей никак не давал покоя вопрос: «Почему я, а не Валери?» Сначала у этой мысли не было никакого агрессивного оттенка, просто констатация факта: одна и та же ситуация привела к двум абсолютно разным последствиям. Она, Стефани, томится в безделье, тогда как Валери по-прежнему катается с гор. Значит, судьба оказалась милостивой не к ней, а к ее сестре. «Почему я, а не она?» – этот вопрос возвращался снова и снова, как постоянно звучащая мелодия. Одна из тех мелодий, что привязываются к вам, хотя вы от них вовсе не в восторге.

Тут имелась еще одна деликатная подробность. Оставшись в одиночестве, Валери сблизилась с Маликом, молодым инструктором, к которому обе сестры были неравнодушны. В последний день во время прощальной вечеринки Малик не мог не заметить, с каким восхищением смотрит на него Валери. Подогреваемый спиртным, он в конце концов поцеловал ее в укромном углу, хотя тут же дал задний ход, вспомнив, несмотря на опьянение, о юном возрасте партнерши. Но поцелуй, пускай и мимолетный, все же был. И Валери рассказала о нем сестре, разумеется не догадываясь, что для той эти слова оказались подобны ножу в сердце. Мало было одной несправедливости, так еще и вторая! В какой-то момент Стефани даже подумала: может, Валери заранее все спланировала? Нарочно ее уронила, чтобы расчистить себе дорогу. Возможно, из-за болеутоляющих в голове у нее все путалось. Но именно тогда в ней зародилось злопамятство.

Хотя сестры вроде бы по-прежнему дружили, Стефани перестала безгранично доверять Валери. Она больше не рассказывала ей обо всех подробностях личной жизни и порой уходила, не говоря куда. Валери удивлялась… но в конце концов они же не обязаны все делать вместе. На следующий год, когда снова зашла речь о зимних каникулах, Стефани заявила, что поедет в горы с подругой. Первый раз они не катались на лыжах вместе. Валери не понимала, в чем дело. Тем более что они могли бы поехать и втроем. Но нет. Может быть, Стефани еще не оправилась от прошлогодней травмы и совместное катание вызовет у нее тяжелые воспоминания, даже боль? Но сама Стефани ничего подобного не говорила. Она-де просто очень рада, что ее пригласили в семью подруги. Привычный совместный ритуал она отменяла с улыбкой.

В дальнейшем ничего не изменилось. Стефани все чаще и чаще строила планы, не советуясь с Валери. Походы в кино или куда-то еще, вечеринки… Валери только и оставалось думать: «Все не так, как раньше». Ей было очень грустно, но она не осмеливалась об этом говорить. И ей не хотелось сближаться со Стефани, ведь та ее как будто отталкивала. Разумеется, Валери не приходило в голову, что Стефани живет с навязчивой идеей: «Почему я, а не она?» Их отношения не улучшались. После эпизода с Маликом началась другая история. Валери уже несколько недель встречалась с Бенуа, рокером чуть старше ее. Рокер – по общепринятым представлениям – верх соблазна для семнадцатилетней девушки. Но жизнь – опять же по общепринятым представлениям – часто полна страданий. Иногда Бенуа подолгу не давал о себе знать, и Валери приходила в отчаяние. Она жила мифом о терзаниях первой любви. Иногда пыталась найти утешение у сестры, но та в ответ молчала. А ее взгляд говорил: «У тебя потрясающий парень, а я одна. И ты еще хочешь, чтобы я тебя утешала, когда он исчезает?» Никаких сомнений: речь шла о зависти. Той, что способна убить всякое дружелюбие. «Все как с Маликом», – думала Стефани. Они с сестрой познакомились с Бенуа одновременно, на концерте, но ему понравилась Валери. Когда сестры были рядом, она, Стефани, неизменно проигрывала.

Доходило до паранойи – иногда Стефани думала: сестра – словно черная тень в моей судьбе, она крадет мою жизнь. Да, она не дает мне жить.

Детей из одной семьи часто сравнивают. А это ведь бессмысленно: одинаковое воспитание не означает одинаковых способностей и устремлений. Конечно, первые годы жизни определяют дальнейшее существование, но роль индивидуальных особенностей гораздо важнее. Мало ли случаев беспорядочной взрослой жизни после вполне благополучного детства и, напротив, блестящей карьеры после детства, отмеченного страданиями. Стефани это прекрасно знала, так зачем же она упорно продолжала это лишенное смысла соревнование? Тем более что проигрывала его. Лыжный эпизод, влюбленности… а затем пришло время самого важного – высшего образования. Самого важного, потому что, к сожалению, наше общество судит о способностях человека именно по его успехам на этой ниве – по крайней мере в первой половине жизни.

Окончив школу, Стефани решила поступать в престижный Институт политических наук, но не сумела сдать конкурсный экзамен. В этом не было бы ничего трагического, если бы годом позже Валери успешно его не выдержала. В доме все восхищались и весело пили шампанское. Между тем радоваться было рано: после первого, письменного, испытания предстояло еще устное. Для Стефани успех Валери означал только рост разочарования от собственного поражения. Она зациклилась на постоянном сравнении. Это было тем более глупо, что в итоге она поступила на исторический факультет университета, где училась весьма успешно. Но ничего не помогало: рана, нанесенная самолюбию, продолжала кровоточить. Ей мешали затянуться и накопившиеся с годами невидимые царапины. Никогда не знаешь, какую тяжесть горечи носит в себе человек.

Но наступает день, когда эта тяжесть становится невыносимой. Валери ждала письма с вызовом на устный экзамен. Однако письмо все не приходило. Интернета тогда еще не существовало, так что в конце концов Валери поехала в институт и в секретариате узнала, что устный экзамен уже прошел. Вот это был удар! Естественно, без результатов устного экзамена начать учебу с этой же осени она не могла. «Но я не получала вызова!» – негодовала в отчаянии Валери. Сжалившись над ней, секретарша объяснила, что вызовы рассылаются заказными письмами с уведомлением о вручении. Если бы письмо почему-либо не дошло, оно вернулось бы в секретариат и лежало бы сейчас в досье Валери. Но никакого письма не было, значит кто-то получил письмо за нее. Валери тут же подумала о сестре. Вот в чем проявилась ее глубоко скрытая зависть. Но Валери не могла обвинить сестру прямо. Стефани будет все отрицать, изображать оскорбленную невинность, играть роль жертвы, которую посмели заподозрить в таком чудовищном поступке. И ведь никаких доказательств у Валери нет.

Семья все-таки провела собственное расследование, опросив соседей и консьержку: безрезультатно. Никаких следов письма. А Стефани сказала сестре: «Вижу, ты думаешь, что это я. Ты не представляешь, как мне это неприятно». И Валери пришлось ее успокоить: «Да нет, я знаю, что это не ты». Но она не могла отделаться от сомнений.

Они обе оказались в Сорбонне на историческом факультете. Валери, несмотря на уговоры родителей, не стала опять поступать в Институт политических наук. Очень уж тяжело было вспоминать прошлый год, и ей недостало храбрости вторично испытывать судьбу. К тому же ей нравилось учиться в Сорбонне. Ей исполнилось восемнадцать лет, она полюбила новую жизнь с массой свободного времени. Первые месяцы оказались очень приятными. Она снова сблизилась с сестрой, их отношения почти что вернулись на прежний уровень. Стефани передавала Валери свои прошлогодние учебные материалы и вообще всячески помогала. Хорошо иметь старшую сестру, которая расчищает вам дорогу. Но как-то в одном из таких текстов не хватило страницы, и жизнь Валери полетела под откос.

Эта недостающая страница не давала Валери покоя, точно пустой лист посреди книги: без того, что на нем написано, невозможно понять развитие и последовательность событий. Итак, в поисках пропавшей страницы Валери зашла в комнату сестры. Комната содержалась в идеальном порядке, Стефани отличалась методичностью и, как правило, сохраняла все свои бумаги. Может, поэтому она и не уничтожила доказательство своего проступка? Другого объяснения тут нет. Или же она подсознательно желала, чтобы ее разоблачили? Тоже ведь способ признаться в том, что тяжким грузом лежит на сердце. Когда Валери увидела в ящике стола пропавшее письмо о вызове на устный экзамен, ей стало плохо. Бог знает сколько времени она пролежала на полу без сознания. Придя в себя, девушка дотащилась до ванной и долго мылась в душе, будто стараясь смыть с себя то, что узнала.

Сначала Валери, опасаясь последствий, хотела умолчать о своем открытии. Но – не получилось. По ее измученному лицу мать поняла: что-то произошло, и дочери пришлось во всем признаться. В этот вечер у обеих сестер состоялся долгий разговор с родителями. Стефани, мертвенно-бледная, пыталась оправдаться тем, что во всем виноват внезапный порыв, которому она была не в силах противостоять. На это Валери ответила, что дальнейшая многомесячная ложь уж точно объяснялась не порывом, а выдающимся хладнокровием. Стефани умоляла простить ее. Наверно, со временем Валери бы это удалось, но то, что произошло, было слишком серьезно: что-то окончательно сломалось. Валери больше не хотела общаться с сестрой, а через несколько месяцев та уехала из Франции.

После этого они виделись один-единственный раз – на похоронах отца.

* * *

Валери практически никому не рассказывала эту историю. В свое время некоторые общие знакомые старались помирить их, но успеха не добились. Многие пробовали понять поступок Стефани, даже искали ему оправдания. Однако для Валери все было кончено. Иногда мать рассказывала ей про сестру, но Валери при этом ничего не чувствовала. Может быть, это хуже всего – полное безразличие. Валери не ощущала ни злобы, ни горечи, разве что некое подобие ностальгии по тем годам, когда они еще дружили. Время от времени Стефани пыталась проявить какие-то теплые чувства: когда родились Лола и Жереми, она прислала подарки. Но Валери ей не ответила – она не могла благодарить сестру.

Чтобы разрядить обстановку, я предложил Валери организовать совместную поездку в Бостон. После матери – дочь; почему бы мне не специализироваться на утешительных путешествиях семейства Мартен. Валери повторила, что со всей этой историей покончено, что рана полностью затянулась, но я ощущал, что боль все еще не утихла. Валери простила сестру, однако видеть ее не желала. Может, когда-нибудь ситуация изменится и они встретятся (призналась же Валери, пусть даже под влиянием спиртного, что сестры ей не хватает). Мадлен хочет этого больше всего на свете. И я убежден, что Валери, пока еще есть время, не откажет матери в таком подарке.

51

Близилась полночь; в откровенных разговорах время летит быстрее. Конечно, я пришел сюда ради книги, но в результате провел в компании Валери очень приятный вечер. Мне нравилась ее манера говорить об испытаниях, не жалуясь, ее умение не только объективно построить рассказ, но и передать связанные с ним эмоции. Ей была свойственна подлинная тонкость. «Учитывая, что я никогда не ходила к психологу, говорить вот так о себе для меня ново», – заметила она, добавив, что это ей начинает нравиться. Она даже боялась попасть в зависимость от моего внимания. Что она будет делать, когда я закончу книгу и покину ее ради других персонажей? «Но мы сможем и дальше видеться, – ответил я. – Обычно, закончив роман, я расстаюсь с его героями. Но сейчас другое дело…» Она улыбнулась. Когда я произнес последнюю фразу, у меня мелькнула мысль о моих прежних персонажах. Обычно после окончания книги мы расходимся. Есть ли жизнь после книжных страниц? Я иногда задумываюсь: мои герои Маркус и Натали из «Нежности» по-прежнему вместе? Счастливы ли они вдали от моего романа?

52

Пора было уходить. Я не заметил, что, кроме нас, в кафе никого не осталось. Статисты этого вечера незаметно покинули сцену. Официант явно вздохнул с облегчением, поскольку ему не пришлось нас выгонять. Он попрощался с нами таким тоном, каким обычно здороваются.

Как чудесно было выйти на свежий воздух. Самое время проветрить нейроны. Не знаю, почему я, несмотря на усталость и необходимость сохранять концентрацию, до такой степени напился. Наверняка чтобы не отстать от Валери. Удовольствие от вечера получаешь, только если и ты, и твой визави – на одном уровне подпития. Двое трезвых многим могут поделиться, у двоих пьяных общего еще больше; но если один трезв, а другой пьян, какой между ними может быть разговор? Эта теория оправдывает тот факт, что мы с Валери ковыляли в темноте не совсем уверенно. Валери держалась за мою руку, чтобы не упасть, но ясно помнила дорогу домой. Она несколько раз повторила, что давно уже столько не пила и что ей хорошо. И правда, нам обоим было хорошо. Двое чужих друг другу пьяных, вместе бредущих в темноте, чтобы продлить этот выпавший из бытия момент. Я люблю минуты, оторванные от всего, в которых не надо отчитываться перед собственной жизнью.

Странным образом всякий раз, когда я сознаю, что мне хорошо, ситуация тут же меняется к худшему. Из суеверия нужно всегда скрывать малейшее счастье.

С учетом состояния Валери ее нужно было проводить до самой двери. Увлеченная беседой, она ни разу не проверила телефон, то есть не увидела посланий мужа – сначала вопросительных, потом тревожных. Сейчас Патрик ждал в гостиной, явно взвинченный. Ничего общего с человеком, который со мной обедал. Он накинулся на меня:

– Явился… устраивать тут бардак!

– Нет, что ты… совсем нет…

– Мне бы сразу сообразить… А я, дурак, тебе еще что-то рассказывал! Все, марш отсюда!

– Что это за тон?! Успокойся! – спохватилась Валери, словно только сейчас заметив истерический настрой мужа.

– Ты на себя посмотри! Являешься в час ночи, пьяная в стельку, с мужиком!

– Я ее только проводил, – заметил я.

– А ты вообще заткнись. Вали отсюда, и чтоб ноги твоей тут больше не было. И свою дрянную книжонку пиши без нас!

– Перестань! – закричала Валери.

– Не твое дело. Мы с ним сами разберемся. Иди ложись! – Патрик схватил жену за руку.

– Не трогай меня!

В этот момент они оба повернули головы. В коридоре, то ли испуганные, то ли изумленные, стояли Жереми и Лола.

Валери бросилась к ним:

– Это все ерунда, идите спать.

– Но, мама, вы же оба кричите. Что случилось?

– Ничего. Ваш отец спятил.

– Я?! Это я спятил?! Нет, вы это слышали? Неужели вы не видите, что ваша мать не в себе? Она пьяна. Сказано же вам – ступайте спать.

– Значит, все нормально? – обеспокоенно спросила Лола, бросив взгляд на отца.

– Да-да, – ответил Патрик, стараясь на этот раз говорить тише.

Подростки не сдвинулись с места. Валери подошла к ним, сказала что-то умиротворяющее и проводила обоих по комнатам. Я остался наедине с Патриком; он так и сверлил меня взглядом. Я мог либо уйти, либо остаться, рискуя получить от Патрика хорошую оплеуху. Я предпочел первый вариант.

53

Я выскочил из квартиры, даже не попрощавшись с Валери. Провел несколько минут в темноте на площадке: хотел удостовериться, что внутри все пришло в норму. Почему-то я не беспокоился. Патрик был в страшном гневе, но ведь по натуре он человек скорее мирный. В какой-то момент Валери вернулась в гостиную, и до меня донеслись ее слова: «Не желаю тебя слушать!» После этого все затихло. Видимо, оба успокоились и каждый затаился в своем углу. Я понимал, что оказался поводом для ссоры – возможно, последней; после такого не мирятся. Наверно, Валери сейчас пытается все обдумать. Что делать? Написать ей? Ей или Патрику? Чтобы извиниться за все происшедшее и попытаться разрядить обстановку. Я не знал, как быть. Нет, лучше всего подождать, пока гроза минует (гроза или ураган; мне ведь неизвестен уровень природной катастрофы).

Выйдя на улицу, я сел на ближайшую скамейку – немного прийти в себя. И снова подумал, что после сегодняшнего вечера их семейная жизнь развалится окончательно. Валери не простит Патрику его поведения. Может, ей даже было стыдно за него – этак распуститься при постороннем! Она ведь и без того хотела от Патрика уйти, а он еще подлил масла в огонь. И ведь понятно почему. В панике лишь сильнее отталкиваешь того, кого любишь. Короче говоря, любящие только и делают, что стреляют себе в ногу.

Патрик совсем потерял голову. Любить жену – и настолько перестать владеть собой. Он мог бы встретить ее с улыбкой, спросить, хорошо ли она провела время. Впрочем, он выглядел как глубоко травмированный человек. Но мне не хотелось его защищать. Потерпев крушение, он провалил и мой проект. А это, с точки зрения самовлюбленного писателя, уже настоящая катастрофа. Он же ясно сказал: между нами все кончено. Он больше не захочет рассказывать мне о своих перипетиях на работе. Да и остальным не даст со мной говорить. Написав 28 360 слов, я оказался в тупике. И теперь мог написать только одно:

КОНЕЦ

54

Я еще немного посидел на скамейке. Казалось, ночь тоже устроила перерыв. На улице ни души и машин почти нет. Париж, можно сказать, лишился вдохновения. В конце концов я встал и двинулся к дому. Прошел несколько метров – и вновь обрел надежду. Ходьба мне всегда помогает. Я же могу просто выдумать продолжение. Да, ничто не помешает мне завершить роман.

55

Вернувшись домой, я тут же понял, что не смогу заснуть, и пошел в ванную ополоснуть лицо. Я больше не был пьян, сцена с Патриком меня полностью отрезвила. Глядя на себя в зеркало, я понял, что никогда не умел выбирать освещение. Под лампой жестокого дневного света в зеркале отражалось бледное лицо с резкими чертами. Тяжелый момент. Как же хорошо было бы увидеть кого-нибудь посимпатичнее. Сейчас то, о чем я думал по дороге, казалось мне полным абсурдом. Разве можно придумывать продолжение реальной жизни? Нет, надо выбрать раз и навсегда: жизненная правда или вымысел. Нельзя смешивать жанры. Конечно, у меня остается путешествие с Мадлен. Но хватит ли его? И кто может гарантировать, что Ив Грембер окажется подходящим персонажем? На меня накатила волна пессимизма. Ничто больше не радовало. Захотелось найти спасение в богатстве лагерфельдовских историй.

В этот момент творческого отчаяния, сидя на холодном полу ванной, я схватил телефон, чтобы написать Мари. Было почти два часа ночи, и я прекрасно знал, как это воспринимается в мире влюбленных: тот, кто пишет после полуночи, несомненно пребывает в депрессии. Это вам не короткое ободряющее и лицемерное послание, что отправляют при свете дня. Сейчас она должна подумать, что я погибаю, агонизирую без нее, и нельзя сказать, что она будет целиком не права. Но после разговора с Валери мне захотелось услышать Мари. Да и обстановка способствовала: бурная ночь. Когда плохо себя чувствуешь, особенно не хватает того, с кем ты делил абсолютно все. Если ты не один, можно разделить на двоих даже раны.

Почему не сказать человеку, что тебе его не хватает? Да, вот прямо так и сказать. Можно еще добавить: «Я о тебе думаю». Да, я о тебе думаю. По-моему, это совсем не навязчиво. Простая мысль, почти дружеская[18]. Я надеялся, что она не сочтет это проявлением самонадеянности или выспренности. Иначе лучше бы ей совсем не отвечать. Холодное отстраненное «спасибо» было бы совсем непереносимо. Еще хуже «большое спасибо», которое погрузило бы нас в атмосферу бесплотной вежливости. В сущности, лучше всего было бы вообще не получить ответа. Я послал свое письмо, как посылают сигналы в космос, чтобы узнать, есть ли жизнь на других планетах. Да, смысл был в этом – просто заявить, что я еще жив.

Потом произошло невероятное – она почти немедленно ответила. Я несколько раз проверял, действительно ли это она или только мое воображение. Да, это была М-А-Р-И. Она написала, что очень рада моему посланию, рада, что я дал о себе знать. На секунду я задумался: почему она так поздно не спит, она же всегда ложилась до полуночи. Может, она не одна? Как глупо с моей стороны портить этот чудесный момент дурацкими посторонними мыслями. Нужно сосредоточиться на главном: она ответила немедленно. Да, ответила, не притворяясь, не то что другие, которые всегда тянут с ответом, чтобы не показать, как они жаждут контакта. А ведь нет ничего прекраснее, чем явиться другому во всей простоте немедленного ответа.

К тому же ее ответ был удивительно бесхитростным. Она просто написала, что ей приятно читать мое послание. И что она надеется: у меня все в порядке. Мы обменялись еще несколькими доброжелательными фразами, и в конце концов оба выразили желание в ближайшее время увидеться. Да, это не роман, а жизнь: мы планируем встречу. Я не мог прийти в себя от всех перипетий этого вечера: переход от болезненного признания к забавному блужданию по улицам, от крушения одной пары к близкому воссозданию другой.

56

Чтобы остановить циклотимию последних часов, я уселся за письменный стол. Ко мне вернулась энергия, необходимая для выполнения постоянной задачи: каждый вечер записывать, как продвигается роман.

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (3)

Мадлен Жакет. Неожиданно и смело проявила инициативу, явившись ко мне домой. Попросила сопроводить ее в Лос-Анджелес. После короткой фейсбучной переписки с Ивом Грембером я взял билеты. Удивительно, насколько все оказалось просто. У меня несколько раз менялось настроение, но сейчас я с нетерпением жду их встречи. Очень хочу узнать причину отъезда Ива.

Патрик Мартен. В нашем общении было два этапа, совершенно разных по интонации. Первый – за обедом. Обстановка приятная, почти дружеская. Полностью готов сотрудничать, рассказал мне свою биографию, говорил о нынешних трудностях на работе. На завтра (точнее, уже на сегодня, всего через несколько часов) вызван к Жан-Полю Дежюайо, новому начальнику. Явно боится увольнения. Потом разговор о его семейной жизни. Считает, что я не могу понять. Наверно, и правда не могу. В заключение – объяснение в любви к Валери. К сожалению, доверительные отношения разбились в прах тем же вечером, когда мы с Валери вернулись слишком поздно. Валери в подпитии цеплялась за мою руку, и Патрик, увидев это, вышел из себя. Между нами все кончено, и он больше не хочет, чтобы я писал о его семье.

Валери Мартен. Большая симпатия к этому персонажу. Мне очень нравится ее настрой. Без конца расспрашивала меня. Но и сама рассказала очень много. В частности, длинную и тяжелую историю взаимоотношений с сестрой. Все-таки крайне странно, что Стефани сохранила письмо с вызовом на экзамен. Я вспоминаю подобный случай, когда виновный действовал точно так же. Может быть, некоторые преступники ощущают себя всемогущими, поэтому и не уничтожают доказательств своей вины. Конец вечера с Патриком – хаотичный и драматический. Сложный мучительный период. Понятия не имею, что еще может произойти между ними.

Жереми Мартен. Он принял меня за репетитора. По этому случаю я перечитал Франсуа Вийона и лишний раз убедился, что больше люблю Поля Элюара. С Жереми по-прежнему никаких перспектив.

Лола Мартен. Против всякого ожидания она решила со мной поговорить об очень личном: первый раз с мальчиком. Сначала я страшно удивился, потом как будто понял, в чем тут хитрость. Почему Лола дала мне такое поручение? Ведь до сих пор она проявляла к моему замыслу только презрение. Попросив меня встретиться с ее приятелем, она вводит в мой роман и его тоже. Это заставит парня вести себя ответственнее. Одно дело – позволить себе что-то в жизни, и совсем другое – знать, что это будет зафиксировано в книге. Лола поняла, какую выгоду может извлечь из моего писательского статуса. Впервые в жизни мной манипулировал один из персонажей.

57

Бывает иногда ощущение, что за один день переживаешь несколько дней. Именно это я испытал, ложась в постель, – как будто проснулся во вторник, а спать лег в пятницу.

58

Наутро, открыв глаза и телефон, я увидел послание Валери: «У нас все в порядке. Извините за вчерашнее. Сейчас я опаздываю, расскажу все вечером». Я перечитал текст несколько раз. Мне не давала покоя фраза «У нас все в порядке». Что это значит? Что Патрик успокоился? Что они помирились? Мне не удавалось найти надежный путь в загадочном лабиринте нескольких слов. Но в любом случае для романа это хорошо. Если все успокоилось, они снова примут меня и не будут считать чужаком или врагом. Похоже, Валери поторопилась и написала это, чтобы меня успокоить. Нет, все не так просто. Тут дело хуже: может, писала и не она. О таких вещах часто сообщают в уголовной хронике. Может, Патрик после ссоры убил всю семью и забрал телефон жены. Именно так и поступают все убийцы: чтобы выиграть время, сочиняют эсэмэски от лица своих жертв.

59

Очень часто наступает момент, когда начинаешь воображать себе самый страшный вариант. Но ясно одно: пока что невозможно понять, как будут развиваться события в моем романе – по образцу Стивена Кинга или Барбары Картленд.

60

В ожидании дальнейшего развития сюжета (особенно результата встречи Патрика с Дежюайо) я несколько растерялся. Я мог бы изложить уже известные мне события. Но мне кажется, нужно сначала пережить то, что хочешь рассказать. И совсем уж не годится сосредотачиваться на самом себе и собственных действиях. Но что сегодня делать с Мартенами? Мадлен надо оставить в покое, пусть готовится к путешествию. Оставалась одна-единственная возможность – встретиться с пресловутым Клеманом.

Я написал ему, и он ответил через несколько минут, наверно – на перемене. Видимо, Лола его предупредила, так как он тут же согласился увидеться в кафе недалеко от школы. Но что мне, собственно, ему сказать? По идее, он должен меня убедить, что его намерения относительно Лолы достойны всяческой похвалы. Теперь я хорошо понимал, зачем Лола это устроила. Я должен сыграть роль судебного исполнителя, подтверждающего законность действий, или свидетеля того, что все происходит в рамках морали. Но что конкретно мне делать? Пригрозить ему на случай плохого поведения? «Если, переспав с ней, ты ее бросишь, обещаю изобразить тебя в романе так, что не обрадуешься!» Лола хотела, чтобы я внушил парню что-то такое.

Нет, неправильно я описываю эту историю. Так, словно отношусь к ней недостаточно серьезно, словно речь идет о каком-то мелком поручении на фоне прочих важных. Я решил ввести в книгу этот эпизод, поскольку мне кажется, что он заслуживает самого серьезного внимания. Я мог бы написать целый роман на тему «первого раза» в любви. Воспоминания о нем преследуют неотвязно; это один из тех редких важнейших моментов жизни, когда нельзя поступить начерно. Конечно, можно и ошибиться, но какое напряжение при этом испытываешь! Лола вела себя непринужденно и несколько высокомерно, но это поведение скрывало хрупкую и тревожную натуру: с одной стороны, ее тянуло к парню, с другой – она боялась за свою репутацию. Налицо была борьба тела с разумом. Мне бы следовало вместе с Лолой попробовать разобраться в этой задаче. Вот только я сам, когда речь идет о чувствах или связанных с ними поступках, бывает, мечусь мысленно из стороны в сторону; как если бы вегетарианца послали разрешить конфликт в мясной лавке[19].

61

Немного позже я опять вспомнил фразу Валери «У нас все в порядке». Я верил ей все меньше и меньше. Такие слова торопливо пишут утром, чтобы успокоить свидетеля вчерашней катастрофы. Я подумал: главное, она хочет, чтобы я внес эту фразу в книгу, – ведь надо поскорее изменить впечатление читателя. Мне следует быть настороже: мои персонажи могут фальсифицировать реальность, чтобы предстать в лучшем виде.

Я не хотел звонить Валери, чтобы не выглядеть навязчивым. Я должен их исследовать, но не преследовать. Пока же я томился, не зная, чем заняться. Чтобы убить время, стал собирать чемодан. Я давно уже не путешествовал. Невольно вспомнил Мари. Багажная бирка на ручке чемодана осталась от нашей последней совместной поездки. Неопровержимое свидетельство былого счастья. Тогда мы ездили в Будапешт, и вместе с воспоминаниями о Будапеште на поверхность тут же поднялись образы других городов. Пока я собирал вещи для Лос-Анджелеса, на меня нахлынули Венеция, Вена и Рейкьявик. Всего этого мне ужасно не хватало, и я надеялся, что мы еще поедем куда-нибудь вдвоем. Пока что мы всего-навсего собирались вместе выпить кофе, но я мечтал, что за этим кофе укроется Стамбул.

Когда мы увидимся? Во время нашего ночного разговора детали не уточнялись, каждый из нас просто сказал, что хочет встретиться. Кто первый должен написать другому? Теперь все казалось мне сложным. Я первым начал диалог, значит на сей раз очередь за ней? После того как мы расстались, прошло довольно много времени, и я уже не надеялся увидеть на экране телефона ее имя. А теперь, вернувшись к нашим отношениям, я вернулся и к адскому состоянию – ожиданию посланий.

62

К счастью, у меня больше не оставалось времени на колебания – надо было идти на встречу с Клеманом. Чтобы не жить собственной жизнью, нет ничего лучше жизни других людей. Хорошо, что наша встреча будет в кафе, а не на выходе из лицея. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто я выслеживаю девочек-подростков. У меня часто возникает впечатление, что окружающие подозревают меня в дурных намерениях (у каждого своя паранойя). Едва я успел заказать пиво, как заметил направляющегося ко мне молодого человека. Наверно, он видел мою фотографию в интернете. Клеман пробормотал, что он Клеман, и уселся напротив. Я спросил, что он будет пить. По-моему, ему хотелось ответить: «То же, что и вы», – но ведь следовало выглядеть серьезным, поэтому он отказался от соблазна алкоголя и скромно удовлетворился стаканом газировки.

Кажется, он чувствовал себя не в своей тарелке. Ситуацию можно было счесть забавной или странной, однако Клеману не удавалось скрыть неловкость. Как будто он в чем-то себя упрекал. Правда, меня больше удивило другое: я ожидал увидеть этакого красавчика, который играет на гитаре или занимается серфингом, – вроде тех, что в мои лицейские времена покоряли девушек, называвших меня всего лишь своим лучшим другом. А передо мной сидел юноша весьма заурядной наружности, которому к тому же было явно не по себе. В какой-то момент я даже подумал: что, если Клеман отправил ко мне кого-то из своих приятелей? Но нет, это был он сам. Как такой парень может быть губителем сердец? Почему Лола в него влюбилась? Мне хотелось расспросить о его методах. Можно было бы нарисовать великолепный портрет молодого человека, который внешне ничего из себя не представляет, но обладает секретом обольщения.

После нескольких минут наблюдения, в основном с моей стороны, он решил, что необходимо подробнее выяснить, что происходит.

– Вы пишете книгу про Лолу и ее семью, да?

– Да.

– Но зачем? – Он недоуменно вытаращил глаза. – Неужели это будут читать?

– Не знаю. Увидим.

– Значит, я тоже буду в книге?

– Да. Вернее, может быть.

– Не представляю, кому это нужно. Не понимаю. А вы Лоле кто?

– Никто. Я ее знаю очень мало. Я пишу книгу, и она попросила меня с тобой встретиться.

– Зачем?

– Чтобы обсудить вашу ситуацию.

– Какую еще нашу ситуацию?

– Я думаю, тебе это известно лучше, чем мне.

– Не уверен. По-моему, она сама не знает, чего хочет. Один день хочет быть со мной, а на другой я вроде как отставлен.

– А ты сам что об этом думаешь?

– Да чего тут думать, известно – девчонка.

– Тебе не кажется, что у нее есть причины для сомнений?

– Какие причины? Нам хорошо вместе. В чем проблема?

– Она боится, что ты поступишь с ней, как с другими девочками. Так она мне сказала.

– И как же это я с ними поступал?

– Ты их бросал.

– Ну и что? Это преступление? Я их не любил.

– Я тебя не сужу. Я просто говорю, что ситуация ее беспокоит. Как есть, так есть. Ты должен ее понять…

– Очень странно обсуждать это с вами. Я вас не знаю. Она что, недостаточно взрослая, чтобы самой все мне сказать?

– Ну… тут ты прав…

– Тогда зачем она вас послала? Чтобы вы мне все это рассказали?

– Не совсем так. Она, наверно, считала, что нужен посредник… тогда риск будет меньше…

– Да какой риск-то?

– Ну, наверно, разочарования.

– Идиотизм. Ну так скажите ей, что риск в жизни существует всегда! – резко заявил он, внезапно повзрослев.

– Да, безусловно.

– Все то, о чем мы сейчас говорим, будет в вашей книге?

– Может быть… еще не знаю.

– Так и вижу, как вы изображаете меня в жанре «Сдай своего борова»[20].

– Ну что ты… ни в коем случае.

– Да-да. Я вам абсолютно не доверяю. Наши истории вас не касаются!

– Но Лола же меня попросила…

– А надо было отказаться! Вам что, больше заняться нечем, кроме как совать нос в дела какой-то девчонки? Вы извращенец, вот кто! Напишите это в вашей книге. И если будете говорить обо мне, так и напишите: я сказал, что вы мерзкий извращенец!

– …

Он встал и быстро вышел. От такого поворота событий я вроде бы должен был совершенно растеряться, но первое, о чем я подумал, – этот молодой человек обладает потрясающей харизмой. Вот все и объяснилось. В свои восемнадцать лет он продемонстрировал мощную уверенность в себе. Я не сумел с ним справиться и теперь сердился на себя, потому что провалил порученную миссию. В то же время я понимал, что наш разговор мог показаться ему неуместным и даже, если учесть мое положение, встревожить его. Наверно, мне стоило предупредить, что наша беседа останется «вне книги», так сказать, «не под запись», – политики иногда говорят так некоторым журналистам. Нет, так не годится: я же решил описывать реальную жизнь, даже ее неудачные сцены. По крайней мере, он не сможет сказать, что я не учел его требование поместить в книгу произнесенные им оскорбительные слова.

63

Через несколько минут я получил голосовое сообщение от Лолы. Тон был самый что ни на есть ледяной. «Я вас ненавижу. Клеман меня бросил. Вы и правда болван. Родители вчера из-за вас орали друг на друга и чуть не подрались. Чего вы с вашим идиотским проектом хотите добиться? Развалить нашу семью? Так уже добились. Браво, писатель. Это все плохо кончится. Какая я была дура, что попросила вас о помощи. Ужасная дура. Видно же, что вы ничего ни в чем не понимаете, и ваша жена правильно сделала, что сбежала».

Злоба и резкость ее слов крайне неприятно меня поразили. Я ведь сделал только то, о чем она просила. Интуиция побудила ее предложить мне эту нелепую миссию, а когда все кончилось крахом, она возложила ответственность на меня. Она вполне могла догадаться, что это более чем странное «собеседование с кандидатом» вызовет у Клемана раздражение. Как-никак она знает его лучше меня. По правде говоря, я не только понимал реакцию Клемана, но и был согласен с ним в одном важном пункте: любовные отношения всегда связаны с риском. Лола боялась, и все ей казалось непонятным. Но любовь невозможна без страдания. Она могла бы переспать с другим парнем, с кем ей было бы спокойнее, но как бы тогда она познала подлинное любовное опьянение? Мне вспомнился диалог из фильма Франсуа Трюффо «Сирена с „Миссисипи“». Этот же диалог он воспроизвел и в «Последнем метро»:

Жерар Депардье. Ты так прекрасна, что смотреть на тебя – страдание.

Катрин Денёв. Вчера вы говорили, что это радость.

Жерар Депардье. Это радость и страдание.

Лола хотела радости без страдания, а я хотел ей это подарить. Ведь она говорила со мной впервые, и я надеялся, что моя миссия положит начало доверительным отношениям. Вышло же наоборот: теперь меня ненавидит еще один член семьи Мартен. Может, мой роман кончится тем, что мне перестанут доверять все его пятеро персонажей. Так обычно и бывает с любителями писать автобиографические книги: в итоге автор превращает окружающих во врагов. Того и гляди на пути издания романа встанет какой-нибудь адвокат. Ладно, в крайнем случае я могу изменить имена. Но я надеялся, что до этого не дойдет. Должна же существовать золотая середина между реальностью и подсудными действиями.

64

Я вернулся домой с неприятным ощущением стыда – позволил кричать на себя мальчишке-старшекласснику. Мне ничего не хотелось делать; писать казалось в этот момент самым глупым на свете занятием, почти таким же бессмысленным, как ловля рыбы на мушку; впрочем, тут я не был полностью уверен. Растянувшись на кровати, я собрался было отправить сообщение Мари (несмотря на решение подождать сначала ее послания), но и тут не ощутил ни малейшего вдохновения. Надо бы обзавестись возможностью нанимать авторов, которые в нужный момент подсказывают вам уместные реплики, этаких мастеров эсэмэсок, Сирано де Бержераков 2.0. Только никто не смог бы ничего за меня написать, потому что я и сам не знал, что, собственно, хочу выразить. Нельзя же без конца повторять: «Я о тебе думаю».

65

К счастью, бурные волнения дня слегка уравновесило некое событие. Мне позвонила Валери – рассказать, что произошло накануне. Вначале она спросила, удобно ли звонить так поздно. Я взглянул на телефон: было около полуночи. Как так получилось? Я провел пять или шесть часов во временнóм Бермудском треугольнике. Мои умственные блуждания распространились по миру, где часы приняли скромную внешность минут. Мне часто случалось теряться в закоулках собственных мечтаний, но никогда еще я так остро не ощущал невидимый бег времени. Обычно такое испытываешь в моменты безумной радости. А у меня выходит наоборот. Меня стимулирует скука: именно в пустоте я не замечаю, как бежит время.

– Простите, но я никак не могла позвонить раньше, – продолжила Валери.

– Ничего-ничего, не страшно.

– Вчера произошло нечто невероятное.

– Правда?

– Я прямо в себя не могу прийти. Между прочим, в конечном счете это все, возможно, благодаря вам.

– Так что же произошло?

– Это про Патрика.

– Что?

– Говорю вам, я в себя не могу прийти. Это… это… у меня просто нет слов…

– Расскажите мне.

– Ладно, лучше всего начать с самого начала.

– Слушаю, – сказал я, стараясь скрыть нетерпение. Ужасно хотелось поскорее узнать, что же это за таинственное событие.

Пока я оставался на лестничной площадке, дети пошли спать, а Валери вынула из шкафа одеяло и бросила его на диван. После двадцати пяти лет совместной жизни Патрика впервые изгоняли с супружеского ложа. Было из-за чего обеспокоиться. За раздельными спальнями нередко следует раздельная жизнь. Патрик, словно оглушенный, безмолвно подчинился. Он знал, что зашел слишком далеко: нельзя вести себя так агрессивно. А ведь ему вовсе не свойственно вот так вот выходить из себя, по натуре он никакой не холерик, а, наоборот, очень сдержанный, иногда прямо-таки интроверт. Его внезапная ярость, выплеснувшаяся за рамки привычного поведения, просто поражала. По мнению Валери, он повел себя недопустимо. Валери больше не хотела с ним разговаривать. Ни сейчас, ни позже. Поистине капля переполнила чашу. Как он мог? Ей было стыдно за него, а от этого чувства не скоро отделаешься. Хуже того: все произошло на глазах у детей и постороннего свидетеля. Можно понять, что страдание вызывает истерику, но от других это должно быть скрыто. Да, действительно, он зашел слишком далеко.

Лежа в постели, слишком широкой для нее одной, она мучительно размышляла и вдруг услышала, что дверь приоткрывается. «Уходи, я же сказала, что не хочу с тобой разговаривать. Оставь меня в покое…» Но Патрик с несчастным видом не двигался с места. Он что-то пробормотал, но так, что невозможно было ничего разобрать. Как если бы он издавал молчание. Валери раздражало это неуверенное вторжение; то, что, видимо, означало попытку попросить прощения, никак не облекалось в плоть. И тут появилось нечто удивительное: слезы. Валери внимательно посмотрела на мужа. Она никогда не видела его таким. Патрик не плакал со смерти друга, погибшего в аварии в 1997-м. И от этого, бог знает почему, ее настроение резко переменилось. Да, эти несколько капель соленой воды на глазах мужа полностью изменили ситуацию и, может быть, всю ее жизнь.

Все еще плача, он подошел к ней. Впервые в жизни он понял, что может потерять любимую женщину; его будущее словно пронзили кинжалом. Ночь на диване дышала будущим одиночеством. Это его разрушало. И сейчас из него хлынуло все, что месяцами удерживалось внутри, в том числе и страдания на работе. Но главное – Валери. Он ее любит, он знает, как он ее любит, и знает также, до какой степени был в последнее время не способен выказать ей свою любовь. Часто бывает, что ты только под угрозой лишиться какой-нибудь вещи или какого-нибудь человека понимаешь их истинную ценность. То, что жена потребовала спать в гостиной, подействовало на него как электрошок. Он не может ее потерять. Тут-то у него и полились слезы. Полились и хлынули потоком, который невозможно было остановить.

Плача, он попытался объяснить свой страх. Словами простыми и обезоруживающе прекрасными. «Я не могу жить без тебя. Ты любовь всей моей жизни. Я испугался, что теряю тебя, потому и слетел с катушек. Умоляю, прости меня…» Валери словно бы обрела того, кого полюбила; она снова ощущала нежность потерянного рая.

Он лег рядом с ней, и, как прежде, в далекие дни,

В постели, обнявшись, всю ночь пролежали они.

И снилось им, мирно уснувшим в счастливых слезах,

Что чудо любви возродилось у них на глазах.

66

Сначала мне показалось странным, что колоссальный запас горечи и даже охлаждение могут исчезнуть, смытые несколькими слезинками. Но ведь были еще и слова Патрика, прозвучавшие, будто последний монолог осужденного на смерть. Что бы ни говорила Валери, она ждала одного – реакции со стороны мужа. Когда ты лишь едва касаешься другого, чувства умирают. Она поняла его растерянность и страдание. И какое же облегчение наконец наступило для обоих, когда они смогли поговорить и поплакать вместе (потому что заплакала и Валери). Они поняли, что, живя рядом, фактически не замечали друг друга. Патрик хотел написать мне, чтобы извиниться, но Валери сказала, что напишет сама. Потому-то я и прочел: «У нас все в порядке».

Эта ночь нежности их словно оглушила. Как восхитительно заново открыть того, кого знаешь целую вечность. Патрик встал первым, чтобы приготовить завтрак. Во всех его движениях чувствовалось предвестие новой эры. Он разбудил детей, сначала Лолу, потом Жереми, извинился перед ними и объяснил, что ему портили настроение неприятности на работе. Дети прекрасно его поняли. Теперь он осознал, что напрасно не делился дома своими переживаниями, оставляя все страхи и сомнения за порогом квартиры. Это было очень глупо – надо рассказывать о себе ради того, чтобы получить хотя бы малую толику поддержки. Он дважды услышал: «Все будет хорошо, папа» – и снова чуть не заплакал. Выстроенная им система рушилась, и это было лучшее, что могло с ним произойти.

67

Он зашел в свой рабочий кабинет, полный пробудившейся энергии. Когда обладаешь самым важным, ничто уже не внушает страха. Каким образом его затянуло в эту спираль тревоги? Конечно, он боялся увольнения. Но разве это так страшно? Он будет получать пособие по безработице, сможет больше времени уделять семье и даже в какой-то мере наслаждаться жизнью. И очень возможно, что благодаря своему опыту найдет новое место. В отличие от других сотрудников, вынужденных терпеть травлю без малейшей надежды уберечься от нее. Патрик понял, что может управлять своей судьбой. На сегодня он вызван к начальнику, и речь, скорее всего, пойдет об увольнении. Во взгляде Дежюайо он наверняка прочтет злобную радость: прикончить человека после трех дней ожидания. Можно сказать, медленно и со вкусом подготовленная казнь. Потому что Патрик не питал ни малейших иллюзий: скоро его воспоминания придется укладывать в картонные ящики.

Чуть позже Валери написала ему: «Думаю о тебе и твоей встрече». Это произвело на него громадное впечатление. Когда в последний раз они писали друг другу хорошие слова? Он мог припомнить только что-нибудь вроде: «Зайди за хлебом» или «Не забудь купить папку для Жереми». Сплошные распоряжения. Торжество повседневной рутины. В какой момент пропадают слова любви? Через два года, через пять, десять лет? Эсэмэски воспевают обыденность, забыв прошлые дни, когда они были трубадурами романтики.

Патрик перечитал сообщение несколько раз. Ему не хотелось отвечать простым «спасибо». Он написал, что слова Валери придали ему сил, в которых он так нуждался. Получилось немного выспренно, пожалуй что старомодно, но в тот момент он непременно хотел выразить свои чувства, какими бы они ни были. Неуклюжее «Я тебя люблю» всегда уместнее, чем блестящая пустая вежливость. И Валери была счастлива, получив этот ответ, эти слова, которые вновь налаживали между ними связь. Они двое заново открывали друг друга.

68

Патрик взглянул на телефон: подошло время встречи. Наконец-то он окажется лицом к лицу со своим мучителем. Но разумеется, невыносимое ожидание не могло завершиться так легко. Секретарша сказала, что у Дежюайо важный телефонный разговор и придется несколько минут подождать. Патрик уселся на стул в коридоре, похожем на больничный. Чтобы сохранить хладнокровие, он вынул мобильник и принялся скользить по интернету: в помещении «Твиттер» с успехом заменяет сигарету. Наткнулся, в частности, на Йоко Оно, которая только что опубликовала фразу о всеобщем мире… короче, нечто мистическое о душевном спокойствии. Но что Йоко Оно знала о профессиональной жизни? Патрик любил Йоко Оно, но все равно – легко разбрасываться мантрами о том, что жизнь прекрасна и каждый новый день – это счастье, если вам не предстоит встреча с Дежюайо.

Мерзавец по-прежнему заставлял себя ждать; это тянулось бесконечно. В какой-то момент Патрик вообще хотел встать и уйти, но это было бы равнозначно заявлению об увольнении по собственному желанию. И потом, не мог же он уйти, так и не узнав, зачем его вызвали. Что он сделал не так? Какая-то путаница в документах? Но Патрик не представлял, в каких именно, – объективно он всегда работал хорошо. Никто никогда на него не жаловался, и все клиенты оставались ему верны. Тогда в чем же дело? Увольнение по экономическим причинам? Разве что так. Неизбежная чистка перед очередным слиянием. Но жалованье Патрика составляло ничтожную часть всей массы зарплат, а его уход приведет только к осложнениям, ведь в некоторых делах разобраться нелегко. Да, но вот у Жербье было множество клиентов, однако это не помешало избавиться от него. Клиентов распределили по другим сотрудникам, и все приняли дополнительную нагрузку и глазом не моргнув. А кому не нравится адский темп работы, будьте добры на выход. Честолюбивые молодые люди, жаждущие вас заменить, – да их тысячи. Об этой колоссальной конкуренции – неизвестно, реальной или выдуманной, – сотрудникам напоминали постоянно.

Время шло, и Патрик только укреплялся в уверенности: он больше не хочет жертвовать здоровьем ради сохранения своей территории, не хочет подчиняться чужой воле. После часа ожидания он решил уйти, но тут его наконец позвали. Он вошел в кабинет спокойным, чуть ли не величественным шагом. Дежюайо предложил ему сесть, даже не взглянув на него, даже не извинившись за такую долгую задержку. В царстве презрения это было нормой. При этом внешне Дежюайо был довольно симпатичен: высокий, худощавый, с идеально круглой головой. Хотя появлявшаяся иногда жизнерадостная улыбка противоречила общей суровости облика. Согласно распоряжению Дежюайо к нему нельзя было обращаться первым. Поэтому Патрик сел на стул молча, ожидая, пока хозяин удостоит его взглядом. Комедии власти пора было начаться.

О травле рассуждают много, но обычно с точки зрения жертв. А какова психология абьюзера? Как он ведет себя вечером, в темноте? Наслаждается своей властью без малейшего облачка вины? Мстит за тяжелое детство? Из Дежюайо вышел бы замечательный главный герой. Мне хотелось бы узнать о его личной жизни, о его отношении к сексу. Есть ли у него дети? Любит ли он читать, и если да, то кого – Пруста или Селина, Камю или Сартра? Снова трудность, связанная с реальной жизнью; я ведь не всезнающий. Когда книга выйдет, ему, несомненно, скажут, что речь идет и о нем. Может, он захочет как-то улучшить нарисованный мной малопривлекательный портрет? Я был бы рад, если бы некоторые из моих персонажей после выхода книги представили свою собственную версию.

– Как дела, Мартен? – спросил в конце концов Дежюайо.

– Хорошо. Спасибо.

– На стресс не жалуетесь?

– Нет-нет.

– Вы же знаете, что мне можно рассказывать абсолютно все?

– Да.

– Вы и правда не страдаете от стресса?

– Ритм интенсивный, но ничего, справляюсь.

– Ну раз так, можно вам предложить новых клиентов?

– …

– Что же вы молчите?

– Я размышляю. Конечно, решаете вы, но, по-моему, у меня и так много работы. И стало еще больше после ухода Ламбера.

– По-вашему, не надо было его увольнять?

– Он хорошо работал.

– Хуже, чем вы.

– …

– А Мартинес? Что насчет Мартинеса? По-вашему, он достойный сотрудник?

– Да, конечно.

– Вас послушать, так все хорошие, все симпатичные, да?

– Нет… нет, – выдавил из себя Патрик, все больше и больше смущаясь. – Но вы говорите о коллегах, а я знаю, что они работают хорошо, вот и все.

– Если бы вы сидели на моем месте и требовалось бы кого-то уволить, кого бы вы выбрали?

– Простите?

– Нужно кого-то уволить. Кого именно?

– Но я не могу ответить. Я не знаю…

– Послушайте, Мартен, вы человек умный, специалист в своем деле, вы знаете здешнюю ситуацию лучше всех. Честно говоря, есть тут один, который ниже общего уровня. У меня имеются на этот счет кое-какие соображения, но мне хотелось бы знать ваши. Чтобы сравнить.

– Простите, но вы ставите меня в неловкое положение. Я никого не могу назвать.

– Вообще-то, ваш ответ меня не удивляет. Я понимаю, почему вы не двигаетесь дальше. Не хотите и никогда не хотели рисковать. Что ж, это ваш выбор, Мартен. Ваш выбор. Но я разочарован. Я жду от вас бóльшего, если вы хотите продолжать карьеру в новой структуре компании.

– Вы ждете, что я буду доносить на коллег?

– Ни в коем случае! Сразу громкие слова! Я просто хочу поговорить с вами. Услышать ваше мнение. Вот почему, в частности, я вас и пригласил.

– Услышать мое мнение?

– Да. Вы у меня в кабинете ничего не заметили?

– Нет, – ответил Патрик, окинув кабинет взглядом.

– Точно?

– Да. Хотя не знаю. Я же бываю тут очень редко.

– Шторы.

– Что – шторы?

– Я поменял шторы.

– Вот как…

– Я хотел узнать ваше мнение.

– О чем? О шторах?

– Да, именно.

– Вы хотели узнать мое мнение… о шторах?

– Сколько раз вы собираетесь повторять одно и то же? Ничего особенного тут нет. Да, я хотел узнать ваше мнение о моих новых шторах.

– И для этого вы захотели меня видеть?

– Да.

– В обязательном порядке? Три дня назад?

– Да, потому что не был уверен в своем выборе. А потом подумал: «Кто-кто, а Мартен уж точно в этом разбирается…»

– Я?

– Да, так мне подсказала интуиция. Ну и что скажете? Как вам цвет – ничего, что коричневый?

– Не знаю. Шторы очень хорошие, – ответил совершенно ошеломленный Патрик; абсолютно невероятный поворот разговора вызвал у него нечто вроде шока, тормозящего любую реакцию.

– Очень хорошие? И больше вам нечего сказать?

– …

– Вас ничего не смущает? Рисунок, эти вот ромбы – они вас не раздражают?

– Нет.

– Хорошо, я полагаюсь на ваше мнение.

– Значит, для этого… теперь… я могу идти?

– Да, конечно, Мартен, теперь можете идти. Всегда приятно с вами побеседовать.

– …

Конец диалога повис в воздухе; Патрик вышел из кабинета. Путь по коридору показался ему невероятно долгим. Каждый шаг требовал усилий. В конце концов он остановился перед кофейным автоматом. В горле пересохло, но выбрать, что пить, он не мог. Рядом остановилась коллега. «Что с тобой? Ты очень бледный». Чтобы успокоить ее, он ответил, что все в порядке, но Софи не хотела оставлять его одного и предложила пойти посидеть минут пять у нее в кабинете. Патрик согласился: так он, по крайней мере, скроется от чужих взглядов. Софи дала ему стакан воды и платок – вытереть пот. По ее мнению, у Патрика начинался грипп.

Сидя в кабинете Софи, с которой он был едва знаком, Патрик вспомнил, что́ о ней рассказывали. Неизвестно, правда это или домыслы, но Патрик несколько раз слышал одну и ту же историю: будто бы Софи оказалась свидетельницей самоубийства своего напарника. Раньше она работала в другой компании и много лет сидела в кабинете с одним и тем же человеком. Однажды они вели банальный разговор о каком-то фильме, и вдруг он встал и выбросился из окна. Да. Патрик вспомнил: у них на работе ее называли суицидницей. Он не знал, какой вывод сделать из всего этого, но важно то, что в момент, когда он едва не упал в обморок, она проявила к нему внимание, и это достойно восхищения. Когда он пил третий стакан воды, она ему широко улыбнулась.

Что-то случилось и со зрением Патрика: все вокруг казалось расплывчатым. Прошло какое-то время, прежде чем он смог отрегулировать взгляд, как регулируют объектив сложного фотоаппарата. Он встал и поблагодарил Софи, пробормотав, что, наверно, вымотался из-за жуткого рабочего ритма. Потом с малоубедительной непринужденностью добавил: «Надо бы взять отпуск!» Софи, скрывая тревогу, просто ответила, что, если ему что-нибудь понадобится, она всегда готова помочь. Наверно, ее до сих пор грызло чувство вины, это пожизненное наказание свидетелей самоубийств.

Вернувшись в свой кабинет, Патрик почувствовал, как с него постепенно спадает тяжесть. Напряжение последних дней потихоньку уходило. Итак, работу он не потеряет, но давешний разговор лишний раз подтвердил, что во главе компании стоит циничный монстр. Патрик хотел бы посмеяться над ним, он мог бы посмеяться над ним, но непослушное тело решило иначе. Тело всегда оставляет за собой последнее слово. Натура Патрика была потрясена до самых основ, были потрясены его плоть, его сердце. Столько лет работать, бороться ради общего блага – и в конце концов ощутить себя униженным. Потому что иначе тут и не скажешь: он только что испытал настоящее унижение.

69

Патрик написал жене, что все прошло хорошо, закончил несколько текущих дел. Отменил встречу с клиентом под предлогом повышенной температуры. У него недостало бы сил ехать на другой конец Парижа обсуждать условия страховки. Он подумал, что раз в жизни может пойти в кино. Никто не проверял, когда и чем он занят. Он и так работал слишком много. Да, хорошая идея. Освободить полдня и зайти в темный зал. Посмотреть все равно какой фильм. Когда он последний раз ходил в кино? Он понятия не имел. Кажется, это был приключенческий фильм, который они смотрели вместе с сыном. Наверняка «Миссия невыполнима». Да, конечно. Он вспомнил Тома Круза на крыше самой высокой в мире башни в Дубае. Патрик сидел в своем кабинете над бумагами и вспоминал этот кадр – образец чистейшего героизма. И вдруг подумал: интересно, а как Том Круз отреагировал бы на встречу с Дежюайо, в чем проявилась бы его смелость?

В конце концов Патрик не пошел в кино, а решил предпринять долгую прогулку. Но что такое прогулка, он тоже забыл. Оказывается, он даже не знал, как выглядит вторая половина вторника. Он брел, не отвечая на телефонные звонки. В это время деловой квартал был пуст. Занятые чем-то важным мужчины и женщины смирно сидели в своих клеточках. Здания напоминали картотеки с ящичками для людей. Все вокруг казалось Патрику нелепым. В конце концов он устроился в баре при тотализаторе, заказал пиво и начал смотреть скачки. Целый час он испытывал нечто похожее на счастье и даже старался сдержать растущую эйфорию. Потом проверил поступившие звонки и подумал, что раньше, в домобильничную эпоху, бродить по городу было гораздо приятнее.

70

Служащие выходили из офисных высоток и мчались к метро, Патрик же проделал обратный путь и вернулся в свой кабинет. Он предупредил Валери, что немного задержится, надо, мол, закончить текущую работу. Валери огорчилась, что в первый день новой жизни он не постарался вернуться домой пораньше, но решила, что у него, очевидно, не было другого выхода. На самом деле Патрик не открыл ни одной папки и никому не позвонил. Проблемы клиентов его уже не касались. Наводнения, землетрясения, всякого рода несчастные случаи – ничто больше его не волновало.

В отделе Патрика никого не было. Он вышел из кабинета, направился к лифту и поднялся на этаж Дежюайо. Пришлось снова пройти по тому же длинному коридору, что и несколько часов назад, но сейчас он показался Патрику не таким длинным. Расстояния тоже зависят от нашего душевного равновесия. В одном из кабинетов возилась уборщица; Патрик постарался, чтобы она его не заметила. Впрочем, это было нетрудно: она делала свою работу автоматически, не обращая внимания на окружающее. Каждый вечер одни и те же движения, одна и та же борьба с усталостью. Вот кто настоящий Том Круз, подумал Патрик. По дороге к кабинету Дежюайо он еще завернул к служебному входу – взять на площадке огнетушитель, после чего пошел прямо на место своего унижения.

Дверь была открыта. Усевшись в кресло Дежюайо, он крутанулся на нем, чтобы рассмотреть шторы. Новые шторы. Славные шторы. Днем в баре тотализатора Патрик купил зажигалку. Сейчас он вынул ее и чиркнул колесиком – жест, приводящий любого мужчину в умиротворенное состояние. Впрочем, мой герой уже и так пребывал в нем. Иных благодать настигает в момент мистического озарения. А Патрику словно впрыснули эликсир беспечности. Подвергая себя безрассудному риску (в любой момент поблизости мог оказаться охранник или другой случайный свидетель), он был непоколебимо спокоен. По правде говоря, он действовал как человек, которому нечего терять.

Он поджег новые шторы Дежюайо.

71

Когда огонь разгорелся, он пустил в ход огнетушитель и погасил начинавшийся пожар. Спокойно вышел из кабинета и через полчаса был уже дома. Валери ждала его, лежа с книгой на кровати. Он прилег рядом и поцеловал ее. Дети были у себя. Валери спросила, не хочет ли он есть; он ответил, что сам этим займется. Оба пошли на кухню, и он приготовил омлет с сыром. Обычный вечер, но в нем таилось обаяние первого раза.

Оба рассказали друг другу, как прошел день. Патрик спокойно заявил: «Он меня вызвал, чтобы узнать мое мнение о новых шторах. Представляешь? Поэтому вечером я зашел к нему в кабинет и их сжег». Валери несколько раз переспросила. Да, она все поняла правильно. Валери хорошо знала мужа: раз он решился на такой безумный поступок, продиктованный то ли отчаянием, то ли храбростью, значит был доведен до предела. Патрик прошептал, что сил ему придал их вчерашний разговор и что он больше не хочет подчиняться чужой воле. Конечно, будут последствия (Дежюайо обо всем догадается), но сейчас это уже не важно.

Внезапно оба разразились гомерическим хохотом. В глубине души Валери прекрасно понимала Патрика. Ее никто не травил, но в памяти всплыло ощущение пресной, бесцветной жизни. Повседневность потеряла интерес; что, если это можно поправить какими-то необычными решительными действиями? Конечно, Валери не собиралась крушить школьную библиотеку, но, может, и ей теперь стоит вести себя не так пассивно-вежливо? Еще накануне она рассердилась бы на мужа за то, что подставил семью под удар, что вел себя безрассудно, не думая о последствиях, но сегодня все выглядело иначе. Сегодня она восхищалась поступком мужа, а ведь восхищаться мужем так радостно.

Они пошли в спальню и занялись любовью. Патрик, измученный вихрем недавних эмоций, заснул, а Валери вернулась в кухню и позвонила мне. Все случившееся было до того необычно и увлекательно, что она не могла не поделиться.

72

Никогда в жизни я бы не подумал, что Патрик способен на такое. Теперь совершенно ясно, что мое вторжение в эту семью подействовало как детонатор. Надо бы подключать писателей ко всем погрязшим в рутине сообществам. По правде говоря, я планировал развить сюжет несколько иначе. Но теперь я убежден: любой человек, о котором пишут в книге, приобретает необыкновенные качества.

73

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (4)

Мадлен Жакет. Ничего нового. Очевидно, собирает чемодан. Через два дня мы улетаем в Лос-Анджелес.

Патрик Мартен. Можно было бы посвятить роман одному дню из его жизни. Впервые за долгое время заплакал. Со слезами пришло обновление. Я никак не ожидал истории со шторами. Этот Дежюайо – настоящий психопат. Для романа замечательно. В любой истории необходим отрицательный герой. Реакция Патрика просто потрясающая. Горжусь своим персонажем. За серьезный проступок его, наверно, уволят. А может, и судить будут, если компания подаст жалобу.

Валери Мартен. Полная перемена декораций. После решения о немедленном разводе, кажется, снова влюблена в мужа. Видимо, сердилась из-за того, что в повседневной жизни он не мог удержаться на высоте, но никогда не переставала его любить. Не хочу играть роль Кассандры, но как бы охватившая ее эйфория не оказалась столь же скоротечной, как недавнее охлаждение.

Жереми Мартен. Ничего нового. Надеюсь, по крайней мере, что благодаря мне он получит хорошую отметку.

Лола Мартен. Не знаю, могут ли наши отношения еще больше ухудшиться. Она назвала меня болваном, что, по-моему, несправедливо. Я же просто попытался сделать то, что она просила. Беседа с Клеманом и его раздражение. Его я могу понять. Выглядело так, будто его желание встречаться с Лолой зависит от моего одобрения, и он возмутился. В результате немедленный разрыв. Может, это драма, а может, и удача, кто знает?

74

Новый день оказался не похож на предыдущие. Можно было подумать, что все персонажи решили от меня отдохнуть. Напрасно прождав новостей, я написал Валери и получил краткий ответ: «Все расскажу позже». Что ж, надо признать: есть время для действия и время для повествования. Нужно предоставить Мартенам возможность жить, прежде чем поселять их в главах книги.

Не зная, чем заняться (раз уж случился перерыв), я пошел навестить Мадлен. Она была целиком поглощена сборами[21]. Старалась ничего не забыть. И, подняв голову от вещей, сказала мне: «В моей жизни это наверняка последний чемодан». Ее фраза меня сильно взволновала. Стало быть, в определенном возрасте самое обычное действие может вызвать подобные мысли. Все происходит, возможно, в последний раз.

Я сказал: пусть берет все, что хочет, я донесу. Мадлен между тем ужасно суетилась. Вынимала из шкафа одежду и через пять минут вешала ее обратно. Видно было, что беспокоится. Неотвратимость встречи словно бы прогнала первоначальную радость. Остались только боязнь и лавина вопросов. Вот, в частности, такой: как одеться на свидание с любимым после пятидесяти лет разлуки? Он же увидит, какая она старая и морщинистая. Что он может тревожиться по тому же поводу, ей в голову не приходило.

Я понимал ее опасения, потому что слышал в них отголосок собственной истории. Как мне одеться в день встречи с Мари? Со спокойной непринужденностью, чтобы выглядеть естественно? Но, учитывая важность момента, это может показаться легкомысленным. Значит, посерьезнее? Приличная рубашка, пиджак. Не хочется выглядеть слишком торжественно. Ладно, хватит пережевывать одно и то же. Интуиция подскажет, и все тут. Еще неизвестно, состоится ли эта встреча. Ведь Мари мне до сих пор не написала. Может, наш ночной разговор – всего лишь мираж.

75

В этот вечер я не записал ничего нового. Валери мне не позвонила, хоть и обещала. А ведь после эпизода с подожженными шторами что-то наверняка произошло, но вот что именно? У меня сложилось впечатление, будто закончилась первая часть некоего сериала и теперь несколько недель придется ждать продолжения. Парадокс нашей эпохи: мы привыкли получать все немедленно (ни малейшего временно́го промежутка между желанием и его исполнением), поэтому основная задача современности – вызывать разочарование. Это-то и возбуждает потребителя: ему вечно должно чего-нибудь не хватать. Так вышло и со мной: я недополучил свою дозу Мартенов.

76

Назавтра я зашел за Мадлен, и мы на такси отправились в аэропорт. Перед самой посадкой я написал Валери, что все в порядке, но она не ответила. Даже не пожелала матери счастливого пути. Ее молчание начало всерьез меня беспокоить.

77

Уже поднявшись над облаками, мы заказали шампанское. Мадлен хотела сохранить об этом путешествии самые лучшие воспоминания. Да и как иначе? То, что мы переживали, невозможно забыть. Вино быстро ударило мне в голову, на душе стало удивительно хорошо. Хотя я очень люблю путешествовать, в самолете мне иногда бывает не по себе. В поезде гораздо лучше. Идеально было бы проложить в небе рельсы.

Подошедшая ко мне стюардесса спросила: «Вы работаете над новой книгой?» Я замешкался с ответом. До сих пор удивляюсь, когда читатели меня узнают. Хотя некоторые из моих книг и пользовались успехом, мне все еще трудно в это поверить. Хотелось ответить: «Да, и она сидит рядом со мной», но в то же время не хотелось раскрывать свой замысел. Упоминание о том, что находится в процессе создания, может только навредить. Про каждую свою очередную книгу я не говорил никому месяцами. В конце концов я сказал, что взял сейчас паузу, и стюардесса ответила, что это правильно, что надо же когда-нибудь получать удовольствие от жизни.

Стюардесса отошла – заражать своим хорошим настроением других пассажиров. И я упустил шанс сказать ей, что получал бы от жизни куда больше удовольствия, если бы уже вынашивал новый роман. Мадлен прервала мои экзистенциальные размышления вопросом, что я буду есть. Меню я пока не видел[22]. Пробежав его глазами, я выбрал вегетарианские блюда. Мадлен была довольна, так как хотела попросить то же самое; как будто это совпадение вкусов означало и совпадение жизненных принципов.

78

В свое время Мадлен говорила о драме, вызванной отъездом Ива, и о жестоких любовных муках, но конкретных подробностей я не знал. Между тем перед встречей следовало добыть побольше материала. Поэтому, пролетая над Атлантикой, мы удалились в прошлое.

Все началось в джаз-клубе – правда, она не помнила, в каком именно. Я назвал несколько легендарных заведений, но это ей ничего не говорило. Она мне только сказала, что лет пятнадцать назад там можно было послушать Майлза Дэвиса и Жюльетт Греко. Но и это не помогло, ведь знаменитая пара выступала почти на всех главных джазовых площадках.

Зато Мадлен отчетливо помнила сам момент встречи. Слушая музыку, она, сама не зная почему, вдруг обернулась. Можно ли почувствовать вибрации, исходящие от человека, который нас волнует, еще до того, как мы его увидели? Словно тело наделено даром эмоционального предчувствия. В углу прокуренного подвала она заметила мужскую тень. Был виден только силуэт. Человек курил, равномерно покачивая головой. Мадлен почувствовала к этому таинственному существу непреодолимое влечение и стала через толпу зрителей проталкиваться к нему. Бешеный ритм бибопа вызывал лихорадку. Чем ближе Мадлен была к незнакомцу, тем лучше видела его лицо. Ив не мог не заметить молодую женщину, которая разглядывала его без всякого смущения. В конце концов они друг другу улыбнулись. Мадлен нашла себе оправдание: «Здесь такая духота, дышать невозможно». На самом деле если и было в мире место, где она не могла дышать, то оно находилось рядом с этим человеком. Как будто всю жизнь она бежала и только сейчас остановилась.

Поначалу Ив ее не понял и предложил выйти на свежий воздух. Она подумала, что он приглашает ее сбежать вдвоем, тогда как он просто обеспокоился, считая, что девушка задыхается. У них легко завязался разговор, они сразу нашли общий язык и решили не возвращаться в клуб, а пойти в бистро по соседству. Мадлен настолько увлеклась, что забыла предупредить об уходе подругу, с которой вместе пришла в клуб. Ну а Ив вообще был один, что, по мнению Мадлен, ему очень подходило.

Они быстро стали неразлучной парой. Ив восторгался живостью Мадлен, ее волей к активной, насыщенной жизни. Он и не подозревал, что эта способность появилась благодаря ему; после их встречи Мадлен ощущала, что как будто преобразилась, стала лучше, чем раньше. Он любил послеполуденное время, когда они лежали в постели, прижавшись друг к другу. Проводя рукой по ее волосам, он наконец-то чувствовал себя на месте; его земные блуждания кончались за изгибом ее затылка.

По натуре сдержанный, Ив многим делился с Мадлен. С ней он становился разговорчивее. Тревоги и грусть уходили, сменялись простыми радостями. Порой ему казалось, что удовольствие от чашки горячего шоколада в «Кафе де Флор» стоит целой жизни. Но иногда у него все-таки мелькала мысль, что рано или поздно идиллия должна закончиться.

Мадлен тогда уже работала в ателье мод. Как у нее билось сердце, когда вечером Ив заходил за ней! Она жила в предвкушении этих минут. Они шли в кино или просто гуляли, и время проходило до глупого быстро. Ив получил отцовское наследство и хотел стать писателем. Он пробовал себя в разных жанрах – поэзии, прозе, драматургии, хотел даже сочинять песни. В конце концов остановился на кинодраматургии. Пытался произвести на свет фильм-нуар, именно поэтому и ходил в джаз-клубы – если не обрести вдохновение, то хотя бы почувствовать атмосферу. Обычно он выбирал место в глубине зала, чтобы видеть всю сцену. Бывало, он чувствовал себя сокрушенным, считал, что бездарен. Тогда – порой целыми днями – Ив испытывал потребность оставаться в одиночестве. Чувствуя, что отсутствие вдохновения вступает в соперничество с любовью, Мадлен буквально сходила с ума. Она всеми силами старалась помочь любимому – ломала голову над интересными диалогами или началом увлекательного эпизода.

Много раз она испытывала странное ощущение: свои творческие муки Ив использует как предлог, чтобы не встречаться с ней.

Ив был нежным и внимательным, но не хотел ехать вместе куда-нибудь на отдых, ненавидел семейные обеды и считал, что совместная жизнь положит конец их идиллии. Без памяти влюбленная, Мадлен соглашалась со всеми желаниями этой творческой личности – лишь бы ей отвечали взаимностью. Тут не было никаких сомнений: Ив любил Мадлен. Да так, что его самого эта любовь сражала, выводила из равновесия и даже мешала ему жить.

Так прошло два года, а может, и три. Мадлен чем дальше, тем больше надеялась на обычную жизнь вдвоем. Она не смела признаться, что иногда думает об именах их будущих детей. Ив обычно избегал разговоров на практические темы, но однажды заявил, что не против идеи брака. Это было сказано отнюдь не в романтической манере, но, зная его натуру, Мадлен пришла в восторг. Когда Ив обнимал ее, он вроде бы даже мог вообразить, как ведет эту самую обычную жизнь. Да, он мог бы жить, как все. Правда, он часто заявлял, что ему требуется одиночество, но обладал ли он на самом деле душой художника? Со сценарием ничего не выходило, наладить с кем-то сотрудничество тоже не получалось. Может быть, его призвание как раз в семейной жизни. И в том, чтобы сделать счастливой Мадлен. Его сердце билось в унисон с ее сердцем.

Но все оказалось не так просто. Чем ближе был день свадьбы, тем чаще Ив думал: «Не могу, не могу». В конце концов он сказал это Мадлен. Она пыталась его образумить, убедить, просто понять. Все напрасно. Никакой логики в его поведении не просматривалось. Ив не был ни извращенцем, ни манипулятором. Он страдал, видя ее страдание. А она страдала, что он страдает из-за нее. Получался замкнутый круг.

Без всяких конкретных причин, испытывая лишь какое-то неопределенное беспокойство и безумное желание бежать, он решил уехать в Штаты. Без нее. Когда Мадлен заговорила об этой жестокой развязке, этом апогее отчаяния, у нее началась нервная икота. Десятилетия спустя в ее рассказе все еще чувствовался неизменный привкус трагедии. Только представьте себе эту молодую женщину – ошеломленную, лишенную смысла жизни. Она, точно обезумев, из вечера в вечер возвращалась в джаз-клуб, где они познакомились. Теперь я лучше понимаю, почему она не помнит его названия, и это не связано ни с возрастом, ни с болезнью. Будь благословенно беспамятство – оно заставляет нас забыть о счастье, которое превратилось в несчастье.

Мадлен не сказала прямо, но я понял, что она пыталась покончить с собой. Кажется, никто об этом не знал, она никому не говорила. И вот я, посторонний свидетель, освободил ее от зловещей тайны. Хотя Мадлен и выжила, какая-то часть ее существа тогда умерла. Прошли годы, но боль не утихала. Боль и непонимание. От этого можно сойти с ума. Мадлен думала, что полюбила тень (никогда нельзя полагаться на первую встречу), создание, к которому невозможно приблизиться без того, чтобы оно не исчезло. Будь у нее тогда чуть больше здравомыслия, она бы поняла, что Ив бежит не от нее, а от самого себя. Без серьезной причины не уезжают на другой конец света. Это способ покинуть какую-то часть собственного естества. Видимо, у Ива не было другой возможности, кроме как все бросить, резко порвать с прошлым. Чтобы покончить с неопределенностью, которая мучила их обоих. Но он скрылся, ничего не объяснив. Может быть, наше путешествие позволит наконец завершить этот прерванный роман.

79

Через несколько лет она встретила Рене. Сошлась с ним не по страсти, а по доводам рассудка. С этим все ясно. По натуре он был, что называется, «врачующим раны». И потом, Мадлен хотела детей. Она мне даже рассказала: «Рене сделал предложение, когда я болела гриппом. Лежу в постели измученная, непрерывно тошнит, а он становится на колени и делает предложение[23]. В его жизни это был самый романтический эпизод». Я согласился с Мадлен. Всегда привлекательно плыть против течения. Рене не переставал меня удивлять, и я радовался каждому его появлению в книге.

80

Тут к нам подошла стюардесса – спросить, все ли в порядке и не нужно ли чего. Потом добавила: «Обожаю ваши истории про двух поляков. Всегда хохочу!» Она отошла, а Мадлен захотела узнать, о чем речь; слова стюардессы напомнили о том, что я не только ее знакомый, но и писатель в процессе создания романа. Она призналась, что никаких моих книг не читала и потому очень недовольна собой. Меня же это, наоборот, устраивало. Лучше пусть ничего обо мне не знает. Мадлен спросила, что это за поляки, и я рассказал ей все с самого начала.

Вот эта история. Годами я что-то писал, из интереса или по необходимости, не надеясь когда-нибудь напечататься. Мне всюду отказывали, и, честно говоря, меня это не удивляло, ведь я и сам не знал, какова моя цель. Но все изменилось с появлением двух поляков. Я написал их историю, и через полгода книгу опубликовали в одном из престижных издательств. Почему? Что такого произошло? Короче, у меня возникло впечатление, что поляки принесли мне удачу, изменили мою судьбу к лучшему. Я решил, что в каждой моей новой книге должны фигурировать два поляка.

– А в книге обо мне они где появятся? – спросила Мадлен. Вопрос застал меня врасплох. Я об этом не подумал. Поскольку я пишу книгу, целиком основанную на реальных событиях, на сей раз моими поляками следовало бы пожертвовать. Но с другой стороны, Мадлен права – поляки должны, по обыкновению, присутствовать и здесь. Только как их найти в воздухе? Если кому-то из пассажиров становится плохо, стюардесса обычно спрашивает, нет ли в самолете врача, но не буду же я в самом деле просить ее искать таким образом двух поляков. В итоге я обратился к Мадлен:

– Ничего, если я напишу, что рядом с нами сидели два поляка? Никто же не будет проверять.

– Да ради бога.

– Ну и прекрасно.

Итак, мы летели в Лос-Анджелес вместе с двумя поляками. В какой-то момент, уже не помню почему, обменялись несколькими словами. Это были два режиссера. Они окончили знаменитую киношколу в Лодзи, а сейчас направлялись в Голливуд в надежде пристроить там сценарий. Один из них сказал мне по-английски: «Это просто невероятная история. Совершенно невероятная. Мы уверены, что фильм получится выдающийся». Я очень заинтересовался, но они больше ничего не захотели говорить. В момент, когда пишутся эти выдуманные слова, я от всей души надеюсь, что в Голливуде прочли их сценарий и что за него взялся крупный режиссер.

81

За два часа до приземления Мадлен заснула. Да так крепко, что даже не ощутила турбулентности. Я боялся, что к посадке она толком не проснется, но зря; она быстро пришла в себя и восхитилась открывшимися видами. Если Нью-Йорк город стоячий, то Лос-Анджелес лежачий[24]. Зрелище просто волшебное.

Пограничный контроль мы прошли довольно быстро. У американцев большой опыт обращения с очередями туристов, будь то в аэропортах или в парках развлечений. Вам просто ставят штамп в паспорт, что вызывает даже некоторое разочарование: до этого представляешь себе, что в конце очереди тебя ждет огромное колесо обозрения или дом с привидениями. В этой стране словно бы смешаны реальная жизнь и спектакль. Кое-где в Америке вообще непонятно, живешь ты настоящей жизнью или вот-вот услышишь, как на киносъемке: «Мотор!»

На такси мы добрались до своей гостиницы в Санта-Монике. Само собой, я выбрал это место из-за близости океана, но также и потому, что именно здесь мы должны были завтра утром встретиться с Ивом. Гостиница была прелестная, хотя и выглядела несколько запущенной. К этому описанию я бы охотно привлек саундтрек лос-анджелесской рок-группы, но литература должна быть молчаливой.

Мы устроились в своих комнатах, и Мадлен тут же легла спать. Было шесть часов вечера; я решил пока не ложиться, чтобы меньше страдать от разницы во времени, и отправился погулять, тем более что погода стояла очень мягкая. Я поражался скорости, с которой мы совершили путешествие. Огромное красное солнце погружалось передо мной в Тихий океан, а во рту у меня еще сохранялся вкус Парижа.

82

Немного погодя я вернулся в гостиницу и растянулся на кровати. Какое наслаждение чувствовать себя раздавленным усталостью! Страдающие бессонницей должны бы постоянно жить в режиме джетлага. В момент, когда глаза у меня сами по себе закрылись, зазвонил телефон. Я, конечно, написал Валери, что мы благополучно долетели, но никак не ожидал, что она позвонит так рано (во Франции было шесть утра).

Она хотела узнать все подробности путешествия – какая у нас гостиница, какова общая обстановка, о чем мы с ее матерью говорили… Момент был самый неподходящий. Какая пытка – бороться со сном, когда он наконец-то пришел. Но я все же был доволен, что она позвонила. И главное, хотел узнать, как дела у Патрика. Два дня я непрерывно думал об этой истории. Как Дежюайо отреагировал на сожженные шторы? Валери рассказала, что он буквально онемел. Разные свидетели подтвердили, что несколько минут он не мог произнести ни слова. Потому что увидел в этом не просто порчу имущества, а жесточайшую агрессию, почти убийство.

Дежюайо прекрасно понимал, что ведет себя ненормально, но даже вообразить не мог, что получит подобный ответ. Никто никогда не давал ему отпор и вообще не откликался на его провокации. Боясь потерять работу, его жертвы молчали и не высовывались. Но в этот раз получилось по-другому. Все произошло в худший момент жизни человека. В момент, когда он не мог не ответить. Полный новых сил, высоко поднявший голову, Патрик преодолел страх последствий. Хотя не сомневался, что последствий не избежать. Дежюайо сразу догадается, кто все устроил: Мартен, и никто другой.

Придя наконец в себя, Дежюайо вызвал служащего, который посмел бросить ему вызов. Прошло довольно много времени, но Патрик не появлялся. Дежюайо раздраженно приказал секретарше позвонить ему снова (надо сказать, раньше он никогда не горячился). На другом конце прозвучал ответ: «Если он желает со мной говорить, пускай приходит сам…» Одиль, секретарша, попросила Патрика повторить. И он повторил: «Если он хочет со мной говорить, пускай приходит сам…» Одиль заявила, что не может передать начальнику этот ответ камикадзе. Тем более что Дежюайо стоял прямо перед ней, ожидая, что ему доложат о немедленном прибытии агрессора. Но Мартен положил трубку, и Одиль ничего не оставалось, кроме как повторить то, что она слышала. Сначала она вообще ничего не могла выговорить: иногда фразы так боятся реакций, которые могут вызвать, что пытаются заявить о себе молча. После нескольких неудачных попыток заговорить Одиль наконец выдохнула: «Он сказал, что если вы хотите с ним говорить, то сами и должны к нему пойти…» И опустила голову, как будто стоящий рядом человек направил на нее револьвер.

В конце концов Дежюайо таки пришлось самому отправиться к Мартену. Не зная, где находится его кабинет, и не желая никого спрашивать, он прошагал по коридорам почти километр. По дороге все смотрели на него и довольно громко шептались; он как будто несколько раз уловил слово «шторы». А может, это ему только казалось? Когда чувствуешь себя виноватым, невольно слышишь разоблачающие тебя голоса. Этакий шторный Раскольников. Наконец Дежюайо зашел в кабинет Мартена. Тот поздоровался первым – вишенка на торте мятежа. Дежюайо, потрясенный, весь в поту, закричал:

– Вы отдаете себе отчет в том, что наделали???

– Что вы имеете в виду?

– Вы прекрасно знаете… Только вы могли… Шторы!

– Почему я?

– Потому что мы с вами об этом говорили и… Но что я оправдываюсь! Я пришел сказать, что вы уволены из-за серьезного проступка. Очень серьезного.

– А что будет с моими клиентами?

– Плевал я на них. Сунем их кому-нибудь еще. Они и не заметят. Да, ведь в бухгалтерии есть другой Мартен, посажу его на ваше место, для клиентов ничего не изменится.

– И когда я должен уйти?

– Немедленно, кретин, немедленно!

– По-вашему, нормально спрашивать сотрудника, который работает здесь двадцать лет, что он думает о ваших шторах? Заявлять ледяным тоном, что через три дня хотите его видеть в обязательном порядке. По-вашему, это нормально?

– Плевать я хотел на все это! Что ненормально, так это поджигать мои шторы! Короче, убирайтесь отсюда немедленно!

– Очень хорошо. Но это только начало.

– Вот как? Вы мне угрожаете, Мартен? Вы мне угрожаете?!

– Понимайте как хотите.

– Вы сумасшедший. Я вернусь через час, и чтобы духу вашего здесь не было. И не ждите, никакое выходное пособие вам не светит! Ни сантима. Очень надеюсь увидеть, как вы валяетесь на улице и попрошайничаете.

– В мои планы это не входит. Но спасибо, что беспокоитесь о моем будущем.

Дежюайо застыл на месте, пораженный безответственностью этого типа, а затем ушел.

Все коллеги на этаже смотрели на Патрика с восхищением. Они не могли опомниться. Неужели это тот человек, которого они знали? Сам он был счастлив, потому что без колебаний выполнил то, что задумал. Да, но что дальше? В десять утра буднего дня он вернется домой с двумя коробками, содержащими воспоминания о его карьере. Всего две коробки за столько лет. Пока он приводил кабинет в порядок, к нему то и дело заглядывали коллеги – похвалить за храбрость. Но вспомнят ли о нем эти коллеги через два дня или через десять дней? Нанесенный Патриком удар порадовал всех сотрудников, но ведь за этим ударом ничего не последует. Скоротечная популярность ведет в тупик. Что с ним будет? В среде страховых компаний все знают друг друга, слух о его увольнении из-за серьезного проступка распространится немедленно. Люди быстро делают упрощенные выводы. О нем будут говорить: «Парень, который спалил шторы». Каковы бы ни были причины, никто этого не одобрит. Подумают: если он считал себя жертвой травли, нужно было, как положено, пожаловаться; добиваться справедливости так, как он, может только сумасшедший. Да, теперь Патрик не сомневался: сгорел он сам. Жена, конечно, будет им гордиться. Какое-то время на этой волне можно удержаться, но рано или поздно он непременно разобьется о реальность. И какое же мрачное будущее тогда его ждет. Эйфория улетучилась, начались горькие сожаления. Он еще долго будет платить за свой порыв[25].

83

Из-за долгого разговора с Валери я заснул довольно поздно. Что не помешало мне проснуться в середине ночи. До утра я смотрел телевизор. Показывали телеигры, участники которых непрерывно кричали. В Штатах, чтобы участвовать в игре, нужно непременно обладать дипломом по истерии. Когда в шесть утра я сошел вниз, Мадлен уже сидела за столиком, готовая завтракать. Она тоже проснулась очень рано. С Ивом мы должны были встретиться в девять, и последние минуты тянулись невероятно долго. Мадлен ужасно волновалась, это бросалось в глаза. Возможно, она думала: а стоило ли приезжать? Странно, но она призналась, что думает о покойном муже. Что будто изменяет ему. В голове у нее все смешалось.

Чтобы расслабиться, я предложил пройтись по пляжу. Восход солнца приветствовала толпа любителей бега. Как можно заниматься спортом в такую рань? В Париже в это время ты в основном встречаешь пьяных, выходящих из ночных заведений. Да еще этот джетлаг, из-за которого все казалось сюрреалистичным. Мадлен вдруг спросила:

– Вы уверены, что он придет?

– Да, я подтвердил, что мы здесь. Он нас ждет.

– А если это не он, а кто-нибудь на него похожий?

– Нет, такого не может быть.

– А если нам нечего будет сказать друг другу?

– Будете смотреть друг на друга молча.

– А если не сможем рассмотреть друг друга?

– …

Я было подумал, что в последнем вопросе содержалась ирония, но ничего подобного. Никакой легкости, Мадлен была слишком напряжена. Она действительно боялась растеряться и не сообразить, что сказать, боялась толком не разглядеть собеседника. Она словно застыла; по-моему, ей и говорить стало трудно. Бывает, что актеры испытывают безумную тревогу перед выходом на сцену. А тут у меня перед глазами разворачивался фильм ее жизни, задуманный любовью.

Она так волновалась, что меня охватили сомнения. Зачем я во все это влез? Я хотел описать реальную жизнь, а не воровать минуты чужой близости. Существует предел, за которым свидетели недопустимы. Если Мадлен захочет, она мне потом все расскажет. Да, так было бы лучше. Проводить ее, а самому уйти. Если даже в книге не будет описания встречи, разве это так уж важно? Каждый может себе ее представить и создать собственный образ. Но в тот момент, когда я до этого додумался, Мадлен взяла меня за руку и сказала: «Пожалуйста, останьтесь. Вы мне нужны».

84

На место встречи, в большое кафе с застекленной верандой, мы пришли за час до назначенного времени. Ив был уже там. Жаль, что я не могу описать его появление. Мне он показался чрезвычайно элегантным. Одетый в льняной костюм, в широкополой шляпе, он напоминал персонажа Фицджеральда. Ив быстро поблагодарил меня за организацию встречи; конечно, он торопился перейти к сути дела. Я отступил на несколько шагов, чтобы в этот незабываемый миг оставить их наедине.

Уже несколько дней мы с Мадлен были тесно связаны. Нас объединял мой замысел, а сейчас я оказался первым свидетелем ее эмоций. Эта женщина и этот мужчина смотрели друг на друга, не веря себе. Со слезами на глазах и необъятными улыбками. Сначала никто из них не смел коснуться другого. Кажется, именно это меня особенно растрогало: то, как оба, стоя лицом к лицу, застыли в ошеломлении.

В конце концов они тепло расцеловались и обменялись несколькими вежливыми словами. Ив спросил, не очень ли мы утомились от путешествия. Мадлен его успокоила. Потом-то усталость еще на нас навалится, но пока торжествовал адреналин. Оба повернулись ко мне, как дети, ждущие указаний от взрослого. Но ведь это была их история. Я сделал знак, что устроюсь поблизости. Похоже, Ив выбрал это место в расчете на меня. Я пошел на веранду; ее отделял от зала широкий застекленный проем, так что я мог наблюдать их, не вмешиваясь.

85

Удивительное дело: едва я уселся, как мне пришло послание от Мари. Словно ее дружеский взгляд упал на то, что я сейчас переживаю. Она напомнила о себе именно тогда, когда я стал свидетелем проявления вечной любви. Может быть, это некий знак? Безусловно. Как будто два сердца перекликаются между собой.

Мари просто спрашивала, как дела. Я ей все рассказал. «Невероятная история. Я бы так хотела заснять их встречу…» – восторженно ответила она. Я раньше не упоминал: Мари по специальности фотограф. Мы и встретились на ее выставке. В этом романе я не хотел говорить о себе, но сейчас у меня нет выбора.

У меня не было ни малейшего желания идти на эту выставку. Но ведь так и случаются встречи: когда никуда не хочешь идти. Меня пригласил кинорежиссер, который, как я надеялся, заинтересуется одним из моих романов. И я подумал, что надо обязательно пойти: вдруг будет польза для нашего возможного сотрудничества. Но надеялся я напрасно. На входе режиссера тут же перехватили какие-то знакомые, и я вообще потерял его из виду. Галерея состояла из нескольких маленьких комнат, так что казалось, будто переходишь из одного кокона в другой. Я решил из вежливости все их быстро обойти и вернуться домой. Я даже не знал, да и не интересовался, чья это выставка. Я никогда не считал фотографию искусством (разумеется, Мари заставила меня изменить мнение) и вначале проходил мимо экспонатов совершенно равнодушно.

Но мало-помалу начало происходить нечто странное. Фотографии меня все больше и больше захватывали. Перед одной из них я остановился как вкопанный. На ней было всего лишь слово «да». Не знаю почему, но меня это взволновало. Не потому ли, что простота была выражена во всей своей чистой непосредственности? Я читал и перечитывал это «да», пока не услышал за спиной голос: «Вы пришли – какой приятный сюрприз». Я обернулся и увидел Мари. Не успел я ответить, как она сказала, что ей очень нравится один из моих романов. Мое первое впечатление от нее соответствовало человеческому варианту «да». Она показалась мне радостной и счастливой, не то что другие художники, которые вечно тревожатся, как пройдет их вернисаж. Я сообщил ей о своем впечатлении и услышал в ответ: «О, сегодня мне не о чем беспокоиться! Все скажут, что фотографии замечательные! Даже вы… вам ведь понравилось, да?» Не знаю, насколько высок был в ее словах уровень иронии, но меня восхитило то, что она относится к себе с юмором. Поэтому я ответил, указав на фотографию:

– Да.

Да, мне понравились ее фотографии. И да, мне захотелось ближе познакомиться с этой женщиной. Разумеется, захотелось. Не то чтобы у меня был большой опыт в подобных делах, но тут я все же отважился спросить, не согласится ли она в ближайшее время встретиться со мной. Она взглянула на меня и, ничего не ответив, в свою очередь показала пальцем на «да».

86

Последний раз переписываясь, мы с Мари оба признали, что надо увидеться, но никаких подробностей о себе не сообщали. А сейчас она написала, что через два дня открывается ее новая выставка и она надеется, что я приду. Через два дня, мысленно повторил я. Вчера я прилетел сюда, а возвращаться, значит, нужно уже завтра. Это просто абсурд – такое долгое путешествие ради всего двух дней. И как бросить Мадлен одну? Тем более что роман-то все-таки о ней. В голове у меня все путалось. Однако довольно скоро я написал в ответ: отлично, как раз завтра я возвращаюсь и буду счастлив в этот великий день оказаться рядом и всячески тебя поддержать.

Я принял решение, и сердце от этого отчаянно забилось, но я продолжал наблюдать за Ивом и Мадлен. Они оживленно разговаривали. Мадлен была вроде бы взволнована тем, что услышала; их лица даже показались мне напряженными, но я, конечно, не знал, о чем идет речь. Два или три раза она оборачивалась – убедиться, что я по-прежнему на месте. В ответ я дружески кивал. Время шло, и я принялся читать «USA Today». Пожалел, что не взял с собой ноутбук – мог бы пока что-нибудь написать.

* * *

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ КАРЛА ЛАГЕРФЕЛЬДА (3)

Человека чаще всего вспоминаешь таким, каким видел его в последний раз. При имени Лагерфельда обычно представляется высокая худощавая фигура. Идеальная внешность для наброска. При этом, как правило, забывается, что несколько лет у него был лишний вес. Фотографии той эпохи удивляют. Кажется, что он целиком и полностью владеет собой, ничто не прорывается наружу, ни капли дурного настроения. Трудно представить, что этот человек боролся со своим весом. До такой степени, что произнес великолепный афоризм: «Диета – это единственная игра, в которой приобретают, когда теряют». Стало быть, он видел тут игру, но кто же были игроки? Судя по тому, что рассказывала о нем Мадлен, он, скорее всего, устроил спектакль для приближенных комментаторов. Поразительно, но за несколько месяцев он потерял сорок два килограмма. Все, что было с ним связано, превращалось в легенду. Он ни в чем не мог себе позволить посредственности. Можно сказать, он творил свою диету, словно она была одним из его произведений. Требовалось, чтобы все об этом говорили. Я даже был недалек от мысли: он набрал вес специально, чтобы забавляться реакцией других на свое похудение. Он ведь даже написал об этом книгу. Гений маркетинга, он превратил свое тело в источник инвестиций. Ведь его силуэт в конце концов появился на бутылках кока-колы. Вот что потрясает у Лагерфельда: его самое великое творение – он сам.

* * *

Они наконец закончили разговор. Ив тут же кинулся ко мне:

– Так вы, значит, биограф Мадлен?

– Да. Я пишу о ней.

– Представляю, как много можно написать. И если хотите, я тоже могу рассказать кое-какие любопытные истории.

– Нет уж, не стоит, – возразила Мадлен. Она не улыбалась – видимо, была под впечатлением их беседы.

– Я предложил пойти ко мне обедать, – продолжил Ив. – Но Мадлен хочет отдохнуть, и я прекрасно ее понимаю. Вы можете прийти попозже. Я живу совсем рядом. У меня не очень просторно, зато красивый вид из окон.

– Хорошо. Сейчас мы идем в гостиницу, а потом я вам позвоню, – ответил я, как настоящий гид.

Они тепло обнялись, словно боясь опять расстаться на пятьдесят лет. Я предложил взять такси, но Мадлен захотела пройтись. Я сгорал от любопытства, но понимал, что сейчас ее расспрашивать нельзя. А она, обычно такая разговорчивая, молчала. Только перед дверью ее комнаты я сообщил, что мне придется поменять билет и улететь уже завтра. Она тут же спросила, нет ли у меня неприятностей. Я спокойно объяснил, что возникло срочное дело. Она не стала расспрашивать дальше и, похоже, ничуть не обеспокоилась из-за того, что придется на несколько дней остаться одной. Впрочем, было ясно, что Ив о ней позаботится; пожалуй, без меня, ее литературного наставника, Мадлен будет даже лучше.

87

В гостинице я немного вздремнул. Здесь было еще светло, а во Франции поздний вечер, но я решил позвонить Валери, чтобы рассказать последние новости. Тут она впервые вознегодовала. Я ее успокаивал, говорил, что все в порядке, что Ив прекрасный человек. Но по ее мнению, я поступаю безответственно – увез ее мать на край света, а теперь бросаю одну. Тем более что она больна. Тут я позволил себе возразить: я не заметил у Мадлен никаких признаков нездоровья. Наоборот, живость ума и бодрость. Валери продолжала меня обвинять: «Вы бросаете мою мать одну!» Тут мне послышался голос Патрика. Валери попросила его повторить, и я разобрал: «Ну так давай полетим туда…» Завтра начинаются школьные каникулы, он безработный. Они так давно не путешествовали вдвоем. В поездке за Мадлен они еще больше сблизятся. Валери успокоилась и задумалась: а что, если мой неожиданный отъезд – это некий знак? Они постараются заказать билеты на субботу; кое-какие деньги у них отложены, сейчас самое время их потратить. Дети уже большие, они будут только рады остаться дома без родителей.

Валери позвонила через десять минут: есть билеты на воскресенье. Мне нужно предупредить Мадлен, которая, наверно, будет удивлена таким поворотом событий. Но за последние дни произошло уже столько необычного. Валери, конечно, будет тронута встречей с первой любовью матери. Может, она, как и я, увидит во всем этом вариант фильма «Мосты округа Мэдисон», только со счастливым концом. Страсть, разлука, разочарование, но в конце новая встреча. Сидя на веранде возле застекленного проема, который мог бы служить экраном, я подумал, что Мерил Стрип вновь обрела Клинта Иствуда.

Я предложил Мартенам встретиться в субботу, после моего прилета в Париж: я зайду к ним рассказать известные мне подробности. Это был предлог, чтобы увидеть всех членов семьи, скорее всего, в последний раз. Я попросил Валери устроить так, чтобы дети тоже присутствовали, хотя и сомневался, что Лола согласится. Я, правда, послал ей фотографию бабушки на фоне Тихого океана (символичное название для примирения), но она не ответила. Наверно, мне больше везет в общении с пожилыми. Это связано с ощущением, которое я постоянно испытывал: я родился уже стариком. Это не только субъективное ощущение, тому есть и объективное доказательство: в подростковом возрасте у меня обнаружилась сердечная болезнь, которая обычно бывает только у стариков. За мной наблюдали, меня пристально изучали как редчайший медицинский феномен. Видимо, в моих жилах течет старость. Но это уже другая история.

88

Ближе к вечеру позвонила Мадлен. Она ждет меня у стойки ресепшен. Я тут же спустился и, даже не осведомившись об Иве, объявил, что в воскресенье прилетает ее дочь. «Я прекрасно могла остаться одна», – возразила Мадлен. Понимаю: ее задело, что сюда как бы присылают новую смену, будто она совсем беспомощная. «Патрик и Валери воспользовались случаем», – пояснил я. «Ах и он тоже?» – удивилась Мадлен. Она уже давно не видела их вместе. Разве что на днях рождения. О кремации штор и увольнении я упоминать не стал. В последние часы у Мадлен и так было достаточно переживаний.

Мы вышли из гостиницы, чтобы немного пройтись, и отправились на поиски скамейки на берегу океана.

– Я предупредила Ива, что мы увидимся завтра утром, – начала она.

– Очень хорошо.

– Из-за этой разницы во времени я плохо соображаю. И конечно, мне нужно переварить все, о чем мы говорили.

– Хотите рассказать?

– Да, сейчас расскажу.

Но после этого она не произнесла ни слова, пока мы не нашли подходящего спокойного места.

Через несколько минут мы уселись, и Мадлен заговорила. Ее первые слова: «Он гомосексуал». Я ничего не ответил; это мне уже приходило в голову. Сейчас все стало окончательно ясно. Мадлен несколько раз повторила: как она могла не догадаться? Время было другое? Она вообще мало знала о жизни? Да и сам Ив об этом никогда не упоминал. Их сексуальная жизнь казалась ей более чем удовлетворительной, но ведь ей не с чем было сравнивать. И как она могла понять мужчину? Вот отчего ему вечно было не по себе. С одной стороны, с Мадлен он был счастлив, а с другой, – чувствовал, что все больше и больше увязает во лжи – лжи по отношению к самому себе.

Ив все рассказал, стараясь быть как можно более искренним, не боясь показаться грубым. На мой взгляд, он мог бы и промолчать о том, что одновременно с ней встречался и с мужчинами, иногда женатыми и отцами семейств. Как и они, Ив считал, что может приспособиться к двойной жизни. Тем более что он был глубоко привязан к Мадлен. Он думал, что будет вести обычное семейное существование параллельно с сексуальной жизнью на стороне. Потому и согласился на брак. Но что-то его удерживало. Он больше не мог лгать самому себе и предавать любимую женщину. Много раз он пытался откровенно поговорить с Мадлен, но слова буквально застревали в горле. В самом конце их истории он заболел. Мадлен об этом не помнила, для нее все это время словно погрузилось в туман, от которого следовало бежать. Но Ив пролежал в постели несколько недель, у него не спадала температура. Тело страдало от того, что он был не в состоянии высказать.

Оставался только побег. Конечно, он понимал, что это морально убьет Мадлен, как и его самого. И что непростительно с его стороны вот так бросить ее, ничего не объяснив. Но и рассказать правду он не мог. Боялся, что после этого признания она сочтет его поведение сплошным притворством. Пока он молчит, он, по крайней мере, не оскорбляет их любовь – так ему думалось. Но все оказалось гораздо хуже: его молчание поразило ее настолько, что она даже хотела покончить с собой. Теперь-то он все осознал и умолял понять его, понять, что он никак не мог поступить иначе. В конце концов, прежде чем подать мне знак присоединиться к ним, они обнялись.

Меня изумил спокойный тон Мадлен. Она была счастлива, что наконец узнала причину трагедии, которая преследовала ее всю жизнь. Ив хотел все объяснить, когда позже приезжал в Париж, но она отказалась его видеть. Объяснение не состоялось. Мадлен требовалось время, чтобы привыкнуть к новому взгляду на прошлое, но ясно было, что встрече оба они очень рады – рады и поражены неожиданным поворотом судьбы.

89

Могу сразу сказать, что Мадлен провела в Лос-Анджелесе целый месяц. И расстались они ненадолго – Ив обещал приехать в Париж будущим летом. Мы поужинали втроем. Они продолжали рассказывать мне эпизоды из прошлого, но свой роман я уже, в общем-то, закончил. Может, Мадлен через какое-то время и потеряет память, однако сейчас она казалась мне абсолютно здравомыслящей и энергичной. А вдруг это приключение пробудило у нее исчезавшую часть памяти? Ну и литература сыграла здесь какую-то роль. Не знаю. Знаю лишь одно: во время нашего ужина Ив провозгласил, что Мадлен была великой любовью его жизни.

90

Сейчас раннее утро, и мой самолет только что приземлился в Париже. Я взял такси и отправился к Мартенам. Понятия не имел, как все пройдет и кого я вообще увижу. К моему удивлению, за столом, накрытым к завтраку, меня ждала семья в полном составе.

Как ни странно, первым заговорил Жереми. «С тех пор как вы вошли в нашу семью, родители снова любят друг друга, сестра впала в депрессию, бабушка уехала в Лос-Анджелес, а я приобрел популярность. Так чего, собственно, вы еще от нас хотите?» Вопрос походил на тот, что мне задавала Лола, но звучал не столь агрессивно. Да и отвечать, пожалуй, не требовалось, речь шла скорее о констатации. Но почему он вдруг приобрел популярность? «Прямо не верится…» – начал Жереми, показывая мне свой телефон. В телефоне было видео с ним – там значилось сто тысяч просмотров. Да, именно столько. И Валери подтвердила: «С ума сойти…»

Вот что, оказывается, произошло. В день увольнения Патрик обо всем рассказал детям. Семейный совет в момент кризиса. Патрик подробно описал унижения и психологическое насилие, которому подвергался на работе. Об этом, конечно, упоминалось и за нашим первым совместным ужином, но только сейчас Жереми и Лола до конца поняли, почему отец в последнее время стал таким замкнутым. Непонятная ситуация прояснилась, и всем от этого стало легче. Патрик, вдохновленный вновь обретенной энергией, рассказал и про шторы. Ошеломленные дети восприняли это как проявление подлинного героизма. Не важно, что будут за последствия. Пусть Патрик потерял работу, зато он приобрел другое – безоговорочное восхищение детей.

Через час Жереми разместил в социальных сетях видео, где сказал, что гордится отцом, который восстал против травли. Добавив два хештега: #ЯПатрикМартен и #СдайСвоегоБосса. Пожалуй, это можно было считать вариантом #MeToo для служащих. Количество просмотров очень быстро стало расти и достигло внушительных цифр. В социальные сети буквально хлынули многочисленные свидетельства других служащих. Во всех речь шла о гонениях на работе. Объединенные совместной бедой, они больше не боялись говорить открыто; массовость выступлений уменьшала риск. Служащие обрели свободу слова.

Не прошло и двух дней, как история стала широко известна. Многие журналисты попытались связаться с подростком, создавшим целое движение, и с его отцом. Этим дело не кончилось. Движение получило такой размах, что страховой компании пришлось восстановить на работе Патрика и, разумеется, выгнать Дежюайо. Порой и современные средства связи бывают полезны. Впрочем, история оставила по себе некий след: теперь она была неотделима от имени Патрика. Годами, когда он приходил к клиентам домой, те, улыбаясь, спрашивали: «Как вам наши шторы?»

91

Лола сидела вместе с другими, хотя и старалась не смотреть на меня. Но я чувствовал, что в ней уже нет прежней агрессивности. Ее неприязнь ко мне уменьшилась. Она допускала, что Клеман бросил ее не из-за меня. Тем более что имелось и доказательство: он уже встречался с другой девушкой. Лола отправила меня на минное поле – разминировать самого что ни на есть ненадежного подростка. Мало того что в этой истории не обнаружилось ничего увлекательного, так я еще и с огорчением увидел, что только она и связывает Лолу с моим романом. Ужасно жаль. Но кто знает, может, когда-нибудь я опять захочу написать роман о Мартенах и тогда сделаю Лолу его главной героиней. Кем она станет? Будущее каждого человека – еще не созданный роман.

92

Пришло время расстаться. Конечно, я мог бы и дальше наблюдать за их жизнью, но я не люблю книги толще трехсот страниц. Достаточная причина, чтобы поставить наши отношения на паузу. Мы распрощались очень тепло, и каждый из них поблагодарил меня. На лестничной площадке я развернулся: мне захотелось навечно запечатлеть этот момент на фото. Все четверо любезно согласились и уселись на диване в гостиной, стараясь улыбаться как можно естественнее. А я внимательно смотрел на моих героев —

СЕМЬЮ МАРТЕН.

Эпилог

1

После обеда я попытался вздремнуть, чтобы отдохнуть перед встречей, но напрасно. Я был слишком возбужден. Я увижу Мари, и вернисаж подходит для этого идеально. Словно волнующее эхо первой встречи. Поистине круг замкнулся.

2

Я хотел что-нибудь узнать о новой выставке, но в интернет пока ничего не проникло. Годами мы с Мари делились буквально всем; она знала о продвижении моих романов, а я с волнением следил за рождением ее проектов. Мне нравилось, что мы оба занимаемся творчеством, каждый в своей области. Ей – образы, мне – слова. Мы как будто дополняли друг друга. Я восхищался ее способностью без конца искать и находить что-то новое. Мне так не хватало ее живости.

Приглашение на вернисаж было добрым знаком. Она же сказала: «Я буду рада, если ты придешь». Для нее это очень важное событие; хоть мы и расстались, бывают моменты, когда жить друг без друга невозможно.

Удачно, что мы встретимся именно на выставке. После такого долгого перерыва говорить где-нибудь в кафе было бы труднее. Когда сидишь, от тебя требуется гораздо больше, чем когда стоишь. И какое время выбрать? Обед – по-моему, слишком официально. Кофе в середине дня – еще хуже. Стаканчик ближе к вечеру – неплохо и ни к чему особенно не обязывает, не то что ужин. Встреча на вернисаже снимает эту проблему. Сразу испытываешь удовольствие от контакта. Но я все-таки сильно беспокоился из-за того, что мне предстояло. Впервые в жизни меня ждало свидание с женщиной, в которую я уже был влюблен прежде.

3

Когда я подошел к галерее, там успело собраться довольно много народу. Я задержался на противоположной стороне улицы, пытаясь через стекло рассмотреть, что происходит внутри. Я ждал, что в толпе приглашенных наконец появится Мари. Прошло несколько минут – и я увидел ее между чьими-то плечами. Все с ней разговаривали, все старались привлечь ее внимание, но я надеялся, что она ждет именно меня. Это так много значило – снова ее видеть, знать, что она совсем близко. Я невольно вспоминал Ива и Мадлен за стеклянной стеной. Я опять был зрителем, но в этом фильме мне суждено участвовать. У меня в нем своя роль.

4

Я вошел внутрь и начал рассматривать фотографии. Общее впечатление было еще радостнее, чем обычно. И неудивительно: выставка называлась «Счастье». Мари постаралась поймать разные моменты радости. На одном снимке я увидел семью из четырех человек на диване в гостиной; все они улыбались. Я невольно подумал о семье Мартен и своем фото: жизнь и искусство снова перекликались.

В какой-то момент я наконец пробился к Мари. Мы тепло обнялись, целовать ее мне не хотелось. Заговорили быстро и непринужденно, она снова повторила, что очень рада меня видеть. Я было хотел ее поздравить, но ее опять окружили другие посетители. Она успела только спросить: «Побудешь еще немного?» Я кивнул. Конечно побуду, и даже дольше, чем немного.

Да, дольше, чем немного. Увидеть ее – какое потрясение! Мне удалось сделать вид, что я спокоен, скрыть легкую дрожь. Я больше не мог себя обманывать: я месяцами не переставал надеяться на этот момент и представлять его себе. Обычно мне не хватает воображения, но роман о нашей встрече оказался исключением. В мыслях мне случалось вести с Мари долгие разговоры. Но вот сейчас она прямо здесь, всего в нескольких метрах от меня. Если она позволит вернуться к ней, что мы будем делать? Я мечтал о путешествии. Не важно куда. Сейчас все будет по-иному. Общаясь с Мартенами, я лучше понял быстротечность времени и неотложность самого важного. Я понял, что реальность – самое мощное противоядие от выдумки. Мне хотелось взять Мари за руку и просто ощутить реальность.

5

Через час народу на выставке стало меньше. Рассматривая какую-то фотографию, я услышал за спиной голос Мари. В точности как в первый раз. Мне это так понравилось, что я не торопился оборачиваться. Но сейчас рядом с Мари стоял незнакомый мужчина.

– Тебе нравится?

– Да… да…

– Познакомься, пожалуйста, с Марком.

– Добрый вечер…

– Добрый вечер…

Мы пожали друг другу руки. Марк сказал, что ему нужно позвонить, – видимо, предлог, чтобы оставить нас вдвоем.

– Кто это? – спросил я.

– Я не хотела по телефону… Мы с Марком познакомились несколько месяцев назад.

– Ты счастлива? – с трудом выдавил я.

– Да. Мы живем вместе.

– Уже?

– Все пошло очень быстро, и…

– И что? Ты беременна?

– Да.

– …

– Я не знала, как тебе сказать.

– Теперь я лучше понимаю, почему выставка о счастье.

– Возможно.

– Поздравляю. Желаю тебе уйму счастья, – сказал я, изо всех сил стараясь скрыть свои подлинные чувства.

– В любом случае я и правда рада, что ты пришел.

– Ну естественно, я же не мог это пропустить. Но сейчас мне нужно идти…

– Не хочешь выпить стаканчик?

– Нет, джетлаг – это так мучительно.

– Ах да, твоя история бабушки… Я очень хочу, чтобы ты мне все рассказал.

Мы обнялись, и я ушел.

На улице я в последний раз прочел название выставки:

СЧАСТЬЕ

6

Я хотел бы закончить книгу иначе, но ничего не поделаешь. Глупо, что я поверил. Я шел домой по темным улицам и в какой-то момент подумал: может, позвонить Валери и рассказать о моей неудаче? Но с другой стороны, что тут рассказывать? В сущности, я ведь все сочинил. Мы с Мари обменялись простыми дружескими посланиями, она написала, что будет рада меня видеть, – и все. Это было приятно. И я вообразил невесть что. Но на самом деле это, может быть, знак, что я способен вернуться к вымыслу.

КОНЕЦ

Примечания

1

Конечно, в десять утра в семнадцатом округе Парижа у меня не было особых шансов встретить танцовщицу гоу-гоу. – Здесь и далее примеч. автора, кроме оговоренных особо.

2

Режиссер Клод Лелюш часто рассказывал, что во время немецкой оккупации мать иногда на целый день оставляла его в кинозале и таким образом родилось его призвание.

3

Привет… с днем рождения (англ.). – Примеч. перев.

4

Разумеется, рядом с ней упоминается ответственная сотрудница самого крупного кооперативного банка.

5

Уважение, любовь! (англ.)

6

Она не знала, что я не люблю описывать внешность моих персонажей.

7

Удивительно, насколько черный и белый подходят определенным ситуациям: они подчеркивают, что событию недостает яркости.

8

Что ж, как и предполагалось: стоит мне почувствовать, что повествование провисает или что мои персонажи не способны заинтересовать читателя, я сразу прибегаю к помощи Карла Лагерфельда.

9

Мое лицо – как открытая книга (открытая на месте развязки).

10

Можно ассоциировать каждое жизненное событие со вкусом той или иной жидкости; бывают моменты лимонного сока, а бывают – вишневой водки. Сегодня утром, например, когда я испытывал энтузиазм из-за своего замысла, атмосфера соответствовала исключительно соку папайи.

11

Перев. Н. Томашевского.

12

Чуть позже стоит помедитировать над этой фразой.

13

К тому же он всегда был отличным сыном, отличным гражданином, отличным мужем, отличным отцом – короче, отвечал всем условиям, приводящим к нервному срыву.

14

Мы перешли на «ты» как раз перед тем, как нам принесли баклажанную запеканку.

15

Перев. А. Парина.

16

Я никогда не видел такого ритмического несоответствия между движением и словом.

17

Наверно, именно в отношениях с женщинами я оказываюсь подлинным романистом.

18

Даже если ночная дружба распространена гораздо меньше.

19

Похожую метафору приводит франко-египетский писатель Альбер Коссери в своем романе «Заговор акробатов»: вошь в царстве лысых.

20

«Сдай (разоблачи) своего борова» (#BalanceTonPorc) – распространенный французский хештег, призывающий женщин разоблачать сексуальные домогательства и насилие, французская вариация #MeToo. – Примеч. перев.

21

Некоторые люди складывают чемодан почти столько же времени, сколько длится поездка.

22

Надо сказать, что в самолетах мясо и рыба по вкусу не различаются.

23

Именно так поступил в свое время Альфред Хичкок. Рене, вероятно, взял с него пример. Дело было на корабле, пересекавшем Атлантику, во время шторма. Альма, будущая жена Хичкока, прямо-таки корчилась от боли. В это время режиссер спросил ее: «Вы согласны выйти за меня замуж?» Позже он признался: «Я думал, что нужно обратиться к вам неожиданно, когда вы будете слишком слабы, чтобы сказать „нет“».

24

О Лос-Анджелесе я бы даже сказал: город, растянувшийся в шезлонге.

25

Читателей, которые оценили Патрика и его безумную храбрость, хочу сразу же успокоить: все будет совсем не так, как он себе представляет.

Content

Давид Фонкинос
Семья как семья

Примечания