Игорь Губерман

Проза о неблизких путешествиях, совершенных автором за годы долгой гастрольной жизни

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Губерман И., 2020

© Иванов Е., иллюстрации на обложке

© Издательство «Гонзо», оформление

* * *

Учился, путешествовал, писал,

бывал и рыбаком, и карасем;

теперь я дилетант-универсал

и знаю ничего, но обо всем.

Светлой памяти Миши Юдсона, писателя и друга

Тридцать лет на сцене

Точнее говоря – тридцать один, впрочем, красивый заголовок много интересней голого факта. Надо было бы устроить бенефис, но лень и неохота: старость. Я уже привык к ее медлительному ритму.

Мне одна старушка в Москве как-то сказала доверительно:

– Вы должны жить долго, потому что вы себе представить не можете, как ваши стихи влияют на мое здоровье.

Я этот завет и исполняю.

Вообще, старушки положительно относятся ко мне.

Еще одна сказала мне, что у нее от чтения моих стишков понизилось давление.

А у другой – повысился в крови гемоглобин. От этого читательского одобрения, конечно, надо жить и жить.

Еще совет очередной старушки: толстых книг писать не надо, потому что толстая книга очень больно бьет по голове, когда засыпаешь.

Как-то мы с женой в гостинице на Рижском взморье познакомились с симпатичной старушкой, которая оказалась года на три старше меня, лет восьмидесяти семи, как не более. Общительна она была, словоохотлива и местами хвастлива. Так, в ранней юности случился у нее роман с Герасимовым. Их ведь (известных Герасимовых) было трое: двое кинорежиссеров и художник. Был, правда, еще и знаменитый антрополог-скульптор. Просто я других не знаю. А старушка, видимо, забыла начисто, с кем именно из них случился у нее роман, так что в детали не вдавалась. Упомянет лишь неназойливо фамилию (довольно часто) и замолкает. Но как-то высказалась столь прекрасно, что я тут же записал с восторгом ее фразу. Мы втроем поднимались в лифте на наши этажи – она, мой тамошний приятель и я. О чем-то говорили незначительном, и мой приятель, вспомнив про расхожий совет дамам не садиться в лифт с незнакомыми людьми, поинтересовался у нее насчет опасности быть изнасилованной в лифте. Старушка яростно сверкнула мутноватыми глазами и сказала злобно:

– Не трогай мечту!

Раз уж начал я писать об этом дивном возрасте, то не могу не вспомнить тост одной приятельницы нашей, справедливо она им гордится: за хорошие анализы! И тут же похвалюсь, как некий доктор, опытно помяв живот мой, одобрительно сказал: ваша печень еще не знает, что вы – пьющий.

Эх, читатель, не с того я начал, с чего хотел. Я собирался начинать с признания, как долго я боялся сесть за это предисловие. Чего боялся, сам уже не знаю, просто все тянул и откладывал.

А побороли эту неохоту – дивные мысли мной издавна любимого Евгения Шварца. Он меня издалека ободрил, еще в совсем молодом возрасте сформулировав девять правил для себя. Под номером один шло: «Писать ежедневно». Под номером шесть – «Черновики запрещены». Под номером восемь: «Писать можно о чем угодно, что угодно и как угодно». И под девятым: «Все на свете интересно». Это меня когда-то сильно вдохновило. Хотя насчет «как угодно» есть у меня большие сомнения. Я ведь очень много читаю. И порой такое попадается, о чем лучше всех сказал какой-то старый еврей: «Руки опускаются ниже всяких критериев».

Начну с печального.

На склоне лет явилось у меня забавное душевное расстройство. Я считаю числа на номерах машин, которые увидел. И если сумма первых трех цифр совпадает с суммой трех последних, я счастлив и молча благословляю владельца транспорта. Это не так уж часто случается: за каждый выезд в город – один или два раза. И я чувствую, что день прошел не зря. Конечно, безобидное расстройство, но ничего я с ним поделать не могу, такая вот мания.

А подлинное чувство унижения меня совсем недавно постигло.

Вдруг по электронной почте получил я крайне уважительное письмо из Питера, от какой-то явно административной женщины из Театра комедии имени Акимова. Мол, не найдется ли у меня время выступить в их театре с концертом. Господи, да еще как найдется, честь какая! И мгновенно день в гастролях отыскался, и в хмельном виде уже не раз я похвалился друзьям, где я буду скоро читать свои стишки. Но тут получаю (от нее же) новое письмо. Вы меня, дескать, извините, Вы должны меня понять, но Управление культуры отказало в разрешении на Ваш концерт в нашем театре.

Что это значит – отказало? Значит, надо к ним за разрешением обращаться? Но тогда не Управление культуры этот орган, а Управление культурой. Ничего себе поправка. Я почувствовал, что будто снова живу в Советском Союзе, мерзостное очень ощущение.

Чтобы его загладить (снова оно вспыхнуло), я похвалюсь одним глупейшим случаем. Недавно в Вене мы сидели с женой, от виденного отдыхая, на скамейке в дивном дворце – музее Бельведер. И к нам вдруг с возгласами припорхнула толстая рыжая тетка неопределенного возраста. Изъявив свои восторги, она взяла у меня автограф и с торжественной серьезностью сказала:

– Самый, конечно, изумительный момент нашего приезда в Австрию – это встреча с вами!

Как я не заплакал, удивляюсь до сих пор.

В Сан-Франциско (недавно поездил по Америке) я услышал дивную историю. Молодой адвокат, еврей, работал в юридической конторе, поставляющей защитников тем людям, у которых не было денег на частного адвоката. И был он позван к некому убийце. Подзащитный оказался молодым наглым парнем, да еще и ярым антисемитом. Увидев адвоката, он разругался грязными словами и погнал его прочь. Тогда к нему явилась вся их адвокатская контора – трое сразу. И притом – одной национальности. Старший даже был в кипе. Увидев надругательство такое над его святыми чувствами, убийца по-мальчишески заплакал.

– Неужели, – говорил он сквозь текущие потоком слезы, – нет среди юристов неевреев?

И тогда старшему так стало его жалко, что погладил он убийцу по затылку и участливо сказал:

– Есть, сынок, конечно, есть, но все они – прокуроры.

Ты прости мне, друг-читатель, вечные мои мало связанные переходы от сюжета к сюжету, все эти житейские истории, но я недавно вдруг набрел на истинного, подлинного российского патриота. Настоящего, а не из числа тех лицемеров, что, разбрызгивая слюни, громогласно вопиют о собственной любви к отчизне.

Это в Нижнем Новгороде было (не случайно, значит, именно оттуда был Козьма Минин). В ходе чемпионата мира по футболу 2018 года, который, как известно, проходил в России, местная аптекарша, продавая презервативы иностранным футболистам и болельщикам, прокалывала иглой эти нехитрые приборы для скоропалительной любви. Она это делала, как призналась на следствии, для улучшения отечественного генофонда. Очень уж ладные и стройные были эти гости России. Я таких бы женщин награждал и всячески благодарил – за отвагу, сметку и патриотизм. Я лично восхищаюсь ее подвигом.

Однако же все – все написанное выше – только попытка куда-либо в сторону сместить/отложить или хотя бы как-то оттянуть то главное, ради чего я это предисловие пишу.

Мне восемьдесят три уже (с огромным хвостиком), пора бы закругляться. Говоря высоким стилем, подводить итоги. Если Бог поможет, то предварительные…

А какие у меня итоги? Я за эти тридцать лет изрядно помотался по различным городам и странам. Скромное эхо этих путешествий (впечатления и даже мысли) рассеяны по сборникам последних лет – они стишки там предваряют.

Вот я и надумал собрать их воедино – чем не итоги? За последние пятнадцать – двадцать лет гастролей с начала этого столетия (я ведь уроженец прошлого – не только века, но тысячелетия). Надеюсь, это кому-то будет интересно.

Тени в раю

Воинственное прошлое жителей Швейцарии осталось в том времени, что на будущее не распространилось.

Когда-то это были элитные воины в европейских армиях, причем и на противной стороне швейцарцы бились с тем же платным воодушевлением. Но столетия выветрили их наемную отвагу, и швейцарцы стали домоседами, часовщиками, сыроварами и патриотами. Символом былого остался снайпер арбалета Вильгельм Телль. Еще в России навсегда сохранилось профессиональное название охранника – швейцар, когда-то пришедшее сюда через Германию и Польшу.

Сегодня вся Швейцария – страна умиротворенного покоя и хронического процветания. Лыжные курорты, зеленые долины возле озер немыслимой красоты и отрешенные альпийские вершины – словом, это грех и упущение – Швейцарию не повидать и не проехаться по ней.

Нам повезло: ревнивый Бог еврейский, благосклонно (в меру своего доброжелательства) взирающий на нашу жизнь, переселил на жительство в Швейцарию довольно много россиян – достаточно, чтоб нас с женой туда однажды пригласили.

Мы жили у людей немыслимого обаяния и гостеприимства. В их заснеженной деревушке возле города Ньон я выпил столько виски, что уже за первые два дня блаженно понял: удалась швейцарская поездка.

В Женеве мы виделись с очень славными людьми, хотя сам город был чужим донельзя.

Самый лучший в мире город можно усреднить и обезличить, возведя в нем столько офисов, контор и учреждений, как здесь. Шевельнулось во мне вялое желание добраться до холма Шампель, лобного места средневековой Женевы. В шестнадцатом веке там по приказу Кальвина сожгли на костре великого ученого и столь же безрассудного еретика Мигеля Сервета. Я, однако же, сообразил, как может выглядеть современный спальный район на этом месте, и оставил глупую сентиментальную затею что-нибудь почувствовать спустя без малого пятьсот уплывших лет.

И все-таки витает, витает в Женеве ощутимый дух седой цивилизации. То вдруг над островком, где, по преданию, любил сидеть Жан-Жак Руссо, то под массивной древней аркой перестроенного дома, то в разбойном повороте узкой улочки.

Тата, моя чуткая жена, прекрасно это выразить сумела. Мы возвращались от приятелей в тот дом, куда пустили нас пожить, успели на автобус и уже почти доехали, когда мне Тата вдруг сказала:

– Давай сойдем на остановку раньше, я люблю гулять вечером по Европе.

После и по Берну мы немного погуляли.

Я вдруг вспомнил, что в середине тридцатых годов здесь состоялся шумный судебный процесс: решали степень подлинности «Протоколов сионских мудрецов». Понаехало полным-полно различных экспертов-специалистов и решили, что это бесспорная фальшивка, к радости евреев и наивных гуманистов всех мастей.

Только все равно продолжали идти «Протоколы» по всему миру, издавались многотысячными тиражами, и спокойно их вовсю употребляла геббельсовская пропаганда, да и в сегодняшней России они, как и встарь, пользуются массовым успехом. А у меня в голове давно сидит довод, убедительный настолько, что бессмысленной мне кажется та давняя судебная разборка. Да конечно же, провокацией были эти пресловутые «Протоколы»! Потому наверняка это фальшивка, что мои двусмысленно прославленные предки ведь на то и были мудрецами, чтобы догадаться о необходимости не оставлять ни строчки письменных улик.

По Берну никак нельзя погулять не вспомнив, что здесь работал клерком патентного бюро Альберт Эйнштейн. Сто лет назад он тут и сделал почти все свои главнейшие открытия. А на службе на него наверняка смотрели косо, ибо он, конечно же, в присутственные часы обдумывал свои идеи, кое-как справляясь с поступавшими проектами всеобщих растворителей и вечных двигателей. И когда слышу, как печально жалуются чьи-нибудь родители, что их ребенок очень поздно начал говорить, тотчас вспоминаю это имя: сам Альберт Эйнштейн молчал до шести лет, говорю я, и это сразу утешает.

В Цюрихе мне также было весело и любопытно.

Тут когда-то побывал народоволец Николай Морозов, герой моей первой «негритянской» повести. И здесь училась его будущая подруга по подполью Ольга Любатович. Именно здесь, кстати, он познакомился и с Верой Фигнер – та приехала учиться на врача, но быстро увлеклась идеями свержения самодержавия. И все вокруг об этом говорили непрерывно, жаркие дебаты не стихали даже ночью, возмущая окружающий покой.

А как покой ценили местные швейцарцы, проще показать на маленькой детали из воспоминаний Анны Григорьевны Достоевской, жены писателя. Когда у них погибла от простуды крохотная, только что родившаяся дочь (это было в Женеве), молодая мать рыдала после похорон, и от соседей (что произошло, они прекрасно знали) к ним пришел посыльный попросить, чтобы она не плакала так громко, потому что женский плач действует на нервы.

В Цюрихе на сборищах, почти ежедневных, то читались рефераты разных революционных партий, то заезжие пропагандисты выступали с пламенными призывами к освободительной борьбе. Спорили до хрипоты, до ругани и оскорблений, до скандалов и до ссоры навсегда.

Русская колония тут насчитывала несколько сот человек и состояла отнюдь не только из молодых людей мужеского пола. Ибо хлынула сюда, фиктивно выходя замуж, огромная волна девиц из тогдашней Российской империи, одержимых жаждой получить образование. А страсть к образованию немедля переходила в одержимость революцией. Даже русская была библиотека, куда из метрополии поступали газеты и журналы. Тот же Морозов, он ведь именно здесь написал свою книгу о необходимости террора, тихий был и бесконечно добрый человек, но в воздухе уже витало будущее самоубийство горячо любимой им России, с этими ветрами совладать не мог никто. Еще ранее бывал тут и герой второй моей «негритянской» повести – Николай Огарев, он приезжал сюда по какому-то поручению Александра Герцена, который Цюрих не любил из-за семейных тягостных воспоминаний: тут его жена Наталья увлеклась немецким поэтом Георгом Гервегом.

Нас водили по городу молодая русская женщина и ее муж – немногословный местный житель, с очевидностью школьный педагог, как это скоро и подтвердилось. Что касается его немногословия, то дело было в нас: не зная языков, мы с ним могли общаться только через перевод, а это к болтовне располагает мало. На эту экскурсию я напросился ради одного кафе, о котором понаслышке знал и собирался ощутить там ощущения (простите это масляное масло, но точней мои надежды выразить нельзя).

Надежды оправдались полностью.

Я с давних пор очень люблю, когда на застольях произносят тост, который может допустить лишь русский язык с его немыслимой пластичностью: за сбычу мечт! И я, как только принесли заказанный нами виски, именно это и произнес.

Уже побывав к тому времени во многих знаменитых ресторанах и кафе (в Париже, в Риме и других городах), где когда-то сиживали люди, имена которых много говорят уму и сердцу, я успел убедиться, что все эти заведения настолько затоптаны немыслимыми толпами подобных мне туристов и так надышаны восторгами и охами, что на мою долю мало что осталось.

А вот grand café «Одеон» знаменитым почему-то не стало. И не перестраивалось много лет. Выпив рюмку и прихватив сигарету, я пошатался чуть по маленькому зальчику. Полным-полно было людей, но это были не туристы, явно – местные. И в большинстве – мужчины. Все очень много курили, музыки, по счастью, не было, на стенах и на деревянных перекрытиях лежала не то пыль веков, не то патина столетий, которую я чувствовал душевным нюхом, и никаких других следов мне нужно не было.

В начале прошлого века тут сидели (даже и по времени почти не расходясь, а то и вместе) – Лев Троцкий и Альберт Эйнштейн, любимый мной художник Алексей Явленский и грядущий дуче Муссолини. Стефан Цвейг мог почти наверняка разговаривать за чашкой кофе с психоаналитиком Карлом Юнгом, учеником и оппонентом Зигмунда Фрейда.

Не мог сюда не захаживать великий провокатор Евно Азеф, поскольку подрывателей основ, боевиков и теоретиков ниспровержения тут было видимо-невидимо. Здесь кричали-спорили и составляли манифесты художники-дадаисты. Они жарко обсуждали наступившую в начале века абсолютную свободу творчества, его полную раскрепощенность, необходимость в нем анархии и детского лепета. Время густо пахло озоном преображения мира, и как раз об этом говорили, собираясь, все тогдашние художники – поэтому, быть может, их любили слушать будущие костоломы века.

В этом кафе Ленин неоднократно сиживал с кружкой пива и даже играл в шахматы с поэтом-дадаистом Тристаном Тцара.

Интересно: вспоминал ли, скажем, Цвейг впоследствии, что он сидел возле творца кошмарного, но, безусловно, звездного часа человечества?

Хорошо мне было в стенах кафе «Одеон». И я окинул взглядом посетителей. Кто из них прославит это место своим сегодняшним присутствием? Но никого такого не нашел. Все были респектабельны, благополучны и в нормальном состоянии ума. Во всяком случае – наружно. Так ведь оно было и тогда, сообразил я. И выпил еще рюмку виски за процветание этого дивного места.

Больше в Цюрихе меня уже ничто не восхищало. И по дому пастора Лафатера, знаменитого физиогномиста, я скользнул пресыщенным взглядом, слушая вполуха, что сюда общаться с ним приезжали Николай Карамзин и Павел I.

Здесь когда-то жил великий педагог и просветитель Иоганн Песталоцци, только я учителей боюсь и не люблю еще со школы. И на склоне лет во мне нисколько не остыло это двойственное чувство.

Дня через три был выходной, и нас, как обещали ранее, повезли двое новых знакомых посмотреть знаменитый фешенебельный курорт Монтрё. Туда мы не заехать не могли: на нас лежало путевое поручение. Моя теща из Москвы по телефону попросила положить цветы на могилу Набокова. Категорической та просьба не была, однако же ослушаться нам даже в голову не приходило.

Сам городок меня скорей расстроил, нежели порадовал, своей роскошной зеленью и прочими красотами, присущими великому курорту. Избыточно прекрасным было это место. Даже беспечная гладь Женевского озера мне показалась чуть отлакированной восторженными взглядами десятка поколений отдыхавших. В гостинице, где Набоков жил чуть не двадцать лет, нам дали адрес кладбища (российские туристы посещают его чаще, чем мусульмане – Мекку), возложили мы букет, я погулял вокруг и часть цветов перетащил к захоронению Оскара Кокошки (пустовала бедная могила замечательного этого художника).

После мы снова воротились к гостинице, где в садике напротив сидел величественный бронзовый Набоков.

«Чисто райское местечко», – пробурчал я про себя. И вдруг подумал по естественной ассоциации, что именно сюда, поскольку место райское, могли бы отпускаться на побывку тени тех, кто некогда бывал в этих краях, а ныне – в очень разных обиталищах коротает свою загробную жизнь. И понеслось! Я закурил и молча наблюдал.

По всей длине центральной улицы обозначилось шествие отменно разодетых теней: это двигалась – поколение за поколением – российская высшая аристократия. Не будучи представлены друг другу, они раскланивались церемонно и сдержанно. И рассматривали незнакомые им платья и прически. А в садике моему взору предстали узнаваемые тени. Лица были те же, что я видел на портретах, время сохранило их и не попортило ничуть.

Грузная тень Набокова пыталась тенью сачка накрыть живую бабочку, присевшую на бронзовую руку его изваяния. Чуть поодаль стояли Герцен с Огаревым. Герцен что-то говорил, но Огарев его не слушал, вожделенно глядя на витрину с выпивкой наискосок через дорогу. И я их видел, как живых.

А вон тень Ивана Бунина нагнулась, чтоб найти и кинуть камень в промелькнувшую тень Ленина, но не было камней в этой траве, да и бесплотная рука не в силах была камень ухватить. Бунин выпрямился, виртуозно матерясь, а Лев Толстой стал быстро ему что-то говорить. Возможно – о непротивлении злу насилием, но все-таки скорей о том, что уже поздно кидать камни.

И Осип Мандельштам тут был, но ни к кому не подходил, а всех рассматривал, надменно вздернув подбородок. Максим Горький что-то тихо и стеснительно рассказывал Леониду Андрееву, мне показалось, что он жалуется на что-то.

Вон группа целая: Тютчев, Гоголь, Вяземский, Жуковский – неподвижные, как будто их рисуют или фотографируют. Я сразу же узнал Бакунина с Кропоткиным. И только позже усмешливо сообразил, что ведь сюда и заявились только те, кого я в состоянии узнать.

Я ликовал и наслаждался. А историк Карамзин смотрелся очень странно рядом с книжником Николаем Рубакиным. Их жизни разделяло поколений пять, но они явно получали друг от друга удовольствие. Величественный Карамзин внимал тезке восторженно и жадно: он, возможно, от него узнал сейчас впервые, что он до сих пор – почитаемый в России историк. Я извертелся, чтоб увидеть Достоевского, но так его и не нашел: он даже на земной побывке, вероятно, предпочел хотя бы тенью оказаться в казино.

Тут наступил закат, и петушиным криком закричал фельдмаршал Суворов (при мундире с орденами и со шпагой). Тени медленно и плавно исчезали по местам своего успокоения.

– Что ты так уставился на выпивку в витрине? – спросила меня Тата. – Мы ведь едем в гости.

До гостей, однако, а точнее говоря, до выпивки у нас в этих краях было еще одно великолепное посещение: Шильонский замок. Он тут был неподалеку. Вечную славу у потомков принесла этому замку поэма Байрона «Шильонский узник».

Байрона подвигла на поэму тяжкая судьба женевца Франсуа Бонивара – он так страстно участвовал в борьбе против герцога Савойского, что тот, несмотря на то что потомки назовут его Карлом Добрым, заточил патриота в подземелье замка, приказав цепью приковать к столбу. И там бедняга проторчал шесть лет. Потом его освободили, и еще он долго жил в благополучии и почете у сограждан. Случилось это все в шестнадцатом веке.

Я так легко пишу об участи бедняги Бонивара, потому что срок подобный – эка невидаль российскому читателю, да и о цепях он не понаслышке знает.

Байрон написал замечательную поэму, чем обеспечил на века поток туристов в этот замок. Походили мы по сохраненным залам (каждому заядлому туристу и почище замки попадались) и спустились в знаменитое подземелье, где толпа японских туристов азартно щелкала своими аппаратами, фотографируя на память столб и цепь. Столбы-колонны в этом подземелье – из песчаника, который мягок и удобен, чтобы расписаться. Накарябано имен там – тысячи. Естественно, мое теперь там тоже нацарапано. Любители-фанаты уже много лет разыскивают подпись Гоголя: тот сообщил кому-то, что оставил свой автограф. Тут я совершил открытие – печальное, но поучительное крайне. Фотографируют не столько столб и цепь, как имя Байрона, на этом столбе довольно явно процарапанное. Его уже администрация ради сохранности и чтобы легче находить, прикрыла лоскутом плексиглаза. Однако же под этим охранительным стеклом совсем не Байрон расписался! Там большая буква В латинская, все правильно, но только после этой В там выцарапана ясно видимая точка, после которой идет столь же заглавная У и остальные буквы фамилии. Айрон – так она звучала бы по-русски. Когда-то здесь была в каком-то месте подпись Байрона (с ним рядом некогда почтительно поставил свое имя переводчик «Шильонского узника» поэт Жуковский), но потом истерлось это временем и сквозняком. А весьма похожая расписка некоего простодушного Берчика Айрона – сохранилась. И ее благоговейно запечатлевают сотни (а скорее – тысячи) восторженных и впечатлительных туристов.

Ехали обратно мы, кружа по серпантину, по спирали горной дороги, постепенно набиравшей высоту. А я смотрел на зелень нисходящего в долины леса и помалкивал блаженно. Записал услышанную байку о каком-то мудром пожилом еврее, которого везли этой дорогой и заботливо спросили, не укачивает ли его от непрерывного кружения. А он в ответ спросил ворчливо: «Если да, укачивает, вы поедете прямо?»

В деревню нашу мы уже по темноте вернулись. Было мне уютно и возвышенно. Шествие тех теней, что увидел я в дыму от сигареты, ощущалось мной как реальное. И я решил, что стану жить разумно и красиво: напишу рассказ «Монтрёнин двор» и отошлю на отзыв Солженицыну.

Дня за два до отъезда выбрался я в книжный магазин.

Конечно, раньше надо было выбраться, однако ж – не досужий путешественник я был, а концертирующий фраер, по утрам для отдыха мне свято полагалась выпивка, и я беспечно расслаблялся. А купив книгу, о которой знал еще с Израиля, я очень пожалел, что не собрался приобрести ее раньше.

Писатель Михаил Шишкин, где-то здесь живущий, сделал замечательный путеводитель «Русская Швейцария». Написанный отменно, содержал он массу информации. Если бы я раньше почитал его, то по Ньону, маленькому городку в горах, совсем иначе бы ходил. Без той надменности, что свойственна пресыщенным туристам в малопримечательных местах. Поскольку русских теней в нем ничуть не меньше оказалось, чем фамильных призраков – в английском старом замке. Когда-то Герцен попытался собрать сюда свою семью, которая по трещинам взаимной розни на глазах разъединялась. И конечно, Огарев был рядом, пытаясь их своей любовью вновь соединить. Эсеры-боевики прятали в здешнем отеле динамит, которым был потом взорван министр внутренних дел Плеве.

Я весьма обязан этой книге еще тем, что в ней наткнулся вдруг на имя, ранее неведомое мне. Уже вернувшись домой, я собрал доступные материалы. Судьба нарисовалась дивная и страшная.

Сабина Шпильрейн была дочерью удачливого коммерсанта из Ростова-на-Дону. Училась, музицировала, была обучена отцом трем европейским языкам. Когда она оканчивала гимназию (с золотой медалью, кстати), у нее погибла от тифа горячо любимая младшая сестра. И у Сабины началось психическое недомогание. Галлюцинации, дурные сны, депрессия, попытки кончить жизнь самоубийством. Нафтулий Шпильрейн, отчаявшись вылечить дочь у местных врачей, отправил ее в Цюрих. Там она попала к молодому доктору Карлу Юнгу, он нашел запущенную истерию и решил ее лечить психоанализом, которым тогда беззаветно увлекался. О своей российской пациентке он даже учителю писал, так что Зигмунд Фрейд уже знаком был с этим именем. В лечении психоанализом имеется черта, замеченная сразу же его творцами: у пациента вспыхивает к доктору любовь. Сабине было девятнадцать, и она, конечно, полюбила Карла Юнга. Психоаналитик ей ответил пламенной взаимностью. Поэтому выздоровление Сабины вряд ли можно объяснить одним лишь торжеством психоанализа, но главное, что все недомогания прошли. Роман их длился лет семь (и в тайне протекал, поскольку доктор был уже женат), а после Юнг порвал их отношения, покинув город. Однако же Сабина к той поре уже сама окончила медицинский факультет университета в Цюрихе и занялась психоанализом.

А вскоре в Вене сделала она доклад, в котором главная идея настолько потрясла Фрейда, что великий ученый весьма заметно изменил основы своей теории. Ранее он полагал, что главный жизненный инстинкт, который движет человеком, – это Эрос, созидательный инстинкт продления рода. Молодая исследовательница сделала доклад, который назывался «Разрушение как фактор созидания». Она веско утверждала, что стремление к погибели, деструкции и смерти неразрывно в человеке со стремлением творить и созидать. И возникший в новой книге Фрейда инстинкт смерти (Танатос) был уже на равных с Эросом в психическом устройстве человека.

Фрейд упомянул короткой строчкой первенство Сабины в данном вопросе, но не раз впоследствии его ученики с усмешкой говорили, что блестящая идея была попросту присвоена выдающимся открывателем устройства нашей психики.

Почему коллега из России сделала такое поразительно глубокое открытие? Вопрос этот многажды возникал у психоаналитиков того времени. А я, когда об этом удивлении прочел, то только усмехнулся понимающе. Не слышится ли вам в названии доклада («Разрушение как фактор созидания») отчетливая смысловая рифма со словами известного бунтаря, всюду разнесенными в те годы ветром времени? Пожалуй, не было тогда в Швейцарии никого из россиян, кто не слыхал (и в разговоре не употреблял) фразу Бакунина: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть».

Отсюда – два шага до переноса этой мысли на глубинное устройство человека. Соглашусь со всеми, кто скептически пожмет плечами, только я уверен, что мышление Сабины (кроме знания о собственных недугах и влечениях) с несомненностью включало и этот знаменитый анархический лозунг. А кстати, несколько десятков лет спустя в Женеве были найдены потерянные дневники Сабины Шпильрейн. И вот какие, в частности, слова там были (года за два до того доклада знаменитого она записывала мысли, приходившие ей в голову): «Демоническая сила, сущностью которой является разрушение (зло), – в то же время есть и творческая сила». А тут уж – совпадение полнейшее.

Недолго поработав в разных европейских клиниках, Сабина переехала в Россию. Фрейд горячо одобрил переезд: Россия представлялась мэтру очень плодоносным полем для психоанализа, к тому же – уезжало с глаз долой живое и безмолвное напоминание об авторстве основополагающей идеи.

В Москве в двадцатые года был учрежден солидный Государственный институт психоанализа: каким-то коммунистам-теоретикам казался очень перспективным этот путь проникновения в интимные глубины человека. Ибо победившая идеология заявляла: «Класс в интересах революционной целесообразности вправе вмешиваться в половую жизнь своих членов». И еще одна прекрасная цитата, много говорящая о духе полыхавшего замыслами времени: «Необходимо… электрифицировать огромный сырой подвал подсознания». В частности, психоанализу с восторгом покровительствовал Троцкий. Как только его влияние ослабло, институт закрылся навсегда. Более того: довольно скоро даже слово «психоаналитик» сделалось едва ли не синонимом погибельного звания «троцкист». Рассосались без следа эти ученые, а имя Фрейда на десятки лет исчезло из научного упоминания. От этой травмы лишь недавно стала оправляться психология в России.

Сабина вернулась в свой родной Ростов. Работала в поликлинике врачом (легенда есть, будто читала где-то лекции) и с мужем вновь сошлась. Еще когда-то в Цюрихе, чтоб заглушить тоску по Юнгу, вышла она замуж без любви и дочку родила, но муж ее потом оставил. А в Ростове – возвратился. Родила вторую дочь. Все прошлое разбито было и зачеркнуто, ни о какой науке речь уже не шла. К тому же наступили кровавые тридцатые, три ее брата (видные ученые) погибли в годы сталинского террора. Муж умер от разрыва сердца (слухи были, что ареста ждал и отравился).

Когда пришла война, Сабина уезжать категорически и резко отказалась: более культурной нации, чем немцы, не встречала она в жизни, а поэтому и не боялась ничего. В первый свой захват Ростова немцы удержались ненадолго, но вскоре пришли вторично. И в последний раз великого психолога Сабину Шпильрейн соседи видели в колонне, что в августе сорок второго года тянулась по центральной улице по направлению к Змиевской балке. С нею шли две дочки. Змиевскую балку вскоре стали называть Черным оврагом: там полегли под выстрелами двадцать семь тысяч человек еврейского населения. Возможно, больше, в точности никто не знает.

Уже намного позже разные мыслители напишут, что присущий в целом человечеству дух Танатоса – дрожжи революций, войн и появления таких погибельных миражей, как нацизм и коммунизм. Но мне уже глубины эти недоступны.

И еще по двум городам мы побродили кратко и наискось.

Признаки благополучного устройства жизни всюду раздражали мой наметанный российский глаз. Очень я душевно оживился от рассказа, как безумно процветает горный санаторий, сотворяющий омоложение усталых организмов. Тут желающим – за бешеную плату – впрыскивают вытяжку из печени эмбриона черного барана. Смешно мне стало, потому что век назад недалеко отсюда (но уже во Франции) как раз с баранов начинал свои эксперименты физиолог Сергей Воронов. Он половую железу барашка молодого старому барану подсадил, и тот опять стал покрывать овечек. После Воронов стал пересаживать семенники различных обезьян (орангутанги, павианы, шимпанзе отлавливались в Африке бесперебойно) всяческим дряхлеющим, но с деньгами мужчинам. Именно его прославленным экспериментам обязана российская наука за возникновение большого обезьяньего питомника в Сухуми.

Советские вожди немедля после смерти Ленина всерьез разволновались за свое здоровье, и немыслимых размеров средства были выданы на экспедицию за обезьянами. Но это уже русская, а не швейцарская история. Забавно только, что омоложение в горах швейцарских – с непременностью от черного барана. Вот и толкуйте после этого, что человечество умнеет век от века.

Мне, как путешественнику с опытом, обидно было, что не побывали мы в Люцерне. Потому что я лишился из-за этого прекрасной фразы – как бы она могла украсить путевой дневник! Я б мельком написал: «В гостях у Вагнера бывал тут Ницше». Не пришлось.

В Цюрихе дороги наши с Татой разошлись: она поехала домой, а мне еще недлинный предстоял вояж, который странным образом с заснеженными горами Швейцарии отменно рифмовался.

Я летел на выступления в Тюмень, Сургут и Салехард.

Когда мне близкий мой приятель предложил съездить туда, я ни минуты не кобенился и не скулил о диких расстояниях. За Северным полярным кругом я бываю редко, с радостью подумал я, припомнив, что уже один раз был. И циничную придумал тут же шутку, всем ее настырно излагая. Мол, когда в швейцарский город попадаешь, то обычно спрашиваешь, кто из интересных личностей здесь некогда бывал, а в городах сибирских – кто из замечательных людей тут некогда сидел.

В Тюмени мне хотелось постоять и выкурить сигарету возле старого большого дома (кажется, бывшей гимназии), где четыре года, всю войну, лежала – под охраной и врачебным сохранением – мумия Ленина, привезенная из Москвы.

Эту законсервированную реликвию отправили в эвакуацию почти что первой, чтобы не досталась подлому врагу. Еще хотелось мне за рюмкой водки поговорить неторопливо с кем-нибудь из местных знатоков о прошлом этого такого непростого места: здесь когда-то ведь была столица Сибирского ханства. А под водку с малосольной рыбой из Оби (особенно здесь славится муксун) как дивно потекла б эта беседа о казачьих отрядах Ермака и рати хана Кучума! Ну а если б удалось еще и в Ялуторовск смотаться – там были в ссылке декабристы и музей их есть, – то иначе как полным везеньем такое и не назвать.

Не сложилось. Пили много, и с хорошими людьми, но мы в Тюмень приехали, уже побыв в Салехарде, и совсем другие мотивы заполняли меня. Поскольку в Салехарде я хотел сыскать какие-нибудь местные труды о страшной стройке, что когда-то здесь вершилась, о железной дороге Салехард – Игарка, названной еще в ту пору коротко и страшно: Мертвая дорога. И нашлись материалы (их я вез с собой).

Исполнять стишки мне в Салехарде было очень трудно. Я уже давно избалован доброжелательным вниманием, отзывчивостью публики, а тут передо мной расстилалось глухое, полное молчание первых десяти – пятнадцати рядов. Откуда-то издалека я слышал смех, но не задние ряды делают погоду в зале, я выступал перед немой и вязкой пустотой. Забавно, что в конце были горячие и общие аплодисменты: первые ряды созрели или снизошли. Позднее на пьянке мне усмешливо мою догадку подтвердили: да, билеты в первые ряды купило местное начальство, чтобы лично посмотреть на фраера, которого читать не доводилось, но чего-то где-то было слышано о нем.

Я не был удивлен, не первый раз я сталкивался с тем, что местные хозяева сегодняшней российской жизни в большинстве своем еще совсем чуть-чуть ушли от образа своих коллег недавних подлых лет. И хотя они считают себя продвинутыми и много понимают в нынешней текущей жизни, но только внутренне переменились очень мало и окаменело цепенеют от любых свободных текстов. Да к тому же громко и со вкусом произнесенных. Замечательно когда-то было сказано, что русские писатели – все вышли из гоголевской «Шинели». Этот образ развивая, можно смело утверждать, что русское начальство – снизу доверху – все вышли из шинели сталинской. И в ней привычно пребывают, что в определенных ситуациях особенно заметно.

Утром я слегка опохмелился и вышел покурить на дьявольский мороз – что такие бывают, уже изрядно мною подзабылось. Крыльцо гостиницы выходило на центральную улицу, всюду стояли современные дома, на фоне снега выглядя особенно красиво, и ничего уже о прошлом не напоминало.

В лагерные времена здесь во Дворце строителей был зэковский театр, в нем играли многие известные артисты, музыканты и певцы, а оперы и драмы ставил актер и режиссер Леонид Оболенский, когдатошний сподвижник Эйзенштейна. Симфоническим оркестром управлял былой руководитель оркестра одесской оперы Николай Чернятинский. За пианино тут сидел недавний аккомпаниатор Давида Ойстраха Всеволод Топилин.

Зэк Александр Дейнека, действительный член Академии художеств СССР, оформлял этот Дворец культуры.

На каком-то лагерном участке, ото всех таясь, писал тут зэк-писатель Роберт Штильмарк свой блистательный роман «Наследник из Калькутты». Он хоть выжил, слава Богу, о нем судьба пеклась, а сколько здесь других талантливых людей погибло – знать уже не доведется никому. Еще глухая есть легенда, что начальство лагерное вольным докторам не доверяло, а лечиться в лагерные лазареты ездило и привозило свои семьи: очень уж известные врачи сидели в этих гибельных местах.

И ни одна живая тень на этой улице передо мной не промелькнула. Словно заморозилось мое воображение. А если б я и знал кого-нибудь по их былым портретам, то не опознал бы все равно в колонне истощенных зябнущих людей, бредущих на работу под надрывный хрип овчарок.

Легче мне представить оказалось, как по этой улице однажды лошади неторопливо протащили несколько саней, в которых кое-как накиданные, не прикрытые ничем валялись трупы. Это всем решила показать охрана стройки, как она карает за побеги. А отчаянные, обреченные побеги были часто. На поимку беглецов и авиацию пускали, да и активно помогало коренное население: награда полагалась за содействие. И вряд ли хоть один из беглецов добрался до материка.

Я знал затейливую пакостность своей натуры: где мне бывает хорошо, красиво и уютно, там немедля подползут-нахлынут яркие кошмарные воспоминания и мысли. О чем-нибудь, что пережил когда-то сам, или о том, что прочитал, увидел и услышал.

Спустя полгода оказался я в Америке. И выступал в Нью-Джерси, в замечательно красивом доме одного известного пианиста.

Дом был очень русский, мне его хозяйка показала, посоветовав еще по заднему двору пройтись – вон там, где ходят люди, выпивая и куря, лужайка наша того стоит, чтоб на ней немного погулять. Лужайка? Я не знаю, как назвать точней это огромное, поросшее кустами и травой пространство под старыми деревьями. Со вкусом запущенную подмосковную усадьбу это чем-то напоминало, хотя, видит Бог, усадьбы подмосковные мне видеть довелось только в изгаженном и запустелом виде. Я прошел этот большой участок до конца по мощенной камнем узкой тропке, вышел за ворота в задней части забора. И вот тут я обомлел. Буквально в метре от забора шла забытая железная дорога. Повсюду между шпал росла трава, а рельсы потемнели, их давно уже не шлифовали, придавая блеск, вагонные колеса. Но эта брошенная колея не выглядела мертвой. Над ней висела аура отдохновенного музейного покоя. Я побрел на выступление с досадой, что нельзя прямо сейчас – на той, к примеру, деревянной скамье – спокойно сесть и записать то, что мгновенно и ожиданно вспыхнуло в моей заглохшей было памяти. Точней – в сознании моем.

Я понял, почему я в Салехарде, глядя на дорогу, пройденную тысячами зэков, ни единой тени мысленно не смог увидеть. Потому что не хотел я видеть ничего, что отравило бы мое душевное гастрольное благополучие. Со мной случилось то же, что случилось с миллионами людей, боящихся того немыслимого прошлого, желающих забыть о нем и свой покой души не растревоживать. И не читаются поэтому воспоминания о лагерях – а потому и не хотят их издавать издатели, привычно чуткие к читательскому спросу, и равнодушная трава забвения растет над памятью замученных людей.

Зло запредельное, зло абсолютное – оно ни описанию, ни изображению любому начисто и напрочь недоступно. Более того – оно из памяти стремительно уходит, словно шлаки, могущие отравить душевную систему. И нужны усилия ума и воли, чтобы эту память встряхивать. И кстати, немцы это делают – с настойчивостью и назойливостью даже.

Однажды я побывал в Дахау.

В Мюнхене автобус есть, на нем конечная остановка так и обозначена: Дахау. Пассажиры его вряд ли чувствуют толчок сердечный, прочитав название городка, где издавна живут. А я на эту надпись на автобусе смотрел с непониманием и ужасом: у нас ведь очень точные ассоциации навеки сохранились с этим словом. А потом ходил я по большому лагерю-музею, недоумевая, как из него выветрился начисто тот дух отчаянья и смерти, что когда-то здесь витал. По-немецки аккуратно выглядели сохранившиеся чистые бараки, даже печи для сжиганья трупов тут смотрелись как реликвии какой-то мирной отошедшей технологии в каком-нибудь политехническом музее. Словно здесь была когда-то некая обычная и будничная фабрика по производству дыма (а еще – волос и золота, что сохранялось на зубах), а что материалом были здесь живые люди – этого почти не ощущалось. И с таким же отрешенным чувством постоял я в газовой камере под сотнями опрятных дырочек в потолке – как будто правда в душевой. Возле каждой из печей стояла грубо сваренная из железных полос тележка. Это на нее клали тело после газовой камеры, и тележку заводили в печь, освобождая для новой погрузки. Вдоль печей была протянута музейная цепь, чтоб любопытные туристы ничего не трогали руками. Никаких дежурных не было однако: полагали, что цепи вполне достаточно для хорошо воспитанных людей. Я сызмальства себя к таким не относил. Поэтому я молча переступил ограду и попробовал, как это делалось. Тележка очень оказалась тяжела, громоздка и малоподвижна. Как с ней управлялись двое истощенных до предела зэков, было страшно думать. А еще пылала печь, и рядом за спиной лежала очередь из трупов. Я немедля выскочил на воздух покурить.

(Пару лет спустя попал я в дом одного киевского коллекционера всяческих камней. Он хвастался своим собранием, любовно обсуждая каждый экспонат, я вежливо и равнодушно слушал и смотрел – я камни не люблю и слабо ощущаю красоту их цвета и слоистости. Один большой, с некрупное куриное яйцо, черный кристалл с блестящими гранями хозяин дал мне подержать. «Это не природный, это технологический камень, – пояснил он мне, – вам будет интересно, это сколок накипи внутри печной трубы, мне его привезли из Освенцима». Я долго не мог выпустить из рук этот кошмарный сгусток отошедшей дымом жизни.)

Я все время думаю о том, сколько душ было загублено в России. И многие убитые были бы наверняка близки мне, к русской относясь интеллигенции. По ней смертельная коса прошлась особенно активно. Я – вульгарный и неисправимый атеист, но, думая об этих людях, очень я хочу, чтобы загробный мир существовал. И чтоб они хотя бы там сумели получить вознаграждение за их земную преждевременную и мучительную гибель.

Но теперь вернусь на Мертвую дорогу. Ни одна из дьявольских и грандиозных затей того времени не породила столько мифов. Самый из них звучный – будто бы Иосиф Сталин, ознакомившись с проектом, высказался, словно Петр Первый: «Русский народ давно мечтает иметь выход в Ледовитый океан…» Ему было видней, конечно. Легенда, которая оказалась наиболее устойчивой, сохранилась по сию пору, – проста и достоверна много более: под каждой шпалой этой брошенной и незаконченной дороги – кости заключенных, что строили ее. Проложить успели – километров восемьсот.

Понять восторг отца народов нам не трудно: он, попыхивая трубкой, видел карту. На ней тянулась вдоль берега Ледовитого океана, рассекала Уральские горы (за полярным кругом там была долина) и ползла к Игарке (это Енисей уже) красивая и аккуратная линия железной дороги. Вождь не мог не помнить, как ему однажды доложили: прямо в устье Енисея (года два уже, как шла война) преспокойнейше зашел немецкий тяжелый крейсер «Адмирал Шеер», покрутился там, как дома, и ушел. А как шныряли там немецкие подлодки! Пусть теперь попробует какой-нибудь мерзавец – база Северного флота рядом.

И потянулись в этот край потоки заключенных. По весне сорок седьмого это было. Теперь совсем немного – о природе тех краев. Там десять месяцев в году стоит зима с сорокаградусным морозом и свирепыми ветрами. Нет, конечно, не все время ни мороз такой, ни ветры, но достаточно и месяца для человека, кое-как одетого, полуголодного (точней, голодного всегда), работающего на распахнутом пространстве, а ночующего – в шалаше, землянке или домике из торфа и травяного дерна. До минус двадцати пяти бывало по утрам в таком укрытии. Спали там по очереди, места не хватало. А когда бараки появились, такая же осталась теснота. Двухъярусные нары из жердей. Матрас или тюфяк – большая редкость, их обычно забирали уголовники. Обувь свою первая смена передавала второй. Снега выпадало столько, что в пургу по трубы заносило паровозы, про насыпь, где укладывались шпалы, нечего и говорить.

Летом начинал свирепствовать комар. От этих кровожадных насекомых дохли лошади и падали олени. Были случаи самоубийства часовых на вышках. Пытка холодом не менее мучительной сменялась. Грязь и бездорожье летнего сезона (вся почти работа делалась вручную) этот страшный рабский труд не облегчали. Наказывая, заключенных ставили «под гнуса», возле вышки, шевельнешься – пуля.

Я не нагнетаю ужас специально, я выписываю крохотную часть того, что прочитал в сухом и сдержанном труде историка, поднявшего архивные и бывшие в печати сведения и воспоминания. И вот еще одна (оттуда же) случайная некрупная деталь: за два всего лишь месяца сорок восьмого года были освобождены из заключения (сактированы) – восемьсот пятьдесят человек, ставших на стройке инвалидами. Случайно обнаруженные цифры больше говорят об этой стройке, чем любые подвернувшиеся под руку слова.

Но вырастала насыпь, на нее укладывали шпалы, и протягивались рельсы, и мосты на реках возводились. Приблизительно сто двадцать тысяч человек работало на этой стройке. И все время подвозился новый контингент рабов. О смертности весьма глухие цифры есть: примерно триста тысяч человек осталось навсегда в районе вечной мерзлоты. И невозможно их могилы разыскать: скопившиеся трупы каждые несколько дней вывозили в ближайший карьер, где их бульдозер засыпал землею кое-как. За каждую такую ездку вывозили двести – триста человек. Того, вернее, что еще вчера было людьми. На стройке было много 58-й статьи («политики»), бытовиков и обреченных по указу о хищении народной собственности (те, кто собирал остатки на уже убранном колхозном поле). Это перечислены здесь те, о ком известно было, что они работают усердно и послушно, а на стройку отбирались именно такие. Уголовники здесь гибли только от междоусобных неурядиц.

Прошлый век в истории России был таков, что никого не впечатляет эта цифра. Что такое триста тысяч в той империи, которая убила несколько десятков миллионов собственного населения? Но спустя пять лет свернули эту стройку, а спустя еще два года – полностью забросили. И дорогостоящей она была, и нужность ее стала расплываться, и куда пограндиозней обозначились проекты покорителей природы. А потом ее засыпало песком, разрушились мосты и рельсы скрючило, уцелели только кое-где остатки бараков и, как вехи той эпохи, вышки караульных. Мне дали фильм, совсем недавно снятый по-любительски историками края, и смотрел я эту ленту уже дома, в Иерусалиме. И неудержимо дрожь меня трясла. Настолько понапрасну здесь мучились и гибли люди, что останки стройки этой – самый точный памятник эпохе.

Мертвая дорога – так ему и надо называться.

Земля костей и черепов

Побывать на Колыме по собственной воле и с обратным билетом – истинное счастье для бывалого советского человека.

Прилетев, долго смотрел я, куря сигарету, на огромный транспарант «Колыма – золотое сердце России» и час спустя уже оказался в гостинице.

Номер мне достался с видом на море: с балкона, куда вышел покурить, светилась тихая вода залива и темнели сопки.

– Это бухта Нагаева, – пояснила местная импресарио.

И меня как током пронзило – ничего точней этой избитой фразы не передаст моих ощущений. Это сюда ведь приходили корабли из Ванино, груженные полуживыми рабами! По двести тысяч зэков ежегодно привозили пароходы, чтоб в этой мерзлоте они остались навсегда, успев добыть империи урана, олова, вольфрама, кобальта и золота.

– А где сам порт? – спросил я.

– Он чуть правее, отсюда не видно, а у вас под окнами – как раз дорога из него, – пояснила приветливая женщина. – Пойдемте ужинать?

Я, как прилетел, уже выпил немного, но, когда вернулся в номер, немедленно добавил из заранее припасенной бутылки.

Бухта Нагаева терялась в темноте, серая дорога, скупо освещенная фонарями, полого тянулась вверх. В воспоминаниях зэков я читал, что она была очень крутой. После недели-двух качки в зловонном трюме, духоте, грязи и голоде наверняка она была крутой, эта немощеная тогда, растоптанная тысячами ног просека.

То безумное по жестокости время давно уже не дает мне покоя. В конце восьмидесятых я наткнулся на незнакомое мне раньше имя и принялся искать все связанное с Николаем Бруни – скульптором, поэтом, музыкантом, художником, потом священником, его убили в Ухте в тридцать восьмом. Я тогда обошел человек тридцать бывших зэков, написал роман «Штрихи к портрету», а наслушался столько, что забыть уже не мог и с жадностью читаю до сих пор то немногое, что написали свидетели длившегося несколько десятилетий кошмара. К этой сегодняшней поездке я готовился давно, довольно много прочитал, и память, растревоженная видом бухты и выпивкой, принялась мне возвращать запомненное.

Такое сумеречное состояние и называется, вероятно, просоночным: открытыми глазами я видел серый асфальт пустой дороги, а когда их закрывал – брела по этой просеке нескончаемая колонна измученных, угрюмо сгорбленных людей. В густой толпе отдельные лица были неразличимы, но я знал нескольких, о которых читал, и они были тут, хотя прошли этот недолгий путь в разные годы.

Тут шел «русский Беранже», как его называла некогда литературная критика, – поэт Василий Князев. Он был автором «Песни коммуны», которую знала и пела вся страна. Самые знаменитые слова этой песни он заимствовал из английского гимна, который сам же и перевел: «Никогда, никогда, никогда коммунары не будут рабами». Здесь он и умер вскоре, было ему сорок лет.

Здесь шел по этапу легендарный грузинский прозаик Чабуа Амирэджиби. Пятнадцать лет провел он в тюрьмах и лагерях. Три месяца после суда ожидал расстрела в камере смертников, получил двадцать пять лет и три раза бежал. После последнего побега он оказался в Белоруссии, документы у него были поддельные, но за четыре года этой зыбкой свободы он вырос до директора завода, был даже представлен к какой-то госнаграде, тут в документах и разобрались. Он сидел в Норильске, но после лагерного бунта, в котором активно участвовал, был переведен на Колыму, где выжить, по словам Шаламова, можно было только случайно. Но выжил этот удивительный человек и даже прошел по этой же дороге обратно, а после написал роман «Дата Туташхиа», переведенный на десятки языков, и еще несколько книг, и ему в ноябре две тысячи одиннадцатого только что исполнилось девяносто.

Здесь весной тридцать девятого шел будущий главный конструктор космических кораблей Сергей Королев. Он почти сразу попал на золотой прииск Мальдяк, зловеще известный всей Колыме: там погибало за зиму не меньше половины пригнанного туда очередного этапа. А в один зимний сезон из четырех тысяч выжило к весне только пятьсот человек. Королев очень быстро стал доходягой, и кто-то из соседей по бараку уже горестно и привычно посочувствовал ему: ты зиму не переживешь. Но в это время, по счастью, его родные чудом добились пересмотра дела, и в декабре его отправили в Москву. Уже беззубого, опухшего, с гноящимися ранами на ногах – дни его были бы сочтены…

В Хабаровске в пересыльной городской тюрьме произошло еще одно чудо. Видя состояние заключенного, кто-то, не потерявший остатки человечности, сказал Королеву, что прямо рядом с тюрьмой живет в бараке докторша, к которой хорошо бы обратиться – вдруг она хоть как-нибудь поможет. Это был явно из надзирателей кто-то, ибо он вывел Королева из камеры и довел до часового на выходе. И часовой (насколько после помнил Королев) сказал, окинув его взглядом: «Ну, ты уже не убежишь» – и выпустил его. Он постучался в дверь барака и на вопрос, кто там, ответил: «Умирающий заключенный», и его впустили. Эта докторша не только обработала и перевязала ему раны на ногах, но и снабдила витаминами, которых хватило Королеву до самой Москвы. Срок ему всего лишь скостили с десяти лет до восьми, но он уже вернулся не на Колыму, а попал в шарашку к Туполеву, откуда и началась его вторая жизнь.

Будучи уже главным конструктором, он неоднократно собирался в Хабаровск, чтобы повидать ту докторшу и сказать ей всякие слова сердечной благодарности, но так и не собрался.

Тут шел великий русский писатель Варлам Шаламов, ему предстояло провести на Колыме шестнадцать лет. Он выжил, по счастью, и не только потому, что обучился на фельдшера, но и благодаря горевшей в нем решимости описать все, что он видел.

Разминувшись с Королевым на шесть лет, шел тут его знакомый и коллега, гений космонавтики (определение не мое, а тех, кто знал его работы) Александр Шаргей. Всему миру, впрочем, он известен как Юрий Кондратюк. Дело в том, что во время Гражданской войны он призывался в Белую армию, откуда оба раза сбегал, но его родные, справедливо опасаясь, что офицерский чин Шаргея при советской власти до добра не доведет, достали ему документы умершего от тифа знакомого.

Еще в шестнадцатом, увлекшись космосом (девятнадцать лет ему было), написал он небольшую книжку, в которой не только развил идеи Циолковского, о котором он и знать не знал, но двинулся гораздо дальше. А в двадцать девятом году он издал книжку (на собственные деньги, сидя на хлебе и воде), в которой до мелких подробностей расчислил оптимальную трассу полета ракеты на Луну. Спустя много лет руководитель американского проекта «Аполлон» написал, что именно идеи этой книжки легли в основу разработки траектории полета.

И первый лунный астронавт Нил Армстронг специально попросил свозить его в Новосибирск. Там он бережно подобрал горсть земли возле здания, где некогда работал Шаргей (в шарашке для заключенных инженеров, кстати), и сказал американский астронавт, что эта горсть земли не менее дорога ему, чем лунный грунт.

Чем только Шаргей не занимался: проектировал гигантскую ветроэлектростанцию, изобретал оборудование для шахт, вежливо и упорно отвергал предложения Королева перейти в коллектив ракетчиков. Простая тут была причина: понимал, что при проверке документов вскроется его прошлое. Потом ушел он на войну и в сорок втором году пропал бесследно. Он был в плену, работал (согласно существующей легенде) в лаборатории Вернера фон Брауна, а в сорок пятом американцы выдали его. Так он оказался на Колыме. И обратно не прошел по этой дороге. Где его могила – неизвестно.

А на мысе Канаверал, откуда запускали «Аполлон», поставлен ему памятник, в Новосибирске к приезду Армстронга наскоро соорудили музей и именем Кондратюка назвали площадь, уже объявлен он великой гордостью украинского народа, и книги уже написаны об этом гениальном сыне шведской дворянки Шлиппенбах и местечкового еврея по фамилии Шаргей.

Господи, я чуть не забыл Вадима Туманова! А он ведь жив до сих пор, и с ним недавно я подружился с первых же часов знакомства – я людей настолько уникальных в жизни не встречал, да вряд ли есть еще такие.

Двадцати с немногим лет начал штурман Туманов свой тюремно-лагерный путь. Приписали ему и шпионаж, и террор, и антисоветскую агитацию, и чтение стихов Есенина как часть этой агитации. Присудили восемь с половиной лет, но уже очень скоро срок этот сменился на двадцать пять. Ибо одна идея целиком владела этим человеком: бежать. Любым способом, что подвернется, куда угодно, но бежать из рабской неволи.

И бежал он – восемь раз! После чего, избитый до полусмерти, но непокалеченный, по счастью, отлеживался в больнице или штрафном изоляторе и вновь задумывал побег. Ибо не только духовно, но и физически был крепок чрезвычайно: проявил, еще служа на флоте, незаурядное боксерское дарование. На Колыме он прошел двадцать два лагеря, пять лет отбыв на самых гибельных зонах этого смертельного края.

Вся Колыма знала зэка Туманова, он был на стороне воров во время длительной войны воров и ссученных и умел дружить без оглядки на смертельную опасность. И пускался на побег, почти наверняка зная, чем это кончится. А после смерти Сталина переменился зэк Туманов и выбрал для приближения к свободе путь иной и неожиданный: собрал бригаду, которая добывала золота вдвое больше, чем такие же коллективы по всей Колыме. И в пятьдесят шестом его освободили. Он сколотил вольную артель (потом их было несколько), которая уже втрое и вчетверо обгоняла по добыче все государственные предприятия такого рода.

Принцип у артели этой был предельно прост: каков твой личный вклад труда и выдумки, таков и заработок твой. И богатели все, ибо никто не увиливал. Артели Туманова строили себе жилье и дома отдыха, еду варили повара, сманенные из лучших ресторанов разных городов, люди приезжали на сезон, а оставались на годы, слух об артели, где царствуют честность и справедливость, катился по всей советской державе. По самой своей сути такая вольная артель была экономическим инакомыслием и раздражала все партийное начальство – снизу доверху. Бесчисленное количество раз ее пытались закрыть, но ни к чему придраться не могли. В разгроме его последней артели «Печора» принимали участие шесть отделов Центрального Комитета КПСС. А на предложение Туманова создать такие артели по всей стране, чтоб выволочь ее из экономической пропасти, кто-то неприязненно и точно заметил, что для этого нужны сотни Тумановых, а взять их негде. И идея провалилась. Было это уже в восемьдесят седьмом году. В очередной раз Россия величаво прошла мимо возможности выйти из тупика и упадка.

А Вадим Туманов написал впоследствии изумительную книгу-биографию: «Все потерять – и вновь начать с мечты» – ее полезно почитать любому человеку, столько в ней ума, добра и знания российской жизни.

Вспоминая это, я отвлекся от дороги, выпил чуть еще и кое-как добрался до постели.

Как отоспался, в полдень я пошел в город.

Первое, что бросилось мне в глаза, – роскошная, словно вчера возведенная церковь, необузданной отделкой вычурной напоминающая храм Василия Блаженного в Москве, но только вход в нее зиял еще не крашенным цементом, заставляя думать, что внутри она тоже порядком не доделана.

К слову тут упомянуть и дивную историю. Уж не ручаюсь за ее фактическую достоверность, но правдоподобие сквозит явное, поскольку так во всей России нынче происходит.

Церковь эту якобы замыслил прошлый губернатор. У братков он был в большом авторитете, и поэтому, когда он их призвал немедля скинуться, чтобы на эти миллионы церковь возвести, они откликнулись охотно и сразу. Так и возникла эта красота. Но деньги кончились, а губернатора в Москве убили аж на Новом Арбате – явно заказное было дело, и, естественно, зависло, разве что непосредственных исполнителей посадили.

Следующий губернатор у братков в авторитете не был, и потому, когда собрал их, чтобы скинулись еще, они, хотя не возражали вслух, но как-то слитно промолчали. А когда уже к своим машинам расходились, то негромко перекинулись отрывистыми фразами, в которых общий смысл к давнишней лагерной сводился поговорке: «Хер тебе на рыло, чтобы в нос не дуло». Деньги так и не собрали.

Покурил я возле здания театра магаданского – здесь некогда отменные российские артисты выступали, когда были в рабстве лагерном, и знаменитый Козин пел много лет, поскольку не захотел возвращаться на материк после освобождения, а нынче и музей открыт в его квартире. Но я по недостатку времени пошел в музей города.

Как я был прав! Тут охватило меня чувство – следует, наверно, радостью его назвать, но поводом для этой радости такое зрелище служило, что не стану лучше я искать слова, а изложу, что видел. Ни в одном музее по России еще нет такого, а должно быть в каждом непременно. В аккуратных выгородках, изнутри обитых черной тканью (так обычно золотую утварь древнюю в музеях выставляют) была собрана одежда зэков и те инструменты, те орудия труда, с которыми они одолевали мерзлоту и камень. Изношенные, трепанные, ветхие, прожженные штаны и ватники соседствовали здесь с лопатами, кирками, ломом и отбойным молотком. Погнутые от долгого употребления (скорее – искореженные) миски с кружками такой чисто музейной драгоценностью смотрелись тут, как будто археологи на уникально первобытную культуру здесь наткнулись и ее предметы быта бережно собрали. Нет у меня слов, да и найти их, очевидно, невозможно.

Хотя все было под стеклом, такой кошмарный запах зоны в зале этом повисал над посетителем, что я недолго тут ходил и вышел потрясенный. У меня и посейчас стоит перед глазами этот зал. Директору музея этого я дал бы высшую награду страны, а представить, что он вынес, пробивая по начальству эту экспозицию, легко даже без расспросов нетактичных. Сохраняя память о невинно убиенных, мы хоть как-то свои души очищаем – это так банально, что писать об этом мне неловко, только вот никак уразуметь я не могу, как могут этого не понимать – или не чувствовать хотя бы – те, кто управляет памятью России. Впрочем, не мое ведь это дело.

Внизу купил пять маленьких книжек – «Краеведческие записки», которые выпустил музей. Там было много статей про обычаи туземного населения, про раскопки археологов и первобытные орудия труда и охоты – словом, типичное краеведение. Но кошмарное прошлое этого края тоже чуть было представлено воспоминаниями бывших зэков. Поскольку крохотен тираж этих книжек, я перескажу содержание нескольких свидетельских показаний тех людей, кому посчастливилось пройти обратно по дороге в порт Нагаево.

Илья Федорович Таратин был учителем в сельской школе. За мифическое «участие в контрреволюционной деятельности» попал на Колыму. Пытался бежать, был пойман, после штрафного лагеря отправлен в тюрьму для смертников – Серпантинку. Круто вьющаяся по сопке дорога дала название этому месту, о котором знала вся Колыма.

Дальше мне душевно легче не пересказывать, а привести кусочек текста самого автора: «В камере находилось человек сто таких, как мы, и несколько уголовников. И нас, еще сорок человек, закрыли сюда тоже. Меня поразила мертвая тишина, царящая в ней. Люди лежали на нарах в какой-то странной задумчивости. Причина такого странного состояния заключенных вскоре выяснилась: из этой камеры не было возврата, из нее брали людей только на расстрел». Дальше сдержанно и просто описывается, как ближе к ночи приехал трактор с санями, на которых стоял большой деревянный короб. Вызывали смертников по пять человек. «Все вызванные молча и медленно идут к выходу». Оставшиеся видели происходившее снаружи через щели между бревнами – барак был сколочен наспех.

«В ту жуткую ночь попрощались с жизнью семьдесят человек. Палачи работали как на скотном дворе. Без отдыха, до рассвета. Всю ночь работал мотор трактора. Он умолк, как только прекратили вызывать… Утром я многих не узнал: молодые стали седыми. Опять заработал трактор, послышался лязг гусениц. Я снова припал к щели. Видел, как трактор поднимается все выше и выше на освещенную утренней зарей гору…» Таратин спросил, куда теперь везут эти трупы в тракторном коробе, и кто-то объяснил ему, что на склоне ущелья есть большая яма – туда их и сваливают. Многих обреченных из тех, кого привезли, даже не доводили до барака: «Вдруг среди ночи открылись тюремные ворота. В освещенный прожекторами двор заехали два грузовика с заключенными. Под охраной надзирателей их быстро разгрузили и заставили лечь на землю. Начальник посмотрел на вышку, поднял руку. С вышки на них направили пулеметы. Стали поднимать по пять человек и уводить в палатку… К утру расстреляли всех».

Автору этих воспоминаний неслыханно повезло: через несколько дней расстрелы внезапно прекратились (что-то происходило в лагерных верхах) и смертников, еще способных к работе, развезли по разным приискам.

После этих мемуаров я с душевным облегчением и даже восхищаясь прочитал, как ловко и легко на Колыме водили за нос приехавшего сюда в сорок четвертом году вице-президента Соединенных Штатов Генри Уоллеса. Он, собственно, летел в Китай, но по дороге пожелал ознакомиться с советским Севером.

На Колыме он пробыл два дня и был очарован. Хорошо знакомый с сельским хозяйством (был даже министром по этой части), Уоллес прежде всего попросил свозить его в совхоз. Добро пожаловать! Не зря к его приезду готовились два месяца, как не побольше. Принимал его (скорее гидом был) недавний зэк Вячеслав Иванович Пальман. С гордостью показывал он высокому гостю замечательно ухоженную теплицу (одну из пятидесяти), с глубоким знанием предмета обсуждал проблему семян и хранения овощей, быстро убедил Уоллеса, что он отнюдь не подставное лицо, дал попробовать сочный свежий огурец и угостил помидорами (все это действительно выращивалось для начальства). Но главное, что восхитило посетителя – вид женщин, которые выхаживали все это великолепие. Дальше – слова участника: «В теплицах, которые мы обходили, к приезду Генри Уоллеса произошла подмена. Вместо женщин-заключенных роль тепличниц исполняли дамы из управленческого аппарата, опрятно одетые, в фильдеперсовых чулках, с подкрашенными губами».

Разумеется, гость хотел посмотреть и золотодобывающий прииск, и его свозили туда. Боже, как добротно и тепло были одеты зэки, рослые и упитанные, с сытыми и жизнерадостными лицами. А бульдозерист и вообще работал в пиджачной паре (взяли у одного из инженеров). Переодетые в зэков охранники бодро и толково отвечали на вопросы вице-президента. Он хотел проверить уровень добычи, и для него раскрыли прибор (то, что у старателей называлось просто лотком), в который намывают золото, и он искренне удивился невероятному количеству добытого сегодня драгоценного металла. Откуда ему было знать, что, к его приезду готовясь, несколько дней отсюда не убирали добытое за это время золото. И потому, вернувшись в Америку, написал он о своем полном восторге от увиденного.

В одной из этих книжек я нашел цифру, доложенную в Центральный Комитет (то есть наверняка заниженное число): всего на Колыме погибло семьсот тысяч зэков. Автор воспоминаний, где я наткнулся на это число, чудом выживший на Колыме человек, сам потом работал в одной из комиссий по пересмотру дел заключенных. Он написал об этом очень лаконично: «И я узнал, что сталинский геноцид на Воркуте не отличался от колымского».

И еще на Магадане услыхал я (и прочел потом) о самой восточной стройке, задуманной усатым гением и уже начавшей осуществляться, – о тоннеле на остров Сахалин. Длиной в одиннадцать километров, он тянуться должен был ниже уровня морского дна, на глубине почти пятьдесят метров. Эдакий российский Ла-Манш. И для бомбардировок он недосягаем был бы – особо веский пункт проекта и подробность очень яркая для времени борьбы за мир, которой так была увлечена советская империя. И шахту изначальную уже пробить успели до намеченной тоннелю глубины, и был насыпан остров – дамба, чтобы укротить течение, и тюбинги стальные девятиметровые в диаметре (как те, которыми тоннели метрополитена выложены) уже начали сюда везти. И сорок тысяч зэков здесь уже работало, но как только стратег загнулся, так немедленно затею эту прекратили, очень уж безумен и бессмыслен был проект. А может быть, с рабочей силой были затруднения. Ведь бесчисленные северные стройки с дикой, сумасшедшей скоростью перемалывали поступающих рабов. И недаром еще в сорок пятом, за три месяца до окончания войны, когда на Ялтинской конференции уже писался протокол, что́ каждая из победивших стран возьмет с Германии, оговорил стратег усатый некое диковинное (Средними веками пахнувшее) право для своей империи: использовать немецкое население для восстановления советского народного хозяйства. Во вкусе рабского труда он, как никто, был сведущ в это время.

И первые такие лагеря уже возникли, и не военнопленные в них были, а гражданские, прихваченные как попало в разных городах на оккупированной зоне. А потом эта идея как-то незаметно выдохлась и сникла – очевидно, было проще и дешевле набирать рабов из собственных немереных просторов. А году в сорок девятом отпустили всех гражданских немцев, кто еще в живых остался. Думается мне, что досаждал Международный Красный Крест, а собственной империи невольники гуманный внешний мир не волновали. Только не хватало их – отсюда и посадки массовые, что пошли в конце сороковых, когда повсюду брали «повторников», то есть некогда уже сидевших, но оплошно выпущенных по окончании срока. Уже нисколько не политика это была, а экономика рабовладельческой империи.

В миллионах исчисляется число рабов, строивших ту канувшую империю. Забавно (хоть и неправильно выбрано мной это легковесное слово), что все неисчислимое начальство лагерей в своих несметных отчетах и рапортах употребляло слово «рабсила», не замечая, как двусмысленно оно звучит.

Но Нюрнбергский суд так и не случился в России. Написав эту фразу, я вспомнил, как, возвращаясь из музея в гостиницу, застыл ошеломленно на какой-то из центральных улиц. Там на стенах сразу трех стоящих рядом домов (на одном бы не поместилось) вывел кто-то громадными буквами: «Магадан был, Магадан есть, Магадан будет!»

Города и годы

Да читал, читал я книгу Константина Федина с этим названием. Но у него литература художественная, у меня же – никакая. А заимствовать слова, которые мне впору и годятся – дело справедливое и верное.

В каждом почти городе я натыкаюсь на какую-нибудь частную историю, которая переполняет меня радостью: хотя бы ради этого не жаль было потратить месяц странствий, думаю я всякий раз.

В Биробиджане, например, в музее, посвященном тому краткосрочному еврейскому переселению (все было как всегда: обманные посулы и немыслимые тяготы), вдруг увидел совершенно там некстати находящуюся книгу оголтелого и ярого марксиста двадцатых годов Абрама Деборина (кажется, это была «Философия и марксизм»).

– Это-то здесь при чем? – спросил удивленно.

– А вы ее раскройте, – торжествующе сказала хранительница музея.

Я брезгливо отвернул обложку. Внутри была одна из книг Талмуда, и ровные строки иврита освежающе напомнили мне о жестковыйности и хитроумии нашего народа.

А в Новокузнецке, рассказали мне, мэр города весьма следит за чистотой. И каждый день, везя в детский сад своего пятилетнего сына, объезжает несколько улиц, ревизуя их убранность. Одна из улиц оказалась как-то с кучами лежалого мусора. Увидев это безобразие, мэр сурово нахмурился, а его пятилетний сын заботливо спросил отца:

– Папа, кого ебать будем?

Но хватит анекдотов (как они, однако, украшают нашу жизнь!), лучше расскажу я о нескольких замечательных городах, которым обязан очень разными существенными впечатлениями.

История довольно часто учиняет шутки, которых мы не замечаем, что весьма разумно, ибо ни к чему отравлять душевный оптимизм, и так все время дышащий на ладан.

О городе Новокузнецке слышал я с того раннего школьного времени, когда с ума сходил от Маяковского. Его знаменитое стихотворение «Рассказ о Кузнецкстрое и людях Кузнецка» читал наизусть на каком-то школьном вечере. С особенным накалом произносил последние строки: «Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть!»

А строки предыдущие я лучше перескажу своими словами – для тех, кто не помнит это стихотворение, написанное за год до самоубийства.

Там под старой телегой лежат рабочие, и слышен их гордый шепот: через четыре года здесь будет город-сад. А далее – свинцово темнеет ночь, бьют оземь толстые, как жгут, струи дождя, рабочие сидят уже в грязи, но губы, посиневшие от холода, шепчут все то же: через четыре года здесь будет город-сад. Потом опять вокруг промозгло и сыро, и рабочие сидят уже впотьмах, жуют мокрый хлеб, но шепот громче голода: здесь будет город-сад. Все слова, приведенные здесь, – из стихотворения, я просто изложил их прозой. Почему я тогда был в восторге, почему не ужаснулся? Но об этой нашей общей слепоте уже написаны тома бессильных (хоть и не напрасных) размышлений.

Кузнецкий металлургический комбинат, как и еще пятьсот таких же промышленных гигантов, – гордость советской индустрии, строился по проекту американской фирмы. Руками – нет, отнюдь не комсомольцев и других энтузиастов, о коих надсаживались в голос все газеты и журналы СССР. Строили его спецпоселенцы, крестьяне, согнанные со своей земли за то, что слишком хорошо там жили и работали. Кулаки и подкулачники – становой хребет сельскохозяйственной России. Их вырвали из деревень и, как скотину, в товарных вагонах перевозили в Сибирь, на Крайний Север и Дальний Восток. Количество погибших в пути и на местах по сю пору точно неизвестно. А всего их было – около двух миллионов. Советская власть очень быстро ощутила выгоды рабского труда. (А кстати – для фанатов Троцкого: он планировал подобными трудармиями покрыть всю страну.)

В Новокузнецке высится огромный чугунный памятник Маяковскому – как бы благодарность за это стихотворение об озаренном энтузиазме строителей. Но Маяковский никогда там не был. Ему об этой стройке рассказал Ян Хренов, и сначала стихотворение так и называлось – «Рассказ Хренова о Кузнецке и людях Кузнецка». Я читал его уже без этого имени. Потому что в тридцатых Яна Хренова посадили. Но об этом чуть позже.

Тут забавно, что и сам Хренов был в Кузнецке очень мало: он занимался в Москве какими-то профсоюзными делами и на стройку приезжал организовывать что-то ударное. И даже написал о Кузнецкстрое восхищенную брошюру, где поместил по случаю фотографии строителей. Две из них я видел. Какие там комсомольцы! С фотографий смотрят два типичнейших крестьянских лица, изможденных и твердокаменных. Лет сорок пять этим строителям – энтузиастам, вот кто мог бы много рассказать, но уж давно они молчат, как угрюмо молчали в те страшные годы рабского труда вручную (всякая техника пришла из Америки много позже).

Хренова посадили, обвинив в троцкизме, и на Колыму он несколько суток плыл в одном трюме с Шаламовым. В памяти писателя сохранился чуть оплывший человек с чисто тюремной зеленоватой бледностью лица, не расстававшийся с красным томиком Маяковского, где он с гордостью показывал желающим стихи о Кузнецке и дарственную надпись поэта. Можно себе представить, насколько это было интересно населению пароходного трюма. А на Колыме, однако, он выжил, ибо, как сердечник, числился в команде инвалидов.

Мне легенду рассказали, когда пили мы в Новокузнецке после концерта, что как будто лагерные надзиратели его порой по пьянке призывали и приказывали читать это стихотворение. Где-то там и умер он, дожив до освобождения и вынужденный остаться на пожизненной ссылке. Вот кому я поставил бы памятник и школьников туда водил, чтоб помнили историю родины.

А город-сад разросся, стал Новокузнецком (долгое время был он Сталинском), обзавелся еще множеством заводов и ныне числится среди российских городов, атмосфера которых сильно вредна для жизни из-за выброса в воздух города всяких ядовитых веществ. Особенно в районе комбината. «Мы дышим всей таблицей Менделеева», – хвастливо сказал мне сосед по застолью.

Хоть и давно освоен мной гастрольный жанр рассказчика баек, но в каждом городе всплывает столь весомое его прошлое, что никуда от разговора о серьезном не деться.

В Норильске первый раз я был лет пятьдесят тому назад – да-да, уже такими оперирую я числами.

В той вечной мерзлоте, что под Норильском и его окрестностями, лежат несметные природные сокровища: там золото и платина, там медь и никель, кобальт и какие-то редкоземельные металлы (или вещества, я не геолог).

И еще теперь лежит там главное российское богатство – люди, жизнь которых тут прервалась. Их число несчетно и несчитано. Цифра приблизительная – несколько сот тысяч.

В тридцать пятом, когда решено было строить тут медно-никелевый комбинат, пригнали сюда, провезя в барже по Енисею, а потом пешком по голой тундре сто километров, первую тысячу заключенных (а возможно – две тысячи, бесстрастно пишут историки). Шалаши, землянки и лачуги строили они уже сами, а баланду получали – во что придется, у кого что есть. Бывало, что из ботинка ее пили, из шапки или просто из горсти. Инструментами у них много лет были кирка, лопата, лом и тачка. Этими приборами и выкопаны (вернее, выбиты в вечной мерзлоте до скального надежного основания) тридцатиметровой глубины котлованы для зданий горнорудного комбината.

А новые рабы все прибывали и прибывали. Гибли они тут от дикого холода (Норильск сильно севернее воображаемой линии полярного круга, здесь морозы и за минус пятьдесят градусов не редкость), от смертельного недоедания, от непосильного труда, от множества болезней, лучше их не перечислять.

Еще тут сумасшедшие ветра, и на работу зэки порой добирались, обвязываясь, как альпинисты, общей веревкой – запросто сдувал свирепый вихрь тело запредельно отощавшего человека. Снежные заносы (а зима тут – большую часть года) были таковы, что с ними ежедневно боролось до четырех тысяч зэков. И эти люди победили: комбинат состоялся. Даже снег они осилили: зэк Потапов, бывший инженер-путеец, придумал щиты, не просто ограждающие дорогу от снежного заноса, но так направляющие вихревой поток, что он еще и сдувал с этой дороги попадающий на нее снег.

А раньше вот как было (прочитал в одном из воспоминаний): после особенно бурного снегопада под шестиметровым слоем снега откопали застрявший на путях узкоколейки паровоз. Еще дымился в топках уголь, но машинист и кочегар уже погибли, отравившись угарным газом.

Потапов рассчитал направление ветров – оно менялось в разное время года, и такие изгороди почти избавили дороги города от заносов. Стоят они и до сих пор.

Автор этого изобретения (простого и гениального, как изобретение колеса, прочел я в каком-то очерке) попал сюда прямо из Соловецкого лагеря, где сидел уже два года – по сути просто за знакомство с Тухачевским. Когда здесь на новичка настучали, что он постоянно что-то высматривает и подсчитывает, его дернули к самому Завенягину, который в те годы руководил стройкой и был одновременно начальником лагеря. Завенягин выслушал инженера и велел ему заниматься только снегом, освободив от общих работ. А вскоре и досрочное освобождение ему устроил.

Тут и о самом Авраамии Павловиче стоит упомянуть, он личность легендарная, недаром комбинат лет сорок носил его имя. И нельзя не привести цитату о Завенягине в перечне знаменитых норильчан. Биографии всех людей, включенных в этот почетный список (там, кстати, и зэки есть – Потапов, например), сопровождаются разными лестными словами.

Про Завенягина написано вот что: «Оценки его на этом посту расходятся. По одним свидетельствам, Завенягину удалось создать в Норильске лояльный режим содержания заключенных, позволивший выжить тысячам людей. По другим, Завенягин – любимец Берии – лично расстреливал заключенных. Мнения сходятся в одном: он был сильным и опытным руководителем».

Словом, Завенягин был рачительным рабовладельцем, потому и выжил Потапов. Сколько инженеров и ученых там погибло на смертельных общих работах, знают уже только на небесах.

А в Норильск везли и везли этап за этапом.

И еще об одном зэке непременно надо вспомнить – о корейце Михаиле Киме. Норильск ведь в некоем строительном смысле – родственник Венеции: в обоих городах дома стоят на сваях. Только в Венеции это стволы огромных лиственниц (единственное дерево, которое крепчает в воде), а в Норильске это бетонные сваи, которые с помощью бурового станка вгоняли в вечную мерзлоту и заливали цементирующим глинистым раствором. Ибо сама мерзлота – опора ненадежная, она от потепления ползет, фундамент большого здания не может опереться на нее, поэтому идея зэка Кима была просто гениальной. Он, кстати, и вознагражден был по-царски: ему было позволено ходить без конвоя. Ленинская премия и всякие награды были еще далеко впереди.

Но даже при наличии свай мерзлоту надо было охранять от подвижки, поэтому в самом низу всех зданий в Норильске проделаны большие (и весьма уродливые) дыры – чтобы мерзлота все время обдувалась свежим воздухом. И еще ходят специальные люди, проверяя состояние этой капризной основы, а в подъездах уникальные висят таблички: «Берегите мерзлоту!»

Тут хорошо бы написать роскошную фразу: «Все это вихрем пронеслось в моей памяти, едва лишь я вступил на землю Норильска». Нет, к сожалению, не пронеслось, я все это позднее прочитал.

Что касается личных впечатлений, то они, честно сказать, – ужасны.

Где бы вы ни были – в России, в Европе ли – и вам предлагают показать Старый город (сознательно пишу с большой буквы), то это непременно красивые здания старой или даже древней постройки, прихотливо разбитые парки, всякие архитектурные изыски.

И в Норильске есть пространство, именуемое старым городом, и острое ощущение вчерашнего концлагеря мгновенно поражает вашу душу от вида этих мелких и обветшавших строений несомненно тогдашнего происхождения – всякие ремонтные мастерские и прочие технологические службы. Разве что нет поблизости бараков, только их незримое присутствие сразу дополняет общую картину. Все-таки мне кажется, что люди не должны здесь жить подолгу.

Да тем более, что и сегодня Норильск занимает одно из первых мест в России по загазованности, ядовитости своей атмосферы.

Это зона явного экологического бедствия: даже на тридцать километров вокруг – техногенная пустыня, мертвые деревья и убитая отравленным воздухом растительность тундры. А у людей – несчетное количество болезней от веществ, которые выбрасывают трубы комбината. Недаром тут и короче на десять лет средняя продолжительность жизни. Дикие холода, свирепые ветра и метели, долгая темнота полярной ночи – нет, помоему, тут надо работать вахтовым способом: месяца три-четыре, ну полгода, а потом – заслуженная и оплаченная передышка в нормальном для человека климате.

Я вспомнил слова великого полярного путешественника Роальда Амундсена – он ведь побывал на обоих полюсах планеты, он совершил кругосветное путешествие севернее полярного круга и сказал простые слова: «Человек не может и не должен жить в холоде».

Только тут же сам себя и опровергну: норильчане очень любят свой город, им гордятся и к нему как-то душевно привязаны. У меня на выступлении было много народа, и это был один из лучших моих концертов за все гастроли: искренне смеющиеся, слышащие слово люди. И на пьянке после выступления я не услышал ни единой жалобной ноты в разговоре о городе. Это какой-то очень подлинный местный патриотизм (хоть и не очень-то люблю это слово, замызганное пакостными златоустами). И явно не удвоенная зарплата – причина этой преданности городу в далеком Заполярье. Уникальность своего существования – высокая основа многих загадок человеческого бытия, и любовь к Норильску – явно из их числа. Как и весь, возможно, удивительный патриотизм российский, как бы ни пытались всякие мыслители его опошлить.

Только очень грустно стало мне, когда я обнаружил, что в музее города почти нет ничего о тех, кто давно уже погиб на давнем истребительном строительстве. Нет, есть в Норильске место, именуемое норильской Голгофой, – тут на месте старого городского кладбища стоят несколько сооружений в память мученической смерти нескольких сот тысяч рабов, но музей-то, он ведь непременно должен эту горестную память сохранять!

Мне сказали, как бы соглашаясь, что в День памяти политзаключенных здесь открывают специальную экспозицию, но люди ходят ведь в музей и остальные дни в году.

И снова мне это напомнило такую же картину почитай по всей России: ни к чему тревожить нервы посреди сегодняшнего благополучного покоя. Впрочем, не мое это, по сути, дело, только город, на костях построенный, обязан вспоминать об этом. Потому хотя бы, что любая сохраняемая память очень-очень благотворна и целительна.

В Красноярске я впервые в жизни стоял у памятника моему ровеснику, давнишнему приятелю, художнику Андрею Поздееву. Он умер несколько лет назад, и вот уже отлили его в бронзе – с зонтиком, мольбертом, словно собирался на этюды.

Как его травили в этом городе! Как тяжко и самоотверженно он жил, ни разу от своей манеры видеть и раскрашивать не отказавшись! Когда же в России непривычным воздухом свободы вдруг запахло, как-то сразу появились почитатели. Умер он, уже известности достигнув, что ничуть его не изменило. Я погладил эту бронзу, с ним здороваясь, отпил из фляжки (сколько же с ним было выпито!) и закурил, нелепо думая, кого еще мне доведется видеть уже памятником.

Не прошло и получаса, как я вскрикнул, попросив остановить машину. В перекрестье улиц, величаво сидя в кресле, смотрел на прохожих и немного вдаль бронзовый Войно-Ясенецкий, великий хирург, и он же – епископ Лука. Всего-то года три прожил он в этом городе, хотя за предыдущие шесть лет тюрьмы и ссылок он поколесил изрядно по Красноярскому краю.

Даже за полярным кругом побывав, где был не раз на грани смерти от голода и замерзания. А всему причиной была стойкость: будучи давно уже хирургом и религиозным человеком, он году в двадцатом принял сан священника – не самое удачное для этого время в России. И с тех пор хранил верность церкви с непреклонной твердостью. Он протопопа Аввакума этой твердостью напоминал. И все гонения переносил с такой же гордостью и со смирением таким же. Но спасал его талант хирурга. Впрочем, бывший земский врач, не только скальпелем он пользовал больных, но и народными лекарствами, которые еще не знала или отвергала медицина. И всюду, где он делал операции, висела на стене икона. По легенде, он перед началом операции рисовал йодом крест на теле больного – на месте разреза – и, короткую молитву сотворив, лишь после этого пускал в ход скальпель. Какое это впечатление производило на советское начальство того времени, излишне говорить.

И в Красноярске был он ссыльным, между прочим, и еженедельно в унизительной толпился очереди, чтобы отметиться в комендатуре. Шла уже война, поэтому его и допустили в этот город из поселка Большая Мурта. И был назначен этот ссыльнопоселенец главным консультантом всех госпиталей Красноярского края. Непрерывно текли с фронта эшелоны с ранеными, без малого двадцать пять тысяч коек насчитывало около шести десятков подопечных ссыльному священнику эвакогоспиталей.

Сам же он ютился в крохотной, сырой и темной комнатушке, бывшем обиталище дворника. И часто голодал – блатного продовольствия ему не полагалось. Его тайком подкармливали санитарки. Чуть после Сталин снял удавку с шеи церкви, справедливо рассудив, что в эти времена она полезна для империи, и всюду стали открываться донельзя уже загаженные храмы, и спустя два года хирург Войно-Ясенецкий был уже по совместительству – епископ Красноярский. В архиерейском облачении сидел теперь он, бронзовый, почти что в центре города.

Что ж, если так пойдет и дальше, подумал я благодарно, совершенно новыми памятниками обрастет Россия, возле них экскурсоводы будут излагать истории совсем иные, и года сплошного лихолетья запахнут правдой. Только вряд ли это будет для потомков интересно, вот что жалко. Уже собственные будут у потомков и герои, и мученики.

Из Красноярска мой путь лежал далее на восток – в Иркутск, Благовещенск, Хабаровск.

Давно уже заметил я, что знаменитые слова талмудического мудреца Гилеля «Если не я, то кто? И если не сейчас, то когда?» частично относятся к выпивке, так что в поездах с первой минуты ощущаю эту мудрость как неотложное житейское попечение.

Виски я прихлебывал из чайного стакана и на перекуры в тамбур уносил его с собой. Уж больно памятные за окном текли места. Ближе к ночи рухнул, обессилев, и наверняка забыл бы напрочь эту половину дня, но обнаружил по возвращении, что в рубашечном кармане у меня был блокнот, в который закорючками (все неразборчивей от часа к часу) какие-то пометки заносились. Поэтому приблизительно могу восстановить, что со мной в том поезде происходило.

Как только поезд тронулся, в купе пришла к нам проводница взять билеты. Прочитав мою фамилию, она спросила утвердительно:

– Вы ведь писатель?

– Да, – кивнул я удивленно.

– Трудная судьба, – сказала она с пафосом осведомленности.

Тут я расхохотался, чем немедля потерял ее расположение. Но по купе соседним она явно что-то растрезвонила, и три или четыре человека то ходили со мной в тамбур покурить, то вежливо беседовали в коридоре.

Конечно, в Канске я изрядно заколдобился.

Сюда, в тюрьму, нас привезли из лагеря, чтобы наутро перебросить к месту ссылки. Я всю ночь не спал, и дрожь меня трясла, никак не мог поверить, что свободен буду завтра. А когда в автобусе везли нас (девять или десять человек), то и охранники (все четверо) приветливые были, и овчарки обе словно чувствовали в нас уже не зэков: не рычали, на загривках шерсть не дыбилась – наверно, запах загнанности, страха и еще чего-то рабского в нас разом поубавился, а их натаскивали именно на этот запах. Я попросил у конвоира сигарету, и, протягивая мне ее, он снисходительно сказал:

– Что, блядь, волю почуял?

Узловая железнодорожная станция Решоты на Транссибирской магистрали, участок Красноярск – Тайшет.

Здесь когда-то был один из самых крупных по империи пересыльный лагерь. В нем умер дед моей жены. Знак своей обреченности он на визитной карточке упрямо сохранял уже при советской власти: «Граф Борис Дмитриевич Толстой». Много сотен тысяч жизней утекло в никуда сквозь эти Решоты. А стоянка поезда – одна минута, крохотная станция.

Потом есть запись лаконичная: «Что уцелел – Испания». И я вспомнил чувство, всю дорогу переполнявшее меня. Куда-то за окно, в унылое пространство это мне хотелось то ли крикнуть, то ли прошептать, что жив я, уцелел, в пространстве этом гиблом побывав, и вот я еду мимо, пью любимый свой напиток и курю, а завтра буду веселить огромный зал стишками личного изготовления.

Про Испанию тогда я вспомнил не случайно.

Годом раньше мы с женою Татой были в этой стране на экскурсии. И в городе Гранада, убежав на час от нашей группы, мы пошли в усыпальницу короля Фердинанда и королевы Изабеллы. Там красиво, интересно и величественно – нет слов, но я туда поплелся не за красотой и интересностью, а утолить свою мечту пришел туда. Дождавшись, когда рядом не было туристов, я на купол усыпальницы кинул две монеты по шекелю. Чтоб Фердинанд и Изабелла знали, что евреи, некогда навеки изгнанные ими из Испании, не просто уцелели, но и собственной страной обзавелись. Уверен был почему-то, что такая весточка до них дойдет.

С похожим чувством предопределенности ответа на возможные вопросы я реагировал в Сибири на вопросы здешних жителей. На фоне тамошних не поддающихся осмыслению просторов.

Вот с каким-то я беседовал интеллигентом в тамбуре, почему-то речь о Сахарове шла. Наверняка был задан вопрос, был ли я знаком с этим великим человеком. Давно уже сталкиваюсь с повсеместной убежденностью смешной, что все, с режимом несогласные, друг с другом тесно сообщались, мыслями делясь и общую отвагу стимулируя. Сам когда-то огорчен был, от кого-то услыхав, что ни Сахаров, ни Солженицын не питали начисто расположения взаимного и не хотели видеться совсем. Но этот собеседник рассказал мне байку дивную. Что будто бы, когда академик находился в ссылке в Горьком, в квартире, где он проживал с женой, что-то приключилось с водопроводом, а не то – с канализацией. И вызвали они знакомого сантехника. Тот повозился, что-то починил, а после сокрушенно сказал Сахарову:

– Больше ничего не сделаю, Андрей Дмитрич, тут надо всю систему поменять.

И будто бы ужасно восхитился академик совпаденьем с собственными мыслями и на всю квартиру закричал:

– Ты слышишь, Люся?! Даже Валера полагает, что менять необходимо всю систему!

После этой байки я, скорей всего, и обнаружил, что давно уже весь пепел стряхиваю в виски. Впрочем, тот исправно оседал.

А вот тут рядом и стишок. Должно быть, мой, поскольку правлен в паре мест:

В стране серпа и молота

живу и тихо вою,

другие моют золото,

а я и ног не мою.

Все мысли мои – лагерные были, я уверен, только записи уже пошли и вовсе как шифровки. Взором мысленным, изрядно подогретым от количества испитого, я всюду видел трофические язвы бывших зон, особо изобильных в этом крае. А если поточней сказать, употребляя лексику физиков, – те черные дыры, сквозь которые навеки утекла значительная, лучшая – поскольку мыслящая и активная – часть российского народонаселения.

Нет, в таких высоких терминах не думал я, торча возле окна, но размышлял о лагерях, по их территориям едучи, – все время, неотрывно, словно под гипнозом находясь. Да и прочитанное давало себя знать. Не зря о лагерях так мизерна литература нынче – отравляться знанием о днях вчерашних никому сегодня неохота, я-то просто много раньше отравился.

Я, кстати, в этих поездах еще и потому тюрьму все время вспоминал, что снова часами вынужденно слушал радио. Господи, за что ж такое вешают на уши россиянам! Эту бодрую, бездарную, нахрапистую пропаганду не выражу словами, но ее отравность – безусловна. Где-то около Иркутска (ехали уже мы долго) я даже стишок об этом написал – нескладный, злобный, но по делу:

В России все отнюдь не глухо,

уже на Данию похоже:

там жертве яд вливали в ухо,

здесь научились делать то же.

В аду, подумалось, среди пыток-наказаний непременно будет круглосуточное радио, а так как там деления на сутки нет, то – вечное.

После Иркутска сразу и заметно участились разговоры о ползучем и безостановочном нашествии китайцев. Их число уже никак не опускалось ниже миллиона и заметно вырастало у энтузиастов этого грядущего порабощения. И многие из этих натекающих пришельцев благодаря феноменальному, забытому в России трудолюбию уже достигли процветания. Что раздражает, как известно, граждан России куда сильнее, чем любые личностные недостатки.

И еще одна забавная прозвучала нота – услыхать такое от хотя и местного, однако же еврея я никак не ожидал. Но очень, очень пожилой мой соплеменник удрученно поведал, горестно стуча ладонью о худую грудь в районе сердца:

– Вы меня в квасном патриотизме ведь никак не заподозрите, ведь правда? Но когда я вижу, как китаец со своим товаром к нам на городской приходит рынок, а тележку с этим его грузом позади него везет наш русский алкоголик, у меня вот тут делается горько!

То, как он выговаривал букву «р», делало эту печаль особенно впечатляющей.

В городе Благовещенске приснился мне замечательный сон. Я с утра решил пошляться по городу, сообразил, что до концерта запросто смогу отоспаться, и прихватил с собой фляжку с виски.

Первый глоток я сделал еще в гостинице. Для начала вышел я на берег Амура, глянул на роскошный китайский город через реку и покурил под триумфальной аркой, некогда воздвигнутой здесь в честь посещения города цесаревичем Николаем, когда он совершал кругосветное путешествие и возвращался из Владивостока в свой Санкт-Петербург.

Я об этом путешествии и знать не знал, но все было написано на арке. Ее восстановили недавно, при советской власти ей стоять не полагалось, но смотрелась она очень симпатично, и под ней я выпил снова и недолго покурил.

Неподалеку на каком-то длинном, амбарного типа здании висела мемориальная доска в честь Чехова – он тут пробыл один день по дороге на Сахалин. Не помянуть Антона Павловича было бы грехом непростительным. На той же площади, на каком-то роскошном старом здании бросалась в глаза большая мраморная доска в память о купце Чурине, и сбоку на доске отдельной пояснялось, что купец этот снабжал продовольствием не только ближние окрестности, но чуть не до Аляски простирались его лавки и магазины. Помянув двумя глотками неизвестного мне раньше Чурина (поскольку был он еще и выдающимся меценатом), я побрел по набережной, чувствуя озноб от ноябрьского ветра, и немного выпил возле памятника графу Муравьеву-Амурскому, который в середине девятнадцатого века был губернатором Восточной Сибири и Дальнего Востока. Для России сделал Николай Николаевич и вправду много – это он превратил Амур в российскую реку.

Здесь она была довольно неширокой, и в хорошую погоду, рассказали мне накануне, было слышно, как поют китайцы в расположенном напротив цветущем городе Хэйхэ. Благовещенцы туда мотались на пароме за дешевыми товарами. А Чурин это все им сам привез бы, подумал я и помянул еще раз даровитого купца.

В гостиницу я возвратился в некоем смущении от исторической недостоверности мемориальных досок, ибо наткнулся на такую в память о Надежде Константиновне Крупской, которая тут сроду не бывала. Может быть, это была школа ее имени? Или роддом, хотя у Крупской не было детей. Но почему-то именно домам родильным присваивают имена бездетных теток – Розы Люксембург, например. Или в Москве – все той же Крупской. Я на всякий случай почтил память обеих. И улегся спать, чтоб на концерте быть как стеклышко. Но тут мне и приснился дивный сон.

Я стоял под триумфальной аркой и смотрел, как по Амуру медленно причаливает к берегу небольшой белый кораблик. С него сошла группа людей, которые остановились, повинуясь мановению руки какого-то смутно знакомого мне человека, энергично пошедшего в мою сторону. Тут я почувствовал, что стою уже не один, и обнаружил слева от себя графа Муравьева-Амурского. В мундире с генеральскими золотыми эполетами, усами – чистый памятник, только оживший и стоящий по стойке «смирно». Я ничуть не удивился и справа обнаружил Чехова. Он почему-то был без пенсне и близоруко щурился – слегка растерянно, отчего выглядел подслеповатым учителем еврейской начальной школы.

А подходивший невысокий человек уже был ясно различим, и я узнал Николая Второго. Он был в какой-то непонятной мне военной форме, без фуражки и платком на ходу вытирал вспотевший лоб. «Простудится», – подумал я заботливо, без никакого благоговейного изумления. Подойдя к нам, цесаревич протянул руку Муравьеву-Амурскому и как-то запросто, приветливо сказал:

– Здравствуйте, тезка, самое смешное, что я только что был в Хабаровске на освящении вашего памятника.

– Ваше… – хрипло сказал граф, но Николай его досадливо перебил:

– Полноте, оставьте все формальности в покое. – После чего сухо, но учтиво мне кивнув, он пожал руку Чехову со словами: – Здравствуйте, Антон Павлович!

Я ничуть не огорчился, отчего-то ясно понимая, что живому человеку эта тень не может предложить рукопожатие. Чехов радостно улыбался, левой рукой вытягивая пенсне из верхнего кармашка сюртука. А Николай уже протягивал руку кому-то за моей спиной. Я обернулся: позади меня стоял высокий седобородый человек с очень простонародным симпатичным лицом. Он приветливо поклонился мне и тихо сказал:

– Чурин.

– Я узнал вас, – ответил я ему так же тихо, – я только что видел вашу мемориальную доску.

Он беззвучно рассмеялся.

– Надо бы выпить, господа, – решительно сказал цесаревич. – Я хотя и произведен буду в святые, но надо выпить. Кто-нибудь сбегает?

Он усмешливо смотрел на меня.

– У меня все есть, бегать не надо! – Чурин приподнял черный саквояж, стоявший у его ног.

– Вы в своем амплуа, – похвалил его цесаревич. – Где присядем?

Граф Муравьев-Амурский по-мальчишески махнул рукой куда-то за арку.

– Давайте возле лысого бандита, – сказал он, и все согласно засмеялись.

Больше всего мой сон напоминал кино, где отсутствовали промежуточные кадры. Мы все уже сидели в парке, ловко подогнув под себя ноги, а над нами возвышался бронзовый Ленин с протянутой в грядущее рукой.

Небольшая кучка сучьев разгоралась неохотно, и Чехов подтапливал ее листами из только что ошкуренной книги – обложка валялась рядом. Я обомлел, но промолчал: Чехов жег мою недавнюю книжку – «Седьмой дневник».

Чурин молча доставал из саквояжа маленькие стаканы, бутылку водки «Пять озер» (а водка современная, подумал я) и много-много крохотных бутербродов с колбасой и красной икрой, аккуратно завернутых в целлофан. Он же и разлил, протянув каждому стопку и бутерброд.

– За Россию, господа! – командирским тоном сказал цесаревич.

И мы все дружно чокнулись. Никто не стал разворачивать свой бутерброд, и Чурин, засмеявшись, аккуратно налил нам по второй.

– А Россию – это вы просрали, – громко произнес откуда-то сверху картавящий голос.

Я поднял голову. Бронзовый Ленин, так же неподвижно простирая руку вперед, смотрел на нас живым и гневным взглядом. Я недоуменно глянул на собутыльников.

– Он тут никогда не был и поэтому не может воплотиться, – снисходительно пояснил мне Муравьев-Амурский. – Впрочем, с ним и пить никто не стал бы.

И тут я заметил далеко за его спиной какие-то перебегающие за деревьями фигуры. Взгляд сфокусировался – нас со всех сторон окружали милиционеры (полицейские теперь, но суть осталась прежней).

– Атас! – закричал я отчаянно. – Атас!

И проснулся. Во рту еще стоял отчетливый вкус только что выпитой водки.

Большая обида постигла меня, кстати, в связи с этим замечательным сном. Несколько раз я рассказывал его друзьям на пьянках в Иерусалиме, и все, как один, с разной степенью насмешки говорили, что я все придумал.

О, если бы я мог придумывать такое! Я бы писал выдающуюся прозу. Но я не в силах ничего сочинить, Бог обделил меня по этой части, я могу лишь описать увиденное или же случившееся. И вот я описал, а мне никто не верит. Глупо это и обидно.

В Благовещенске образовался у нас небольшой перерыв, как бы антракт в три дня, и мы с приятелем моим (импресарио по совместительству) решили умотать в Китай. Он был тут рядом, и уж очень был велик соблазн. Так мы и сделали.

Нынче Харбин – большой китайский город, десять миллионов населения. Высоченные жилые дома, бетонное вознесенное кружево дорожных развязок, тысячи машин и много ультрасовременных офисных зданий. Возле входа в некоторые из них – два громадных золоченых льва, знак того, что дела у этой фирмы движутся особенно отменно.

Я очень благодарен Харбину за странное чувство, оба дня владевшее мной: ощущал себя исконным и кондовым русским человеком, россиянином, который вознамерился сыскать следы большого куска своей отчизны, канувшего в никуда острова русских поселенцев. Ибо чуть меньше века назад в Харбине (кстати, большей частью выстроенном россиянами) жило четверть миллиона беженцев из России, взбаламученной сначала революцией, а потом – свирепой гражданской бойней.

В Харбин, построенный в самом-самом начале века, где жили только работники Восточно-Китайской железной дороги, хлынули густые толпы из Сибири и Дальнего Востока. Остатки армии Колчака, белые партизаны из великого множества разных отрядов, успешливые предприниматели из этих неоглядных пространств и все-все-все, кто справедливо опасался жить при новой власти, уже крепко обнаружившей свой характер.

Разумеется, русская эмиграция в Харбине была не столь богата талантами, как те, что были в Праге, Берлине и Париже, но и зато талантливых людей практической складки в ней было несравненно больше. Ремесленники всех мастей, инженеры и техники, купцы, строители. Харбин стал процветать и расти с невиданной быстротой. Что не могло не сказаться и на культурной жизни города, где вскоре появились опера и оперетта, балет, драмтеатр, библиотеки, симфонический оркестр, одиннадцать кинотеатров и двадцать три церкви. Издавалось несколько журналов и десятка два больших газет. Четыре института здесь открылись, школы и гимназии.

И не все исчезло, кануло, сровнялось с землей.

Центральная улица города имеет и какое-то китайское название, но до сих пор сами китайцы именуют ее Арбатом, как называли некогда россияне. Улицу эту образуют десятка два зданий, невысоких на современном фоне, но изумительной красоты, моего любимого архитектурного стиля ар-нуво (или модерна, как еще его называют). Все это выстроили россияне в бытность своего тут проживания.

А вечером гуляя тут, я обнаружил на нескольких из них мемориальные таблички на китайском и английском языке. После фамилии архитектора в скобках было аккуратно обозначено, что он еврей. Китайцам почему-то было это важно. Вообще китайцы имеют о нас, очевидно, несколько преувеличенное представление, ибо в их книгах, обучающих бизнесу, то и дело встречается поощряющий призыв – «зарабатывать деньги, как евреи» и «добиваться успеха, как евреи». Впрочем, эта находка ничуть не остудила мои великорусские азарт и интерес, и то печаль, то восхищение испытывал я эти два дня, ища российские следы.

Нам с приятелем повезло сразу же по приезде.

Бредя по этой пешеходной улице Арбат, наткнулись мы на вывеску гостиницы «Модерн», немедля поселились в ней, а там – вдоль коридорчика, ведущего к номерам, в огромных шкафах располагался музей той бытовой утвари, что сохранилась тут с начала того века. Здесь был самовар и чаша для глинтвейна, кофейник и ведерко для шампанского, тарелки, ложки-вилки и ножи, салатницы и чашки, чайники и кастрюли, подсвечники и подстаканники. Все это – из характерного красивого серебристого сплава (мельхиор, если не путаю), по которому сразу отличима утварь того времени.

И телефонный аппарат тут был, и старинная пишущая машинка, и весы уже почти забытой конфигурации. И пела и гуляла моя русская душа посреди этого музейного великолепия. И фотографии висели на стене – Шаляпин в облике Бориса Годунова. Он приезжал сюда петь и останавливался в этой гостинице.

Тут я схватил себя за руку и перестал минуты на три писать, чтобы остыло желание мельком заметить, что я жил как раз в том самом номере. Но сюда приезжали петь и Мозжухин, и Лемешев, из Шанхая наезжал несколько раз Вертинский, Дягилев тут был с балетом – очень все-таки высока вероятность, что я жил в какой-то из их комнат.

Приезжавшие беженцы довольно быстро находили работу. Судите сами: в центре Харбина до сих пор высится красивое здание – бывший торговый дом купца Чурина (да-да, того самого, с кем я во сне пил водку возле памятника Ленину). Так вот, поставляли продукцию на его торговые точки сразу несколько его собственных фабрик: табачная, колбасная, чайная, пивная и лакокрасочная. А еще были заводы – кожевенный, мыловаренный, водочный. Работали механические и столярные мастерские, была даже собственная электростанция.

Харбин стремительно превратился в большой провинциальный русский город, живую иллюстрацию на тему «Россия, которую мы потеряли». Кошмарные российские бури того времени как бы ничуть его не касались. Но харбинцы жили не только собственными заботами. Так, например, в помощь голодающим Поволжья отсюда ушли, везя продовольствие, два десятка эшелонов по тридцать вагонов в каждом. А когда выяснилось, что в результате еврейских погромов на Украине осталось на грани голода множество детей, помощь пришла отсюда. И почти тысяча сирот в Харькове полностью перешли на содержание еврейской общины из Харбина.

Вообще, евреи были очень заметной и процветающей группой в городе, и было их тысяч двадцать. И, разумеется, построены были две синагоги, открылась бесплатная столовая для неимущих (без различия национальности и вероисповедания), появились больницы и дом для престарелых. Руководил общиной человек немыслимой энергии, ума и милосердия – доктор Кауфман. Такие люди специальных жизнеописаний достойны.

Нет, я погорячился, конечно, написав, что ветры времени обходили стороной этот островок покоя и благополучия. Споры о России и ее судьбе тут не стихали и порою достигали высокого накала.

А еще – мне это очень интересным показалось в читанных мной о Харбине книжках – тут возникла Русская фашистская партия, цель которой формулировалась ясно и однозначно: «Освобождение Родины от еврейского коммунизма любой ценой». Даже была открыта ими Высшая партийная школа. Несколько тысяч человек насчитывала эта организация. Но самое забавное в ней было – небывалое количество отребья, которое добывало деньги для нужд партийной жизни – точно так же, как большевики времен достославного Камо и еще не известного никому Джугашвили: разбоем. Только не банки они грабили, а похищали людей и требовали выкуп. Всего за полтора года они похитили двенадцать человек (из которых восемь были, кстати, евреями, что много говорит об уровне еврейской жизни в городе). И нескольких убили, хотя выкуп был уплачен. Эту гнусную партию разогнали пришедшие сюда японцы.

Слегка мне надоело пересказывать прочитанное в книгах, и пора печально изложить, как размылся и канул в Лету этот островок российской жизни, Атлантида и град Китеж, если угодно.

Многие разъехались кто куда: в Австралию, Южную Америку, Палестину (при японцах стали уезжать особенно активно). А потом наступил тридцать пятый год, советское правительство легко продало Китайско-Восточную железную дорогу, и работников ее товарищ Сталин пригласил вернуться на родину. Пообещав, естественно, райское на ней блаженство.

И на посулы эти клюнуло огромное количество людей. Зная о российских трудностях, все сбережения потратили они на всякие закупки – были среди них даже рояли. Поначалу все сложилось хорошо – иные поезда (а тысячи семей поехали) встречали с духовым оркестром. И направляли в города – по большей части захолустные. Но это была родина, российская земля это была, и счастье возвращения пока ничем не омрачалось. Но примерно года через полтора где-то совсем наверху было решено покончить с поселившимися в Советском Союзе японскими шпионами, «так называемыми харбинцами» – было написано в этом постановлении.

В архивных бумагах, много лет спустя всплывших для прочтения, сохранились даже цифры из чекистского отчета: арестовано пятьдесят тысяч, сразу же расстреляно – тридцать одна. Остальные, естественно, пошли в лагеря. Не очень-то большая цифра в мартирологе погибших в это время, но мы и говорим ведь о небольшом российском городе в Маньчжурии. Далее наступил сорок пятый год, и в Харбин вошла Красная армия. А за ней немедля – СМЕРШ, работники которого не подчинялись армейскому начальству. И расстрелы шли в Харбине ежедневно, а в Союз тянулись эшелоны, битком набитые людьми (белогвардейцы!).

Существенная акция была виртуозно проделана комендантом города почти немедля по вступлении в Харбин: на встречу с маршалом Мерецковым были приглашены двести пятьдесят самых известных, именитых граждан. Среди них были юристы, врачи, предприниматели, руководители общин. И больше их никто не видел. Кроме одного: спустя шестнадцать лет доктор Кауфман вернулся к своей семье, они уже давно жили в Израиле. Одиннадцать лет из этого срока доктор Кауфман провел в лагерях, его спасла профессия, в которой он был очень талантлив. И в Израиле продолжал он работать врачом, и успел большую книжку написать о своем тюремно-лагерном прошлом. Так она и называлась – «Лагерный врач».

Спокойный тон бесстрастного свидетеля поразил меня в этой книге. А мелкая одна история надолго в память врезалась. В тюрьме в Свердловске оказался с ним в одной камере земляк-харбинец. Председатель Верховного совета Российской фашистской партии. Так вот этот председатель принялся с усердием влезать в доверие к тюремному начальству и вскорости стал камерным стукачом – «наседкой».

Но многие харбинцы мирно прожили свой век и теперь покоились на русском кладбище. Сперва оно было в центре, потом переехало куда-то за город. На эту Желтую гору мы и поехали наутро. Оказалось там несколько десятков могил – немного надгробных плит и множество деревянных крестов, сиротливо торчащих прямо из земли. А дальше простиралось необозримое поле какой-то высокой степной травы – кладбище предполагалось надолго. Но где же тысячи остальных русских могил? Все объяснилось очень просто: в годы культурной революции кладбище в центре города просто закатали в асфальт, и нынче там парк культуры – колесо обозрения, карусель, американские горки и множество других аттракционов. Памятники с этого кладбища пошли на укрепление дамбы на реке Сунгари – в весенний паводок она порой заливала улицы, а плитами надгробными замостили часть набережной этой красивой речки. Канула даже память об эмиграции.

Посреди огромной городской площади в Харбине высится большой Софийский собор. Он очертанием слегка похож на храм Василия Блаженного в Москве, но нет на нем цветной керамической облицовки, полностью сложено здание из голого красного кирпича. Там сейчас музей строительства Харбина, весь он состоит из сотен фотографий разных лет. И я стоял на площади возле него, курил, и тихая печаль во мне журчала. Чисто российская – бессильная печаль.

А в аэропорту, уезжая, мы снова проявили истинную гордость великороссов. С недавних пор нельзя ведь в самолет нести с собой никакую жидкость в уже открытом сосуде. Ладно бы вода, бутылки с ней мы выбросили сразу и беспрекословно, но у нас еще была бутылка коньяка, едва-едва початая, когда прощались мы с гостиницей. Сообразив, что наша выпивка обречена, мы наглухо затормозили проход к таможенному конвейеру (вещи уже уехали) и стали пить из горлышка, чтоб не пропала эта Божья благодать.

Очередь и три контрольных китаянки смотрели на нас с улыбчивым пониманием. Но сколько можно выпить сразу? Так что с лицом скорее всего горестным отдал я почти полбутылки дивного напитка.

А когда прошли контроль, то глянул я на китаянку у конвейера столь выразительно, что она без единого слова достала из мусорной корзины нашу ополовиненную бутыль. Я подумал, что это акт великого гуманизма, и хотел было добычу сунуть в сумку, но она засвиристела по-китайски что-то запретительное явно, и мы принялись опять опустошать бутыль из горлышка. Доблестно ее прикончив, обнаружили, что три китаянки с соседнего контрольного конвейера, и наши благодетельницы три, и какой-то важный дежурный в маодзедуновском кителе стоят почти что в ряд и кланяются нам, сложив ладони впереди себя, традиционными китайскими поклонами. И улыбаются, заразы, очень полюбовно, а отнюдь не для проформы, как это у них принято. Снова коренным упертым россиянином я ощутил себя на этой территории.

А теперь я расскажу совсем немного о своей находке в городе Томске. Чисто книжной, разумеется, находке, ибо я ведь не ученый-наблюдатель, а гулящий чтец-декламатор, очень любящий книги, черпающий в них свои нехитрые познания.

Накануне подарили мне роскошный том про этот дивный университетский город, утром я его лениво полистал, а после вышел из гостиницы, чтобы еще раз всласть полюбоваться вычурной и уникальной деревянной архитектурой. Но отойдя совсем недалеко, сел покурить и вновь задумался о горести сегодняшней российской жизни. О несметной шайке воров и мздоимцев, расхищающих Россию и ведущих себя в точности как орда завоевателей в безгласной и покорной колонии.

Никак не мог понять, с чего я стал сейчас об этом думать и зачем – не мне ведь это унижение преодолеть и уничтожить, вон какие замечательные люди беззаветно и обреченно занимаются протестами в Москве, а результат?

Смутно чувствовал, что в толстом томе, наскоро пролистанном за утро, что-то промелькнуло именно на эту тему – только что? И вспомнить я не мог. Мимо меня прошел весьма немолодой бородатый еврей в шляпе и лапсердаке, похожий на Карла Маркса куда более, чем тот сам был на себя похож. Я рассмеялся при виде чисто иерусалимского персонажа и подумал, что вот текут столетия, а этот тип моего соплеменника продолжает сохраняться, наплевав на дух и воздух времени.

И вдруг сообразил, на что наткнулся я в той книге, а минут через пятнадцать уже выписывал себе в тетрадь эту историю. Почти что двести лет назад, в 1819 году, сюда приехал в Томск (с ревизией) тогдашний генерал-губернатор Сибири, временно опальный Сперанский (да, да, тот самый великий реформатор времен Александра I). И выступая перед начальством губернии, он сказал, что по климату и природному богатству Томская губерния могла бы стать одним из лучших мест в России, но «худое управление сделало из нее сущий вертеп разбойников».

И дальше он сказал: «Если бы в Тобольске я отдал всех под суд, то здесь оставалось бы только всех повесить». А после он уехал, и все потекло как раньше. Просто мало что в России изменяется, подумал я, приходят и уходят реформаторы (а среди них – и просто палачи), но неизменным остается что-то коренное в атмосфере, психологии народа и устройстве этой удивительной страны.

От такой банальной и расхожей мысли, много раз уже изложенной глубокими знатоками, почему-то сильно полегчало. Разумеется, и выпить захотелось, до концерта еще было много времени.

Последним пунктом того длинного вояжа была столица Казахстана. Астана – не город, а прекрасное явление.

Посреди безразмерной голой степи, на месте крохотного Акмолинска, ставшего потом убогим Целиноградом, – яркое и впечатляющее чудо возможностей современной архитектуры. Огромные и красивые невероятно здания из цветного стекла (сталь и бетон в них почти незаметны), роскошные зеленые парки с экзотическими деревьями и кустами, гигантский шатер торгово-развлекательного центра и много прочих прихотей и капризов строительного воображения. Это все планировал какой-то знаменитый японский архитектор и его французские и английские коллеги.

А широченные проспекты!

Словом, наглядно видно и очень понятно, как можно с толком распорядиться доходами от полезных ископаемых. И лучше про российские дела здесь хоть на время позабыть. Не зря посольства чуть ли не восьмидесяти государств кучкуются тут, суля стране большое будущее.

А еще отсюда ездили учиться в лучших университетах Запада восемь тысяч одаренных молодых людей. За счет государства. И все они вернулись – вот что главное! Ну, кроме нескольких девиц, которые там вышли замуж.

Утоляя мое естественное удивление, мне объяснили некое условие: кто если не вернулся бы, то все расходы на поездку и учебу были бы востребованы с родни, так что проявленный этой молодежью патриотизм имел достаточную подстраховку. Только все равно ведь убедительное это было мероприятие, честь и хвала мудрости тогдашнего президента.

А в центре города – невысокое здание, зовут его все – Дом президента, хотя как-то иначе оно называется. Там помещается музей подарков президенту (громадная коллекция), там залы для различных конференций-заседаний, всякие научно-просветительские кабинеты. И вот на паперти этого храма государственности я стоял не меньше часа, занимаясь интересным делом: извинялся перед теми, кто пришел на мой концерт.

Накануне оказалось, что назначенная дата пришлась на Йом Кипур – самый высокий наш и тревожный праздник, день, когда на небе где-то решалась судьба каждого еврея – жить ли ему следующий год. Мы как-то не подумали об этом вовремя, теперь о невозможности концерта в этот день напомнил мне посол Израиля. Вот я и стоял (сам вызвался на такое ответственное мероприятие) и извинялся, приглашая всех пришедших на завтра в то же время. И никто не сокрушался и не возмущался, обещали завтра снова прибрести (сдержали слово), только просили сделать фотографию на память.

Так что эта извинительная акция превратилась в фотосессию, что мне было забавно и приятно. А назавтра все было прекрасно. Потому еще, что заявилось много местных молодых поэтов. Еще не поселилось в них пренебрежение ко всем своим коллегам, были они дивно восприимчивые слушатели.

Но только это ведь – всего лишь предисловие. Мое давнишнее душевное устройство так зациклено на горестном прошлом, что всюду я интересуюсь лагерной историей тех городов, где мне доводится бывать.

Совсем недалеко от Астаны – место, где располагался некогда печально знаменитый женский лагерь АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников родины). Средневековая – нет, скорее, более древняя – жестокая замашка карать и родственников тех, кто уже каре подвергся, не могла миновать разум усатого палача народов. Отсюда – и этот лагерь. Узнав, что там построен музей-мемориал в память несчастных женщин, я попросил меня туда отвезти.

Очень достойный построили казахи мемориал. И даже величественный по размаху.

Как осуждали этих женщин, приведу лишь один пример (списано с одного из настенных экспонатов). Некая Славина Эсфирь Исааковна, педагог из города Слуцка. Выписка из приговора: «Достаточно изобличается в том, что была женой врага народа Славина И. Б.». И срок огромный.

Я не случайно выбрал несомненную еврейку, их тут было жуткое количество. Здесь было русских жен немногим более четырех тысяч, а на втором месте – восемьсот пятьдесят еврейских. Представительницы остальных народов империи (кроме украинок) несоизмеримо отставали по количеству. Не стану комментировать приведенные цифры, хоть они и повод для раздумий. Всего этих несчастных было шесть тысяч с небольшим. Это в степи с невыносимым летним жаром и дикими зимними морозами с ветром.

Но я хочу пересказать одну прекрасную историю, услышанную мной в этом музее (даже в стихах она изложена в одном из экспонатов, но так оно и было в реальности).

Как-то зимой большую группу зэчек погнали на замерзшее озеро рубить камыш. Не знаю, для каких конкретных нужд лагерного хозяйства. На открытом пространстве, где сливаются мороз и ветер, это было адским наказанием. А между тем на берегу, не выступая из-за линии кустов, явились вдруг два старика-казаха в теплых национальных халатах, обильно расшитых золотой тесьмой, явно почтенные аксакалы. Они недолго постояли, наблюдая, а потом исчезли. Им на смену через час пришли женщины-казашки в сопровождении подростков.

И мальчишки принялись бросать в зэчек камни, которые подавали им казашки. Женщины, рубившие камыш, все, как одна, принялись плакать от такого неожиданного унижения. Пока одна из зэчек, споткнувшись о брошенный камень, не обнаружила, что это замороженное молоко. Тут все они принялись подбирать эти камни, снова навзрыд рыдая – но уже от благодарного потрясения. Охрана не мешала, как бы ничего не замечая.

Под впечатлением услышанного я и покидал музей. Благословенна будь страна, которая хотя бы строит мемориалы!

Сентиментальное путешествие

Часть 1

Да, конечно же, я знаю, что такое название уже было, даже читал я некогда этот прекрасный роман, только никак иначе не назвать мне заметки о моих гастролях по нескольким городам Поволжья и Урала. Я изначально вдруг почувствовал, что будет хорошо и интересно.

По дороге проезжали мы известный ныне (даже знаменитый) город Петушки, а у меня с собой было, и я усердно помянул Веничку Ерофеева. К моменту, когда мы достигли дорожного знака о выезде из Петушков, во мне воссияло прочное ощущение, что дальше сложится все просто прекрасно.

Лет пять назад по этой же дороге ехал я в один некрупный город (умолчу его название), где после выступления повстречался с необычным человеком.

В гримерную ко мне народ набился, все неторопливо выпивали, а когда зашел рослый молодой парень с шикарной девицей, то пространство около меня мгновенно как-то опустело, многие даже ушли из комнаты, мы с этой парой оказались сами по себе.

Красивый молодой человек сказал мне всякие слова и даже предложил мои стихи мне почитать как доказательство приязни и роскошный протянул подарок: нарды явно лагерной работы. С отменно вырезанным волком на лицевой стороне, с искусно выжженным орнаментом снаружи и внутри. Такие лагерные поделки (выкидные ножи, браслеты из цветной пластмассы, шахматы) под общим названием «масти» я знавал еще по лагерю, где сидел, и несколько таких сувениров подарил когда-то музею общества «Мемориал». С великой, надо признаться, жалостью, ибо на зоне занимаются этим ремеслом очень способные зэки.

– Откуда у тебя такая масть? – благодарно спросил я парня.

– А я смотрящий по нашей области, – просто ответил он.

Я ошалело вынул сигарету. Парень чиркнул золоченой зажигалкой. Смотрящий – это хранитель огромных денег, так называемого общака, воровского банка, куда исправно сдает взносы местный уголовный мир для поддержки («подогрева») своих коллег в лагерях. Смотрящий – очень важная, доверенная и авторитетная должность, солидные и уважаемые воры избираются на это место коллективным сходняком. А тут – мальчишка.

– Слушай, ты ж еще ни разу не сидел? – невежливо и ошарашенно спросил я. И угадал.

– Ни разу, – ответил он. – Я положенец.

Мне почему-то запомнилось, что он себя назвал назначенцем, но потом мне объяснили, что положенец – правильное название.

Я задавал ему какие-то несуразные вопросы, все никак не мог смириться с тем, что воровской подпольной кассой управляет юный парень из чужого, презираемого ворами мира, – он спокойно и с большим достоинством мне отвечал. По дороге к машине (его все-таки задело мое недоверие) он говорил мне, как часто его били в милиции – выуживая, вероятно, какие-то сведения, – и что он не один такой на Руси.

Нарды эти я храню и никуда дарить не собираюсь – очень уж красива лагерная масть, а мысли навевает она – странные. О том, как дико и причудливо сросся уголовный, заведомо подпольный мир с обыденным, благопристойным и легальным, если воры открыто и спокойно берут себе в менеджеры людей из этого дневного мира. И вновь, как уже много лет назад, подумал я о радиации лагерного духа, пропитавшего насквозь Россию и растлившего ее на много поколений вперед. И от сумбурных и угрюмых этих мыслей я в тот раз не выпил, проезжая Петушки.

В городе Перми провел я дня четыре – удружило расписание гастролей. Я бродил по улицам, в музеях побывал и посидел в библиотеке, погрузившись в книги о городе. Из них, конечно, самая интересная – труд местного профессора Владимира Абашева «Пермь как текст». Идея, очевидная уже в названии, пришлась мне очень по душе. Хотя, конечно, тут куда точней ложится слово «палимпсест», что означает, как известно, рукопись, где прежний текст (и не один) размыт или соскоблен. Но слово очень редкое и чуть научное, оно бы только отпугнуло множество читателей. Но было б это точно и почти буквально: вот, например, на бывшем архиерейском кладбище, где издавна хоронили виднейших горожан, теперь устроен зоопарк, и нынешние пермяки-посетители коллективно топчутся на могилах своих предков – истинно советская коллизия.

На прежней окраине Перми, где начинался некогда Сибирский тракт, почти сохранно здание тюремного привала арестантов. Многие из лучших россиян здесь проходили или проезжали к месту своего наказания. И тюрьма, как полагается, была – аж до послевоенных лет.

Эти стены, хоть и перестроены неоднократно, многое могли бы рассказать, но стены молчаливы, а сегодняшнему люду очень мало интересны страшные недавние истории. После войны чекисты пустили здание тюрьмы под свой клуб.

На первом и втором этаже все перестроили под их культурный отдых, а подвал таким же и оставили: убого мрачный длинный коридор и крытые железом двери в камеры. Глазок для надзирателя на каждой двери и маленький прямоугольник кормушки. Нары сняты были, яму крохотного подземного карцера (трудно и представить себе смертный холод в этой тесной яме) досками покрыли и залили цементом.

Впрочем, ведь в подвал никто не опускался, наверху в тепле они гуляли.

Я пишу не понаслышке – двери я еще застал. Поскольку десять лет спустя чекисты подобрали себе здание поавантажней и побольше, а сюда вселили – вот ирония судьбы и смена текста – кукольный театр.

Впрочем, ведь и сами чекисты были марионетками в сталинских играх и спектаклях, так что, пожалуй, смена жанра не такая уж резкая приключилась.

А в театре этом, очень в городе любимом, с неких пор стал художественным руководителем поразительного таланта режиссер Игорь Тернавский, мой давний приятель. Он театр этот до неузнаваемости перестроил (красота внутри такая – радуется сердце), а совсем недавно заменил и двери, поскольку в подвале расположились театральные мастерские и людям ни к чему такая память.

Я же по тому тюремному коридору мимо тех дверей успел походить, и у меня так было сладостно и смутно на душе от личных оживающих воспоминаний, что я Игоря совсем не одобряю. Кажется, и он жалеет тоже: памятники надо сохранять, подвал тот для экскурсий был бесценен – подлинно российский палимпсест.

Игоря часто спрашивают, не опасается ли он, что зловещая аура этого жуткого здания влияет как-то на атмосферу в театре. Нет, отвечает он уверенно, детский смех и детская радость смывают начисто любую ауру.

Услышав это, я подумал: не потому ли российское телевидение своими передачами так усиленно старается вызвать у вполне взрослых зрителей именно детский смех и детскую радость?

Пермь – единственный в мире город, с чьим именем связан целый геологический период в жизни нашей планеты. В середине девятнадцатого века тут побывал известный в то время английский геолог Родерик Мурчисон. Исследуя этот край (и двадцать тысяч километров по нему нагуляв), он обнаружил мощные отложения красноцветных глин, песчаника и чего-то еще – приметы некоего геологического периода, который не был до него учеными описан. Он назвал этот период пермским. И добавлю ради красного словца, чтобы нечаянно блеснуть осведомленностью, что это был конец палеозоя – приблизительно двести пятьдесят миллионов лет назад. Здесь поднимались горы, оттесняя море, море высыхало, и отсюда эти неизмеримые запасы соли под землей.

Уже цвела повсюду жизнь, гуляли меж хвощей и папоротников древние ящеры гигантских размеров и невероятных наружностей, а климат был почти тропический. Найденные тут во множестве кости этих ящеров, а также многие виды окаменевших растений и насекомых (в частности – огромных тараканов) по сию пору радуют ученых изобилием. Одну прекрасно слепленную фразу явного пермяка-патриота я даже выписал из просмотренной книги: «А в областях с более холодным климатом тараканы редки, малоразнообразны и имеют мелкие размеры». Забавно было повторять эти надменные слова, топоча по снегу и трясясь от ветра по дороге из библиотеки в гостиницу.

И было ощущение все эти дни нечаянного отдыха, что я бездельничаю праведно и занят тем, чем должен заниматься. Как тот безвестный симпатичный работяга, написавший, объясняя свой прогул: «Вчера не вышел на работу, потому что думал, что вышел».

А еще в этих краях издавна выплавляли медь, отчего и назначено было стать городом этому пустынному месту.

Древние мастера уже в четвертом – третьем тысячелетии до н. э. умели отливать из меди плоские изображения разных зверей и птиц, людей (порою всадников) и неопознаваемых животных. Это старинное литье (при том что сохранились артефакты возрастом постарше, седьмой – девятый века) – художества поразительного, недаром Строгановы его стали собирать (и ныне почти вся эта коллекция хранится в Эрмитаже), а названо оно – по имени опять же города – «пермский звериный стиль».

Нет, не иначе как какой-то Божий свет сиял над этими местами в разные столетия и годы: я теперь о деревянной скульптуре восемнадцатого века хоть бы мельком, но хочу упомянуть. О «пермских богах».

Уже, наверно, раз шестой сюда приехал и снова я с немым обалдением смотрел на это совершенство резанных по дереву фигур.

Я вообще люблю резьбу по дереву и в разных городах Европы с наслаждением торчу в музеях возле раскрашенных фигур разных святых. Жаргонные слова об удовольствии – «тащусь я от этого» – наиболее точно передают мои ощущения. Так вот, от пермских изваяний я тащусь сильней, чем от других. Скуластые, немного плоские их лица (а порой и чуть раскосые глаза – ведь местные изображались люди), их позы, жесты выразительны настолько, что словами ничего не передашь, каким ни будь искусствоведом. У меня же лично сокровенный способ есть, чтоб выразить очарование и чувства выплеснуть: я по возможности негромко пару нецензурных слов произношу. И мне легчает.

Здесь когда-то жил загадочно исчезнувший народ («звериный стиль» они как раз затеяли) – чудь, это предки нескольких народностей сегодняшних. О них есть миф, что при крещении языческого местного населения они ушли под землю, чтобы остаться в прежней вере.

И грех не рассказать о некоем сугубо пермском мифе. Это редкий (очевидно) случай, когда миф (кошмарно впечатляющий) родился и разросся из чьей-то шутки. Прямо в наше время, когда мифы сотворяло разве что правительство страны (про то, как мы отлично все живем и как нам на планете все завидуют). На углу двух улиц высится в Перми десятиэтажный дом (и башенка со шпилем) архитектуры сталинских времен – знаменитая на весь город Башня смерти. Популярный в народе миф гласит, что на этом месте еще во времена Ивана Грозного были пыточные камеры (когда и Перми-то не было!), и что останки замученных тут людей скопились под землей, и что тайные подземные пути отсюда тянутся ужасно далеко, и что даже в стены здания вмурованы тела погибших, и много ужасов иных. В реальности зданию совсем немного лет. Его построили в пятьдесят втором году – и с той поры здесь угнездилось областное управление Министерства внутренних дел. Конечно, у ребят этих вполне дурная репутация, но все-таки почему же корни мифа, столь кошмарного, в седую древность тянутся?

Проста причина и забавна и о силе меткого слова свидетельствует. Как раз в то время, когда появилось здание, весь город (как и вся страна) смотрел фильм «Башня смерти» – по пьесе Шекспира «Ричард Третий». И шутник какой-то Башней смерти окрестил действительно зловещий этот дом. Весьма рискуя, кстати (год пятьдесят второй, заметьте, чистая 58-я за такую шутку). Название, естественно, приклеилось. И стало обрастать мифами.

Мифы и нынче появляются в Перми. Что связано с гордыней, обуявшей патриотов города. Наверно, с той поры еще гордыня завелась, когда отлили тут царь-пушку, весившую не только на сто четыре тонны больше, чем знаменитая московская (каких-то жалких сорок тонн), но еще и стрелявшую, в отличие от столичной неудачницы. Ядрами в тридцать пудов. Ну как тут не зародиться тайной гордыне?

В каком другом городе мелкая речушка, отделяющая старый город от кладбища, называется Стикс?

А на деревьях, спиленных в здешних окрестностях, стоит вся Венеция – это знаменитая лиственница, единственное дерево, которое твердеет в воде.

Ну, словом, много оснований для того, чтобы считалась Пермь хотя бы третьим по России городом, где вполне кипит столичная жизнь.

К тому же множество талантливых людей отсюда вышло. Взять хотя бы Дягилева, который в восемнадцать лет сбежал и более старался Пермь не вспоминать. Попов, что учился в здешней духовной семинарии, опять же – радио он изобрел пускай не первый, но самостоятельно. Писатели Мамин-Сибиряк и Бажов окончили ту же семинарию, а уроженец Перми Михаил Осоргин – выпускник местной гимназии.

И правда, очень многие талантливые люди жили здесь или отсюда в жизнь пускались. Оружейники, к примеру, пушечные мастера, создатели авиационных моторов.

Однако патриотам настоящим мало этого. В одном письме (кажется – Горькому) написал как-то Чехов, что героини его пьесы «Три сестры» могли бы жить в любом провинциальном городе. Ну, например, в Перми, неосторожно пояснил Чехов. И вот уже экскурсоводы резвые показывают дом, где тосковали три сестры. В Москву, в Москву!

А в довершение к полученным впечатлениям приведу доверительную донельзя записку, которую в Перми я получил: «Игорь Миронович, а существует ли всемирный еврейский заговор и как туда возможно записаться?»

Дай Бог этому городу расти и хорошеть. Я очень интересно там пожил.

При подъезде к Челябинску меня охватило странное чувство близости: город этот некогда двумя стежками прошил всю мою биографию. Сюда в самом начале войны переехал завод, на котором работал мой отец, и вся наша семья прожила тут года полтора. Мне было пять лет, и ничего о времени эвакуации я помнить, естественно, не мог.

Кроме одного эпизода – впрочем, он повторялся периодически. Раз в неделю (или в месяц?) отцу выдавали паек, в котором была большая плитка шоколада. Яркая, цветная, невыразимо прекрасная даже внешне. Эту плитку шоколада мама сразу же меняла на буханку хлеба – у одной и той же женщины. А я при маме неотлучно находился, и однажды эта женщина спросила, не горюет ли ребенок, что досталась шоколадка не ему. Мама непривычно резко ей ответила, что нет, нисколько. Мама неправа была, ребенку эту шоколадку было очень жалко всякий раз, иначе он бы не запомнил краткий разговор двух женщин.

А спустя почти сорок лет я провел в Челябинске несколько дней в пересыльной тюрьме – по дороге в сибирский лагерь. После каждых трех дней пути в столыпинском вагоне полагался отдых в какой-нибудь тюрьме, таков был гуманизм начальства, знавшего условия этапа. Мне тюрьма эта запомнилась и внешне – нас туда пешком вводили почему-то, высадив из автозака у ворот, – и нелепой радостью, меня вдруг обуявшей от неожиданной человечности, впервые мною встреченной у надзирателя. Нас вели по длинному коридору явно старого здания, и я по своему дурацкому любопытству спросил у шедшего рядом пожилого тюремщика, когда эту тюрьму построили. И он не цыкнул на меня и не обматерил, а с некоей даже приветливостью ответил:

– В восемнадцатом году. То ли ее красные для белых строили, а то ли белые для красных. – И засмеялся.

Я к нему такую ощутил симпатию и благодарность – вдруг на минуту окунулся в мир нормальный и естественный.

На этот раз меня к тюрьме подвез не автозак, а маленький автобус городского телевидения.

Оператор хищно задвигался, снимая с разных сторон, как я сладостно курю, глядя на тюремное обшарпанное здание.

– Так на отчий дом смотрят, – сказала мне журналистка.

– А я так эту тюрьму и ощущаю, – ответил я вполне искренне.

Мы находились в двух шагах от улицы, названной в честь моего покойного тестя – я, к сожалению, уже его не застал.

Юрий Николаевич Либединский прожил в Челябинске много лет, он вырос тут, и на здании реального училища висит мемориальная доска. Он был одним из ярких основоположников советской литературы. И дом его родителей мне показали, оба они были врачами.

А после покурил я возле основательного купеческого дома, тоже связанного с семьей Либединских.

Именитый купец первой гильдии Яков Елькин очень много сделал для Челябинска, но мемориальные доски на его доме посвящены двум его сыновьям – Абраму и Соломону, что отдали свои жизни, как и подобало еврейским детям того времени, утопиям революции. Еще один сын, Борис, будет работать в ГПУ. А младший сын Эмиль ввязаться во все это не успел, ввиду чего остался жив и женился на сестре Юрия Николаевича – девушке Рике (Рахили).

И я еще застал ее – сухую грустную старушку, прикованную к кровати. Она всю жизнь преподавала в Ленинграде (уж не помню института) основы марксизма-ленинизма. Погрузившись в эту будто бы науку, она стала ярой антисоветчицей и, приезжая изредка в Москву, такие говорила речи в семье брата, что после ее отъезда они долго ждали неприятностей. Но преподавать она не прекращала. Я пришел ее навестить, когда писал роман о художнике (поэте, авиаторе, священнике) Николае Бруни, убитом в лагерной Ухте в тридцать восьмом году. Рассказал, чем сейчас занимаюсь, и старушка горько мне прошелестела:

– А я почти пятьдесят лет обманывала молодых марксизмом-ленинизмом.

Такая вот была типичная еврейская семья.

Вернувшись в гостиницу, я вдруг вспомнил одну странную историю. Ту, что рассказывали мне и теща Лидия Борисовна, и жена Тата, ту, что благодарно помнит вся семья Либединских.

Юрий Николаевич еще с двадцатых годов дружил с Фадеевым, в честь него даже назвал своего сына Александром. В конце сороковых они встречались крайне редко: Фадеев был по уши занят – пас писательское стадо, а Либединский счастлив был в семейной жизни и замкнулся дома, не принимая никакого участия в разборках, сварах и интригах своих коллег. С Фадеевым он виделся так редко, что придумал себе тонкое психологическое утешение, которым даже с дочерью делился: дружба, говорил он, вовсе не подразумевает частых встреч, в ней важно ощущение, что друг у тебя есть и таковым всегда останется.

Летом сорок восьмого, в пору сплошных кошмаров (травля космополитов, дело Антифашистского комитета и т. п.) Фадеев без звонка явился поздно вечером в квартиру Либединских. Трезвый, хмурый и явно спешащий. Вся семья была на даче, дома оставалась только Татьяна Владимировна, мать Лидии Борисовны. Спросив, где кабинет Юрия Николаевича, гость молча сел за его письменный стол и принялся выгребать из ящиков бумаги, наскоро просматривая старые конверты с письмами. Несколько из них он отложил и забрал с собой (по другой версии – тут же сжег в помойном ведре). Тепло простился и, не извиняясь за вторжение, ушел. Татьяна Владимировна утром кинулась на дачу в Переделкино.

Следующей ночью в квартире побывали странные воры: они взяли всего-навсего серебряную сахарницу, но раскидали все бумаги из ящиков письменного стола, что-то ища. На этом происшествие закончилось, хотя тревожно (а скорее – страшно) было еще очень долго. Фадеев явно совершил во имя дружбы деяние, сорвавшее какие-то неведомые планы в отношении Юрия Либединского, но ничего не объяснил ему и впоследствии. Что неоспоримо означает очень тяжкую деталь в и без того трагической жизни Фадеева: он не только был рьяным и беспрекословным исполнителем всего, что диктовалось ему сверху, но и доверяли ему полностью – настолько, что его и в перспективу посвящали, в планы разработок для арестов, что еще только предстояли. Вряд ли этот факт обрадует его биографов.

А вечером на концерте получил грустную записку: «Дорогой Игорь Миронович, посоветуйте, как девушке с двумя детьми выйти замуж за еврея?»

Зал хохотнул сочувственно, когда я это прочитал, а я припомнил вслух давнишний мой стишок: «Русской девушке теперича нелегко найти Гуревича».

Из Челябинска мой путь лежал в Магнитогорск.

Я давно хотел тут побывать. Город этот, лежащий сразу в двух частях света (Европу и Азию тут разделяет река Урал, а город – на обоих берегах), возник благодаря легендарной советской стройке – металлургическому комбинату. На пустом практически месте, в глухой степи возле горы Магнитной, в двадцать девятом году началось сооружение первенца социалистической индустрии.

Невольно впадаешь в тон и лексику советской прессы, что год за годом воспевала это рукотворное чудо. Рукотворное буквально: кроме тачек и лопат, здесь долго ничего не было. Строители жили в палатках, землянках, глиняных лачугах, битком набитых деревянных бараках, где спали по очереди. Кто-то вспомнил в разговоре, что первым каменным зданием на стройке этой стала тюрьма. Что же касается поголовного энтузиазма строителей, то стоит уточнить: половина из них приехала сюда не по собственной воле – здесь были так называемые спецпереселенцы, которых выгнали из разных городов страны за их происхождение, и просто зэки – в основном по 58-й статье. И множество крестьян, сбежавших сюда от разбоя коллективизации. Несколько тысяч таких энтузиастов были здесь расстреляны, а участь непрерывно сменяемых руководителей была такой же, как по всей стране в тридцатые годы, и они погибли почти все.

Было время, когда на комбинате, уже огромном, оставалось менее десятка дипломированных инженеров, ибо все остальные были арестованы, их заменили практики – без образования, но социально надежные. Когда газеты с упоением сообщали всей стране, что комбинат возводят энтузиасты тридцати шести национальностей, это говорило лишь о том, насколько одинаково мела по всей стране железная метла. Конечно, можно смело отнести к числу энтузиастов несколько сот иностранных специалистов, приехавших сюда творить светлое будущее человечества.

Когда построили рудник, задули первую домну, заработала мартеновская печь и прокатные станы – ликование было безмерное, многих вовлекая в социалистическую веру. И в войну, кстати сказать, каждый второй танк и каждый третий снаряд были произведены из металла Магнитки.

Я стоял на высоком берегу Урала, глядя издали и сверху на здания и трубы комбината. Из труб сочились густые волны дыма – цвет их был словами непередаваем. Нечто серо-желтое и фиолетово-лиловое; впервые видел, как цветом можно передать чудовищную ядовитость производственного дыма. О ядовитости буквальной говорю: Магнитка – одно из видных в списке вредоносных для живой (и неживой) природы мест. И когда ветер прямо дует в сторону города, этим дымом дышат четыреста с лишком тысяч его обитателей. Снег тогда становится оранжево-желтым.

И тут меня насквозь пронзила мысль, что это ведь, по сути, уникальный памятник творцу империи и лютому убийце – Сталину. Магнитка – и она сама, и вся история ее – точнейшая модель того, что совершалось в сталинские годы. И со страною, и с людьми.

Судьба незаурядного поэта Бориса Ручьева – краткая, но емкая страница в летописи этого памятника. Совсем мальчишкой он сюда приехал, плотником работал и бетонщиком, с восторгом воспевал Магнитку во множестве стихов. А после канул в лагеря на десять лет. И не куда-нибудь, а на Колыму и даже в Оймякон, полюс холода, где в одну из зим были зарегистрированы рекордные минус семьдесят. Но выжил, несмотря на хрупкое здоровье (и на зоне о Магнитке он писал), потом вернулся в город на реке Урал и до смерти жил тут, продолжая ту же тему с тем же упоением и верой.

Все для памятника этого годится – даже пресса огромной державы, сошедшая с ума от восхищения великой стройкой. И ведь же удалась этому усатому злодею индустриализация СССР! Но здесь уже цена пошла на миллионы жизней. И подробность эту (о цене) никак нельзя забыть при описании зловещего памятника.

Магнитку проектировал американец Альберт Кан, знаменитый архитектор промышленных предприятий, автор всех заводов Форда. Из Америки везли в Магнитогорск огромные стальные балки, фермы и перекрытия точно рассчитанных очертаний, и здание завода возводилось, как гигантский детский конструктор. Руководили сборкой инженеры из проектной конторы Альберта Кана. И всего таких заводов на просторах империи возвели эти специалисты – более пятисот! Одновременно закупались в Америке и Германии оборудование и станки для всех заводов.

Откуда брались дикие, немыслимые деньги для оплаты этого преображения страны в военную империю (ибо почти любой завод мог немедленно перейти на производство вооружения)? Ответ кошмарно прост: из России вывозились в эти годы миллионы тонн зерна, муки, масла, сахара и мяса. И в тех же цифрах (миллионы) исчислялась смерть от голода ограбленного населения страны.

А главное, конечно же, для памятника этого тот ядовитый дым, что день и ночь течет из труб завода, отравляя атмосферу и окрестное население, – жестоко точный символ неизбывного сталинского влияния на души и умы, вплоть до сегодняшнего дня. Удивительно созвучен этот памятник великому выродку, который на костях и крови воздвиг дикую империю, где все были рабы и все – энтузиасты.

Впрочем, и в таком месте современные талантливые люди ухитряются устроить праздник.

Рядом со старейшим в городе Театром имени Пушкина стоит новое здание обдуманно старинной архитектуры. В нем открылся ресторан русской кухни восемнадцатого и девятнадцатого веков. На первом этаже можно выпить чая (из самовара того времени, разумеется) с выпечкой по рецептам той поры. А на втором этаже – такая красота, что стоит описать ее особо. В огромном, очень светлом и высоком зале всю стену напротив окон занимает грандиозное полотно (метров двадцать в длину и метров восемь высотой, точных размеров я не знаю). Глядя на него, вы находитесь как бы на сцене, перед вами – зал театра, уходящий в глубину картины. Партер, амфитеатр, ложи… И везде стоят или уже сидят замечательно одетые люди с интересными и привлекательными лицами. Часть из них – знакомые художника (или владельца ресторана), а другие – попросту сочинены художником. В такой компании так хорошо бы было оказаться, что после возлияния решился я и попросился в настенную массовку. И художник обещал меня изобразить. Такого потока жизнелюбия, которое льется с этой работы, я не видел никогда.

Назначен был обед-концерт, для этого меня сюда и зазвали.

Сперва все приглашенные немного выпили (я очень им завидовал, но я, подобно девушкам по вызову, не пью на работе). Потом я им читал стишки и всякие истории рассказывал, а после был обед, и тут я от восторга одурел. Перелистав поваренные книги старого времени, соорудили эти люди стол необычайный.

Да, я еще забыл: имеется тут огромная русская печь (уверен я, что нет такой подобной в самых разудалых ресторанах). И в печи этой восемь часов томился на соломе грузный говяжий оковалок, которым обнесли весь стол и лишь потом нарезали.

Еще мы ели (тоже всем сначала показали) запеченную индейку, в которой содержалась курица, нашпигованная телячьим языком. Рыбное блюдо называлось «лососевой бандеролью»: опутанный веревками (на них – сургучная печать) большой лосось лежал на старинного облика ладье, вылепленной из теста и закалившейся в печи. Это произведение кулинарного искусства тоже сперва проплыло вокруг стола. Закуски и соленья с пирожками и блинами всякими перечислять не буду по простой причине: я хоть и скрал листок с меню, однако потерял его в дороге.

Теперь – о выпивке, что дело не последнее: на столе не было ни одной марки фабричной водки. Было множество бутылок с чисто рукодельными наклейками, в которых сообщалось, на каких травах, плодах и ягодах настаивалось это божественное зелье. Употребил столь высокий эпитет, потому что сортов пять-шесть опробовал самолично, а в вопросах выпивки я опытен и привередлив. Словом, до сладкого я, кажется, не досидел.

Сочинил все это заведение и блестяще воплотил замысел некий российский патриот (поскольку ездит по всему миру и непременно возвращается) Павел Беньяминович Рабин. (Кстати сказать, советские отделы кадров так ориентировались в отчествах, что им даже не надо было заглядывать в анкетную графу «национальность».) Он же и название ресторации придумал: «Наше все».

Когда очень ранним утром нас подняли, чтоб уезжать, еще раз подтвердилось качество напитков: голова была прозрачна и чиста.

Я двинулся далее по маршруту, но мои мысли постоянно возвращались к Магнитке. Верно посоветовал когда-то Хармс: не надо ездить слишком далеко, а то увидишь там такое, что потом никак не забудешь.

Я вдруг принимался думать, что́ могли бы возле памятника этого рассказывать экскурсоводы, – выходил кошмар кромешный.

И наверняка ведь надо было помянуть самое подлое преступление советской власти, на которое без личного распоряжения отца народов наверняка никто бы не осмелился. Нельзя было не помянуть судьбу солдат, искалеченных в мясорубке Великой Отечественной. После войны во множестве городов появились безногие нищие. Они передвигались на деревянных кое-как сколоченных платформах с шарикоподшипниками вместо колес, отталкиваясь от земли двумя деревянными чурбаками с ручками («утюгами»). Более всего их было много на вокзалах и рынках. Днем они просили милостыню, к ночи исчезали кто куда, постоянного крова у большинства из них не было, и близких – тоже. И однажды все они исчезли. Сразу. Одновременно из всех городов империи. Случилось это в самом конце сороковых (возможно – в начале пятидесятого). Это была столь же слаженная акция, как чуть раньше – массовое выселение народов, объявленных пособниками немцев. Осуществили ее милиция и чекисты.

Инвалидов увозили в зэковских вагонах, и оказались они в дальних, наглухо закрытых специнтернатах. Очень они портили собой вид советских городов, напоминая о цене победы. А их было много, очень много тысяч. И по мановению верховной руки они мгновенно канули куда-то. В этом по сути тюремном заключении они, конечно, очень быстро умирали – от обиды, от недоедания, от безвыходности и отчаяния.

Лишь в девяностые годы появились скупые свидетельства: один из таких интернатов был на острове Валаам – пригодились разоренные монастыри. Смутно упоминались Соловки и Сахалин, далекие окраины нескольких городов.

Так империя воздала благодарность своим калекам, вернувшимся с войны за родину. И снова воцарилась тишина. И нет даже кладбищ с именами. При задержании отбирали у них паспорта и солдатские книжки, так что где-то есть архивы, очевидно, и когда-нибудь это забвение прервется. Хочется так думать, что прервется.

Сентиментальное путешествие

Часть 2

В городе Кирове моя гастрольная жизнь вообще обернулась чистым праздником. Обязан я этой радостью некоему молодому человеку (сорок лет – какие годы?) по имени Роман Гозман. Называет он себя свободным предпринимателем, занимается строительством, насколько я понял, самозабвенный мотогонщик (слово «байкер» как-то не ложится на язык) и живет на свете с любопытством и наслаждением.

Мы разговорились уже сразу по дороге в гостиницу. Я с удовольствием услышал от него, что древнюю Вятку основали новгородские ушкуйники – полукупцы-полупираты: они грабили торговые суда и на своих уже суденышках сбывали все награбленное по речным маршрутам. Это были дюжие забубенные ребята, которых Великий Новгород обратно уже не принял бы, отпетыми бандитами слыли они в чинном отчем городе. Возможно, именно поэтому издавна было в крохотной Вятке несообразное множество церквей: нет лучше способа замолить грехи, чем денежку пожертвовать на новый Божий храм.

А впрочем, это я, заезжий фраер, клевещу, все церкви позже возникали, перед революцией их было уже в Вятке более двухсот. Солидные купцы на них давали деньги, но психология их щедрости, мне кажется, была все той же, о которой я упомянул.

Связанные с Вяткой имена людей известных оказались очень дороги моей душе и памяти, я назову их постепенно в том порядке, как мы объезжали их музеи.

Почти три года прожил в Вятке сосланный сюда молодой Александр Герцен. Дом его, к великой моей жалости, не сохранился. Сперва ссыльный юноша был простым писцом в губернском управлении и от тоски стал крепко по вечерам выпивать. Но вскоре поручили этому выпускнику Московского университета ведать статистикой: никто лучше него не мог заполнить заковыристые толстые вопросники, которые текли из Петербурга. А он, в свою очередь, должен был опрашивать входящие в губернию города, и на те никому не нужные вопросы, что шли из столицы, получал вполне тьмутараканские ответы. Так, из городишка Кай ему сообщали, что за прошедший год: «Утопших – 2, причины утопления неизвестны – 2», а в графе, сколько всего таких случаев, написано было «4». На бессмысленный вопрос о нравственности жителей города ответили оттуда просто и замечательно: «Жидов в городе Кае не находилось».

Это я от любви к Герцену перечитал «Былое и думы», те страницы, где описывалась ссылка в Вятку. Веют с этих страниц тоска и отчаяние человека, попавшего к темным и несчастным людям, чисто случайно говорящим на одном с ним языке. Притом – к безжалостным обирателям своего собственного местного народа.

Жил Герцен в одном доме с тоже ссыльным гениальным архитектором Витбергом, трагедия которого столь современна, что ее нельзя не описать.

Совсем молодой архитектор Александр Витберг узнал о конкурсе, объявленном царем Александром I: речь шла о сооружении в Москве на Воробьевых горах огромного храма в память о войне с Наполеоном. В конкурсе участвовали русские академики, видные итальянские и немецкие архитекторы. Возвышеннее и талантливее всех (а конкурс анонимный, разумеется) оказался проект никому не известного юнца Витберга. Царь лично с ним поговорил и был в восторге.

Тут-то Витберг и совершил роковую ошибку: согласился быть не только архитектурным руководителем, но и директором строительства, то есть ответственным материально, как сказали бы сегодня.

Как его и казну обворовывали толпы поставщиков и подрядчиков, легко себе представить. Отпущенные на постройку храма деньги они пилили (говоря на современном сленге) так лихо и беззастенчиво, что однажды вспыхнула разборка и назначили комиссию. Витберг плохо знал Россию и жестоко поплатился за незнание: его оговорили, и вся вина пала на него. А в результате – конфискация имения, всего имущества и ссылка в Вятку за нанесенный казне ущерб. И ловко пущенные слухи о несметных его деньгах, хранящихся в американском банке. Герцен пишет о той «страшной бедности», в которой семья Витберга существовала в Вятке.

И еще одна подробность этой искалеченной судьбы. Однажды вятское купечество задумало построить новую церковь. Типовой проект (уже такие были) их не устраивал, и они обратились к Витбергу. Но для церквей нетиповых потребно было царское соизволение, и то, что Витберг им нарисовал (подобие московского проекта) было послано в столицу. Царь Николай так восхитился, что особо предписал губернской власти не искажать замысел архитектора. А узнав, что автор – тот самый Витберг, разрешил ему вернуться. А в Москву ли, в Петербург – мог выбрать Витберг сам. И он вернулся. Но уже был сломлен человек. И жить, по сути, было не на что. Он тихо и безропотно ждал смерти. Таковым и увидел его Герцен, когда навестил друга в Петербурге.

В расположенном неподалеку городе Слободском родился Александр Грин, чья семья вскоре переехала в губернский центр. И залитый солнцем шумный гриновский Зурбаган – такая противоположность тихой и заснеженной Вятке, что наверняка он помнил сумрачную скуку своего детства в доме, где сейчас его музей. Который, кстати говоря, меня слегка расстроил. Вся романтика, которую принес Александр Грин в души миллионов читателей, здесь передана картинами, скульптурами – пластически, короче говоря. И жутко пошло это выглядит. Увы, мне кажется, романтика обречена на опошление, когда ее пытаются изобразить. Но походить, стараясь не смотреть на интерьер, по подлинному дому, где он рос, и постоять возле него снаружи – удовольствие нешуточное.

Отец его, потомственный польский дворянин Гриневский, был сослан сюда в ранней молодости за участие в восстании, тут и женился на местной уроженке, но жена его умерла, когда сын еще был подростком. Отец вновь женился, но отношения с мачехой у Александра не сложились. И он уехал из Вятки в шестнадцать лет, мечтая стать матросом. Повел свою скитальческую жизнь, о которой после вспоминал писатель Грин. Хотя преувеличивал безбожно.

Вообще, насочинял он столько, что вокруг его имени после шумного успеха первых повестей начали клубиться мифы. То он был морским волком, который долго бороздил океаны всего света, то, будучи матросом, убил в пьяной драке какого-то английского капитана и прихватил его сундук с рукописями, то найден был совсем младенцем на необитаемом острове… Не сам ли он все это сочинял, избывая память о тоскливой юности?

Он еще однажды возвратился в этот дом. Не надолго…

Поплавав чуть матросом и к мечте своей довольно скоро охладев, пустился он в скитания. Бродяжничал, порою голодал, то в лесорубы подавался, то в золотоискатели. Пошел было служить в армию, но сбежал и оттуда. Отсидел два года в тюрьме (связался с эсерами и арестован был за пропаганду), отпустили по амнистии. Всего четыре класса он окончил и учиться далее не собирался. Через год его опять арестовали и приговорили к ссылке в Тобольскую губернию, откуда он немедленно бежал и добрался до отеческой Вятки.

Дело у него тут было: знал он человека, изготовлявшего фальшивые паспорта. Так что и с отцом еще он повидался. И уже писал рассказы.

Тут я докурил вторую сигарету и хотел было вернуться в дом, но вспомнил о романтическом интерьере и решил, что уже мало времени.

А в доме Салтыкова-Щедрина великолепно и внутри. И даже стол его стоит – большая вероятность, что подлинный.

Как-то не столь давно, заехав в город Тверь, был я приглашен местным телевидением дать интервью не где-нибудь, а за музейным столом когдатошнего вице-губернатора Салтыкова-Щедрина. Стол был моложе того времени лет на пятьдесят и слишком миниатюрен для употребления большим чиновником, но я тактично промолчал в ходе съемок. А потом не выдержал, конечно, и свою уверенность, что им фальшак подсунули, невежливо озвучил. Но музейная девица с укоризной мне ответила, что людям интересно и они даже потрогать норовят. А с этим аргументом не поспоришь.

Прекрасный дом был у ссыльного писателя и четыре человека прислуги. По служебной лестнице он продвигался очень быстро, и спустя три года после приезда был уже советником губернского правления – совсем немаленькая должность (а было ему в ту пору двадцать два года). Жить и жить бы в такой ссылке, где в лучшие дома он приглашался непременно – хоть и ссыльный, а жених завидный, – но писал он непрерывно в Петербург прошения, чтобы помиловали. Все восемь (почти) лет, что прожил он в Вятке.

Начинал он блестяще. Выучился в Царскосельском лицее, где заведомо готовили будущих губернаторов и министров, лучшим был поэтом среди сверстников (потом своих стихов всю жизнь стеснялся), и уже печатали его столичные журналы. Только бес его попутал (а точней – талант проснулся): написал он повесть «Запутанное дело». В тысяча восемьсот сорок восьмом, в марте, он ее напечатал, а в апреле уже ехал в Вятку, сопровождаемый жандармским офицером. Сам он эту повесть иначе как ерундой не называл, но российское начальство всегда лучше разбиралось в литературе, чем сами авторы.

А если всерьез, ему очень, чисто по-российски повезло, ибо спустя всего год начался процесс по делу Петрашевского, а Салтыков-Щедрин не только ходил в этот кружок, но и дружил с его основателем. Так что стоять бы ему на эшафоте рядом с Достоевским, но являлся он ссыльным, и насчет этого кружка воспаленных юношей его допрашивали лишь в качестве свидетеля.

Мотался по всей губернии этот усердный молодой чиновник, сочинял за начальство годовые отчеты (специальный переписчик был к нему приставлен по причине неразборчивого почерка) и начисто забыл, казалось бы, свои литературные забавы. Ни единого свидетельства не сохранилось. Однако, возвратившись в Петербург, через каких-то несколько месяцев он предложил журналу «Русский вестник» объемистые «Губернские очерки». Без заметок-заготовок, сделанных заранее, такое быстро не напишешь. А значит, в этом доме, не внушающем никаких подозрений (тут и пили, и играли в карты), где-то прятал он заветную рукопись, тихо радуясь, что она пополняется. И я с чувством душевной близости опять прошел по комнатам, стараясь догадаться (сам три года в своей сибирской избе прятал рукопись на чердаке между бревнами – прости, читатель, манию величия, явленную в этой ассоциации, но ссыльные всея земли равны по чувству страха за свои бумаги). Вот и доверяй после этого письменным заверениям чиновника Салтыкова, что исправился и умоляет о возможности вернуться. И ему не доверяли.

Тут возникает человек, об имени которого не догадался бы даже такой великий знаток того времени, как историк Натан Эйдельман. О, как бы я был счастлив загадать ему эту загадку! Но как раз, когда я все это пишу, друзья в Москве пьют водку, отмечая двадцать лет со дня его внезапной смерти.

Сопровождая своего нового – после Пушкина – мужа, генерала, посланного в Вятку по делам солдатского набора (шла Крымская война), сюда приехала Наталья Николаевна Ланская. О чем она разговаривала с Салтыковым, познакомившись с ним на балу (провинциальные балы роскошны), что они вспоминали, сидя у него дома (а она туда наезжала), и мелькало ли в их беседах светлое имя Пушкина – никто не знает. Только легенда есть (в музее рассказали), что к последнему салтыковскому прошению помиловать и отпустить из ссылки было приложено личное ходатайство Натальи Николаевны Ланской. И в тысяча восемьсот пятьдесят шестом советник губернского правления Салтыков-Щедрин оставил этот дом.

Потом мы неторопливо проехали по краю огромного оврага, заросшего кустами и деревьями, и тут я услыхал историю, которая такой дурацкой радостью меня наполнила, что более я ничего смотреть не захотел. А благодетель Рома Гозман мне еще и книжку подарил, где вся история описана.

Этот Раздерихинский овраг был некогда надежной защитой древней Вятки. На краю его стояла крепостная стена, с которой горожане лили горячую смолу на головы нападавших и поражали их стрелами из луков. А в пятнадцатом веке приключилась горестная история.

Еще была Вятка вольным городом, еще не прибрала ее Москва под свою широкую руку, правили городом воевода и три атамана. Жили горожане пушным промыслом, ремеслами и торговлей. И разнесся слух однажды, что идут на Вятку татары. Быстро собрались вятичи на площади, обсудили свои силы и решили, что сами не справятся, надо просить помощи. Ближе всех был Великий Устюг, туда гонцов и послали. А спустя неделю донесли сторожевые, что к городу приближается чья-то рать. И хоть не ночью дело было, но стояла тьма кромешная, как и положено в хорошем эпосе. Когда втянулось это войско в Раздерихинский овраг и к стене подступило, горожане принялись за дело: полилась горячая смола и стрелы полетели. С криком бросились врассыпную незадачливые воины, и вятские смельчаки кинулись их преследовать. Завязалась нешуточная битва, полилась кровь с обеих сторон, пал в бою отважный воевода. Не сразу распознали вятичи, что дерутся не с татарами они, а с подоспевшей к ним дружиной из Великого Устюга. Но четыре сотни уже пали в этой битве. Учинили по ним пышные поминки (с той поры, возможно, и пошла присказка – «своя своих не познаша и побиваша»), и часовню порешили тут поставить в память столь оплошно убиенных.

А татары так и не пришли.

Поминки совершались каждый год, на них устраивали состязания стрелков из лука и борцов и пили изобильно, постепенно этот день стал из поминального – праздничным.

Но что ж тогда произошло? Как можно было спутать устюжан с татарами, которые от века налетали конницей? Ответ на этот заковыристый вопрос совсем недавно дал один местный писатель в своей книге сказов о когда-то вольной Вятке.

Незадолго до той трагедии явился в город Вятку очень неказистый человек. Был заметно кривоног он и слегка горбат, кудрявились из-под нелепой шапки волосы и круто опускался длинный нос к рыжей бороденке. В кафтане был каком-то странном, глаза нехорошие, и пухлые слюнявые губы. А звали его – Ицка, сын Соломона.

Вздрогнули, читатель? Лично я был рад безмерно: очень люблю узнавать про разные злодейства нашего народа, где к тому же и нечистой силой пахнет.

Ибо Ицка Соломонович был тайным колдуном. Он быстро умертвил невинную старуху Феклинью, которая лечила весь город целебными травами, и даже не пощадил ее любимого гуся. Все это, чтобы занять ее избу, удобно расположенную на отшибе. После он обвинил в воровстве и нерадивости местного сборщика налогов и сам стал мытарем, затеяв непомерные поборы. Атамана Аникея он споил хмельной медовухой и очаровал настолько, что тот шагу от него не отходил и подтверждал своим авторитетом все, что Ицка говорил. Когда гадали жители, чье войско подходит к городу, безвольный Аникей за Ицкой вслед стал убеждать сограждан, что это непременно татары, а коней они недалеко в лесу оставили, чтобы сподручней было штурмовать стены. Сами устюжане после вспомнили, что потому они на штурм пошли, что встретился им маленький горбатый человек, который сообщил, что татары уже взяли Вятку, празднуют победу и бесчинствуют и самая пора сейчас на них напасть внезапно.

Но для чего же это учинил зловредный Ицка Соломонович? От нестерпимой страсти зло творить или какой-то у него другой был умысел?

Конечно, был, и вятичи это довольно быстро обнаружили. Когда пошли они на поле боя, чтобы павших с почестями похоронить, то ходили там по полю Ицка с Аникеем, и обшаривал атаман карманы покойников, а Ицка складывал добычу в кошелек. И конечно, кинулись на них разъяренные воины, да только вместо Ицки Соломоновича объявился им огромный вепрь, с диким хрюканьем и криком унесшийся в лесную чащу.

Такая вот история случилась пять веков тому назад в той самой Вятке, где сегодня я был должен выступать со своими стишками. Где мы только не оказывались и во что только не встревали, – развеселившись, подумал я.

На концерте было хорошо: и народу было много, и смешливого, по счастью. И получил я среди множества записок три очень хорошие.

Первая такая: «Игорь Миронович! У меня папа – еврей, а мама – русская. Утром хочется в Израиль, а вечером – водки. Что делать?»

Вторая – доверительная: «Дорогой Игорь Миронович, я готовлюсь стать матерью. Посоветуйте, как научить ребенка вовремя и к месту пользоваться ненормативной лексикой».

А третью написал интеллигент, разгневанный моими вольными стишками: «Таких евреев, как Вы, не было, нет и не надо!»

В антракте выступления, когда я надписывал вятичам книги, подошел (постояв в очереди) какой-то незнакомый человек и молча положил мне на стол небольшой томик. Я поблагодарил его, не посмотрев на подношение (часто дарят свои книги графоманы), а принеся его к себе в гримерную, сунул в пакет, оставив до гостиницы.

Как же намокли мои глаза, когда я рассмотрел эту книгу! И как же я ругал себя за то, что, хамский сукин сын, сразу же не среагировал на совершенно уникальный дар.

Это была книжка ручной работы, изданная в единственном экземпляре под названием «Сентиментальное путешествие Мироныча в Вятку». На изумительного качества плотной желтоватой бумаге, красной тушью каллиграфическим почерком там была переписана та главка из моей последней книжки, где я излагал свои впечатления о городе.

А еще было много моих стишков и легкие рисунки пастелью – виды Кирова/Вятки. Если к этому прибавить с большим вкусом сделанную обложку – тонкая дерюжка на картоне, то в руках у меня было настоящее произведение искусства. Позади, по счастью, значились координаты автора. Евгений Мусохранов оказался преподавателем экономики в Вятском госуниверситете, но настолько увлекся книгами ручной выделки, что уже подумывает бросить службу. На это удивительное ремесло он запал душой и сердцем года три всего назад, но уже сделал около сотни книг и поучаствовал во многих международных выставках. Искусствоведы только цокают языком, рассматривая его причудливые работы. Интересный у него принцип отбора авторов: под мастерское его перо (а между прочим, перья школьные – случайно сохранились в доме) попадает только то, что тронуло его душевно.

И я тайно возгордился, имена авторов услышав: Лермонтов, Бернард Шоу, Хармс и Зощенко.

Он также пишет своим немыслимо изысканным почерком трехтомную историю своей семьи: чтобы потомок через сотню лет с ней ознакомился и нить времен почувствовал.

Я все время этой книжкой хвастаюсь, настырно тыча ее гостям на каждой пьянке.

И другими любопытными книгами я был одарен в этом городе.

Сунули сперва мне томик, из которого узнал я, что под полюбившейся мне Вяткой пролегает с незапамятного времени разветвленная сеть подземных ходов. Полностью назначение этих обложенных кирпичом переходов неизвестно даже краеведам. Ну, тоннель от женского монастыря к мужскому даже мне понятен, только я бы лично где-нибудь на полпути вывел наружу лесенку и там соорудил часовенку – приют для подкидышей.

Понятен и подземный переход под рекой, чтоб можно было в тыл ударить осадившему город врагу. Но остальные (часть из них уже осыпалась от времени) – сплошная тайна тайная. А если к этому еще прибавить сотни мифов и легенд о закопанных под Вяткой кладах – словом, это счастье, что свои азартные подростковые годы я провел не в Кирове: давно лежал бы, засыпанный нечаянным обвалом в каком-нибудь из этих подземелий.

А потом досталась мне книжка о военнопленных гитлеровской армии – их тут было тысяч тридцать, в том числе был среди них и знаменитый немецкий летчик Эрик Хартманн, который сбил за войну триста пятьдесят два самолета противника, а потом оказался в советском плену аж на десять лет. И куда как сноснее жилось немцам в сравнении с сынами Страны Советов, что тут же рядом в лагерях сидели!

О солдатах и офицерах вермахта когда-то лично позаботился отец народов: усатый палач дорожил международным мнением. Да-да, еще первого июля сорок первого года (когда по всем фронтам отступала Красная армия) вышло «Положение о военнопленных», где было особое приложение. Там воспрещалось оскорблять военнопленных и жестоко обращаться с ними, предписывалось обслуживать их по нормам Красной армии. Отдельно оговаривалось, что «военнопленные обеспечиваются жилыми помещениями, бельем, одеждой, обувью, продовольствием и другими предметами первой необходимости, а также денежным довольствием по нормам, установленным Управлением НКВД СССР…».

Это «Положение» активно и назойливо сообщалось во все органы мировой печати, убийца миллионов ревностно заботился о гуманности своего облика. Речь шла не столько о еде, сколько о самой атмосфере заключения. Не было у немецких пленных одежды унизительно однотипной – они сохраняли свое обмундирование, и даже разрешались знаки различия и отличия. А на работу офицеры выходили только по собственному желанию.

И вдруг в книжке наткнулся я на сюжет, который меня поверг в часовой столбняк, и сигарет за этот час я выкурил почти что пачку.

В одном из отделений лагеря работал в госпитале пленный военврач по имени Конрад Лоренц. Тот самый основатель науки этологии, получивший в начале семидесятых Нобелевскую премию за «исследования социального поведения животных». Он, по счастью, выжил, и в его книгах часто попадаются наблюдения, почерпнутые из лагерной жизни.

А сидел я, машинально запаляя одну сигарету о другую, потому что живо вдруг вообразил, сколько ученых его уровня (да пусть и пониже) лежат в земле великих советских строек.

Мне как-то приятель дал ознакомиться с довольно редкой малотиражной книгой – «Репрессированные геологи». Там приводились краткие сведения о шестистах (приблизительно) геологах, прошедших через сталинские лагеря. Часть из них выжила, а остальные – даже не всегда известно, где погибли. Я сидел и думал о вполне реальном горестном и праведном мероприятии: вот если бы о физиках, врачах и химиках, биологах и всяческих гуманитариях такие собирались книги их коллегами – какой великий поминальник о далеко не худших россиянах вышел бы в России. И еще понятно, зримо стало бы, откуда нынешний упадок.

А еще давно хотелось мне узнать побольше о страшном Вятлаге, одном из огромных подразделений ГУЛАГа. С этим гибельным лагерем сплошного лесоповала были у меня связаны какие-то очень личные чувства: там отбывал свой первый срок Саша Гинзбург – великая, по-моему, личность в истории российского свободомыслия, здесь отсидел (и выжил, слава Богу) замечательный поэт Борис Чичибабин, общение с которым никогда я не забуду, об этом лагере пронзительно и страшно написал Дмитрий Панин (тот, который Сологдин в «Круге первом»).

И вот наконец повезло, потому что мне была подарена удивительная книжка – «Экономика ГУЛАГА как система подневольного труда», написанная по материалам Вятлага.

Ох, не для блаженного вечернего чтения годилась эта книга, только я ее листал несколько дней подряд после отъезда из города. Из нее и почерпнул я то, что изложить хочу, а вот об авторе ее – немного позже, ибо это тоже очень важно.

Для начала – маленькая цитата. В середине восемнадцатого века пехотный капитан Николай Рычков вышел в отставку и по влечению ума и сердца, а может быть, и по генетической памяти (его отец был известным географом) стал путешественником – поступил адъюнктом в Академию наук и участвовал в экспедиции Палласа по описанию южных территорий Российской империи. Выпущенная им в результате странствий книга называлась замечательно красиво: «Журнал, или Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства в 1769 и 1770 годах».

О здешнем крае написал он искренне и кратко: «Пространство северной части Вятской страны удобно для обиталища не людям, но зверям, привыкшим жить среди ужасных болот и лесов, каковы суть там все места». Не знаю, написал ли он о комарах, мошке и слепнях, сосущих кровь, а также про дичайшую нехватку чистой питьевой воды. Однако полтора века спустя советской империи остро понадобилась древесина, тут силами первых зэков проложили местную дорогу, и в огромный лагерь хлынули люди, обреченные в невыносимых для жизни условиях заготавливать лес.

Не в силах я описывать кошмар того гибельного рабского существования, гораздо проще мне недлинные цитаты привести. Тем более что одна – из выступления начальника лагеря (!) на партийном активе, то есть перед устроителями этого медленного убийства десятков тысяч людей. Он сдержанно и лаконично перечислял: «Нет света, тепла, сушилок, бань, матрасов на нарах. Использование рабочей силы на большинстве лагерных пунктов – просто варварское». Продукты «разворовываются прямо со складов и кухонь». Это он своим же говорил, однопартийцам и сотрудникам, тем как раз, кто заставлял зэков «работать до шестнадцати часов в сутки» и подвергал голоду за невыполнение плана. Такой работы даже лошади не выносили: был год, когда от голода и непосильной нагрузки пало три четверти конского поголовья лагеря.

Не пойму только, читая, для чего он это говорил, ведь ничего никто не мог переменить в сложившейся во всей стране системе. Вот скупые слова одного из зэков, чудом выжившего в лагере: «Даже ко всему привычные кряжистые мужики на тех харчах, в тех условиях и при нечеловеческих нормах больше трех лет не выдерживали». Это о смерти говорится, в лучшем случае – о переходе в инвалиды. Четверть Вятлага доживала срок в инвалидных бараках. А по всей империи – миллионы.

Вся книга, из которой только крохи я заимствовал, – не только о неэффективности рабского труда (с чисто экономической точки зрения, все человеческое мы пока не трогаем), но и про то, что эти полигоны подневольного труда разлагающе, тлетворно влияли на всю страну. Как и влияют до сих пор. Теперь – об авторе ее.

Эту книгу написал тогдашний губернатор Кировской области Никита Белых. Вы когда-нибудь хоть слышали о современном губернаторе, который мог бы написать такую книгу? Я лично – нет. Даже представить себе не мог. Никита Белых – кандидат экономических наук (это как раз тема его диссертации) и кандидат исторических наук.

Мне довелось чуть пообщаться с ним, и я был поражен: впервые в жизни я вдруг обнаружил, что в России можно быть при власти, оставаясь умным, сведущим и с несомненностью порядочным человеком. Вечером на выступлении меня спросили, виделся ли я с губернатором и что я о нем думаю. Я ответил словами, приведенными выше, и невероятно дружные аплодисменты подтвердили мое личное впечатление. Я очень обрадовался за Никиту Белых и вдруг подумал с ужасом, какое невероятное количество врагов должно у него быть во властной межеумочной среде. Я аж поежился, воочию себе представив эту свору. А Вятке очень повезло.

Но тут необходима вставка поздних лет. Чудовищную, подлую подставу учинив, фальшивую вину взвалили властные подонки на чужого им по духу губернатора, и нынче в лагере содержится высокообразованный и безупречно честный человек. Очень болеет.

Здоровья Вам и стойкости, Никита, зря поддались вы иллюзии, что можно выжить, находясь в соседстве с нелюдью, толпящейся при власти.

В Казани друзья познакомили меня с историком Литвиным, и в его гостеприимном доме (выпивая, естественно) узнал я множество интересного, то и дело вздрагивая от того, что услышал.

Профессор Казанского университета Литвин работает с архивами, рассекреченными совсем с недавних пор, я выпросил в подарок его книгу с удивительно лаконичным названием «Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг.» – о времени Гражданской войны (раньше мне не попадалась эта изумительно спокойная, очень профессиональная книга), но прочел-то я ее потом, а пока что наслаждался неторопливым устным повествованием.

Алтер Львович впервые написал о том, что в Ленина стреляла вовсе не Фанни Каплан, а двое других (сегодня это вполне доказанный факт), и, прослышав о книге, ему заказала статью о Фанни Каплан какая-то выходящая ныне новая энциклопедия. Он отослал им статью, но долго не получал ответа. Историк позвонил в редакцию, и ему с дивной простотой сказали: если она в него не стреляла, то мы и помещать ее в энциклопедию решили ненужным делом. Когда он написал, опираясь на архивные документы, биографию знаменитого Ягоды, сталинского палача-исполнителя, ему предложили написать такую же книгу о Ежове, но тут он наткнулся в материалах о нем на одну страшную единицу хранения – и отказался. Обнаружил сочинение (уже отпечатанное на машинке) страниц на пятьсот: Ежов написал большую книгу о том, как и какие именно пытки лучше всего применять при дознании, чтобы подследственные во всем признавались. Со времени разгула инквизиции не было, по-моему, таких книг.

А после я спросил Литвина о легендарной ныне Казанской психиатрической спецбольнице и об одном из ее пациентов, и он рассказал мне такое, что, вернувшись, я тут же принялся за его книгу о несчастном и наглухо забытом человеке – Якове Ильиче Оссовском.

Это был очень талантливый ученый-экономист, погубила его преданность истине и еврейская жестковыйность.

Все сначала было у него хорошо: двадцати пяти лет (в восемнадцатом году) вступил он в партию, а вскоре уже работал в Госплане научным сотрудником. Но в двадцать шестом году напечатал он в журнале «Большевик» статью о том, что, покуда у власти находится одна только партия, не будет никаких чисто хозяйственных успехов, ибо «не допускается свободный обмен мнениями».

И на него обрушилась буря свирепейших обвинений! Это ведь было время, когда усатый убийца яростно прорывался к единоличной власти, а вся верхушка партии не очень понимала, куда надо двигаться и что предпринимать, тем более что все до единого были недоучками и приходилось прибегать к услугам бывших.

Однако появился даже термин – «оссовщина», настолько омерзительна была для них сама идея о какой-то другой партии. Один из видных большевиков – Томский – тонко пошутил тогда, что в обстановке диктатуры пролетариата могут быть «и две, и три, и четыре партии, но только при одном условии: одна будет у власти, а все остальные в тюрьме». (Через несколько лет, узнав, что на него дают показания вчерашние друзья-соратники, он застрелится у себя на даче.) Имя Оссовского трепали непрерывно, его немедленно исключили из партии, но в том же году сам лично Сталин на какой-то очередной партконференции воздал ему должное: «Я думаю, что из всех оппозиционеров Оссовский является наиболее смелым и наиболее мужественным».

Работы в Госплане он лишился незамедлительно, однако его спасала репутация высокого профессионала, и его наперебой приглашали работать всюду, где нужен был экономист его уровня, таких было мало. Только нервотрепка последних нескольких лет дала себя знать, и ему пришлось обратиться к врачам. Он был обречен и постепенно начал это понимать. И тут в нем ожила мечта его молодости: он ведь вовсе не собирался быть экономистом, некогда он мечтал уехать в Палестину и заниматься историей еврейского народа, особенно привлекал его период раннего христианства.

И решил он хлопотать об отъезде. Английское консульство выдало разрешение и ему, и трем его дочерям. Имена дочерей ярче всего свидетельствуют о его устремленности ранних лет: Руфь, Роза и Эсфирь. Всесоюзный староста Калинин письменно разрешил ему выезд, но решительно запротестовала Лубянка. Вовсе не называя причин.

Он записался на личный прием к Калинину, и тот сказал ему, что дочери пускай уедут, а его отпустят позже. И еще посоветовал сходить поговорить со Сталиным, это будет важно для отъезда. Но зная, очевидно, свой характер, идти к вождю Оссовский не решился. Дочери уплыли из Одессы на попечение родственников (одна из них жива до сих пор, я с ней недавно говорил по телефону), а Оссовского стали мучить галлюцинации – ему все время слышались голоса уехавших детей.

Обращался за поддержкой к Горькому и в Красный Крест, метался, понимая, что задержан вовсе не случайно. Глядя из сегодняшнего времени, легко предположить наиболее достоверную причину отказа: усатый палач предусмотрительно оставлял его для близящихся политических процессов. Спустя три месяца его арестовали. Изъятые у него при обыске записки обрекали его если не на расстрел, то на многолетний лагерный срок. Он писал о полном невежестве руководителей страны, о необходимости ограничить их власть, ибо она на самом деле разрушительна в хозяйственном и нравственном смысле.

Измученный бессонницей, допросами и галлюцинациями, он попросил о психиатрической экспертизе. И к нему в Бутырскую тюрьму пришли три врача-психиатра. То ли жалость и сочувствие подвигли их на постановку диагноза, то ли действительно был сильно плох Оссовский в это время, но только три врача единодушно признали у него шизофрению и рекомендовали принудительное лечение. Так он из тюрьмы попал в больницу.

Еще не было тех страшных лекарств, которыми морили узников таких больниц в семидесятые, его разве что туго заворачивали в мокрые простыни, которые по мере высыхания становились пыточным одеянием. Он с утра до вечера писал жалобы и письма, но ему никто не отвечал. Объявлял голодовки, но его кормили принудительно. Мучился, как вольный зверь, попавшийся в ловушку, а другим больным такое говорил о советской власти, что его стали содержать в изоляции. Стремительно наступало время всеобщего страха, и врачи, боясь, что их могут обвинить в недонесении, записывали его речи после каждого медосмотра.

Это были доносы, но пока никто их не читал. Тогда было написано (врачами же) заключение, что Оссовский только притворяется психбольным, а на самом деле давно уже подлежит выписке и привлечению к суду за антисоветскую агитацию. Среди больных! – но об этом составители не подумали.

На Лубянке еще долго не откликались, но потом дело Оссовского возобновили, и, признанный совершенно здоровым, был он переведен в тюрьму. Где очень скоро умер. Было ему сорок девять лет. А причина смерти осталась неизвестной. В больнице он написал какие-то воспоминания – их, видимо, просто сожгли ввиду опасного и вредоносного содержания. А всего в этой больнице залечили тысячу восемьсот человек. Сколько из них были здоровыми, никто уже не узнает.

Так удачно совместилось время и маршруты, что я смог заехать в город Чистополь – и вовсе не по выступательному делу.

Этот небольшой и тихий городок на Каме некогда был широко известен своей торговлей зерном и щедрой филантропией разбогатевших купцов. Потом два раза жуткий голод пережила эта зерновая и мучная столица края (в двадцать первом и сорок шестом – до людоедства доходило), но так поныне и остался город симпатичной двухэтажной провинцией. А на исходе сорок первого года обрушилась на Чистополь волна эвакуации: бегущих от немецкого нашествия было несколько десятков тысяч, в их числе оказалось около трехсот писателей, вывезенных из Москвы как государственная ценность.

Там были и другие интересные люди: например, зэки из Бутырской и Таганской тюрем, но тех держали в городском храме, выстроив трехъярусные нары, и про них известно мало. А приезд толпы писателей (да плюс еще две тысячи членов семей) изрядно освежил прозябание невидного города.

Одна история с Леонидом Леоновым чего стоит: невзирая на то что на рынке стояла очередь за медом, он купил всю бочку – и все цены вмиг на рынке сильно подскочили.

Множество невиданных в городе нарядов и украшений нанесли на рынок московские женщины, чтобы менять их на продовольствие, в Доме учителя возникли литературные чтения. Ни к чему перечислять имена замечательных и никудышных литераторов, но нескольких имен не миновать, поскольку прибыли сюда среди прочих Пастернак и Ахматова. Впрочем, Ахматова вскоре уехала в Ташкент, а Пастернак прожил года полтора, сейчас тут музей его имени, я из-за этого сюда и рвался.

Нет-нет, я вовсе не фанат великого поэта, но я здесь побывал года два назад и от научного сотрудника музея столько услышал, что мечтал поговорить еще раз. Особенно хотел я оснастить деталями историю, которую условно назвал бы так: «На что пускается писатель, чтоб собрать материал».

Рафаил Хисамов, полноватый и улыбчивый мужчина лет шестидесяти, знает все не только о Пастернаке и множестве советских авторов (начитан он невероятно), но и про жителей города ему известно чрезвычайно много. Если к этому прибавить явный ум и чисто человеческую симпатичность, то меня можно понять: еще задолго до застолья я накинулся на него, требуя, чтоб он о городе большую книгу написал. Тем более что заведомо было ясно ее прекрасное название: «Чистополь как текст». Так назвал свою книгу уже упомянутый мною замечательный пермский автор («Пермь как текст»), а это ведь большая редкость, чтоб название немедля и полностью определяло содержание всей книги.

Рафаил Хисамов, человек тактичный и вежливый (бывший школьный учитель), не послал меня сразу по заслуженному мной адресу, а обещал подумать.

А теперь – история, которую давно хотел я рассказать.

Первые дни по приезде Пастернак мыкался в поисках жилья: в казенной комнате, где с двумя сыновьями жила его жена, сестра-хозяйка в детском интернате Литфонда, он поселиться не мог. Ночевал он в Доме крестьянина, клоповнике с нарами и соломой, но помог счастливый случай: встретил он на улице поэта Переца Маркиша, тот уезжал в Ташкент и предложил ему свою комнату.

Так оказался Борис Леонидович в девятиметровой комнатушке по адресу ул. Володарского, 75, где ныне центр музея. В комнатушке – однотумбовый конторский стол, два деревянных стула, шкафчик, кровать и кушетка. Царские по тому времени апартаменты. И только постоянно было холодно, печное тепло проникало сюда плохо, и к утру замерзали даже чернила в чернильнице, приходилось писать чернильным карандашом, слюнявя грифель. Чтобы согреться, он приоткрывал дверь на кухню (так уж была расположена комната), но там гудели непрерывно три примуса и патефон почти без остановки исполнял любимую песню хозяйки – «У самовара я и моя Маша». А Пастернак начинал тогда переводить шекспировского «Антония и Клеопатру» и приглядывался к «Ромео и Джульетте».

В музее нынче три ценности, принадлежавшие поэту лично: подстаканник, чернильница и пальто (последнее привезено уже из Москвы – подарок сына). Естественно, стоит там керосиновая лампа, у него была такая же: писателям по литру в месяц отпускали керосин, на электричество надежды было мало. И еще висит там черная картонная тарелка репродуктора – единственный источник информации. Да, и пишущая есть машинка «Континенталь» (подарил Сельвинский, кажется), но он этот прекрасный механизм освоить так и не сумел.

Пастернак был, кстати, очень добросовестным жильцом: таскал дрова, носил ведрами воду (в те часы, когда работали колонки) и периодически вычищал нужник во дворе, о чем писал в своих письмах. А еще он то же самое делал и в интернате Литфонда, как бы отрабатывая ту еду, что приносила ему оттуда жена.

И в этой интересной распрекрасной жизни (так он сам о ней отзывался) некое возникло обстоятельство. Ему коллеги стали намекать и прямо говорить, что на дворе – кошмарная война, а он укрылся с головой в Шекспире и никак не откликается на всенародное и героическое бедствие.

Особенно усердствовал Фадеев, наезжавший изредка в Чистополь. Слова этого всевластного среди писателей человека прозвучать впустую не могли. И тут Пастернаку явилась прекрасная идея.

Хозяин квартиры, некий Вавилов, служил во время Гражданской войны в партизанском корпусе. Потом был ранен, что спасло его от верной смерти, после кончил курсы счетоводов и работал тихо-мирно мелким банковским служащим. В годы большого террора прихватили и его, но родственники собрали килограмм золота (цепочки, кольца и монеты), и следователь на это купился: Вавилова не только отпустили, но и на работу приняли обратно. Боевое прошлое кипело в памяти Вавилова, а тут нашелся прямо в доме благодарный и понятливый слушатель.

По вечерам являлся счетовод Вавилов в комнатушку Пастернака, приносил бутыль технического спирта и картофельные оладьи, жаренные на касторовом масле, и после первой же рюмки затевал пространное повествование. Жилец ему внимал с горячим интересом и активно переспрашивал. Помните партизанский отряд, куда попал доктор Живаго?

Теперь необходимо пояснить насчет технического спирта. Это ведь этиловый, то есть вполне питьевой спирт, но именно поэтому, чтоб россиян, охочих до спиртного, он не мог соблазнять, в него добавлялось некое количество отравных компонентов (в том числе и керосин), а также сине-фиолетовый краситель, отчего и выглядел тот спирт необычайно ядовито. О запахе и вкусе лучше просто промолчать. Только кого это могло остановить? Тем более что его как-то наловчились малость очищать.

А как на Пастернака действовал этот освежающий напиток, рассказала много позже жена Вавилова. С нескрываемым презрением к своему жильцу: «Мой утром галстук повяжет – и на работу, как ни в чем не бывало, а этот мерехлюндик целый день блюет и моется, блюет и моется!»

Но в застолье звучали рассказы о реальной войне, это стало огромной жизненной удачей. Пастернак задумал пьесу и начало ее написал очень быстро.

Первый акт был весьма современен: из небольшого подмосковного городка только что отступили советские войска, вот-вот сюда войдут немецкие. И тут один интеллигент, совсем недавно отсидевший срок по страшной 58-й статье (не могу не поставить здесь восклицательный знак!), затевает некое патриотическое дело: призывает всех сограждан соединиться в партизанское ополчение, чтоб оказать врагу достойный отпор. Людей, не склонных воевать за советскую власть, он убеждает в том, что после войны весь строй страны изменится, нельзя же полагать, что и потом продлится этот унизительный страх арестов и бесправие. Останется навеки неизвестным, как реагировали сограждане на речи того горячего интеллигента с 58-й статьей за плечами, но первые же слушатели пьесы (Пастернак пригласил нескольких коллег, имен их не знаю) наверняка ощутили знойное дыхание этой статьи за своими сутулыми спинами. Автор был неприятно удивлен полным отсутствием одобрения и уклончивыми словами о непременности продолжения пьесы. Точку в этой творческой истории поставил Фадеев, которому был тоже прочитан первый акт.

– Ты в тюрьму собрался или в лагерь? – грозно вопросил Фадеев. И продолжил: – Все это сожги немедленно.

И Пастернак послушно внял совету сведущего человека. Начатая пьеса сгорела в печи, осталось по случайности лишь несколько листков. А там – фамилии и имена героев пьесы – те же, что вскоре стали героями «Доктора Живаго». Так что Пастернак не зря стоически переносил тяготы отвратной выпивки и муки похмелья.

Но Чистополь неожиданно преподнес мне еще один подарок.

Я полез в интернет что-то уточнить о городе и обратил внимание случайно на рубрику «Известные люди». Такие главки пишут краеведы о каждом городе, стремясь возвеличить его историю именами выдающихся личностей.

Конечно, в этом списке была Ахматова, хотя и пробыла она всего недели три, была Цветаева – два или три дня прожила она в городе, безуспешно пытаясь найти жилье и работу.

(Она хотела устроиться посудомойкой в здешнюю писательскую столовую, но глухо воспротивились писатели, а главное – их жены, им было бы неуютно от такого соседства. И она уехала обратно в Елабугу. До часа полного последнего отчаянья оставалось три дня.)

Здесь были имена замечательных поэтов – Тарковского, Марии Петровых, Асеева.

Но главное – что здесь рядом с Героями Советского Союза, футболистами и знаменитыми учеными были названы имена людей, которые сидели в чистопольской тюрьме и тюремно-психиатрической больнице (одной из полутора десятков в той империи). Они тоже таким образом оказывались именитыми жителями города.

Зачислять наказанных тюрьмой изгоев в горделивый список местных знаменитостей – идея потрясающе плодотворная. «Вот бы так в каждом городе!» – с надеждой подумал я и поискал другие города, где этот список мог быть очень впечатляющим. Нет, ничего подобного нигде не было.

В Норильске вообще вместо такого перечня (а там какие побывали люди за колючей проволокой зоны!) помещался список городских властей за много лет. Только в Калуге среди «известных горожан» числился Лжедмитрий II, его жена Мария Юрьевна Мнишек и сын их Иван Ворёнок.

И я разочарованно вернулся в Чистополь.

В городском почетном списке числился советский диссидент и наш израильский герой Натан Щаранский (сидел он в местной тюрьме в штрафном изоляторе).

Там же был означен Анатолий Корягин, врач-психиатр, посаженный в конце семидесятых за объективную экспертизу людей, осужденных на принудительное лечение в тюремных психбольницах, а на самом деле – совершенно здоровых. Эти данные он отважился передавать в иностранные правозащитные организации.

А еще в местной психушке содержался Порфирий Корнеевич Иванов, о котором я, к стыду своему, ничего раньше не знал, а о нем и книги написаны, и фильмы сняты. Я полагаю, что подобно мне и многие другие мало о нем знают, и поэтому чуть отвлекусь на судьбу незаурядного человека. А что он был больным – не думаю, он был другим и необычным, этого в советской империи не терпели.

А в молодости был обычным и типичным: пил, курил, дрался и спустя рукава работал. Обзавелся семьей, двух сыновей родил, чуть посидел по 169-й за какое-то мелкое мошенничество типа неуплаты патентного налога – нормальнейший советский человек. Но в тридцать пятом году (а было ему тридцать семь лет) окончательно завладела им идея, что напрасно мы живем в тепле и сытости, мы от природы отрываемся, отсюда все наши болезни.

Стал ходить он босиком и почти голый – только в длинных трусах (их для приличия именовали шортами в бесчисленных жизнеописаниях). Непрерывно обливался ледяной водой, подолгу обходился без пищи и питья. Естественно, что через год его уже обследовали психиатры в городе Ростове. Шизофрения. Инвалид. И даже справку дали.

Эта справка спасла его год спустя даже в лапах у Ежова, когда Иванова арестовали в Москве на Красной площади. Приехал, чтобы лично Сталину что-то пояснить насчет новой Конституции. Через два месяца его отпустили. Еще через год его арестовали в городе Моздоке, на этот раз уже как диверсанта (почти что голый человек в одних трусах – конечно, диверсант).

Опять помогла справка и объяснения о прикосновении к природе. Учинили ему тут научную проверку: на морозе обливали ледяной водой. А у него от этого лишь повышалось настроение. И тоже отпустили. На войну его не призывали (инвалид), но при немцах он ухитрился повидаться с самим Паулюсом, получив от него (за личной подписью!) записку на немецком языке, что случай этот «представляет интерес для мировой науки».

Я за достоверность не ручаюсь, документ не видел, только интересно, что гестаповцы поступили точно как чекисты: проверяли его, закапывая голого в снег и катая по морозу в мотоцикле на большой скорости.

Снова арестовали его в Москве в пятьдесят восьмом, и тут уже грозила страшная 58-я за антисоветскую агитацию: всем желающим подряд он говорил, что советские люди много болеют из-за неправильной жизни. И хотя он имел в виду их одетость в теплую одежду, оскорбление передового строя было налицо.

Прошел он три психушки (Питер, Чистополь, Казань) – в каждой почти по году. И ведь снова отпустили! Только было у него уже столько учеников и последователей, что спустя десять лет его опять засадили на четыре года – изучали.

Всего провел он в изоляции двенадцать лет. А в семьдесят восьмом явил убедительный эксперимент: пять месяцев прожил без пищи, большую часть этого срока – без воды. Умер Иванов восьмидесяти пяти лет, и никогда не болел. И множество людей удачно исцелил. Что же мы, вульгарные материалисты, сказать на это можем? Ничего. Только руками развести или пожать плечами. Идеи все его нехитрые и жизнь сама восточные религиозные учения чем-то напоминают, только жил он в России, оттого и мыкался по психушкам.

Но правда же, какая титаническая личность? Представляю себе, как ненавистен он был и остается церковным деятелям – ведь ничего евангелического нет в его житейских наставлениях.

Словом, Чистополь справедливо гордится, что мучения свои этот незаурядный человек проходил еще и здесь.

И буду навсегда я благодарен составителям списка известных людей города за внесение в этот перечень истинного героя семидесятых годов – почти забытого ныне Анатолия Марченко.

Героизм – это всегда безрассудство, особенно напрасный героизм, но подвиг все равно остается подвигом.

Марченко отдал свою жизнь во имя освобождения всех политзаключенных империи. Родился он в семье помощника машиниста паровоза и вокзальной уборщицы, так что жизнь ему предстояла вполне типичная. Но смутное неутихающее беспокойство жило в нем, и то мотался он по стройкам коммунизма, то бродяжничал с геологами, ни к чему не чувствуя призвания. Сел за драку в общежитии (в ней не участвуя), спустя год ухитрился сбежать и год скрывался, не зная, что в лагерь пришла бумага о его освобождении. Понимая, что все равно найдут, попытался где-то на юге перейти границу, схвачен был и получил шесть лет тюрьмы – за «измену родине».

Тут ожидал его огромный умственный переворот, ибо попал он в среду политзаключенных. Он столько насмотрелся и наслушался, он столько начитался (даже Ленина с усердием одолевал, надеясь что-нибудь понять в беде российской), что вышел в шестьдесят шестом году и образованным весьма, и диссидентом в полном смысле этого несложного, по сути, слова. Означает оно просто инакомыслие и возникло лет пятьсот назад в религиозных разногласиях англичан того времени.

Это в России стало оно звучать грозно и однозначно: несогласный. С чем? – с заведомо непогрешимой линией партии.

Марченко повезло: в конце своего срока он подружился с Юлием Даниэлем. А весомость и проникновенность слов и суждений этого заведомо доброжелательного, очень легкого в общении человека автор сей книги ощутил когда-то лично и не раз. Дружбе с Даниэлем и обязан Марченко знакомством с людьми, которые прочно-напрочно определили всю его дальнейшую жизнь.

После работал Анатолий грузчиком в городе Александрове, а спустя всего год явилась в свет его великая книга – «Мои показания». Ее перевели на много языков, и как-то сразу стало ясно, что отныне автор обречен.

Еще через год он написал открытое письмо о возможности преступного и подлого вторжения в Чехословакию – за месяц до этого преступного и подлого вторжения. Арестовали его как раз в тот день, когда в Прагу вошли танки.

За якобы нарушение паспортного режима арестовав и дав год всего, немедля спохватились, и в лагере он получил новый срок – уже за распространение клеветнических измышлений. Но он отбыл и это заключение.

Посланцы от всевидящего ока стали понуждать его уехать – он ведь уже некогда хотел это сделать, щедро сыпались угрозы. Только Марченко обрел смысл жизни. Новый срок был неминуем. Присудили ему ссылку, а результатом четырех лет сибирского заточения стала книга «От Тарусы до Чуны».

В шестой раз его арестовали и осудили на десять лет строгого режима уже по 70-й статье – «антисоветская агитация и пропаганда».

Прав был какой-то малого чина местный чекист, что сказал ему еще при первом освобождении: «Долго вам на воле не прожить».

Поскольку я уже в ту вышеназванную книгу заглянул, то приведу одну цитату (чуть было не написал «забавную»): «За шесть лет тюрьмы и лагеря я два раз ел хлеб с маслом – привозили на свидание. Съел два огурца: в 1964 году один огурец, а еще один – в 1966 году».

А в августе восемьдесят шестого года в чистопольской тюрьме наступил апофеоз его короткой жизни. Ощутив из газет, что в стране что-то меняется, двигается и тает, он объявил бессрочную голодовку с требованием освободить в империи всех политзаключенных. Проголодал он сто семнадцать дней, почти четыре месяца. Его кормили принудительно, это было болезненной дополнительной пыткой, но кто-то из начальственных тюремщиков ему однажды сказал: «Умереть не дадим, смерть избавляет от наказания, а ваш срок еще не кончился».

Я почему-то вспоминаю в этой связи Канта с его «нравственным законом внутри нас».

В конце ноября Марченко голодовку снял, но было уже поздно. Умер он в начале декабря. А спустя несколько дней Горбачев позвонил Сахарову, предлагая вернуться из ссылки.

Сахаров был в состоянии говорить только о смерти своего давнего друга. Тогда и началось массовое освобождение политзаключенных, которое многие связывают с гибелью этого знаменитого зэка.

Анатолий Марченко победил. Было ему сорок восемь лет. Всего. И нынче он – «известный житель» города Чистополь-на-Каме.

Меня часто спрашивают (и на концертах, и по возвращении), что я думаю о сегодняшней России. Прежде всего, мне кажется, вожди российские напрасно печалятся, что нет у населения страны какой-нибудь идеи – общей, и глубокой, и одушевляющей. На самом деле она есть, общероссийская национальная идея. Явная и очевидная. Она проста и лаконична: выжить. Пережить с как можно меньшими потерями все, что вокруг творится, и детей от пакостных соблазнов уберечь. А потому здесь каждый в меру способностей утоляет свои потребности, кладя с прибором на державный беспредел.

Что же касается общественной апатии, повальной и повсеместной, то, по-моему, устали очень люди от надежд, недавно вспыхнувших, но обернувшихся враньем и разложением, и инстинктивно затаились. Мой знакомый предложил такую партию создать, что все в нее запишутся, она бы всех устроила одним своим названием: Российская Совестная Партия Замедленной Демократии. А сокращенно – РСПЗД.

Год Собаки

Кто-то замечательно сказал однажды (кажется, Давид Самойлов), что писатель более всего похож на каракатицу: при каждом раздражении он выпускает из себя чернила. И ничего более точного я о нашем цехе не читал. Я тоже сочиняю стихи не по дикому порыву вдохновения. Ну а тот год Собаки целой цепью трагических событий стал для меня обильным на горестные переживания.

В феврале ушел из жизни Сева Вильчек.

Мы с ним дружили почти сорок лет. Умнее человека в жизни я еще не повстречал. Нет, я неправильное выбрал слово: ум – понятие практическое, прикладное, Сева Вильчек – мудрым был. Той генетической, наследственной, национальной мудростью, которая так подвела евреев в обезумевшее время, наступившее в России. Сева хоть родился много позже, но и комсомольское, а после и партийное очарование сполна и бурно пережил. А как очнулся, замечательную книгу написал, вся суть ее понятна из одного из ее названий: «Прощание с Марксом». Он, разумеется, тайком ее писал, и свет рукопись увидела не сразу и не скоро. Говорили мне, что даже в университетах она читается как учебное пособие, а при издании – почти что незамеченной прошла, у всех уже кружились головы от позднего, дозволенного сверху понимания трагедии вчерашней.

После Сева ее иначе назвал («Алгоритмы истории»), но уже вся жизнь его катилась по пути не письменного творчества.

Вильчек был мозговым центром тех каналов телевизионных (НТВ, а после – ТВ-6), которые так поспешили задушить хозяева сегодняшней российской жизни. Ушел он истинно по-римски. У него такой букет болезней был, что каждая мешала вылечить другую, и выбраться из этого узла врачи не знали как. А Сева уже встать не мог и голову с трудом приподнимал. Тогда жену он снарядил поехать по делам куда-то, санитарку отослал из комнаты своей и дотянулся до ружья, висевшего в ногах возле кровати.

Месяца за три до его смерти мы с ним выпивали, вспоминая, как у него обыск был, когда меня арестовали, и как нам было интересно жить в те шальные времена. И он рассказывал, как он сейчас, глубокий инвалид, летает непрерывно в Грузию, налаживая (с полного нуля) телеканал по прихоти живущего в Тбилиси олигарха.

Я обязан Севе Вильчеку не только многолетней дружбой, но и многими четверостишиями, сочиненными в те годы. А точнее – за то время, что читал он мне куски из книги, о которой я уже упоминал.

Севино чтение – а слушал я внимательно и напряженно, потому что многое не сразу понимал, – меня ввергало в странное и благостное состояние: пассивным вдохновением назвал бы я его, не бойся я высоких оборотов речи. Какие-то отдельные слова меня вдруг властно побуждали наскоро записать их на клочке бумаги, поскольку непреложно ощущал я, что они мне скоро пригодятся. И правда, чуть позже – к ночи ближе или утром – непременно вылеплялись новые стишки с записанными этими словами. Как будто суть и соль четверостишия тянулись к запаху и звуку этих одиноких слов, стремясь обволокнуть их четырьмя строками текста. Да, конечно, выпивали мы в процессе чтения, но очень понемногу, и не эти две-три рюмки так меня прекрасно заводили.

Кстати, Сева сам отменно рифмовал. На его подаренной нам с Татой книжке была такая надпись:

Мы теперь с великими на «ты»,

и судьбой дарована отныне

нам взамен публичной немоты —

гласность вопиющего в пустыне.

А даря нам уже третье ее издание (полным-полно там было новых идей), он глумливо писал:

Не будь я евреем преклонных годов,

без тени сомнения, братцы,

я русский подвызубрить был бы готов,

чтоб в мыслях своих разобраться.

Я от него за годы дружбы услыхал настолько много разного и всякого, что до сих пор, когда спохватываюсь изредка: а я откуда это знаю, – немедля вспоминаю, что от Севы.

Это касается не только всяческих идей и фактов, но и забавных баек, что в Севиных устах звучали со значительностью притчи. Господи, а сколько их я вставил в мои книжки! И ни разу их происхождение от Севы я не обозначил. Не по свинству дружеского небрежения, а попросту воспринимая услышанное как фольклор, неотличимый от всего, что слышал я от поездных попутчиков, соседей по гостиничному номеру, в бесчисленных застольях тех годов.

А еще мы очень много спорили. Почти что обо всем, чего касались в разговоре.

На стороне Севы были логика и знания незаурядные (не зря дружили с ним выдающиеся московские философы), а на моей – упрямство и нахрап. От острой и парадоксальной точности его суждений много раз я приходил в завистливый восторг.

Почему-то вспомнил, как однажды Сева мне хвалился. Он был консультантом у какой-то аспирантки, защищавшей диссертацию по социологии, в которой Сева знатоком был выдающимся и признанным. Я почти уверен, что и диссертацию девице написал он сам или легко надиктовал. Уж очень не случайно после состоявшейся защиты прилетел из Тбилиси, чтоб его благодарить, отец этой девицы. Оказался он директором известного «Самтреста» – огромного и знаменитого коньячного производства. И выпить он, конечно же, привез в достатке. И вот, когда они уже изрядно напились и обсуждали все на свете, Сева этого коньячного магната сговорил объединить финансы «Самтреста» и Самиздата, о котором этому директору напел великую хвалу. От зависти к такой отменной шутке я занудливо сказал:

– Но, Сева, он же об этом забыл уже назавтра!

– Да забыл, конечно, – Сева продолжал сиять и улыбаться, – только главное, что я его уговорил!

До сих пор я помню свое потрясение, когда от Севы услыхал идею, которая навсегда определила мой взгляд на все происходящее в России много раньше и совсем теперь. Все неустройства и все горести российские, сказал мне Сева, происходят оттого, что многие века Россия существует как колониальная страна, сама же у себя в порабощении. Хозяева российской жизни к ней относятся как к некоему завоеванному пространству, почитая соплеменников своих как бы туземным покоренным населением. Отсюда – небрежение полнейшее, грабеж, насилие, бесправие и прочие бесчисленные прелести колониального владения. Настолько это объясняло прошлое и настоящее России, что и сегодня этот взгляд мне высветляет многое происходящее.

Позже чуть, когда уже в Сибири остужал я свой кипучий оптимизм, мы с Севой продолжали наши споры: он – единственный, кому писал я длинно и серьезно. Интересно, Сева, мы еще увидимся с тобой? Мне очень бы хотелось.

Весной я поехал на гастроли в Германию, где мне предстояло посетить шестнадцать городов, но это нисколько не пугало. По точному созвучию с названием рабочих, нанимаемых из-за границы, я себе и мне подобным изобрел давно уже именование – гастрольбайтер.

Тем более что у меня, порою думал я, чтоб дух свой поддержать, – не просто шоу-бизнес, у меня – Бернард-Шоу-бизнес.

Я люблю свои вояжи потому еще, что многое попутно вижу.

Однако в тот раз я все время ощущал слабость и отлеживался вместо беготни, для себя намеченной, – очевидно, моя болезнь, о которой хочу вам поведать, уже изрядно во мне развилась.

В Мюнхене в музеи не выбрался, а в Нюрнберге не покурил возле любимого мной здания, где некогда творился знаменитый тот процесс над видными фашистскими убийцами. Меня там каждый раз одна мечта одолевает: если бы такой же удался в России, вся ее дальнейшая история светлей была бы несравненно.

В Хемнице (по-моему – не записал я название города, раздолбай ленивый) чудное преподнесли мне назидание. После концерта подошла ко мне старушка и застенчиво сказала:

– Игорь, я совсем вас поучать не собираюсь, но вы слишком часто упрощенный путь предпочитаете.

– О чем вы? – спросил я вежливо и сухо, сразу же поняв, что́ сейчас мне скажут, далеко не в первый раз. Однако же услышал небанальный вариант.

– У меня был знакомый поэт, – пояснила старушка, – он однажды написал четверостишие, которое вам все и сразу объяснит.

И чуть зардевшись, прочитала:

Я раньше славил поцелуй,

сиянье глаз, души томление,

потом заметил: скажешь «хуй»,

и сразу в зале оживление.

Я искренне сказал свое спасибо и заверил собеседницу, что впредь буду удерживать себя от легкого пути.

И навсегда теперь запомню город Аугсбург. Я был там впервые, поэтому накрепко взял себя в руки и поплелся в местный, очень древний собор. И был вознагражден: там такие картины Ганса Гольбейна и портреты кисти Лукаса Кранаха Старшего висели по бокам алтарной части, что изменил я своему всегдашнему пижонскому пренебрежению и закупил две репродукции-открытки. Заодно поймал себя на искреннем поползновении мошенника: в этих непуганых краях царило полное доверие: ты брал открытки и кидал их стоимость в коробочку, приставленную сбоку. Так что мог и не кидать. Я желание не тратить свою мелочь испытал настолько острое, что очень взвеселился.

В соборе этом некогда служил – сам великий Лютер, есть даже его мемориальная комната со множеством причиндалов, пару мелких из которых можно было стибрить запросто. И я это влечение своим нутром старьевщика немедля тоже ощутил. Ну, словом, это был прекрасный час самопознания.

Возле входа в собор висела за стеклом картина местного (и современного) какого-то не чересчур умелого художника. Сперва я мимо пробежал, но уходя – всмотрелся повнимательней, и так мне стало хорошо, что я там сигареты три, наверно, выкурил, усердно изучая это творчество.

Там явно был изображен читальный зал: на фоне книжных стеллажей столы теснились, а за ними разные сидели люди. Впрочем, и стояли несколько. И тетка шла в очках, по виду – явная библиотекарша. А ближе всех сидел, и цветом выделялся, и других был покрупней – прекрасно узнаваемый Мартин Лютер. Я присмотрелся к остальным, и радость несусветная меня постигла: это вовсе были не читатели, а мои прославленные коллеги из веков и стран различных. Рядом с Лютером, сверкая маленькими яростными глазками, сидел сам Лев Толстой в одноименного названия блузе. И Мольер там был, и был Шекспир, Хемингуэя я узнал (хотя и без гарантии), и Чехов там поблескивал пенсне, стоял Сервантес, а неопознанных десятка полтора персон давали полную свободу для догадок. Этой картиной Лютер как бы зачислялся в ряд великих сочинителей, теперь уж с этим не поспоришь.

В силу перечисленного выше я в весьма прекрасном настроении вернулся в мой ночлежный номер, и теперь последнее, из-за чего я навсегда запомню город Аугсбург.

Заранее простите мне распахнутую эту урологическую подробность, но я ведь вознамерился открыто все назвать и объяснить. Сходив в туалет и уже начав сливать воду, я вполне случайно (у меня такой привычки нету) глянул на донце унитаза – и обнаружил кровь. И весь остаток дня уже с тоскою думал о врачах, к которым мне теперь ходить придется, об анализах докучных (я к тому же их боюсь безумно) и о прочих мало симпатичных перспективах.

Так что не сбылось предвестие удачности гастролей, хотя было явное. Ко мне, когда я только что вошел в аэропорт, кинулся упитанный немолодой еврей, восторженно забормотав прекрасные слова:

– Игорь Миронович, вы не можете меня не помнить, я вам года три назад звонил из Тель-Авива!

И засмеялся я тогда и с радостью подумал, что гастроли начинаются чудесно – значит, так оно и будет до конца. Но не сбылось.

О крови я забыть уже не мог, она мне каждый день теперь напоминала о себе, но каждодневность выступлений-переездов целиком и начисто заглатывает все, что не относится к гастролям. Еще я помню, как стоял в тамбуре какого-то очередного поезда, смотрел на маленький экран, где отмечалась скорость и ближайший город, и о давнем-давнем прошлом вспоминал.

Я первую издал когда-то книжку (тонкую, верней, брошюру), из моей прямой профессии истекшую, – «Локомотивы настоящего и будущего». Там я, в частности, писал (не сам придумал, вычитал в журнале), что в Германии и Франции уже вот-вот наладят поезда со скоростью до 200 км в час. Шестидесятый с небольшим тогда был год, и мне редактор эту перспективу резко вычеркнул. Во-первых, это явная фантастика, сказал он мне, а во-вторых и в главных – не фига пропагандировать мифический успех отсталой иностранной техники.

Между тем на спидометре экранном ярко проступала цифра скорости на данную минуту – 280 км в час. И я вздохнул, стараясь более не думать о горестях своих на фоне воспоминаний о тогдашних днях счастливых.

Мелькали города. Я простодушно радуюсь уже который год, когда вижу многолюдный зал. В том, что ходят меня слушать, есть какая-то таинственная, чисто витаминная подпитка чувству, что живу оправданной и полноценной жизнью. И ни к гонорарам, ни к гордыне эта радость не имеет отношения. Не силой же публику гонят в этот зал. Часто вспоминаю прочувствованные слова какого-то прожженного и явно пожилого театрального директора: «А если зритель не идет, его не остановишь».

В Кёльне у водителя, который возил меня по городу, был навигатор с голосом Ленина. Я каждый раз благодарно вздрагивал, слыша этот незабвенный картавый голос: «Повогачивайте напгаво, батенька, немедленно повогачивайте напгаво!»

Я жил не в городе самом, а в получасе от него езды, у давних замечательных приятелей. Хозяин дома был проктолог с многолетним опытом, и было бы уместно у него спросить про ту кровь, но мы так изобильно и прекрасно пили виски, что это мне и в голову ни разу не пришло.

А в Дюссельдорфе произошла со мной чисто театральная накладка. Шло уже к концу первое отделение, когда вдруг в задней правой части зала громко засмеялись несколько десятков зрителей. Ничего смешного я не говорил и вроде глупости не отморозил никакой – тогда бы засмеялись все, и я, недоуменно туда глянув, продолжал крутить свою программу. Выяснилось все в антракте. У какой-то женщины зазвонил в сумочке мобильный телефон, она поспешно вынула его и сказала, голоса не рассчитав и всем соседям слышно:

– Сейчас не могу с тобой разговаривать, я сижу на Губермане.

В немецком городе Росток и вовсе я душой воспрянул: всего два выступления осталось. Там наутро перед поездом в Ганновер меня взялись покатать по городу две новые знакомки. И уже в соборе местном на огромные часы, шестой (или седьмой) век идущие без остановки и ремонта, поглазел я тупо и почтительно, когда внезапно у меня звонок раздался на мобильном телефоне. Год Собаки о себе напоминал весомо и угрюмо: умерла в Москве моя теща, Лидия Борисовна Либединская. Через час я ехал в Берлин, чтобы там получить визу в Россию. Утром был в Москве, жена чуть позже прилетела.

Мне писать о Лидии Борисовне и тяжело, и странно, потому что более чем сорок лет был рядом я с уникально сложным человеком.

В ней сочетались властность и покладистость, невероятный эгоизм – с распахнутым доброжелательством и щедростью, способность к светскому поверхностному трепу – с мудрым пониманием людей и ситуаций. Ну а главное, конечно, была яркая, глубинная, острейшая (животная, сказал бы для точности) любовь к жизни – в ее крупных и мельчайших проявлениях.

Гостевальные тещины застолья будет еще долго помнить множество людей. А как она для этого нещадно эксплуатировала своих дочек, а потом и внучек – сразу же забылось дочками и внучками, осталось только обожание и восхищение. Какое дикое количество ничтожных мелочей она приобретала, будучи у нас в Израиле (недаром было сказано, что ходит она здесь со скоростью сто шекелей в час), и как она потом раздаривала это!

С какими яркими и интересными людьми Лидия Борисовна дружила – трудно перечислить, и они ее любили, что меня порою поражало, потому что личности такие мало склонны к близости сердечной.

А со своим старением борясь, поскольку жизнь от этого тускнела и скудела, теща делала усилия неимоверные. Так, она где-то прочитала, что кроссворды помогают сохранить память и отдаляют склероз, и два-три часа в день она разгадывала кроссворды, радуясь по-детски, если почти все одолевала. И непрерывные ее повсюду выступления, и путешествия далекие («Пока можешь ходить, надо ездить», – говорила она) уже не только жажду полнокровной жизни утоляли, но и были вызовом дряхлению. Она и умерла, вернувшись накануне из Сицилии. Как праведница умерла – спокойно и мгновенно, не проснувшись. С изумлением сказал я в эти дни кощунство некое: мол, надо много в этой жизни с удовольствием грешить, чтоб умереть как праведник, – и это было точно в отношении Лидии Борисовны. А впрочем, грех – понятие настолько непонятное и относительное очень, что касаться этой части ее жизни просто ни к чему.

И была еще одна черта у тещи – знак отменной элитной человеческой породы, я никак не мог найти ей точное определение и вдруг наткнулся в очерке у Виктора Конецкого: «Человеческое изящество… Этакое сложное и тончайшее качество, когда есть аристократичность повадки, но без всякого высокомерия и есть полнейшая демократичность без тени панибратства».

Она осталась в памяти моей обрывками случайных разговоров и поступками, которые забыть нельзя. Я в самолете вспоминал какие-то смешные ее реплики – чуть позже изложил я это вслух на многолюдных поминках, тещу бы порадовало это гостевание и то, что над столами смех висел, а не уныние торжественной печали.

Как-то у нее в гостях на кухне (где по стенам триста досок расписных висят, не повторяясь по рисунку) сидел Витя Шендерович, и в застольном трепе я ему сказал, что у меня и тещи нет его последних книг.

– Как же вы живете? – театрально изумился Витя. – Что читаете?

– Пушкиным пробавляемся, – елейно пояснила теща.

Ее не меньшего калибра фразами закончил я мои три книги баек и воспоминаний, только тут важнее рассказать о нескольких ее поступках, благодарно мной хранимых в памяти.

Когда меня посадили, Тата сразу и естественно кинулась к матери. Неясно было, как себя вести: посажен я ведь был по делу уголовному – как будто бы скупал краденую живопись (к тому же – не простую, а иконы), только одновременно понятно было, что исходит дело от Лубянки. И чекист-посланец после моего ареста сразу повстречался с Лидией Борисовной, открыто упредив, что только полное молчание семьи – залог моей сохранности и наказания некрупного.

Попытка тещи посоветоваться с близкими друзьями тоже принесла полярный результат. Давид Самойлов сдержанно сказал, что, в государстве проживая, надо соблюдать его законы, то есть все, что совершалось, следовало вынести покорно и молчком. А мудрый столь же (и по жизни тихий) Соломон Апт сказал с горячностью, ему несвойственной, что все подлейшие дела творятся в тишине, молчать не следует ни в коем случае.

Тата, не колеблясь, выбрала второе – хоть и несравненно более опасное, но столь же и достойное решение. И теща с этим боязливо согласилась. Большую роль еще сыграло то, что познакомилась она с семьей моих друзей Браиловских (делали они журнал «Евреи в СССР», а на него и шла охота) – в человеках Лидия Борисовна отменно разбиралась. Навсегда остались они ей любимыми и близкими людьми.

Только раз она сорвалась и в сердцах сказала Тате:

– Почему ты не скандалила, чтоб он икон не собирал? Придраться было б не к чему! – И тут же спохватилась: – Икон не собирать, стихов не писать – совсем тогда другая жизнь была бы… Уж такой он есть.

В Сибирь она к нам приезжала каждое лето. И сколько водки было выпито, настоянной на кедровых орехах!

А каждый год (и много лет) седьмого января устраивала теща елку.

Думаю, что приключись какой тайфун или трясение земли – не отменилась бы та памятная елка. Что в восторге были дети (двадцать – минимум), так это ясно, только с ними неуклонно и восторженно сюда же приплетались их родители – в количестве заметно большем. Всем детям приносил подарки Дед Мороз, потом их загоняли в самую большую комнату – беситесь, как хотите. Уверен я, что, выросши с тех пор, те дети помнят сладостное чувство полной (и неповторимой при взрослении) свободы. А в соседней комнате с таким же детским упоением гуляли взрослые. Был даже случай, когда папа без ребеночка приехал: сын наказан за проступок, объяснил смущенно папа, только я такого праздника никак не мог лишиться. Но теперь – зачем и почему я это вспоминаю. Много лет я был там Дед Мороз.

Все пять лет, что я в Сибири прохлаждался, упразднен был по указу тещи Дед Мороз, и детям попросту подарки раздавали, объясняя, что сейчас ужасно далеко и неотложно занят Дед Мороз, но шлет привет и обещает скоро обязательно приехать. А пока что – пожелаем и ему, и всей его семье здоровья и терпения – уже для взрослых добавлялось за столом. Такое, согласитесь, человек забыть не может.

Как она любила всякое удачное и подвернувшееся вовремя вранье! Изрядно и сама присочиняла, украшая полинялую реальность, и охотно поощряла в этом остальных.

В моей коллекции был замечательный старушечий портрет начала девятнадцатого века. Чудом уцелел он, когда все у нас конфисковали, и, вернувшись из Сибири, я хотел его повесить. Тата непривычно резко запретила это делать. «У старухи этой – злобное лицо, – сказала она мне, – это старуха нам накликала беду, я не хочу все время ее видеть в нашем доме». И портрет я теще подарил. Он дивно уместился на стене среди других полотен и рисунков, даже и лицом старуха явно подобрела. Мне обидно было, что такая историческая вещь висит без никакой истории, и я придумал миф. Вполне правдоподобный, кстати. Посмотрел я генеалогическое дерево Льва Толстого (теща ему дальней, но потомицей была) и отыскал дворянку (кажется, Щетинину – лень уточнять), которая по времени как раз портрету подходила. О своей находке рассказал я теще, та посмеялась одобрительно и как бы все это забыла. Но однажды был у нее пир, и очень сведущие люди там сидели, а меня отправили на кухню им готовить кофе. Очевидно, я его сварил быстрее, чем рассчитывала теща, потому что, когда я вернулся, она плавно и вальяжно говорила:

– А портрет этой Щетининой, моей далекой пра-пра-пра, он издавна у нас в семье хранится, чистая семейная реликвия.

И тон ее ничуть не изменился, когда я вошел, и я, известный правдолюб и сам не враль нисколько (тех, кто меня знает, попрошу не улыбаться), никакого ущемления души не испытал. А после в интервью каком-то (Лидия Борисовна давала их несметно) прочитал я и развитие истории. Что будто теща, будучи по крайней младости врагом замшелой старины, портрет этот когда-то выбросила даже, но отец, с работы возвратясь, безмерно огорчился, на помойку кинулся стремглав, а там лежала эта родственница оскорбленная, никто не покусился на нее. Теперь я знаю, как творятся родословные литературные легенды.

И нету тещи больше. Интересно, что на панихиде (и поминках тоже) большинство из выступавших говорили о ее достоинствах гораздо меньше, чем о собственной осиротелости и как бы опустелости существования в связи с ее уходом. А все-все слабости ее несчетные – растаяли мгновенно и бесследно, лишь любовь и восхищение остались в памяти у всех.

А под каким жестоким обаянием (в чисто гипнотическом значении этого слова) Лидии Борисовны мы жили, близкие, могу я на простом примере рассказать, из собственного опыта давнишнего.

Когда в конце восьмидесятых свежим воздухом запахло и железный занавес растаял, разом поднялись, собираясь уезжать, отказники семидесятых. Я на их вопросы – ты чего же медлишь? – только смутно и невразумительно мемекал, что пишу роман, мол, и со стариками нужно мне еще немного пообщаться, лагерных историй подсобрать. Врал: уже написан был роман «Штрихи к портрету», но уехать я не мог, торчал, словно жук на булавке, собственным приколот обещанием. Мы после ссылки жили всей семьей у тещи, что-нибудь с полгода это длилось. И однажды утром, за совместным завтраком изрядно засидевшись (дети уже в школе были), мы заговорили об отъездах. Лидия Борисовна сказала вдруг спокойно и обыденно:

– А кстати, Игорь, я давно уже хотела вам сказать, что если вы уедете, то я приму снотворные таблетки, я давно их припасла.

Беспомощно взглянув на Тату, ни секунды не помедлив, я ответил коротко и просто:

– Я вам обещаю, тещинька.

И мы продолжили пустяшный разговор о чем-то, больше к этой теме никогда не возвращаясь. Года два спустя советской властью был разрублен этот узел: нам было вежливо, но настоятельно предложено уехать.

Ни слова не сказав (уж тут судьбой запахло), Лидия Борисовна нам подписала в те года необходимую бумагу, что она не возражает. Как сейчас, я помню этот день, поскольку сохранилось от него одно прекрасное материальное свидетельство характера моей любимой тещи. Молча шли мы с ней в нотариальную контору, чтобы заверить подпись на бумаге: я терзался ощущением вины, а теща думала о чем-то. Мы вошли в большой замызганный двор, ища вход в контору, и вдруг Лидия Борисовна сказала:

– Игорь, посмотрите, вон в углу помойка, там лежит какой-то абажур.

В иное время я и сам бы абажур этот заметил, обожаю я помойные находки, просто ничего тогда вокруг не видело мое расстроенное зрение. И целый час еще, как не поболее, хмурая конторская очередь с недоуменным осуждением рассматривала наши радостные лица. И уже почти что тридцать лет венчает этот абажур почтенный бронзовый торшер в квартире тещи.

А кого она действительно любила, для меня загадкой остается. Герцена, скорей всего. Знала о нем все, что можно было вызнать из Монблана напечатанных материалов. И, наверно, декабристов, о которых она столько знала, будто современницей была.

Когда короткие воспоминания о ней прислал из Кёльна ее давний приятель Владимир Порудоминский, прочитал я там историю, в которой гениально высказался о теще некий совершенно неизвестный человек.

Порудоминский с тещей выступали как-то в некоем украинском городке, где была усадьба кого-то из декабристов и где многие из них бывали, и памятник им там поставлен, теща очень высоко его ценила и часами там сидела на скамейке. А начальство, принимавшее столичных писателей, устраивало выпивки ежевечерне и, на грудь приняв для настроения, украинские им певало песни. Лидия Борисовна старалась ускользнуть с попоек этих, и, когда ее хватились как-то, пояснил один из выпивавших, что она наверняка сидит сейчас у памятника, ей так полюбившегося. И тут-то произнесена была точнейшая о теще фраза:

– К своим ушла.

И лучше об уходе тещи не сказать.

Я в ходе пьянок поминальных (несколько их было) отозвал в другую комнату приятеля-врача и о своем недомогании спросил.

– Кровь розовая, светлая? – осведомился он.

Я подтвердил.

– Ну, значит, это все неглубоко, – сказал он облегченно, – только ты не расслабляйся и в Израиле к врачу немедленно иди. Поскольку все эти херни перерождаются довольно быстро.

Так я приблизительно и поступил. В июне я пошел к врачу, и славной симпатичности молодая докторша мне вставила – уж не скажу куда – оптический прибор колоноскоп, через который высветился мой кишечник на большом экране. Даже я (с немалым омерзением) мог посмотреть, что происходит у меня внутри.

Спустя всего неделю я услышал занятную историю об этом медицинском инструменте. Году примерно в шестьдесят втором начинающий врач Эдик Шифрин (он Божьей милостью хирург, весьма известный) в московской клинике профессора Рыжих (был некогда такой знаменитый проктолог) вставлял этот двусмысленный прибор, исследуя заболевшего тогда поэта Светлова. А так как врач о неприятных ощущениях от этой процедуры знал прекрасно, то заботливо спросил по окончании:

– Вы как, Михаил Аркадьевич?

И царственно Светлов ему ответил:

– Эдик, после того, что между нами было, можешь звать меня на ты.

Кстати, упомянутый выше профессор Рыжих был славен некой замечательной привычкой: осмотрев больного, он величественно поднимал (вздымал, скорее) указательный палец правой руки и говорил торжественно:

– А палец этот, между прочим, побывал в жопе английской королевы!

И не врал ничуть профессор: в разгар войны его, уже тогда весьма известного проктолога, в бомбардировщике возили в Лондон – консультировать принцессу Елизавету. Королевой она стала годы спустя, но это для истории не важно.

А внутри моего организма таилась неожиданная пакость. Я-то опознать ее не мог, но понял сразу, что хорошего не надо ждать, поскольку докторша отошла к телефону и быстрым шепотом поговорила с кем-то. Нашему семейному врачу она звонила, своей и нашей приятельнице, что меня сюда отправила, – ясно это было и вполне поэтому понятно, что во мне сыскал колоноскоп (уже, по счастью, вынутый). Покуда длился этот краткий телефонный разговор, успел я две начальных строчки сочинить для грустного высокого стишка: «Колоноскоп, гонец судьбы, принес дурную весть». Но чем продолжить, я пока не знал и принялся бездумно одеваться. Через полчаса мне был уже вручен диагноз: рак прямой кишки.

Приятельница наша, в тот же вечер к нам зайдя, сказала слова, настолько точные при всей их простоте, что как-то глубоко они запали в душу и весьма мне помогли:

– Смотрите, Игорь, это все не страшно, только вам полгода или год совсем иная жизнь предстоит, и это время надо просто пережить.

И стал я этот срок переживать.

А тут как раз приспело время юбилея, переход в восьмой десяток глупо было не отпраздновать: мы с Татой, начисто о подлой хворости забыв, отменный учинили праздник человек на пятьдесят друзей и близких.

Вел юбилей мой сын, и я с приятным чувством ждал сюрпризов. На прошлый юбилей он пригласил девицу, так исполнившую танец живота, что за столами ярким пламенем горели глазки старичков. На этот раз явился фейерверк (гуляли, благо, на большой террасе), и дружно вскрикивали мы при каждом извержении замысловатого и разноцветного огня, испытывая первобытную радость. Еще сметливый сын задолго обзвонил моих друзей, и мне читались поздравления в стихах и прозе.

Мой давний друг Саша Горелик и гостивший у него в Москве Юз Алешковский прислали краткое напутствие: «Дай Бог, дорогой Гарик, чтобы ты подольше не становился бедным Йориком». А из посланий зарифмованных я приведу стихи Саши Городницкого, поскольку он со щедрым пафосом возвел меня в борцы-герои, кем я, по счастью, не был никогда. Но стихи польстили мне, грех их не напечатать.

Дружно чокнемся, как встарь.

Час свиданья краток.

Убегает календарь

на восьмой десяток.

Но не старится талант

в Игоревом теле:

на эстраде он гигант

и гигант в постели.

Много силы, не забудь,

в этом человеке:

он прошел великий путь

из евреев в зэки.

Всемогущее гавно

обличал он гневно,

у него Бородино

было ежедневно.

Погулявший в те года

около барака,

он уехал навсегда

к Пересу с Бараком.

И за это упрекнуть

мы его не вправе:

он прошел великий путь

от забвенья к славе.

Горьким смехом знаменит

будет он в России,

как сказал антисемит

Николай Васильич.

Очень восхитила меня смелость последней рифмы.

Старый друг Володя Файвишевский длинное стихотворение свое завершил существенным для меня в те дни пожеланием (признаться честно, за столом ни на минуту я не забывал о вдруг свалившейся напасти):

Будут жить твои стишата вечно —

средство от хандры и от тоски;

резюме: желаю я сердечно – будь здоров до гробовой доски.

А Юлик Ким мне вот что написал:

Как чистокровный полукровка,

скажу тебе в лицо и громко:

в тебе всегда я замечал

явленье также двух начал:

слиянье русской, блин, иронии

с еврейской, бляха, широтой!

Пример неслыханной гармонии —

вот что являешь ты собой!

И дальше, ёптыть, будь таким

до самых меа ве эсрим!

Щегольнув своим ивритом (а это пожелание – жить до ста двадцати), Ким давнее во мне затронул чувство: не хочу я и боюсь прожить излишне долго. По моему глубокому убеждению, жить надо до поры, пока ты полноценен и сохранен умственно – не дольше. Только как почувствовать границу? Впрочем, эта тема – начисто чужая дню рождения.

Все много пили, говорили поздравительную чушь, плясали что придется, и с немалым воодушевлением пели множество советских песен. И моя Тата (я с опаской искоса поглядывал) вела себя невозмутимо и со всеми вместе веселилась. Только под конец, когда уже и расходиться начали, безудержно и бурно зарыдала: сорвалась многочасовая выдержка.

Назавтра я покорно обратился к новой предстоящей жизни.

Тут последуют различные подробности, которые чувствительный (и впечатлительный) читатель может пропустить без всякого урона – мне, однако, изложить их интересно и душевно как бы даже нужно.

Для начала мою опухоль подвергли облучению из огромной электронной пушки. Более всего она была похожа на слона с подвижным и вращающимся хоботом. От излучения, как объяснили мне врачи, калечатся и погибают раковые клетки, а здоровые – способны оклематься. Весь низ моей спины расчертили разноцветными фломастерами, и эту нарисованную мишень велели по возможности не мыть.

И двадцать девять раз, изо дня в день ложился я на некую подставку, и машинный хобот трижды огибал мое распластанное тело, по мишени этой неслышно выстреливая целительным излучением гамма-поля. Я вскорости прознал, что тут же рядом в специальной комнате сидят пятеро физиков, с утра до вечера высчитывая траекторию облучения, чтобы попало под него как можно менее живой здоровой ткани, обреченной пострадать невинно. Только ведь издержки в этих играх неминуемы, и мне изрядно обожгли слизистую оболочку в месте, где недавно побывал колоноскоп. И начались такие боли, что словами их никак не описать.

Вернее, это я угрюмо думал, что слова не отыщу, пока однажды вечером в боевике американском (обожаю их под выпивку смотреть) не услыхал точнейшую формулировку. Пожилой матерый гангстер со злорадством излагал, что будет чувствовать предатель их святого дела, когда будет он отловлен и покаран пулей в зад.

– И тогда, пока не сдохнет, – говорил рассказчик, медленно прихлебывая виски, – у него такое чувство будет, будто срет он раскаленными бритвами.

Я от радости аж вскрикнул и наверняка подпрыгнул бы, но телевизор я смотрел, неловко на бок привалясь: сидеть я к тому времени уже не мог. А впрочем, и ходить я мог не очень, ибо именно такие ощущения испытывал и при ходьбе. И ездить на машине я уже не мог бы, только помогла сообразительность и выручка российских юмористов. Привезли мне два толстенных тома мастеров российского юмора, и я их подложил под обе ягодицы – стала выносимей боль, и можно было снова ездить на сеансы облучения. Забавна здесь моя кретинская наивность: эти муки простодушно полагал я неизбежным следствием лечения, а про снимающие боль снадобья мне врачи не рассказали, считая, очевидно, что нормальный человек и сам про это знает. Какую-то бессмысленную мазь дала мне, правда, медсестра, но боль ничуть не унималась.

Мне очень не хотелось, чтобы о болезни и о мытарствах моих все были осведомлены и говорили мне слова пустые, только примешался случай. Когда мы с женой в какой-то третий день хождений по врачам сидели в отделении радиологии (во мне искали метастазы), к нам изящно подпорхнула дама чрезвычайно средних лет, откуда-то знакомая, но смутно и неявно. И с тональностью подружки закадычной у меня спросила, почему я тут сижу.

– А мы с женой гуляем тут, – ответил я невежливо. – Мы утром как позавтракаем, сразу приезжаем погулять сюда немного.

Она мгновенно испарилась, но свое предназначение исполнила немедля: мне уже назавтра начали звонить и выражать сочувственные чувства. Так что затаиться мне не удалось. Но все довольно быстро поняли, что соболезновать жене еще покуда рано, а супруга ее опасно утешать и ободрять, поскольку лучезарно улыбается мерзавец, нахально обижая ободрителей. И стал я жить спокойно в этом смысле.

Тут еще добавить надо, что меня одновременно химией травили: сразу после облучения мне через вену заливали в организм какую-то лекарственную гадость, тоже гибельную для растущих быстро клеток. Только эта химия влияла и на многие другие клетки, и возможные последствия были изложены на специальной бумажонке, мне врученной: там такое обещали, что рука не поднимается перечислять.

По счастью, эти радости не выпали моему организму. Потому, возможно, пощадили меня мерзкие последствия этого превратного лечения, что я на химии – уже второй раз в жизни был. Когда-то выдумщик Хрущев вообразил, что всю советскую империю спасет от загнивания экономики промышленность, увязанная с химией. И холуи его развили сумасшествие, подобно кукурузному: повсюду стали строиться заводы всякого химического производства. А туда нужны были рабочие в количестве неимоверном, и холуи (а то и сам Никита) все сообразили гениально: из бесчисленных российских лагерей досрочно стали зэков отпускать. Но не домой, а на заводы эти.

Называлось это условно-досрочным освобождением с направлением на предприятия большой химии. И я безмерно ликовал, когда из лагеря мне удалось в такого рода ссылку просочиться. Вроде крепостного права это было. Жили химики в построенных для них бараках-общежитиях, но при наличии семьи пускали жить отдельно. Я три года наслаждался там иллюзией почти свободы – при слове «химия» до сих пор блаженно жмурюсь. Потому она меня и пощадила. Только слабость мне досталась, но ее лечил я непрерывным сном – как только удавалось, валился, отключаясь, как младенец.

Все эти месяцы повсюду Тата ездила со мной и ни на шаг меня не отпускала. Ей наверняка пришлось потяжелей, чем мне, но я, замшелый эгоист, воспринимал это как должное. И лишь чуть позже спохватился, осознав, какую встряску ей пришлось перенести. С достоинством, спокойно – как когда-то в ссылке, посреди холодной и заведомо враждебной непонятности.

А сколько снадобий лекарственных я заглотал за те злосчастные полгода!

Один приятель мой когда-то дивно пошутил. Он издавна ходил с большой спортивной сумкой – там и книги помещались, и бумаги, даже продовольствие при случае влезало. И однажды, будучи в присутственном каком-то месте и оттуда уходя, он эту сумку взять забыл. И был уже у двери окликом насмешливым настигнут:

– Саша, вы оставили у нас свой кошелек!

Тут мой приятель обернулся и с печальной элегичностью сказал:

– Это не кошелек, это аптечка.

И повторить его слова по праву мог бы я. Как и слова одной четырехлетней девочки, внучки моего приятеля другого. Бедную девчушку приводили полечиться от чего-то, и уже на выходе из поликлиники увидела она идущую к крыльцу сверстницу. И замечательно сказала маленькая гуманистка:

– Девочка, не ходи туда, там доктор!

А после дали отдохнуть мне месяц или полтора, и я довольно быстро оклемался, на что, честно говоря, уже не очень-то рассчитывал. А дальше операция была, и через шесть часов я очнулся, лишась куска прямой кишки. Уже и Тата была рядом, на меня приветливо смотрела и не плакала. Все шесть часов они с ее сестрой сидели возле операционной, изредка пускаясь побродить невдалеке, чтоб как-то скоротать медлительно тянувшееся время. И с радостью я ощутил, что снова жив.

А между прочим, шесть часов наркоза даром не прошли. Я обнаружил, что читать могу не больше часа в день, и голова была пуста, как сумка вышедшего за продуктами. Явилась мне печальная научная идея, что мыслительные центры человека и его все творческие нервные узлы – располагаются в прямой кишке. И собеседники сочувственно со мною соглашались. Из этого мучительного ступора меня однажды вывела история, наполнившая меня тихой радостью.

Еще в совсем глухие времена рассказывали старые евреи, что в войне за независимость Израиля участвовало множество советских офицеров, неизвестно как попавших в Палестину. Даже слышал я такую версию, что это по приказу Сталина туда их завезли – усатый гений будто бы надеялся тогда, что станет это государство чем-то вроде Польши и Болгарии и превратится таким образом в форпост империи советской. Но, как известно, не сбылась его мечта, а про военных этих не писалось вроде бы нигде, и рассосалась эта интересная легенда. И вдруг с моим приятелем разговорился очень-очень пожилой еврей (какое-то у них там было заседание какого-то совета), который шестьдесят лет назад участвовал в одном безумном, как ему сперва казалось, предприятии.

Летом сорок пятого Бен-Гурион призвал к себе десяток молодых людей, владевших русским языком (хотя бы кое-как, остатки от родителей), и рассказал им некую идею. В побежденной и разрушенной Германии сейчас сплошной бардак творится, сказал он. И армия российских победителей не по казармам квартирует, а расселена по сохранившимся домам, то есть доступны для общения евреи – офицеры и солдаты, многим из которых некуда после войны вернуться. Ни родни у них, ни дома не осталось в белорусских и украинских городах и местечках, разутюженных нашествием немецким. Если рассказать им, что у нас вот-вот еврейское возникнет государство и что защищать его немедленно придется, то оживет у них душа и многие приехать согласятся. Безумную идею эту выслушав, разъехались посланцы по немецким городам. Оказалось – вовсе не напрасно. Интересно (и ужасно странно), что никто им не мешал и не препятствовал. Особисты всех мастей – наверняка ведь мигом сообщили по начальству, что какие-то сомнительные люди, не скрываясь, всех расспрашивают о евреях, подбивая найденных уехать в Палестину. Никак такое не могло бы долго в тайне оставаться. Но в ответ на эти все сигналы кто-то очень-очень сверху посоветовал не обращать внимания на палестинских агитаторов. Кто именно – гадать не стоит. Важно только, что несколько сот (до тысячи, сказал старик) евреев-офицеров с незаурядным военным опытом – с великой радостью (и страхом, думаю, не меньшим) согласились ехать в Палестину. А в армейских ведомостях разных записали их, скорей всего, пропавшими без вести.

Вот откуда взялись в армии Израиля танкисты, летчики, артиллеристы, отменно воевавшие во вскоре разразившейся войне за независимость. И многие года свирепая печать секретности лежала на прекрасном этом факте, а из каких соображений, горестно сказал старик, сегодня даже непонятно.

Я всегда немалую испытываю радость, натыкаясь на следы российского еврейства в основании и обустройстве нашего невиданного государства. Легенда это или быль – мне совершенно безразлично. Сама же байка – сколько бы в ней ни было загадочных вопросов – очень освежающе сказалась на моем душевно-умственном затмении. И я ее немедля раззвонил по всем друзьям.

Наверно, все мы (так мне кажется) испытываем удовольствие, когда вдруг повезет какой-то новый факт или историю в застолье рассказать или приятелям по случаю. И тут нельзя не вспомнить, как когда-то Тоник Эйдельман рассказывал о городе Торжке. Приехал он туда какую-то прочесть заказанную лекцию (а может быть, в архиве покопаться). И к нему, поскольку фраер-то столичный, заглянул в гостиницу сам третий секретарь горкома партии, поставленный смотрящим за культурой. Ну, перекинулись они взаимно вежливыми фразами, и секретарь, слегка помявшись, Тоника спросил:

– А вот вопрос у меня к вам, довольно тонкий. Тут у нас неподалеку жила Анна Петровна Керн, и говорят, у нее с Пушкиным роман был, – это правда?

Тоник жутко оживился от такого школьного вопроса и подробно перечислил – от «Я помню чудное мгновенье» до цитат из писем, по которым достоверно выходило, что роман и в самом деле был.

– Спасибо вам за информацию! – сказал с восторгом секретарь и крепко руку Тонику пожал. – Сейчас у нас идет пленум горкома, пойду – порадую товарищей.

А тут во мне еще и тромб явился под коленкой, властно узаконив сильной болью мою лень из дома вылезать. Мне прописали ежедневные уколы, я их взялся делать сам и честно делал. Сам себе был и больной, и медсестра.

Сам себя колол, потом сам себя щипал за попку, сам себе сердито говорил: «Прошу без хамства, пациент!» – и тут мы на день расходились. Медсестра растаивала в воздухе, а пациент закуривал и продолжал читать.

А год Собаки еще длился, истекая.

Попадались вдруг и мелкие приятности. Так, позвонил мне незнакомый человек, чтобы сказать спасибо из Москвы. Пять лет он просидел в тюрьме в Арабских Эмиратах, запек его туда партнер по бизнесу – такая бытовая ситуация. И он пять лет читал мои стишки, которые с собой у него были, и они ему немало помогли. Я благодарность эту принял с превеликой радостью. Хоть вообще мне лишь докучны всякие хвалебные слова.

Тут некогда к нам переехал жить в Израиль очень и в империи известный советский писатель. Почему-то он решил, что я здесь – местный Михалков, в силу чего стал поздравлять меня со всеми праздниками, присовокупляя всякую хвалу. Я свирепел от каждого звонка, но он, по счастью, вскоре выяснил, что Михалковы тут – совсем иные люди, и отстал. А вот мне как-то молодая женщина в антракте на концерте рассказала, что она рожала под мои стихи: ей муж читал их, и она смеялась, отчего гораздо легче были роды, – тут я радость подлинную испытал. И гордость – чувство низкое, но донельзя приятное. Здесь я слегка споткнулся, застеснявшись, но сурово сам себя одернул: когда скромничают слишком, это хуже хвастовства, так лучше буду я хвалиться ненароком. Столько человек уже рассказывали мне, как помогли им некогда мои стишки во время тягостной депрессии, что грех об этом умолчать, а с радостью упомянуть – не грех.

Тут и Юлий Ким перевалил за семьдесят и снова стал моим ровесником. Забавно, что люблю его я так же, как и остальных моих друзей, но не могу преодолеть почтения перед его немыслимым талантом: когда он играет на гитаре и поет, моя душа изнемогает от блаженства. И я на юбилей послал ему поздравление.

Такого мировая вся культура

не видела с тех пор, как родилась:

певучая корейская натура

с российским скоморошеством слилась.

И, новую внеся лихую ноту,

усилив гармоническую ясность,

к изысканному этому компоту

добавилась израильская страстность.

Живи легко и долго, мудрый Ким,

корми коня Пегаса свежим сеном,

и счастье, что родился ты таким,

спасибо, что не стал ты Ким Ир Сеном!

И тут я ощутил, что мне пора бы данную главу заканчивать. Поскольку наступил, по счастью, год Свиньи.

Мы Новый год отпраздновали, как всегда, в большой компании друзей, собравшихся у нас, и всем вручал подарки длинноносый Дед Мороз. А что касается Кима-Снегурочки, то в затрапезном пестреньком халате (под которым две подушки убедительно выказывали грудь) и в легкой летней шляпке – чистой она выглядела старой блядью из какого-нибудь порта Сингапур.

И потянулся год Свиньи, неслышно обещая радости выздоровления. Я даже накропал строки об этом дивном ощущении:

Сошел на землю год Свиньи,

судьба сулит потечь иной,

и все мечтания мои

житейской станут ветчиной.

Заметно Тата приободрилась и снова стала надо мной подшучивать, чего уже примерно с год по женской жалости не делала. Ко мне в окошко залетел тут как-то голубь и по комнате всполошно заметался. Тата закричала:

– Гони, гони его скорей, а то он на тебя насрет, как на литературный памятник!

За время, что болел, я перешел на тихое и незаметное существование.

Бурные события кипящей в мире жизни занимают меня мало – я ведь житель прошлого не только века, но тысячелетия. Блаженная старческая лень обволакивает мой тихий закат. Хотя признаться, я и в молодости был таким же. Вообще, мне кажется уже давно, что человек произошел от обезьяны, которая во сне свалилась с пальмы, а карабкаться обратно – поленилась. Так что это свойство в нас – глубинное. Я читаю книги, нехотя гуляю по району, мало с кем общаюсь и по вечерам отыскиваю на экране боевик.

От беспорядочного чтения во мне уже образовался целый холм мыслительного хлама, с ним я разберусь попозже, чуть потом. А виски нам привозит сын, удачный получился мальчик. Он с женой и дочка наша навещают нас по пятницам, а с ними – трое дивных внучек и отменный внук.

Такое эти четверо устраивают в доме, пока взрослые степенно выпивают, – надо видеть, ибо невозможно описать. Я вспоминаю каждый раз про старого и одинокого еврея, который так сказал в ответ на предложение куда-то переехать в другой город:

– У меня остались в жизни две всего лишь радости: когда ко мне приходят дети и когда они уходят, я без этого никак не проживу.

А про другого старика я вспоминаю с тихой завистью. Ровесник мой (а то и чуть постарше), он – успешный и гонористый художник. И вот однажды после пьянки, на которой он изрядно освежился, посадили собутыльники его в такси, и вежливо спросил водитель:

– Вас куда вести, папаша?

И папаша дивные (по самочувствию) слова ему сказал:

– Вези, куда захочешь, я повсюду нарасхват.

На все звонки, как поправляется мое здоровье, отвечаю фразой, придуманной евреями во времена Христа (одну лишь букву изменив): «Что может быть хорошего из лазарета?» Все сочувственно и понимающе смеются. И про цех наш литераторский отладил я классическую тоже (пушкинскую) строчку: «Альцгеймер близится, а Нобеля все нет».

Ну, вот и все, по-моему. А те стишки, что написал я в год Собаки и немного раньше, я недавно все перечитал – они произвели на меня хорошее впечатление. Так что прав был Давид Самойлов.

Сай Фрумкин

Его на свете нет с недавних пор, мне и сейчас диковинно о нем писать в прошедшем времени. Он умер, где и жил, в Лос-Анджелесе, помнить его будут немногие, хотя Сай Фрумкин был один из тех, кому мы все (те, кто рассеялся по белу свету, вырвавшись из бывшего Союза) обязаны своей свободой. И преувеличения тут нет. Но я сперва – о личных качествах ушедшего.

Мне в долгой моей жизни повстречались, слава Богу, люди очень умные и люди, знающие очень много. И люди неумеренного любопытства к миру. И люди светлого доброжелательства к окружающим – далеким и близким. И люди с безукоризненным нравственным чувством. И люди, следующие голосу своего ума и сердца, невзирая ни на какие обстоятельства. И люди с необыкновенной терпимостью к чужому мнению. Но чтобы все перечисленное совместилось в одном человеке – мне такое встретилось единожды. Потому к Саю Фрумкину (хотя мы подружились почти сразу) относился я всегда с легкой опаской: меня его цельность и качественность побуждали быть настороже и воздерживаться от крайних суждений, свойственных мне – за рюмкой в особенности. А выпивка была у Сая Фрумкина разнообразная и изобильная. Но тут не обойтись без нескольких подробностей судьбы.

Сай (Симон) родился в столичном тогда для Литвы Каунасе – кажется, в тридцатом году. Благополучная интеллигентная семья. Советское вторжение их, по счастью, не задело, потом пришли немцы. После гетто Сай с отцом оказались в Дахау. Точнее – в одном из его филиалов, где тысячи привезенных рабов строили подземный аэродром. Отец не дожил до освобождения, а четырнадцатилетний Сай уцелел. Потом он приходил в себя в Италии, в конце концов оказался в Америке. Окончив в Нью-Йорке университет, стал историком. Но занялся текстильным бизнесом в Лос-Анджелесе, женился на американке, и все бы в его жизни покатилось как у миллионов его благополучно процветающих сограждан.

Только в конце шестидесятых он забрел на лекцию, которая мгновенно изменила его жизнь. Он услышал, что в Советском Союзе живут сотни тысяч евреев, мечтающих эту империю покинуть и не получающих на это разрешение.

С этого дня появился совершенно иной Сай Фрумкин, а единомышленники у него нашлись очень быстро. Пошли пикеты у советского посольства, демонстрации, запросы в Конгресс, бесчисленные листовки и статьи в газетах: к ужасу тихой добронравной жены, Сай отдался этой борьбе со всем пылом своей цельной личности.

Над ними смеялись, им угрожали, их не слышали. Но чем эта борьба закончилась, прекрасно знают (только порою помнить не хотят) все те, кто получил в конце концов возможность выехать.

Хотя, пожалуй, я не прав, и память о Сае Фрумкине еще долго будет храниться. Лет пять назад я выступал в Лос-Анджелесе, и меня с коллегой пригласили после концерта в ресторан. Я сказал, что со мной трое друзей (а двое из них были Сай с женой), и их немедленно позвали тоже. Когда поднялась устроительница всего этого застолья, я приготовился к обычному для таких случаев тосту за приезжих гастролеров и скромно потупился, но молодая женщина сказала:

– За столом у нас сидит человек, которому мы все бесконечно обязаны тем, что мы здесь, а многие – и тем, что процветают. Спасибо вам, дорогой Сай, и дай вам Бог здоровья!

И все дружно потянулись к Саю с рюмками. Как я был счастлив, это видя!

Обустройством множества приезжих Сай занимался долгие годы с тем же пылом и воодушевлением, как и борьбой за их приезд.

А кроме этого, он четверть века писал каждую неделю маленькую статью в газету «Панорама», и каждая его статья – то первое, что начинал я читать, взяв свежий номер. Ибо почти всегда его текст был самым интересным из того, что находилось в этой большой и содержательной газете. Более того: не склонный собирать какие-либо вырезки, я уже много лет храню собрание этих заметок, штук пять толстенных папок накопил.

О чем же он писал? Тут я ответить затрудняюсь.

Потому что разных тем – неисчислимое количество, а Сай Фрумкин всю жизнь сохранял детское любопытство к миру. И писал он о событиях то прошлого, то настоящего, но непременно лишь о том, что начисто и наглухо опутывалось ложью в большинстве газет и многих книгах. Тут ведь важен голос, интонация, подход. А это был спокойный чистый голос того наивного мальчика из сказки Андерсена о новом платье короля. Тот мальчик повзрослел и был незаурядно образован. А наивность – сохранилась, несмотря на трезвый разум и осведомленность обо всем, что в мире происходит. Такое сочетание оказалось удивительным инструментом видения нашей современной жизни. На статьи Умберто Эко походило это более всего, но много шире по размаху интересов. Не успел издать он книгу этих заметок – может быть, еще появится она. И негромкий голос разума и чести непременно привлечет читателей повсюду в мире.

Я пока прощаюсь с тобой, Сай. Есть у меня слепая убежденность, что в том существовании мы непременно встретим тех, кого любили.

Письма и память

Я как раз оказался в Москве, когда исполнился год со дня смерти моего старшего брата Давида.

На кладбище уже стоял памятник, приехали друзья-сотрудники, сын его Саша раскрыл багажник своей машины и соорудил внутри него походный стол. Положив цветы на могилу, мы помянули Дода и его жену Татьяну, потоптались, перекидываясь пустыми надмогильными словами, и поехали продолжать к Саше домой. Там уже собрались родные и близкие.

Улучив минуту, Саша дал мне маленький пакет с моими письмами брату из сибирской ссылки после лагеря. Я не помнил, что именно я ему писал. А теперь из этих семнадцати недлинных посланий снова нарисовалось то сибирское время. Разумеется, писал я брату бодро и не огорчительно.

«Мироныч, привет! Поздравляю тебя с днем рождения, это замечательная дата – пятьдесят пять лет, желаю тебе здоровья, всяких удач и званий, а также всесоюзного личного пенсионерства на долгие годы (когда я тоже выйду на пенсию, буду стрелять у тебя на выпивку, твердо заучив дни, когда тебе ее будут приносить)… Поздравляю тебя также и с моим рождением – надеюсь, что оно доставляло тебе не одни только неприятности и уж во всяком случае разнообразило жизнь…. Уже закупили продукты для выпивки по этому случаю (спасибо большое за традиционный и как всегда вовремя перевод – ведь свинина нынче дорогая, а какой у пожилого еврея в Сибири праздник без свинины?). Я сейчас подумал, что состав ожидаемых нами гостей чрезвычайно показателен: слесарь-сантехник, мой приятель (три ходки – надеюсь, ты поймешь этот незамысловатый жаргон) с женой – заводским технологом, биофизик по охране окружающей среды (с бородой интеллигента из народа и женой-библиотекарем), а также приемщик стеклотары, он же – музыкант из местного оркестра. Интересно, правда?»

И о работе тоже, разумеется, писал: «Я все лето приносил пользу обществу, копая сибирскую землю под кабели, ставя опоры для линий электропередач и сваривая пластиковые трубы для прокладки телефонных проводов, чем весьма обогатил проблему “плюс электрификация”… Прости мне лаконичность письма, я больше привык теперь к лопате и гаечным ключам».

Я и хвалился, разумеется, чем мог: «Зато два дня назад мылись в бане моего собственного изготовления (даже с предбанником), парились и наслаждались, как истые крестьяне. А перед этим была всякая ежегодная суета с огородом, посадили мы множество всяких семян (в том числе – часть неопознанных, ибо покупал я все подряд, а что есть что – частично забыл) и уже едим лук и редиску, скоро будут огурцы и картошка. Так что, как видишь, поселять евреев в Сибири разумно и целесообразно».

И еще, чуть позже: «Размеренный осенний ажиотаж крестьянского быта: соление капусты (в жутком количестве мы ее собрали, так что и не знаем, что с ней делать), торжественная развеска на видном месте связок чеснока, закапывание в погребе моркови (ее и в погребе надо закапывать в землю), даже сделали горлодер, коим я весьма горжусь: это такой сибирский кетчуп – хрен, чеснок и помидоры (жуткой остроты, в качестве закуски под водку способен исторгнуть стон наслаждения у самого забубенного гурмана)».

Я сообщал старшему брату обо всех перипетиях моей ссыльной жизни: «Предпринял я тут попытку освободиться досрочно. Мне мое непосредственное начальство дало очень хорошую характеристику, но начальник управления, некий немец Фукс, посоветовавшись с кем-то, отказался ее подписывать и собственноручно сочинил другую. Так как у меня ничего порочащего не было (ни прогулов, ни пьянства на работе), то он замечательно красиво написал, что я работаю “без всякого творческого подхода, отбывая время, положенное народным судом”. Так что придется мне еще два года строить шедевры сельской архитектуры (я о своих пристройках к дому)».

В это как раз время вышел в Америке сборник моих стишков – дело рук моего вечного друга Юлия Китаевича. И последовало (из Москвы, вестимо) распоряжение как-нибудь чувствительно меня наказать. А что может быть чувствительнее для ссыльного, чем лишение его семейной жизни?

Я об этом Доду и рассказывал: «Мироныч, привет! Я нашел замечательное место, чтобы написать тебе, наконец, письмо, – общежитие № 3 по ул. Гоголя, 6, комната 32, заходи при случае, меня вызовут, посторонним вход запрещен. Уже почти два месяца, как меня сюда загнали безо всяких причин (я имею в виду законные, то есть какие-либо с моей стороны прыжки с пути исправления)… После работы меня отпускают на полтора-два часа поесть (из них сорок минут – дорога), а в выходные – иногда, об этом надо просить специальным заявлением, так что я, приходя к коменданту, прошу открытым текстом: отпустите к жене поночевать. Тому кажется это очень смешным, и он каждый раз серьезно объясняет мне, что сам он спит с женой гораздо реже, в ответ на что я говорю ему, что у него зато профессия героическая, и мы расстаемся – он довольный собой каждый раз, а я – только через раз (ибо отпускают не всегда). Но зато благодаря этому наши с Татой отношения обрели прелесть случайной и полузаконной тайной связи, так что все, как видишь, к лучшему в этом лучшем из миров.

Сашка Городницкий, узнав о моих чисто солдатских увольнительных, прислал мне замечательный стишок: “Знают женщины и дети, / И жене пора узнать: / Губерман наш и при свете / Может переночевать”…

И пойду-ка я теперь к соседям чифирить, там компания у меня прекрасная: два убийцы и вор-домушник, они уже стучали в стенку, стынет чай».

Про то, что старший брат мой – знаменитый геолог и бурит на Кольском полуострове в городе Заполярном сверхглубокую скважину, знали все мои коллеги по ссыльному счастью, и об этом я тоже Доду сообщал: «Тут у нас плотники на стройке читали о тебе статью, после чего долго расспрашивали меня о твоих героических свершениях, стараясь не выказать мне явно написанного на их лицах сожаления: вот, мол, один брат таков, а другой каков, очень их забавляло столь прямое воплощение пословицы, что в семье не без урода. После чего по доброте душевной предложили они мне на троих (на стройке у нас это делается столь непрерывно, что я даже думаю – не отсюда ли произошло слово “строитель”?), но я держусь прочно и на работе еще не пил ни разу (почти, грех обманывать старшего брата)».

И в другом письме – о том же самом: «Милька привез из Москвы подаренный тобой образец керна, и я таскал его к себе на работу, всем показывая. О скважине твоей все здесь читали, так что смотрели с большим интересом, а потом смотрели на меня, и в глазах у всех одна и та же мысль: все-таки есть в этой фамилии и порядочные люди. Очень радуюсь твоим успехам и паблисити (особенно “Правде” и телевидению), а как подумаю, сколько ты вкалываешь, сразу понимаю, что весь наследственный запас трудового энтузиазма ушел на тебя и ни капельки на меня не осталось. Но зато я, согласись, полностью избавил тебя от легкомыслия, приняв его на себя с большим удовольствием. Хорошо это получилось у наших родителей, царствие им небесное, а то было бы скучно, если бы все размазалось поровну. Правда же?»

Подписывался я довольно однообразно: «Твой преступный, но исправляющийся брат», «химик физического труда», «твой брат (за что прости)», «порочный брат, крестьянствующий пролетарий» и всякое тому подобное.

Почти в каждом письме я благодарил Дода за присланные деньги. Они были очень кстати: как только я из лагеря попал в этот поселок и стал работать, на меня пришел в контору весьма забавный счет. Я должен был оплатить все судебные расходы того неправедного суда, где двое подонков по заказу оболгали меня. Так что половину моей и без того невзрачной зарплаты у меня целый год, как не больше, ежемесячно отбирали. Забавно, что в бухгалтерии это шло в графе «алименты». Деньги, присылаемые братом, были еще и вызовом тем невидимым людям, что меня сюда упекли (кстати, не могу не похвастаться: расшифровка аббревиатуры КГБ как Конторы Глубокого Бурения принадлежит лично мне, ведь я недаром был братом знаменитого геолога-буровика). Дело в том, что, как только меня посадили и началась в печати свистопляска вокруг моего имени, у Давида пошли жуткие неприятности. От кого-то очень-очень сверху (настолько, что даже министр геологии всей советской империи не мог его защитить) поступило ему подлое ультимативное предложение: либо он каким-то заметным образом отказывается от позорной родственной связи (дескать, давно в разладе и не видимся и знать он меня не хочет), либо его снимают с руководства этой сверхглубокой (много лет уже его любимое детище, ибо он – и автор проекта) и переводят в какую-то мелкую подмосковную лабораторию. Спас его местный партийный вождь (кажется, секретарь Мурманского обкома партии) – он позвонил куда-то в это очень-очень наверху и категорически заявил, что такого руководителя он из своей области не отпустит. И Дод продолжал работать.

Он пробурил самую глубокую в мире скважину – двенадцать с чем-то километров, и результат этот занесен в Книгу рекордов Гиннесса. Если еще добавить, что работали они только на советском оборудовании, то совершен был чистой воды подвиг (и об этом вспоминали на панихиде, сравнивая успех Дода с одолением космоса). И недаром стал он доктором наук и академиком – вся научная картина устроения нашей старенькой планеты разлетелась, чтобы сложиться по-иному.

А еще и миф родился (до сих пор гуляет он в печати), будто бы добурились они до преисподней и услышали однажды стоны-крики грешников, томящихся в огне. С научными докладами Дод объездил много стран, но прежде всего ученые-коллеги его спрашивали именно об этом. Родился миф – из первоапрельской утки какой-то мелкой финской газеты, но мгновенно облетел полмира.

Потом случилась перестройка, на науку наплевали, и куда-то стали деньги пропадать, и еще два года брат потратил на хождение по высоким инстанциям: объяснял, уговаривал, просил и спорил. Все было напрасно. Хотя Дод (из воспоминаний его коллеги) «умел вести диалог на любом уровне, всегда находил нужные аргументы, был убежденным полемистом и блестящим докладчиком на совещаниях и конференциях». И даже совсем уж отчаянная идея, что сверхглубокая – это ведь готовый музей чрезвычайной исторической и научной ценности, никак не срабатывала. Все обильные металлические конструкции скважины срезаны были автогеном и проданы в утиль, чтобы выплатить последнюю зарплату буровикам. И свои последние годы брат не жил, а доживал.

Приятель мне прислал недавно маленькое кино. Телевизионщики приехали на Кольский полуостров в город Заполярный и прихватили с собой нескольких старых сотрудников Дода. По снегу добрались они до бывшей буровой и послонялись по лабораториям и мастерским. Везде следы не то чтобы разгрома, но какого-то поспешного бегства, при котором брошены приборы, книги, множество обломков и остатков. И бомжи уже тут ночевали, и обрушиваться сверху начала главная башня, внутри которой была некогда сама буровая вышка. Старики и журналисты, раскидав лопатами глубокий снег, обнажили массивную металлическую плиту – она закупоривала первую в мире сверхглубокую скважину. Но имя человека-первопроходца ни разу упомянуто не было.

Не огорчайся, Мироныч, если тебе откуда-то из небытия видно человеческое скотство, ведь остались горы бесценных материалов об этой уникальной скважине, их еще используют с благодарностью потомки, занятые строением нашей планеты. А у нашего с Татой сына и его жены Кати год назад родился мальчик, и его назвали Давидом.

Недалеко от Москвы

Тут недавно довелось мне гостить со стишками в городе Малоярославец. Я оттуда вынес два убеждения, одно из которых весьма банально, а второе – требует обоснования, которым я и займусь в этой главе.

Убеждение первое (банальное) состояло в том, что реальную историю России бережно хранят энтузиасты – более надежно, чем казенные историки. Вторым было открытие, что на примере маленького городка можно вполне наглядно показать историю России в прошлом веке.

Город Малоярославец расположен от Москвы всего в ста двадцати километрах. То есть он был идеальным городом для тех несчастных, кто был вынужден (скорее – обречен) поселиться на сто первом километре – границе для тех, кому был запрещен въезд в Москву. Поэтому в тридцатые, сороковые и пятидесятые годы город оказался густо заселен людьми, отбывшими концлагерь или просто выселенными из Москвы.

Нет, были и другие, что по такой же неволе оказались тут, и я о некоторых расскажу. Ибо Галина Ивановна Гришина (создатель и руководитель культурно-просветительского центра) задумала учредить музей, посвященный этим людям, – музей сто первого километра. Ей-то я и обязан своим неожиданным знанием о необычном населении этого маленького городка в те кошмарные годы.

Галина Ивановна и ее сподвижники собрали огромное количество свидетельств и документов, фотографий и воспоминаний, их даже хватило на четыре больших альманаха, названных сдержанно и достойно – «Имена и время». Естественно, что музей этот весьма раздражал местные власти, и его уже два раза лишали места, ныне он ютится (а точней – ютился, но об этом ниже) в небольшой комнате Дома культуры, а вскоре займет подобающее ему место в одном достаточно известном в городе доме. Но только дом этот полусожжен, и чтоб его восстановить, нужны какие-то деньги. Очень горжусь, что сумма, собранная за билеты на мой концерт, тоже пошла в эту некрупную копилку.

А дом принадлежит семье священника Михаила Шика, с которого поэтому я и начну перечень обитателей города в те уже туманные и страшные годы.

Михаил Владимирович Шик, человек высокообразованный (окончил Московский университет по двум кафедрам – всеобщей истории и философии, плюс к этому учился еще философии в университетах Германии), происходил из состоятельной еврейской семьи (отец его, купец первой гильдии, был почетным гражданином Москвы). Женат был на особе княжеского рода, правнучке декабриста Шаховского. Христианство привлекало его с молодости, и в восемнадцатом, уже тридцатилетним, он принял крещение. После десяти годов церковной службы он был рукоположен в священники.

Еще не прошло время, когда советская власть активно уничтожала это духовное сословие (при оживленном участии народа-богоносца), и семья отца Михаила, опасаясь попасть под этот каток, переехала в Малоярославец. Семья у него, что называется, состоялась – на любви и преданности друг другу (изданы сейчас два тома переписки мужа и жены). И пять детей у них родились.

А отец Михаил открыл храм кое-где возникающей тогда в СССР в ответ на гонения Катакомбной церкви, в ту пору это было смертельно опасно. Сперва служба шла в маленькой комнате их дома, но число прихожан росло, и для церкви соорудили небольшую пристройку, тесно примыкающую к дому. Когда в тридцать седьмом году пришел чей-то донос, что к ним ходит подозрительное множество людей, чекисты учинили обыск.

Но прошло бы все благополучно, обыск был поверхностный и скорый, только им потребовался паспорт. А паспорт лежал в пристройке, куда никто не заглядывал. Отец Михаил пошел за документом, следом потянулся за ним чекист, и обнаружилась подпольная церковь. Священника Шика расстреляли на известном ныне Бутовском полигоне. Сейчас на доме его висит памятная доска, и лучшее для мемориального музея место сыскать трудно.

В семью Шиков-Шаховских очень часто приходила жившая неподалеку приятельница их – Анна Васильевна Тимирёва. Просто целые дни проводила она в доме, дышавшем теплом и дружбой. Обожала она всех детей в этой семье, много играла с ними, помогала Наталье Дмитриевне по хозяйству. А позади у нее было много лет этапов, тюрем, лагерей и ссылок (дальше еще кошмарно много прибавилось, я сейчас говорю о тридцать седьмом).

Поэтесса и художница Тимирёва (так о ней написано в интернете) последние два года жизни адмирала Колчака была его любимой и горячо любящей женой. Когда его арестовали, она потребовала, чтобы забрали и ее – хотела облегчить его последние дни, будущее адмирала было ясно им обоим. Когда его без суда и следствия расстреляли (кстати – по распоряжению Ленина), она еще оставалась в иркутской тюрьме. И всю свою искалеченную ГУЛАГом жизнь она продолжала его любить и помнить. А единственный сын ее (от первого брака) был расстрелян в том же году, что священник Шик, на том же Бутовском полигоне – якобы за шпионаж в пользу Германии.

Невдалеке (я буду часто употреблять это слово – все жили близко друг от друга в маленьком городке) поселилась незадолго до Шиков (и очень подружилась с ними) большая семья Бруни, глава которой был арестован по доносу кого-то из коллег-сослуживцев.

Николай Александрович Бруни был поэтом, художником, музыкантом, одним из первых российских летчиков, стал священником, потом вернулся к жизни светской, переводил с четырех языков, обнаружил незаурядное дарование конструктора и ко времени ареста работал в авиационном институте. На следующий день после убийства Кирова он в институтской курилке громко сказал: «Теперь они свой страх зальют нашей кровью». Взяли его через неделю, а жену с шестью детьми выгнали из дома, где они жили, снабдив предписанием выехать из Москвы. Так они и оказались в Малоярославце.

Я когда-то написал большой роман о жизни Николая Бруни («Штрихи к портрету»), и поэтому достаточно осведомлен об их дальнейших бедах. Анна Александровна кое-как прокармливала семью преподаванием в школе немецкого языка, а когда пришли немцы (были они в городе недолго), ее взяли переводчицей в комендатуру.

Отступая, немцы захватили ее с собой (и дочек тоже). Сразу после войны мать и дочери кинулись домой, изнемогая от счастья возвращения на родину, и Анну Александровну немедля осудили на восемь лет за сотрудничество с оккупантами. Нескольких свидетелей того, что она многим помогла за это время, суд отказался выслушать. Вернулась она больной старухой, страдавшей астмой и эпилепсией, слегка помутясь рассудком. Ничего не зная о судьбе мужа (в тридцать восьмом году расстрелян), она двадцать лет ждала его, а получив казенное извещение, почти сразу умерла.

А еще жила в этом городе семья со знаменитой баронской фамилией фон Мекк. Тут, конечно, сразу вспоминается Чайковский, который много лет дружил с Надеждой фон Мекк. Они лишь однажды мельком – из встречных экипажей – виделись (одновременное посещение театра во Флоренции не в счет, пусть Петр Ильич и наблюдал за дамой в бинокль), но сохранилось множество их дружеских писем.

В одном из таких посланий баронесса написала, что хорошо бы познакомить ее сына с племянницей Чайковского, которую он очень любил. Та жила на Украине – в Каменке, куда в свое время съезжались участники Южного общества. Да и сама была, кстати, внучкой декабриста Давыдова. Решили их познакомить, и затея эта оказалась чрезвычайно удачной. Молодые были счастливы, завели постепенно шестерых детей, а муж Николай вырос в государственного деятеля очень крупного масштаба. Он строил железные дороги (и мосты, и станции, и всю их структуру), он был председателем Общества Казанской железной дороги (огромной промышленной компании), и, кстати сказать, красивейший Казанский вокзал в Москве – это его детище. Он был настолько патриотом русским, что остался в России после революции. Работал в Наркомате путей сообщения, незаменимым консультантом был по множеству проблем, и когда его арестовывали (несколько раз), то за него горой вставали видные чины путейского ведомства.

И все-таки чекисты до него добрались, им было плевать на его бесценные знания, и в двадцать девятом году его расстреляли. Вдова его отделалась ссылкой и таким образом оказалась в Малоярославце. Как она себя там чувствовала, вряд ли можно себе представить. Но уже в годах была (семьдесят семь лет) и утешалась Евангелием, томик которого не выпускала из рук даже ночью.

Умерла она через год после начала войны. Ее дочь ушла вместе с немцами, добралась до Англии и там написала замечательную книгу воспоминаний.

Недолго жил в городе еще один российский немец с баронской приставкой «фон» – Владимир Михайлович Эссен. Это в миру, а по церковному – иеромонах Вениамин. Этот сан означает монаха с правом церковного богослужения, то есть одновременно монах и священник. После лагеря (обвинение простейшее: «организация помощи ссыльному духовенству») он поселился в Малоярославце.

Арестовали его вскоре в Москве совершенно случайно – во время облавы на уголовников – и долго не могли подобрать обвинение (нарушение режима было слишком мелко для него). И наконец подобрали: письма из лагерей с благодарностью за поддержку. В тридцать восьмом году его расстреляли.

После войны в городе появились новые спецпоселенцы. Они в большинстве своем уже отбыли страшный срок в лагерях, теперь с опаской и страхом привыкали к новой жизни. Они работали на любой работе – лишь бы прокормиться в эти голодные годы, а то еще и прокормить семью, в которую вернули полуживого человека.

В семью Всесвятских-Кимов вернули мать. Она получила огромный лагерный срок в качестве «жены врага народа»: ее мужа, переводчика Чер Сана Кима арестовали и приговорили к расстрелу как шпиона Японии, задела тогдашняя кампания уничтожения множество корейцев. Тут нельзя не заметить, что все эти люди (как и все предыдущие) были впоследствии реабилитированы, то есть было признано официально, что они погибли или пострадали ни за что.

Когда Нину Валентиновну забрали, то двоих ее детей – четырехлетнюю Алину и годовалого Юлия – должны были отдать в специальный детский дом, они бы там и сгинули наверняка, но спасли их дедушка с бабушкой, буквально выхватив в последний момент. А то Россия не получила бы великого барда и драматурга Юлия Кима. Мать, как вернулась, работала в городе учительницей, а позднее (попросту спасаясь от голода) они уехали в Туркмению.

Удивительно, но Юлик Ким только от меня сейчас узнал, что их тогдашняя соседка по дому, приветливая и доброжелательная Вера Петровна Брауде, с глазами, выпученными от базедовой болезни, – на самом деле давний чекистский палач, памятная в Сибири множеству невинно пострадавших людей. Ее фамилия в девичестве – Булич, она вышла из видной дворянской семьи, что жила в Казани (и двоюродная правнучка Чаадаева, кстати).

В царское время и в тюрьме побывала, и в ссылке. А сойдясь с большевиками, очень скоро в ЧК попала. В качестве следователя и убийцы. Дослужилась до майора. Убивала в Челябинске, Омске, Новосибирске и Томске, после перевели ее в Москву. Восьмилетний срок в лагере получила она за мелкое служебное преступление: искалечила на допросе подследственного, выбила ему все зубы. Такое наказание сотруднику было редкостью в конце тридцатых, но в змеином гнезде Лубянки плелись собственные интриги.

А срок отбыв, попала в Малоярославец. Ненадолго: вскоре ей вернули звание и персональную определили пенсию. Умерла она уже в Москве.

Наверно, хватит, хотя я перечислил только крохотную часть подневольных обитателей этого маленького городка. Князь Трубецкой, отбыв лагерный срок, работал тут киномехаником (и замечательным был мастером починки радиоприемников).

Телефонисткой на заводе работала Наталья Алексеевна Рыкова, дочь когдатошнего председателя Совнаркома, главы правительства страны. Позади у этой телефонистки было восемнадцать лет тюрем, лагерей и ссылок. Но были в городе и люди с сорокалетним зэковским стажем.

В каком-то зачуханном ремонтно-строительном управлении служила Татьяна Всеволодовна Мейерхольд, дочь великого режиссера.

А дочь маршала Тухачевского здесь получила перед самой пенсией звание старшего зоотехника.

Тут жили бывшие и выжившие священники разных церковных рангов, поэты и художники, переводчики со многих языков, теософы, врачи и монахини.

Когда я впервые приехал в Малоярославец (лет тридцать с небольшим тому назад, и тоже после лагеря и ссылки), то новые знакомые жалели, что я немного опоздал: недавно умер тут один старик, которого соседи звали Робинзоном. Это странное для подмосковного жителя прозвище объяснялось тем, что они с женой разговаривали то на французском, то на английском, а был еще какой-то третий язык, который соседи не распознали. Жили старики огородом, в котором копались с утра до вечера, ни с кем особенно не общаясь. Кто это был, осталось неизвестным…

Осенью город утопал в грязи, зимой – в снегу, но весной цвели тут яблони и вишни, ошеломляюще пахла сирень, жизнь обещала продолжаться и становиться много светлей. Поселенцы жили впроголодь – как и коренные, впрочем, жители города, но это все-таки была свобода. А что в конце сороковых грянут повторные аресты (империя нуждалась в рабах), еще никто себе не представлял.

Так и прокатилась по маленькому городку вся российская история двадцатого века. С радостью написать хочу, что дети этих неправедно обездоленных поселенцев выросли с годами в докторов наук (даже один – академик), известных художников, выдающихся музыкантов и талантливых поэтов. Гены не пропали, а проявились в поросли детей. Напрасно так надеялся усатый палач вывести напрочь российскую интеллигенцию.

Но жила здесь по собственной воле и еще одна семья, которой Малоярославец может справедливо гордиться. Историк Вячеслав Иванович Лобода сразу же по окончании Московского университета сам запросился на Чукотку. Там он работал по школьному делу, там и встретил свою будущую жену. Потом вернулся в Москву. Выросшая семья (две дочери) трудно умещалась в крохотной комнате коммунальной квартиры, и купил он полдома (а точнее – пол-избы) в Малоярославце.

С юности ранней дружил он с Василием Гроссманом, и много-много лет не прекращалась эта дружба. Гроссман часто бывал в их утлом домике и вместе с дочками лепил пельмени. Даже и друзей сюда привозил. Когда в шестидесятом году он закончил свой великий роман «Жизнь и судьба» и вскоре добрались до него чекисты (прямо из журнала «Знамя» передали им рукопись), то все имевшиеся экземпляры романа унесли они с собой.

Однако же совсем не все. Одну копию сохранил поэт Семен Липкин, а другая – с последней авторской правкой – уехала в Малоярославец, к Лободе. Как известно, Гроссман добрался аж до партийного идеолога Суслова, и тот в сердцах сказал ему, что такой антисоветский роман может увидеть свет разве что лет через двести пятьдесят. Ошибся он на двести тридцать лет.

Сперва фотокопию передали на Запад с помощью Войновича, потом сделал такую же академик Сахаров. В восьмидесятом году книгу напечатали в Швейцарии. А спустя еще восемь лет она увидела свет в России. Но были там досадные текстовые прогалы и загадки, только автор уже умер, раздавленный гибелью своего главного детища.

И тут явилась полная копия, которую тридцать лет со страхом и преданностью хранила семья Лободы. То в подполе, то в сарае скрывались эти заветные папки. Стоит ли писать, что это был настоящий гражданский подвиг? Тем более что где-то еще в шестидесятых прочитали они в газете, что на границе был арестован молодой человек с рукописью другой книги Гроссмана («Все течет») и получил за это семь лет тюрьмы.

Однако же еще немного о музее. Дом под него отдали потомки Михаила Шика, ныне только надо восстановить его от последствий пожара. А музей, как каждое благородное начинание, испытывает пока период гонений. И помещения его уже лишали (ныне он в квартире какой-то добросердечной женщины), и фонды, собранные трудом неимоверным, скидывали в подвал, а сейчас, как написала мне верная сподвижница Гришиной, «мы с Галиной Ивановной продолжаем работать нелегально».

Но музей-то будет – просто наверняка. Потому что историю сохраняют энтузиасты. И она ведь сохраняется, заметьте. Но вопреки, а не благодаря.

Тайны знаменитого курорта

В Сочи довелось мне выступать в роскошном Зимнем театре, архитектурном шедевре конца тридцатых годов. Сам лично товарищ Сталин принимал участие в выборе проекта, так он любил Сочи.

Теперь представьте себе прямоугольное здание высотой этажа в три, типа большого кинотеатра на девятьсот – тысячу мест. И попробуйте угадать, сколько колонн (изрядных, на обхват обеими руками) подпирают крышу этого отнюдь не громадного сооружения? Десятку людей задавал я этот вопрос, и, чувствуя закавыку, ответчики неуверенно повышали число колонн, аж называя цифру тридцать, неуверенно при этом улыбаясь.

– Восемьдесят восемь! – отчего-то тоном победительным объявлял я этим людям без воображения, присущего творцам имперского величия.

Верхушку каждой колонны венчала капитель коринфского ордера (это где много наворотов и закорючек). На двух могучих порталах спереди и сзади здания колонны вообще стояли в два ряда. Нет, античным грекам и не снилось такое великолепие. А еще на крыше высились три огромных женщины, олицетворяя живопись, скульптуру и архитектуру, – этих привезли из мастерской самой Мухиной.

Надо ли говорить, что и внутри было нисколько не слабее.

Честно сказать, я очень волновался: здесь выступал Райкин, играл Рихтер, пел Козловский и лучшие театры империи ставили свои спектакли. Но все, по счастью, обошлось прекрасно, очень смешливой и отзывчивой оказалась в Сочи публика.

В день отъезда пил я водку на берегу бурливой горной реки Мзымты – в пригороде Сочи. Берег был плоский (отсюда и ресторан), а противоположного берега просто не было – отвесно высилась прекрасной выделки горная гряда, уходившая за горизонт, в какую сторону ни посмотри. Природа – несравненный архитектор, думал я меланхолично, а то, что расскажу сейчас, уже я знал и потому смотрел на Мзымту с жутким уважением.

Раскопки археологов в этих местах бывали редки и поверхностны, больших находок тут никто не ожидал. О древних народах, населявших этот край в долинах и горах, известно было из давно пожелтевших книг (о достоверности которых лучше умолчать). Мне более других запомнились гениохи, ибо их слегка оскорбили сразу два почтенных автора – Страбон и Аристотель. Один их обвинил в свирепом пиратстве, а другой – и вообще в людоедстве. В недалеком соседстве (уже в Абхазии) были когда-то греческие поселения, но местность вокруг Сочи издавна считалась в археологии белым и не очень интересным пятном. Но вот всего лет двадцать тому назад некий искатель кладов, черный копатель, как они везде называются (впрочем, ведь и знаменитый Шлиман был типичным черным копателем), принялся продавать в Сочи древние вещи немыслимой ценности.

Довольно быстро эта новость досочилась до чекистов, те прижали перекупщиков, и неосторожный удачник был обнаружен. Он послушно отдал все, что не успел продать, вскорости нашли и проданное. В музее ахнули: такой коллекции сокровищ нет ни в Эрмитаже, ни в других мировых музеях. Серебро там было удивительной выделки: три вазы, например, с рельефным орнаментом. Одна была увита цветами лотоса, другая – виноградной лозой, а на третьей юные гречанки танцевали с эротами – богами, как известно, любви и страсти.

Было еще много всякого: железный ржавый меч с золотой рукояткой, украшения со сценами из жизни разных богов и героев, и все это – отменно филигранной ювелирной работы. Время – пятый (приблизительно) век до н. э., эпоха греческих поселений на востоке Черного моря.

И золотые украшения там были, а когда на пробу повезли их к экспертам, те заявили с полной убежденностью, что золото – речное. Еще бы: в районе Сочи – пять золотоносных рек, и золото тут мыли с очень давнего времени, только в тридцатые годы закрылась артель, что добывала золото официально, а старатели, по слухам, промышляют еще до сих пор.

Один из способов добычи таков: расстилается по дну реки или ручья (там, где неглубоко) баранья шкура, и песчинки золота оседают в шерсти. Чувствуете, как запахло золотым руном, читатель? Выставка найденных сокровищ так и называлась – «Клад аргонавтов».

Судьба человека, нашедшего этот клад, сложилась трагически: несчастный удачник запил и застрелился. А еще кто-то убил его сестру – возможно, потому как не добился от нее сведений, где именно копал ее брат.

И поползли глухие слухи о проклятии тому, кто раскапывает древние святилища и захоронения (что ничуть не помешало множеству искателей счастья кинуться с лопатами по лесам и ущельям горного хребта, о фарте их пока неизвестно). Но куда громче разгорелись споры вокруг давно уже гуляющей в научной среде гипотезы: аргонавты во главе с Ясоном приплывали именно сюда, а не в район сегодняшнего Поти. Именно Мзымта была той рекой, в устье которой вошел некогда корабль «Арго».

Множество подробностей из давних книг свидетельствуют о достоверности данной догадки, я в это вникать не буду. И ведь именно в этих краях (и даже место предположительно известно) был прикован к скале Прометей. А еще недалеко от берега (на глубине метров двадцати) здесь водолазы обнаружили большую каменную кладку из одинаково обтесанных камней, и подтвердили им геологи, что веков тридцать назад была там суша. Словом, большое археолого-историческое будущее предстоит этому курортному краю. Лишь бы Путин со своей камарильей не загадили его.

Только это вовсе не все, что я хотел бы рассказать о Сочи. С тех пор, как в начале девятнадцатого века тут возникло военное поселение (чтобы пресечь работорговлю и контрабанду), очень медленно рос этот будущий город.

Пока спустя сто лет не упал на него взгляд усатого отца народов, палача и строителя (в тиранах это часто сочеталось). Он решил устроить тут российскую Ниццу, всесоюзную здравницу – и началось! Роскошные санатории и дома отдыха росли со скоростью грибов после дождя (простите мне это пошлое сравнение, но лучшего я не нашел в моем убогом словаре).

И украшали все эти сооружения роскошные (да-да, опять роскошные) и широченные каменные лестницы, ведущие к морю, а еще – бесчисленные колоннады, портики и прочие завихрения архитектурной мысли, просто я не знаю их названий.

В центре санатория имени Орджоникидзе (для шахтеров) был сооружен фонтан с танцующими голыми наядами (Эрот там тоже был) – шахтеров неизменно поражало это чудо. И не зря старик Хоттабыч, когда они с Волькой приземлились тут, ошарашенно сказал, что явно во дворец великого султана занесло их. Как тут не вспомнить, что все это великолепие затевалось как раз одновременно с голодомором.

Райское цветение курорта потрясло сердца, умы и души не только слесарей, шахтеров и сталеваров – город почти мгновенно облюбовали люди вовсе иных профессий.

Сюда валом хлынули подпольные дельцы всех мастей, отдыхающие между отсидками воры и грабители, успешливые торговые люди, карточные шулера – каталы, публичные девицы со всей империи – эти вообще огромной массой приезжали, как рыбаки на сезонную путину. Не зря возникла преферансная поговорка об одном-единственном городе огромной страны: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи».

А посреди всего этого криминала и благолепия в самом центре города в маленьком доме-особняке неподвижно лежал в кровати донельзя худой человек в полувоенном френче с приколотым на груди орденом Ленина. Он был почти полностью парализован, ему уже подчинялись только кисти обеих рук. И еще довольно давно он ослеп, но несколько часов в день диктовал (то сестре, то секретарше) свою вторую книгу.

Первая – «Как закалялась сталь» – была с восторгом встречена читателями и только при его жизни переиздавалась пятьдесят раз, общим тиражом в полтора миллиона. Эта книга была о том, что революцию делали чистейшие люди, фанатики переустройства мира ради светлого будущего. Сам он был именно таким. Когда после очерка Михаила Кольцова в газете «Правда» страна узнала, что Николай Островский – это и есть Павка Корчагин, к нему посыпались восторженные письма тысяч читателей и хлынуло множество людей, мечтавших мельком хотя бы посмотреть на человека, ставшего символом великой правоты советской власти. От этой книги хочется стать лучше, чем ты есть, – писали те, кто поражен был мужеством, стойкостью и высокой чистотой помыслов этого удивительного человека.

Книгу его (в первых двух изданиях) кромсало человек десять редакторов. Из-за одной из них мы чуть не лишились фразы, которую потом десятилетиями заучивали наизусть все школьники – помните, конечно: «Жизнь дается человеку один раз. И прожить ее надо так…» – и далее по всем известному тексту. Вместо этого могли бы мы прочитать правку редактора: «Павел стоял, жадно вдыхая хвойный воздух».

Другие выбрасывали целые куски. Островский возражал яростно и непримиримо. В конце концов получился тот канонический вариант, который переведен был на много языков и включен в обязательную школьную программу. В конце восьмидесятых он исчез из нее: слишком уже было очевидно, что пора очарования прошла, и столько стало ясно и известно о советской власти, что смешным анахронизмом выглядела эта книга. Только ведь остался личный подвиг мужества и упрямства. И недаром назвал Островского святым посетивший его француз Андре Жид…

Забавно, что сразу после смерти в его квартиру вторглись хмурые люди, уполномоченные просмотреть писательский архив. Было это в тридцать шестом году. Очевидно, опасались, что при его чистоте и честности он мог продиктовать и что-нибудь о современной ему реальности – ведь радио он слушал ежедневно и разные к нему ходили посетители.

А великий миф, конечно, следовало охранять. Я уверен: ничего найти не удалось. Он ведь был из той породы озаренных, которые, чудом пережив многолетний ад лагерей, оставались ярыми коммунистами.

Сидя за обедом на берегу загадочной теперь горной реки Мзымты, я, признаться честно, думал о совсем другом, печаль меня терзала чисто личная. Ведь столько повидал я и услышал за каких-нибудь всего два дня, а ничего рифмованного в голову мне так и не пришло.

А вот настоящий поэт Андрей Белый – тот какие строчки написал на этом же месте: «…Выугленные каменища тырчатся над зычными дрызгами взбрызганной Мзымты». Вот как надо излагать свои впечатления. Так что со своими убогими я закругляюсь. Спасибо тебе, город Сочи!

Глава славословия

В своей книжке «Вечерний звон» я целую главу пустил под оды, дифирамбы и панегирики друзьям, которых поздравлял на юбилеях. Там же я писал об удовольствии от этих сочинений: пьяное застолье с таким восторгом принимает любой рифмованный текст, что чувствуешь себя творцом шедевра.

Однако какие-то из этих поздравлений не особо стыдно видеть и потом, поэтому я часть такого славословия друзьям решил обнародовать.

Мне очень приятно это делать, потому что все герои – люди штучные, и я не только ум их и способности в виду имею, но и человеческие качества. Таких сейчас рожают редко, говорила моя бабушка, желая похвалить кого-нибудь. И я с ней полностью согласен.

А начну – с Сандрика Каминского.

Подружились мы в Москве давным-давно, а ныне уже двадцать с лишним лет живем в одном доме. Это большое удовольствие – выпить вечером с соседом безо всякого особенного повода. Об одной его черте – железной дружеской надежности – хоть я в стихах и написал, но следует о ней сказать особо.

На примере одного всего лишь факта. Когда меня уже осудили и пошел я в лагерь по этапу, Тата услыхала от кого-то, что в пересыльных тюрьмах можно получить свидание. А из тюрьмы в Волоколамске, куда Сандрик ее привез, я уже отбыл. «Поехали искать», – спокойно сказал Сандрик, и они отправились во Ржев. В России расстояния не маленькие. Но куда важней другое: на дворе – восьмидесятый год. Карается любое соучастие в жизни людей, властями осужденных, – множество уже известно случаев такого подлого воздаяния. Каминский – кандидат наук, доцент в столичном институте. Но, ни секунды не колеблясь, он повез жену преступника по пересыльным тюрьмам. А все прочее об этом моем друге – в оде на его семидесятилетие:

Когда-то Сандрик был доцентом,

он юных дурней обучал,

и в том, что мыслит он с акцентом,

его никто не уличал.

С тех пор, как вылез из пеленок

и сразу стал на баб глядеть,

мечтали сотни сандрильонок

таким Сандрилой завладеть.

Но посреди любовной хляби

Сандрила видел свой билет:

пристал в метро однажды к бабе

и с нею счастлив много лет.

Еще добавлю между строчек:

блюдя супружеский обет,

зачал он двух отличных дочек

и нынче стал безумный дед.

Владея даром вмиг понять,

где что прогнулось и помялось,

умел Сандрила починять

и то, что даже не ломалось.

Весьма надежный друг Сандрила:

на виражах судьбы злодейской

он – как железные перила

на скользкой лестнице житейской.

Ему светили все дороги,

но был неслышный Божий глас,

и вдруг Сандрила сделал ноги

и оказался среди нас.

Хотя не ходит в синагогу,

но с Богом он интимно дружит:

Сандрила тем и служит Богу,

что вообще нигде не служит.

И не стремится никуда,

одной идеей крепко связан:

«Господь позвал меня сюда —

Он и кормить меня обязан».

Бог понял мысли глубину

и принял это испытание:

Он через Любочку-жену

послал Сандриле пропитание.

А Сандрик вызвал счастья стон,

поплывший как-то над державой,

когда собрал машину он

из ничего и гайки ржавой.

Одну черту его не скрою,

и знает каждый, кто знаком:

он мудр настолько, что порою

глядится полным мудаком.

Кто прибегал к его советам —

их у Сандрилы полон рот, —

прекрасно знают, что при этом

все обстоит наоборот.

Вкуси от мудрости, приятель,

однако сам не будь лопух,

так через Сандрика Создатель

в нас развивает ум и дух.

Любых поступков одобритель,

ума немыслимый запас,

Сандрила – наш путеводитель,

а также атлас и компас.

И, не бросая слов на ветер,

сегодня мне сказать пора,

что не случайно так он светел:

он тайный праведник. Ура!

Начало дружбы с Ициком Авербухом вспоминается легко: тридцать лет назад он встречал нашу семью в Вене, он тогда работал в Сохнуте.

Я запомнил эту встречу навсегда. Мы стояли тесно сбившейся, усталой и слегка растерянной группой: только что удалилась большая толпа наших самолетных попутчиков – они летели в Америку.

К нам подошел невысокий быстроглазый человек, приветливо сказал, чтоб мы не волновались, все будет прекрасно, он сейчас вернется и неотлучно будет с нами. После чего, обратившись ко мне, как будто мы давно знакомы, коротко сказал: «Губерман, пойдемте со мной!» И я за ним пошел, слегка недоумевая, откуда он меня знает. Петляя по коридорам (он быстро шагал впереди), мы нырнули в какую-то дверь, и я впервые в жизни оказался в западном баре. Глаза мои тут же растеклись по сказочному обилию выпивки, а когда я обернулся, в руке у меня возник большой бокал коньяка. «Наш общий друг художник Окунь попросил вас встретить именно таким образом», – объяснил мне Ицик Авербух. И у меня непроизвольно брызнули слезы.

А после Ицик стал работать в Джойнте, занимаясь делом удивительным: он распределял американскую гуманитарную помощь бедствующим еврейским семьям на территории России, Украины, Грузии и других бывших республик СССР. Я ему к пятидесятилетию написал как-то стишок, откуда пару строф и позаимствую для начала:

В Одессе брюки некогда надев,

ты попусту не лез в борьбу с режимом,

но щедро наделял ты юных дев

своим ветхозаветным содержимым…

Друзьям ты и поддержка, и опора

по жизни скоротечной и шальной,

любая, где ты трудишься, контора

становится притоном и пивной…

На шестидесятилетний юбилей (как же молод он, мерзавец!) я о нем написал гораздо подробней:

Я помню, как, исход верша,

в душевно-умственном провале,

достичь земли своей спеша,

мы в Вене грустно застревали.

И тут, как древний Одиссей,

вселяя в сердце светлый дух,

евреям, словно Моисей,

являлся Ицик Авербух.

А сам он жил без капли жалобы,

легко, как будто занят танцами,

его энергии достало бы

на две больших электростанции.

Себе красотку из Йемена

он в жёны взял, служа примером,

что два еврейские колена

соединить возможно хером.

А убежав от суеты,

в часы, когда повсюду спали,

трех деток редкой красоты

он настругал на радость Тали.

С охотой он и ест, и пьет,

всех веселит, судьбу не хает

и так при случае поет,

что Пугачева отдыхает.

Весь век живя среди людей,

он не застыл, хотя начальник,

и много всяческих идей

он дарит нам, кипя, как чайник.

Со всеми он живет в ладу,

ему забавна глупость наша,

он даже хвалит ту бурду,

что густо варит Окунь Саша.

Ценя его за ум и сметку,

я очень с Ициком дружу,

и с ним бы я пошел в разведку,

но, слава Богу, не хожу.

Ему сегодня шестьдесят,

но только что ему с того,

и ни минуты не висят

без дела органы его.

Сияет свет на наших лицах,

пойдем – куда ни позови.

Мы очень рады, милый Ицик,

что современники твои.

О любимой дочке Тане я люблю рассказывать чисто пророческую историю. Ей было шесть лет, когда я ее повез куда-то. Исполнилось как раз полвека с образования Советского Союза – всюду флаги трепыхались и какие-то из громкоговорителей плескались песнопения и бравурные речи. Стоя возле меня в битком набитом автобусе, малютка Таня сказала исторические слова:

– Лучше ехать на такси, чем со многими народами.

Сами народы это осознали только двадцать лет спустя.

А вскоре (как же время-то летит!) явились к Тане мы на юбилей. И я прочел ей оду на сорокалетие:

Порядок пьянства не наруша,

хотел бы я сказать сейчас:

спасибо, милая Танюша,

что родилась в семье у нас.

Вполне с душой твоею тонкой

(да и с повадкой заодно)

могла родиться ты японкой —

ходила б, дура, в кимоно.

Весьма подвижная девица,

лицом румяна и бела,

могла француженкой родиться —

какой бы блядью ты была!

В тебе есть нечто и славянское,

российской кротости пример:

налит коньяк или шампанское —

тебе один, по сути, хер.

Хоть на сердечные дела

бывала ты порой в обиде,

но чудных дочек родила,

а это – счастье в чистом виде.

Являя чудо доброты

на поле родственном тернистом,

совсем не била брата ты,

и вырос он авантюристом.

Твое презрение к наукам,

семье известное давно,

ты передашь, конечно, внукам,

у дочек есть уже оно.

Твое душевное тепло

всегда уют нам щедро дарит:

куда бы время ни текло,

а рядом Таня кашу варит.

Ты легкомысленна в папашу,

а в мать – по-женски ты умна;

прими любовь, Танюша, нашу,

и что налито – пей до дна!

Боря Шильман также возмутительно молод: только что исполнилось шестьдесят. У Бори профессия загадочная – он хиропракт. У него своя клиника, и к нему густым потоком текут страждущие. Он не расспрашивает пациента о его болезнях и недомоганиях, он кладет его на живот, гуляет пальцами по позвоночнику и сам говорит удивленному больному, что именно того беспокоит. После чего он что-то гладит, разминает, порой встряхивает пациентов, невзирая на их жалобные стоны, и за несколько сеансов (а порой – всего за один) достигает чуда облегчения. И сам я был свидетелем таких чудес. И все это – игрой на позвоночнике. Поэтому и славословие ему на юбилей я назвал —

Ода спинному хребту

Всех наших бед и радостей источник,

всех органов лихой руководитель —

таинственный и сложный позвоночник,

спинного мозга верный охранитель.

Он правит нашей хваткой деловой

и мудростью, прославленной в веках,

мы думаем отнюдь не головой,

а мозгом, затаенным в позвонках.

И знали уже древние народы:

какие ни случатся воспаления,

все боли наши, хвори и невзгоды

зависят от спинного управления.

И если человек – подлец и склочник

и пакости творить ему с руки —

виновен в этом тоже позвоночник,

шестой и двадцать третий позвонки.

И скрягу если мучают запоры,

он тужится, не спит и одинок,

здесь только об одном возможны споры —

какой затронут порчей позвонок.

Мужчина средних лет в любой момент

готов улечься с женщиной, ликуя,

а если бедолага импотент —

ослабли позвонки в районе хуя.

А пятый позвонок – совсем особый,

загадка его тайною покрыта,

рождает он порывы темной злобы

у темного душой антисемита.

Один лишь позвоночник виноват,

что бьет жену подвыпивший мужчина,

и даже если кто мудаковат —

сокрыта в позвонках тому причина.

Но что бы ни случилось с человеками,

какие хвори тело ни гнетут,

убогими и хмурыми калеками

они к Борису Шильману идут.

От Бори выходя, они смеются,

уху едят на травке у реки

и так, не зная удержу, ебутся,

что видно, как окрепли позвонки.

Хребту спинному оду посвящая,

сказать хочу я с искренним волнением:

живи, Борис, и дальше, восхищая

весь мир своим целительным умением!

А про Витю Браиловского и его жену Иру я уже писал неоднократно. Дружба наша скреплена тюремным испытанием, хотя в местах сидели мы разных: Витя – в тюрьме столичной, в Бутырской, а я – в Загорске и Волоколамске. «Видишь, – сказал мне как-то Витя снисходительно, – тебя в Москве даже сидеть не пустили!» Так что и стихи я им пишу, сдобренные по возможности любимыми словами из уголовной фени. Подруга вора, например, – маруха, у Вити это слово очень нежно и ласкательно звучит, когда мы говорим об Ире. По этому пути пошел, естественно, и я, когда случился Ирин юбилей:

Мужика к высотам духа

кто весь век ведет?

Маруха.

Если в горле стало сухо,

кто стакан нальет?

Маруха.

Тверже стали, мягче пуха

в нашей жизни кто?

Маруха.

Если все темно и глухо,

кто утешит нас?

Маруха.

Если вдруг повалит пруха,

кто разделит фарт?

Маруха.

Кто назойливо, как муха,

мысли нам жужжит?

Маруха.

Кто, хотя у мужа брюхо,

ценит мужа в нем?

Маруха.

Вите на его семидесятилетие я описал весь его жизненый путь:

Я Витю знаю хорошо,

хочу воспеть его харизму.

Он очень долгий путь прошел

от онанизма к сионизму.

С медалью Витя школу кончил,

ему ученье не обрыдло,

и стал он грызть науки пончик,

стремясь добраться до повидла.

Плетя узор цифирной пряжи,

он тихо жил в подлунном мире

и по рассеянности даже

зачал детей подруге Ире.

Без героизма и злодейства

свой срок по жизни он мотал,

но вдруг высокий дух еврейства

в его крови заклокотал.

И стал он пламенный борец

за право выезда евреям,

его обрезанный конец,

подобно флагу, всюду реял.

В железном занавесе дырку

хотел пробить он головой,

из-за чего попал в Бутырку,

но вышел целый и живой.

И одолел судьбу еврей,

на землю предков он вернулся,

о камни родины своей

довольно крепко наебнулся.

Но не привыкши унывать,

изжил он горечь на корню

и вскоре стал преподавать

студентам разную херню.

Еще он очень музыкален

и тягой к выпивке духовен,

и где б ни жил, из окон спален

текли Шопен или Бетховен.

Но надоела скоро Вите

ученой линии тесьма,

и Витя круто стал политик,

поскольку был мудер весьма.

И тут освоился так быстро

(он опыт зэка не забыл),

что даже занял пост министра

и полчаса министром был.

С утра он важно едет в кнессет,

престижной славы пьет вино

и с обстоятельностью месит

большой политики гавно.

Зачем писал я эту оду?

Чтобы слова сказать любовные,

что в масть еврейскому народу

такие типы уголовные.

Тут непременно надо сделать интересную добавку. Витя действительно был министром науки всего три-четыре дня, а после что-то поменялось в их правительственных играх, и Витя стал заместителем министра внутренних дел. Я даже как-то навещал его по месту службы: когда еще доведется посидеть в кабинете заместителя министра, да еще внутренних дел? Я только очень был разочарован: клетушка и клетушка, да к тому же – плохо сделанный ремонт. Но дело не в этом.

Витя решил, что столь недолгое пребывание в министрах – может быть, рекорд всемирный, и послал запрос об этом в комитет (так ли он называется?) Гиннесса по рекордам. Оттуда ему вскоре вежливо ответили: уж извините, это не рекорд, известны люди, пробывшие в должности министров четверть часа, после чего их расстреляли. Так что Витя дешево отделался.

А Яше Блюмину писал я восхваление к восьмидесятилетию. Он и сегодня хоть куда, дай Бог ему здоровья и удачи. О его таланте творческом я написал в стихах, а вот о доброте его необычайной надо бы сказать особо. Он к себе в свою столярную мастерскую брал таких проходимцев, чтобы помочь им прокормиться, что потом его печальные истории мы слушали, не зная, смеяться или плакать. Но главное о нем – в торжественной оде:

Безумной силой Геркулеса

природа Яшу наградила;

пока он юный был повеса,

вся сила в еблю уходила.

Он был художник по призванию

и был в искусстве эрудит.

Когда б не тяга к рисованию,

то стал бы питерский бандит.

Но тут любовь накрыла Якова,

навеки став его судьбой;

Алена вышла б не за всякого,

но Яша всех затмил собой.

Он отродясь не жег табак

и не макал перо,

любил друзей, любил собак

и выпить мог ведро.

Игрушки резал он недурно,

сам Ростропович, как дитя,

так восторгался ими бурно,

что умер сорок лет спустя.

Плюя на прелести карьеры,

он душу дерева постиг

и начал делать интерьеры,

в чем высоты большой достиг.

И в мастера наш Яша вышел,

огнем таланта был палим,

но голос предков он услышал

и съехал в Иерусалим.

Не высох в жаркой он пустыне,

завидный ждал его успех —

шкафы для письменной святыни

стал делать он искусней всех.

Умело пряча ум и чувства,

но мысля очень глубоко,

принес в еврейское искусство

он выебоны рококо.

А также всякое барокко

он поднял тут на высоту,

и без единого упрека

глядит еврей на красоту.

Не знал еврей в краю убогом

шкафов красивей и прочней,

и Божий дух по синагогам

стал веять гуще и сочней.

Являет Яша гордость нашу,

в нем доброты и вкуса много,

и Бог любуется на Яшу,

а Яша стружкой славит Бога.

Свой восемьдесят второй день рождения мой давний-давний друг Юлий Китаевич отмечал у нас в Израиле. И я ему стишок сочинил.

Умен. Слегка мудаковат.

Красноречив, когда поддатый.

Всегда друзьям безмерно рад.

Американец. Жид пархатый.

Пусты напрасные слова,

что он шутить с годами бросил,

поскольку в восемьдесят два

смешнее все, чем в двадцать восемь.

Весьма немолод общий друг,

однако член былого воинства,

сам вынимает он из брюк

свое усохшее достоинство.

Ему кричат со всех дворов:

«Зайди! Сейчас нальем под ужин!»

Короче, Юлий, будь здоров,

поскольку ты нам очень нужен.

Вот пока и все. Но близятся другие юбилеи, и, Бог даст, еще я славословий накропаю. Ведь кого, как не друзей и близких, нам положено в короткой этой жизни восхвалять?

Украина – колыбель цивилизации

Самый дорогой в моей жизни обед я ел в Одессе.

Тут сперва полезны будут небольшие исторические детали. Некогда знаменитый городской архитектор Бернардацци (итальянец российского разлива) построил в Одессе здание купеческой биржи. Оно, кстати, есть во всех рекламных буклетах города – уж больно хорошо получилась эта впечатляющая каменная глыба.

Как известно, главная особенность устроения биржи – полное отсутствие внутренней акустики, чтобы тайны коммерческих переговоров сохранялись между собеседников. И хотя понятно, что на таком торжище евреи кричали в голос, хитроумные акустические ловушки эти крики улавливали и гасили. Именно поэтому, вероятно, советская власть, биржу упразднив, учредила в этом месте филармонию. Но речь, собственно говоря, не обо всем здании, а о левом своего рода притворе этого храма делового духа (слева от массивной лестницы, ведущей в биржу). Это огромное, очень красивое помещение со здоровенными квадратными колоннами внутри и всякими архитектурными накрутками. По всей видимости, тут и был некогда ресторан для утомленных деятелей экономики.

В советские времена здесь процветал Дом актера, и матерые одесситы во всем мире (а они широко распространились по планете) сладко жмурятся, вспоминая о спектаклях и капустниках в этом огромном зале. Ныне там ресторан, благодарно названный в честь давно почившего архитектора – «Бернардацци». Ресторан, должно быть, очень дорогой, потому что, когда я предложил пообедать именно в нем, два городских импресарио, которые устраивали мне концерт, мигом погрустнели и потупились. Кроме нас троих были мой близкий друг со своей подружкой (как и я – заезжие люди). А в каждом городе, как известно и принято, платят за обед устроители.

– Не тушуйтесь, господа хорошие, – успокоил я обоих не успевших разбогатеть предпринимателей, – за обед сегодня плачу я.

И мы отправились в «Бернардацци».

Нет, я вовсе не куражистый загульный фраер, просто у меня был план, казавшийся мне прекрасным и праведным.

С год или более тому назад мне кто-то прислал снимки с тех салфеток (или как там они точно называются?), которые кладутся на стол под тарелки с едой. На каждой из этих подкладок из тонкого упругого картона были напечатаны мои стишки – семь или восемь штук. В сопровождении гравюр с видами города. И на картонке с меню мои стишки там тоже помещались. И теперь лежали эти снимки в моей дорожной сумке. В ресторане я сразу же попросил позвать директора, его не оказалось, к нам вышел молодой человек, директор по артистической части (вечерами в ресторане всякие мероприятия текут и экзотические танцы учиняет посетителям оркестр). Картонки с моими стишками аккуратной стопкой высились у официантов на рабочем столе.

– Я как раз и есть автор стихов, которые у вас тут напечатаны, – сухо и внушительно сказал я арт-директору.

Юные официантки молча и приветливо толпились в стороне.

– Очень приятно, – ответил арт-директор с явным недоумением.

– Напечатали вы это без моего согласия, – продолжил я свою сухую (и безумно наглую, как мне казалось) речь, – и я собираюсь подавать на вас в суд. Это неприятная, как вы понимаете, процедура, но меня поддержит мэр города, мой приятель.

– Но это было не при мне, я тут недавно, – слабо защитился арт-директор. Тут он явно допустил ошибку: если бы он сразу меня послал, то я бы свой шантаж немедля прекратил: какой тут на хер суд, в Одессу я приехал на день и никуда не стал бы обращаться, из меня сутяжник – как галоши из картона.

– Так что у вас всего два варианта, – сказал я твердо и слегка усмешливо, как заведомый победитель, – или я сегодня же подаю на ваше заведение в суд, или вы всех нас кормите бесплатным обедом.

– Я должен спросить у директора, – ошарашенно ответил арт-директор и ушел куда-то позвонить, хотя трубку своего сотового телефона держал в руке. Вернулся он буквально через полминуты, весь сиял и широко развел руками, громко возгласив: – Усаживайтесь, господа!

И мы неторопливо сели за массивный стол, немедленно покрытый злополучными картонками. Как же мне было хорошо и удивительно! Я еще не верил в привалившую удачу, но уже вполголоса предупредил своих спутников:

– Ребята, заказывайте блюда не по вкусу, а по цене – чтоб были самые дорогие!

Мы отменно пообедали. Одна из импресарио впервые в жизни (как она сама призналась) ела седло барашка – или козленка, уж не помню точно. Пировали и торжествовали все.

Прогадал только я, заказав себе филе какой-то рыбы, изготовленной над паром таиландских трав, и получив жидковатый и безвкусный обмылок (только очень-очень дорогой – наверно, за таиландские травы). Обслуживал нашу компанию рослый и неулыбчивый красавец с каким-то невыразимо порочным лицом, в кино ему злодеев бы играть, а он бездарно тратил свою внешность в этом ресторане. Нас он, по-моему, тихо презирал и молча гневался, прекрасно понимая, что за бесплатный обед и чаевых не будет никаких. Я эту неприязнь его почувствовал и потому к концу обеда попросил еще нам принести по огромному пирожному – они весьма соблазнительно были нарисованы в меню. Протесты сотрапезников я мигом погасил, а когда пирожные принесли, попросил красавца упаковать их нам с собой. Представляю себе, как он молча проклинал меня, укладывая их в целлофановые аккуратные коробочки. Мы съели их вечером после концерта – под запасенный виски это было прекрасно. А во мне гуляло-пело торжество от нагло победившей справедливости.

Не могу не упомянуть здесь же замечательную историю – я услышал ее от одного пожилого еврея, который подошел в антракте и застенчиво спросил, известно ли мне, что в Одессе на здании Комитета государственной безопасности значится шестиконечная звезда. Нет, это не было мне известно, хотя все могло случиться в Одессе.

И услыхал я нечто уникальное.

Самуил Форшайт («Вы легко запомните мою фамилию – вы ведь читали “Сагу о Форсайтах”?») был главным инженером какого-то строительного треста. (Или не главным, но строительного.) И однажды вызвал его начальник треста, объявив, что срочно, за девять месяцев всего, ему, Форшайту, надлежит устроить реконструкцию Театра оперы (возможно, оперетты – с памятью неважно у меня, а разговор наш протекал в антракте). Это был конец семидесятых, и спорить о сроках не приходилось.

– Но где я возьму белый и черный мрамор? – в ужасе спросил Форшайт, зная, как никто, о дефиците всяких и любых материалов.

– Самуил, ты достанешь, – успокоил его начальник.

И действительно, белый мрамор опытный Самуил достал довольно быстро, а вот с черным была полная беда. Инженер-добытчик даже смотался куда-то за тридевять земель к приятелю, который был по этой части. Тот угостил его отличной выпивкой с закуской, но бессильно развел руками в ответ на просьбу о черном мраморе. И Форшайт ни с чем вернулся в Одессу.

Сроки поджимали неуклонно. А вдобавок приключилась новая беда: в город приехал из самой Москвы какой-то генерал госбезопасности, который дико возмутился, что на здании, известном всей Одессе, нет большой и гордой доски с обозначением его родного достославного учреждения.

И некий крупный местный чекист явился в трест, потребовав немедленно (немедленно!) установить такую доску. Разумеется – из черного мрамора. Начальник треста, побледнев изрядно, вызвал своего главного инженера, и Форшайт опять бессмысленно спросил, где он возьмет черный мрамор.

– Ты найдешь! – грозно ободрил его крупный чекист.

Положение становилось критическим, поскольку срок был – до отбытия генерала. Кто-то надоумил Форшайта сходить на склад, где грудами хранились могильные плиты и стелы с недавно разоренного старинного еврейского кладбища (варварское это хамство и надругательство совершено было в Одессе в семьдесят шестом, по-моему, году, теперь там хилая березовая роща).

И тут же вся проблема разрешилась.

– Возьми могильную плиту, – великодушно объяснил начальник склада, – распили ее на тонкие пластины, вот и вся поебень.

Надгробная плита из отменного черного мрамора нашлась немедленно, а так как поручение чекиста было главным, то первая же полоса – с лицевой стороны плиты – стала висеть на этом зловещем здании. Было аккуратно выбито на ней высокое название конторы, а на изнанке, тесно к зданию прижавшись, значилась шестиконечная звезда. А мне-то, пока я слушал эту забавную историю, печальная мыслишка в голову пришла: ведь там еще остались имя и фамилия того еврея-бедолаги, что посмертно стал привинчен-приколочен к подлому и страшному учреждению.

Большое удовольствие получил я от поездки в село Триполье (километров пятьдесят от Киева). Потому что было очень интересно.

Здесь случилась некогда кровавая история, типичная для Гражданской войны. Некий Данило Зеленый был в ту пору атаманом небольшого войска (кто армией его называл, кто – бандой), которое ожесточенно сражалось то с немцами, то с большевиками. Атаман Зеленый был фанатом вольной хлеборобной Украины и ни с кем из других атаманов того времени общего языка не находил.

Зеленый – это была его кличка, он ее себе взял в память о погибшем друге, но так совпало это с его острой жаждой воли для зеленой Украины, что название «зеленые» пристало постепенно и к другим то ли мелким армиям, то ли крупным бандам, которым не было тогда числа.

То удачными, то менее были у него сражения и битвы, только летом девятнадцатого оказался он под Киевом и остановился в селе Триполье, где когда-то и родился. Отправился громить его отряд Красной армии – тысячи полторы бойцов. А к ним, горя одушевлением, примкнули сто комсомольцев (прямо со съезда этой молодой организации). В абсолютном большинстве своем – юнцы евреи, миф о царстве общей справедливости кружил им головы до умопомрачения. Руководил ими некий Михаил Ратманский, фанатик не слабей Зеленого. В селе Триполье было тихо, банда вроде отступила. Но вернулась она ночью. Бой был ожесточенным и недолгим – весь отряд разбит был наголову, многие попали в плен. Спаслись в Днепре единицы. А пленных позже перебили.

О жестокости то белых, то красных написано достаточно, в том числе – очевидцами. Страшной была смерть пленных комсомольцев, их истязали с особым усердием. А в конце ноября разбили банду Зеленого, сам он погиб в бою, имя его затмилось именами Петлюры, Махно, Григорьева и на время подзабылось.

В память о погибших комсомольцах был в селе воздвигнут обелиск, чуть позже – и музей открыт. В совсем недавние времена пробуждения национального сознания музей закрыли, а обелиск изрядно покалечили. В частности – выломали большую бронзовую доску, где писалось о геройской гибели этих безусых мальчишек. И тут же соорудили рядом памятник Даниилу Ильичу Терпило, то есть атаману Зеленому.

О нем, кстати сказать, песни и поэмы написаны, он не простой был человек: эсер до революции, и ссылку пережил, и прапорщик Первой мировой, где получил Георгия… Мне как-то довелось прочесть легенду, что вовсе не убил он пленных красноармейцев, а заставил их дать клятву, что не будут больше воевать за покорение свободной Украины, после чего раздали каждому по буханке хлеба и по шмату сала и отпустили, даже лодками снабдив, чтобы до Киева добрались. А то, что комсомольцев умертвили зверски, даже объяснять не надо – почему. Так что очень исторически сегодня смотрится это сельское место.

И в той же сентиментальной статье об атамане Зеленом прочитал я, что в возрасте двенадцати лет бегал он смотреть на раскопки археолога-самоучки Хвойки, который замечательно о древности рассказывал. Тут с действительностью совпадало: в самом-самом конце девятнадцатого века Викентий Хвойка раскопал в Триполье следы удивительной древней культуры. Да еще какой!

Об этом, собственно, я и собрался написать, но многословие попутное всегда меня подводит.

Трипольская культура вскоре прославилась на весь мир в силу двух действительно поразительных фактов: времени своего существования (середина пятого тысячелетия до н. э. – две тысячи шестьсот пятидесятые года до н. э.) и невообразимой красоты росписей своих хозяйственных горшков. Яркие волнистые линии разных цветов, причудливые орнаменты, спирали, ромбики, кружки и треугольники – чистое и высокое художество являли собой эти глиняные сосуды ручной лепки. Размер их был – от маленьких до огромных. А еще загадочные сдвоенные цилиндры без дна – вроде больших биноклей непонятного назначения. Словом, большая горшечная культура (так ее, кстати, и назвали).

Находили еще медные топоры, молоты и ножи, но главным открытием, несомненно, стало высочайшее искусство многоцветной росписи. Трипольцы были земледельцами и скотоводами (коровы, овцы, козы, лошади), а поселения свои (дома из глины и соломы) каждые лет пятьдесят сжигали, перебираясь на новое место.

Тут гипотез было две, и обе донельзя правдоподобные. Первая – что истощалась почва и скудели травяные пастбища, вторая – сугубо санитарная: загваздывали они свои поселения отходами жизни до такой степени, что жить уже было невозможно. А что сжигали свое место жительства, то здесь причина тоже санитарная на ум приходит, но куда красивее предположение, что некий в этом крылся ритуал. Еще забавно, что у них, всего скорее, был матриархат – уж больно много женских статуэток сохранилось, а мужских – совсем чуть-чуть. И образ женской красоты из этих статуэток ясно явлен: широкозадые и крупнобедрые чаровницы пленяли воображение трипольских скульпторов. Что же касается мужчин, то подозрительны у них были носы. На это обратив внимание, один из аналитиков-историков неосторожно помянул семитов, но был так заклеван бдительными коллегами, что более на этой странности не заострял свой интерес. А просуществовали эти люди со своими живописными талантами примерно два с чем-то тысячелетия, после чего следы их исчезают. Скорей всего, их погубили хлынувшие с севера конные орды арийцев или индоевропейцев (от которых, кстати, и пошло большинство европейских народов).

Довольно быстро выяснилось, что Украина – лишь окраина этого горшечного населения, гораздо в большем количестве обитали они в Бессарабии, Румынии и сопредельных им просторах, там культура эта по-иному называлась, но уже была известна.

Впрочем, слава наибольшая досталась все-таки Триполью. И я об этом не могу не рассказать.

В Советском Союзе в конце сороковых годов огромная и шумная велась кампания по выявлению приоритетов – чуть ли не все когда-то было, дескать, изобретено в России. Всплыли и засияли имена Кулибина, Попова, Ползунова, Можайского и других действительно талантливых людей, которые и впрямь своих коллег опережали в техническом творчестве. Но не взлетел самолет Можайского, мигом сломалась паровая машина Ползунова, и такое происходило постоянно. Вранья было достаточно в кампании этой: дескать, подьячий Крякутной свой воздушный шар надул намного раньше Монгольфье (и первым в мире в воздух на нем поднялся), а демидовский работный человек Артамонов первым в мире смастерил велосипед и прокатился с Урала до Санкт-Петербурга. Суть этой кампании идиотической лучше всего выразил тогдашний анекдот: что и рентген впервые появился у России, ибо Иван Грозный некогда сказал своему думному дьяку: «Я тебя, сукин сын, насквозь вижу». И ерническое выражение «Россия – родина слонов» тогда же появилось.

А на Украине наступило это помешательство теперь. Причиной стало, очевидно, пробуждение национального сознания и поисков предмета для гордыни.

И уже некий государственный деятель сообщил журналисту, что Украина – родина мамонтов. Да-да, они тут жили, и на них охотились отважные украинцы, но после наступило потепление, и убрели в Сибирь эти животные. А так как никаких технических открытий исстари не совершалось на крестьянской Украине, то Триполье быстро и естественно переместилось в фокус общей гордости.

Впрочем, не оно одно. Ибо Иисус Христос, дева Мария и все святое семейство – с Украины родом, а Иосиф-плотник по фамилии Бандура тоже обретался здесь согласно древней переписи населения. И Гомер – отсюда родом, здесь и помер. Да, он сочинял по-гречески, но Гоголь тоже ведь по-русски сочинял, при этом с несомненностью – украинец. И Христофор Колумб отсюда родом – в городе Коломыи он на свет явился.

А знаменитый конкистадор Писарро, тот вообще сперва был писарь при казачьем войске, отсюда и его кликуха.

Строить пирамиды египтян учили украинцы, оттого там часто попадаются изображения трезубца, искони входящего в украинский герб.

И вообще древние украинцы научили все другие народы пахать землю, сеять хлеб, ковать железо, ткать, строить жилища и писать. Ибо Эллада и Рим стоят на украинском культурном слое. Потому как Триполье – эмбрион всемирной цивилизации. Египет, Китай, Индия – осколки канувшей трипольской империи. И ясно, что не древние шумеры (середина четвертого – третье тысячелетие до н. э.) изобрели колесо и письменность, – посмотрите на рисунки на горшках трипольских.

Нет, я этот бред не сочинил, а выписал, его ученые со степенями излагают в книгах и статьях.

Мне, однако, сильно повезло: я многое из этого услышал лично.

Ибо есть в селе Триполье еще один музей – большая частная коллекция. Неимоверное количество красивейших горшков и всяческих хозяйственно-охотничьих снастей. За подлинность всех экспонатов поручиться не могу: когда украинские нувориши принялись скупать эти древние ценности, вошедшие в моду, оживились и умелые украинские гончары, сильно улучшив свое благосостояние изготовлением таких красивых раритетов. Лепили, раскрашивали, после разбивали и склеивали. А удостоверением подлинности снабжала их комиссия экспертов, им тоже надо было как-то кормиться. Выглядит коллекция великолепно. Водит по музею (за вполне умеренную плату) сам ее владелец, грузный и вальяжный человек лет шестидесяти, по виду – бывший крупный советский чиновник, по повадке – из милиции или таких же важных органов. Все, что говорил он, я записывал, дрожа от наслаждения.

Итак.

Во-первых, появились трипольские поселения не в пятом, а в шестом тысячелетии до н. э. Ну, лишняя тысяча лет – пустяк при такой древности. Но главное – они общались с космосом. Как раз при помощи вот этих сдвоенных глиняных цилиндров, странно напоминающих глиняный бинокль без стекол.

– А как они выходили на связь с космосом? – задыхаясь от восхищения, спросил один из нас.

Хозяин музея снисходительно улыбнулся: если бы мы знали, мы бы тоже пообщались с космосом. «Но тогда откуда это стало известно?» – хотел спросить я, но проглотил вопрос. Ибо мне совсем недавно рассказали, что лектор в Киевском университете как-то поведал студентам, что в древней Киевской Руси была очень развита высшая математика.

– Что, есть об этом какая-нибудь летопись? – робко спросил пытливый студент.

– Нет, – пояснил лектор, – но есть указание ее найти. Но главное, – продолжал владелец музея с законной гордостью за предков, – что жили эти скотоводы и земледельцы необыкновенно духовной жизнью. У них была письменность – за три тысячи лет до шумеров, заметьте, и те точки, кружки, зигзаги и загогулины, которые наносила на горшки кисть художника, – это буквы их неразгаданного пока алфавита. Они изобрели колесо и подарили всему миру этот ключ к развитию цивилизации. У них была изумительной красоты музыка.

Тут я легонько всхлипнул, и он с укором глянул на меня. Однако продолжил:

– По вмятинам на коже барабанов мы восстановили эту музыку, они писали марши и торжественные песнопения.

Нашему душевному празднику внезапно помешала тетка, озабоченно спросившая, куда же делись эти выдающиеся люди, и наш экскурсовод, досадуя на непонятливость пустой бабешки, сам ее в ответ спросил:

– Что ж вы, до сих пор не догадались, откуда взялись все народы Европы?

Тетка пристыжено кивнула головой и расцвела. А нам уже пора было бежать, и многого, ох, многого я так и не узнал об этой праукраинской цивилизации, которая облагодетельствовала мир.

Забавно, что подобная мания исторического величия поразила многие республики бывшего Советского Союза, когда они стали суверенными государствами и слегка свихнулись на национальной почве.

Кто-то мне прислал по электронной почте выступление двух ранее неведомых публичных киргизов. Я с удивлением и радостью узнал из их горячечных речений, что именно киргизы являются почтеннейшим по древности народом планеты, ибо только у них обнаружены хромосомы, идущие прямиком от Евы и Адама. Первозданный ген человечества сохранился только в киргизах. А сама земля Киргизии – энергетическое ядро нашей планеты. Ныне старая цивилизация кончается, и новая цивилизация начнет свое развитие в Киргизии. Я подозревал это и раньше, так что приятно было слышать.

И Россия, кстати, в этих изысканиях ничуть не отстала. Некий Андрей Тюняев (между прочим, академик двух академий, одну из которых учредил самолично) навел в российской истории полный порядок, да еще и справедливость защитил. Поскольку объяснил всему ученому миру, что неандертальцы и другие древние люди «существовали практически исключительно на территории Русской равнины и Европы».

Почему ж так повезло Европе, что и в ней крутая древняя культура зародилась? Потому что не было тогда Европы, все это пространство было Древнейшей Русью. Та великая страна простиралась тогда на восток – включая северный Китай и Японию, на запад – покрывая всю Европу, а на юг – по Казахстан включительно. На безмерной этой территории и сформировалось современное человечество. А всякие испанцы, немцы и французы – дальние потомки древних русичей. И вообще вся белая раса – это вовсе не индоевропейцы, как наивно полагали темные историки, а славянорусы. И везде на этом необозримом пространстве говорили только по-славянорусски, а все остальные языки – лишь диалекты, образовавшиеся много поздней.

Так академик Тюняев вскрыл «истинное положение вещей о русском народе, в прямом смысле народе – прародителе цивилизации». Ибо уже сорок тысяч лет тому назад (оцените глубину проникновения во тьму веков) древние русичи «овладели знаниями в области архитектуры, геометрии, арифметики, астрономии». А тринадцать тысяч лет тому назад у них был уже токарный станок и они «знали химию». Только не надо думать, что они таили свет цивилизации для собственного удовольствия – нет, они свой свет несли другим возникшим к тому времени народам: «семь тысяч лет тому назад именно древнерусский богоцарь Сварог стал первым правителем Египта. Он научил древних египтян делать медные орудия, создал для них первые законы и заставил их жить парными браками». Из комментариев читателей на этот бред понравились мне два отклика. Первый читатель задал академику слегка ехидный вопрос: «Адам и Ева не с Тамбовской ли губернии?» На что другой читатель предложил, чтоб те, кто не поверил, убирались в Израиль.

Однако я опять отвлекся.

А настоящее счастье я испытал, когда впервые в жизни попал в город Львов. Не стану я описывать его архитектурные красоты – не смогу, но внутреннее «ах!» сопровождало все мои прогулки. Жили мы с художником Сашей Окунем в стариннейшей гостинице города (она именовалась несколько странно для отеля – «Жорж»), прямо напротив памятника-монумента в честь Адама Мицкевича. Любопытно, что белорусы числят его своим поэтом, литовцы – своим, а про поляков нечего и говорить, писал же он на польском языке и как никто прославил польскую поэзию. И в десятке (как не более) городов стоят ему памятники, мотался поэт по всей Европе, а что мать его была еврейкой, так это приятно вспомнилось мне в силу моей принадлежности к этому неуемному семени. Накануне Крымской войны он даже пытался организовать еврейский батальон в помощь Англии и Франции, но что-то сорвалось. Во Львове он наверняка жил в этой же гостинице.

Еще в ней жил Бальзак. А главное – что жил тут Казанова. Это рассказала нам администраторша в последний уже день, и мой товарищ горько застонал, что не успел последовать примеру своего кумира-любострастника. Я успокаивал его разумно и логично: этот каменный отель сооружен в начале прошлого века на месте сгоревшего деревянного и унаследовал только название, а Казанова мог жить только в том сгоревшем. Но мои резоны лишь распаляли его печаль: он полагал, что аура отеля «Жорж» перенеслась автоматически, и безутешен был, что так порушил благородную преемственность.

А я бродил по городу в таком приподнятом душевном состоянии, какое даже в молодости за собой не помню.

Старинный центр Львова, он маленький, и я наверняка по тем же улочкам ходил, где сотни раз (какое там сотни – тысячи) ходили два великих человека – на мой, конечно, взгляд: Станислав Ежи Лец и Станислав Лем. Они отсюда оба родом. С Лемом я когда-то даже был знаком, только почтение мне сдавливало горло и мешало говорить, я слушал и молчал, как завороженный. А Ежи Лец, того не зная, начинил меня тем воздухом свободы, который много лет уже во мне и очень помогает жить. Только на маленьком пространстве можно ощутить такую вот причастность к людям, давно ушедшим.

Покурил я возле памятника Степану Бандере. Он был такой фанатик вольной Украины, что даже немцы года три держали его в тюрьме и лагере, а много после – по той же причине – убил подосланный чекист. Забавно было видеть, как явно торопился скульптор (не иначе, боялся, что отменить могли заказ – уж больно яростными были споры, годится ли он в национальные герои), так что одет был Бандера в совершенно ленинское пальто со всех бесчисленных монументов. А еще совсем по-ленински положил он левую руку на отворот этого пальто, а правую так опустил вниз, словно держал там кепку.

Смешное это сходство никак не сбило мое праздничное настроение, город это словно ощутил и стал мне подносить подарки. Сперва нас пригласили с моим другом в какой-то трехэтажный ресторан, устроенный в виде маленького нефтеперерабатывающего завода: снизу доверху вились какие-то трубы и прочие технические загогулины.

Дело было в том, что гордость города – изобретение в нем некогда керосина. И к этому причастен оказался, как утверждают местные краеведы, некий предприимчивый еврей.

Середина девятнадцатого века, и не так уж далеко от Львова найдено большое нефтяное месторождение. Что делать с изобилием этого продукта, толком еще никто не знал, но вышеупомянутый мыслитель рассудил вполне логично: так как нефть – вещество жидкое и горючее, то путем каких-нибудь химических или технических манипуляций можно превратить ее в спирт, ибо он тоже жидкий и горючий. Этим озарением он поделился с двумя аптекарями, сделав им заказ на превращение идеи в водочный эквивалент. Аптекари воодушевились, принялись химичить и открыли керосин. На свое открытие получили они патент (что удостоверяет, кстати, первенство Львова), и появились керосиновые лампы. В честь этого памятного события горело в ресторане керосиновое освещение. И мы, заезжие, сполна здесь насладились. Даже выпивка тут называлась специально: типа «керосиновка», «бензинка» и «нефтянка», очень симпатичные настойки. Но на этом дары города не кончились.

На одной из улиц маленькое кафе привлекло нас своим названием: «Захер Мазох». Он, оказывается, тоже жил во Львове, этот несчастный Леопольд фон Захер Мазох, да при том был сыном начальника полиции Галицийского округа (или королевства, уж не помню). Родился, кстати, ровно за сто лет до меня. И кончил университет и стал доцентом истории. Но мечтал он о карьере литератора и, не подозревая о беде грядущей, описал в романе свою слабость: получал он удовольствие только от женщин, которые били его и унижали. И маститый психиатр назвал в его честь мазохизмом это грустное сексуальное отклонение. Так что славу заработал он навеки не совсем литературную. По стенкам в этом кафе уютно располагались разные картины сладострастных истязаний, а у каждой из официанток висела на плече здоровенная плеть. «Представляешь себе, с каким удовольствием они хлестали бы клиентов?» – шепотом спросил меня Саша Окунь. И вдруг кто-то из посетителей, крупный молодой мужчина вышел на середину зала, чуть согнулся, опершись руками о спинку стула, и юная официантка принялась огуливать его плетью. И не театрально, не кое-как, а сильно и с размаху. Даже чуть с оттяжкой, это были настоящие удары. Он покряхтывал немного, но стоял не шевелясь. А после преспокойно сел за столик, где пила его компания. Зал захлопал дружно и вернулся к пиву и закускам. Мы впервые в жизни это видели и ошарашенно молчали. Я смотрел по сторонам и думал, что вовсе не случайны тут сидящие и из них немалое число сюда приходит за своей порцией этого свихнутого удовольствия. Мы ушли через примерно полчаса после такого же повторного истязания. И чуть поеживались, даже не обсуждая увиденное.

А прямо завтра ожидало меня не менее извращенное удовольствие. На этот день пришелся Йом Кипур – высокий и торжественный еврейский праздник, Судный день. В этот день где-то в непостижимых небесных высях решается судьба каждого смертного – достоин ли он жить и далее. В этот день верующие евреи постятся и ожесточенно молятся. Благостная и тревожная тишина воцаряется в этот день в Иерусалиме, даже самые отъявленные безбожники не ездят в автомобилях и не шибко появляются на улицах, сплошь богобоязненные евреи в белых одеяниях плавно текут в бесчисленные синагоги. Я хоть и не пощусь и не молюсь, но ощущаю атмосферу этого странного и тревожного торжества, висящую в воздухе. (Я помню, что уже писал об этом дне в главе о посещении Астаны, однако грех не повторить, какой высокий это праздник, чтоб оттенить, как я достойно отмечал его во Львове.)

Так вот, я был во Львове в этот день и всю его вторую половину провел в подземном ресторане, обустроенном как логово бандеровцев. Он и назывался «Укрiiвка», что на русский лучше всего переводится как «Укрывище» (очень солженицынское слово). Есть еще такое слово – «схрон», так именовались не имеющие видимого входа глубокие землянки бандеровцев, скрывавшихся от чекистов и милиции аж до середины пятидесятых.

Ресторан этот, расположенный в самом центре города (прямо напротив горсовета или как он нынче называется?), пользуется необыкновенной популярностью, там стояла огромная очередь жаждущих вкусить подземное удовольствие. Нам уже столик заказали. В нарочито грубой деревянной двери был квадратный проем, откуда выглянуло бородатое, точнее – сплошь заросшее лицо, требуя условленный пароль («Слава Украине!»), и мы его произнесли. А когда дверь раскрылась, перед нами предстал средних лет мужчина в полевой военной форме и с винтовкой через плечо. «Москали есть?» – сурово и театрально спросил он. Я знал уже, что года три назад вмешалась тут проклятая политкорректность: раньше этот экзотический швейцар спрашивал, есть ли москали или жиды. Поэтому я радостно ему ответил, что есть: я именно москаль и жид одновременно. В ответ он отступил на шаг назад, взял с тумбочки бутылку водки и, наливши маленький стакан, поднес его, с приветной теплотой пожелав здоровья. Я был счастлив выпить эту стопку. И мы начали спускаться в подземелье, где все было устроено под гигантскую землянку (там было несколько залов, и человек двести там уже сидели): потолок как бы подпирался стволами деревьев, стояли прочно и неказисто сколоченные столы, скамейки и табуретки были единственной мебелью, а интерьер весь состоял из пожелтевших листовок, старых газет, каких-то объявлений и указов, мишеней с портретами Берия, Сталина и Ворошилова. На невысоком потолке были приклеены большие листы со схемами таких бандеровских схронов – то ли изготовленные заново, то ли перекупленные в милицейских архивах. Словом, это было дивное заведение. И надо ли говорить, что сало там подавали разного изготовления и что оно было необыкновенно вкусное.

Так как Бог наверняка любит любые наши игры, я уверен, что Йом Кипур я провел вполне достойно. Водка там пилась под пиво, так что, уходя, я все же не сдержался. Благодарственно пожав руку охраннику, я сказал, что антураж такого замечательного заведения стал бы полней и ярче, если бы на входе изредка стоял еврей. Он не улыбнулся, чуть подумал и спросил:

– Завтра в дневную смену выйдешь?

Нет, завтра в дневную смену я не мог, уже я улетал, и мы еще раз обменялись дружеским рукопожатием.

Перед отлетом из Киева у меня случилась замечательная встреча.

В большой аэропортовской курилке вдруг обратился ко мне приятного вида человек лет за пятьдесят с небольшим. Симпатичное лицо, седые волосы, очки и крохотная борода. Он сидел довольно далеко от меня, поэтому его громкий вопрос прозвучал на всю курилку:

– Извините, – спросил он, – это вы и есть тот самый знаменитый поэт?

Ну что ответишь на такое? Со скромностью, присущей мне, я утвердительно кивнул. И чуть пожал плечами: я, наверно.

– Минутку обождите, я хочу вам что-то подарить.

И человек, вскочив упруго, кинулся в зал ожидания. Я видел, как он рылся в оставленном походном рюкзаке. Вернулся он, протягивая мне маленькую модель ордена, запакованную в пластмассу, – эдакий военный сувенир.

– Я – Юрий Табах, – сказал он, – а это копия моего американского ордена. Можно я с вами сфотографируюсь?

Это имя ничего мне не сказало, а массовые фотосессии приключаются у меня после каждого выступления. Я его молча обнял, он нас щелкнул своим продвинутым телефоном, мы пожали руки друг другу и разошлись.

Орден я рассмотрел уже в самолете. Это была одна из самых высоких американских наград – орден «Легион доблести». А на его обороте – те самые имя и фамилия, которые мне были неизвестны. И только домой вернувшись, я подробно познакомился с биографией Юрия Табаха, горько себя ругая, что так и не поговорил с этим капитаном первого ранга, первым человеком из России, сделавшим фантастическую военную карьеру на американском военном флоте.

Четырнадцать лет ему было, когда в семьдесят шестом году родители привезли его из Москвы в Филадельфию. Главная причина, по которой они выбрали Америку, а не Израиль, заключалась в их упрямом нежелании, чтобы единственный сын служил в армии. Оба врачи, они о той же профессии помышляли для сына. А Гарри (так его стали здесь называть) мечтал только об армии. Но будучи послушным еврейским мальчиком, он совместил оба вожделения: поступил одновременно в университет – на фармацевта – и в военно-морское училище.

А перед этим были типично эмигрантские тяготы – он ухаживал за лошадьми где-то на ферме и мыл посуду в ресторане. И отец его, кстати, сменил халат врача на фартук заводского уборщика.

Получив звание лейтенанта и флотского медика, Гарри/Юрий еще спустя несколько лет закончил парашютно-десантную школу. И понеслось!

Он побывал во многих странах. Воевал в спецназе – командиром войсковой разведки. Руководил антитеррористическим центром в Турции. А в годы российской перестройки (пригодилось знание русского языка!) он был начальником штаба военной миссии связи НАТО – уже в Москве. И помнит, как одному-единственному удивлялись в Москве его собеседники: неужели в Америке еврея могли взять в военное училище?

Сейчас он уже на пенсии (почти тридцать лет военной службы) и занят редкостным общественным делом: помогает в сегодняшней Украине обустройству раненых и травмированных войной солдат. «У нас такое было после Вьетнама и Кореи», – сказал он в одном из интервью.

И это «у нас» меня задело и растрогало.

Вот с таким настоящим героем нашего времени я не успел поговорить. По чистому невежеству, заметьте.

Тепло провинции

В этом совсем маленьком украинском городе со странным названием Кропивницкий мне довелось побывать дважды, и какие замечательные истории он мне подарил!

До двадцать четвертого года назывался он Елисаветград, после чего десять лет подряд звался этот город Зиновьевском.

Жалко все-таки Зиновьева: мало того, что расстреляли человека, так еще и вычеркнули бедолагу изо всех упоминаний. Среди бесчисленных картин на тему Ленина в Разливе есть одна примечательная (автора не знаю и не хочу знать). Там сидит Ильич на пне и пишет что-то актуальное, а сбоку от него – шалаш и чуть подалее – большой стог сена. Так ведь этот стог и был раньше Григорием Зиновьевым, который, как известно, коротал с лысым смутьяном время бегства от суда. Но потом случилось с Зиновьевым то, что случилось, и сметливый художник превратил былого знаменитого большевика в стог сена.

Что касается сегодняшнего имени города, то Марк Лукич Кропивницкий вполне заслуживает этой чести: драматург, актер и режиссер, основатель украинского профессионального театра. Артистом был он, по отзывам современников, не просто выдающимся, но великим. И памятник ему – в полный рост – не зря стоит в городе его имени. Хотя население, надо сказать, возражало. Населению больше нравилось название Ингульск – по имени реки Ингул, тут протекающей. Только кто когда прислушивался к голосу населения?

Все это я выслушивал в машине по дороге из аэропорта в гостиницу. А потом пошло перечисление людей, что родились здесь, и я задвигался, заохал и завосхищался.

Как же повезло этому городку, возникшему в восемнадцатом веке вокруг небольшой крепости, сооруженной тут не помню, от чьего возможного нашествия! Отсюда родом Арсений Тарковский, Юрий Олеша, Генрих Нейгауз (великий пианист и множества талантливых людей учитель), изумительный художник Осьмеркин («Человек абсолютного живописного слуха» – скажет о нем его коллега, а эта братия не сильно склонна к похвалам). А одному из отцов легендарной «Катюши» Георгию Лангемаку, который не родился здесь, но учился в местной гимназии, здесь даже поставлен памятник (в конце тридцатых этот гениальный инженер был, разумеется, расстрелян).

И тут прозвучало имя, от которого я вздрогнул, ибо уже давно мечтал написать хоть что-нибудь о поэте Шполянском с псевдонимом Дон-Аминадо. И предлог нашелся: родина его, его пожизненно любимый город – этот захудалый Елисаветград. «Есть блаженное слово – провинция, есть чудесное слово – уезд. Столицами восторгаются, восхищаются, гордятся. Умиляет душу только провинция». Так начинается его прекрасная книга воспоминаний «Поезд на третьем пути». Как я взахлеб прочел ее когда-то! Но теперь позволю я себе длительное, издавна задуманное отступление.

Следует начать его, конечно, с маленького отрывка из письма к Дону-Аминадо непреклонной в своих вкусах Марины Цветаевой: «Мне совершенно необходимо Вам сказать, что Вы совершенно замечательный поэт».

Донельзя типичная биография (кто знает – пропустите, пожалуйста, эту страницу): кончил гимназию, поехал в Одессу учиться на юриста, после доучивался в Киеве, потом – Москва. Затем почти полный отказ от полученного образования – разве что несколько лет отдал адвокатуре. Писать и печататься начал еще в совсем юном возрасте, а в двадцать с небольшим уже как журналист присутствовал на похоронах Льва Толстого (это я к тому, чтобы не приводить дату рождения, ну их к лешему, эти точные цифирки). Стихов – смешных и не очень – сочинил он невероятное количество, сотрудничал в «Сатириконе», Сашу Черного порой напоминая (ну, пожиже чуть, не спорю), фельетонов много написал (тут он как Тэффи был или Аверченко) и на войну пошел, там ранен был и комиссован. Революцию (точней, Октябрьский переворот) не принял сразу и уехал, когда полностью убедился, что более в России невозможно. Ни жить, ни дышать полной грудью. Так в двадцатом году он оказался в Париже. И начался его печальный расцвет.

А почему печальный, собственно? О, это объяснимо с легкостью.

Потому что ностальгия – чувство страшное и вполне понятное. Тот миллион (как не поболее), что уехали в те годы, покидали Россию цветущую, свободную и безопасную для жизни человеческой. И хоть последние перед отъездом годы сумрачные были и тяжелые, но предвоенную Россию помнили все.

Меня самого во многих интервью довольно часто осторожно спрашивали, нет ли у меня ностальгии. Да ни капли! Ну, друзья и близкие остались да печаль о молодости, на выживание потраченной, при этом было столько низкого приспособленчества, что стыдно вспоминать. Но это не тоска по родине, так мучившая ту эмиграцию, да еще вдобавок усугубленная иллюзией, что ужас в той оставшейся России – на короткий срок, такое продолжаться долго не может.

Спустя всего год после приезда Дон-Аминадо выпустил книжку стихов. Называлась она прекрасно и запоминающе: «Дым без отечества». На нее незамедлительно откликнулся не кто иной, как Бунин, никем и никогда не заподозренный в любви к коллегам-литераторам. Он написал: «…В его книжке, поминутно озаряемой умом, тонким юмором, талантом, – едкий и холодный “дым без отечества”, дым нашего пепелища». Стоит упомянуть, что впоследствии они очень крепко подружились.

Дон-Аминадо немедленно прослыл всеобщим увеселителем. Ибо много лет чуть ли не ежедневно появлялись в газетах и журналах его стихи и фельетоны, шутливые смешные объявления, частушки (много сотен было им сочинено), и все это – на злобу дня. Он сочувственно и иронично описывал эмигрантскую жизнь и незамедлительно откликался на все, что происходило в России. Именно поэтому его читать сегодня менее интересно, даже не всегда понятно, а тогда это было глотком свежего воздуха, улыбчивым и потому целительным взглядом на текущую жизнь.

Ни от каких самых мелких тем не отказывался этот сочинитель – «легкое перо», как именовали его критики (не без налета осуждения, конечно). И лишь однажды отказался наотрез. Притом – от лестного и перспективного зазыва. Ему Шаляпин (а дружили они много лет) предложил – точнее, попросил его – написать либретто к опере «Алеко», по Пушкину.

Музыку сочинил когда-то сам Рахманинов – это была первая его опера, написанная при окончании консерватории. Необычайной силы была музыка, как уверял Шаляпин. Он мечтал именно в этой опере сыграть свою последнюю роль – спеть Алеко в гриме под Пушкина. И резко отказался Дон-Аминадо. Он сказал, что слишком почитает Пушкина и что никак не может калечить пушкинский текст, приспосабливая его под оперные арии. И никакие уговоры не помогли. А вскоре Шаляпин умер.

Но вот еще что: Дон-Аминадо писал афоризмы (несколько тысяч этих острых и коротких мыслей он насочинял и напечатал).

Это он, кстати, вполне банальную (но столь же остроумную) пустил по миру поговорку, что «лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным». И сказал первым (а ведь мы до сих пор при случае это говорим), что «Каин убил Авеля за старые анекдоты».

Мы восхищаемся сегодня Станиславом Ежи Лецем и Борисом Крутиером, но и это ведь потому, что все, сочиненное ими, – на злобу нашего сегодняшнего дня. Только, как и у них, у Дона-Аминадо были формулы, что не утратили свой смысл до сих пор.

Не верите? Тогда я приведу десяток с довеском его вполне сегодняшних афоризмов.

Стрельба есть передача мыслей на расстоянии.

Живя в болоте, не рискуешь, что тебя захлестнет волной.

Ничто так не мешает видеть, как точка зрения.

Утешайся тем, что международное положение еще хуже.

Декольте – это только часть истины.

Живите так, чтобы другим стало скучно, когда вы умрете.

Скажи мне, с кем ты раззнакомился, и я скажу, кто ты таков.

На свете очень много хороших людей, но все они страшно заняты.

Терпение и труд хоть кого перетрут.

Люби человечество, но не требуй взаимности.

Лучше остаться человеком, чем выйти в люди.

Не старайтесь познать самого себя, а то вам противно станет.

Аминадав Петрович (на самом деле его отца звали Пейсах) Шполянский написал, как я уже говорил, великое множество стихов, исполненных иронии и горечи.

Стихов сейчас в пример не приведешь, но фраза из письма Цветаевой сполна объяснит: «Вся Ваша поэзия – это самосуд эмиграции над самой собой».

Этот всеобщий увеселитель много понимал о людях. Он пережил оккупацию, все знал уже о лагерях уничтожения евреев и в сорок пятом написал в одном из писем слова, точнейшие по горечи и боли за человечество: «Поразило меня только одно: равнодушие… Вообще говоря, все хотят забыть о сожженных».

Он сочинял с непостижимой скоростью. И остроумием он обладал – неисчерпаемым. Но время засушило большинство его произведений. Очень жалко. Мне когда-то он весьма помог существовать…

Вернусь обратно к городу.

Здесь стоит памятник ангелу-хранителю Украины. Здесь в каждом апреле расцветают в дендропарке тысячи тюльпанов. Здесь бывали Мицкевич, Кутузов и Суворов. Здесь сидел в тюрьме Котовский (пятнадцать лет был этот человек бандитом-налетчиком, а после еще семь – знаменитым полководцем в Красной армии).

Выступать мне довелось в первом на Украине театре, том самом, который так обожал юный Дон-Аминадо. А еще здесь был первый в России погром. За время Гражданской войны через город этот прошли все до единой банды, что гуляли некогда по Украине. И евреи города (а их была почти что треть населения) зарезаны были или расстреляны. Потом опять понаехали. Удивительна эта наша национальная страсть упрямо вновь селиться в местах, где нас убивали. А водку мы после концерта пили в буфете этого театра с такими замечательными людьми, что я еще раз вспомнил слова Дона-Аминадо о великой теплоте провинциальной жизни.

Я почему-то чувствовал, что этот полюбившийся мне город подарит еще какой-нибудь сюжет или историю. И не ошибся.

Во второй мой приезд туда – спустя полтора года – мне принесли книжку в сто тридцать две страницы (надписанную автором – Николаем Цукановым) с названием вполне простым: «Коллекционер Ильин. Двадцать лет спустя», – и я с головой окунулся в жизнь загадочного, но вполне понятного мне человека.

Десятки газет писали о нем когда-то, отголоски той шумихи сохранились в интернете, даже фильм о нем был снят с тремя или четырьмя актерами, которые играли Ильина в разные годы его жизни, главным было во всем – удивление перед размахом интересов этого неприметного человека.

Тридцать лет ходил по улицам города рядовой электрик треста ресторанов и столовых (позже – пенсионер) Александр Борисович Ильин. В сильно ношенной рабочей спецовке (или в неказистом пиджаке, надетом на футболку), стершихся кирзовых ботинках и мятых брюках – он полностью соответствовал своей профессии и той нищенской рабочей зарплате, которую получал.

Многие в городе знали его как любителя старинных книг и вообще всякой старины, переплетчика и реставратора икон. Впрочем, о его последнем ремесле знали только священнослужители разных приходов, привозившие ему иконы для приведения их в божеский вид. Тем более что денег он за реставрацию не брал, расплачивались с ним книгами и другими иконами.

Все собранное им никто никогда не видел, в дом к себе он никого не впускал. Были несколько человек, вхожие за порог, однако не дальше кухни. С остальными он беседовал в саду под грушей, отчего и делились приходившие на «запорожцев» и «подгрушников». Никто, впрочем, и не порывался войти дальше, репутация нелюдимого чудака прочно закрепилась за Ильиным.

В доме жили вместе с ним племянник и племянница, она-то и готовила всем им немудреную еду. К еде Ильин был абсолютно равнодушен, часто ел в столовых треста, где работал, – как там ели, с легкостью представят себе те, кто жил в это окаянное время. Ни жены, ни детей у него не было, женщин он к себе не приводил, не пил совсем (единственная, пожалуй, необычность) и не курил. Словом, личностью был серой и неприметной.

Это уже впоследствии коллеги по собирательству вспоминали, что был он невероятно эрудирован и начитан, а в вопросах книгоиздания всех времен глубочайшим образом осведомлен.

Все началось после его смерти от инфаркта в девяносто третьем году. В последний путь провожали его племянник и несколько соседей, а неказистый крест из водопроводных труб поставил на могиле сердобольный смотритель кладбища. Даже поминок не было, так что зарыли усопшего, и память о его убогой жизни вот-вот навсегда истерлась бы.

Но спустя месяца два после его смерти в городском книжном магазине появилась некая редкая книга с его пометками – он когда-то позволил библиотеке снять с нее ксерокопию, потому-то ее и узнал знакомый ему коллекционер.

И этот его коллега по увлечению тут же, движимый невнятным патриотизмом, написал куда-то очень наверх, что ценная, возможно, для государства коллекция может постепенно раствориться безо всякой пользы для державы. Сверху поступила рекомендация, которая быстро обросла юридическим обоснованием (абсолютно, кстати, незаконным), и в дом покойного собирателя вломилось целое воинство судебных исполнителей и взятых с собой экспертов.

И обомлели эти люди. Дом Ильина был снизу доверху забит книгами, иконами и прочими предметами старины. Точно так же был забит разными ценностями чердак и подвал.

Главным содержанием коллекции были, безусловно, книги. В некоторых газетах сообщалось потом о нескольких десятках тысяч томов, но городской библиотеке досталось только семь тысяч. Но какие это были книги! Например, Острожская Библия – первое издание Библии на церковнославянском языке (шестнадцатый век) из типографии Ивана Федорова. Там вообще было полное собрание книг этого первопечатника (многие из них считались безвозвратно утерянными).

Рукописное Евангелие четырнадцатого века.

Переписка Екатерины с Вольтером.

«Византийские эмали» – эта редкостная книга была некогда издана тиражом всего двести экземпляров, и нынешняя стартовая стоимость ее на книжном рынке – два миллиона долларов. Это единственная цена, которую я назову, ибо подлинная стоимость многих книг просто не установлена.

Там была уникальная книга «Великокняжеская, царская и императорская охота на Руси» с рисунками Репина, Сурикова, Васнецова, Бенуа и нескольких других (прошу прощения, если кого-то из художников не упомянул или сгоряча назвал излишнюю фамилию – сам я этой книги отродясь не видывал, ну разве в интернете).

Перечислять можно до бесконечности, но еще там обнаружились рукописи Гоголя и Пушкина, список грибоедовского «Горя от ума» (образец когдатошнего самиздата), а среди большого количества картин – портрет Екатерины II работы знаменитого художника Дмитрия Левицкого (считался утерянным). Этот портрет, кстати, cвоего рода историческая загадка: царица одета в мундир гетмана Запорожской Сечи, хотя именно она положила конец ее существованию.

А еще – невообразимое количество икон, среди которых множество в серебряных окладах и с многоцветной эмалью. Немало их покрыты были пылью, плесенью, испорчены грибком – до них не доходили руки их владельца-реставратора.

И то же самое – с книгами: в ящиках на чердаке уже возились мокрицы. В доме был сундук, набитый наиболее любимыми Ильиным книгами – он и сидел на нем, однако же и там уже густо цвела плесень. В этом немыслимом количестве старины были микроскопы разного времени, граммофоны, монеты разных стран и веков, телескопы и ордена в большом ассортименте, бронзовые и чугунные статуэтки, вазы из фарфора и хрусталя. Впечатление было, что собирал он все подряд, на чем лежал хотя бы слабый отпечаток канувшего времени.

А еще обнаружилось двести килограмм серебра. Но не серебряного лома, не монет серебряных, а произведения знаменитых мастеров давнишнего времени – Хлебникова, Фаберже и других.

Корм для домашних кур в этом доме размешивали ложкой Фаберже.

Все это грузили в мешки и выносили, чтобы вывезти. Набралось около пятнадцати или двадцати грузовиков.

Словом, это было чистой воды ограбление, устроенное государством. А в основе его лежало – отсутствие форменного завещания. Слабых возражений племянницы, что еще не прошло положенных шести месяцев, никто не слушал. Когда она позднее обратилась к адвокатам, ни один из них не осмелился выступить против воли всесильного государства. Всего было изъято четыре тысячи предметов и несчетное количество икон и книг.

Что же за личностью был этот владелец самой большой в Украине (а то и в целой Европе) частной коллекции? Это выяснилось постепенно и далеко не полностью.

Многое стало ясно из туманной биографии этого человека, одержимого страстью. Родился он в двадцатом году, а начало коллекции положила его мать, женщина явно незаурядная. Была она старинного дворянского рода Римских-Корсаковых (нет, никакого отношения к композитору), знала три европейских языка, много читала, получила прекрасное образование и сумела что-то из семейного наследия сохранить в те годы повсеместных экспроприаций.

Эх, знала бы она, что именно изъятие постигнет спустя десятки лет ее удачно утаенные от грабежа любимые вещи!

Она вышла замуж за пролетария, очень способного человека (дорос он до директора большого завода), тоже не чуждого собирательству. Так что их сын с раннего детства окунулся в атмосферу любви к уходящему предметному миру, а в частности – обучился переплетному мастерству. (Книг на французском и других языках было довольно много в собрании Ильина, а сам он, по всей видимости, ни одного не знал.) На фронт он не попал (незнамо как обретен был белый билет), поступил в торфяной институт, бросил его после первого же курса, выучился на электрика, а дальше – четырнадцать лет пропуска в трудовой книжке.

Известно только, что какое-то время он жил в Киево-Печерской лавре, сохранились его снимки в монашеском одеянии, но занимался он – переплетом книг и реставрацией икон. И достиг в этом больших успехов. Настолько больших, что ему был доверен ключ от библиотеки лавры, и когда в шестьдесят первом ее закрыли (это Хрущев боролся с религией) и приехал Ильин к родителям в Кировоград, то следом за ним прибыли два больших контейнера книг и церковной утвари. Нет, я ничуть его не осуждаю: нет на свете коллекционеров без черных пятен в их собирательской практике.

Так и появился в городском тресте ресторанов и столовых новый электрик.

Это уже был человек единой всепоглощающей страсти – мании собирательства. Такой характер издавна будоражит умы ученых разных научных дисциплин.

Академик Павлов пришел к заключению, что собирательство – «это есть темное, нервное, неодолимое влечение, инстинкт или рефлекс». И многие другие философы, психологи и психиатры пытались добраться до корней и истоков этой загадочной мании, присущей чуть ли не трети человечества. Теорий было множество, но малоубедительны они все. Ибо собирательство простирается от вкладывания денег до безумной страсти к накопительству совершеннейшей чепухи.

Ильин был собиратель из породы редкостной: его привлекал запах старины – отсюда и поразительное разнообразие его коллекции.

И еще свойственная скупым рыцарям скрытность резко отделяла его от великого множества собирателей, склонных свою коллекцию выставлять на общее обозрение и хвастаться ей. Он был великим и необычным коллекционером.

Мир праху этого загадочного человека! Огромный камень дикой породы поставили на его могиле городские энтузиасты. А на камне этом – замечательные чьи-то слова: «Книги и вещи на расстоянии дыхания дарили ему радость быть, а не только иметь».

Глава благоуханная

Как-то прочитал недавно очень интересную статейку: автор называл три явно греческих мужских имени и утверждал, что вряд ли хоть один из тысячи опрошенных ответит, кто это такие. Я, когда узнал, то сразу же подумал, что из миллиона даже вряд ли хоть один ответит правильно. Поскольку это были архитекторы того знаменитого храма в Эфесе, который сжег тщеславный Герострат. И ведь добился своего: имя его знают все на свете, сочиняют о нем пьесы драматурги, и поэты его всуе поминают, а про архитекторов не знают и не помнят. Что ж, это естественно, хотя весьма несправедливо.

Ну, а признаемся, читатель: когда мы доверчиво и плавно опускаем свои нежные филейные части на отполированный стульчак в сортире – хоть один из нас задумался однажды, кто нам изобрел это прекрасное устройство? Вряд ли, согласитесь. А я теперь подробно знаю и хочу своими знаниями щедро поделиться.

В Киеве мне очень повезло в приезд последний: давний друг повел меня в музей, которых несколько всего на свете, – в музей истории туалета. А еще и книгу получил потом я оттуда же – огромный том с названием во всех смыслах точным: «Мировая история (туалета)». Я его запоем за неделю прочитал и много сделал выписок, которыми воспользуюсь по ходу текста.

Однако сначала – об экскурсии, которую мы там застали. Вела ее средних лет интеллигентная женщина, осведомленная донельзя, явно увлеченная своей тематикой. Я зачарованно внимал ей (ничего ведь раньше толком я не знал) и лишь единожды чуть не вмешался в ее дивное повествование.

Какая-то тюрьма подарила этому музею старую бадью (скорее, бочку) – много раз описанную в литературе камерную парашу, куда справляли нужду попавшие в неволю узники. С ней поступили по-музейному: усадили на нее восковую фигуру молодого парня в холщовой рубахе и со спущенными штанами, а для пущего впечатления обнесли этот натюрморт подобием тюремной решетки. И сопроводительница наша объяснила голосом печально-романтическим, что этот юный арестант, на этой бочке сидя, думает о той оставленной в селе любимой девушке Параше и название тюремного сосуда – именно отсюда.

Нет, хотелось мне ее прервать, нисколько не отсюда. Оно родом из еврейского языка, от слова, означающего отделение, выделение чего-то от чего-то. В тюремной блатной фене вообще много слов из иврита и идиша, ибо мои соплеменники уже несколько поколений составляют заметную часть уголовного мира. Вы не поверите, но здесь у нас, в Израиле, читается в синагогах, комментируется в газетах и по радио еженедельная параша́ (ударение на последнем слоге) – выдержка из Торы на очередную неделю.

Я почел благоразумным промолчать и продолжал слушать вдохновенное повествование о неразрывной связи цивилизации с прогрессом отхожих мест.

Честно сказать, всегда я полагал, что наши далекие предки справляли нужду там, где она их заставала, и впервые услыхал о городе Мохенджо-Даро (около две тысячи шестисотого года до н. э. – одна тысяча пятисотый год до н. э.), где уже тогда была первая в мире канализация с проточной водой и едва ли не в каждом доме были туалеты.

Этот совсем недавно (в начале прошлого века) раскопанный в Пакистане город был чудом благоустройства. А перевод его названия – «Холм мертвых», ибо его гибель – до сих пор не разгаданная тайна, о которой грех не помянуть. Не наводнение, не эпидемия, не смертельный налет завоевателей, но жители его исчезли напрочь и мгновенно. Нет, нет, немногие скелеты находились – и в домах, и на улицах, но главное не это. Главное – огромные слои зеленого стекла, в которые превращаются песок и глина при температуре в полторы тысячи градусов. То же самое, что наблюдали американцы в штате Невада после ядерных испытаний, то же самое, что было в Хиросиме и Нагасаки. И сохранился до сих пор там (в эпицентре предполагаемого взрыва) очень высокий уровень радиации. Гипотезу ученых подтверждает древнеиндийский эпос, повествующий о кошмарном оружии и описывающий подробности таких взрывов – раньше это числилось по разряду мифов и легенд. Но тут маячит уже тень какой-то внеземной цивилизации, поэтому вернемся лучше к нашим нужникам.

А унитаз со смывом вместо средневековых горшков (порою поразительно красивой выделки и раскраски) изобрел – как тут взыграла моя цеховая гордость! – поэт. Джон Харрингтон, английский литератор и вельможа при дворе Елизаветы. Произошло это в самом конце шестнадцатого века. Схему смывного туалета нарисовал, правда, еще великий Леонардо да Винчи, только она так и осталась в папке его бесчисленных инженерных идей.

Но чувство справедливости настойчиво мне шепчет, что о первенстве Китая в этой области цивилизации никак нельзя мне умолчать.

В гробнице некоего китайского принца (умер он за сто пятьдесят лет до н. э.) была воссоздана вся бытовая обстановка, что была при его жизни, в частности – сидячий унитаз со смывом. Так что кроме пороха, фарфора и бумаги у китайцев есть еще и этот явный повод для гордыни. Разумеется, миллионы рядовых китайцев ведать не ведали о таком удобстве. У них над неглубокой выгребной ямой настилались две дощечки, и, присев на них на корточки (мерзкая и неудобная, на мой взгляд, поза), китаец быстро-быстро опорожнял свой кишечник. Да-да, именно быстро, ибо место это почиталось нечистым и в высшем, духовном смысле. Если же сюда заходил гость, то его потом благодарили, ибо отходы попадали не просто в выгребную яму, а в стоящий там деревянный ящик, откуда они через день-другой выносились в качестве удобрения в огород или на поле, и гость таким образом вносил свою лепту в доход от сельского хозяйства.

Тут окончилась на экране компьютера страница, перевел я дух и объяснить решил, с чего я вдруг увлекся этой темой. Просто поразила меня чья-то мысль, что поговорка «все там будем» – ведь не только к переходу в лучший мир она относится, но и туалет в виду имеет. А если его нет поблизости – беда. И все тогда годится для бедняги, отягченного естественной нуждой, – кусты ближайшего парка, закоулки и подворотни, подъезды и лестничные клетки. Как-то Зиновий Ефимович Гердт (они с женой жили у нас в Иерусалиме) надменно сказал мне, что вот такие, как я, пишут бесчисленные стихи разного качества, но толку от них мало или нет совсем. А он однажды сочинил двустишие всего лишь и повесил его в подъезде их дома, и оно сработало блестяще. Написал он вот что:

Дорогие, осчастливьте,

перестаньте писать в лифте!

И недели две, честно признался он, двустишие влияло на чистоту подъемного устройства.

В книге одного мемуариста я наткнулся как-то на весьма живое описание ситуации, тесно относящееся к нашей теме. Ленинград, конец шестидесятых, какой-то значимый футбольный матч. Стадион в парке набит до отказа. Очень многие пьют – кто пиво, кто водку. И вот: «Судейский свисток. Перерыв. Минут на пятнадцать. Сто тысяч, напившиеся под завязку, должны справить малую нужду. Все и сразу. На наружных склонах стадиона имеется с дюжину туалетов. Бетонных коробок, вросших в земляной массив. В каждой – по десятку кабинок и по паре длинных желобов для массового энуреза… Запах и внутри, и снаружи – соответствующий. Даже при отсутствии стекол в окнах…» Но дело не в запахе, а в размерах рвущейся в уборную толпы. «На десятой минуте десятки тысяч ленинградских тиффози (фанатичных болельщиков. – И. Г.) произвольно располагаются на травянистом склоне стадиона и мочатся, мочатся, мочатся… По склону текут не струи и не ручьи. По склону несутся потоки. Той самой урины. Гордых балтийских чаек над стадионом спасает от гибели в полете лишь отсутствие обоняния».

Но стоит вспомнить, что такое народное волеизвержение случалось и в местах, где туалетов было предостаточно. Максим Горький написал о съезде деревенской бедноты в девятнадцатом году в Петрограде. Несколько сотен делегатов жили во время съезда в Зимнем дворце – и туалетов там хватало, и водопровод был в полном порядке. Но: «Когда съезд кончился, и эти люди уехали, то оказалось, что они не только все ванны дворца, но и огромное количество ценнейших севрских, саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных горшков».

А художник Анненков в восемнадцатом году пробрался в Куоккалу, чтобы взглянуть на свой семейный дачный дом, где провел памятные ему годы. Глагол «пробрался» точен, ибо Красная гвардия только что ушла из Финляндии, которая получила суверенитет. И вот что обнаружил он в этом доме «с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей»: «Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча и еще не стерлись пометки углем…» Это были следы соревнования – кто выше доплеснет свою струю. И вот еще: «Металлическая посуда – кастрюли, сковородки, чайники – доверху заполнены испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: во всех этажах, на полу, на лестницах – сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок…»

А вот подробность изумительная: «В третьем этаже – единственная уцелевшая комната. На двери записка: “Тов. Камандир”. На столе – ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в нее ложкой…»

Так что если будет когда-нибудь написана книга о знаменитых туалетах (а непременно она будет написана), то в этот перечень должны быть включены и Зимний дворец, и дача Анненковых – уж больно известные бывали люди в этом доме перед революцией.

А туалетов, знаменитых своей историей, должно быть немало. Я лично знаю один, его снесли всего лет тридцать тому назад. Он был в Москве, на Трубной площади, сразу за ним шел вверх Рождественский бульвар. (Теперь там, кажется, автостоянка.) Его соорудили наскоро в тридцать первом (возможно, годом раньше это было).

Весной тогдашней в Москву нахлынули сотни крестьянских ходоков со всей России. Они пришли и приехали просить защиты и помощи у бессильного и никчемного всесоюзного старосты Калинина. В самом разгаре был убийственный кошмар коллективизации, ломали хребет российскому крестьянству, но ходоки еще надеялись на чудо. Дом крестьянина (бывший ресторан) не мог вместить и малой толики такого нашествия, и возникло огромное стихийное становище этих несчастных возле Трубной площади. Скудные отходы их нищего прозябания начали заполнять улицы и бульвары вокруг площади. Тогда-то и возникло это убогое, но вместительное помещение на Трубной. В истории сталинского террора оно вряд ли будет упомянуто.

Да, вот еще, чтоб не забыть: на Мавзолее в дни парадов и народных шествий тоже было отхожее место. Роль его выполняло ведро, таившееся за углом на том же уровне, где стояли вожди – ничто человеческое не было им чуждо.

Поскольку в моей жизни тоже были события, в личном плане исторические, то не могу в который уж раз не похвалиться некогда возведенным мной отменным сортиром.

В селе Бородино в сибирской ссылке посетило меня это вдохновение, уж очень ветхой и холодной была халупка – скворечник, оставшийся от прежних хозяев. Роскошное я строил заведение. Все доски стенок я сколачивал внахлест, чтоб ни единое дуновение лютого ветра не проникало к посетителю (и тещу по весне мы ждали в гости). А внутри сооружен был деревянный унитаз (скорее – трон) из четырех квадратных брусков и с настоящим стульчаком (уже не помню, где его украл, у нас в деревне такое не продавалось). Но главная моя гордость состояла в выгребной яме.

Только еще начав копать твердую почву, сообразил я, что не знаю должных размеров этой ямы, а напрасно упираться не хотелось. И тогда я сел и аккуратно на бумаге произвел расчеты. Я учел количество людей, регулярно посещающих нашу ссыльную избу, прибавил родственников и друзей, приезжающих летом, умножил это число на приблизительный объем каждого выделения и все опять умножил на огромное количество дней, оставшихся до вожделенной свободы. Еще учел частичное поглощение жидкости окружающей почвой (инженер я все-таки), и получилось, что копать мне следует совсем немного.

Правота моей кипящей мысли два года спустя блестяще подтвердилась: за день до освобождения из рабства яма была почти полна, все остальное было делом новых владельцев.

Недавно я прочел, что Саша Подрабинек, весьма уважаемый мной человек, произвел такое же строительство в якутской деревне, куда был сослан советской властью, на полюсе холода, пробивая вечную мерзлоту. Да еще и провел к этой будочке электричество, чем поверг в восхищение и ужас все местное население. Знай наших, подумал я, но собственная гордость у меня ничуть не поубавилась.

И пора, пора, однако, обратиться мне опять к научно-популярной части моего несвязного повествования.

Поэт Джон Харрингтон, обратившись в слесаря, изготовил два унитаза со смывом – один установил в своем имении, а второй привез в Лондон и подарил королеве Елизавете. Кроме смывного бачка (воду следовало подливать, водопровода не было), еще там был некий затвор, чтоб запах не вернулся в помещение, – он был поистине изобретателем, этот поэт и переводчик. Но – увы! – Елизавете не понравился подарок. А ведь была чистюлей – ванну принимала раз в месяц, чем разительно отличалась от прочих англичан, включая своих придворных.

Думается мне, что главная причина ее недовольства заключалась в чьей-то шутке, быстро облетевшей королевский двор: что, мол, именно подарок этот является ее подлинным троном. Словом, бесследно кануло куда-то гениальное изобретение. Но сохранилось главное – сама идея.

И чуть не двести лет спустя английский часовщик и математик Александр Каммингс догадался изогнуть отводную трубу унитаза в форме буквы V (округленней, конечно). На дне изгиба этого всегда оставалась вода, и запах уже никак не проникал наружу. А дальше мыслящее человечество лишь доводило до совершенства этот важный элемент цивилизации. До японской, например, модели современной, где унитаз и обмывает вас, и сушит, и обрызгивает вас одеколоном, пока вы слушаете (есть регулировка громкости) классическую музыку в прекрасном исполнении.

И есть еще одна подробность в этом устройстве, но о ней я должен рассказать отдельно.

Несколько десятков лет назад (жизнь получилась долгой) послала меня «Литературная газета» проехаться по азиатским республикам и в каждой из них взять небольшое интервью у одного из местных академиков. Какой-то там нехитрый был вопросник, а ответы я за академиков еще в Москве насочинял.

И в городе Алма-Ата зашел я утром в местную газету, чтобы посоветовали мне, к какому из мужей ученых лучше обратиться. Собеседник мой был очень неприветлив (я понимал его, и сам я по утрам угрюмец, каких мало), но как-то посветлел, когда я спросил его, где тут в редакции уборная.

– У нас там есть французское приспособление, – сказал он даже с некой нежностью.

И я туда отправился с недоумением. Сортир был чисто учрежденческий: и тесноватый, и не очень чистый, и с подслеповатой лампочкой. Стульчак был с унитаза снят и заткнут за какую-то трубу. Я за него брезгливо взялся, положил его на место, сел – и острая волна блаженства окатила весь мой организм. Он был нагрет, рукой я не успел это почувствовать, как полка в банной парной был он нагрет, а для того и за трубой отопления содержался до прихода посетителя. Так думают они о Франции, подумал я и засмеялся.

Вот именно такой нагрев (с регулировкой, разумеется) и предлагает ныне столь продвинутый японский унитаз.

А как было бы славно описать великолепие древнеримских общественных сортиров, где несколько десятков римских граждан восседали на отверстиях в огромной мраморной плите (внизу текла проточная вода), и возле ног их в каменном желобе ручей журчал, и некий клуб это сидение напоминало. Еще привести бы надписи на стенах туалетов – это же особая фольклорная литература. Одну я все же приведу (похоже, самую приличную):

Позор и срам тому поэту,

кто пишет здесь, а не в газету.

В заключение придется мне поговорить о веществе, которому посвящена жизнь любого унитаза. Ибо великий город Киев мне послал вослед большую и омерзительную фекалию (не люблю я слово «какашка»). Ее сотворила незнакомая журналистка – не видел я ее никогда, и упаси Господи увидеть. Она попросила моего импресарио пустить ее на концерт, чтобы потом описать свои пронзительные впечатления и мысли. С собой прихватила она диктофон, записала всю программу и большую ее часть просто напечатала в газете в виде интервью со мной, снабдив отрывки идиотскими вопросами – дескать, с понтом – интервью с заезжим фраером. По бездарности – еще и с пошлостями от своего и моего имени. И в интернет немедля выставила, тут мне эту пакость и прислали.

Жуткое, надо сказать, ощущение – чисто фекальное.

А ведь кража авторского текста – дело подсудное, и загорелся я идеей наказания такого наглого воровства. Даже редактор газеты «Факты» почуял неладное и прислал мне скользкое письмо с сочувствием (где только адрес почты раздобыл так быстро?). И горел я жарким гневом дня три и для суда уже сочинил пламенное заявление, но страсть мою мгновенно охладил один спокойный рассудительный приятель:

– Ну, этот суд ты выиграешь, конечно. Поместят они маленькое сожаление и даже мелкую штрафную денежку заплатят. Длиться это судилище будет года два и твои слабые нервишки еще сильней истреплет. Только главное во всем этом, что даже покарание гавна оставляет в душе мерзкий запах. И надолго. Потому что прикоснулся. Взвесь эти обстоятельства и остынь.

И я их взвесил и остыл. Только за Киев почему-то чуть обидно.

Дружба – большое счастье

В этой главе я расскажу о разных забавных ситуациях, в которые мы попадали с моим давним другом Сашей Окунем. А начну с одной поучительной истории.

Мы с ним десять лет проработали на радио. Платили нам позорные копейки, но уж больно было интересно. В Израиль ведь приехало огромное количество людей, которым было что рассказать о своей прошлой жизни, да и у нас бурлили всякие идеи и истории, так что передача вполне состоялась. Называлась она «Восемь с половиной», и не столько в честь Феллини, как по времени, когда ее запускали. Слушали нас и в России, и на Украине, и в Германии с Италией, даже в Финляндии – мы это знали и по письмам, и по звонкам, ибо довольно часто работали с открытым эфиром.

Я до сих пор (немало лет прошло) на выступлениях записки получаю с вопросом, куда делась наша передача.

Кстати, мы столько там насочиняли, что довольно многое потом с Сашей использовали в наших книгах. И фанаты-слушатели у нас были, в одном городе сколотилась даже компания, где очередной дежурный всю передачу записывал, чтобы потом послушали те, кто был занят в ту пятницу, что шла программа. Это все я так перечисляю не из хвастовства – увы! – мне присущего, а по делу, ибо для дальнейшего вся эта похвальба будет весьма полезна. Просьбы, чтобы нам платили так же, как другим сотрудникам радио, начальству мы исправно излагали и исправно получали обещания, что уже вот-вот и непременно. А плюнуть и уйти никак решиться не могли, уж очень это было интересно.

Прогнали нас, уволили без никакого даже мелкого спасибо в одну минуту – в тот же день, как мы по телевидению пробную программу показали. Какой-то нам неведомый, но премудрый начальник некогда и навсегда постановил, что радио (государственное) и телевидение (частное) в Израиле – злейшие конкуренты и тот, кто работает на радио, к примеру, и нос показать с экрана не имеет права. Мы об этом знали, но всегда надеешься на здравый смысл, а не начертанную кем-то глупость. Так мы оказались на свободе, и на радио с тех пор я – ни ногой, хотя порой очень неудобно отказывать хорошим людям в интервью или каком-нибудь участии в совместной говорильне.

Умелые и знающие люди прожужжали мне всю голову, что я должен подать в суд и радио заплатит сей же миг за многолетний свой финансовый разбой. Но лень моя и наплевательство (да плюс глубинное и нутряное недоверие к умелым и знающим) держали на коротком поводке мою любовь к деньгам и справедливости.

Однако тут и Сашку кто-то убедил, и мы не без доли внутренних сомнений отправились к адвокату (а уже лет семь прошло, но видит Бог, у нас достаточно других занятий было). Тяжба Саши прогорела сразу, потому что он не сохранял квитанций о своей зарплате (а на радио никто бы копий нам не дал, такое это свирепое учреждение). А вот все мои квитанции жена моя Тата зачем-то складывала в ящик, и весь он был забит подобными бумагами.

Тут необходимо отступление, поскольку я-то знаю о корнях этой загадочной предусмотрительности у своей любимой жены.

Много лет назад, когда в Сибири жили мы на ссылочных правах, надумал я соорудить летнюю кухню и баню (вот после, кстати, и сортир – во вкус вошел). И доски я для этой цели – частью купил, а часть украли мне приятели со стройки. На законно купленные доски дали мне какую-то убогую квитанцию, куда-то я ее закинул и забыл. Но не дремали бдительные люди. И как только закончил я свое великое строительство, приехали два милицейских опера. Так быстро (ну почти немедленно), что явно за строительством моим, подобно кошке у норы мышиной, наблюдали. Где я, старый уголовник, только что из лагеря, брал стройматериалы? Я что-то жалкое им лепетал, соображая с ужасом, что светит мне наверняка по меньшей мере возвращение на зону. Но уже из дома нашего царственной походкой выходила Тата с той помятой и ничтожной квитанцией. После утверждала она много лет, что сохраняла эту жалкую бумажку, предвидя именно такой поворот событий, просто мне, заведомому раздолбаю, это даже говорить не собиралась. Оба чина милицейских так уже настроились на свое пакостное торжество, что от бумаги этой прямо на глазах скукожились и начисто увяли. Кто-то явно им заказывал такое торжество, и вот они его, бедняги, подвели. Они даже не удосужились сравнить количество законно купленной древесины – с тем, что вбухал я в кухню и в баню. Ибо самая идея провалилась. И теперь торжествовала Тата. И уже почти тридцать лет об этом случае мне мельком, но неукоснительно напоминает. Думаю, что с той поры и появилась у нее замашка не выкидывать казалось бы ненужные и отслужившие свое бумаги.

Итак, у Саши его тяжба провалилась, только он не бросил меня и по-прежнему ходил со мной к адвокату, ибо на иврите я без переводчика не мог, и адвокат, махнув на меня рукой, с одним лишь Сашей собеседовал. Я неотлучно находился рядом и старался не утратить на лице выражение преданности и готовности. Накопал этот молодой адвокат удивительные факты. Десять лет из месяца в месяц мне платили одну треть того, что я должен был законно получать. Мне даже страшно стало, что отвалится мне сразу так много, но адвокат меня немедля успокоил. Срок давности почти стирал это возмещение чиновного хамства, надо было вовремя искать справедливость, теперь же – только за два года получу (вероятно, ибо суд рассудит) зажиленные у меня денежки. «Ленивый легкомысленный мудак», – подумал я (по-русски подумал, потому и не озвучил эту мысль).

Был назначен суд. И снова я сидел, преданно глядя уже на женщину-судью, но Саша безотлучно находился рядом, поэтому я спокойно наблюдал яростные прения двух адвокатов – нашего и с радио. Наш явно не тянул. Говорил он коротко, порой запинался, что-то выискивал в папке, а тот, что с радио, был пламенно красноречив, самоуверен и напорист. Ну пусть не получу я этих денег, думал я, проживем, как жили, только обидно, суд ведь не советский, из райкома партии никто тут не нажмет на правосудие, и все ведь так понятно и прозрачно в этом случае.

На самом деле все не так было прозрачно.

И теперь пора мне рассказать, как я в несчетный раз мог убедиться в том, что люди изменяются непредсказуемо в той ситуации, где надо выбирать. Нужны ведь были показания свидетелей. Их запросили с радионачальников.

А был один такой, руководивший здесь вещанием на разных иностранных языках – естественно, и русском в том числе. Зовут его Шмулик, а фамилию я называть не стану, потому что и от имени его меня уже воротит. Всегда приветливо-угодливый, ко мне и Саше относился он с пылким расположением. Нашу передачу называл он в разговорах гордостью, визитной карточкой и фирменной маркой русского вещания, а комплименты прочие не стоит даже приводить. Но тут спросили его письменное мнение, и тяжесть выбора легла на трепетную душу Шмулика: писать по-честному или защищать честь радиомундира, запачканного о многолетнее финансовое жульничество. И Шмулик предпочел запачкать радиомундир враньем, но отстоять финансовую «чистоту». Он написал, что мне платили даже слишком много, потому что вообще я не был автором всех этих передач, а просто изредка бывал на студии в качестве гостя, принимавшего посильное и малое участие в программе.

Да и передача-то была весьма средняя, написал Шмулик, вдохновясь и разогнавшись, так себе была передача, ничуть не лучше прочих. Он даже не поленился и добыл откуда-то те числа, когда я отсутствовал в стране, отъехав на гастроли, но забыл сообразить, что передачи-то с моим участием исправно в это время шли, мы их готовили заранее. Ну, словом, лень перечислять те мерзости, которые наворотил услужливый чиновник Шмулик, творя свое благоразумное предательство. Интересно только, что как раз в это время он где-то встретил Сашку и любовно сообщил ему, что из суда к нему пришел запрос и он прекрасно отозвался в нашу пользу.

Я читал неоднократно, что люди, имеющие совесть, но вынужденные совершить какую-нибудь пакость, жутко мучатся от этого, и мне ужасно жалко бедного начальника Шмулика. Мы с ним как-то свиделись потом на одном литературном сборище, тот ряда на три впереди меня сидел. Он покосился на меня несколько раз, а после глянул я – его уже и след простыл. Такой вот мужественный совестливый человек.

На радио, по счастью, работали и другие люди, и двое из них написали все как было. И на невозмутимую судью фонтаны красноречия адвоката с радио никак не повлияли. Словом, получил я эти свои денежки и тут же (вот ведь человеческая алчность) принялся жалеть, что проворонил остальные.

Следующая история связана с тем периодом, когда мы с Сашей Окунем и женами нашими ездили по Европе, сопровождая экскурсии и щедро выбалтывая свои нехитрые познания. Эта история не только подарила мне большое наслаждение, но заодно позволила сделать глубокие, вполне психологические выводы.

Что-то не сложилось в пассажирском списке очередного самолета, на котором мы должны были вылетать, и Сашку с его женой Верочкой попросили пересесть в бизнес-класс. Как-то раньше нам не доводилось окунаться в эту роскошь, стоившую много дороже привычного эконом-класса (и слово «эконом» здесь очень к месту). Сашка наслаждался и блаженствовал (от пуза кормят плюс немеряное количество выпивки), но перед самым приземлением произнес загадочную фразу, в которой было нечто большее, чем просто шутка.

Верочка, святая добрая душа, сказала о последней шоколадке, которую им принесла стюардесса, что она оставит ее для Таты. А Сашка ей в ответ сказал: «Неужели ты собираешься еще общаться с этими людьми?» Мы посмеялись, когда Верочка нам это рассказала, только что-то было в этой шутке, и она запала в мою память.

Спустя лет пять один малознакомый импресарио позвал меня проехаться по нескольким южным городам и, спутав то ли с Кобзоном, то ли с Пугачевой, прислал мне билет в бизнес-классе.

Я и посадки ожидал в отдельном зале для весьма важных персон, и привезли нас к самолету (шестеро всего нас было) в отдельном микроавтобусе, прочего летящего населения я даже и не видел.

Самолет – гораздо более демократический транспорт, чем, например, поезд, где пассажиры все-таки разделены стенками их купе, в салон самолета вливается единая густая толпа. А тут нас было шестеро, и мы не замечали друг друга. И сразу же явилась выпивка в большом ассортименте. Перечислять всего не буду, только виски одного там было три различных марки. И, конечно же, я ждал еду. Ведь в самолете это вообще большое развлечение и радость, тут наверняка особенное что-то надо ждать, и Сашка говорил об этом тоже. Самое вкусное, с грустью подумал я, нам достается, когда многое уже мы вряд ли можем разжевать.

Но я ошибся. На подносе, который принесла источающая симпатию (ко мне лично, разумеется) стюардесса, прежде всего привлекала внимание упаковка с белой и красной рыбой, лимон с петрушкой тонко оттеняли ее цвет и сочность. Далее лежала упаковка из трех разных сыров. Один из них был, вероятно, деликатесным, ибо пах, как носки студента. Еще была натертая морковь, обернутая в ломоть баклажана, и великолепно изготовленная рыба с жареной картошкой. К ней (а может, и не к ней) был кетчуп под названием «Нежный» – он оправдывал свое название. Апельсин, виноград, киви. Виски мне подливали каждые минуты три.

Юная стюардесса любила нас изо всех сил. Она улыбалась, строила глазки, грациозно изгибалась, спрашивая о чае или кофе.

Две большие шоколадные конфеты я заначил сразу – под вечерний глоток выпивки в гостинице (когда-то был сластолюбец, но, состарясь, превратился в сладкоежку). Нет, я ничуть не жадничал и не напрягался, но почти уверен, что выпил виски на полную стоимость билета от Москвы до Тулы в общем вагоне.

В естественное впав блаженство, я вдруг ощутил, почувствовал – не нахожу глагола, чтоб точнее передать, – что населения салона позади меня не существует в моем сознании, их рядовая жизнь течет поодаль, совершенно непричастная к моей.

Я даже протрезвел немного, начиная понимать подоплеку той Сашкиной шутки. Подумал, что именно такова основа психологии сегодняшних хозяев российской жизни. Ведь им должно быть свойственно глубокое чувство своей отдельности, нет – отделенности от слитной и неразличимой массы, именуемой населением. Тягостно им вынужденное редкое общение, у них свое пространство жизни, а отсюда – многие поступки и решения проблем. И хотя доводилось мне уже о таком читать, но тут мне эта истина явилась непреложно в виде собственного явственного ощущения. Я так обалдел от этого, что отрезвление свое немедленно залил.

И выходили мы раздельно, я толпу своих попутчиков увидел уже только возле движущейся ленты с чемоданами. Докучливо и странно было мне стоять в этой обыденной толпе.

Кстати, тоже в самолете, был я озарен открытием, забавным для петушьего мужского самоощущения. Мы с женой летели не куда-нибудь, а на остров Мадейра, родину известного вина. Там был назначен семинар (не помню, как точно назывался этот курултай) преуспевающих российских энергетиков, и я был приглашен им почитать свои стишки. Труба, снабжающая деньгами Россию, уделила и мне несколько нефтяных брызг.

И я с вульгарным удовольствием летел на этот остров, куда в жизни не попал бы просто так. Стюардесса, что изящно к нам склонилась, спросила у моей жены, что та предпочитает на обед. По-моему, был выбор между курицей и рыбой, это не суть важно. Тата ей ответила, и стюардесса с тем же вопросом обратилась ко мне.

Описываю так подробно, потому что тут нужна как бы замедленная съемка: я вдруг обнаружил, что плавно поворачиваюсь к Тате, собираясь спросить ее, что хочу я. И в оторопь придя от машинальной этой слабости, я кое-как пробормотал, чего бы съел. У стюардессы ничего в глазах не промелькнуло – неужели привыкла к подобному проявлению мужской несамостоятельности в семьях?

Я потом весь эпизод рассказывал в застольях, и друзья, женатые и сами лет по сорок, хоть и ухмылялись снисходительно, однако явно вспоминали что-то сокровенное и мигом укорачивали разговор на эту выразительную тему.

А как не рассказать о том, как нам довелось отобедать у итальянской графини Пунто, контессы очень древнего рода.

На лицах читателей тут же возникнет ухмылка: врет, мол, сукин сын. А это чистая правда, и полно тому свидетелей. Посол Израиля в Италии, например. Его супруга – троюродная Сашкина сестра, поэтому нас туда всех и пригласили.

По дороге из Рима в графское имение жена посла рассказывала нам, как велики владения контессы, про сады, поля и виноградники. А еще упоминался большой дом, точней – палаццо в Венеции на Гранд-канале, сплошь увешанное портретами именитых предков (кисти чуть не Тинторетто).

Я все это слушал, словно сказку про маркиза Карабаса.

Контесса оказалась очень симпатичной женщиной (в годах, но без возраста), с ней рядом мне и выпало сидеть. На своем убогом, с варварским произношением английском я ей сообщил почти немедленно, что моя теща – тоже графиня, что контессу, кажется, ничуть не удивило. В качестве горячей закуски принесли нам поленту (эдакая кукурузная каша, в Молдавии зовется мамалыгой), которая была гарниром к роскошным лангустинам (нечто вроде раков и креветок, но весьма большие) – щипчиками для разделки я воспользовался, искоса понаблюдав за остальными. Вина было в избытке, а что я к нему прохладен, я тактично умолчал.

Несколько все было чинно-церемонно, и нечаянно я эту скованность разрушил, когда принесли мясо. Оно было подано на большом подносе, где на краю лежала (итальянцы ведь отменные дизайнеры чего угодно) красивая вязаночка из цветов и листьев. Нас обслуживал весьма некрупный филиппинец в белоснежном костюме. Он обходил стол по кругу, и каждый брал себе кусок еще дымящегося мяса. Когда очередь дошла до Сашки, я не удержался и по-русски сказал ему через стол: «Букет не ешь, это на всех».

Сашка невольно ухмыльнулся, посол спросил, что сказал ему этот симпатичный джентльмен, Сашка перевел, и все засмеялись. И пусть припишут мне манию величия, но атмосфера вдруг раскрепостилась, все заговорили оживленнее, и потекло уже привычное застолье.

Я совершил бестактность, о которой не жалею, уже только за десертом. Принесли по рюмке густо-красного вина, и нам контесса объяснила, что это земляничное вино, которое изготавливают специально для их семьи. Я отхлебнул глоток и, интимно наклонившись к контессе («Да ты ее за плечи обнял», – врал потом Сашка), спросил, нет ли у нее чего-нибудь покрепче. Нам немедленно принесли маленькие стаканчики лимончеллы – хоть и ликер, но все-таки с градусом.

Тихо выругав себя, что не попросил виски, я принялся за эти стаканчики. Филиппинец меня понял правильно, и как только я взглядывал на него, он приносил добавку.

Так замечательно прошел обед, после чего расположившаяся к нам контесса показала нам с Сашкой свой дом. На стенах у нее висели картины пятнадцатого века, по которым некогда выкладывалась мозаика в каком-то знаменитом соборе. А еще я помню оружейную комнату, где в деревянных стойках было штук пятнадцать разных ружей («Муж любил охоту, – пояснила контесса, – а вы любите охотиться?» – мы с Сашкой закивали, чтоб не уронить мужскую честь).

В спальне у контессы на прикроватной тумбочке лежала Библия. Это был муляж: внутри хранился револьвер. «На всякий случай», – туманно пояснила владелица. Словом, все прошло прекрасно кроме расставания, когда я совершил недопустимую оплошность. Невдалеке от нас, бормочущих прощальные слова, стоял филиппинец, явно готовый еще раз принести лимончеллу. И я, наклюкавшись до полной приятности, никак не мог не пожать ему руку. Он в ужасе посмотрел на контессу, полагая, что его теперь уволят непременно и немедленно, но хозяйка только благосклонно улыбнулась.

К этому добавить надо, что одеты были мы все четверо: я, Саша и наши жены – чисто по-израильски, то есть как изрядно обтерхавшиеся в странствиях туристы. Так что у контессы тоже наверняка сохранились о нас теплые воспоминания.

И напоследок расскажу, как мы с Сашей Окунем затеяли как-то на израильском телевидении (только-только основался тогда русскоязычный канал) программу под названием «На троих». Нам даже студию оборудовали: висели копии Сашиных работ, а посреди стоял большой круглый стол (им послужила огромная катушка, на которую наматывают кабель).

Третьим был у нас какой-нибудь интересный собеседник – их было с лихвой, мы сами подбирали посетителей. Этот третий приносил на передачу выпивку с закуской, так было условлено, и он еще обязан был нам рассказать, почему принес именно это, а не что-нибудь другое. Мы разливали на троих (чисто российская забава) и беседовали на различнейшие темы.

Много передач получились удачными. Нам довольно трудно приходилось, ибо в день, когда предоставляли студию, порой три передачи подряд мы писали, а ведь пили мы не понарошку, и на третьей записи уже держать себя в руках было непросто.

Только нам все это очень нравилось. И так мы проработали чуть больше года, сделав тридцать девять (или сорок?) передач. Зрителей у нас было предостаточно и немало разных замечательных гостей.

Надо сказать, что главный режиссер канала (и его организатор) нас не просто пригласил, но принял в нас горячее участие, мы провели немало времени, различные детали обсуждая. Но, похоже, оказался он из тех людей, которые разительно меняются, работая в начальниках. И год или чуть более спустя решил он, уж не знаю, сам ли, что у передачи нашей мало зрителей (как говорится – невысокий рейтинг).

Как тут поступить? Да очень просто – пригласить соавторов к себе в кабинет, сказать: «Ребята, вы не потянули, извините и спасибо» – и пошли бы мы, солнцем палимы, без малейшей, никакой обиды. Только что-то в нем уже необратимое, начальственное что-то приключилось. И нам некий посланник, общий наш приятель, сообщил от начальственного имени главного редактора Лени, что передача закрывается. И ни привета, ни спасибо сказано нам не было. И от этого мы некую обиду ощутили, мы-то знали по звонкам и разговорам, как нас слушают. И появилась у меня одна мечта, но сразу я ее не назову.

У Саши изрядно времени очистилось на живопись, я сел за новую книжку, мы не тосковали и в нужду не впали. Только наблюдали, усмехаясь, как все наши передачи повторили раза три (а как же рейтинг?), а потом еще и продали в Америку и Австралию.

Я стал подумывать, что сбудется моя мечта. И через какое-то время (как оно мелькает быстро!) явился к Саше в мастерскую тот же самый гонец-посланник и передал нам Лёнино приглашение немедля изготовить еще тридцать передач. Сбылась моя мечта, подумал я с восторгом, целиком и полностью сбылась в своем первоначальном виде.

Мы с Сашей даже не переглянулись, и я мягко, вежливо сказал:

– Передайте Лёне, что его послали на хуй.

Туманный Альбион

О старости я много написал, но вот совсем недавно увидал пример достойного на редкость увядания.

Полвека тому назад (уже поболее немного) привел меня как автора в журнал «Знание – сила» мой недавний в те поры знакомец Лёня Финкельштейн, сотрудник этого известного журнала. Мало кто знал, что отсидел он некогда пять лет в тюрьме и лагере (по 58-й, «за болтовню», как сам он говорил), давно печатался под псевдонимом Л. Владимиров. Мы подружились.

В шестьдесят шестом году моя свежеобретенная теща Лидия Борисовна уезжала с прочими писателями в Лондон, с ними ехал и Лёня. «Посмотрите на эти лица, – тихо сказал я Лидии Борисовне (тактичностью я никогда не отличался), – тут доверять можно только моему приятелю!» Из Лондона возвратясь, теща первым делом радостно сказала: «А ваш Лёня там остался, попросил политического убежища!»

С тех пор мы его слушали по Би-би-си и по «Свободе», однажды виделись, когда недолго были в Лондоне, как-то к нам он приезжал под Новый год, осталось чувство близости, а годы беспощадно тикали. И вот мы в Англии опять, и Лёне восемьдесят семь. И хотя ветхость неизбежная уже его коснулась, он улыбчив, памятлив и несуетно подвижен. Мы с ним съездили в пивную, где туристы редки и случайны – существует это заведение аж с тысяча пятьсот двадцатого года, есть легенда, что когда-то здесь частенько появлялся Шекспир (театр «Глобус» был неподалеку), и висит доска со списком королей, которых пережила пивная. Конечно же, и место есть, где сиживал Шекспир, поглядывая искоса на Темзу.

А обедали мы в клубе «Атенеум», где такие люди в членстве состояли, что, перечисляя их, вполне законно и естественно помолодел Лёня, приосанился (уже давно он в клубе состоит), и я увидел на мгновение того пижона, каким был он много лет тому назад. И любопытство к миру сохранил он почти прежнее – прекрасный образец старения мы повидали с женой Татой в Лондоне. А к клубу я потом вернусь, поскольку там еще раз побывал и спутникам своим уже все врал как завсегдатый.

Я в Лондон в интересном качестве попал.

Все знают анекдот о коте, который был гуляка, ебарь и все ночи пропадал на чердаках и крышах в поисках любовных приключений. А крепко-накрепко состарясь и одряхлев, по-прежнему проводил ночи вне дома. «Что ты там делаешь?» – спросили его хозяева. «Я теперь консультант!» – ответил кот.

Так вот, в Лондон был я приглашен как член жюри международного конкурса поэтов. Писатель Олег Борушко некогда придумал для поэтов русского зарубежья интересную игру – турнир «Пушкин в Британии».

Александр Сергеевич, как известно, был наглухо невыездным и не был никогда в Британии, английский слабо знал (читал со словарем), но строчек, связанных с туманным Альбионом, сыскалось у него весьма немало. («Что нужно Лондону, то рано для Москвы», «Торгует Лондон щепетильный», «Скучая, может быть, над Темзою скупой» и разные другие).

На этот фестиваль (уже девятый!) была вынесена строчка – «По гордой лире Альбиона», и желавшие принять участие в турнире должны были одно стихотворение начать этой строкой. Стихи высылались загодя, Олег читал их сам, и творения сотни (как не больше) графоманов сразу же кидал в корзину. Первые таких четыре конкурса Олег финансировал сам (даже дорога частично оплачивалась участникам), деньги находились благодаря его давней и весьма грамотной любви к антиквариату, а потом включилась Россия. Так, на мелкие брызги нефтяного извержения празднуется теперь 6 июня в Лондоне день рождения Пушкина.

В этот раз приехали сорок поэтов из пятнадцати стран мира. Согласитесь, что внушительная цифра – я о количестве стран, поскольку рад и горд, что русский язык распространяется по миру так стремительно и явно. Это прекрасное следствие кошмарной российской жизни, скажете вы мне, и я немедля соглашусь. Но радость мою это не уменьшит.

А еще был и турнир переводчиков (не помню точно, сколько их набралось в числе этих сорока), и три старых английских поэта впервые обрели звучание на русском языке. Тут надо отдать должное вкусу Олега: стихи читались не только в Пушкинском доме (есть в Лондоне такое заведение), но и в старинной церкви Сент-Джайлс. Она частично сохранилась чуть ли не с семнадцатого века, и забавно, что ее так и называют – «церковь поэтов». Прихожанами ее были Мильтон, Байрон, Шелли, тут похоронен переводчик Гомера Джордж Чэпмен, не называю других со столь же звучными именами.

Все это рассказал мне настоятель церкви, явно пламенный патриот своего прихода, так что достоверность не гарантирую.

Как раз когда в церкви этой читались стихи, был день кормежки бомжей, и они сошлись со всей округи. А мы, кто курит, выходили покурить и, видит Бог, не слишком отличались от нахлынувших бездомных. Часть из них явилась с выпивкой, украдкой поддавая под еду, у нас с собой, конечно, тоже было, так что очень интересная толпа собралась в тот день у знаменитой церкви, молча радовалась ей моя беспутная душа. И тени тех, кто посещал эту церковь в разные века, на нас смотрели с безусловным одобрением. Еще несколько молодых бомжей покуривали травку за углом, и сладковатый запах анаши витал над этим дивным сборищем. Все бомжи расплатятся за это угощение сидением на субботней проповеди, а пииты – вольные птахи – почирикали и разлетелись. Вечером, конечно, пили уже вдосталь.

Пушкин получил бы удовольствие от такого дня рождения своего.

Теперь об Англии немного.

Был у меня свойственник, рьяный англоман, хотя английского не знал. Так вот на каждой пьянке он вставал и говорил торжественно и громко: «Здоровье Ее Величества Королевы Английской! Мужчины пьют стоя!» А я хотя и выпивал (уж очень это глупо – рюмку упустить), однако не вставал. Скорее из упрямства и по вредности характера, чем по идейной непреклонности какой.

Сегодня, вдоволь начитавшись, как подло вела себя Англия с евреями (перечислять не место и не хочется), я рад о том упрямстве вспомнить невзначай.

Кстати, мой любимый Черчилль был один из очень немногих, кто этой подлости (весьма разнообразной) противостоял, насколько мог. И я в этот приезд услышал с радостью легенду (проверять, естественно, не стал), что памятник ему – единственный из памятников в городе, на который не гадят голуби. Как видно, тоже уважают.

Есть два неких факта, которые не могу не упомянуть.

Об одном из них я узнал сравнительно недавно (по глубинному невежеству, естественно), а факт второй с ним оказался в некой смысловой рифме. С удовольствием я оба тут и изложу.

Летом одна тысяча пятнадцатого года года король Иоанн I Безземельный был вынужден под давлением восставших баронов подписать удивительный документ – Великую хартию вольностей. Это был, как точно кто-то сформулировал, краеугольный камень будущей английской свободы и демократии. Это была гарантия прав человека и уважения к личности. Да, конечно, это сперва относилось только к так называемым свободным сословиям – баронам, церкви и купцам. Но из этого вытекало главенство закона, а не мановения монаршей руки. Из этого являлась возможность контроля над королевской властью. И много всякого другого, постепенно превратившего Англию в страну, какой она стала сегодня. И знаменитая американская Декларация независимости спустя несколько веков произошла отсюда же. Речь шла о свободе человека и неотъемлемых его правах.

И одновременно почти что – летом одна тысяча двести шестого года – на курултае всех монгольских князей, которых объединил под своей властью Тэмуджин – он тогда и переменил имя на Чингис, – была оглашена так называемая Великая Яса (оцените совпадение эпитетов). Это был свод законов, напрочь отдающих любого человека в полную власть верховного хана. Это был огромный перечень запретов и наказаний за их нарушение. Подлинник того закабаления не сохранился, к сожалению, но множество отрывков и комментариев дают достаточное представление об истинно великом документе.

Так и пошло с тех пор развитие Запада и Востока, а который из путей выбрала Россия, ясно видно и сегодня. Тут-то мне как раз и пригодится факт второй, донельзя мелкий рядом с первым, но на редкость показательный. Как раз в тот год, когда в России отменили крепостное рабство, в Лондоне пустили первую линию метро.

И «Атенеум», над порталом которого стоит огромная позолоченная Афина, – такое же следствие английской свободы.

Учинен он был в начале позапрошлого века как клуб интеллектуалов, и первым его секретарем был физик Майкл Фарадей (да-да, тот самый). Предназначался этот клуб для тех английских джентльменов, которые внесли заметный интеллектуальный вклад в развитие человечества. Или же (замечательное послабление, по-моему) еще только подавали веские надежды, что внесут. Одним словом, отсекалось множество людей торгового и всякого коммерческого успеха.

– Нет, и таких сейчас полно в клубе, – сообщил нам Лёня, – только они еще известны и другими проявлениями своей богатой натуры.

Из просторного фойе широким маршем уходила лестница на второй этаж («Вот тут внизу когда-то помирились Диккенс с Теккереем», – буднично сказал нам Лёня, и облако высокого блаженства окутало мою седую душу). Но мы пока ушли направо. «Это как бы утренняя комната», – пояснил нам Лёня назначение большого зала, сплошь уставленного креслами и разными диванами (а рядом – небольшие столики, естественно). Тут можно было почитать свежие газеты (их ассортимент весьма велик), выпить чая или кофе – бармен за небольшой стойкой находился тут же безотлучно и ничуть не удивился, что незнакомый иностранный гость с утра заказал виски.

И тут на нас посыпались такие имена сидевших в этой комнате людей, что ясно было: кто-нибудь из них, а то и многие, возможно, сиживали в кресле, на котором я сейчас прихлебываю виски без содовой и льда (был спрошен – отказался, я дикарь). Здесь Дарвин мог сидеть (нет, кресла больно современные), мог Олдос Хаксли, Бертран Рассел, Голсуорси или Черчилль. Господи, даже Черчилль! А что, вполне широкое кресло.

– Лёня, – взмолился я, – только не привирай, ведь я это непременно опишу, не выстави меня наивным мудаком, каким я на самом деле являюсь!

– Да ты что, – ответил Лёня чуть надменно, – я вот именно за этим столиком не раз сидел с Исайей Берлином, мы были приятели.

Тут я задохнулся от восхищения и вспомнил: Лёня ведь уехал так давно, что успел еще пообщаться с самим Керенским, просто-напросто пил с ним коньяк и наверняка постеснялся спросить у ветхого старикана, как он так просрал Россию.

Потом мы поднялись по лестнице наверх, где в зале возле библиотеки традиционно пьют кофе, и там на специальной стойке полистал я толстенную, в кожаной обложке книгу с перечнем нобелевских лауреатов, членов клуба «Атенеум».

Каждому – страница текста и большая фотография. И тут я вовсе присмирел, и снова очень выпить захотелось. Весьма солидная батарея разных бутылок аккуратно выстроилась около кофейного автомата, как некое воинское подразделение и, плеснув себе виски, я мельком подумал о заманчивой попытке в этот клуб вступить. Из кофейного зала был выход на балкон, и я недолго покурил у пыльных ног позолоченной Афины. «Клуб, – рассеянно думал я, глядя на бродящую внизу толпу туристов, – это знак особости, причастности к некой касте, и неважно – это клуб автомобилистов (он тут рядом) или горнолыжников, к примеру. Но такой, как этот – штука уникальная, конечно…»

Да, забыл одну деталь: сюда являться можно только в пиджаке и с галстуком. Последний раз пиджак носил я (но недолго) лет пятьдесят тому назад, сейчас был в пиджаке и при галстуке, предусмотрительно привезенных Лёней, и ощущал себя, словно Иван Сусанин на приеме у чванливых польских панов – может быть, отсюда и проистекало мое слегка плебейское восхищение.

Словом, было мне там хорошо и необычно. Спасибо тебе, Лёня, старый друг, думал я расслабленно и сентиментально. С виски мне покуда стоит погодить, спохватился я, поймав себя на этих чувствах. После мы обедали в донельзя чинном ресторане на первом этаже, и Лёня нам продемонстрировал еще одну чисто джентльменскую подробность: в листках нашего меню не было цен на разные блюда, а у Лёни они были, потому что гости тут платить не могут, платит член клуба, что их пригласил. Меня эта деталь весьма растрогала (вино было бургундское и пилось очень хорошо).

Оттуда мы поехали в Пушкинский дом – слушать графоманов разной меры одаренности. Порою были и хорошие стихи. Я слушал с чрезвычайнейшим вниманием, не зная, что два дня спустя меня постигнет в этом доме удивительный конфуз.

Мне сообщили, что я должен провести мастер-класс и что многие из этих поэтов ко мне записались. Чтоб я так жил, как я не знаю, что такое мастер-класс (сказала бы, наверно, моя бабушка), но уронить свое достоинство седого мэтра не отважился и удрученно покивал. Жена пошла со мной и молчаливой очевидицей была позора мужа.

Когда явились мы в маленькую классную комнату, уже на стульях и столах сидело человек двадцать, собравшихся услышать матерые суждения о поэтическом мастерстве. Ни единой мысли не было у меня по этому поводу. Умело скрыв и робость, и растерянность, я бодрым голосом спросил у этих подмастерьев, что они читали из поэтов прошлых и сегодняшних. Посыпались стандартные классические имена. «А что из этого вы знаете наизусть?» – спросил я. И три девицы, запинаясь, что-то прочитали. Остальные слушали угрюмо, недоумевая, почему я им не раскрываю никаких секретов стихотворчества, а пристаю с занудными и глупыми вопросами. И тут меня прорвало, потому что очень сделалось обидно за незнание этими людьми своих предшественников.

Я стал читать им все, что помнил. Неописуемую смесь из Саши Черного и Веры Инбер, питерских поэтов шестидесятых, я даже Симонова им прочел про «крепость Петропавловск на Камчатке». И видел по лицам и глазам, что большинства этих стихов они не знали. Моего запаса приблизительно на час хватило. А после я сказал им главное, что относилось к мастерству: поэзию российскую необходимо знать, только тогда можно найти свою дорогу. Тут я подумал о самоучках типа Кольцова и Есенина, и пафос мой немедленно угас. Поэты расходились с недовольством, что явственно читалось на их одухотворенных лицах, но никто меня никак не попрекнул.

И лишь назавтра устроитель этого прекрасного действа у меня спросил с издевкой:

– Вы вчера, Игорь Миронович, всех укоряли, говорят, за незнание стихов Тредиаковского?

– И Хемницера с Херасковым, – смиренно ответил я.

А стихи я, между прочим, им читал отменные, ей-богу, мог ведь и своими весь час их потчевать – куда бы они делись, бедные?

Затем отвезли нас в Кембридж, там состоялся собственно турнир на звание короля поэтов – судила собравшаяся публика.

Автобус ждал нас на набережной, так что мы еще и погуляли по тому ее прекрасному отрезку, где лежат египетские сфинксы. Я немного постоял возле просторного, весьма уместного сортира, где бесчисленные толпы туристов избывают восхищение великим городом. Остановился там покурить, поскольку вспомнил, как недавно ехал с приятелем по Украине и тормознулись мы на симпатичном придорожном рынке, где полно было ларьков с продуктами и около десятка некрупных забегаловок, которые сочились чадным ароматом жареного мяса.

Там несколько в стороне был и сортир (конечно, платный) – неказистый домик, наскоро воздвигнутый из каких-то чахлых бетонных плит и наспех кое-как оштукатуренный. Вся интрига состояла в том, что буквально в нескольких метрах позади него строилось здание частного дома, он вырос уже до второго этажа. Какой-то умный и смекалистый предприниматель купил небольшой участок земли (отсюда тесная близость стройки и сортира), и скорость возведения этого дома явно зависела от сортирных доходов. А народу много останавливалось тут: помимо легковых машин стояли грузовые фуры – место было донельзя удобным для привала в длительном пути.

И я стоял, куря и размышляя, как легко и быстро сотни проезжающих людей насрали этот особняк его сметливому владельцу.

А еще я почему-то вспомнил, почти бегом пересекая оживленное шоссе вдоль набережной, как мне в девятом классе подарили долгожданный велосипед. И спустя дня три к матери моей заявилась соседка Вера Абрамовна (подпольный зубной врач), почти с порога закричав: «Эмилия, сейчас я видела – по Ленинградскому шоссе едет на велосипеде твой Гарик, а за ним вплотную гонится троллейбус!»

Но я отвлекся, как всегда.

В Кембридже сбежали мы с женой от катания на лодках, чтобы навестить великого, на мой взгляд, человека, которому Россия поломала жизнь (двенадцать лет он отсидел в тюрьме и психушке), а после просто выгнала его, обменяв, как барин – крепостного, на какого-то захудалого руководителя захудалой чилийской компартии. Тот потом обратно запросился и уехал, а Володя Буковский навсегда остался в Англии. Он кончил университет, работал там как нейрофизиолог, но у человека этого – ум государственного мужа, потому и вызвал его некогда Ельцин, собираясь учинить процесс о преступлениях компартии. А после испугался продолжать (совсем иной сложилась бы судьба сегодняшней России), и Володя возвратился в Кембридж.

И там Буковский состарился, мне было очень больно это видеть. Я честно объяснил ему, что познакомиться хотел не только из-за восхищения его умом и стойкостью, но и затем, чтобы иметь возможность хвастаться, что через одного пожимал руку Маргарет Тэтчер. Он дополнил: а английской королеве, а президенту Соединенных Штатов? И мы сели пить отличный виски, который кто-то из доброжелателей (десятки их, если не сотни) ему принес.

О разном говорили, но одну из его фраз я записал на подвернувшейся салфетке. Потому что речь зашла об оппозиции российской, о выходе людей на Триумфальную площадь тридцать первого числа каждого месяца и о разгоне этой кучки демонстрантов.

– Какая это оппозиция? – брезгливо возразил Буковский. – Оппозиция – это ведь не менструация, – добавил он, – она не ежемесячной должна быть, а постоянной, только так и водится в нормальном государстве.

Сидели мы недолго, а теперь, когда я вспоминаю Англию, то не Биг-Бен встает у меня перед глазами, а этот полный старый человек, ум и совесть которого могли бы столько пользы принести России, что об этом лучше и не думать.

Очень, очень обитаемый остров

На остров Кипр меня позвали исполнять стишки для русской публики. А тут ее – невероятное количество. Нет, нет, не отдыхающих и не туристов, а вполне оседло проживающих граждан бывшего Советского Союза. Солнце, море и маняще низкие налоги – очень привлекательное тройственное единство. Да еще и чувство безопасности – большая нынче редкость на оставленной родине. И взятки некому давать. И никакая мерзкая комиссия внезапно не нагрянет. Только главное сейчас – не отвлекаться на рекламу этого прекрасного места.

Ибо здесь, на Кипре, на меня обрушилось такое количество преданий, мифов и легенд, что ими грех не поделиться тут же и немедленно.

Хотя начать бы надо с мелочи: я наконец-то здесь узнал доподлинное имя музы, что меня порою посещает. По непробудной темноте своей я полагал всегда, что это Каллиопа, и меня только смущало, что она заведует поэзией элегической – какое я имею отношение к высокой этой звучности стиха? И только тут я с помощью местного издания мифов обнаружил, что муза Терпсихора покровительствует не только танцам, но и «легкому поэтическому жанру». И очень было мне приятно осознать, что я – коллега балеринам.

А теперь вернемся к реальности этого острова, густо населенного прекрасными тенями.

Как широко известно всем и каждому (с годами и наука это подтвердит), богиня Афродита родилась тут из морской пены. Более убедительная версия этого несомненного факта содержит важные детали. Да, из пены, только в пене этой долгое время болтался детородный орган бога Урана. Дело в том, что бог Уран (олицетворяющий небо) так надоел супруге своей Гее (олицетворение земли) неиссякающей своей божественной похотью, что она пожаловалась сыну Кроносу. И любящий сын, недолго думая, серпом отсек у ненасытного отца его обрыдший матери член. И детородный этот орган (пенис, фаллос, хер – именуйте как угодно) упал в море. Но частично сохранил свои способности. А говоря научно – тот материал, из которого родятся дети. Так она и появилась, эта вечная мечта художников, богиня красоты Афродита.

Все греческие боги на Олимпе приняли ее восторженно, однако вскоре выдали замуж за хромого и уродливого Гефеста, знаменитого кузнеца (это, кстати, именно он приковывал к скале Прометея, чертыхаясь от неприятного поручения, но не смея ослушаться). Прекрасная Афродита унаследовала похотливость отца и трахалась с богами и смертными без разбора – муж Гефест измучился, отслеживая ее романы и новеллы, не считая мелких и случайных увлечений.

У меня была когда-то чудная задумка книжной серии под общим названием – «Жизнь замечательных блядей». Уже не напишу, не те года. Но первой там была бы Афродита.

Кстати, в серии такой таилась очень творческая перспектива: с легкостью туда ложились бы и биографии многих политиков. Один лишь том про Жириновского с гарантией бы стал бестселлером.

И вот стояли мы с женой на берегу, почтительно любуясь на некрупную скалу, возле которой из кипящей пены некогда возникла легендарная богиня красоты и сладострастия. Это место столь достоверно, что экскурсоводы рекомендуют туристам семь раз проплыть вокруг скалы – вернется молодость и сексуальность. И туристы многие доверчиво плывут, мечты питая и надежды.

Я позабыл – по часовой стрелке или против надо плыть (конечно, это важно), только смутное желание попробовать я все же испытал, чего греха таить.

Одна женщина застенчиво и шепотом спросила (рассказал экскурсовод), нельзя ли, чуть проплыв подольше, возвратить и девственность. А что, вполне возможно.

Афродита, кстати, будучи богиней, проявляла щедрое сочувствие к мужским влечениям, даже относящимся не к ней.

Так, некогда царем на Кипре был Пигмалион (да, да, и он был местный уроженец). Ни в каких свидетельствах и летописях этот царь не упомянут, только мы ведь понимаем, как это неважно для истории. А важно, что к женщинам он относился снисходительно и без особого интереса, ибо всецело посвятил себя ваянию. И скульптором он был отменным. И однажды из слоновой кости вырезал и выточил женщину обычных человеческих размеров и такой несказанной прелести, что это изделие свое пламенно полюбил. А назвал ее, как известно, Галатеей. Он одел ее в прекрасные одежды, украсил ее пальцы кольцами, а шею – ожерельем, это была подлинная страсть. И на каком-то очередном празднике богослужения тихо и смиренно попросил богов послать ему женщину. Похожую на ту, что из слоновой кости, робко добавил он. И Афродита это услыхала. Когда вернулся он домой и поцеловал, как обычно, свою любимую статую, то ощутил губами тепло и нежность женской кожи. И она открыла глаза. И они жили долго и счастливо.

Так что замечательный поэт Саша Городницкий, написавший дивную песню «Галатея уходит к другому», сочинил заведомую (и всего скорей – завистливую) клевету.

Но теперь пора нам обратиться к несомненным и реальным обитателям этого загадочного острова. На Кипре некогда был похоронен святой Лазарь. Да, да, тот самый, что однажды умер и четыре дня пролежал в каменном могильнике, а Иисус Христос пришел и воскресил его. В память о том чуде на кипрской могиле святого так было и написано – «Лазарь Четырехдневный».

После распятия Христа его враги (евреи, разумеется) посадили Лазаря в лодку и оттолкнули ее от берега. Так попутными ветрами он и был доставлен к острову. Здесь он еще тридцать лет посвятил праведному и безгрешному служению, после чего усоп вторично.

А с мощами его вышла ситуация довольно некорректная. Их затребовал Константинополь. Время было византийское, и отказать островитяне не осмелились. Но мощи прибыли в Константинополь не целиком: очень уж любили Лазаря на Кипре. Часть мощей оставили на острове.

Что, кстати, подтвердил спустя лет двести некий монах-паломник из далекого Пскова. Он тоже отщипнул себе часть остатка, так что мощи святого Лазаря есть теперь и во Пскове. А из Константинополя впоследствии рыцари-крестоносцы перевезли мощи в Марсель (и тоже небось не полностью), так что останки Лазаря пребывают нынче в очень разных местах.

А в гостях у Лазаря на Кипре побывал некогда апостол Павел, и враги христианства, отловив его, привязали к столбу и побили плетьми. Столб этот поныне цел, и тысячи туристских фотографий удостоверяют все рассказанное мной.

Душе моей с давнишних пор любезен образ святого угодника Николая. И не только потому, что был он покровителем всех плавающих и путешествующих, но еще за то, что был он защитником всех «неправедно ввергнутых в узилище». А так как я когда-то ввергнут был в тюрьму совсем неправедно, то я ему за ту незримую защиту и по сей день благодарен. Обнаружилась и еще одна его ипостась.

На Кипре есть монастырь Святого Николая Кошачьего. В местности, где расположен этот монастырь (их, кстати, на острове четыре десятка), водилось очень много ядовитых змей – не знаю, как сейчас, – и людям они сильно досаждали. Святая Елена после своего путешествия в Иерусалим (где она, как известно, отыскала доподлинный крест Иисуса Христа) посетила Кипр, ужаснулась, как живут монахи среди стольких змей, и по ее велению из Константинополя доставили сто котов и кошек, для которых эти змеи были любимым лакомством. А те коты и кошки, что и ныне населяют монастырь, – по прямой наследственная линия от тех константинопольских. И покровитель их – Николай Кошачий.

Я по натуре своей – доверчивый турист, и мои уши вечно оттопырены для любой лапши, которую мне вешают на них, но я, как видите, с немалым удовольствием делюсь ею с вами, читатель.

Но про выпивку я изложу чистую и высокую правду. Ибо главное сокровище и гордость Кипра – это вино коммандария, самое древнее в мире вино. Недавно археологи раскопали амфоры (точней – их черепки) возрастом почти пять тысяч лет – на них обнаружились пересохшие остатки этого вина.

Когда-то называлось оно – нама (то есть «божественный нектар» – уж не его ли пили боги на Олимпе?), а сегодняшнее грузное слегка название – от одного из округов, на которые некогда делили остров рыцари-госпитальеры. Известная мадера (они чуть напоминают друг друга) появилась на много столетий позже. В Средние века его именовали вином королей и королем вин, ибо поглощали его в огромных количествах и короли с императорами, и бароны с князьями, и все их пьющее окружение. Оно единственное выдерживало долгую дорогу и в Европу поставлялось многочисленными бочками. А сухие вина – скисали. Делают это вино из вяленого винограда, уже почти изюма. Время выдержки на воздухе точно описал еще Гесиод (восьмой – седьмой века до н. э.): десять дней – на солнце, пять – в тени, а после можно разливать по кувшинам (и восемь дней выдерживать) и бочкам. Есть коммандария особой выдержки, которую держали в бочках (переливая, кстати, для чего-то из одной в другую) двадцать лет, но на такую выпивку денег я пока не накопил. А то, что на разложенный по крышам и дворам виноград садится пыль и липнут насекомые, – это детали производства, никого они и никогда не волновали.

Настолько знаменито это вино, что есть даже маленький музей коммандарии, где хранятся разных веков прессы и давильни, бурдюки из овечьих шкур, всякие другие причиндалы винного изготовления и перевозки. Нас туда возили и давали пробовать это крепкое (добавляется толика спирта) душистое вино.

Смотрителем музея оказался бывший москвич, бывший джазист, бывшая богема, знающий несколько языков Алексей Голованов. Женат он на художнице-гречанке и невероятно симпатичен. Заметив, что оценить десертное вино я не сумел, он налил мне маленький стаканчик иного, поистине божественного напитка.

Я немедля попросил добавить. Вообще на Кипре пьют спиртное, именуемое «зивания» – довольно крепкий самогон из того жмыха, который остается после выделки вина. По вкусу это напоминает грузинскую чачу или итальянскую граппу, но куда нежнее и забористей (именно от вспыхнувшей во мне любви к зивании жена увезла меня с Кипра ранее намеченного срока). Только это был напиток еще более высокий. В желтоватую влагу были добавлены какие-то травки, а рецепт добавки – тянулся от солдат Белой армии, что в двадцать первом году ожидали здесь отправки в Большую Европу. Тут моя великорусская гордыня (а ничуть она не рассосалась от четверти века жизни в Израиле) так явственно взыграла, что чуткий Алексей мне тут же подарил две маленьких бутылочки великого напитка. Через час я их прятал в чемодан, чтоб угостить друзей, когда приеду. Делить блаженство с друзьями – это ведь особое удовольствие.

В городском парке Лимассола стоит на высоком постаменте бюст – угадайте кого, читатель! – Александра Сергеевича Пушкина. И это вовсе не случайно. Когда Ричарду Львиное Сердце срочно понадобились деньги для оплаты его войска, он продал остров Кипр Гюи де Лузиньяну (бывшему королю Иерусалима).

В этом «Гюи де» вы не слышите ли имя «славного Гвидона», о котором написана пушкинская «Сказка о царе Салтане»?

А сколько раз упоминал поэт имя Афродиты! Он называл богиню Кипридой, как издавна именовали ее греки.

Духовная связь Пушкина с тенями Кипра – тема изысканий историка и эрудита Федора Лаврикова.

Тут мне нужно небольшое, чисто личное отступление.

Дорогой Федор Васильевич, извините меня, старого насмешника, что я то называл вас «отец Федор», то ехидно интересовался, нет ли у вас свечного заводика. Герои Ильфа и Петрова с детства в меня впитались. А вы только смеялись – густо и великодушно. Простите заезжего фраера. Вы, как и ваша сестра Катя, – дивные и настоящие знатоки острова.

Не буду я писать про сохранившуюся церковь двенадцатого века, или про роскошную сюжетную мозаику на полу огромного поместья, ныне раскопанного из-под наслоения веков, или о прочих многочисленных преданиях древнего острова – и так уж получается у меня беглый путеводитель.

Однако есть нечто, занимавшее мой разум все время между выпивкой и любованием.

Сорок лет тому назад могучим армейским наступлением Турция захватила север этого острова. Под предлогом защиты интересов местного турецкого населения (привет всем агрессорам в истории – от Гитлера до современных диктаторов). И сколько бы Организация Объединенных Наций ни выражала своей «озабоченности» этим наглым захватом, Турция на эту озабоченность клала и кладет.

И тут не вспомнить об Израиле никак не мог я. Нет, все-таки бытующий многовековый миф о нашей жестковыйности и непреклонности к врагам изрядно нами подрывается в сегодняшнее время. Интересно эту тему обнажили совсем недавно главари израильского преступного мира, сидящие сейчас в тюрьме. Эти крутые паханы (человек восемь, точно не помню) подали судебный иск против управления тюрьмами.

Эти граждане Израиля требуют, чтобы условия их заключения были не хуже, чем у палестинских террористов, отбывающих свой срок за убийства евреев. И тут прибегну я к цитате из прочитанной статьи, поскольку лучше и полнее мне не написать:

«Управление тюрем в растерянности. Ведь если суд удовлетворит это требование уголовников, в их камерах придется установить кабельное ТВ с десятками каналов, а заодно прикупить стереосистемы, соорудить полочку для фонотеки, увеличить количество свиданий с друзьями, разрешить покупать в тюремном киоске овощи и фрукты, создать в каждом блоке спортзал (с тренажерами! – И. Г.) и сделать много чего другого, что недоступно для обычных заключенных, в частности – резко увеличить долю свежей баранины в рационе».

«Эх, евреи!» – думал я сокрушенно и горестно. Остальные мысли излагать не буду.

А из Кипра уезжал я, полный благодарности и зивании.

И всюду жизнь

Честно сказать, мне самому не верится, что я недавно побывал в Исландии. Но побывал ведь, и пускай лопнут от зависти все те, кто не желает мне добра и утоления невянущего любопытства.

Исландия – это нечто такое, о чем хочется немедленно рассказывать, бессовестно хвалясь (хотя бы в интонации), что ты все это видел лично и вблизи. Необозримые поля, покрытые серо-черной вулканической лавой, напоминают о Луне (хотя там нынче обнаружены какие-то строения). И всюду мох несказанно разного цвета – от желтого, зеленого и бурого до ярко-красного. Им кормятся исландские овечки. Воду они, кстати, пьют чистейшую – от ледников, которые повсюду.

А гигантские, дикой могучести водопады! А разноцветные скалы! Хочется во всех этих перечислениях ставить восклицательный знак. Только и он бессилен, чтобы передать ощущения, томящие в долине гейзеров. Когда взрывается земля и метров на двадцать вздымается облако кипятка и пара, то что-то вздрагивает у тебя внутри.

Толпы туристов, приклеенных к своим фотоаппаратам, переживают, очевидно, меньше, ибо заняты заботами о вспышке, фокусе и других деталях запечатления. У гейзеров в этой долине есть свои имена. Так, Строккур извергается каждые минут пять – семь, а собственно Гейзер (что дал свое имя этому чуду) – гораздо реже. Есть просто каменные ямы с яростно кипящей в них водой. Всюду текут медленно остывающие ручьи. Когда-то в городах они текли по улицам, и женщины стирали в них белье (передаю, что слышал и читал). Северное сияние я не застал, но радугу от края и до края горизонта видел лично. Полярный день с его круглосуточным светом есть в Исландии, а подлинной полярной ночи нет, на несколько часов тьма отступает.

Даже самые приметные птицы там (глупыши, они же тупики, они же пафины) – совершенно особые: у них лапки пингвиньи, а головы – попугайные.

И – множество вулканов. До поры безмолвных, кратеры их торчат, как большие каменные чаши – эдакие лопнувшие пузыри Земли. Заполненные голубой водой. А вот один из них недавно извергался. Сейчас я выпишу по буквам его название, прочитать которое вслух, по-моему, невозможно: Эйяфьятлайокудль. (Впрочем, после того как в Южной Америке, то ли в Перу, то ли в Чили, обнаружился вулкан Хуйнапутина – испанское Huaynaputina, – я уже не удивляюсь никаким названиям.) Исландский вулкан, кстати, извергался так могуче и обильно, что на время парализовал множество европейских аэропортов. Еще горячие озера есть по всей стране, они и для купания пригодны (а точней – доступны, ибо все-таки не кипяток).

Это север Атлантического океана, и почти все время дует острый и холодный ветер, и со страшной скоростью меняется погода. Утешительная есть в Исландии народная пословица: «Если вам не нравится погода, подождите пять минут, и станет еще хуже». Только тысячам туристов эти неприятности – до лампочки, ибо такой повсеместной красоты они нигде не видели и не увидят. Я не фанат роскошества природного, но тут я непрерывно (то вполголоса, то громче) изрекал слова, запрещенные ныне волею Российской Государственной Думы. Со мной такое бывает только в музеях, когда я вижу холсты любимых художников.

Но тут, конечно, автору приличному необходимо вкратце изложить историю Исландии и те причины, по которым удивительна ее природа. Поступлю подобным образом и я.

Исландия находится на стыке двух земных платформ, несущих наши континенты – европейской и американской. Она плавает над этим разломом, отсюда и гейзеры, и вулканы, и землетрясения. Открыл ее в десятом веке викинг Флоки Ворон, он и назвал ее Ледяной землей. Чуть раньше викинги стали править в Киеве (Аскольд и Дир) и в Новгороде Великом (князь Рюрик).

Вообще, викинги – тема неисчерпаемая до сих пор в Исландии и Скандинавии. Музеи, посвященные их жизни и подвигам, легко найти повсюду. Мне в Дании одна женщина с пренебрежительной усмешкой сказала: «Как только найдут скелет или лодку, тут же открывают музей викингов». Однако эта смесь пиратов и сухопутных грабителей, купцов и завоевателей в самом деле вызывает восхищение: они ведь черт-те куда добирались на своих утлых суденышках, аж до Северной Африки. Много раз осаждали и захватывали крупные европейские города. Грабили они и Гамбург, и Париж, Харальд Синезубый стал королем Дании, а Свен Синебородый завоевал Англию.

Кстати, ведь и до Америки задолго до Колумба доплыл викинг Лейф Эрикссон Счастливый. Тут бы хорошо блеснуть цитатами из исландских саг, но я их, честно сказать, не смог осилить (хотя раза три пытался). С радостью поэтому прочел я где-то, что они сочинены и записаны много позже эпохи викингов и потому не очень достоверны. Мне гораздо больше по душе другие герои того времени – поэты, скальды. Их было очень много, особенно учитывая крохотное население острова. Этих поэтов даже приглашали на гастроли во дворцы и замки Европы. Как они туда добирались, бедные мои коллеги? А на каком языке пели? Может быть, это знают историки, но только вряд ли.

Ну, а теперь пора, пора уже признаться, что все написанное выше – только вступление, прелюдия к тому главному, что было в этом путешествии.

В Рейкьявике (самой, кстати, северной из европейских столиц) существует музей, названный сугубо научно: фаллологический. То есть на самом деле это единственный в мире музей хуев. Не вздрагивайте, достопочтенный читатель, это типичный естественно-научный музей, только его единственный объект – члены земных тварей мужского рода. И это жутко интересно.

Вы когда-нибудь видели член слона? А фаллос кенгуру? А пенис белого медведя? А я видел. Правда, член кита представлен только одной третью – с меня высотой, а я выше среднего роста. Но у кита этот орган – пятиметровый, и никак не мог в данной экспозиции поместиться. Вроде бы там представлены только млекопитающие, но зато в каком количестве!

Дельфины разных видов, тюлени, кабаны, олени, лошади, росомахи и волки, павиан и медведь пещерный. Около трехсот экспонатов, бережно хранящихся в огромных стеклянных банках, залитых формалином и спиртом. Ну, кроме тех, что выставлены могут быть в засушенном виде – те висят по стенам, как оленьи рога – у охотников и собирателей. И один человеческий экспонат уже есть в музее – жалкое зрелище. О владельце этого достоинства я расскажу чуть позже, потому что тут одну историю никак нельзя не вставить.

Петр Первый из своих европейских странствий привез себе в качестве гайдука (телохранителя, проще говоря) француза по имени Николя Буржуа. Силач, ростом еще выше царя (а в Петре было более двух метров), он обладал огромным мужским достоинством (не в психологическом смысле, а по нашей теме). Тайная идея Петра состояла в том, чтобы вывести особо крупную породу россиян, для чего и предназначался этот гигант француз. Но из затеи царской ничего не вышло, ибо красавец Буржуа был сифилитиком, в чем признался только после приезда в Россию. От этого печального заболевания он вскоре и умер. А чтобы все-таки была от него польза для державы, царь повелел выставить его скелет в Кунсткамере и там же сохранить в спирту его огромный член.

А далее – рассказ человека, работавшего там экскурсоводом в поздние советские времена. Очень многие партийные дамы (в том числе – жены работников Центрального Комитета), приезжая в Ленинград, с интересом посещали Кунсткамеру. Конечно же, они просились и в специальное отделение музея, недоступное для рядовых посетителей. Там хранились всякие экспонаты, неприличные с партийной точки зрения (табуретки из моржовых хуев, к примеру – у моржей ведь этот орган – кость, как известно). И всякими намеками с ужимками они стеснительно просили показать им самый легендарный экспонат – член француза Буржуа. И тут экскурсовод, воздав должное осведомленности и любознательности дам, указывал на банку, в которой содержалось нечто сморщенное, мизерное и омерзительно убогое. А в ответ на явную разочарованность он разъяснял, что, когда в семнадцатом году произошла Октябрьская революция, матросы, ворвавшиеся в Кунсткамеру, выпили весь спирт, в котором содержался этот экспонат, и он усох, так что ничего уже нельзя поделать. «И нет у меня слов, чтоб описать нескрываемое огорчение этих партийных дам», – заканчивал экскурсовод свою печальную музейную историю.

Но вернемся в Исландию, чтобы воздать честь и память основателю фаллологического музея. Школьный преподаватель испанского и истории Сигурдур Хьяртарсон получил некогда в подарок плетку из засушенного бычьего хера – отсюда, очевидно, и возникла у него идея необычного коллекционерства.

А ведь собирание любой коллекции – это не занятие, а диагноз («все члены в гости будут к нам»). И число экспонатов будущего музея (эта мысль пришла к нему не сразу) стали пополнять охотники и рыболовы. Сперва исландские, а после всего света. И притом бесплатно – из высокой солидарности с идеей. Ну а бывший учитель, в свою очередь, собственноручно консервировал гениталии животных.

Заплатил он лишь однажды – за метровый слоновий хер, и видит Бог, покупка того стоила. Сейчас этот причиндал, укрепленный на стене, висит настолько гордо, что владелец музея и фотографировался, положа на него руку. Я б такой и у себя в доме повесил, но жена, конечно, не позволит. Хотя моржовый у меня в комнате висит, и куда внушительнее он, чем тот, что под стеклом в Исландии.

Когда же Хьяртарсон учредил музей (и городские власти помогли ему деньгами), то принялась его коллекция расти еще быстрее. Не было в ней только предмета мужской гордыни. Правда, уже находились там в стеклянной загородке гипсовые отливки пятнадцати разнокалиберных мужских членов – это сборная Исландии по гандболу так отметила свою серебряную медаль на каких-то мировых соревнованиях.

Но как-то встретил Сигурдур своего старинного знакомого, и Пол Арансон, известный бабник и хвастун, рассказал другу, что женщин в его жизни было – около трехсот. Когда-то (а к моменту разговора Полу уже было девяносто с небольшим) он возил экскурсии по всей стране, и было множество туристок, желавших получить от путешествия наиболее полное впечатление. «Войдешь в историю», – сказал Полу азартный Сигурдур, и Пол Арансон оставил соответствующее завещание. А в девяносто пять скончался. Только что-то там неправильно сделали с консервацией ценного экспоната, потому и вышло, повторяю, жалкое и несимпатичное зрелище.

Однако уже хранятся в музее копии четырех завещаний из разных стран, так что пополнится коллекция в каком-то недалеком будущем, хотя дай Бог здоровья этим благородным (и тщеславным) завещателям.

А еще там есть сосуды, заполненные формалином, но больше ничего там нет. Это пенисы водяного, который невидим, эльфов и даже тролля. Существа они мифические, так что кинуть в банку нечего, а посмотреть – интересно. Или я не разглядел чего-то? И такое вероятно.

Я в музее думал о справедливости фаллического культа, столь распространенного у далеких наших предков. Но так как знаю я об этом очень мало (только множество картинок видел, с культом связанных), то чуть понаблюдал за посетителями уникального музея. Ну, мужики пошучивали явно, а женщины (их, кстати, большинство среди тех, кто сюда приходит) бродили со старательно отрешенными лицами, их мысли я угадывать не собирался.

Нет, нет, совсем не попусту я посетил страну Исландию.

А под каштанами – пещеры

Прямо накануне вылета вдруг вспомнил я, что уже давно знаю одного гражданина той страны, куда мы собрались в лечебных целях. В Иерусалиме был какой-то вечер, на котором выступал режиссер Любимов. После завязалась легкая пьянка, я подошел к нему со своим стаканом и сказал слова, которые он встретил весьма приветливо.

– Юрий Петрович, – нагло попросил я, – позвольте с вами чокнуться. Вам это хуйня, а мне – мемуары.

Как-то я в качестве шофера привозил к нему Зиновия Гердта и вдоволь понаслаждался неспешной беседой двух этих замечательных людей. Потом еще (совсем недавно) мы с ним встретились в доме наших общих друзей – ну, словом, с этого я начал не затем, чтоб ненароком похвалиться, а к тому, что мы летели в Венгрию.

У жены моей неладно с легкими, а там под Будапештом объявилась (мы об этом слышали впервые) некая подземная пещера, для таких больных целительная. Постоянная в ней температура – четырнадцать градусов (по счастью, плюс четырнадцать), а влажность – девяносто восемь процентов. Если посидеть в ней каждый день по три часа, то будет изумительный эффект – мы это всё прочли в рекламе и польстились.

По своему глобальному невежеству я ничего почти о Венгрии не знал. Поэтому все первые дни сидел в гостинице (на острове посреди Дуная) и читал усердно книжки, мне заботливо принесенные местными друзьями. Оказалось, что и раньше что-то я слыхал или прочел, только теперь это совсем иначе зазвучало – увлекательно и гораздо убедительней. Впрочем, я немедля этим поделюсь.

Прости меня, читатель, если это все давно тебе известно.

Венгры появились в Европе в девятом веке, прибредя огромным племенем из Зауралья и Западной Сибири. Их ближайшие сородичи (по языку) – это ханты и манси, удмурты и мордва. О причине, что побудила необозримое скопище людей уйти в неведомые дали, ученые спорят, а меж тем языковое финно-угорское единство учиняет фестивали, конкурсы и всякое общение между такими нынче разными народами.

Я вдруг себе представил очень ясно, как какой-нибудь фольклорист из Удмуртии, повидав жизнь венгров, молча проклинает своих древних предков за нерешительность в те годы общего исхода.

Как раз недавно в Салехарде довелось мне наблюдать и хантов, и манси, а теперь вот оказался среди их, по сути, родственников. А разницу в образе жизни легко себе представить.

Летописи, кстати, подтверждают это великое переселение, ибо по дороге, длившейся годами, всякие случались мелкие войны, столкновения и, напротив, дружелюбные союзы.

А про венгров нашей современности узнал я нечто вовсе новое – что, признаться, поразило меня. Ко времени угасания Первой мировой войны в России оказалось чуть не полмиллиона военнопленных венгров. Сведущие люди объяснили мне, что венгров гнали на фронт при очевидной нехватке оружия для них, еды, одежды и транспорта – отсюда и такое количество сдающихся в плен. И именно они сделались крепчайшей опорой молодой советской власти. Даже в штурме Зимнего участвовали венгры. Дух миражей, навеянный революцией, глубоко проник в их души.

Когда в феврале восемнадцатого года только что образовалась Красная армия, в ней было всего двести тысяч человек, а красных мадьяр было в ней – уже восемьдесят тысяч. В сорока крупнейших городах России возникали воинские формирования венгров, вставших за революцию.

И отнюдь не только латышские стрелки охраняли Кремль, работали в ЧК, подавляли восстание эсеров, воевали всю Гражданскую войну – венгров среди тех, кто насаждал советскую власть, было чрезвычайно много. Это безумно радовало Ленина, почитающего Россию за спичку, которая разожжет всемирный пожар. Воины-интернационалисты (так их называли в то время) были очевидным признаком осуществляемости этой жуткой утопии. Для коренных россиян они все были на одно лицо – отсюда, очевидно, и тот миф о повсеместных латышах, что засел когда-то напрочь в заскорузлом моем сознании – да и не только, впрочем, моем. А всего их в Красной армии было более ста тысяч, даже в дивизии Чапаева воевало множество венгров.

Только тут я услыхал впервые, что в нашем лагере мира, социализма и труда Венгрия была самым веселым бараком. Отсюда и восстание лагерное подняли они первыми. В пятьдесят шестом году. В крови утопленное, замолчанное миром восстание.

И я рад был узнать, что его подняли студенты. Сперва ведь к происходящему прислушались в Кремле и вывели часть советских войск, но все не прекращались наглые демонстрации и митинги, и на маленькую Венгрию обрушилось целое войско – несколько десятков тысяч солдат и шесть тысяч танков. Это здесь был впервые опробован автомат Калашникова. Восставшие венгры вполне в духе времени требовали, в сущности, немногого – социализма с человеческим лицом. Только чтоб лицо это было не русским и не еврейским. Советские солдаты, между прочим, были искренне убеждены, что борются они с поднимающим голову фашизмом. А венгры до сих пор помнят с гордостью и отмечают этот яростный порыв к свободе.

Ну, а нас с женой из Будапешта повезли в город Тапольцы, где были вожделенные целебные пещеры. Километров двести мы проехали по густо-зеленой Венгрии (для моего израильского взгляда это было чудом), по дороге, огибая озеро Балатон, налюбовались дивными курортными городками, даже рюмку местной водки палинки я выпил на одной из остановок. А потом был небольшой провинциальный город, окруженный невысокими горами, и гостиница, стоявшая на подземных пещерах. В них надо было сидеть по три часа в день.

Изумительно красивой оказалась эта сеть огромных пещер. Тысячелетия назад здесь протекал могучий поток, который оставил после себя дно из мелкого галечника и невероятно театральные своды сегодняшних пещер, бывшего своего русла. Бесчисленные вымоины, впадины самых прихотливых очертаний, даже небольшие пещерки – память о смытых рекой породах. И повсюду – узкие удобные кровати для больных (астмой, бронхитом – список весьма велик). По три часа надо сидеть-лежать в чистом подземном воздухе. Большинство пациентов мирно спят в этом уютном подземелье, повадился там спать и я. А так как я во сне храплю неистово, то, едва я засыпал, обитатели нашей пещеры тихо перебирались в соседние. Так, во всяком случае, объясняла мне жена опустелость нашего обиталища.

А еще возле гостиницы был отменный парк из неизвестных мне деревьев. Нет, каштаны я различал по висящим на них плодам и сосну от ели отличаю почти сразу, но тамошние – узнавал не все.

Всего метров через двести – триста от наших целебных подземелий находилась еще одна сеть пещер, и там текла река, где-то впадавшая в городское озеро. Она описывала под землей круг, и по нему можно было прокатиться на лодке. Я, конечно же, туда повлекся.

Лодка оказалась аккуратно склепанным цинковым корытом, к ней вручили мне весло. Я сперва огорчился было видом этой лодки, но быстро понял, что деревянная мгновенно истрепалась бы в щепки, плывя по узкому каналу и непрерывно ударяясь о каменные стены. А когда я с трудом (и восторгом) совершил этот плавательный круг, на берегу меня ожидало приятное происшествие. На пристани стояла очередь желающих прокатиться, и была то – русская группа туристов. Меня узнали, тут же завязалась фотосессия, и первая из окликнувших меня с гордым пафосом произнесла подругам:

– Я знала, что сегодня случится что-то необыкновенное!

Так что семьдесят ступенек наверх я поднимался очень окрыленно.

И после мы вернулись в Будапешт. Я не слишком тяготел к архитектурным красотам города, мне хотелось выкурить сигарету всего в трех местах, и нас с женой туда свозили.

Прежде всего я хотел постоять у дома (хотя дома уже нет), где родился Теодор Герцль. Эта, безусловно, историческая личность вызывала у меня очень странные чувства. До тридцати четырех лет – процветающий и остроумный журналист с высшим юридическим образованием, автор нескольких успешных пьес, убежденный сторонник ассимиляции евреев и растворения их в народах, среди которых они живут.

Потом была идея поголовного их перехода в христианство и запись (кажется, в дневнике): «Идеи в душе моей крались одна за другой».

Еще одна цитата о нем: «В то время, как говорили, будущий вождь сионизма был пижоном, денди с бульвара, обожал слушать оперы Рихарда Вагнера, модно одеваться, сплетничать в кафе и фланировать по проспекту».

Но в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, будучи в Париже корреспондентом какой-то газеты, он стал свидетелем дела Дрейфуса. Даже присутствовал на гражданской казни этого облыжно обвиненного офицера-еврея: тогда с него публично сорвали знаки отличия и сломали его шпагу.

Герцль ничего еще не знал о невиновности Дрейфуса, и поразило его другое: толпа народа, кричавшего «Бей евреев!». Вот тут и ощутил он ту жесткую убежденность, за которую впоследствии его прозвали «сумасшедшим мечтателем».

Спустя всего года полтора появилась его знаменитая книжка – «Еврейское государство», сразу переведенная на несколько языков.

А вот история, рассказанная самим Герцлем: он читал эту нетолстую утопию своему близкому другу – тот вдруг заплакал и убежал. А после объяснился, что, собственно, и вспоминал Герцль: «Он подумал, что я сошел с ума, и, как друг, был сильно огорчен моим несчастьем».

С той поры вчерашний журналист и драматург отдался без оглядки идее создания еврейского государства. Он был готов основать его где угодно, совсем не обязательно в Палестине – на Кипре, в Африке, но помешали соратники (их возникло множество). Он принялся убеждать банкиров, он виделся с турецким султаном и немецким кайзером, с министрами Англии и России. Он проявлял вулканическую энергию и чрезвычайное личное обаяние. Ему сочувственно кивали и отвечали уклончиво. Он собрал в Базеле первый Сионистский конгресс (поставив, кстати, непременным условием, чтобы все явились во фраках).

После чего записал в дневнике: «В Базеле я создал еврейское государство». А как его во всем мире поносили раввины разных уровней известности! Ведь все, что он пытался сделать, было прерогативой Мессии – уж не возомнил ли он таковым себя, земного выскочку?

Зачем я это все пишу, я объясню немедленно. Сверхценная идея и маниакальная одержимость ею немедленно вызывают у психологов (и психиатров) настороженное внимание. Таким, очевидно, и казался Теодор Герцль тем сановным и влиятельным лицам, у которых он просил понимания и поддержки. Справедливо отчасти: в то время это выглядело как беспочвенный бред. И мне кажется, что случай Теодора Герцля – это действительно явление высокой и благородной свихнутости сознания.

А бранить и осуждать меня можно сколько угодно, только именно от восхищения этим замечательным душевным расстройством я и хотел постоять у дома Герцля. Тем более что его маниакальная мечта впоследствии блистательно сбылась.

Тут я невольно вспомнил одну дивную байку (легендарную, скорей всего) про Бен-Гуриона. Ему принесли на утверждение какой-то грандиозный проект, на который уже и деньги нашлись, и был большой список очень известных участников. Но он отказался подписать этот проект. Его спросили удивленно – почему? В этом списке нет ни одного сумасшедшего, якобы ответил он, а значит – ничего не получится.

Вторым местом, где я хотел побывать, был дом, в котором жил и работал Рауль Валленберг. Уже и книги о нем написаны, и огромное количество статей, сняты фильмы, поставлены в десятке городов мира памятники ему, приколочены мемориальные доски, только что бы я ни прочитал, снова и снова захлестывает меня восторженное изумление.

Меньше чем за год своего пребывания в Будапеште он спас от верной гибели несколько десятков тысяч евреев. И целиком – население городского гетто, где ожидали вывоза в лагеря (точнее – в газовые камеры и печи) пятьдесят тысяч евреев-смертников.

Приехал в Будапешт он как первый секретарь шведского посольства и почти сразу по приезде принялся выдавать евреям внушительные бланки с гербом Швеции посреди листа. Это были охранные паспорта – свидетельства того, что предъявителю разрешен въезд в Швецию и он только ждет отправки. Нет, евреи не толпились возле виллы, нанятой Валленбергом для работы, – все происходило в глубочайшей тайне: спасительные паспорта развозили и раздавали его сотрудники.

Валленберг снял в Будапеште тридцать домов, на которых значились вывески: «Шведский культурный центр», «Шведская библиотека» и другие охранные наименования, – все это были жилые дома для приюта и укрытия множества еврейских семей. Туда доставлялись и продовольствие, и лекарства. Он учредил больницу, где работали врачи разных профилей. Снял три больших склада, ибо еда и лекарства привозились и в гетто. Шведский дипломат общался с невероятным количеством самых разных людей – от венгерского начальства до гестаповцев, ибо был человеком невероятного обаяния и такой же находчивости в разговорах. Он как-то даже с Эйхманом обедал. Подробности их застольного разговора никому, естественно, не известны, но в чьих-то воспоминаниях промелькнула фраза Эйхмана, много говорящая о его глубинном мировоззрении. Рауль Валленберг выразил, очевидно, осторожное сожаление, что так много людей подвергается унижению и арестам, на что Эйхман добродушно возразил:

– Но ведь евреи – не люди.

Эйхман приехал в Венгрию, чтобы ускорить отправку евреев в лагеря, и очень успешно выполнял свою задачу (был он эффективным менеджером): всего за два месяца на верную смерть были депортированы четыреста пятьдесят тысяч венгерских евреев.

А Валленберг множил и множил охранные паспорта. И писал своей матери, что сейчас переживает самое интересное время в своей жизни. Он порой даже вытаскивал несколько десятков людей из толпы, уже собранной для отправки в лагерь. Его спасали мужество, уверенная настойчивость и дипломатическая неприкосновенность. Очевидно, он щедро раздавал взятки разного рода высоким чинам, но кого-то удавалось напугать и неизбежным возмездием – Красная армия уже была совсем близко, Будапешт периодически бомбили. Только его усилиями обреченных обитателей гетто не успели отправить в печи Освенцима.

А когда пришла Советская армия, то Валленберг таинственно исчез. Очень нескоро выяснилось, что его арестовали сотрудники Смерша и тайно вывезли в Москву. Он более двух лет содержался в тюрьмах то Лубянки, то Лефортово, а добивались от него, скорее всего, просто сотрудничества. Валленберг ведь очень много знал, ибо с великим множеством людей общался. А после категорического отказа – застрелили. Или вкололи яд – была при Лубянке и такая специальная лаборатория. К архивам доступа нет, а домыслы множатся до сих пор.

Третье место, где непременно хотелось побывать, тесно связано со всем рассказанным выше. Оно находится на берегу Дуная.

Дело в том, что в конце сорок четвертого года в Венгрию вошли немецкие войска. Их раньше тут не было – Венгрия была союзником Гитлера. Однако адмирал Хорти, правитель Венгрии, объявил, что его страна выходит из войны, и тогда в нее вошли немцы.

Тут же произошел, естественно, государственный переворот, и во главе правительства стал Салаши, глава фашистской партии «Скрещенные стрелы». Начались еврейские погромы. Салашисты отлавливали евреев на улицах и врывались в квартиры. Каждый день под вечер на берег Дуная приводили пять-шесть десятков схваченных евреев, связывали их по трое и стреляли в среднего. Он падал в воду, увлекая двух других – спастись у них возможности не было.

В память этих погибших на берегу Дуная стоит очень необычный памятник. Это несколько десятков пар женских, мужских и детских туфель и ботинок разного фасона и размера. Они сделаны из железа и прикреплены к скрытой под землей железной полосе. И так расстегнуты-распахнуты, как будто их только что сняли с ноги. Это потрясающее зрелище. В памятные дни возле них зажигают свечи.

Тут я и выкурил свою третью экскурсионную сигарету. Больше никуда идти не хотелось, хотя в Будапеште полным-полно различных туристических соблазнов.

А после мы уехали – с великой благодарностью к этой зеленой процветающей стране. Бог даст, мы еще приедем сюда.

Рыбалка на полярном круге

Это название – к тому, что я снова побывал в Салехарде. А он, как известно, стоит на Северном полярном круге – шестьдесят шестая (с чем-то) параллель. И даже специальный там огромный знак поставлен: ты пересекаешь очень важную черту. И выдается грамота, что пересек, такая у меня уже висит. Мне, правда, рассказывали, что знак этот стоит слегка южнее Салехарда – чтобы, не дай Бог, не отобрали северные льготы.

Я приехал выступать по личному приглашению губернатора (грех не похвалиться этим фактом – первым в моей актерской жизни). Даже обсуждалось по телефону с моим импресарио, не полечу ли я на вертолете на губернаторскую дачу (всего час лету) и что именно я там выберу: сидение у камина с выпивкой или роскошную подледную рыбалку. Я было собрался отказаться от обоих соблазнов, но догадался промолчать, и судьба сама легко распорядилась моим досугом.

Губернатор оказался жестоко занят в эти дни: в Салехарде открывался съезд коренных малочисленных народов Севера. Я даже не знал, что их так много, этих малочисленных народов. На правах хозяев были ненцы, ханты, манси, селькупы. А еще приехали буряты, коряки, эскимосы, долганы, эвены, камчадалы, орочи, якуты, нанайцы и тувинцы. Словом, сорок малочисленных народов прислали человек пятьсот своих представителей. И все они жили в одной гостинице со мной. Ну, может, и не все, но я стоял и молча любовался этим невиданным мной ранее обилием лиц, мягко говоря, неевропейских.

И вдруг ко мне подошел пожилой (и почему-то грустный) еврей, который принялся уныло хвалить мои стишки и прозу.

– А вы-то здесь кто? – невежливо спросил я его.

– Я мэнээс, – ответил он, и я обрадовался, что сразу понял. Младший научный сотрудник – типичная для еврея должность.

– Нет, – опроверг он мою догадку. – Я – малочисленный народ Севера.

– Но это съезд коренных народов, а вы разве коренной? – уперся я.

– А где мы коренные? – укоризненно переспросил он.

«В Израиле!» – чуть не закричал во мне израильский патриот.

Он молча пожал плечами и вернулся в пеструю толпу коренных народов Севера.

Так что губернатор Ямало-Ненецкого округа даже не пришел на мое выступление.

На следующий день ему было вовсе не до меня: отмечался ежегодный День оленевода. Были оленьи гонки в упряжках, прыгали через нарты, боролись и перетягивали палку многие участники праздника. В магазинах было запрещено продавать выпивку (у северных народов плохо с какими-то ферментами, которые перерабатывают алкоголь), поэтому традиционно поживились таксисты: она у них стала стоить впятеро дороже.

А я уже с утра знал, на что обречен: мне прямо в номер принесли две огромные сумки с полным снаряжением северного охотника: три пары штанов (включая кальсоны), две теплые рубашки, теплые носки и сапоги невероятной высоты (глубокий снег или болото, догадался отпетый горожанин). А еще была замечательная шерстяная шапка с прорезью для глаз – такие видел я не раз в кино про грабителей.

И привезли нас прямо к вертолетной площадке, и мы полетели в дико гремящем вертолете. Правда, дали всем наушники, чтоб тарахтение ослабить. Меня было поручено опекать местному министру культуры – очень симпатичному и очень молодому человеку. Второй спутник был сильно старше и пока что молчалив. Еще один был явно на подхвате (позже это подтвердилось).

Я смотрел в иллюминатор на снег под нами, на редкий и малорослый подлесок и всем сердцем чувствовал, что человеку жить в этих местах не стоит. А про что я думал эти полтора, а то и два часа полета, я чуть позже расскажу, поскольку это очень важно.

Мы опустились около огромного озера, где еще вчера были пробурены лунки и опущены ко дну шнуры с приманкой. Вылезли из вертолета, и я неловко встал на широкие и короткие охотничьи лыжи (был заботливо спрошен, катался ли я когда-нибудь на лыжах, и соврал, что да). Стали ждать, покуда трое на таких же лыжах обходили лунки. Меня просто пожалели брать с собой, поскольку лед кое-где был тонким, а я гость. Щук было четыре или пять, одна – огромная, и я с ней тут же сфотографировался. А что поймал ее не я – сущая мелочь для истинного рыболова.

Я уже начал входить во вкус мероприятия.

Потом еще один короткий перелет, другое озеро, а тут на берегу – роскошный дом охотничий. В этот раз пробурили лунки, мне выдали удочку, на два крючка которой быстро и ловко насадил червячков другой мой опекун. Поплавок дернулся почти сразу, я чуть подсек и вытащил первого окуня. На последующие часа полтора-два я превратился в заядлого и азартного рыболова. А рыба все клевала и клевала. Я поймал в итоге сорок окуней, из которых штук пятнадцать были по килограмму – рыбины впечатляющей, впервые мною виденной комплекции. И часть из них немедля увезли – там возле дома уже вовсю готовилась уха. Меня совсем не гордость распирала, а тупое упоение.

И даже второй мой опекун, который каждый раз мне помогал снять рыбину с крючка, чтобы червяк на нем остался, одобрительно мне в спину буркнул, что мастерства не пропьешь. Потом нам свистнули, и мы вернулись в дом. А там уже был стол накрыт, уже уха дымилась и горячие котлеты щучьи горкой высились, а водку по моей просьбе заменили на виски. Вкус был у этого всего – неописуемый.

И мы часа примерно два проговорили ни о чем.

Министр культуры притворялся молчаливым, я припомнил два замшелых анекдота. Мой друг (и он же – импресарио), когда-то державший маленький колбасный завод, с упоением рассказывал о жутких злоключениях колбасного фарша. Он человек непьющий (да еще в хоккей играет, наплевав на возраст), и поэтому две первые же рюмки сильно развязали ему язык. А хозяин – устроитель нашего полета и пирушки, веский и неторопливый Василий Николаевич – повествовал о своих обильных пахотных землях где-то в степной России. Я так о нем и думал: бизнесмен средней руки, а нас выгуливает по просьбе занятого губернатора.

Ах, алкогольный дурак, я не впервые ошибся! Уже когда вернулся, узнал, что на рыбалку нас возил – создатель и генеральный директор огромной авиакомпании «Ямал», заслуженный пилот России, облетевший и полмира, и, конечно, из конца в конец весь Ямал. Как бы я хотел его о многом расспросить! Но было уже поздно. Впрочем, то, о чем я расспросить его хотел, навряд ли он бы согласился мне рассказывать, и это чуть утешило меня.

Ведь в этой непригодной для жизни тундре, над которой мы летели, шло когда-то грандиозное строительство. Рябой палач, отец советского народа, лично благословил эту «стройку 501» – дорогу от Воркуты до Игарки, сквозь Уральский хребет, в параллель Северному морскому пути. Десятки тысяч заключенных гибли здесь от холода и непосильного труда, осуществляя заведомо обреченный проект. И вовсе не случайно это строительство было почти сразу названо Мертвой дорогой и прекращено по смерти «эффективного менеджера», как ныне именуют палача. Природа Севера стремительно переварила все, что успели рабы построить. Но воспоминания тех, кто уцелел, остались.

В вертолете мне почему-то показалось, что мы находимся недалеко (все сверху кажется недалеко) от поселка Абезь, где была когда-то в лагерные времена огромная больница для инвалидов, стариков – ну, словом, для всех, кого уже сломал жестокий Север.

Среди множества памятных крестов и прочих мемориальных сооружений там есть одна небольшая памятная, гениально лаконичная доска: «Здесь лежат тысячи».

Тут умер великий религиозный философ (а еще – историк и поэт) Лев Карсавин, погиб незаурядный искусствовед Николай Пунин (один из мужей Анны Ахматовой). По счастью, выжил изумительный поэт Самуил Галкин (вот оно, везение по-советски: он из-за инфаркта был вычеркнут из расстрельного списка коллег по Еврейскому антифашистскому комитету, брошен в лагерь, уцелел и пять лет прожил на воле).

А еще здесь содержался никому почти не известный писатель со странным псевдонимом Дер Нистер. У каббалистов это слово означает – «скрытый», так именовались мудрецы-праведники, до поры скрытые для глаз современников. Хорошо, что он взял себе псевдоним, а то был бы однофамильцем великого мерзавца нашего времени: от рождения он – Пинхас Каганович. Но нехорошо (задним числом судя), что, уехав из России в двадцать первом году, спустя четыре года возвратился.

Ему до́ смерти хотелось увидать воочию, как живут евреи при советской власти, совершающей такой великий эксперимент. Даже в Биробиджан съездил ненадолго – в сущности, с этой же целью. Он писал на идише и переводил на идиш – Лондона, Золя, Толстого и Тургенева. И усердно он оправдывал свой необычный псевдоним: был тих и не заметен никому. Это спасало его какое-то время, но потом постигла участь миллионов.

Как-то недавно была о нем большая журнальная статья, которая называлась: «Скрытый классик еврейской культуры». Он написал большой роман, принесший ему всемирную славу (а недавно и на русском языке изданный), – «Семья Машбер». А умер он – от неудачной операции в лагерной больнице.

Нет, я, конечно, не об этом расспросить хотел бы Василия Николаевича (Крюк – фамилия его), для этого он слишком молод, но ведь на Ямале столько повидал – ну, что теперь жалеть и убиваться. Мы уже прилетели обратно, и хватило сил у меня вернуться, чуть поспав, в красивый город.

А Салехард и вправду очень красив. Дома в нем – ярко-разноцветные (чтоб уберечься от депрессии среди бесконечной снежной белизны).

Замечательна большая деревянная скульптура сидящего с бубном шамана – дань уважения коренным местным жителям. Огромная скульптура мамонта – вообще дивное зрелище, возле него снимаются все приезжие, уж больно уникальный памятник. Старый паровоз – как память о 501-й стройке, памятник вполне фальшивый, ибо бессмысленна и гибельна была эта стройка и природа победила человека, засосав ее остатки.

А про смерть десятков тысяч зэков я еще вспомню чуть пониже, уже в музее. Он носит имя Иринарха Шемановского, присланного сюда в самом конце девятнадцатого века насаждать православие и сеять культуру: это он собрал тут огромную библиотеку и основал музей.

Все в нем вполне музейно: гигантский скелет мамонта, скелет могучего овцебыка, чучела птиц и животных разных видов (зря такой безжизненной казалась мне тундра из вертолета). Несколько картин на стенах, и возле одной я постоял недолго, смеясь и радуясь. Ибо называлась она – «Ленин на Ямале». И не в том была прелесть, что вовеки на Ямал не заезжал Ильич, а в том, что он стоял перед ненецким чумом, вовсе не тепло одетый, а как будто он в Кремле стоит, и явно что-то говорил, а ему почтительно внимали несколько аборигенов в своих одеждах из оленьего меха. Словом, было много всякого музейного богатства.

Не было только ни единого экспоната, посвященного 501-й стройке, – самого, пожалуй, исторического времени в тихом заполярном Салехарде. С горестным недоумением по этому поводу я и обратился к министру культуры (это он меня сюда привез и мне сопутствовал). Он ответил мне вполне политкорректно (ненавижу это слово, пахнущее лицемерием и блядством, но другого не найду):

– А зачем людей зря печалить? У нас в запасниках есть много экспонатов с этой стройки, мы иногда выставку специально устраиваем.

Я изготовился произнести монолог о том, как месяц всего назад мы были с женой в Берлине и нас три дня подряд водил по нему очень знающий свой город человек. И везде, везде, где было что-то связанное с фашизмом, стояли аккуратные столики на четырех железных ножках и лежали под стеклом документы и свидетельства об этом позорном времени всеобщего затмения умов. И не потому ли ставятся сейчас в России памятники Сталину, убийце миллионов, что и в музеях даже (не во всех, по счастью) нету ничего о крови и смертях того погибельного времени.

Но остыл мгновенно. Это ведь не он решал, что́ надо выставлять в музее города, где нечто античеловеческое свершалось и происходило. Вечером я только выпил крепко, чтоб остыло мерзкое во мне кипение.

Кстати, выступление мое прошло отменно – я про зрителей говорю, прекрасные живут в городе люди. А когда в антракте я сидел, надписывая книги, мимо проходил человек и сказал беззлобно:

– Это ж надо, один еврей такую очередь из русских сколотил!

И должен я еще покаяться в некрупном воровстве: я рыбацкую ту шапочку с прорезями для глаз не вернул хозяевам, а тихо зажухал.

Вдруг мне доведется банк какой-нибудь ограбить?

Арабески

Не правда ли – довольно наглое название главы? Я помню, что такое именно было у Гоголя. Но дело в том, что арабески (интернет мне растолковал вполне подробно) – это такой орнамент, для которого годятся буквы, цифры, закорючки любой конфигурации, листья, травы и цветы – все, что угодно, чтоб орнамент был сплошным на ткани, вышивке ковра или бумаге.

Если бы я этого не знал, то главку из моих несвязных заметок поименовал бы гораздо проще – например, «Клочки и обрывки», но такое название где-то уже было у меня. Тем более тот же интернет пояснил мне, что арабески – это еще и собрание мелких произведений, нанизанных на одну тончайшую нить – личность автора. Правда, было в этом пояснении одно слово, заставившее меня тяжело и грустно задуматься: речь шла о произведениях художественных, то есть никак не относящихся к моим житейским почеркушкам. Ну и пускай, подумал я, уж больно выглядит красиво это слово. Наглость – второе счастье.

Итак – арабески.

Этот эпизод врезался мне в память глубже всех впечатлений от недавних гастролей по Америке.

От Лос-Анджелеса и Сан-Франциско мы доехали до Бостона и Нью-Йорка, прихватив по пути еще несколько городов.

И накрепко запомнился один вечер, уже по окончании гастролей. Вот представьте себе: день Колумба, день открытия Америки. Это в октябре, числа не помню. Где-то флаги, фейерверки, иллюминация и прочий ритуал. В городе Вавилоне (есть такой невдалеке от Нью-Йорка) сидят на закате два пожилых еврея и неторопливо обсуждают сравнительные качества водки, настоянной на хрене, растущем в огороде хозяина дома. Разумеется, усиленно дегустируя эту дивную жидкость. А закусывают – малиной, густо кустящейся вдоль забора. И настолько ощутимый душевный покой клубится над этим мудрым занятием, что посреди вселенской суеты нельзя не оценить такой оазис. И Вавилонский плен упоминался в разговоре, и сомнительная национальность Колумба (с понтом – итальянец, но мы-то знаем), пир души и именины сердца совершались одновременно и умиротворенно. Мог ли я такое не запомнить?

А в каком-то городе подвели ко мне высокого немолодого человека с таким же, как у меня, слегка лошадиным лицом и седыми кудряшками на голове. «Это тот, о ком вы писали», – сказали мне, и я немедля догадался.

Несколько лет до этого я оказался под Филадельфией на очередном слете клуба самодеятельной песни. Там мне рассказали, что на прошлом подобном форуме по аллеям этого парка ходил некий средней молодости человек и говорил встречным симпатичным девушкам простые слова: «Я – Игорь Губерман, и я хотел бы почитать вам свои стихи».

«Вот сукин сын», – подумал я тогда с завистью. Теперь вот он стоял передо мной и даже спросил улыбчиво, не обижаюсь ли я.

– Да я тебя готов обнять, как брата! – искренне воскликнул я и тут же спросил, удачно ли это получалось.

Он сочно пожевал губами и ответил с гордостью:

– Изрядно часто.

И я так обрадовался, словно это было со мной.

А еще в этих гастролях мне выпал шанс приобрести всемирную известность. Историческую, несомненно, ибо ранее такого с авторами не случалось и не будет, хочется надеяться, впоследствии.

Я исполнял мои стишки в Нью-Йорке, и не где-нибудь, а в концертном зале «Миллениум», на Брайтоне, где публика горячая, поскольку из Одессы и окрестностей ее. Набилось там под тысячу смешливого народа, первое отделение мне явно удалось, все кинулись в антракте покупать книги и, конечно, их подписывать. Я стремительно калякаю автографы в фойе на каждом концерте, а что здесь мой стул придвинут вплотную к стене, как-то не заметил.

Обычно первые десять минут зрители шумной беспорядочной толпой напирают на стол, стремясь быстрее надписать свою покупку, я уже привык к такому хаотическому натиску (и даже радуюсь ему), но на этот раз толпа была чересчур обильна, и задние активно поджимали, стремясь протолкаться. Стол мой наклонился, и столешница со страшной силой врезалась куда-то ниже ребер. Я попытался закричать, но смог издать только хриплый клекот. Дышать я тоже не мог. Помню побледневшие и искаженные страхом лица тех, что были около стола – они уже ничего не могли сделать. Еще минута, и случилось бы событие уникальное: читатели раздавили автора насмерть. Ах, какая у меня была бы слава! Только вдруг на стол вскочил какой-то молодой мужчина и гортанно что-то завопил. Стол немедля выпрямился, встал на все четыре ножки, я вдохнул немного воздуха и ожил. А мужчина продолжал что-то кричать, можно было с трудом разобрать, что это английский. В тот же миг двое таких же в строгих костюмах с галстуками уже расталкивали толпу, ко мне пробираясь. Оказалось, что владельцы этого концертного зала держат в охранниках молодых турецких мужчин – то ли не полагаясь на соплеменников, то ли по той причине, что эти обходятся дешевле. Так мне, во всяком случае, объяснил кто-то за сценой. Молодые турки, удивленные такой Ходынкой, и спасли меня от счастья быть раздавленным своими же читателями, лишив, несомненно, уникальной известности.

Даже жаль немного, что уцелел.

А как дивно я наплакался однажды! Мы с женой ездили в Хайфу, где наша старшая внучка приносила воинскую присягу.

На огромный плац торжественным парадным шагом вышли полторы сотни девчушек, выстроились в несколько рядов и сперва выслушали краткую молитву полкового раввина. А может быть, это был просто монолог о доблести библейских предков.

Я даже не пробовал понять: ошалело вертел головой, рассматривая неисчислимое количество родственников, замерших на каменных скамьях амфитеатра, а после стал выискивать глазами свою любимицу в летной форме (внучка наша попала в военно-воздушные части, что само по себе было предметом гордости). Тем временем какой-то большой воинский чин зачитывал им слова присяги, а они хором повторяли каждый отрывок. Я давно уже рассмотрел внучку, но пока глаза у меня только слабо слезились – очень уж был трогателен и смешон этот девичий строй. Но дальше – каждая из них подходила к группе офицеров, ей вручали винтовку и Библию, а она, прижав книгу к левой груди, громко произносила: «Клянусь!»

Я вытер глаза, искоса глянул на скамьи сзади меня (нас было человек восемьсот) и обнаружил множество прослезившихся матерей, отцов, бабушек и дедов. Настала как раз очередь внучки, тут уж я заплакал не стесняясь. Никогда не подозревал в себе такой сентиментальности. Сразу после церемонии присяги их отпустили в объятия родственников, и огромная толпа расселась на зеленой поляне возле плаца, устроив нечто вроде пикника. Каждая группа обнимала-поглаживала свое сразу повзрослевшее дитя (с винтовками они уже не расставались), уважительно трогала на пилотке значок военно-воздушных сил (внучка очень им уже гордилась и так засовывала пилотку под погон, чтоб он был виден), а главное – старалась пообильней покормить домашними продуктами упорхнувшее чадо. Остальные закусывали прямо на трибунах. Девки сияли! Представляю себе, как их муштровали две недели, обучая маршировать и перестраиваться.

По прошествии двух лет моя внучка, доблестно отслужив в армии, в самом конце своего патриотического срока угодила в настоящую военную тюрьму. На двадцать дней. Она с однополчанами обоего пола вечером то ли немного выпила, а то ли накурилась, но вошла в кураж и позвонила домой какому-то офицеру (телефон его откуда-то имелся). Когда тебе довольно поздним вечером звонят твои солдаты и говорят, какой ты сукин сын и вообще скотина, не любимая никем, то глупо утром не доложить об этом начальству. Внучка моя никого, естественно, не выдала, вину взяла исключительно на себя и получила срок. Но это же израильская армия: ей тут же было предоставлено свидание с матерью, чтоб та везла в тюрьму продукты повкуснее, сигареты и какое-нибудь назидание. Внучка сидела веселая и счастливая – увидев мать, она восторженно сказала:

– Мама, я теперь как дедушка!

И старый зэк, узнав об этом, стыдно прослезился.

Ощущения совсем иные довелось мне испытать чуть позже – на торжестве обрезания моего младшего внука.

Меня как патриарха пригласили быть сандаком – это человек, на коленях которого лежит младенец в то время, как невозмутимо строгий моэль (ре́зник в просторечии) отсекает восьмидневному малышу крайнюю плоть. Я в ужасе хотел было отказаться, но взял себя в руки, уселся на стол (кресла подходящего не оказалось) и твердым голосом попросил сына, чтоб меня немедленно окатили холодной водой, если я поплыву от выступившей крови. Все сочувственно засмеялись и обещали.

Оказалось все совсем не страшно, очень уж подвинулась технология этого ритуала, я изготовился к самой (на мой взгляд) важной части процедуры. Мне рассказали, что за те секунды, что моэль выпрямляется, совершив обрезание, сандак может (и должен) молча произнести про себя пожелания младенцу на предстоящую жизнь – и они сбудутся. К этой важной части торжества я приготовил слов примерно десять, но успел проговорить только три (очень уж быстро выпрямился моэль), но вполне достойных пожелания-напутствия: чтобы он был веселым, умным и ебливым. И очень был я собой доволен, что не плюхнулся в обморок от проступившей капельки крови. Так что напился в тот день с полным и законным основанием.

О доме нашем в Иерусалиме (почти тридцать лет мы в нем живем с женой, а дети уже съехали) просто грех не рассказать. В нем восемь этажей (мы – на пятом), ничем архитектурно он не замечателен. И эфиопы в нем живут, и люди глубоко религиозные, и несколько семей, подобных нашей, то есть светских. Событий же выдающихся в нем было два: жители какой-то верхней квартиры завезли на крышу мешки с землей и принялись разводить марихуану, а живущие внизу устроили в подвале казино.

Мы с женой про то узнали, встретив как-то поздно вечером небольшую группу полицейских, провожавших двух соседей в наручниках.

Но это не главное, что я хотел рассказать о нашем доме.

Здесь я навсегда расстался с мифом о приверженности нашего народа к чистоте. Та куча мусора, порой огромная, что лежит у лестницы к подъезду, – очевидное и грустное опровержение вековечного мифа. Раз в неделю ее сметают, но она тотчас вырастает снова. Здесь и картонные стаканчики из-под воды, и обрывки объявлений с соседней синагоги, и обертки от бесчисленных магазинных сладостей, и множество другого беспородного сора. Ибо невдалеке стоят на маленьком дворе две скамейки, а на них сидят местные жители, и ветер метет отходы их жизнелюбия прямо к подъезду. И никого эти завалы не беспокоят. Мы писали в разные инстанции, прикладывая фотоснимки этих куч, – все бесполезно.

А на все это наложился следующий сюжет. Некий влиятельный раввин где-то сболтнул, что обладает неопровержимым знанием: Мессия, который скоро спустится на нашу землю (наконец-то!), начнет обход Иерусалима именно из нашего района. И сюда немедля хлынуло нашествие желающих его увидеть первыми.

К нам уже раз десять звонили и стучались молодые люди в черных шляпах: не хотим ли мы продать свою квартиру? Не хотим.

Нам просто лень переезжать, уже года не те. Но так как цены поднялись, многих это соблазнило. Большинство прежних обитателей нашего дома давно съехали в другие районы, а на их место заселилась религиозная молодежь. Я радуюсь, когда евреи размножаются, мой глаз приятно греет растущая толпа детских колясок в подъезде и скопище малышей, уже из колясок выросших. Но только всю эту молодежь, что вселилась, нисколько не волнует мусорный завал, через который они трижды в день (как минимум) легко переступают, спеша на молитву. Видимо, Иегова ничего не заповедал им насчет дворовой грязи.

Нет, я не жалуюсь ничуть, мне просто интересно наблюдать.

Недавно в курортном городе Нетания была у меня одна весьма пощекотавшая мне самолюбие случайная встреча.

Я вышел из гостиницы покурить и стоял на улице, разглядывая прохожих. Очень много сейчас в Нетании евреев из Франции, и французская речь звучит по всем улицам города.

Возле меня остановился вдруг огромный ящик на колесах (из него торчали ручки двух метел и совков для уборки уличного сора), и коренастый загорелый дворник обратился ко мне по-русски: мол, не я ли тот самый, правильно назвав мою фамилию и имя. Я изумленно подтвердил, что я тот самый, и дворник на прекрасном русском языке сердечно похвалил мои стихи и прозу. И руку с уважением пожал, спросив на это разрешения. Я стоял, ошеломленный и растроганный, и дворник мне сказал:

– А я вот тоже: мету и пишу, пишу и мету. – После чего повез свой ящик дальше, пожелав мне долгого здоровья.

Из бывших гуманитариев, наверно, им в Израиле приходится нелегко. Дай Бог тебе удачи, неизвестный сочинитель, пожелал я ему вслед – даже если ты графоман.

На пьянках дружеских – особенно на тех, что удались, и постигает нас хмельное чувство единения – мы поем нестройным хором песни крепкой советской закваски. «Майскими короткими ночами», «Дан приказ ему на запад», «Шел отряд по берегу», «Вышел в степь донецкую парень молодой» и даже – «Артиллеристы, Сталин дал приказ». Отчего мы поем именно их чаще, чем, например, Окуджаву? Да, это песни нашей молодости, да, многие из них хороши, но только мы ведь их поем с неким душевным подмигиванием. Себе самим и часто – собутыльникам. Как будто мы слегка смеемся над собой, что поем именно это.

Что за услада вышедших на волю рабов и холопов? Я никак не могу опознать и сформулировать это странное чувство. Не сродни ли оно тому успеху, с которым продаются нынче бюсты Сталина, Ленина, Дзержинского? И не оно ли побуждает множество рестораторов к интерьеру своих заведений в советском духе, с дизайном из портретов былых вождей, плакатов и самых разнообразных вещей того времени – от старых радиоприемников до пионерского горна и дряхлого утюга?

Во многих, очень многих городах бывал я в таких кормежных залах – даже с тюремными решетками и тусклой камерной лампочкой под потолком.

А как-то в Москве случился у меня дивный лаконичный разговор. Я ехал на какое-то выступление, и к нам в метро (мы были с женой товарища, она же – мой московский импресарио) прибавился немолодой сутулый человек с лицом изрядно изможденным. А то ли от духовных воспарений это было, то ли от недавних возлияний, я не разобрался. Мне наскоро шепнула импресарио моя, что он – поэт очень хороший (или бард, уже не помню) и еще что у него есть магазин, который его кормит. Но про магазин он очень говорить не любит. Будучи по типу личности любопытным нахалом, я его, конечно же, незамедлительно и неназойливо спросил:

– А вы, если не тайна, чем торгуете?

– Россию продаю, – ответил он малоприветливо.

Уж тут я упустить свое никак не мог.

– А я слыхал и читывал, – сказал я вкрадчиво, – что уже продали Россию.

Тут он откликнулся охотно и немедленно:

– А у меня лавчонка секонд-хенд, вторые руки, – пояснил он пожилому несмышленышу. И стал мне очень симпатичен.

Из очередной поездки по России я привез очень существенный признак того, что Путин (наконец-то!) вызывает неприязнь у населения. Пять водителей машин (два таксиста и три левака) в разных городах страны по секрету доверили мне, что на самом деле Путин – еврей.

Московский таксист поведал мне настоящую причину посадки Ходорковского. Вот его версия, тут же записанная мной, так что довольно близко к тексту: «Понимаешь, это все случилось в еврейский праздник Пурим. Они втроем сидели выпивали – Путин, бывший наш мэр города Лужков и Ходорковский. Выпили, о чем-то стали спорить. А горячие все трое! И чего-то Путин возражал, а Ходорковский говорит ему: да ты еврей и рассуждаешь по-еврейски. А такого Путин не прощает никому!»

И я молча порадовался растущему отторжению, пусть и столь наивно выраженному.

Каждый раз, приезжая на гастроли и мотаясь по различным городам, я заново радуюсь тому, что Россия еще вполне жива – несмотря на все усилия ее вождей и правителей. И народ российский предается своему извечному любимому занятию – оживленно безмолвствует.

Жить во лжи, бессилии и унижении людям очень обидно, и ради душевного покоя и равновесия они как бы не видят, что живут во лжи, бессилии и унижении. К тому же я ведь наблюдаю казовую сторону российской жизни: смеющихся нарядных зрителей, хорошо одетых горожан, вышедших погулять и за покупками, а кошмаров и уродств окраинной жизни, тягот быта и тоску бесправия не вижу вовсе. И мой залетно-фраерский, туристский оптимизм справедливо осуждают в застольных спорах отдельные местные жители. А кстати, очень многие из них – вполне преуспевшие, весьма упакованные люди, и автомобили у них – роскошные гольденвейзеры (никак я не запомню верное название). Они в меру характера – кто сдержанно, кто нервно – говорят о царящем в стране разнузданном произволе. О бесправии и массовой нищете, о мздоимстве и бездарной наглости сосущих кровь клопов-чиновников и о многом другом. И все это правда. И притом – безвыходная и безнадежная, что для души еще потяжелее, чем для разума. Но я, однако, знаю возражения и горячо (по мере выпивания) их выдвигаю. Согласитесь, говорю я вкрадчиво, что сегодняшний феодальный режим все же намного лучше, чем еще только вчерашнее рабовладельческое в чистом виде устройство страны. И приметы нынешней свободы тщательно упоминаю. А насчет того, что по-бандитски все отлажено, так ведь такие люди нынче у власти, а феодалы того давнего времени были отнюдь не лучше в этом смысле. Так что Россия просто с большим запозданием перешла от рабства к феодализму, а впереди у нее, таким образом, разумное и куда более светлое будущее. Нельзя же прямо из ГУЛАГа перейти к почти повсюдной современности. От этого и мой постыдный оптимизм.

Тут собеседники мои чуть утихают (хочется мне думать – вспоминая горестные судьбы своих отцов и дедов), а я тем временем закусываю жареной картошкой и соленой рыбой – таково мое любимое меню. И мне немного стыдно за свои невидимые глазу собутыльников розовые иностранские очки.

Я много читал о кошмарности жизни в сегодняшней России, о повсеместном гнусном беспределе, об унизительности существования под властью крепко сколоченной огромной мафии. Забавно, что расцветка государственного флага нам об этой мафии напоминает: Красный, Голубой, Белый – а теперь подряд сложите первые буквы. Но об этом лучше вслух не говорить, и дружно все мы переходим на анекдоты, лучшую душевную защиту от реальности.

Очень хорошо помню день, когда я сокрушался о моральных качествах человечества. Это было двадцать девятое августа семьдесят девятого года.

Я уже две недели содержался в камере предварительного заключения при милиции города Дмитрова. И никак не мог еще понять, что происходит и чего от меня хотят. (Что это игры чекистов, понял я много позже.) Так вот, накануне этого дня я поздно вечером вернулся с допроса в камеру, и надзиратель (старшина солидного возраста) молча протянул мне газету. Там было сообщение о смерти Константина Симонова – поэта, очень почитаемого мной.

– Скажи мне, Губерман, почему хорошие люди мрут гораздо раньше, чем гавно? – очень дружески спросил меня надзиратель.

Я что-то ему буркнул невразумительное и зашел в раскрытую дверь (точней – решетку) своей камеры. Но он подошел к решетке, и завязался у нас долгий разговор. Нет-нет, не о поэзии покойного, а вообще о жизни.

Я деталей разговора этого не помню, только очень мы друг к другу расположились. Я даже рассказал ему, что до сих пор не понимаю, почему арестован, он сочувственно головой покивал. И я к нему таким доверием проникся (в лагере потом мне объяснили, что такое часто с зэками бывает), что ему сказал:

– Послушай, старшина, вот у меня листок бумаги есть и карандаш, я написать жене хочу, чтобы она не волновалась. А секретов нет у меня никаких, сам прочтешь, если захочешь. Положи его в конверт, я тебе адрес напишу отдельно. Сделаешь доброе дело?

Он улыбнулся и кивнул: мол, никакой проблемы нету, сделаю. И я ему через полчаса дал эту короткую записку. И безмерно благодарен был за его легкое согласие.

А на утреннем допросе мне начальник городской милиции сказал:

– Зря вы пишете жене, что это просто недоразумение и скоро дома будете. Еще только началось следствие, а вы сотрудников на преступление толкаете.

И со злорадством показал мне мой листок. Я ведь не знал еще, что с моей тещей уже виделся гэбист и ее мягко предупредил, чтобы родные все держались тихо и не поднимали шума, я тогда отделаюсь лишь мелким сроком. Так что заведомо дурацкой была та моя записка, только жутко поразило меня само предательство, потому и помню его до сих пор.

Уж больно дружеской была та поздняя беседа. А на размышления о человечестве порой толкают удивительные случаи.

Доплыли как-то мы с женой на пароходе аж до Сицилии. И несколько часов стоянки провели мы в городе Катания. Несравненной красоты город, и весьма на нем сказалась близость вулкана Этны.

Смертоносная лава, которую извергал вулкан, остыла вскоре и превратилась в замечательный строительный материал. Из лавы строили дома, из лавы клали мостовую, а на центральной площади стоит на постаменте огромный черный слон – и целиком из лавы. А поделок-сувениров вообще не сосчитать. Покровительница города – святая Агата. В ее честь великолепный храм воздвигнут. Жила эта Агата-великомученица в третьем веке н. э., красоты была необычайной, и ее стал домогаться всемогущий римский наместник. А получив твердый отказ, решил он покарать ее как христианку. Поместили ее в публичный дом, потом в тюрьме пытали раскаленными щипцами, отсекли груди. В итоге сожгли Агату на костре.

И теперь во многих городах Италии почитают ее как мученицу во имя веры. Тут я и подошел наконец к тому, что поразило меня в Катании. Во всех кондитерских, в кафе, куда я заходил, есть непременное пирожное: округлый холмик кремовый, а сверху – розовая вишенка. И называется это кондитерское изделие – «Грудь Агаты».

Как вам нравится такая форма памяти о святой великомученице? Это к вопросу о человечности, по-моему, прямо относится.

В копилке памяти моей хранится еще несколько историй, которые, вновь предупредив о несвязности главы этой, я также хочу изложить.

Ритм молодого существования похож на стук каблуков человека, легко сбегающего с лестницы. Ритм стариковский – это звук шагов того же человека, много лет спустя тяжело поднимающего тело по тем же ступенькам. А посреди – кризис среднего возраста. Впрочем, я легко перенес его в тюрьме и лагере, где надо было не о смысле жизни думать, а скорее – о сохранности ее.

И возраст мой сегодняшний меня довольно мало удручает, я еще со школьных лет помню прекрасные слова, услышанные мною во дворе. У нас в соседнем доме жили две проститутки (работали они на Белорусском вокзале). Даже имена их до сих пор помню – Валя и Наташа (на вокзале – Эвелина и Нателла). В воскресные дни они часто сиживали в полдень на дворовой скамейке – курили «Беломор» и лузгали семечки. Мы, мальчишки, часто терлись поблизости – невыразимая была в них привлекательность для нашего подросткового возраста. Им было лет по тридцать, и пессимистка Эвелина порой об этом грустно вспоминала. А подружка Нателла всякий раз ей говорила: «Ты, Валюха, не тушуйся, мы еще нужны людям!» Я эти слова запомнил на всю жизнь.

Внук одного моего коллеги долго приставал к своей бабушке с просьбой назвать ее возраст. Никакие увещевания, что у женщины неприлично спрашивать о ее возрасте, не помогали. Ну хотя бы скажи первую цифру, настаивал внук. Бабушка на пальцах показала цифру два (что было меньше трети истинной). Ну а теперь скажи вторую, канючил внук. Бабушка молча показала цифру восемь. Внук подумал, догадался и попросил: теперь скажи третью.

А еще такую трогательную историю (совсем иную, чем те, что выше) рассказал мне врач одной израильской больницы.

У них лежала пожилая пациентка, находившаяся в полной отключке. А ей надо было измерить температуру, и по старинной медицинской методике градусник ей вставили в попку. Ощутив его, она вдруг очнулась и еле слышным шепотом сказала: «Йехезкель, это ты?»

А по фразе, услышанной мной от давнего приятеля, можно понять о старости побольше, чем из иной психологической статьи. Он мне сказал: «Послушай, интересно, я сейчас подумал: что это сегодня вы у нас так засиделись? А потом смотрю – ведь это мы у вас в гостях!»

И еще, чуть не забыл: эту историю мне в Риге рассказала одна женщина.

В Большом зале городской еврейской общины когда-то был марксистско-ленинский лекторий, так что после всех ремонтов кое-где уцелели дряхлые серпы и молоты. И вдруг какой-то пожилой еврей заявил свою законную претензию: мол, почему в том месте, где всякие еврейские мероприятия случаются, остались эти памятники советской эпохи?

И женщину постигло вдохновение! Она сказала, что предметы эти – древние инструменты обрезания еврейских младенцев: серпом некогда отсекали крайнюю плоть.

– А молот? – недоверчиво спросил старик.

– А это – для анестезии! – нашлась женщина.

И старик успокоился.

В любых воспоминаниях (особенно старческих) не только полезно – просто необходимо упоминать какие-нибудь веские фигуры – для повышения собственной значимости в этой жизни, где всем на всех наплевать, но какие-то личности вдруг возбуждают читателя и освежают повествование. Вы их даже можете не знать, но легкого намека на причастность тоже вполне достаточно. А уж если довелось поговорить!

Вот мне недавно позвонил некий знаменитый классик советской поэзии. С места мне не сойти, если вру. Было около двенадцати ночи. Только что закончился американский боевик, я выпил свою вечернюю порцию виски, мы собирались идти спать. Так поздно нам уже давно никто не звонил.

– Можно ли попросить Игоря Губермана? – вежливый незнакомый голос.

– Это я, – отозвался я неприветливо, – а вы кто будете?

– Это Женя, – с некоторым кокетством представился голос, явно не собираясь извиняться за столь поздний звонок.

– Жень до хуя, – сказал я ему, – а вы кто?

– О! – обрадовался голос, – значит, я правильно попал. Это Евгений Евтушенко.

– Здравствуйте, Евгений Александрович, – вежливо ответил я, тщательно соблюдая иерархию. – Слушаю вас внимательно.

Выяснилось, что Евтушенко писал обо мне статью в свою антологию «Десять веков русской поэзии» и, по его замыслу, мне следовало что-то к ней дописать. Я категорически отказался участвовать в этом лестном проекте. А статья появилась вскоре (кажется, в «Новых известиях», лень уточнять) и называлась она очень примечательно: «Поэт, собою недооцененный».

Оказалось, что я уже много лет обманывал всех тех, кто спрашивал меня, откуда взялись гарики. Я что-то врал пустое, что к четверостишиям пришел случайно, ибо их легко было прочесть на пьянках – длинные стихи никто б не выдержал. И на мысли свои куцые ссылался грустно и кокетливо. На самом деле родились мои короткие стишки – от зависти. Жгучей, острой, едкой зависти, глубоко, на годы затаившейся во мне.

Со мной на курсе в институте училась некая Людмила Солдатенкова (и если ты еще жива, старушка Мила, то прими привет и благодарность). Она писала стихи, которые порой застенчиво читала. И как-то мне четверостишие прочла. Нехитрое, но я-то его помню уже несколько десятков лет:

Выпить хочется, денег нет,

а без денег вина не купишь,

электрический льется свет,

освещая моральный кукиш.

Я потрясен был, что можно писать так лаконично. Но еще лет пять, как не побольше, сочинял я длинные стишки, чувствуя, что совершаю глупость, их кропая (вовсе не случайно я их позже утопил в ведре помойном). И тогда из глубины какой-то неизведанной душевной вспомнились стишок тот и тогдашняя зависть.

Так и появились гарики.

Литературные истории

Мне однажды очень повезло с веселым именем Пушкина.

Я поехал выступать в Кишинев и побывал в двух его домах-музеях. Не говоря о том, что накануне всласть начитался всякого и разного о его ссылке в Молдавию. Он ведь и «Черную шаль» там написал (почти что сразу по приезде), и «Гавриилиаду», и первую главу «Евгения Онегина», и «Песнь о вещем Олеге».

Двадцать один год едва ему исполнился, и эта почти трехлетняя командировка была донельзя питательна для уже сформировавшегося гения. По счастью, генерал Инзов, наместник Бессарабского края, благоволил ему и всячески оберегал. Пушкин ведь и жил в его доме. Как известно, издевался и шутил этот юноша самозабвенно и наотмашь, сам был вспыльчивым, как спичка, и его от нескольких дуэлей Инзов уберег простейшим образом: узнавши об очередном горячечном вызове, сажал его под домашний арест. И ярость дуэлянтов за неделю невозвратно рассеивалась в воздухе. Кстати сказать, утренняя физзарядка молодого Пушкина состояла как раз в подготовке к поединку: только что проснувшись и не одеваясь, он стрелял восковыми пулями в нарисованную на стене мишень. И только после этого шел завтракать. Но это было уже после, в доме Инзова, а поначалу он несколько месяцев прожил в крохотном домишке, чудом сохранившемся до нашего времени, – там как раз сейчас музей, где посетителей почти что нет, но непрерывны стайки школьников, которых водят в целях просвещения.

О самом интересном в его жизни той поры, конечно, малышам не говорят.

Меж тем работой переводчика (именно в этом качестве был он сюда прислан) генерал-лейтенант Инзов его ничуть не загружал, и ни в какой присутственной конторе он не должен был сидеть и временем своим распоряжался сам.

Теперь, читатель, догадайся, на что он тратил это время. Конечно, если вынести за скобки сочинение стихов и запойное чтение («Ищу вознаградить в объятиях свободы / Мятежной младостью утраченные годы / И в просвещении стать с веком наравне»). Да, читатель, ты верно догадался: донжуанский список Пушкина был весьма там пополнен. Ибо, как писал один пушкиновед, жены молдавских бояр были до свиданий охочи, а место для любовных услад услужливо предоставляли приятели, не говоря уже об укромной роскоши зеленых рощ и парков.

Одну из его тогдашних пассий следует упомянуть особо. Звали ее Калипсо, была она гречанкой, в Молдавии же оказалась совсем недавно. Внешне довольно неказиста – что фигурой, что лицом. Но вот по слухам (не сама ли она их и распустила?) довелось ей быть любовницей Байрона. А молодой Пушкин Байрона боготворил, потому-то и роман затеял бурный и прекрасные стихи этой гречанке посвятил. Роман довольно краткий получился: обаяние великого предшественника вытеснилось новым увлечением.

Тень Овидия, некогда сосланного в эти же края, тревожила его, он писал об этом. Но душой и мыслями – с друзьями оставался петербургскими, о чем пронзительно и в письмах сказано, и в послании Чаадаеву. Зная это, благодушный Инзов раз или два позволил ему съездить на Украину, в Каменку, в имение его друзей Раевских, где собирались будущие декабристы. Но от него их разговоры содержались в тайне, и смешно читать сегодня, что они его как будто берегли из уважения к таланту. Нет, они просто охраняли свою тайну от мальчишки, легкомысленного, дьявольски общительного и несдержанного на язык. Да Пушкин ведь и сам потом писал об этом с полным пониманием.

Поэтому вернемся лучше в Кишинев, откуда Пушкин как-то сговорился со своим местным приятелем смотаться ненадолго в деревушку Долны, в поместье отца этого приятеля. И там теперь еще один музей.

А было так. Приятель Пушкина, его ровесник и наперсник по гульбе, однажды предложил ему съездить ненадолго в село, где обитали цыгане, крепостные люди его отца. И любопытство неуемное заставило поэта согласиться, обещал ему приятель кучу новых впечатлений. Так и вышло. Но совсем не то, что можем прочитать мы в поэме «Цыгане», написанной несколько лет спустя и уже не в Кишиневе. Ибо та чушь, что молодая цыганка могла запросто привести в табор любовника из заведомо чужих, была красивой и невозможной выдумкой – такое меж цыган каралось смертью.

Это прекрасное сочинение (Проспер Мериме сошел с ума от восторга, его Кармен родилась как эхо после чтения поэмы) было чистой поэтической выдумкой, выросшей на подлинной, но совершенно иной истории. Пушкин влюбился – это было хроническим его состоянием в те изумительные годы. Цыганке Земфире только что исполнилось восемнадцать лет, была она дочерью старосты табора и русского языка, конечно же, не знала. Выгнать приятелей из табора староста просто не смел: был рабом отца одного из них и мог быть подвергнут любому (до крайности) наказанию. Он разрешил двум этим бесконечно мерзким для него юнцам жить в своем шатре и молча наблюдал (и табор вместе с ним), как его дочь жестами и мимикой объясняется с вертким городским прощелыгой, гуляя с ним в пределах табора (ни-ни куда-нибудь в окрестности, цыганок содержали строго), и думал молча и угрюмо, как ему лучше поступить. Через несколько дней Земфира исчезла. Заезжему гостю буднично рассказали, что ее давний любовник застал ее с другим и зарезал обоих. Больше Пушкину было нечего тут делать, и он вскоре возвратился в Кишинев. Но какую замечательную вещь читаем мы вот уже сколько лет!

Нас водила по музею женщина дремучая и уровня начальной школы. Кстати, стайка первоклашек тут как раз резвилась на траве, избывая ту энергию, что накопилась в них за время экскурсии. А наша провожатая, еще, наверно, не остыв от часового с детками общения, вдруг нам не без изящества сказала (в комнате второй или третьей после начала осмотра): «Вы, вероятно, знаете, что Пушкина убили на дуэли?» Больше я ее уже не слушал.

Как-то после концерта в одном из городов мы до ночи ели-пили у какого-то гостеприимца, и, уже в гостиницу попав, я долго не мог уснуть. Уж больно глобальные мысли роились в моей голове – а выпил я немало.

Две похоже маленькие, равно неказистые (в литературном отношении) книжонки крепко повлияли на историю двадцатого века – «Манифест коммунистической партии» и «Протоколы сионских мудрецов». Первую в соавторстве с Фридрихом Энгельсом сочинил Мозес-Мордехай Леви (более известный как Карл Маркс), вторую (получив заказ на эту фальшивку и уворовав наполовину текст у француза Шарля Жоли, с которым они вместе некогда работали в газете) – мелкий российский журналист Матвей Головинский. Однако же идею общую он тоже позаимствовал – у некоего довольно одаренного еврея по фамилии Эфрон.

Этот чрезвычайно изобильный автор (он писал статьи, рассказы, пьесы, повести, романы), начисто забытый сразу после смерти, за несколько лет до появления «Протоколов» напечатал повесть, весь сюжет которой предвосхищал будущую фальшивку. Там одна российская девица в поисках работы набрела на коммерсанта Бердичевского, который согласился взять ее в гувернантки (и учить немецкому двух дочерей) лишь при условии, что она скажется еврейкой, потому что его старый отец не потерпит в доме никого из иноверцев. Бедная русская девушка согласилась и пришлась весьма по сердцу ветхому и хилому старику отцу. Настолько, что почтил он эту гувернантку высшей степенью доверия: повел в некую секретную комнату с решетками на окнах и огромным железным шкафом в углу. Там хранилась тайная корреспонденция из всех крупных городов всех стран света. На множестве различных языков.

Плюгавый старый еврей оказался чуть ли не главой (или главой?) всемирного еврейского заговора. В письмах содержались сообщения о подрыве экономики и нравственности всех стран мира. Евреи сообща и тщательно работали во имя порабощения наивных народов. Ужаснувшаяся девушка сняла копии с нескольких писем (сколько же трудилась бедная, ведь ксерокса еще не было), украла несколько оригиналов и смоталась из этого страшного дома. Так что и сюжет будущих «Протоколов», и историю о смелом их похищении сочинил еврей Савелий Эфрон.

Тут я принялся смеяться пьяным хриплым смехом и никак не мог остановиться – ни вода, ни сигарета мне не помогали. Но в конце концов уснул. И еще утром, старый идиот, посмеивался от глупой радости – повсюду торчит еврейский нос. А после первой сигареты за второй чашкой кофе вспомнил почему-то, что сегодня байки о нас даже мягкие и как бы симпатичные бывают.

Так, старушка в белорусском (кажется) селе повестнула собирателям фольклора: дескать, ежели родился мальчик у евреев, он сразу головкой вертит – думает, как он устроится в дальнейшей жизни, а вот ежели такой же мальчик у коренного населения рождается, то сразу вертит он ручонками, ища чего уворовать.

И снова я развеселился. Тем более что вспомнилась еще одна история из той же книги собирателей фольклора. На Украине где-то им старушка рассказала. Когда Моисей спустился с горы Синай, он обнаружил, что стало очень много грешников среди ведомых им евреев. И привел он их к подножию горы Синай, велел им всем взяться за руки, а сам опять полез на гору. Но совсем недалеко. Оттуда сбросил он довольно длинный провод, крикнув одному из грешников, чтобы тот взял провод в свободную руку. Тут Моисей покрутил какую-то рукоятку и сразил огромную толпу сильнейшим электрическим разрядом. Двадцать три тысячи трупов пали одновременно к подножию Синая!

Вот когда мы уже знали электричество, подумал я.

А еще вполне литературной показалась мне история, как я однажды чуть не стал богатым человеком. Вдруг из Минусинска донеслась благая весть, что местный водочный завод снабжает Красноярский край не менее чем миллионом в год бутылок с этикетками, где напечатаны мои стишки о пользе выпивки. Пиратские издания не внове для меня: несколько книжек, изданных по всей Руси добытчиками легких денег, уже много лет пылятся у меня на полках, молчаливо умоляя о возмездии. Когда-то я хотел сыскать этих пиратов, и приятель мой носил эти книжонки к адвокату (я ему в Москву их переправил). Адвокат сперва ужасно оживился и заверил моего приятеля, что сыщет нам немалый гонорар, да плюс со штрафом, но уже дня через два упавшим тоном отказался от участия.

– Первые три, – сказал он грустно и обиженно, – издало общество афганских ветеранов. Если я им позвоню, то жить останется мне минут сорок – сколько займет у них дорога до моей конторы, я прикинул. Поищите более отважного самоубийцу.

Так я и оставил это попечение. Пиратские издания вернулись на мою большую полку и порою даже радуют мой взгляд: ведь выбрали же все-таки меня, чтоб заработать, – значит, я чего-то стою на капризном книжном рынке.

А вот водочный завод – это нечто! Во-первых, настоящее признание моей народности. Во-вторых (и это главное) – тираж, поскольку миллионами экземпляров мои стишки еще не издавались. «Если даже по копейке с этикетки, – радостно горланили приятели на пьянках, – да еще за много лет, куда ты денешь столько денег?»

Мне как раз предстояла длинная гастроль, где Красноярск удачно числился в маршруте. И я задолго до приезда попросил, чтоб местный импресарио сыскал координаты владельца этого завода.

Приехав (точнее, прилетев), я немедленно о нем спросил.

– А он сюда из Минусинска уже едет, – сказал мне импресарио, – он так по телефону мне кричал, что ваш поклонник и что счастлив будет ближе познакомиться, приятно было слышать.

– Ну-ну, – буркнул я воинственно и чуть растерянно, такой удачи я не ожидал.

И вечером, за полчаса примерно до начала, в артистическую быстро и уверенно вошел чуть седоватый, невысокий и отменно симпатичный человек. Он радостно пожал мне руку и сказал:

– Столько лет мечтаю выпить с вами, сразу же после концерта сядем в ресторане, ладно?

– Нет, не буду я с тобой выпивать, – ответил я с какой-то хамской злобой. Я вообще с большим трудом перехожу на «ты», не знаю, что со мной происходило, очень уж приятным оказался этот человек. – Засудить тебя на деньги собираюсь.

Его лицо выразило приветливое недоумение.

– За этикетки, – пояснил я. – Кража интеллектуальной собственности.

– Но это ж вам во славу, – удивился он, – реклама же какая! Вы хоть посмотрите.

Он обернулся к здоровенному амбалу с двумя или тремя авоськами в руках. Бутылок оказалось семь сортов с какими-то названиями, явно предназначенными для широких масс трудящихся. Дня через два мы эту водку в небольшой компании распили – кошмарным оказалась она пойлом, но прекрасно и со вкусом были выполнены этикетки со стишками.

– Мне причитается за это гонорар, я в суд подам, – сказал я тоном идиотским и прескверно себя чувствуя.

– Ну, в суд, так в суд, – ответил он доброжелательно. – Учтите только, что у нас все в Минусинске крепко схвачено, ваш адвокат навряд ли и до города доедет.

– В Страсбург обращусь, – сказал я злобно и надменно.

После этих слов он повернулся и ушел не попрощавшись. Время было начинать, и я собрался тоже. Было мне нехорошо.

После выступления он не появился. Напрасно: я бы напрочь отказался от своих нелепых вожделений и прекрасно мы бы выпили за глупые мои надежды.

Этикетки под водой горячей быстро отошли, и я все семь привез с собой в Москву. И позвонил приятелю, который жутко знаменитый адвокат. «Ату их!» – лаконично и решительно ответил он, и этот клич охотничий опять вернул меня в мажорный мир иллюзий. Потом несколько месяцев приятель сочинял исковую бумагу, затем ушла она по месту назначения, и вскоре я (поскольку в качестве истца имел право на копию) в Израиле читал ответ суда. Провинциальное крапивное семя оказалось поядреней, чем столичное. Я веселился, как безумный: этот мелкий сибирский суд отыскал в заяве знаменитого российского сутяги столько чисто юридических ошибок и несообразностей, что ему впору было сменить профессию. Но этого при встрече я ему не сообщил. Он же меня заверил, что нашел иной, заведомо победный путь к возмездию.

Однако же спустя еще полгода по нечаянной случайности (иначе это не назвать) узнал я, что питейный комбинат, который я собрался разорить, – себя банкротом объявил. Нет, видит Бог, не я тому причиной оказался, но мечта разбогатеть навеки лопнула. И я был даже рад: ну что б я, правду говоря, с такою кучей денег делал?

Минула эпоха красных и малиновых пиджаков, почти исчезли золотые цепи, все бандиты облеклись в культурные одежды, многие во власть подались – внешне их уже не отличить. Но только человек внутри меняется (если меняется) куда неспешней. И потому порой можно услышать редкостные истории.

И вот одна из них. В Москве позвали меня как-то на передачу под названием «Апокриф». Я не пошел бы, суеты в Москве хватает, жалко время, только тему мне назвали – отказаться я не смог.

Собрались говорить о библиотеках – тема необъятная, но как-то я сообразил, что без меня никто не вспомнит о держателях подпольных, самиздатских библиотек. И я для этого пошел и все любовно изложил (лично знал таких подпольщиков, из коих часть и в лагерь угодила). Успел заметить, как это уже не интересно даже тем интеллигентам, что на передачу прибрели, но тут же был вознагражден дивным рассказом директорши Библиотеки иностранной литературы Екатерины Юрьевны Гениевой.

На территории библиотеки этой стоит небольшой бюст Генриха Гейне – подарок из Германии туманной. И однажды получила директор письмо от одного заметного хозяина российской жизни. Тот писал, что хотел бы прикупить небольшой кусок земли в библиотечном садике, чтобы его семья могла быть похоронена возле могилы знаменитого немецкого поэта Гейне. И хотя, получив такое письмо, дружно посмеялись все сотрудники, олигарху вежливо и серьезно отписали, что это, дескать, не могила здесь, просто бюст, и не хоронят никого на территории библиотеки. Письмо отправили и думали, что все закончилось на этом.

Только вскоре получили новое послание. Возможно, его плохо поняли, писал хозяин жизни, он заплатит, разве деньги не нужны библиотеке?

Я, эту историю услышав, даже не смеялся, а оцепенел. Такое изумительно дремучее сознание явилось мне из этой переписки, что никакие бы научные статьи его не объяснили, словно постоял я на психологических раскопках только что канувшей эпохи.

Я всегда получаю несказанное удовольствие, когда какие-то случайные слова (а то и письменные тексты) позволяют заглянуть внезапно в глубину, которая обычно скрыта в человеке.

Например, мне рассказали, как пришли однажды к Ельцину (он тогда еще в Свердловске был царем партийным) городские фанаты туризма. Эти неуемные путешественники по родному краю что-то Ельцину хотели разъяснить насчет психологической, патриотической, экономической и всяких прочих польз туризма, чтобы он там нечто разрешил, одобрил и помог. Среди них были ученые, врачи, инженеры – совершенно бескорыстные люди, сколотившиеся в группу по признаку активности и фанатизма. Говорили они пылко, убедительно и лаконично. Борис Николаевич выслушал их восклицания и аргументы и задумчиво сказал:

– Это, видно, и впрямь дело хорошее, если вокруг него крутится столько евреев.

А еще бывают тексты, за категоричностью и краткостью которых видно, как отлично знают авторы повадку и замашки будущих читателей этого текста. Помню, как восторженно и умиленно стоял я в Умани у огромного объявления при подходе к могиле великого еврейского мудреца и праведника рабби Нахмана.

Туда ведь ежегодно приезжают десятки тысяч паломников, и превращена эта могила в гигантское коммерческое предприятие. И кладбище вокруг нее (он завещал себя похоронить среди народа) почти затоптано этими толпами, но я – всего лишь о прекрасном объявлении.

Это святое место, предупреждало паломников объявление, поэтому:

«1. Запрещено вести какие-либо торговые или деловые операции на кладбище.

2. Запрещено спать на территории кладбища.

3. Запрещено устраивать трапезы на территории кладбища.

4. Женщины обязаны разговаривать и молиться тихо и с соблюдением правил скромности».

Я дальше списывать не стал, ибо от смеха скис, воочию себе представив, что здесь творилось бы, не будь такого строгого предупреждения.

Три достопамятных поездки

Начну я с фразы замечательной, и в молодые мои годы просто немыслимой.

Во все предыдущие приезды Париж был солнечным и теплым.

А на этот раз шел дождь и не стихал холодный ветер. Из-за этого на кладбище Монпарнас, куда давным-давно я собирался, пробыли мы недолго. Впрочем, интерес мой был вполне определенный: мне очень хотелось покурить возле могилы Гейне.

И мечта сполна осуществилась. Омрачившись, как и всякая мечта от исполнения, убожеством памятника: аккуратный мраморный бюст усердного приличного чиновника. Если бы Генрих Гейне был бухгалтером в банке своего дяди, именно такой памятник он бы и заслужил.

Мы с женой Татой жили у нашей приятельницы на высоком этаже, где из кухонного окна было видно много мокрых черепичных крыш, а главное – почти что вся Эйфелева башня. Вечером она снизу доверху освещалась множеством огней, которые попеременно гасли и загорались. Это было похоже на гигантскую новогоднюю елку, заболевшую пляской святого Витта – башня как будто дергалась в немых судорогах света.

Пить кальвадос и видеть эту пляску сквозь дождевые потоки было полным и самодостаточным счастьем. Днем можно было смотреть на крыши и читать путеводитель по Парижу – в сочетании все с тем же кальвадосом это дивное занятие.

Собственно, мы приехали на выступление, которое давно тут было у меня назначено, но идиотский предрассудок, что турист должен метаться по городу, не давал нам полного покоя.

Мы сходили в знаменитое кафе «Черный кот», битком набитое такими же заезжими фраерами, сидевшими тут в надежде, что после третьей кружки пива явится им тень Тулуз-Лотрека или других великих завсегдатаев этой некогда дешевой забегаловки. А ныне здесь цены дикие – может, потому, что выставлено несколько рисунков посетителей того прославленного времени – их плата за выпитый кофе, очевидно, или за рюмку коньяка. И больше не было у нас, насколько помню, встреч с прекрасным.

Если не считать за таковую длительный обед со вполне симпатичным беглым российским миллионером. Он тут скрывался от каких-то злобных подельников, но спокойно ходил в рестораны. Кстати, мы заказали виски довольно хорошей марки, и принесли нам пузатые бокалы какого-то невыразительного пойла: судя по вкусу – слитых вместе остатков из разных бутылок. Я промолчал, а миллионер, похоже, просто ничего не заметил. «Всюду надувают бедных россиян», – подумал я меланхолично.

Один приятель мой попался на крючок (они раскиданы повсюду для туристов), донельзя простой и примитивный: обед в кромешной темноте. В фойе этого ресторана к ним вышла невысокая старуха, знаками велела им положить руки на плечо друг друга (они были вчетвером) и такой цепочкой повела их в зал, легко ориентируясь в действительно полной темноте. Меню там не было, все предлагалось устно и вполголоса. От супа они отказались, боясь облить одежду, принесли им по кусочку рыбы с неопределимым по вкусу гарниром и ломоть кекса с жидким кофе. Эта убогая еда стоила вполне приличных денег. Звучала тихая музыка, но главное – сливался воедино гомон многих негромких голосов, то есть ресторан был полон клюнувших на эту чушь туристов.

На кладбище Пер-Лашез мы тоже побывали.

Там надо бы дня три бродить, как минимум, благо приятель наш – знаток этого кладбища, но мы богатством его знаний насладились мало, ибо хлестал дождь и ветер дул свирепо, и даже кальвадос удивительной выделки, за которым наш спутник мотается куда-то аж в Нормандию, никак не помогал.

Ища укрытия, мы постояли у стены колумбария, где тридцать шесть ячеек с урнами в два яруса. Там почти рядом покоится прах Айседоры Дункан и батьки Махно. О странностях подобного посмертного соседства книги надо бы писать. И обреченно вышли на открытое пространство.

Очень было грустно и неловко у могилы Саши Гинзбурга: огромный православный крест серого камня, ведро с березовыми чурками, елочной веткой и двумя новогодними игрушками… Какое все это имеет отношение к безумного мужества еврею, одному из основателей российского самиздата (вспомним, что он составлял первые выпуски «Синтаксиса»!), многолетнему неисправимому лагернику? Соблюдая давнюю еврейскую традицию, мы положили ему камушки, подобранные тут же, и стоять мне дольше не хотелось, очень уж я хорошо помнил истинного Сашу.

Хлебнув из фляжки, мы отошли душой у памятника Оскару Уайльду. Огромный куб, а в вырезе его – большой летящий ангел, а у ангела – хуёк, который посетители кладбища непрерывно отбивают – на память. Администрация даже табличку там повесила: пожалуйста, не надо портить художественный образ. Но туристы эту вежливую просьбу не читают: хуёк отбивают и отламывают, как и прежде, только успевай приделывать несчастный отросток. А на самом кубе – сотни надписей на десятке языков, и голову даю на отсечение – любовного характера. Слышали, очевидно, о нетрадиционной сексуальной ориентации великого покойника.

А двое россиян – уж те не слышали точно, ибо трогательно написали: «Оля + Митя». После мы положили наши иудейские камешки на могилу Модильяни, мельком глянули на бронзового Бальзака и оказались у огромной стелы, где я застрял и долго отойти не мог.

Здесь покоился Огюст Маке, мой коллега некоторым образом, поскольку был литературным негром и писал романы, оставаясь безымянным и безвестным. Названия книг, на соавторство которых он в какой-то степени претендовал, были (по его предсмертной просьбе) выбиты на мраморе: «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Королева Марго» и несколько других, столь же известных. Да-да, он был соавтором самого Александра Дюма. Несомненно, что по написанным им текстам великий Дюма проходил рукою мастера, но в исторических источниках копался, безусловно, его подмастерье. А что касается сюжетов, композиций и героев – дело темное, но соучастие Маке было весьма значительно. Дюма постоянно недоплачивал бедняге гонорар, все время торопил (романы ведь сперва печатались в газете, и Маке не мог остановиться ни на минуту), уклончиво отвергал все просьбы об указании соавторства, но тот боготворил патрона и много-много лет терпел такое положение, надеялся на лучшее и продолжал сочинять.

О, как я помнил это ощущение, когда выходит твоя книга, только ты уже к ней не имеешь никакого отношения! А тут великие произведения творились. Но кто теперь хотя бы слышал об Огюсте Маке?

Дождь припустил с такой кошмарной силой, что мы бросились бежать, ища спасения в забегаловке у входа на Пер-Лашез. Бутерброды с сыром и ветчиной подавались там в горячем виде, да и пиво было отменное. Мы сюда еще не раз приедем, утешал я самого себя, искоса поглядывая на Тату, которая кладбищ не любит и просто совершала подвиг соучастия, как и положено жене.

Я начал с этой мало выдающейся поездки ради нагло свойской фразы о Париже, ибо тридцать лет назад она бы меня очень рассмешила.

Немного времени спустя я снова целый месяц был в России. По гастрольному маршруту оказалось много поездов. Всегдашний житель города, я с безразличием смотрел на мелькавшие за окнами деревни, где уже десятки лет все жили огородом и надеждами. Мне становилось интересно в городах.

И каждый раз мне было заново забавно убедиться в правоте давно уже возникшей мысли (наблюдения, скорее): красота любого сегодняшнего российского города – прямо связана с количеством домов и зданий, уцелевших от разгула советской власти. И никакой архитектурной дерзости не сравниться с выжившей столетней красотой. Давно себе за правило я взял: на поезде передвигаясь, при подъезде к городу любому я минут за десять до вокзала – ни секунды не смотрю в окно. Поскольку там всегда простирается угрюмый пейзаж промзон, отъявленно враждебный всякой жизни. Я не о заводах говорю, а о несчетных свалках всякого железа, механизмов, стройматериалов и всего, что было искалечено и брошено за долгие года лихого наплевательства на то, что не годится в данную минуту.

Еще повсюду восстанавливались церкви, и сентиментальный перезвон колоколов упрямо походил на панихиду по усопшей наглухо душевности российской. Потому что в воздухе сегодняшней бурлящей жизни – два мотива нескрываемо витают: выжить (среди большей части населения) и быстрей разбогатеть, при этом уцелев (у несравненно меньшей, но заметной части). Оба этих яростных мотива всякую душевность исключают – наотрез и начисто.

И радость я испытывал везде. Все города почти что на глазах переставали быть провинцией. В них появлялся (точнее, оживал, возобновлялся) свой неповторимый облик, нехотя выветривался дух советского промышленного захолустья. Повсюду яростно кипела жизнь, которая уже вот-вот, казалось фраеру заезжему, – нормальной станет и благополучной.

В Хабаровске я был встречен местным раввином, чтобы выступить перед еврейской общиной города. А по дороге этот симпатичный молодой рабби, чтоб хоть как-то завязать беседу с чужеродным пришлым фраером, спросил меня:

– О вас, наверно, много пишут? И уже давно, наверно?

И впрямь как давно, подумал я сентиментально и блаженно.

В сентябре шестидесятого в «Московском комсомольце» был мерзкий фельетон «Жрецы помойки номер восемь». Посвящался он художнику Оскару Рабину, одна из его картин так называлась – «Помойка номер восемь», дивная была работа, и наверняка в музее где-нибудь сейчас висит, а в фельетоне подверглась дикому поношению. А вместе с ней – и те ничтожные людишки, что по воскресеньям ездили к Оскару в Лианозово. Там обо мне были прекрасные слова, я помню их и буду вечно помнить: «Этот деятель, дутый, как пустой бочонок, надменный и самовлюбленный, не умеющий толком связать двух слов, тоже мечтает о всеобщем признании».

Вслух же я любопытствующему собеседнику отвечал:

– Да, пишут иногда с недавних пор. По большей части всё доброжелательно.

После выступления я выпил водки с шумными и полнокровными евреями разных лет и вышел, чтобы ехать на ночлег.

У дверей на улице меня ждал молодой мужчина с хилой разночинской бороденкой, он молча вручил мне лист бумаги, затем негромко попросил, чтоб я его письмо в гостинице прочел. Это было вежливое приглашение на завтрашний обед, если найдется время. Автор был в таком восторге от книжки Саши Окуня «О вкусной и здоровой жизни», что хотел меня (как этой книжицы соавтора) порадовать – фазаном с запеченными внутри него дарами уссурийской тайги. Тут передо мной мелькнула тень Дерсу Узала (и рядом – партизанского командира Левинсона из «Разгрома») – отказаться было невозможно.

Я наутро позвонил, сказал, что часа два свободно можно выкроить, но есть такая закавыка – нас довольно много: две устроительницы моего концерта, импресарио, что приехал со мной, а также и водитель, не торчать же ему это время за баранкой. Ничего страшного, успокоил меня приглашатель, у меня здесь тоже некая накладка: не сумел найти фазана, будет изумительный сазан, начинка та же.

Мы приехали в небольшую квартиру, где начальная закуска с выпивкой была расставлена на подоконнике – стола там не было. Три сорта водки были настояны на каких-то местных травах, пились изумительно легко, а два приятеля, зазвавшие нас, оказались очень симпатичны и приятно разговорчивы.

Так мы толпились возле подоконника, и о сазане не было ни слова. Спохватился первым я, поскольку до концерта должен был немного поспать, и поэтому нам оставалось всего минут сорок. О чем невежливо напомнил.

Все готово, успокоили меня хозяева, вы только на минуту отвернитесь все к окну. Мы послушно отвернулись. Позади нас легкое случилось шевеление, и нас позвали обернуться. Посреди комнаты лежала на спине на коврике обнаженная напрочь молодая женщина, на животе которой высился таз со скрученной огромной рыбой. Диковинно и как-то неприкаянно смотрелась рядом с ним пониже чахлая растительность лобка. И не могу сказать, чтоб это было аппетитно.

Я совсем не ханжа и уверять в этом читателя мне вовсе ни к чему, но стало мне ужасно дискомфортно. Впрочем, растерялись все, и все это старательно скрывали. А девица изредка на нас поглядывала, что неуюта только добавляло. Так гуляли русские купцы с актерками, подумал я, но те купали их в шампанском, а про сазана, поедаемого с живота, мне никогда читать не приходилось.

Впрочем, делать было нечего, и с возгласами вежливого восхищения мы приступили к трапезе. И вкус-то этой явно деликатесной рыбы я не очень ощутил, а фарш из уссурийских трав и ягод мне и вовсе не понравился. Но водка оставалась столь же дивной.

А девице не давали ничего, она была подставкой – манекеном.

Легкое стеснение мы чувствовали даже выйдя и ни словом этот пир не обсудили. Впрочем, все слова благодарности были исправно сказаны, девушка же нас провожала светлым взглядом, ждущим, кажется, аплодисментов. Мы были способны только на «спасибо, до свидания». Мне картина эта вспоминается порой, и снова ничего, кроме неловкости, она во мне не вызывает. Конечно, есть во всем, что я сейчас пишу, почти что хамская неблагодарность этим симпатичным людям, но ничего поделать не могу: иная выпечка у наших вкусов, до купеческого шика мы уже не дорастем.

А в Калининграде (он ведь Кенигсберг и непременно снова будет им) постигло меня истинно высокое умственное расстройство: я примерно час возвышенно полемизировал с философом Иммануилом Кантом, хотя тот помер двести лет тому назад и отродясь я не читал его произведений. Просто понимал, что не осилю, и не брался.

Дело в том, что этот великий философ – гордость города Кенигсберга, все свои восемьдесят лет он прожил тут и похоронен у стены огромного собора, и его могила (вернее, каменный саркофаг) – первое, что показывают каждому приезжему.

После было у меня часа полтора свободного времени, и бродил я по прекрасным улицам старого города, и приятно было думать, что вот здесь гулял когда-то Кант (выходил он на прогулку с такой точностью, что по нему сверяли часы) и размышлял он о величии звездного неба и нравственном законе внутри себя самого.

Это, собственно, все, что я знал о выдающемся философе. Но оказалось, что нет. Откуда-то вдруг в памяти отчетливо возникло название одной его статьи – нет-нет, статью я тоже не читал, но так она прекрасно называлась, что было ясно содержание вполне: «О мнимом праве лгать из человеколюбия». Ни фига себе, подумал я с задором, это же не столько право (хотя и мнимое, по Канту), сколько необходимость, долг и непременная обязанность.

Я, к примеру, вру несколько раз в день – и лично, и по телефону. Ибо на вопрос о здоровье отвечаю, что оно прекрасно. И говорю я так из чистого человеколюбия – зачем я буду огорчать друзей и близких (а с другими я просто не общаюсь). Но еще я говорю так по лени – мне докучно было бы занудное перечисление старческих невзгод и слабостей.

А как не сказать увядающей женщине, что сегодня она отменно выглядит? Ложь, безусловно, – смазочное масло всех механизмов наших человеческих отношений.

Тут я внезапно вспомнил стихотворение, которое когда-то с упоением декламировал на школьных вечерах. Не помню, кто его написал и кто переводил (с немецкого, по-моему), называлось оно – «Белое покрывало». Там такое было: за вольнолюбие приговорен к позорной казни молодой венгерский граф. И мать его, навестив сына в тюрьме накануне казни, обещает ему, что пробьется к трону жестокого владыки и будет умолять о помиловании сына. И если в день казни она будет стоять на балконе в черном покрывале, то, значит, ничего не вышло, она уверена в мужестве сына, смерть надо принять с достоинством. Но если она будет в белом – значит, его помилуют, прямо на помосте перед палачом. Она стояла на балконе в белом покрывале, и ее мятежный сын улыбался уже даже в петле. И гениальные у этого стиха последние строки: «О, ложь святая!.. Так могла / Cолгать лишь мать, полна боязнью, / Чтоб сын не дрогнул перед казнью». Какой прекрасный пример праведной лжи!

Теперь о лжи помельче: как достоверны и прекрасны все застольные рассказы рыболовов и охотников!

Как трогателен лепет дряхлых стариков о своей былой известности, отваге и бесчисленных удачах!

А непременное (из чистого человеколюбия!) взаимное семейное вранье мужчин и женщин?

Нет, я о крупной (и всегда корыстной) презренной лжи не вспоминал. Ту ложь, что гнилостной сетью опутала сегодня Россию, мне и обсуждать не хотелось (и Кант бы в ужасе молчал, расскажи я ему об этом).

А ложь во благо, к которой то и дело прибегают врачи?

А ложь во имя спасения и обережения друзей и соратников на всяческих допросах в неправедных судилищах?

А хитроумнейший самообман ради душевного спокойствия?

И Пушкин тут естественно припомнился: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».

По-моему, я еще и руками размахивал, успешно опровергая Канта. У Пушкина в хрестоматийном произведении (не так давно это заметил кто-то, а я вспомнил благодарно) есть нечаянно точное описание вранья в семейной жизни: волшебный кот, когда идет налево, сразу же рассказывает сказки.

Целый час куда-то делся, ежели не полтора, но я в таком был несуразном вдохновении!

Остыл я так же неожиданно, как загорелся. И уже о грустном думал, на обед плетясь неспешно. Сколько было лжи в нашей жизни при советской власти! Думаешь одно, а говоришь и поступаешь по измышленным и навязанным правилам. И все это из чистого страха.

Это был соцреализм в его самом явном – а не только в области литературы – виде. Неприятно было думать, что вполне по этой покорной лжи мы заслужили участь обитателей восьмого круга дантовского ада, где лжецы не только мучаются в наказание зловонными и мерзкими болезнями, но и подвергаются чудовищным пыткам. Так что лизать нам всем раскаленную сковороду!

Утешился я тем, что это ведь корыстные лжецы и клеветники, а мы жалко покорствовали, естественно тяготея к безопасной жизни, то есть как бы из человеколюбия. На этом хитром утешении закончился полет моей дискуссии с покойным Кантом – я уже шел к накрытому столу. И думал: знать бы мне еще, что именно он написал в этой статье – куда бы лучше я полемизировал! Ведь правду вообще я не люблю – особенно безжалостную правду. Интересно: доводилось ли Канту общаться с театральным режиссером после неудачного спектакля? Или с литераторами-идиотами, которые обожают спрашивать, понравилась ли их книга?

Мельком я еще подумал со злорадством: как бы этот великий философ выкручивался, приди он домой и спроси его стареющая сестра, которая за ним ухаживала, не слишком ли она располнела?

А какую дивную ложь я выдал в одном из городов, нельзя не вспомнить. Умолчу его название, причина объяснится позже. Вообще, истинное вдохновение озаряет меня редко. Но в тот раз я приятно ощутил его присутствие.

Пресс-конференцию мне учинили местные организаторы концерта, и я сразу по вопросам ощутил, что несколько журналистов книг моих не читали – ни стихов, ни прозы. Потому что чуть не трое одновременно спросили, за что именно я был посажен некогда.

На меня смотрели сразу пар пять прелестных женских глаз. И я запел, как соловей. Дело в том, сказал я с искренним одушевлением, что мне друзья когда-то подарили фальшивый диплом об окончании медицинского училища, и я открыл частное ателье интимного дизайна. Был я гинеколог-визажист, достиг большого мастерства, и по Москве о нашем ателье поползли глухие слухи, весьма хвалебные. Из-за успеха я и погорел, меня судили за диплом поддельный и невыдачу квитанций об оплате. И минут на пять меня хватило – все детали ремесла того преступного я со вкусом излагал, но вовремя почувствовал, что раскусили, и замолчал. Хорошо было бы посмотреть газеты в этом городе – кто-то в мою сочинялку, возможно, и поверил.

Страшная месть и нечаянная радость

Недавно приключилась у меня история, которую не записать я просто не могу.

Еще лет сорок тому назад (ну, чуть поменьше) предупреждал меня один чекист: если что, они меня достанут и в Израиле. Я тогда, дурак самонадеянный, всерьез это не принял, даже рассмеялся. А прав-то был тот юный особист – ох, как был прав!

Впрочем, начинать с иного бока следует.

В городе Твери жил много лет крупный чекист, он чуть ли не областное КГБ возглавлял. И был он в душе – художником, в силу чего всю жизнь малевал различные картинки. Форматом небольшие, но приличные, вполне профессиональные. Конечно, он на публику их никогда не выставлял, то ли неудобно было при такой профессии и чине, то ли просто западло. А как он умер, то его вдова картинки эти стала продавать, и три из них достались мне. Писал он маслом, и сюжеты были разные.

Так, на одной из них шел коренастый пограничник (если легендарный Карацупа это был, то собака, что при нем была, – Индус). Ее я подарил своему давнишнему приятелю, в сортире у него она устроилась.

А на второй – женщина идет к огромной горе сена на возу. И к зрителю она спиной, но молодая. И лошади ее смиренно ждут. Эта заняла место в нашей спальне, очень уж была уютная картинка.

На третьей – пляж нудисток. Человек пятнадцать голых баб в различных позах загорания и всего один мужик (и то – в трусиках). Эта картинка лучше всех прописана – видать, увлекся автор. В коридоре до сих пор она у нас висит.

Но все значимое случилось со вторым (где молодая женщина спешит по полю к возу с сеном) полотном. Я эту картинку перевесил почему-то, и она оказалась возле нашей супружеской кровати – прямо у изголовья.

И меня стали кусать клопы! Именно меня причем, а не Тату, мою жену, у которой кожа и нежней, и тоньше, да и кровь моложе и свежей.

Ну, Тата меня стала уверять, что это все неравенство лишь потому, что она чаще моется, однако это было для меня неубедительно. Хотя идея, что вампиров привлекают запахи, заставила меня призадуматься. Недели три такая пытка длилась, и Тате взбрело в голову глянуть на оборот картинки, что висела рядом.

Чуть она в обморок не упала. Между подрамником и холстом ползали сотни кровососов! Часть из них были сухие и черные, но остальные!.. Явно это были спящие агенты (кажется, именно так именуются на языке разведки затаившиеся до поры до времени шпионы): перевесил я картинку, и пришло их время. А в картинах, рядом висевших, все было чисто и стерильно. И залил я тех клопов кипятком, а после концентратом уксусным, отнес их лежбище бандитское в холодный чулан, однако и в соседней комнате они вновь объявились.

Тут мы вызвали команду по уничтожению всякой мелкой нечисти. Но вот беда: ребята эти понятия не имели, как бороться именно с клопами (что ли нету их в Израиле?), и потому пришлось вызывать их трижды, пока они не разузнали, как это делается. Сколько стоили, кстати, такие вызовы, лучше не упоминать, но главное – что после всего разора учиненного пришлось в двух комнатах делать ремонт. Это дикое мероприятие лучше всего описать, перефразировав французского короля: «После меня – хоть ремонт».

Вот так жестоко был я наказан чекистами – за какое-то очередное интервью, как я понимаю. Где я в очередной раз сказал, что за сегодняшнюю Россию мне больно и стыдно. Так что поделом я был покаран.

В ранней, совсем ранней юности нас порой захлестывает вдруг волна необузданного, невнятного счастья – уверен, что это помнится многим. Хочется петь, подпрыгивать, плясать, что-то выкрикивать, бежать в любом направлении.

Это же, кстати, свойственно и юным животным.

Вечером мы с женой выходим погулять на небольшую, уже безлюдную в это время площадь – по ней носится, разве что не кувыркаясь, маленький котенок – большое удовольствие смотреть на этот комок радости от своего существования.

Так вот я, человек весьма уже охлажденного возраста, недавно испытал это забытое счастье, да притом по совершенно мизерной причине. Мы с женой летели в Симферополь на какой-то ежегодный съезд (слет, конференцию?) библиотекарей, куда меня позвали почитать при случае стишки. Летели мы через Москву. В московском аэропорту, сдав уже чемоданы (там, естественно, хранилась у меня бутылка виски), проходили мы контроль по досмотру вещей, которые ручная кладь. Туда неосторожно положил я еще одну литровую бутыль – на целую неделю ехали, не бегать же по магазинам в городе Судак. К тому же я и в самолете собирался чуточку хлебнуть, чтобы не думать о несовершенстве нынешних летающих конструкций. И вдруг девушка, сидевшая у проверочного экрана, сказала, что в дорожной сумке у меня бутылка, а это запрещено.

– Она же запечатана, – взмолился я, – я только что ее купил!

– Или бросайте ее в ту вон мусорную корзину, или вернитесь и сдайте ее в багаж, – холодно объяснила мне эта юная садистка.

– Может быть, я попрошу начальницу вашей смены?

– Это, – сказала долговязая девица, стоявшая сбоку, – запрещено, вы что, не слышали? В корзину или возвращайтесь.

Очередь за мной уже издавала какие-то неприязненные звуки. Я обреченно и понуро полез в сумку и обнаружил там еще одну, пластмассовую бутылку с водой. Чуть руку задержав – девицы обратились к конвейеру, где полз уже очередной багаж, – и что-то возмущенно бормоча, я выбросил бутылку с водой.

– Теперь идите, – холодно сказала главная девица.

И я пошел.

Что со мной было! Клокотало что-то радостное, распирало меня счастье несусветное, хотелось петь, подпрыгивать и что-нибудь выкрикивать – выше я все это перечислил. Только в самолете я слегка остыл и чуть отпил из чудом упасенного сосуда. А как же я был горд собой! И все из-за такой вот мелочи. «Нет, загадочные мы натуры», – подумал я и отхлебнул еще немного.

Сны доктора Файвишевского

Владимир Абрамович Файвишевский, доктор медицинских наук, очень талантливый психотерапевт, умер совсем недавно в возрасте вполне почтенном – восемьдесят шесть лет. Из них более пятидесяти лет мы с ним дружили.

Нет-нет, я вовсе не высокий некролог собрался написать, а просто его жена Наташа доверила мне рукопись, что не попала в интернет (где много гуляет его качественных стихов и воспоминательной прозы). Рукопись называется – «Мои сны». Я знать не знал о ее существовании, хотя сны свои Володя часто рассказывал на дружеских пьянках, и я весьма завидовал ему, так это было содержательно и интересно.

Вот он, например, вдруг оказывался в Ясной Поляне – у него какие-то вопросы были к зеркалу русской революции. Лев Николаевич его приветливо встречает и ведет в большую комнату, где за столом сидит человек десять с симпатичными, но бледными и явно растерянными лицами. А на штанах у них – следы крови, у нескольких торчат из ширинок края марли, тоже со следами крови.

– Это беззаветные борцы за справедливость, – объясняет ему Лев Толстой.

И Володя, который мигом догадался, спрашивает в ужасе, зачем же их оскопили.

– А чтоб не отвлекались, – благодушно отвечает ему граф.

В застольном пересказе эти сны звучали очень впечатляюще – я несколько из них и записал потом, и напечатал, честно указав их автора, чья творческая натура обнаруживалась даже в сновидениях. А тут – огромная подборка этих снов.

Вот едет он в каком-то старом грузовике по донельзя раздолбанной сельской дороге. Грузовик трясется на бесчисленных ухабах и колдобинах, шофер вспотел от напряжения и злобно ругается. И этот шофер – Ленин, Владимир Ильич лично. Вдруг он, обращаясь к Володе, с горечью говорит: «Мы всё, батенька, делали совершенно правильно, нам просто плохой народ достался. Будь у нас под руками какой-нибудь европейский народ, и мы бы мигом построили социализм».

А вот он в какой-то пустынной местности встречается с Иисусом Христом. И спрашивает у него, почему в христианстве осуждается самоубийство – ведь такое пресечение жизни часто бывает единственным средством освободить себя от страданий, нравственных или физических мучений.

– Я, – говорит Володя, – пишу сейчас статью на эту тему и хотел бы знать ваше мнение.

– Дело в том, – объясняет ему Христос, – что вы совершенно правы, но далеко не всем людям надо знать полную правду.

– Но как же, – говорит ему Володя, – я сошлюсь в статье на эти ваши столь авторитетные слова?

– А очень просто – отвечает ему собеседник, – так и напишите: Иисус Христос, личное сообщение.

Забавно, что услыхав пересказ этого сна в каком-то застолье, Дина Рубина решила, что это вполне ничейная байка, и ее воспроизвела аж на обложке своей книги безо всякой ссылки на автора (я имею в виду Файвишевского, естественно, а не Иисуса Христа).

Он как-то во сне и с Богом повидался – находясь, по всей видимости, уже в чистилище. Тут застольный вариант этого сна отличается от того, который в рукописи. Я приведу тот, который записал тогда и тоже вставил в мои тексты.

Бог был похож на человека (во всяком случае и рукой помахал Володе на прощание, и даже левым глазом подмигнул), однако ясно понимал Володя, что имеет дело с Создателем. Бог спросил Володю, в чем тот грешен, и Ему отвечено было честно, и Творец решил почему-то, что Володя пусть еще немного поживет и отправляется на землю. Но тут пришелец заартачился и сказал, что раз уж подвернулся такой случай, то он хочет задать несколько вопросов об устройстве мироздания и психологии венца творения Божьего. «А не пошел бы ты, голубчик, на хуй?» – гневно сказал Господь, и два огромных ангела, ухватив наглеца под мышки, поволокли его вон из помещения.

Но эти замечательные сны-байки резко отличались от основного корпуса Володиных снов, и тут пригодится одно признание, сделанное им в другом тексте. Он ведь совершенно не собирался посвятить себя медицине. Но как раз, когда он раздумывал, куда поступать, его мать (доктор, как и отец) сказала ему удивительные слова: «Иди в медицинский, врачам в лагере живется намного легче».

Это конец сороковых годов, из этой материнской фразы ясно, в каких ожиданиях жили в это время еврейские интеллигенты. И Володя поступил в мединститут, с отличием его закончил и принялся за научную работу в Институте психиатрии АМН СССР. Он и ученым оказался незаурядным: получил даже какое-то свидетельство о приоритетном открытии в области происхождения шизофрении. Блестяще защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертации. Но директором этого института в те годы был пакостно и позорно известный академик Снежневский, автор учения о «вялотекущей шизофрении», под симптомы которой подгоняли инакомыслящих, отправляя их на губительное лечение в сумасшедших домах специального назначения. Этот действительный член Академии медицинских наук останется в истории основателем советской карательной психиатрии. Файвишевский был лишним в институте Снежневского и вскоре оказался из него изгнан лично сановным руководителем. По заявлению о «собственном желании», разумеется.

Тогда и стал он, доктор наук уже, районным психотерапевтом. И сильно в этой области преуспел. Но только очень ясно, каких воззрений на лагерь мира, социализма и труда придерживался этот тихий и немногословный доктор. И на снах его лежит отчетливая печать уже неколебимого мировоззрения. И многие из них поэтому – тягостны, как дурные предчувствия. А еще просвечивает в них – немыслимая деликатность, присущая в жизни и работе очень известному в Москве психотерапевту Файвишевскому.

Вот он оказался в одном из своих снов живущим при очень странных порядках: введен закон, что все казни совершаются у приговоренных на дому и каждый гражданин обязан иметь комнату, где палач произведет свою работу. А еще полагается налить палачу выпить.

Тем временем в дверь к нему, во сне он тоже доктор, звонят, и он уже знает, кто это – он ждал. На пороге стоит интеллигентного вида мужчина, он безукоризненно одет и в шляпе. В руках у него – маленький чемодан. Он протягивает Володе руку, но Володя говорит:

– Извините, но руку вам пожать я не могу.

– Я вас понимаю, – спокойно отвечает палач и проходит в комнату для казни, что-то приготавливая там.

А доктор раскрывает шкафчик с выпивкой и думает: «Такой интеллигентный человек навряд ли пьет водку». Наливает полстакана коньяка и на подносе несет в ту комнату.

– А вы? – спрашивает его вежливый гость.

– Извините, – говорит Володя, – но я не могу пить с палачом.

– Ну что же, я вас понимаю, – снова говорит гость и залпом выпивает свой коньяк.

И все оставшееся время сна доктор не о смерти близкой думает, а мучается, не обидел ли он такого симпатичного человека.

Сны его разнообразны чрезвычайно, только то и дело в них просвечивают столь же разнообразные неприятности. Вот он сидит на собрании какого-то сельскохозяйственного начальства, нечто вроде Агропрома. Все на него смотрят с безразличным равнодушием, а ему предоставляют слово. Он говорит, что химикаты, которые добавляют в почву, – это чистый яд, которым незаметно для себя травится население страны.

– Но ведь это улучшение питания, – возражает ему кто-то.

– Нет, – настаивает знающий доктор, – это чистая отрава, из-за этого сокращается срок жизни человека, вы – убийцы!

Снова вежливое равнодушие.

– Вы – евреи! – неожиданно для себя кричит Володя.

И на это явное (с их точки зрения) оскорбление все оживают, вскакивают и с кулаками накидываются на него.

А вот кошмар. Он сидит в какой-то комнате с хорошо знакомой ему женщиной, по профессии переводчицей. В комнату внезапно входят чекисты и зовут ее для перевода: пойман немецкий шпион. Она уходит, а он соображает вдруг, что ведь немецкого она не знает, и идет в ту соседнюю комнату. Там чуть ли не рыдает молодой вихрастый блондин, уверяя всех, что он не шпион.

Володя выходит в парк, где множество аттракционов, только взрослые и детвора толпятся возле клетки, в которой помещено какое-то страшное чудовище, враг любого человека. Доктор подходит ближе и видит большую гориллу, которая мечется по клетке со странными криками. И Володя с ужасом понимает, что это человек, только что превращенный в обезьяну.

А клетка между тем наполняется, в ней медведи есть и волки, чуть мельче их – обезьяны. А потом кидают в клетку крохотное животное – ехидну, покрытую иглами и со смешным клювиком-хоботком вместо рта. Она испуганно жмется к решетке, волосы ее топорщатся между иглами, и по каким-то смутным признакам Володя узнает того блондина, который только что клялся, что он вовсе не шпион. И доктор неопровержимо понимает, что все это – живые люди, почему-то неугодные режиму и за это превращенные в животных. Это их показывают публике как нелюдей, недостойных человеческой жалости.

Но это еще не все. У доктора вдруг прямо под рукой звонит телефон, и голос близкого друга предупреждает, что через десять минут придут за ним, за Володей.

И текут минуты раздумий. Убежать и спрятаться на даче! Но там немедленно найдут. Сбежать и скрыться в лесу? Но люди выдадут, и как там жить? Дурак я, надо было быть всегда готовым к худшему. Но только уже поздно. Да и как оставить близких? Время тикало и тикало неумолимо. А бежать – не было душевных сил.

Такие вот посещали доктора сны.

Сны чистого и честного человека, очень умного к тому же, ясно понимавшего, в какой реальности он проживает свою жизнь. Именно поэтому он однажды уехал. Ради внука, обреченного на эту реальность.

Ну, прощай, Володя, мне тебя очень не хватает. Почему-то теплится во мне надежда, что еще мы свидимся с тобой. Вот тогда и поговорим об этой твоей дивной рукописи-книге.

А быть может, там еще и наливают для беседы? Да и курим мы с тобой оба. Вдруг нам пофартит?

Обратная связь

Очень, очень я люблю записки.

Впрочем, иногда слова и реплики читателей доходят до меня и устным путем.

Так, мне как-то рассказал один городской импресарио: некая средних лет дамочка приобрела два билета, а через полчаса взволнованно позвонила с вопросом: «А сам-то Губерман, он будет на концерте?»

Еще в письме мне рассказали: некий человек в каком-то российском городе прочел мои стишки своей соседке, вострой старушке. Ей понравилось, она спросила, жив ли я и где я живу. Услышав, что в Иерусалиме, очень удивилась – почему? Ей объяснили – потому что еврей. И вострая старушка непритворно изумилась: «Какой же он еврей, если он пишет русским матом?»

В Москве (а может, в Питере) я получил записку, мной прочитанную только уже дома.

Начиналась она так: «Игорь Миронович, я – представительница древнейшей профессии (что сейчас называется модным словом “эскорт”)». А дальше шли слова, приятные донельзя: «Не знаю, польстит ли Вам или опечалит, но очень часто, собираясь с девочками за бокалом вина, при обсуждении клиентов мы обмениваемся Вашими гариками. Они так ярко и лаконично характеризуют нашего “потребителя”: политиков, бизнесменов… Тем более что большинство из них – евреи».

Тут я ошеломленно перестал читать и радостно задумался. Миф о поголовной умности нашего народа уже давно стал для меня смешной неправдой, но вот передо мной грамотное и весомое свидетельство ебливости моего народа – как тут было не призадуматься? Но дальше следовала в этой дивной записке поразительная (и снова приятная) бытовая история: «А однажды с одним клиентом мы поссорились, и я ему отправила Ваш гарик про “новый вариант гермафродита”».

Что ж, я этот стишок отлично помню, вот он:

Время наше будет знаменито

тем, что сотворило пользы ради

новый вариант гермафродита:

плотью – мужики, а духом – бляди.

Окончание записки было удивительно и благоуханно: «Утром он перечислил мне крупненькую сумму, сказав, что так изящно проститутка его еще не ставила на место. Спасибо Вам!»

Таких проникновенных записок я еще не получал, спасибо тебе, безымянная труженица сексуального фронта!

Была записка, образцовая по лаконичности: на обороте визитной карточки с фотографией лысого, с бородкой немолодого мужчины с породистым интеллигентным и симпатичным лицом. Он был «психиатр судебно-психиатрической экспертизы, полковник». Тут я вспомнил о советской экспертизе этого толка и пугливо ощерился. А на обороте была фраза очень адекватная: «Могу пригодиться! С уважением».

Я даже друзьям порой завидую, когда им пишут примечательное что-то. Саша Городницкий, например, такую получил записку на своем концерте: явно интеллигентная женщина длинно написала ему, какой теперь повсюду беспредел и безобразие, как тяжко нынче жить простому человеку, а закончила прекрасной фразой: «Какое счастье, Александр Моисеевич, что Вы не дожили до этого времени!»

Люблю я и случайные устные реплики моих читателей.

Со мной после концерта часто просят сфотографироваться несколько зрителей и стоят тесной группкой, ожидая своей очереди. Ко мне подошли сразу две девчушки, я их обнял, а к одной кокетливо склонил на плечо голову. И какая-то массивная тетка, стоявшая рядом, громко, не без одобрения, сказала: «Седой-седой, а шалун!»

Когда писать лень или не хочется, зрители пользуются антрактом. Так, однажды ко мне подошел старый человек, много лет прослуживший на подводной лодке. В первом отделении я читал стишки, прославляющие дружеские пьянки, и ему захотелось поделиться заветным воспоминанием о долгой жизни под водой. «У нас на лодке всегда была в достатке выпивка, – сказал он с законной гордостью. – Мы заливали перед рейсом водку во все огнетушители». Я искренне удивился такой рискованной беспечности, и он мне сразу объяснил: «Если на лодке что случится, то огнетушитель не поможет».

Одну историю мне рассказали – чисто лингвистическую, она в семье любимая, эта история. Сын женщины-рассказчицы сюда в Израиль приехал совсем маленьким, так что русский язык у него по большей части выученный. И было ему уже семнадцать лет, когда мать решила пойти куда-то учиться. Экзамен там был очень сложный, и в тот день с утра она изрядно волновалась. Сын очень мать любил и волновался вместе с ней, а в конце дня позвонил ей, чтобы спросить, сдала ли. Вроде бы сдала, сказала мать. И сын тогда спросил: «А экзамен был письменный или оральный?»

А теперь коллекция самых дивных записок.

Самой первой тут содержится записка, которую я со значением прочел жене немедля по приезде:

«Игорь Миронович, а Вы женаты? Ряд 18, место 29, Оля».

А теперь подряд что попадется.

«После прочтения Ваших книг считаю, что неразумно и неприлично приходить на встречу с Вами трезвым, чем вступаю в антагонизм с женой. Кто прав? Кстати, у меня с собой. Окажите честь. Алексей, ряд 14 (не еврей)».

«Игорь Миронович, посвятите мне, пожалуйста, гарик! Только приличный, а то мама расстроится! Катя».

«Уважаемый Игорь Миронович! Однажды, читая Вас, выпив перед этим 150 грамм, я понял, что и я – еврей. Решил вторые 48 лет прожить счастливо, развелся с женой и так далее. С благодарностью, Дима».

«Добрый вечер, Игорь Миронович! И спасибо Вам большое. За стихи, за книги, за оптимизм и глубину. Хочу поделиться двустишием, которое несколько лет назад написал один хороший человек: “Пришла весна, запели птички, набухли почки и яички”».

«Большое спасибо Вам за стихи! Хочу рассказать историю. Два года назад я ехал в метро и читал Ваши гарики. А позади меня стояла великолепная красотка. Как потом выяснилось, она их читала первый раз в жизни, подсматривая сзади. Вдруг я услышал смех… и познакомился. Мы с ней до сих пор вместе. Спасибо!»

«Скажите, Вы Вашим ртом еще и едите?»

«Когда я собиралась на концерт, предложила своему другу пойти со мной. На что он сказал: “Даже смотреть не хочу на этого плагиатора – столько мыслей у меня из головы украл!”»

«От южных гор до северных морей, / От Волги-матушки и до Тунгуски / Вы заебательский еврей / И нехуевый, впрочем, русский.

С уважением».

«Игорь Миронович! Как, скажите, найти мужа в такие тяжелые кризисные времена? Заранее спасибо Вам. Татьяна».

«Спасибо Вам за Ваше творчество, наш ребенок, ему 14 лет, слушая Ваши стихи, решил почитать Пушкина…»

«Игорь Миронович! Мой муж – еврей. Я ему часто говорю: все нормальные евреи – врачи, инженеры, а ты – милиционер. Я права?»

«Как хорошо на самом деле / Мне жить в родной стране! / Но почему же в этом теле / И почему в говне?»

«В антракте позвонил знакомой.

– Ты где? – спрашивает она.

– На вечере Губермана – был мой ответ.

– Ой, как здорово! – с неподдельным восторгом завидует она. И продолжает: – А это кто такой?»

«Уважаемый И.М.! Однажды, года три назад, попал в уфимский СИЗО (следственный изолятор) – всего на неделю. И в камере в качестве разрешенной литературы обнаружил Ваши “Тюремные гарики”. Книга была общая – камерная (разве что инвентарного номера не имела). Она мне очень помогла в первые дни, они ведь самые тяжелые! Знаете ли Вы подобные случаи? С уважением. Сергей О.»

Нет, я подобных случаев не знаю, но какова гуманность уфимской милиции!

«Игорь Миронович! Вот такая история. Внуку 3,5 года, провожает прабабушку домой. “Поцелуй бабу Галю”, – говорит его мама. Правнук отвечает: “Что-то не больно я люблю старух целовать!”»

«Кто с языком и словом дружен, тому тогда и хуй не нужен! Пенсионер».

«Игорь Миронович, правда это, что миром правят евреи или все-таки их жены?»

«Игорь Миронович, можно ли с Вами хотя бы выпить, а то я замужем?»

«Спасибо Вам за то количество неглупых девушек, которые одарили меня своей благосклонностью, когда я выдавал им Ваши гарики за собственное творчество».

Вот сукин сын, – подумал я с симпатией и завистью.

«Выйду замуж за еврея любой национальности! Игорь, помогите! 6 ряд, 20 место».

«Игорь Миронович! 15 лет назад я провела с Вами восхитительную ночь! Книгу дали только до утра. Переписывала Ваши гарики в тетрадь… Воспоминания самые эротические…»

«Если бы Ваши стихи писать на заборе, то получилась бы еврейская Стена смеха».

«История давняя. Мама и маленький сын едут в метро. Напротив сидит негр. Сын, громко и восторженно: “Мама, смотри – еврей!”»

«Вы подписываете свои книги – “На удачу!” Вчера поймал удачу, но не хватило здоровья».

«Вы так часто произносите матюки, причем вслух, что для уха это просто дико! Вы еще скажите слово “жопа”! Тогда как за вашей спиной стоит рояль, на котором играл сам великий Чайковский. Позор! Семья Потапенко с 15 ряда».

«Игорь Мироныч! Растяните, пожалуйста, выступление на более долгое время, чем обычно. Смеяться могу сколько угодно, т. к. я взяла с собой запасные трусики».

«Еврей – это национальность или состояние души?»

«Игорь Миронович, вот Вы в начале говорили, что евреев сильно поуменьшилось в России и на Украине, это правда. Я весь антракт проторчал в мужском туалете: евреев очень мало!»

«Игорь Миронович! В какой части Вашего тела находится точка оптимизма? Неужели в той самой?»

«И. М., я сегодня собиралась в храм на исповедь, а подруги сманили к Вам. Вот теперь хохочу и мучаюсь угрызениями совести».

«У одной моей хорошей знакомой в студенческой группе был парень по фамилии Мудрак. Не такая уж уникальная еврейская фамилия. Соль в том, как его прозвали. Прозвище его – Хруй».

«Игорь Миронович, я поклонник Вашего творчества, расскажите что-нибудь о Дине Рубиной».

«Моя шестилетняя дочка пришла из детского сада и рассказала замечательный стишок:

Дед Мороз в лесу замерз

Не на шутку, а всерьез:

Встал пописать у сосны

И примерз к ней до весны».

«Мой муж, когда видит Ваши афиши по городу, говорит: “О, у Губермана опять деньги кончились!”»

«На этом вконец обезумевшем шарике

охота порой опуститься на дно,

но вспомнишь, что есть непрочтенные гарики

и кажется снова, что жизнь – не говно».

«История про мат.

Одна моя приятельница рассказала мне, почему она рассталась со своим молодым человеком. Он сказал ей: “Лена, ты толстая. Ты весишь целых 45 килограмм. Что с тобой к 40 годам будет?” Я говорю: “Ленка, я бы убила!” Она так свысока на меня посмотрела и ответила: “Я же леди! Я покрыла его хуями”».

«Дорогой, любимый Игорь Миронович! Это Вам по Цельсию 81, а по Фаренгейту – 50!»

«Ваши стихи вроде водки в двенадцать лет – после первой нужно быстро выпить вторую, и тогда не страшно и очень нравится».

«Из жизни. Я врач. В 1963 году сдавали экзамен по анатомии. Студентке попал вопрос о мужском члене. Она постоянно говорила – “мужской половой орган”. Преподаватель попросил сказать короче. Она затравленно посмотрела на него и говорит: “Хуй”».

«Мата нечего бояться, мат на то и матом стал, чтобы людям изъясняться словом чистым, как кристалл».

«Из разговора, услышанного перед выступлением. “Надо сходить в туалет, а то, возможно, хохотать придется”».

«Игорь Миронович, раньше Вас очень любил мой дедушка. Два года назад он ушел. Теперь Вас люблю я. Спасибо Вам!»

«Уважаемый Игорь Миронович! Моя мама странная – она покупает и читает с упоением все Ваши книги, а потом говорит: “Не люблю я этого Губермана!”»

«Есть дамы столь высокого полета,

Такой в глазах сверкает холод стали,

Что пропадает напрочь вся охота

К общению умов и гениталий».

«В детстве я была добрым и светлым ребенком, а потом я повстречала Ваше творчество. Вы испортили меня. За что большое вам спасибо!»

«Вам 80, а Вам и не дашь! Хотя, может, и дашь, Вас послушав.

Женщина любит ушами».

«Уважаемый Игорь Миронович, многие мои ровесники знакомы с Вашим творчеством, а на концерт не пришли, потому что не знают, что Вы еще живы».

«Игорь Миронович! Вы никогда не ругаетесь грязным матом. Ваш мат всегда чист, опрятен и пахнет альпийскими лугами».

«Где Вы берете записки, когда их не пишут?»

«Вы не Бродский даже, а билеты на концерт – как на Есенина».

«Я знаю, что Вы не любите говорить о политике, но все же одним (двумя) словами: как Вы могли бы охарактеризовать то блядство, которое происходит у нас в стране?»

«Дорогой Игорь Миронович, скажите, как развить в семилетнем ребенке способности к поэзии?

Алеша, 7 лет».

«Знакомая девочка в Америке учила русский язык. Выиграла поездку в Москву на курс русского языка в университете. На собеседовании профессор спросил, в чем у нее затруднения. Ответ: “Никак этих ебаных падежов не освою”».

«Игорь Миронович! Так вы что – тоже еврей?!»

Если эту главку вы, читатель, одолели, то легко поймете, за что я так люблю записки.

Грустное послесловие

Только что с большой гастроли я вернулся: исполнял свои стишки в четырнадцати городах. В Сибири, на Урале и по Волге. И в Москве, и в Питере, конечно. А всего – семнадцать выступлений.

И остался жив, по счастью. Только вот беда: уже я не брожу по городам, куда привозят, не хожу в музеи местные, и даже на блошиный рынок не прошусь, а только сплю в гостинице все свободное время. По простой причине – плохо стал ходить, болит ужасно бедренный сустав. Уже к врачу я с этим обращался:

– Доктор, – говорю, – истерся у меня этот сустав проклятый.

Эскулап на меня зорко посмотрел и утешительно сказал:

– Давно пора.

Он, правда, мне какую-то настойку выписал – она как будто возвращает суставам их былую эластичность, только я не верю в эти чудеса и даже раскупоривать ее не стал.

Однако же в один музей я все-таки сходил. Он в городе Ульяновске, в том доме, где родился Ленин. Нет, я вовсе не фанат этого черного гения, а просто один миф хотел проверить.

Я много раз уже читал и слышал этот сюжет, ничуть в него не верил, но в тех бумагах, что от Гриши Горина остались, прочел, что эту историю ему рассказывал (понизив голос) Николай Акимов, знаменитый худрук знаменитого Театра комедии (теперь – его имени). Рассказывал всерьез, и я решил в музее счастья попытать.

А легенда и правда на шекспировские страсти тянет. Будто Мария Александровна, будучи фрейлиной при дворе Александра III, родила от него своего старшего сына (в честь отца – Александра), и ее, во избежание всяких толков, сплавили в захолустный город Симбирск, выдав замуж за смотрителя училищ Ульянова. И когда сына Александра арестовали за подготовку покушения на монарха, будто бы кинулась несчастная мать в столицу, и ее немедленно принял царь, и они вместе ездили в тюрьму – уговорить их сына, чтобы написал прошение о помиловании. Но Александр только проклятиями отвечал, и самодержец был вынужден подписать указ о смертной казни. Только не казнили этого мальчишку, а пожизненно заточили в крепость, где он впоследствии и умер.

Вот такая была душещипательная история, и я поэтому в музей поперся. И простейшую разгадку там услышал. При императорском дворе действительно была когда-то фрейлина по имени Мария Александровна, и грех такой случился у нее по царской прихоти (или похоти), и в самом деле сплавили ее куда-то. А потом взыграла буйная народная фантазия (или по пьянке кто-то сочинил такую завлекательную байку), и родился, расцветая в пересказах, этот трогательный миф. В который искренне поверили даже такие мудрые люди, как великий режиссер и сценограф Акимов.

Я в этих городах много записок получил.

И хоть хвалебные (благословляющие даже) я немедля рву, было среди них четверостишие, которое меня заставило чуть ли не прослезиться. Вот оно:

Евреев мы не любим неспроста.

Но я скажу вам честно, без обмана:

Хоть есть еще обида за Христа,

Но я им все прощу за Губермана.

Впрочем, еще одно четверостишие настолько мне прекрасным показалось, что его я тоже приведу:

Любовь не делает любимым;

Любовь не делает счастливым;

Любовь лишает нас покоя;

Да что же это, блядь, такое?

Ну вот, осталось рассказать о человеке, которому посвящена эта книга.

Миша Юдсон был душой необычайно чист, очень умен и благороден. Учитель математики из Волгограда, он и разумом, и сердцем преданно служил литературе. И фантастическая начитанность ему в этом помогала. Обладал при этом феноменальной памятью.

В Израиле сложилась его жизнь совсем не очень. Жил он сперва у одной сердобольной старушки, потом снимал крохотную комнату (стол и кровать там помещались) где-то в Тель-Авиве. А вот ел только раз в день (сам мне рассказывал). Несколько любящих друзей его подкармливали. И одевался он с чужого плеча. Много писал всяких рецензий – откликов на книги русскоязычных местных писателей, расхваливая их – безбожно и талантливо. Немыслимое доброжелательство источал этот неприкаянный литератор. И книгу сочинил он изумительную – «Лестница на шкаф». Смешную и кошмарную антиутопию о России, Германии и Израиле. Я такого уровня книг ни разу не читал.

Потом стал издавать журнал – дело было коллективное, но явно Миша был душою и мотором этой суетной затеи. Тут и случился ураганный рак. Он мне звонил за месяц до кончины – чтобы попрощаться. Сперва поговорил с моей женой (а Тата его очень любила, хотя совсем не разделяет большинства моих дружеских пристрастий). Сказал, что его уже, в сущности, нет, одно легкое напрочь отказало.

А потом взял трубку я, он очень говорил спокойным голосом, но с очевидностью прощался. Мишка, ошарашенно сказал я ему, да ты сошел с ума (я крепче выразился), а кто ж теперь напишет обо мне достойный некролог? Мы оба засмеялись.

Я уехал на гастроли и уже где-то в пути получил известие о случившемся.

Если бы ты, Мишка, знал, какое чувство дикого сиротства испытал я, узнав о твоем уходе! Да к тому же был ты праведником явным, будешь ты в раю наверняка, а значит, мы с тобой уже никак не повидаемся в дальнейшем.

Content

Игорь Губерман
Проза о неблизких путешествиях, совершенных автором за годы долгой гастрольной жизни

Тридцать лет на сцене

Тени в раю

Земля костей и черепов

Города и годы

Сентиментальное путешествие Часть 1

Сентиментальное путешествие Часть 2

Год Собаки

Сай Фрумкин

Письма и память

Недалеко от Москвы

Тайны знаменитого курорта

Глава славословия

Ода спинному хребту

Украина – колыбель цивилизации

Тепло провинции

Глава благоуханная

Дружба – большое счастье

Туманный Альбион

Очень, очень обитаемый остров

И всюду жизнь

А под каштанами – пещеры

Рыбалка на полярном круге

Арабески

Литературные истории

Три достопамятных поездки

Страшная месть и нечаянная радость

Сны доктора Файвишевского

Обратная связь

Грустное послесловие