Бруно Перини

Мой дядя Адриано

Bruno Perini

MEMORIE DI ZIO ADRIANO

© Bruno Perini, 2010

© Ю. Феклистов, фотографии, 2022

© Я. Богданова, перевод на русский язык, 2022

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2022

Storia D’Amore. Предисловие

Если бы меня спросили, с кем из значительных персон XX века я хотел бы поговорить, я бы назвал Сергея Довлатова и Адриано Челентано. С Сергеем Довлатовым по очевидным причинам это невозможно. С Челентано в тот момент, когда я пишу эти строки, конечно, сложно, но вдруг получится. А пока можно прочитать книгу его племянника Бруно Перини. Книгу, которую вы держите в руках.

О чем бы я спросил Челентано?

Может быть, не столько спросил, сколько попросил. Попросил бы спеть песню «Storia D’Amore».

Это не была первая песня Адриано Челентано, которую я услышал. Первой я услышал «Azzurro».

Я помню гибкую голубую пластинку из журнала «Кругозор», которую принес мой брат. И вот на самой первой квартире, где я себя помню, играет «Azzurro», и я танцую как сумасшедший. Мне всегда нравился в этой песне запев и всегда не нравился припев. Потому что запев минорный, а припев мажорный. Наверное, это всем нашим соотечественникам свойственно – мы любим минор. Из-за этого итальянские песни так хорошо ложатся на ухо русским людям – они часто минорные, и при этом в них очень внятные мелодии и гармонии. Может быть, «Azzurro» – это начало моей любви к грустной музыке, которая позднее вылилась в любовь к русскому року.

Но «Storia D’Amore» – это первая песня, которая совместилась с визуальным образом и в конечном счете изменила мою жизнь.

Ее показали в «Утренней почте». Вышел человек в рваной майке и запел невероятную, сложнейшую песню, где есть четыре разные мелодии и потрясающее соло на аккордеоне. Человек в рваной майке на сцене – это была сенсация для советского телевидения. Певец в принципе не мог выступать на телевидении в рваной майке.

Но дело даже не в этом. Мне в первую очередь понравился образ. Такой несуетный, спокойный, обстоятельный. Меня не так удивила рваная майка, как отсутствие бессмысленной улыбки. Все советские певцы – Богатиков, Хиль, Лещенко и прочие, – они все время улыбались. Бессмысленно и совершенно безосновательно. А этот был немного Бастер Китон. От того, что он был такой не очень улыбчивый, веяло правдой. Было ощущение, что человек действительно так живет, так чувствует, так разговаривает с людьми. Я до сих пор не знаю итальянский язык, но тогда я как-то понял, что «Storia D’Amore» – это история любви, и любовь эта не очень счастливая. Когда надо будет, он, может быть, и улыбнется. Но не сейчас.

Челентано ведь не большой актер. У него не то чтобы разные образы, он не из тех, кто может сыграть что угодно. Такой же был Высоцкий – он не перевоплощался. Был «Высоцкий помягче», «средний Высоцкий» и «Высоцкий пожестче», вот и весь диапазон. Но мощь личности была такая, что невозможно оторваться. Очень честный, не фальшивый. Челентано с Высоцким даже родились с разницей в три недели.

Из фильмов Челентано я первым увидел «Блеф». Хотя, пожалуй, даже большим впечатлением было, когда мой брат приехал с Московского кинофестиваля и рассказал мне о фильме «Бинго-Бонго», где Челентано фактически играл обезьяну. Потом фильм вышел на экраны, и, кажется, все тогда напевали «Jungla di Città» и «Uh… uh…». И все же самыми популярными фильмами в СССР были «Блеф» и «Укрощение строптивого».

Конечно, танец, во время которого он давит виноград в «Укрощении строптивого», – это его самый популярный танец, нет человека, который хотя бы раз в жизни не пытался его изобразить. Кстати, движения там несложные. Просто у Челентано неповторимая пластика. Пластика – это как звукоизвлечение. Многие умеют попадать в ноты, но про кого-то мы говорим, что он поет хорошо, а про кого-то – что плохо. Что за пластика у Челентано, словами объяснить невозможно. Ты просто смотришь и не можешь оторваться. Бывает обаятельный взгляд или обаятельная речь, а у него и взгляд, и речь, и пластика. Бруно Перини пишет, что Челентано был поклонником Элвиса Пресли, но пластика у него совершенно другая. Какая-то пунктирно-кошачья.

Для меня Челентано не просто исполнитель, всенародно любимый на постсоветском пространстве, – он выдающийся артист XX века. Фигура, равная Полу Маккартни. При этом он не гениальный певец. И песен он сам особо не писал. И актер не гениальный. Но он гениальный человек.

Песня «Storia D’Amore» сопровождает меня всю жизнь. Когда я окончил ГИТИС и мы с друзьями организовали театр «Квартет И», уже во втором спектакле у нас был номер «Storia D’Amore». Я настоял на этом – спустя двадцать лет после того, как я ее услышал впервые.

Мне повезло – я облысел в 20 лет и неожиданно стал похож на Челентано. У нас даже шутка есть такая. Мой партнер Леша Барац говорит: «Для того чтобы стать похожим на своего кумира, Слава перенес тяжелую операцию по пересадке волос с головы на спину». Я черненький, у нас с Челентано немного похожи черты лица, хотя он поинтереснее, конечно. И вот тогда мы сделали номер, который до сих пор исполняем на корпоративах. Я выхожу на сцену с гитарой, говорю «Buona serra», пытаюсь изображать итальянский язык, иногда вставляю русские слова – такой капустник, в общем, – и начинаю: «Tu non sai cosa ho fatto quel giorno quando io la incontrai…» («Вы не знаете, что я сделал в тот день, когда встретил ее…») Потом, в процессе развития этого номера, мы эту песню скомпилировали с другой – «Pay, Pay, Pay».

Как только я выхожу на сцену в этом образе, народ реагирует мгновенно: «Смотри, Челентано!» Уровень узнаваемости – запредельный. А сколько девушек было покорено этой песней! За это Адриано отдельное спасибо…

Он и правда сопровождает нас всю жизнь. В конец спектакля «Разговоры мужчин…» наш режиссер и соавтор Сергей Петрейков вставил музыкальный проигрыш из песни Челентано «I Passi Che Facciamo». Когда Сережа ее нам показывал во время первого прогона, он начал танцевать. Вообще-то, как любой человек с лишним весом, когда все танцуют, он чаще всего спит. А тут затанцевал.

Если бы мне повезло пообщаться с Адриано Челентано, я бы хотел поговорить с ним о футболе. В конце концов, он родился в год победы сборной Италии на чемпионате мира по футболу. В год второго мирового чемпионства подряд. В юности он даже однажды сыграл за дублирующий состав «Интера», об этом тоже пишет Бруно Перини.

У Челентано с «Интером» в полном смысле семейные связи. Адриано дружил с президентом команды Массимо Моратти, их жены также близко общались, а сестра Бруно Перини была замужем за защитником «Интера» Спартако Ландини. Мне было бы интересно спросить его, каково это – в 70 лет петь на стадионе «Сан-Сиро» сразу после победы любимой команды, как это было в 2008 году. Я бы спросил его, каково это – знать, что твоя песня («Azzurro») стала национальным футбольным гимном. И что он чувствовал, когда в 2021 году, после тяжелейшего для страны ковидного года, сборная Италии стала чемпионом Европы.

«Интер» – семья Челентано, и мне кажется, «семья» – это вообще ключевое понятие в его истории. Мы знаем его Clan Celentano, его рекорд-лейбл, который к выходу книги Бруно Перини в Италии существовал уже 50 лет. Но мне интересно другое.

Когда я приехал впервые в Рим, свое отношение к нему я сформулировал для себя так: это мой родной город, в котором я ни разу не был. Я в Италии чувствую себя почти как дома, я там почти в Одессе. Очень вкусно, очень тепло, по-свойски. Даже итальянским языком овладеть проще, чем французским, например.

Так вот, Адриано Челентано – это член семьи, с которым я никогда не разговаривал. Я думаю, так считают многие.

Я бы, конечно, спросил его о том, как ему удалось прожить столько лет с одной женщиной – Клаудией Мори. Они знакомы с начала 1960-х, женаты с 1964-го. Откуда этот жизненный заряд? Столько сделать и при этом остаться человеком. Как правило, такое истовое служение искусству сопровождается омерзительным человеческим поведением, разбитыми сердцами, а у него есть Clan Celentano, и Клаудия Мори в нем – краеугольный камень.

Если продолжать сравнение с Владимиром Высоцким, то можно сказать, что у Высоцкого все было по максимуму, и этот максимум он уложил в 42 года. Это вообще характерное свойство русских людей – максимализм. А Челентано другой. Он смог прожить ярчайшую жизнь, но с одной женой и без пагубных пристрастий, без наркотиков и прочего. Ему не обязательно было постоянно жить на разрыв, и не обязательно ему было умирать в 42, хотя к своим 42 годам он успел не меньше, чем Высоцкий.

Челентано, как и Высоцкий, принадлежит к обойме так называемых моральных авторитетов. Мы помним, как Жан-Поль Бельмондо участвовал в возрождении клуба «Пари Сен-Жермен» в начале 1970-х. Мы знаем, насколько важны были слова Шарля Азнавура и для французов, и для армян. Мы знаем, что для Северной Америки значат Боб Дилан и Леонард Коэн. Но этот тип людей уходит в прошлое. Челентано – один из последних.

Интересный вопрос: так происходит потому, что мир меняется, или потому, что люди мельчают? Я не из тех, кто говорит: «Вот раньше были титаны! Были люди в наше время!» Мне кажется, время, плюс-минус, всегда одинаковое. Но сейчас мы действительно подошли к моменту, когда «инфлюэнсеров» такого глобального толка почти не осталось.

Конечно, нам не так близки темы, которые Челентано поднимал в своих политических телепрограммах, как его песни. И как раз из книги Бруно Перини можно многое узнать о том, как его «Фантастико» или «Рок-политика» впрямую влияли на жизнь сограждан. Он был из тех людей, что живут в каждом доме, пусть и в переносном смысле.

Мне кажется, это важно, что книгу о Челентано написал его родственник, человек, вхожий в его дом, болтающий с ним на протяжении всей жизни. Какие-то ответы на вопросы, которые я мог бы задать, конечно, в этой книге есть.

Но есть вещи, о которых невозможно рассказать в книге, их можно только почувствовать. Вот представьте себе. Летнее московское утро, мы с моей девушкой Ольгой возвращаемся со съемок нашего фильма, и на всю машину орет песня «A Un Passo Da Te». Это песня с альбома Мины и Челентано «Le Migliori» (2016). Ее опять-таки нашел мой брат, и это была у нас песня лета. Куда бы мы ни ехали, куда бы ни приходили, она у нас везде играла. В инстаграме есть видео, где я, мой брат и моя мама танцуем под эту песню. И вот лето, встает солнце, мы едем по Москве, и на всю машину орет Челентано. На улице 2021 год. Как это описать? Это можно только прожить.

Ростислав Хаит, актер театра «Квартет И»

1938-й – страшный год, нежданный ребенок

Дядя Адриано родился в Милане 6 января 1938 года, в самый разгар эпохи фашизма. Нельзя сказать, что этот темный период запутанной итальянской истории нужно вспоминать с гордостью, как нельзя и сказать, что дядя Адриано выбрал удачное время, чтобы появиться на свет. Все происходившее в нашей стране в то время осталось пятном на страницах школьных учебников, и никакое переосмысление истории не поможет смыть это пятно. Это был год, когда фашистская пресса начала жестокую кампанию против евреев, год, когда правительство Италии во главе с Бенито Муссолини взяло курс на антисемитизм, год, когда Италия заложила основы союза с гитлеровской властью, чтобы вместе с нацистской Германией осуществить трагическую и кровавую военную авантюру. Начало расовых законов[1]. Один из самых мрачных периодов в истории Италии. Но если в политическом макрокосме страны происходили весьма трагические события, то в микрокосме тогда еще никому не известной, скромной и многочисленной апулийской семьи, занимавшей несколько комнат на первом этаже обшарпанного муниципального здания рядом с Центральным вокзалом Милана, 6 января 1938 года стало особым днем, днем, который будут вспоминать на всех семейных встречах, ведь в самом начале страшного 1938 года на виа Кристофоро Глюк синьора Джудитта Джува, сорока двух лет от роду, жена Леонтино Челентано, родила Адриано – наименее ожидаемого и наименее желанного сына, артиста, который за пятьдесят лет своей карьеры изменит музыкальную и телевизионную индустрию и даже в некотором роде нравы послевоенной Италии, заслужив тем самым множество прозвищ: «Провокатор», «Сценическое животное», «Король невежд», «Проповедник», «Изобретатель молчания в прямом эфире», «Самый политический из аполитичных», «Талантливый идиот», «Балагур», «Властитель зрительного зала».

Кроме всего прочего, если покопаться в воспоминаниях дальних родственников, то внезапно обнаружится история, тесно связывающая те страшные годы с семейством Челентано. В числе семейных легенд есть одна, которая возвращает нас к временам расовых законов. Ее можно сравнить со сценарием фильма «Список Шиндлера»[2] или жизнью Перласки[3], герой этой истории – Микеле Сантерколе, которого все называют «дядя Микеле». Офицер конной полиции, игрок в итальянский бильярд[4], по мастерству не уступающий современным звездам с мировым именем, отец Джино и Эвелины Сантерколе, муж Розы Челентано, старшей сестры Адриано, ушедшей из жизни в июле 2003 года. Как рассказывают в нашей семье, Микеле Сантерколе не раз отказывался работать палачом в те годы, когда в Италии действовали расовые законы, и, насколько позволяли его скромные полномочия карабинера, спас от верной смерти в концентрационных лагерях множество евреев. Узнав, что ему предстоит арестовать еврейскую семью, которая может пострадать от расовых законов, Микеле предупреждал их заранее, таким образом помогая избежать депортации. История семьи Челентано затерялась в складках прошлого, как это часто бывает с большими семьями. Человек узнает ранее неизвестных, ныне забытых героев только после их смерти. О подвиге отца Джино Сантерколе мне напомнил двоюродный брат Этторе, мой большой друг, чья жизнь оборвалась по вине болезни.

«Дядя Микеле? Замечательный человек, всегда был готов помочь другим», – часто вспоминает Адриано.

Да, если бы в те годы Адриано поставил себе цель дать оценку поступкам дяди Микеле, пользуясь при этом метафорическим языком «Рок-политики»[5], то, несомненно, назвал бы его «воплощением хард-рока».

Но в 1938 году Адриано только родился и общался с миром лишь при помощи ужасных воплей. По словам сестер, он был непоседой, всегда готовым к играм и проказам. Его сестра Мария знает об этом не понаслышке. Говорят, что маленький Адриано невзлюбил одного из поклонников Марии. Однажды enfant terrible[6] снял шорты и продемонстрировал синьору Энцо самое сокровенное, выразив таким образом протест его навязчивому присутствию в доме семьи Челентано. С тех пор бедный Энцо старался появляться у нас как можно реже, а когда все же приезжал навестить Марию, то сначала оглядывался по сторонам, чтобы не столкнуться с неудержимым Адрианино. Однако рождение Адриано не вызвало большого энтузиазма в семье. Его появление на свет было незапланированным, случайным и для того времени весьма необычным, учитывая возраст его матери Джудитты.

«Это ребенок стариков, он наверняка умрет», – вот и все, что сказала она о новорожденном.

Сегодня, вспоминая крепкую эмоциональную связь, установившуюся между Джудиттой и ее сыном Адриано, «радушие», с которым она встретила его рождение, может вызвать лишь улыбку. На первый взгляд черствость Джудитты кажется чем-то из ряда вон выходящим. Почему же она была так холодна? Ведь позже Адриано станет любимцем матери, обожаемым сыном. Ответить на этот вопрос поможет история семьи. К тому дню, когда родился Адриано – как раз на Крещение 1938 года, – семья Челентано уже прошла долгий путь и встретила на нем не только счастливые моменты, но и множество невзгод: бедность, тяжелую ситуацию в стране, но прежде всего трагедию, предшествовавшую рождению моего дяди Адриано.

Челентано были одной из многочисленных семей эмигрантов, которые после войны перебрались в Ломбардию в поисках работы, оставив за спиной чудовищную экономическую отсталость юга. Мигрантов было очень много, в то время на севере страны появлялись первые промышленно развитые города – гарант рабочих мест; на юге же ситуация, особенно после кризиса 1920-х годов, была весьма печальной. В те годы экономический разрыв между севером и югом значительно увеличился, что спровоцировало эмиграцию на север и заброшенность земель на юге Италии.

Первая остановка семьи Челентано произошла в 1927 году в регионе Пьемонт, в Галлиате, небольшом муниципалитете провинции Новара, где сегодня проживает около 13 000 человек[7], а тогда – не более 3000. Как и сегодня в случае с эмиграцией из стран, не входящих в Евросоюз, выбор какого-то конкретного места объяснялся либо случайностью, либо деловыми контактами. Леонтино удалось найти работу разъездного продавца белья[8], и он вместе с семьей переехал из Фоджи[9] на север Италии. Но Леонтино был не единственным добытчиком в семье, со своим крошечным заработком он бы никогда не пошел на такую авантюру – переезд в Ломбардию. Джудитта, которой тогда было немногим больше тридцати, отлично шила, и все в нашей семье помнят, как она часами просиживала за швейной машинкой. К тому времени супруги уже обзавелись потомками: в 1917 году родилась Роза, в 1920-м – Алессандро, а в 1922-м – Мария, моя мать. Самую младшую девочку назвали Адриана, она родилась в 1925 году. Большая семья, которой приходилось жить на довольно скудные доходы в очень нестабильной экономической и социальной обстановке. Если вы посмотрите на ситуацию во всем мире и, в частности, в Италии того времени, то обнаружите, что страна выходит из многолетнего кризиса, но одновременно движется к драматическому периоду Великой депрессии, которая разразится в Соединенных Штатах в 1929 году: крах Уолл-стрит[10], стремительный рост безработицы после банковского и промышленного кризиса, события, которые встряхнут весь западный мир не хуже землетрясения. Быть эмигрантом в то время было равносильно тому, чтобы плыть на маленькой лодке в бурном море, еще и потому, что цунами Великой депрессии в США вскоре пересекло океан, границы Старого Света, и со всей мощью обрушилось на Европу и Италию. Все страны с рыночной экономикой сильно пострадали от великого кризиса. В Италии фашистский режим смягчил последствия депрессии благодаря авторитаризму[11] и автаркической[12] системе экономики, которая приняла на себя последствия американского кризиса, но, даже несмотря на это, «толчки» ощущались во всех отраслях итальянской производственной сферы. Милан в те годы жил лучше других итальянских городов, поскольку был средоточием торговых путей и местом зарождения первых крупных промышленных производств, но даже трудолюбивая Ломбардия пострадала от разрушительного воздействия Великого мирового кризиса. По мнению многих историков, именно кризис 1929 года подорвал экономическую и политическую стабильность режима Бенито Муссолини. Если кризис 1920-х годов создал политические и социальные условия для появления фашизма, а затем и нацизма в Германии, то кризис 1929 года поставил под сомнение популярность, которой достиг фашизм в начале 1920-х годов. Миграционные потоки были не только внешними, но и внутренними, эмигранты переезжали туда, где была работа, и это одна из причин, почему семья Челентано решила покинуть Пьемонт и перебраться поближе к Милану, в Робекко, деревушку в нескольких километрах от Монцы[13]. Тогда Милан уже представлял собой важный коммерческий центр и вместе с Турином, более промышленно развитым городом, был излюбленным направлением для эмигрантов.

«Нужно переждать ночь»[14], – часто говорила мама Джудитта своим детям, просиживая круглые сутки за швейной машинкой. И в начале 30-х годов антикризисные меры принесли-таки кратковременный результат. Социальные конфликты смягчились, а безработица перестала расти. Даже в семье Челентано, казалось, все наладилось: Леонтино нашел работу на фабрике Mellin, производившей детское печенье, и мог освободить жену, по крайней мере частично, от тяжелой работы за швейной машинкой. Заработанных денег никогда не хватало даже до конца месяца, но Джудитта не хотела взваливать все на мужа, не хотела, чтобы дети несли на себе клеймо бедняков, поэтому подрабатывала шитьем и, что немаловажно, обеспечивала своих детей хорошей одеждой. Эта гордая женщина любила свою семью и готова была проработать на ее благо всю жизнь. Вся родня уважала Джудитту, ее авторитет оставался незыблемым до самой смерти в 1973 году.

В начале 1930-х годов стало казаться, что худшее позади, в Италии появился ИПР, Институт промышленной реконструкции, который спас крупные частные банки от банкротства, производство вновь пошло в гору, экономика и условия жизни рабочих немного улучшились. Кризис перестал так болезненно ощущаться и в семьях эмигрантов, потерявших работу и вынужденных переехать с юга на север, однако через несколько лет очередная мировая война вновь толкнет Италию на край исторической пропасти. Казалось, даже для большой семьи эмигрантов из Робекко этот период стал глотком свежего воздуха и подарил немного счастья. Но в 1934 году в семье Челентано неожиданно случилась трагедия: Адриана Челентано скоропостижно скончалась от лейкемии, оставив после себя неизмеримое горе. Это глубокая, до сих пор незатянувшаяся рана. Джудитта тогда горько плакала из-за потери младшей дочери и поклялась, что больше никогда не будет иметь детей. Возможно, чтобы забыть то место, где умерла Адриана, семья Челентано покидает Робекко и находит скромное жилье в двух шагах от Центрального вокзала Милана. Эмигранты в то время частенько стремились поселиться рядом с вокзалом, словно лелея надежду – однажды они вернутся в родные края, главное, чтобы поезд был под боком. Так случилось и с семьей Челентано, которая нашла квартиру с окнами, выходящими на дорогу, общим санузлом для нескольких квартир, в доме номер 14 по виа Кристофоро Глюк, крошечной улице, по странной случайности носящей имя музыканта XVIII века. В то время виа Глюк была частью северного пригорода Милана – утопающего в зелени, плотно заселенного рабочими, ремесленниками и бедняками. Место, которое станет лейтмотивом песен мальчика с виа Глюк. Экономический бум 60-х, превративший этот район Милана в гигантский кусок застывшего цемента, был еще впереди.

Клятве Джудитты помешала свершиться одна из многочисленных случайностей, которыми наполнена жизнь каждого из нас. В 1937 году Джудитте был сорок один год, и она даже не мечтала о том, чтобы произвести на свет еще одного ребенка. В те времена материнство в столь преклонном возрасте граничило с позором. Правда, после смерти Адрианы образовалась пустота, которую смог бы заполнить другой малыш, но эти доводы не убедили Джудитту. Женщина несла на своих плечах груз тяжелой работы швеей и ответственности за семью, она не могла позволить себе родить еще одного ребенка. Леонтино много работал, но семья не могла прожить только на его заработок. Однако непредсказуемая жизнь распорядилась по-своему. В 1937 году строгая сорокалетняя женщина с виа Глюк заметила первые признаки грядущего материнства. Сперва она решила, что больна, но не могла исключить и беременность, поэтому, несмотря на закоренелое отвращение к докторам, побежала на обследование. Врачи же могли сказать ей только правду: семье Челентано придется принять в свои ряды еще одного отпрыска. Малыша назовут Адриано, в память о сестре, умершей четырьмя годами ранее. Несмотря на прохладное отношение со стороны матери, новорожденный Козерог появляется на сцене жизни с солидным весом – пять с половиной килограммов. День, когда он родился, станет памятным событием для всей семьи. Роды в доме номер 14 проходят коллективно, как если бы Адриано был сыном всего района. Воистину «мальчик с виа Глюк». Пока Джудитта, уже смирившаяся с появлением ребенка, готовила еду для маленького Адриано, ее сестра Антониетта стирала пеленки, соседка ходила за покупками, а дочери наводили порядок в доме, чтобы освободить место для беспокойного новорожденного. Адриано не помнит первые месяцы своей жизни, но, когда речь заходит о том времени, мысли дяди неизбежно обращаются ко Второй мировой войне и бомбардировкам, которым почти беспрерывно подвергался город и в особенности район Центрального вокзала. Когда началась Вторая мировая, Адриано было два года. В 1940 году Милан был важной военной целью для британцев – самый индустриально развитый итальянский город и один из важнейших городов Европы вообще, входящий в промышленный треугольник Италии, наряду с Турином и Генуей. Британская служба промышленной разведки еще до начала военных действий заполучила подробную информацию о расположении основных предприятий Милана и окрестностей, включая Alfa Romeo, Edoardo Bianchi, Officine Galileo, Magneti Marelli, Borletti, Tecnomasio Italiano Brown Boveri, Pirelli, Isotta Fraschini, Breda, Caproni, Ansaldo и, наконец, сталелитейный завод Falk. Город также считался одним из главных железнодорожных узлов страны: здесь проходила двадцать одна железнодорожная линия, находился один из крупнейших в Европе вокзалов и грузовые станции, включая Ламбрате и Фарини – жизненно важные транспортные узлы для вышеупомянутых предприятий. Если вспомнить, что виа Глюк располагается слева от Центрального вокзала, то можно понять, почему в Адриано до сих пор жива память о бомбежках и панических попытках добежать до бомбоубежища, устроенного под зданием вокзала.

1943 год, война в разгаре: несостоявшаяся встреча со смертью

Это был день, ничем не отличавшийся от других дней: маленькому Адриано шесть лет, и он ходит в начальную школу на виале Сондрио – прячущейся под кронами деревьев улице в пятнадцати минутах ходьбы от виа Глюк. Иногда его провожала в школу мама Джудитта, иногда это поручалось Розе или Марии, двум сестрам, которые часто брали на себя материнские обязанности и присматривали за Адриано. Как гласит семейная хроника, тем утром Адриано почувствовал себя плохо, пожаловался маме и спросил, нельзя ли ему остаться дома. Как известно, мой дядя не очень любил ходить в школу, поэтому Джудитта строго взглянула на малыша и велела не выдумывать, надевать школьную форму и скорее бежать на уроки. Только упрямство Адриано и, возможно, его актерский талант, позволивший симулировать болезнь, заставили мать изменить решение. Обсудив все на семейном совете, Джудитта и Леонтино решили оставить сына дома на один день. Это было самое мудрое решение в их жизни. В то утро школа на виале Сондрио пострадала от бомбы, упавшей в районе Центрального вокзала, и, согласно свидетельствам того времени, несколько детей стали жертвами взрыва. В официальных хрониках того времени нет никаких упоминаний о бомбардировке школы на виале Сондрио, как и о многих других трагедиях войны, но ее помнят очевидцы. Первой эту историю мне рассказала мама: «Когда мы услышали, что школу на виале Сондрио разбомбили, то содрогнулись от ужаса, я схватила Адриано и крепко-крепко обняла. Он смотрел на меня своими большими глазами и не понимал, что в то утро избежал встречи со смертью».

Мать Адриано, узнав о случившемся, разрыдалась, потому что поняла – на этот раз только удача позволила ей не потерять еще одного ребенка. В те дни Джудитта обнимала Адриано так крепко, как никогда раньше не обнимала. Возможно, так она хотела загладить вину за едва не исполнившийся приговор, который вынесла сыну при рождении: «Это ребенок стариков, он непременно умрет».

Но Адриано не умер. Гул самолетов, предвестник новых бомбардировок, не шел у него из головы, испуганное лицо отца Леонтино вставало перед глазами всякий раз, когда раздавался вой сирен, и он вспоминал слова матери, которая нередко предпочитала прятаться дома, а не в бомбоубежище, вверяя свою судьбу провидению, а не системе городских укреплений. Джудитта обнимала Адриано и повторяла: «Если нам суждено умереть, пусть лучше мы умрем вместе».

Адриано часто включал военные сцены в свои фильмы. Возможно, в его памяти осталась та несостоявшаяся встреча со смертью в 1943 году.

Есть и еще один эпизод, который оставил след в памяти Адриано. Это случилось 29 апреля 1945 года, через четыре дня после освобождения Италии от фашизма. На пьяццале Лорето, в пяти минутах ходьбы от виа Глюк, там, где раньше была бензоколонка, на железных балках висели тела Муссолини и Петаччи[15]. Рядом с Муссолини и Петаччи еще три символа прошлого режима: слева Никола Бомбаччи[16], справа – Паволини[17] и Стараче[18]. Никто точно не знает, кто отдал приказ принести их тела на эту площадь. В тот день Комитет национального освобождения[19] опубликовал послание с выражением сожаления, под документом подписались все члены Комитета, включая коммунистов. Однако никто не взял на себя ответственность за перевозку тел. Говорили, что это была месть: раньше на этой площади немцы приказали фашистам убить пятнадцать партизан. Согласно хроникам того времени, фашистские солдаты жестоко поглумились над телами и бросили на весь день под палящим солнцем, не позволив семьям забрать останки близких.

Около семи утра первые прохожие заметили тела Муссолини, Петаччи и других фашистов. Через несколько часов площадь запрудила толпа, молва о произошедшем в мгновение ока облетела весь Милан. То и дело слышались автоматные очереди, люди проталкивались к телам, топтали их и пинали. Какая-то женщина пять раз выстрелила в труп Муссолини, чтобы отомстить за своих пятерых погибших детей. На трупы бросали гнилые овощи, кто-то плевал на них, в руку Муссолини вложили фашистский флаг, с тела сорвали ремень и сняли правый сапог, а на тело Петаччи кто-то помочился. Новость распространилась по окрестностям и дошла до виа Глюк. Дядя однажды рассказывал, что в тот день моя мама решила пойти посмотреть, что происходит на пьяццале Лорето, и Адриано, которому тогда было семь, напросился за компанию со старшей сестрой. Когда они пришли, на пьяццале Лорето царил хаос, какой-то мужчина попросил мою мать взять ребенка на руки: «Синьора, пусть мальчик увидит, что произошло, сегодня исторический день».

Мама не поняла, речь о партизанах или о фашистах, и несколько минут держала Адриано на руках, а потом, когда осознала, что за ужасную сцену они наблюдают, поставила ребенка на землю и заторопилась домой. Джудитта предпочла бы, чтобы ее сын не видел этой кровавой вакханалии, но пути назад уже не было. Тогда было сложное время, в Италии только что закончилась освободительная война, часто приобретавшая черты гражданской. Мы нашли человека, который поделился воспоминаниями о том времени, а именно о 1944 годе, когда маленький Адриано после уроков отправлялся на дополнительные занятия в школу при монастыре монахов-салезианцев на виа Копернико, ту самую, где позже будет учиться Сильвио Берлускони. Вспоминает Бьянкамария Пападиа, жена Джанколомбо, известного миланского фотографа, бывшая учительница Адриано в 1944/45 году.

«Я помню, – рассказывает синьора Пападиа, которой сейчас восемьдесят три года[20], – что иногда Адриано приводила в школу женщина, высокая и строгая, с очень суровым взглядом. При первой же встрече меня поразило, как трепетно эта властная женщина относится к сыну. Тогда, – вспоминает синьора Пападиа, рассматривая фотографию Адриано, хранящуюся в богатом фотоархиве Джанколомбо, – мы работали в очень тяжелых условиях, уроки проходили в подвале, и я помню, что в этом подвале были столбы, поддерживавшие потолок. Некоторые дети пытались взобраться по ним, но только не Адриано. Он был очень тихим ребенком, с большими глазами и немного меланхоличным взглядом. Знаю, его все считали непоседой, егозой. Я не помню его таким. Может быть, потому, что времена были очень трудные, а может, потому, что и он понимал, насколько все непросто. Жизнь была тяжелой, я помню, что в год освобождения на улицах то и дело слышались перестрелки между немцами и партизанами, детям ничто не угрожало, но, конечно, такие события навсегда остаются в памяти ребенка».

После войны начались юношеские приключения мальчика с виа Глюк. Сегодня виа Кристофоро Глюк – это безымянный участок дороги, задушенный бетоном и огромным потоком машин, кишка, лишенная индивидуальности, потерявшая со временем все свои отличительные черты. Недавно, в полном соответствии с логикой постиндустриальной эпохи, администрация города велела снести несколько заводов и построить на их месте новые дома. «Дом на доме, смола и цемент», – как поется в самой известной песне дяди, «Il ragazzo della via Gluck» («Мальчик с виа Глюк»).

«Виа Глюк сейчас – печальное зрелище. Я как-то раз взглянул на нее, когда проезжал мимо: они понастроили там бетонных монстров», – сказал мне Адриано во время одной из многочисленных семейных встреч в доме моей матери.

Безликие монстры, похожие друг на друга. Безликое место, как и многие другие безликие места в Милане. До конца 50-х годов начало виа Глюк, вплоть до дома номер 14, где родился Адриано, представляло собой пригород, заселенный простыми работягами, затерявшийся в зеленом море северных районов Милана. Не то чтобы здесь были разбиты парки, вроде британских. Это была крошечная община рабочего класса: со штаб-квартирой Итальянской коммунистической партии, очень популярной среди местного населения, баром, в котором Адриано мог просидеть весь день, соревнуясь с местными чемпионами по бильярду, закусочной, где можно было дешево перекусить, и несколькими магазинчиками, в их числе – кафе-магазин молочной продукции[21], где собирались парни из «банды» с виа Глюк. Сорванцы из рабочего пригорода, проводившие все свободное время на улице. Иногда их забавы становились опасными – например, посмотреть, кто быстрее проберется по канализации, или закидать камнями соседей из «заколдованного замка» – заброшенного здания, пережившего бомбардировки и служившего штабом конкурирующей «банды» с другого конца виа Глюк. Это уютное местечко вскоре погибнет, задушенное строительными спекуляциями 60-х годов. Главарем «банды» с виа Глюк был Серджо Каванера, кумир юного Адриано, образец для подражания, человек, всегда державшийся в тени, несмотря на то что потом мой дядя неоднократно пытался вывести его на первые страницы газет. Когда между членами «банды» возникала ссора, они шли к Серджо, и тот решал, кто прав, кто виноват. Эту часть своей юности Адриано вспоминает с большой теплотой.

Примерно в 1948 году семья Челентано покинула виа Глюк и переехала на виа Чезаре Корренти – центр Милана, в пяти минутах ходьбы от пьяцца дель Дуомо, рядом с Порта Тичинезе[22]. Сперва Леонтино, Джудитта и маленький Адриано поселились в доме номер 7 на виа Чезаре Корренти, в квартире моих родителей. К тому времени моя мать, третья по старшинству в семье, вышла замуж за портного из Саронно[23] Паоло Перини. Через некоторое время семья Челентано-старших перебралась в дом номер 11 на виа Чезаре Корренти, к Алессандро Челентано, старшему брату Адриано, который умер в возрасте восьмидесяти девяти лет, и его жене Ивонне, ныне тоже покойной. Переезд с виа Глюк на виа Чезаре Корренти оставил неизгладимый след в памяти Адриано. Если о каком-то другом случае из жизни дядя может и забыть, то, как только речь заходит о виа Глюк, у него срабатывает своего рода эмоциональная память. Не то чтобы квартира на втором этаже на виа Чезаре Корренти была дворцом, но любая семья хотела бы жить в центре города. Однако для Адриано этот переезд стал глубокой травмой, концом мечты, болью, которую он пронесет через годы, и она воплотится в таких гранях его творчества, как забота об экологии и окружающей среде и критика строительных спекуляций, чья мощная вспышка пришлась на 60-е годы. Виа Глюк, улица в пригороде, утопающая в зелени, не представляла собой ничего особенного, но для Адриано она была синонимом свободы, связи с природой, игр с друзьями, в то время как центр Милана воспринимался как нечто чуждое, далекое, изолирующее от общества, заставляющее отказаться от беззаботной жизни на улице, возможно, немного похожей на жизнь бродяги, но в то же время полной приключений. Когда семья Адриано переехала на виа Чезаре Корренти, дядя так и не смирился с «цементным» центром города и каждый день ездил на общественном транспорте к друзьям, оставшимся на виа Глюк, в отчаянной попытке остановить время и смягчить боль разлуки с тем местом, где родился. На семейных посиделках Адриано несколько раз вспоминал связанные с этим забавные случаи: «Мама знала, как трудно мне было уехать с виа Глюк, и знала, что каждое утро я садился на трамвай и ехал в свой родной район». Однажды Джудитта решила проявить твердость. «Она отобрала у меня деньги на билет, решила, что таким образом заставит меня отказаться от ежедневных поездок на виа Глюк».

Как бы не так. Адриано не испугался и отправился туда пешком. Час туда и час обратно, только чтобы добраться до своих закадычных друзей, тех, с кем он провел первые десять лет жизни. На помощь пришла сестра Роза, до сих пор жившая на виа Глюк. Впечатленная упрямством младшего брата, который был готов каждый день проделывать такой нелегкий путь, Роза, моя тетя, ничего не сказав матери Джудитте, дала Адриано деньги на обратный билет до виа Чезаре Корренти, чтобы он мог вернуться домой на трамвае.

Джино Сантерколе, племянник Адриано, сын его сестры Розы и героического дяди Микеле, ранее женатый на Анне Мори (сестре Клаудии Мори), от которой у него двое детей (Эвелина и Симоне), муж Мелу Валенте, от которой у него родился сын Адриано, и автор таких успешных произведений, как «È inutile davvero» («Это правда бесполезно»), «Una carezza in un pugno» («Нежность в кулаке»), «Straordinariamente» («Необыкновенно»), «Svalutation» («Обесценивание»), так вспоминает годы, проведенные рядом со своим любимым дядей Адриано:

«Мы с Адриано почти ровесники. Он родился в 1938, а я в 1940 году. Это значит, что Адриано стал моим дядей в возрасте двух лет. Такое нечасто встретишь. Мы росли как братья, и очень часто моя мама заботилась о нас обоих. Бабушка Джудитта, ты ее помнишь, целыми днями сидела за швейной машинкой. До пяти или шести лет мы жили вместе, я жил в доме номер 10 на виа Глюк, а он – в доме номер 14, но большую часть времени мы проводили либо у меня дома, либо у него. И еще одна деталь, которую нельзя упускать из виду: у моей матери была женская парикмахерская в доме номер 14. Окна выходили на дорогу. А в задней части парикмахерской было помещение, где жили Леонтино, бабушка Джудитта, Мария и Сандро. Так что первые несколько лет мы с Адриано были неразлучны, как сиамские близнецы. Потом, когда мне было шесть – первый удар: мама решила отправить нас с Эвелиной в школу-интернат. Я до сих пор помню, как страдал все два года. И, вспоминая те дни, я должен признаться, что больше всего меня огорчала разлука с Адриано. Он был для меня абсолютным авторитетом. Мама целыми днями работала, отец был болен, и поэтому я всегда и по любому поводу обращался к Адриано. Он был не просто дядей, а другом или даже старшим братом, рядом с которым мне всегда было спокойно. Когда я отправился в интернат, он был в отчаянии, рыдал каждый день, потому что скучал по мне. И сражался как лев, пытаясь убедить мою мать и свою мать забрать нас из этой тюрьмы. В конце концов ему это удалось, и мы с Эвелиной вернулись домой. Но в 1948 году – второй удар: Адриано с семьей переехали с виа Глюк на виа Чезаре Корренти, 11. Правда, почти каждый день он приезжал к нам на трамвае или приходил пешком, но именно в это время он стал понемногу отдаляться. Время шло, у Адриано стали появляться друзья постарше. Два года – это небольшая разница, но в подростковом возрасте ее хорошо чувствуешь. Он начал общаться с ребятами постарше. Одним из его кумиров, как ты, наверное, знаешь, был Серджо Каванера. Когда в песне поется: «Я возвращаюсь и не нахожу друзей, которые у меня были, только дома, дома, смола и цемент»[24], это о Серджо Каванере. В начале 50-х годов пришло время выходить на работу. Адриано перепробовал много разных профессий: токарь, сантехник, часовщик; и каждый раз, когда он менял работу, то хотел и меня за собой сманить. Мало кто знает, но мы с Адриано целый год работали вместе часовщиками. Тогда казалось, что мы нашли свое призвание, но потом он встретил Тони Рениса[25] и вместе с другими ребятами, среди которых я помню девушку Адриано, Милену Кантý, начал ездить по танцполам и дискотекам в окрестностях Милана, исполнял песни на якобы английском языке, попавшем к нам из Соединенных Штатов, но этот «английский» на самом деле был сплошной импровизацией. Его карьера певца началась почти случайно. В какой-то момент дядя заявил, что собирается поменять профессию: «Джино, я больше не могу быть часовщиком, я хочу попробовать петь. А ты учись играть на гитаре, может, что-нибудь придумаем вместе». Так все и закрутилось. Я ездил за ним повсюду и вскоре понял, что его известность растет с каждым днем. Когда кто-то узнавал его или просил автограф, я чувствовал гордость за своего молодого дядю. А потом настал день, когда он сказал мне: «Джино, пришло время тебе выйти играть со мной». Только подумай, после распада Rock Boys, первой группы Адриано, был период, когда мы устраивали песенные вечера, сейчас их называют концертами, я, он и молодой барабанщик Джанни Далл’Альо».

В какой-то момент Джино выныривает из потока воспоминаний и начинает смеяться: «Знаешь, почему я смеюсь? Потому что в нашей семье Адриано был единственным, кто не пел. У нас пели все. Я помню, как мы часто устраивали своеобразные концерты во дворе на виа Глюк, пели во весь голос знаменитые неаполитанские песни – и моя мама, и твоя мама. Кое-кто из снобов-миланцев с раздражением смотрел на шумных «деревенщин», но на самом деле во дворе царила атмосфера праздника. Ты же знаешь, что у нас в семье были и настоящие музыканты – я помню дядю Амедео, он прекрасно играл на мандолине и иногда исполнял что-нибудь дуэтом с кем-то из друзей. Помню, что Адриано, очарованный талантом дяди Амедео, пытался ввести его в мир звукозаписи, но тот скоропостижно скончался. Чувствуешь парадокс? Единственный, кто не пел, был Адриано. Но у него была комическая жилка, такой не было ни у кого из нас. Склонность к комизму, которую он так и не растерял».

Джино стал лидером группы Ribelli, а затем, когда родился «Клан»[26], отправился в новое приключение вместе с Доном Бакки, Рикки Джанко, Гвидоне, Ико Черутти.

«И снова Адриано подтолкнул меня на новый путь: «Почему бы тебе не попробовать петь?» И тогда я тоже начал петь и записывать пластинки. В то же время я плотно занялся написанием текстов. Первое произведение, которое я написал для Адриано, это «È inutile davvero», но больше всего я горжусь песней «Una carezza in un pugno». По мнению многих критиков, это одна из самых красивых песен Адриано. Можно сказать, что на этом произведении выросло несколько поколений».

Джино с раннего детства был очень близок с Адриано и потому больше всех остальных страдал от разлуки, последовавшей за женитьбой дяди. Со временем в деятельности «Клана Челентано» произошли изменения, они перестали взращивать молодых певцов, а сконцентрировались на творчестве Адриано. Давая мне интервью для книги, Джино признался, что с нетерпением ждет выхода своего нового альбома, выпущенного лейблом Sony, «Nessuno è solo» («Никто не одинок»).

1956 год, Италия на подъеме. Откровение в стиле рок: Адриано забрасывает токарный станок и открывает для себя Билла Хейли

В начале 50-х годов Адриано бросает школу. Отчасти потому, что не хочет учиться дальше, а отчасти потому, что семье нужен еще один источник дохода. В 1951 году умирает его отец Леонтино. Он уходит в мир иной незаметно, так же, как жил – скромно и непритязательно. В этот момент бразды правления семьей полностью переходят в руки Джудитты. У Алессандро есть хорошая работа продавца в Isolabella[27], но Джудитта считает, что если Адриано не собирается учиться, то он должен идти работать и добывать деньги. Когда она объясняет сыну, что ситуация изменилась и семья не сможет прокормить нахлебника, Адриано понимает, что пришло время оставить школу, и отправляется искать работу. Его это ничуть не огорчает, школьной парте он всегда предпочитал улицу, а книжным знаниям – жизненный опыт.

Сперва он брался за все, что попадалось под руку. Первой его профессией была токарь – эта специальность в то время пользовалась спросом, и дядя смог бы легко найти работу и стать высококлассным специалистом. Все тогдашние эмигранты мечтали о стабильной работе, и Джудитта надеялась, что Адриано устроится на завод и получит надежное место. Но работа на токарном станке не была верхом его мечтаний, поэтому он решил стать сантехником, как Серджо Каванера, друг, которому дядя пытался подражать. Однако быстро стало понятно – трубы и краны совершенно не его конек, новое дело не пришлось по нраву Адриано. Как выяснится позже, его работой станет играть и веселиться – вот в чем сама суть творчества Адриано. В какой-то момент дядя захотел научиться ремонтировать часы – механизмы, отмеряющие ход времени, всегда его завораживали, – и он был готов на все, чтобы устроиться в мастерскую часовщика, но возможность все никак не подворачивалась, поэтому приходилось довольствоваться временной работой точильщика ножей и ждать подходящего случая. Ожидание длилось два года, Адриано потерял надежду. Казалось, что ждать уже нечего, но вот наступил день, когда долговязый юноша с виа Глюк смог осуществить свою мечту: один приятель рассказал, что на виа Томмазо Гросси, в центре Милана, некий синьор Гальвани ищет себе подмастерье. Адриано отправился туда, спустился в подвал, заставленный рабочими столами, и попросился на работу. Гальвани взглянул на юношу, оценил его умение и потенциал, дал рабочий фартук и начал объяснять секреты ремесла. Наконец-то настоящая работа. И страсть к часам с течением времени ничуть не ослабела. На дядиной вилле в Гальбьяте[28] есть комната, полностью заставленная рабочими столами со сложным оборудованием и инструментами для ремонта часов. Когда появляется свободное время, Адриано запирается в этой комнате и начинает собирать часы. Это хобби, которое не терпит суеты. Злые языки утверждают, что в его мастерской до сих пор стоит будильник, который сестра попросила починить несколько лет назад.

Профессия часовщика уже кажется делом всей жизни, но судьба приготовила для Адриано другое. Посланника этой судьбы зовут Нино и его брат – танцор чечетки. Помимо ремонта часов, Адриано страстно любил музыку и был просто очарован танцорами чечетки, которых видел в американских мюзиклах, изредка попадавших в Италию. Ритм, отбиваемый каблуками, его завораживал. Дядя много раз просил Нино познакомить его с братом, чтобы взять несколько уроков чечетки, но никак не получалось. И вот однажды Нино позвонил Адриано: «Давай встретимся, я тебе кое-что покажу, тебе точно понравится».

Адриано был заинтригован, а при встрече Нино показал ему пластинку, привезенную из США, – «Rock and Roll Around The Clock» («Рок-н-ролл круглые сутки») Билла Хейли и группы The Comets, один из краеугольных камней рока. Это не просто несколько песен из числа тех, что постепенно проникали в Италию из Соединенных Штатов, а начало культурной и музыкальной революции, которая готовилась пересечь океан и перешагнуть границы Европы. Эту пластинку, вышедшую в 1955 году, можно услышать в фильме «Школьные джунгли» (Blackboard Jungle, 1955). Историки музыки не сомневаются: творение Билла Хейли стало частью художественного катаклизма, масштабы которого ощущает и Адриано. Он слушает песню «The Mad Clock» («Безумные часы») и понимает, что в этих электризующих нотах есть нечто потрясающее. Для него это своего рода откровение. Когда Адриано рассказывает об истоках своего творчества, то всегда вспоминает эту судьбоносную встречу с роком Билла Хейли. В интервью Джино Кастальдо Адриано рассказывает, как началась его карьера:

У меня был друг, который работал в американской компании, он сказал мне: «Знаешь, через несколько дней придет пластинка, эта музыка страшно популярна во всем мире, а мы можем услышать ее на пять месяцев раньше, чем остальные». Я был настроен скептически, потому что никогда не слышал эту музыку, но читал, что молодые люди ломали все в зале, ни один концерт не обходился без драки, я не понимал этого, они казались сумасшедшими, но мне было интересно. В то время я чинил часы дома, даже не пел, только немного играл на губной гармошке, иногда свистел, я был далек от музыкального мира, несмотря на то что все дома пели. Была зима, и около шести часов вечера зашел мой друг, я сидел за столом и чинил часы и, даже не повернувшись, сказал ему: «Включай». Я склонился над часами, он прибавил громкость, по странному совпадению песня называлась «The Mad Clock», и меня будто током ударило. Я перестал крутить отвертку, снял линзу, потерял дар речи и подумал:

«Теперь я понимаю, почему все это происходит, просто по-другому нельзя». Друг оставил мне пластинку, я был словно в трансе, слушал ее постоянно и в какой-то момент почувствовал необходимость выучить ее наизусть и спеть, это было как болезнь, как наркотик. Билл Хейли пел в си-бемоле, это не моя тональность, поэтому я не мог петь его песни. Я пробовал снова и снова, наверное, из-за этого упорства мне и удалось расширить свой певческий диапазон. В итоге я выучил песню так хорошо, что американцы думали, что я знаю английский, а я его даже сейчас не знаю. Один раз мы с друзьями с виа Глюк были в заведении под названием «Филокантанти», и они захотели подразнить меня, сказали, что там есть один парень, который умеет играть рок-н-ролл, и практически вытолкнули меня на сцену. Там была группа, и они спросили меня: «Какая тональность?» Я спросил: «А что такое тональность?» – «Ну, знаешь, как ты поешь, высоко или низко?» Потом они сказали: «Мы начнем, потом ты». А я сказал: «Нет, я начну, потому что в песне все именно так» – и спел ее от начала до конца. С этого момента моя жизнь изменилась: сначала мне было трудно пригласить девушку потанцевать, а потом они стали сами подходить и приглашать меня. Год спустя я выступал в клубе «Санта Тэкла», и прошел слух, что в Милане есть кто-то, кто умеет петь рок-н-ролл, а Бруно Доссена, чемпион по буги-вуги, организовал первый в мире рок-фестиваль в Ледовом дворце (май 57-го года), наверное, это неправда, про первый в мире. Но в Европе он был, по сути, первым, там не было рок-певцов, даже во Франции, Джонни Холлидей появился два или три года спустя и пел одну из моих песен, «24 000 baci» («24 000 поцелуев»). Итак, было восемь рок-групп и только один певец – я, у меня тоже была группа, Янначчи за клавишами. Но нам не дали выступить, началась неразбериха, в том числе и потому, что Доссена так «хорошо» все организовал, что пять тысяч человек были внутри, а пять тысяч остались снаружи. После этого нам не удалось дать ни одного концерта с этой группой, потому что полиция мешала проводить рок-н-ролльные концерты. Сегодня это кажется невероятным, но тогда было страшновато. Тогда Доссена придумал организовать рок-н-ролльное соревнование в Театро Нуово[29]. Он пошел поговорить с полицией и сказал: «Давайте организуем это, просто чтобы показать, что тут нечего опасаться». Полиция согласилась, и шоу состоялось в Нуово. Перед тем как начать петь, я сказал зрителям, что мы рискуем остаться без работы, «так что аплодируйте, но не слишком сильно». Мне нравится разная музыка, но особенно – рок, это пламя, которое, если зажигается, уже никогда не погаснет. Рок – это как призрак, он каждый раз приходит и говорит: «Я буду на твоем диске». Потом, возможно, я все переделаю, но эта мысль всегда меня посещает.

Следует сказать, что в те годы американская рок-музыка полноводной рекой растекалась по всему миру. Как можно прочитать в одной из многочисленных историй рока в интернете:

Список претендентов на гипотетический приз за первую песню в жанре рок-н-ролл открывает «The Fat Man» («Толстяк»), 1949 года, записанная певцом из Нового Орлеана Фэтсом Домино, который впоследствии стал королем музыкального жанра, получившего название буги. Но если мы хотим вернуться к истокам, то человек, которому приписывают изобретение термина «рок-н-ролл», – это Алан Фрид, белый диск-жокей из Кливленда, который в 1951 году решил подзаработать на волне успеха музыкального магазина Лео Минца и запустил радиопередачу под названием «Рок-н-ролльная вечеринка Лунного Пса» (Moondog Rock’n’Roll Party), чтобы распространять черную музыку среди белых подростков. В том же году вышла песня Айка Тернера «Rocket 88» («Ракета 88»), и она была однозначно рок-н-ролльной, и тогда же Гюнтер Ли Карр записал танцевальную новинку «We’re Gonna Rock» («Будем отрываться»). Так что к 1951 году многие люди уже подхватили рок-н-ролльную лихорадку, но в основном это были чернокожие, которые с трудом выбирались из гетто и пригородов.

Представители индустрии звукозаписи знали, что в среде чернокожих зарождается новая музыка, и с помощью Билла Хейли попытались воспользоваться этой возможностью. Его успех подтвердил существование аудитории, которая буквально сходила с ума от любого музыканта, игравшего в этом стиле. Чернокожие исполняли потрясающую музыку, но деньги на пластинки были у белых. Это позволило сформировать небольшую группу независимых лейблов, которые записывали пластинки чернокожих музыкантов и затем продавали их белой аудитории, но этого было мало для того, чтобы создать массовый спрос. Соединенные Штаты все еще были страной, разделенной сильными расовыми конфликтами, и шансы чернокожего певца стать таким же известным, как Фрэнк Синатра, стремились к нулю. Когда Сэм Филлипс основал компанию Sun Records в Мемфисе (штат Теннесси), то произнес знаменитую фразу:

«Попадись мне на глаза белый, поющий с самоотверженностью чернокожего, и я бы заработал миллион долларов».

1957 год, рок-революция приходит в Италию. История одного обмана. Помолвка с Миленой Канту

Мы не знаем, читал ли Адриано когда-нибудь эти слова Сэма Филлипса, но совершенно точно, в определенный момент жизни он почувствовал, что может стать одним из итальянских глашатаев музыкальной революции, пришедшей из-за рубежа. Он понимал, что такие произведения, как «Rip It Up» («Сорви это») или «Jailhouse Rock» («Тюремный рок») – первые записи на сорокопятке[30], которую Адриано выпустил на лейбле Jolly, – исполненные в США новым американским кумиром Элвисом Пресли, могут быть импортированы в Италию. Поначалу все это казалось игрой – в субботу вечером Адриано с друзьями отправлялись на какую-нибудь из миланских дискотек, он, самый сутулый и самый застенчивый, в шутку забирался на сцену и пел. Затем, несмотря на скептическое отношение семьи и, в частности, Джудитты, которая считала своего младшего сына немного сумасшедшим, Адриано решил всерьез заняться музыкой и собрал свою первую рок-группу, Rock Boys, состоявшую из четырех друзей: трех братьев Ратти на барабанах, басу и гитаре и Ико Черутти (туринца, недавно переехавшего в Милан со своей семьей) на второй гитаре. Переломный момент для Rock Boys наступил в 1957 году, когда они приняли участие в первом, по словам Адриано, рок-фестивале, организованном танцором Бруно Доссеной. Фестиваль состоялся 18 мая 1957 года в Ледовом дворце на виа Пиранези, в нем приняли участие группы из Милана (состав взят с оригинальной афиши того времени и из статьи в газете Corriere della Sera): Celentano and his Rock Boys, Ghigo e gli Arrabbiati, Due Corsaro, Swing Parade, Тони Ренис, Colombet (прозванные «королями ча-ча-ча») и Original Lambro Jazz Band; у каждого было по нескольку минут, хватит, чтобы представить три-четыре песни (очень короткие, не дольше двух минут). Был и спонсор. На самом деле фестиваль назывался Trofeo Oransoda[31] – «Кубок Орансоды», и его целью было наградить сильнейших танцоров рок-н-ролла, выступавших при поддержке приглашенных групп и певцов. Приз завоевал коллектив Dossena Rock Ballet, капитаном которого был трехкратный чемпион мира Бруно Доссена. Этот фестиваль вошел в историю рока, но о нем ходит много разных легенд, часть из которых Адриано опроверг в одной телевизионной передаче, эти легенды много лет циркулировали в прессе, возможно потому, что некоторые участники событий подзабыли, что на самом деле происходило на фестивале. Легенда первая – в составе Rock Boys, первой группы Адриано, на саксофоне играл Луиджи Тенко. Это невозможно, потому что Тенко тогда находился в Генуе с другой группой, Modern Jazz Group; только в 1958 году он переедет в Милан, где познакомится с Джорджо Габером и вместе с ним создаст группу I Cavalieri. Вторая ошибка – Габер был в группе Челентано (на самом деле он играл с Энцо Янначчи в Duo Corsaro и позже был гитаристом у Рикардо (Гиго) Агости; тот присоединится к Rock Boys позже). Луиджи Тенко, Энцо Янначчи, Джорджо Габер и Адриано Челентано действительно играли вместе, но гораздо позже, во время поездки в Германию.

Нандо Де Лука, музыкант, который много лет аккомпанировал Адриано, рассказывает забавную историю о «немецком обмане». Востребованный аранжировщик, выпускник Миланской консерватории имени Джузеппе Верди, Де Лука делал аранжировку и для одной из песен Адриано, «Azzurro» («Лазурь»). «Я многим обязан Адриано, благодаря ему я начал серьезно работать в мире музыки и кино».

Его композиции можно услышать в фильмах «Народный роман» Марио Моничелли (Romanzo Popolare, 1974), «Паскуалино “Семь красоток”» (Pasqualino Sette Bellezze, 1975) и «Кровавая вражда»[32] (Fatto di Sangue a Causa di una Vedova, 1978) Лины Вертмюллер и «Бархатные ручки» Франко Кастеллано (Mani di Velluto, 1979). Он играл с такими джазовыми исполнителями, как Джо Венути, Стефане Граппелли, Тутс Тилеманс, Астор Пьяццолла, Ли Кониц, Тони Скотт, Катерина Валенте. В настоящее время, помимо джаза, он посвящает себя классике, но с ностальгией вспоминает бурные 60-е, проведенные вместе с Адриано. Что произошло во время той поездки в Германию? Де Лука смеется:

Шел конец 1958 года. Адриано позвонил и сказал, что встретится со мной на виа Чезаре Корренти, где он жил со своей матерью, братом Сандро и Ивонной, женой брата. Когда я приехал на виа Чезаре Корренти, он был весь на взводе. Сказал мне, что есть прекрасная возможность поработать в Германии. «Что за возможность?» – уточнил я. Адриано посмотрел мне в глаза и заявил, что есть шанс сыграть два концерта в Германии, подменить Элвиса Пресли, в то время восходящую звезду рок-музыки. Когда я услышал имя Элвиса Пресли, то подскочил на стуле, хотя мне показалось странным, что заменить великого Пресли позвали Rock Boys. Но в те времена музыкальный мир так бурлил, что могло произойти все, что угодно. Наша группа состояла из меня на фортепиано и ударных, Паоло Томмеллери на саксофоне и электробасе, Луиджи Тенко на альт-саксофоне, Джорджо Габера на гитаре, Энцо Янначчи на фортепиано и иногда на ударных, и Адриано – вокал. Вместе с нами поехал и Алессандро, брат Адриано, который много лет был администратором «Клана». Мы отправились в Германию, адреналин зашкаливал, хотя перед отъездом Адриано стал относиться ко всему с определенной долей скепсиса. Первое подозрение возникло, когда нам сказали, что бюджет у организаторов маленький и платить нам будут процент с продаж билетов, но кусочек был слишком лакомым, чтобы отказываться, еще и потому, что работы в Италии было не так много. Несмотря на сомнения, мы сели на поезд до Франкфурта, а когда вечером приехали туда, то сразу поняли – это был огромный розыгрыш. Никакого зала, первый концерт, если его можно так назвать, прошел на первом этаже пивоварни, где собралось человек сто, второй концерт был в маленькой комнатушке, куда втиснулось около пятидесяти человек. И, конечно, ни клочка афиш, где бы говорилось, что мы будем заменять Элвиса Пресли. Мы никому не рассказывали об этих концертах-призраках, они так и вошли в историю как одна большая мистификация. Хорошо, что Алессандро тогда решил побыть в роли нашего отца и по крайней мере гарантировал нам бесплатное питание и жилье.

Одним словом, настоящая катастрофа. Любопытно, что в этой истории, которая оставалась тайной вплоть до одного из выпусков передачи «125 миллионов ерундовин» (125 milioni di cazzate) в 2001 году, главными героями была группа неизвестных тогда парней, которые впоследствии стали столпами итальянской музыки: Тенко, Габер, Янначчи и, конечно же, Адриано. Если это правда, то в историографии тех лет есть неточность: речь о том, что Челентано якобы стал лауреатом фестиваля 1957 года – на самом деле Trofeo Oransoda Rock and Roll был конкурсом акробатического рок-н-ролла, где группы и певцы только аккомпанировали танцорам-любителям, профессионалам и акробатическим коллективам, таким как Национальная танцевальная команда Франции, которая в финале проиграла будущему лауреату, команде Dossena Rock Ballet. Факт остается фактом – для Адриано тот рок-фестиваль, проходивший в Милане, стал началом взлета. И вот случай, который это подтверждает. Среди зрителей фестиваля был Уолтер Гертлер, музыкальный продюсер, который много работал за границей, а в Италии искал новые таланты, способные подпитать собой торнадо рока, постепенно захватывающее весь мир. Уолтер Гертлер был одним из самых известных итальянских продюсеров – он родился и умер в Швейцарии, но жил и работал в Милане. Пионер итальянского музыкального бизнеса, он еще в 40-х годах (вместе с братом Эрнесто, который в 1965 году отошел от музыкальной индустрии) начал привозить записи и лицензировать иностранные каталоги для итальянского рынка. В 1948 году он решил посвятить себя выпуску пластинок, основал звукозаписывающую компанию Celson, а в 1951 году купил другой лейбл, Music, но функционировали они независимо друг от друга. Однако в 1958 году он объединил обе компании в одну, SAAR (Società Articoli Acustici Riprodotti, ее штаб-квартира была в Милане на виале ди Порта Верчеллина, 14), и создал два лейбла: Jolly и Joker. Именно он заметил талант юноши, выступавшего в Ледовом дворце: когда во время исполнения «Ciao ti dirò» («Я скажу тебе “пока”») Адриано одним из своих электрошоковых движений заставил публику взорваться, продюсер понял, что этот парень поможет ему заработать неплохие деньги. Сразу после концерта Гертлер предложил Адриано контракт на одном из своих лейблов, Music, который издаст весной 1958 года первые записи дяди: два альбома с каверами[33] на американские рок-н-ролльные хиты, выходившие до этого на четырех сорокапятках – они были не особенно популярны тогда, но потом стали настоящими раритетами. Несмотря на конформизм того времени, видевшего в этих бунтарях конец поп-музыки, национальная пресса очень хорошо отозвалась о выступлении Rock Boys, некоторые музыкальные критики подчеркивали, что Адриано воплощает собой новую музыкальную волну. Джорджо Бокка, напротив, отличился тем, что безжалостно раскритиковал молодую группу. Это был тот самый Джорджо Бокка, который в 1987 году, после телепередачи «Фантастико» (Fantastico) назовет Челентано «талантливым идиотом».

До того как подписать контракт в SAAR, Адриано пытался договориться со знаменитой Ricordi, но после прослушивания звукозаписывающая компания попросила у него взнос пять тысяч лир на полноценную запись. Когда Адриано попытался убедить свою мать, что это хорошая возможность заявить о себе, Джудитта прогнала его: «Как? Вместо того чтобы приносить деньги домой, ты должен платить за пение? Убирайся!»

Потом Ricordi пожалеет, что не разглядела в юноше, появившемся на пороге студии, будущий талант.

Семья не сразу поверила в успех Адриано. Всем было ясно одно – происходит что-то странное, и Джудитта, женщина, твердо стоящая на земле, озабоченная повседневными делами, очень хотела понять, какого черта задумал ее сын. Днем Адриано с головой нырял в часовые механизмы, а ночью ходил по клубам, где оттачивал свое мастерство певца. Он играл в клубе «Аретуза» и благодаря одному другу оказался в «Санта Тэкле», клубе, который в то время был своего рода храмом музыки, потому что там собирались важные продюсеры и импресарио. Однако, несмотря на успех, денег все еще не было. Дядя вспоминает трудные переговоры с владельцем «Санта Тэклы». Адриано, к этому времени уже хорошо известный в музыкальных кругах Милана певец, потребовал, чтобы к нему относились так же, как к другим артистам: 1000 лир, пиво и закуски; но хитрый владелец «Санта Тэклы», оправдываясь тем, что юноша должен сперва «покрутиться в низах», ограничился оплатой натурой – пивом и закусками.

«Но я же уже знаменит, почему ты мне не платишь?» – спросил Адриано в конце своего выступления. «Ты должен сперва покрутиться в низах, начать с нуля, – ответил хитрый менеджер. – А потом к тебе будут относиться как к знаменитости».

Только много позже владелец известного миланского клуба признался, что недооценил юношу, который каждый вечер приходил в «Санта Тэклу». В 1958 году произошел случай, который добавил Адриано известности: в Милане проходил конкурс пародистов Джерри Льюиса, знаменитого американского комика, который в то время собирал полные залы по всему миру. Адриано очень любил Джерри Льюиса и пытался подражать ему, корча перед зеркалом такие же гримасы, как и его американский кумир. Джудитта считала сына немного чокнутым, когда видела, как он кривляется перед зеркалом, но Ивонна, жена его брата Алессандро, понимала, что Адриано может победить. Поэтому, ничего не сказав самому Адриано, записала его на конкурс. Итальянский чудак выиграл первый приз – сто тысяч лир. Огромная сумма по тем временам, и когда Джудитта узнала о выигрыше, то расплакалась от счастья и начала серьезнее относиться к творческой карьере сына. Все в семье чувствовали определенные перемены, дядя Адриано не был еще так знаменит, как сейчас, но по рукам уже ходили его плакаты. Я помню, что, когда он получил первый приз в конкурсе пародистов Джерри Льюиса, я был во втором классе и мог выторговать у хулиганов несколько дней спокойной жизни в обмен на дядину фотографию с автографом.

Но была и еще одна женщина, с изумлением наблюдавшая за восхождением на Олимп знаменитостей парня, с которым она встречалась уже около года, – Милена Канту, первая девушка Адриано. Та самая таинственная девушка из «Клана».

Адриано и Милена познакомились на одной из миланских дискотек, в клубе «Бранка» на виа Ланцетти в районе Бовиза, где Адриано в шутку решил выступить. Милена с родителями жили на виале Падова, в рабочем пригороде к северу от Милана, очень далеко от виа Ланцетти. Тем вечером Адриано предложил подвезти девушку до дома, и это стало началом их отношений. Когда Милена и Адриано стали встречаться, юноша с виа Глюк еще не был знаменит, его карьера только начинала складываться. В те дни у него не было денег, и он передвигался на велосипеде или, в крайнем случае, на мотороллере друга. Милена стала членом нашей семьи, она часто бывала у нас, оставалась поужинать. Адриано казалось, что он встретил женщину, с которой проживет всю жизнь, но это было не так – отношения Адриано с Миленой прервутся в 1961 году, когда на съемках фильма «Какой-то странный тип» (Uno strano tipo) произойдет роковая встреча моего дяди с Клаудией Мори. Разрыв с Адриано будет очень болезненным для Милены. Позже она выйдет замуж за Фаусто Леали, от которого родит двух дочерей, Дебору и Саманту. Милена останется в мире шоу-бизнеса, познакомится с Джулио Рапетти Моголом, поэтом и автором песен для Лучо Баттисти и, много позже, для Адриано. Говорят, что многие тексты песен Баттисти, написанные Моголом, посвящены Милене Канту.

Для Адриано это плодотворный период, уже через год после рок-фестиваля ему начинает сопутствовать успех. Этот успех не идет ни в какое сравнение с тем, что придет к дяде позже, но итальянская пресса и музыкальные критики понимают – этот двадцатилетний парень может стать итальянским глашатаем рок-революции, берущей начало в США и Великобритании. 13 июля 1959 года Адриано победил на фестивале в Анконе[34] с песней, ставшей настоящим хитом, – «Il tuo bacio è come un rock» («Твой поцелуй – это рок»).

В конце марта 1960 года, после двух лет совместной работы, Гертлер выпустил первую пластинку Челентано на 33 об/мин, получившую название «Адриано Челентано вместе с Джулио Либано и его оркестром» (Adriano Celentano con Giulio Libano e la sua orchestra). На пластинке есть несколько песен, уже выходивших на сорокапятке (например, «Il tuo bacio è come un rock»), и только две неизданные – «Personality» («Личность») и «Il mondo gira» («Крутится мир»).

Через несколько недель после выпуска пластинки дядя получил повестку о призыве на военную службу. Со сборного пункта для призывников в Казале-Монферрато[35] его отправили в Турин в военную часть Морелли ди Пополо на корсо Унионе Совьетика. Среди сослуживцев Адриано оказался молодой клавишник Мариано Детто, к которому он чувствовал особую привязанность (отслужив, Мариано присоединится к группе моего дяди). СМИ пристально наблюдали за тем, как Челентано проходил военную службу, опасаясь, что знаменитому певцу могут предоставить какие-либо привилегии, поэтому командование, стремясь показать, что никакого особого отношения не предвидится, заставило новобранца испытать все тяготы срочной службы. А в феврале 1961 года Адриано должен был принять участие в фестивале в Сан-Ремо[36], но ему нужно специальное разрешение, чтобы выйти на сцену, и документ подписывает тогдашний министр обороны Джулио Андреотти. Именно в тот год Адриано, на глазах у миллионов телезрителей, позволил себе первую хулиганскую выходку – повернулся спиной к публике. Победителем фестиваля стал Лучано Тайоли с песней «Al di là» («Вдали») – знак, что поп-музыка продолжает сопротивляться року, но «24 000 baci» Челентано заняла второе место, а диск разошелся тиражом более двухсот тысяч копий.

В 60-х Адриано второй раз оказывается на волосок от гибели. Чудом избежав взрыва бомбы в период Второй мировой войны, через семнадцать лет после той неудачной встречи со смертью он снова оказался в шаге от нее. Та авария случилась во время дядиной службы в армии. Адриано был уже весьма знаменит, и ему с большим трудом удалось получить увольнительную, чтобы выступить недалеко от Казале-Монферрато, где располагалась его часть. Вечером он сел за руль. С ним в машине была его невеста Милена Канту, племянница Эвелина Сантерколе (сестра Джино Сантерколе) и Эудженио (брат Милены Канту и жених Эвелины).

«Была ночь, – рассказывает моя кузина Эвелина, – мы возвращались с концерта, ехали по проселочной дороге, и я помню, что Адриано был ужасно измотан. Ты же знаешь, на сцене он ни минуты не стоит на месте. Не зря его прозвали Пружиной. В тот вечер он не изменил своей привычке и больше двух часов скакал по сцене, как будто его током било. Думаю, он ужасно устал. Я не помню деталей аварии, но помню, как она произошла: вместо того чтобы повернуть, мы съехали прямиком в довольно глубокий кювет и чуть не погибли. К счастью, следом ехал на машине дяди Сандро (старший брат Адриано), он позвонил в скорую и отвез нас в ближайшую больницу. Когда мы туда приехали, я была в шоке, но ужасно боялась за Адриано, мне казалось, что ему досталось больше всех. Чуть позже врачи сказали мне, что у Адриано сломаны ребра, а у Милены – нос. К счастью, мы с Эудженио не пострадали».

Эвелина в тот вечер дала выход чувствам: «Адриано всегда был для нас скорее старшим братом, чем дядей. Я помню, как мы с Джино учились в школе-интернате в Аффори, недалеко от Милана. Мама работала, отец болел, и поэтому нас отдали в этот проклятый интернат, не было выбора. Адриано и бабушка Джудитта часто приходили к нам в гости. И каждый раз, когда они навещали нас, мы рыдали. Однажды Адриано настоял на своем и, повернувшись к матери, сказал: «Хватит, эти дети должны вернуться домой, чего бы это ни стоило». В то время Адриано еще не был знаменит, он не мог нянчиться с нами, но ему все равно удалось убедить бабушку. Джино и меня будто выпустили из тюрьмы, мы до сих пор ему очень благодарны».

60-е годы, экономический бум. Рождается «Клан», и расцветает большая любовь с Клаудией Мори

В долгой истории Адриано 1961 год стал весьма знаменательным. У дяди за плечами уже три года успешной карьеры, и он понимает, что контракт с SAAR себя исчерпал. Контракт и успешная карьера, которая начала приносить первые плоды, могли бы подарить Адриано спокойную жизнь, но это противоречило его натуре. Он хотел сделать что-то необычное, что-то, что позволит ему полнее выразить свои чувства, раздвинет границы творчества. И вот однажды он позвонил своему бухгалтеру, собрал друзей и решил рискнуть: «Подготовьте всю необходимую документацию, я решил открыть свою собственную звукозаписывающую компанию».

Адриано знает, что это рискованное дело, но, невзирая на советы друзей и опасения бухгалтера, продолжает идти своим путем и слушаться чутья, как обычно. Вскоре он основал компанию Clan Celentano srl., или, как ее обычно называют, просто «Клан». Основной капитал девятьсот тысяч лир. Компания принадлежит одному человеку, ее штаб-квартира находится на корсо Европа, 7. Адриано никогда не был великим бизнесменом, но тогда он понял – наступило самое подходящее время для запуска звукозаписывающей компании, мой дядя, может, и Король невежд, но он отлично чувствует, что в итальянском обществе происходят перемены, которые нельзя упускать из виду. По сути, это были годы первого большого экономического бума. Капитал, накопленный в 1950-х, за годы послевоенного восстановления, вступил в оборот в начале 1960-х. Это стало началом новой политической, культурной и социальной эры. Историки экономики и обществоведы до сих пор изучают природу этого бума, но несомненно одно – это новая глава в истории Италии.

С началом экономического бума 60-х с юга на север страны потекли первые ручейки мигрантов, и, как следствие, началось бурное строительство, ставшее полем для гигантских спекуляций с недвижимостью, столь ненавистных мальчику с виа Глюк. В его творчестве можно найти бесчисленные отголоски этой ненависти к засилью цемента и загрязнению природы, которое происходило в те годы: от «Il ragazzo della via Gluck» 1966 года до «Mondo in mi7» («Мир в ноте ми») того же года, от «Albero di trenta piani» («Тридцатиэтажное дерево») 1972 года до более позднего «Dormi amore, la situazione non è buona» («Спи, любимая, все отнюдь не хорошо»). Сумасбродный дядя, чье внимание к проблемам окружающей среды опередило свое время, не имея ни опыта, ни знаний, чтобы в мельчайших деталях проанализировать все экономические и социальные явления, Адриано чувствует, что сама производственная ткань меняется, несет с собой массовую застройку и спекуляцию недвижимостью – беспрецедентные для Италии явления. Это были годы, когда города разрастались с чудовищной скоростью, без всяких правил. Сельскохозяйственные земли без колебаний пускали под застройку. Спекуляция пробралась и туда, достаточно было просто купить землю по цене сельскохозяйственного участка, убедиться, что государство обеспечит инфраструктуру и прочее, и готово – можно строить все, что захочешь, если знать, на какие рычаги давить. Стоимость земли после «урбанизации», когда она станет пригодной для жилой застройки, резко возрастает, ее можно продать, а прибыль от сделки положить в карман. Итальянское государство робко попыталось регулировать это явление с помощью «Закона 765» от 1967 года, известного как «Закон о мостах», – он должен был решить городские проблемы и стать «мостом» к рационализации и заботе об окружающей среде, – но было уже слишком поздно, города, и в частности Милан, были уже непоправимо изуродованы. Зеленая зона, где Адриано когда-то встречался с «бандой» с виа Глюк, пострадала особенно сильно. В 60-х мой дядя купил в этом районе дом для матери и сестер, на виа Зуретти, идущей параллельно виа Глюк, и он не узнал места, где прошла его юность, только «дома, дома, смола и цемент», как в знаменитой песне мальчика с виа Глюк.

Однако Адриано, несмотря на опасения друзей, пользуется подходящим моментом, чтобы подарить жизнь своей звукозаписывающей компании, воплощающей в себе дух того времени. Первая пластинка, выпущенная лейблом Clan – «Stai lontana da me» («Держись от меня подальше»), – неожиданно становится успешной: продано миллион триста тысяч копий. Но, возможно, умение пользоваться подходящим моментом не единственный ключ к успеху. Музыка дяди была популярна в основном среди эмигрантов, которые видели в нем мальчика, вырвавшегося из нищеты, взобравшегося на вершину из самых низов, и среди молодежи, видевшей себя в бунтаре, который принес в Италию новый музыкальный жанр, рок-н-ролл, так полюбившийся молодому поколению половины земного шара. «Клан» – это не просто звукозаписывающая компания, это своего рода артистическая коммуна, где Челентано, продающий в то время сотни тысяч пластинок, собирает родственников (например, своего племянника Джино Сантерколе или свою тогдашнюю девушку Милену Канту) и старых друзей, таких как Рики Джанко, Мики Дель Прете, Лучано Беретта, группу I Ribelli, Детто Мариано. Однако Jolly, лейбл, подписавший Адриано в конце 50-х, совершенно не согласен с решением дяди и заявляет о нарушении им договора (требуя компенсации в размере 495 миллионов лир, так как срок действия контракта истекал 30 апреля 1962 года), но в итоге тяжба с Jolly закончится в марте 1965 года победой основателя «Клана» – его оправдают и освободят от необходимости платить неустойку.

Для Адриано 60-е годы станут волшебным десятилетием еще и по другой причине – встреча с Клаудией Морони, она же Мори. Интернет-энциклопедия Википедия так пишет о ней:

Римская актриса и певица встречает Челентано на съемках фильма «Какой-то странный тип», и с этого момента они становятся парой, которая неразлучна по сей день. В 1964 году они тайно поженились – ночью, в церкви Святого Франциска в Гроссето[37]. В браке родилось трое детей: Розита в 1965 году, Джакомо в 1966 году, Розалинда в 1968 году. В 2006 году у Джакомо и его жены Кати родился Самуэле, в настоящее время единственный внук Адриано. С 1991 года Клаудия Мори является управляющим директором семейной звукозаписывающей компании Clan Celentano srl.

Это скудные заметки из Википедии. На самом деле история не такая уж и короткая. Адриано с Клаудией поначалу скрывали свои отношения. Эта таинственность вынуждала обоих бесконечно перезваниваться и довольствоваться мимолетными встречами. Я никогда не забуду одну ночь – тогда мы все еще жили на одном этаже на виа Зуретти в Милане, и дядя попросил меня не спать и охранять входную дверь, пока он о чем-то шептался с Клаудией. Я сказал, что на следующий день мне нужно идти в школу. Но не тут-то было. Дядя и глазом не моргнул: «Не волнуйся, завтра ты не пойдешь в школу, я потом поговорю с твоим учителем».

Причина такой скрытности была проста: Клаудия была помолвлена с нападающим римского футбольного клуба «Рома» Франциско Рамоном Лохаконо, Адриано же еще встречался с Миленой Канту. Приступая к работе над фильмом «Какой-то странный тип», дядя и не подозревал, что поездка в Амальфи[38] так сильно изменит его жизнь. Начало их отношений было похоже на фильм – Адриано встретил Клаудию в ресторане в Амальфи, и они сразу же ощутили взаимную симпатию. Если проводить аналогии с отношениями главных героев фильма, можно предположить, что сперва они стеснялись и вели себя осторожно. Никто не торопился делать первый шаг. Они болтали ночь напролет в холле неаполитанского отеля, но ни он, ни она так и не решились на что-то большее. Вечер, казалось, так и закончится, но стоило им разойтись по номерам, как у Клаудии раздался телефонный звонок. Этот забавный разговор остался в семейных архивах:

Адриано: Это Адриано Челентано. Хотел сказать, что… я влюбился в тебя.

Клаудия: Я тоже.

После этого разговора тайное становится явным. Адриано и Клаудия начинают встречаться, разрывают свои прежние отношения и вскоре играют свадьбу. Но молодоженам редко удается побыть наедине, Клаудия не знает, что вместе с Адриано она «вышла замуж» за всех друзей из «Клана». У дяди всегда был настоящий культ дружбы, начиная с «банды» на виа Глюк, с каждым годом, с каждым концертом, с каждой хулиганской выходкой перед толпой поклонников эти узы становятся все крепче. «Клан» для него – это не только звукозаписывающая компания, но и стиль жизни, способ существования. Это словно повзрослевшая версия «банды» с виа Глюк. Кто-то назвал его уменьшенной копией клана Фрэнка Синатры. Сравнение не выдерживает критики: если клан Синатры был группой с прочными политическими связями и, как говорят, тесными контактами с криминальной средой, то «Клан» Адриано, не забывая о коммерческой стороне, занимался творчеством и не лез в политику. Напротив, когда «Клану» и Адриано предлагали заняться чем-то прибыльным, но не связанным с музыкой, дядя неизменно отказывался от таких сомнительных предложений. Меммо Диттонго, Микки Дель Прете, Пробо Галлуцци, Ренато Пенса – друзья, которые были рядом с моим дядей многие годы, и они тоже становятся частью «Клана». В деловых поездках, в отелях, когда мы устраиваем проделки, достойные пятнадцатилетних подростков, в комедийных фильмах, где Адриано играет главную роль, они часто рядом с ним. Некоторые из друзей были приглашены и на свадебную церемонию в церкви Святого Франциска в Гроссето, состоявшуюся в три часа ночи 14 июля 1964 года. Эта свадьба стала кошмаром для всех журналистов «желтой прессы». Слухи о ней, несмотря на секретность, все равно просочились. И началась охота: фотографы и журналисты, получив приказ от начальства, отправились на поиски пары Мори – Челентано, но так и не смогли их отыскать. Некоторые устроили засаду у дома сестер Адриано, чтобы выведать подробности у родственников, но те не проронили ни слова. О свадьбе сообщили общественности только после самой церемонии. У нас в семье рассказывают, что Клаудия заказала свадебное платье по телефону, чтобы не попасться на глаза журналистам. А когда примерила, оказалось, что будущая невеста ошиблась с размерами и ее свадебное платье больше похоже на мини-юбку.

Со знаменитой парой происходило много всего забавного, но первым мне приходит на ум один случай, в свое время о нем писали и в газетах, заголовки вроде «Челентано в роли Кассиуса Клея»[39].

Адриано и Клаудия собирались на премьеру фильма «Драма ревности: Все детали в хронике» (Il dramma della gelosia, 1970) в кинотеатре «Одеон». У игровых автоматов их догнала группа молодых людей. Один из них подошел к Клаудии и, не успела та опомниться, запустил руку ей под юбку. Адриано без лишних раздумий первым же ударом отправил нахала в нокаут и исчез. На следующий день газеты в подробностях писали и об этом ударе, и о молодом человеке, который недавно вышел из тюрьмы (за свой поступок он на неделю вернулся за решетку), и о том, что остальные парни были вооружены. Но никто так и не узнал, что в фильме «Драма ревности: Все детали в хронике» должен был играть сам Адриано.

Свадебная церемония, как мы видели, прошла в большой тайне, никому из охотящихся за сплетнями репортеров не удалось ничего разнюхать. Адриано, который просто замечательно умеет водить за нос журналистов, и в тот раз сумел оставить прессу в неведении, чем гордится до сих пор. Для него это важное событие, которое нужно тщательно оберегать. Эта женщина, с которой дядя встретился по воле случая, на съемках фильма, станет спутницей его жизни, опорой в семейных делах и в бизнесе. А тогда мы изнывали от любопытства. Покров тайны был сорван, дядя наконец решился представить нам свою новую спутницу, отношения с Миленой висели на волоске, красивая история юношеской влюбленности закончилась, начиналась новая жизнь. Все в нашей семье помнят, как впервые увидели молодую пару. Меня поразила сила во взгляде женщины, которая потом станет моей тетей. Адриано и его новая пассия возвращались из долгой поездки, вдруг дома раздался телефонный звонок – дядя сообщал об этом важном событии как о выходе нового шоу в прайм-тайм[40]: он едет домой с женщиной, и эта женщина – не Милена Канту, мы ее никогда не видели. Семья взволнована: кто эта незнакомка? Где они встретились? Домашние в смятении, как всегда, когда дело касалось Адриано, на лице Джудитты, обычно крайне сдержанной, была заметна тень волнения, мы сгорали от любопытства, и немудрено, ведь остальные дети Джудитты уже устроили свою личную жизнь, все, кроме Адриано. Около одиннадцати вечера влюбленные появились в квартире мамы Джудитты, расположенной на виа Зуретти в Милане. Собралась вся семья. И всех поразила невероятная красота этой скромной римской девушки, которая вошла в жизнь Адриано. Когда Клаудия отлучилась помыть руки – а заодно собраться с мыслями и отдохнуть от всеобщего внимания, – все набросились на Адриано, принялись тихонько, чтобы не смущать гостью, задавать ему вопросы. Я помню, что дядя выглядел тогда по-настоящему влюбленным.

Первый плод их любви назвали Розитой, старшая дочь Адриано родилась 17 февраля 1965 года. На самом деле Розита уже была в животе у мамы 14 июля 1964 года, это была еще одна тайна той свадьбы, под покровом ночи. Когда в роддоме Розиту передавали в руки матери, Адриано не было рядом, он, как обычно, опоздал. Кроме медсестер, за Клаудией ухаживали два близких друга: Ренато Пенса и Тео Теоколи, последний был частым гостем в доме семьи Челентано. Этот красивый, высокий молодой человек во все глаза смотрел на Адриано и представлял, что однажды станет таким же успешным, как его «босс». Частенько публика, глядя на уморительные пародии Тео Теоколи, удивляется, как хорошо комик копирует своего друга Адриано. Он не раз объяснял, что все происходит само собой, за столько лет он хорошо изучил его привычки, мимику, манеру говорить и двигаться. Несколько раз Адриано отдавал Тео пиджак, рубашку или свитер, не сказав об этом своей матери. Когда Джудитта замечала это, то велела Тео вернуть добычу, и он, поджав хвост, беспрекословно повиновался «генеральше».

60-е годы, появление битников. Памяти Розиты

После Розиты у супругов Челентано один за другим появляются дети: 19 ноября 1966 года рождается Джакомо, Скорпион по знаку зодиака, а 15 июля 1968 года – самая непокорная из всех детей Адриано, Розалинда. Дядя родился и вырос в большой семье и намеревался продолжить традицию. К тому же для него, как для любого добропорядочного католика, семья имеет очень большое значение, Адриано был бы рад стать патриархом большого семейства. Чего стоит только его вилла в Гальбьяте, где, по задумке дяди, могли бы жить и его отпрыски. Места на вилле полно, вот только дети редко приезжают.

Джудитта же по-своему смотрела на семью и брак, который только что заключил самый особенный из ее детей. Если в 1938 году этот нежданный ребенок был ей безразличен, чуть ли не противен, то теперь для Джудитты во всем мире есть только великий Адриано, сын, который спас семью от бедности и позволил матери отставить подальше швейную машинку, а рукоделием заниматься только ради удовольствия. Для нее, женщины с традиционным менталитетом, южанки, было совершенно естественно, чтобы Адриано и Клаудия первое время жили вместе с ней на виа Зуретти. Адриано знал, как сильно мама его любит, и не хотел ее обижать, поэтому согласился немного пожить в семье. Жить вместе оказалось непросто, Джудитта привыкла командовать, она много лет была главой семьи и управляла довольно большим домом. Для нее все выглядит так, словно рядом просто появился еще один человек. Самый смешной случай, который часто вспоминают Адриано и Клаудия, это когда мама Джудитта без предупреждения входила в комнату молодой пары. И обычно спрашивала: «Молочка хотите?» – «Да… минутку, – отвечал Адриано. – Ты что, не могла постучать?»

Если Адриано или Клаудия не отвечали в течение нескольких минут, раздавался крик: «Адриано, пора вставать!»

И тогда у супругов Челентано уже не было другого выхода, только подчиниться приказу и встать. За долгую жизнь у Джудитты сформировалось определенное понимание идеи семьи, и она не собиралась его менять. Даже внуки знали – если возникает какая-то проблема или нужно купить что-то для дома, сперва надо спросить бабушку Джудитту. Помню, однажды вечером я поздно вернулся домой – тогда мы жили в одной квартире. Бабушка Джудитта не спала, услышала, как я вошел, позвала меня, велела сесть на край кровати и спросила, есть ли у меня девушка. Я кивнул. «Но как ты сможешь пригласить девушку на танцы, если у тебя до сих пор нет прав? Завтра получишь права, а потом мы выберем машину».

Каким отцом был Адриано? Мне всегда было интересно это узнать. Я играл с его детьми, рассказывал им сказки о волшебниках и феях, как делал бы любой хороший отец, но со стороны трудно понять динамику отношений между родителями и детьми. Литература и психоанализ знают много примеров таких отношений – драматических, а иногда и трагических. Достаточно вспомнить Пабло Пикассо и его близких, о чем прекрасно пишет внучка художника, Марина Пикассо, в своей книге «Дедушка», чтобы понять – это очень сложный вопрос, на который до сих пор нет однозначного ответа, а семейные неурядицы легко могут подтолкнуть кого-то из домашних к безумию. Обычно дети известных людей страдают от навязчивого и временами невыносимого бремени славы своих родителей, и в случае с Адриано нельзя сказать, что слава обошла его стороной. Я ощутил это бремя как нечто совершенно незначительное, но я его племянник и хорошо представляю, каково пришлось его детям. Прежде всего потому, что дети Адриано тоже решили связать свою жизнь с миром шоу-бизнеса, тем самым рискуя каждый день сталкиваться с гигантской тенью отца.

Когда у меня еще и в мыслях не было писать эту биографию, я вдруг разговорился на эту деликатную тему с Розитой, старшей дочерью Адриано. Этот разговор сохранился у меня в виде заметок, которые я делал для статьи по случаю семидесятилетия дяди. Давайте посмотрим, что мне тогда сказала Розита, ее рассказ поможет познакомиться с неизвестной доселе фигурой Адриано-отца. Одно становится ясно сразу – Розита, возможно, меньше всех пострадала от бремени его славы.

«С папой никогда не было до и после. Мне часто задают этот вопрос, но я отвечаю, что не могу сказать, в чем разница между известностью и анонимностью, когда я родилась, папа уже был знаменит, я всегда видела его в окружении поклонников, друзей или на экране телевизора. Публичное и личное в понимании моего отца не различаются, они смешиваются и сливаются воедино, составляют единственную реальность, которую я знаю. Когда я росла, то слышала много историй об отце, из тех времен, когда он еще не был знаменит. Много забавного рассказывала тетя Мария – твоя мама, тетя Роза или сам папа, но для меня он всегда был знаменитым».

Какие чувства вызывает у Розиты фигура отца?

«Если говорить о чувствах, то должна сказать, что отношения с папой символизировали для меня отношения с противоположным полом. Единственным человеком, которому я доверяла, был мой отец, он представлял собой мужскую вселенную, мою точку отсчета. Еще и потому, что он всегда был рядом, честно скажу, у меня ни разу не возникало ощущения, что его нет рядом. Даже когда в подростковом возрасте я начала задаваться проблемой отношений с противоположным полом, он был рядом. Я помню, что однажды он сказал: «Когда наступит этот момент, позвони мне, и мы все обсудим». Этот момент наступил, но я не позвонила ему, потому что смущалась. Но то, что он рядом, придало мне уверенности».

Что насчет учебы?

«Он никогда ни о чем не спрашивал. Обычно только: “Сделала домашнее задание? Правда? Тогда можешь идти гулять”».

И как сильно на нее давила известность отца?

«Это может показаться странным, да, наверное, так и есть, но я осознавала, что он знаменит, только наблюдая за поведением других людей. Конечно, они видели во мне не обычного человека, а дочь легенды. Я помню, что он всегда любил играть. Игра была одной из движущих сил его жизни».

Один из хитов Адриано, посвященный дочери Розите, называется «Il tempo se ne va» («Время идет»), 1980 года. Тогда красавице Розите было пятнадцать, она взрослеет, носит чулки в сеточку и мини-юбки, становится женщиной, и это печалит ее отца, который осознает, как быстро летит время. Для Розиты эта песня стала кошмаром: «Сама по себе песня неплохая, но когда мы ее услышали – вся семья стала рыдать, как будто со мной что-то случилось. Теперь-то я улыбаюсь, когда вспоминаю это. Но тогда все вдруг осознали, как быстро я взрослею».

Вторая дочь Адриано и Клаудии, Розалинда, родилась в 1968 году, который запомнился всему миру как начало студенческих и рабочих протестов, великих революционных восстаний. Год, который отлично подходит мятежному духу младшей дочери Адриано. Я помню, что в детстве она невероятно быстро говорила, и часто никто не понимал ни слова из ее тирад. Она так до конца и не избавилась от этой привычки, над которой мы посмеиваемся во время семейных посиделок на праздники. Красивая – в мать, – не признающая авторитетов бунтарка, увлеченная литературой и искусством, скептически относящаяся ко всем институтам, включая институт семьи, Розалинда всегда казалась неисправимой, так и не смогла найти общий язык с родителями. В ее краткой биографии написано:

Она покинула отчий дом, когда была совсем юной, чтобы «освободиться» от тяжелого наследия своей фамилии. Бунтарка и нонконформистка, прежде чем стать актрисой – по примеру сестры Розиты и брата Джакомо, – она попробовала свои силы в музыке и приняла участие в фестивале в Сан-Ремо в 1990 году, но ничем там не запомнилась. Ее дебют в кино состоялся в 1993 году в фильме Пино Куартулло «Женщины больше не хотят» (Le donne non vogliono più). Розалинда еще и талантливая художница, и некоторые из ее картин были выбраны режиссером Брайаном Хелгеландом в качестве декораций к фильму «Пожиратель грехов» (The Order, 2003), в котором Розалинда играет одну из ролей. В 2004 году она снискала известность и среди международной публики, после того как режиссер Мел Гибсон дал ей роль Сатаны в фильме «Страсти Христовы» (The Passion of the Christ). За эту роль она в том же году получила награду на Всемирном кинофестивале на острове Искья.

Что всегда поражало меня в Розалинде – это ее чувствительная и тонкая натура, сочетающаяся с разрушительным пессимизмом поистине космических масштабов. Однажды она рассказывала мне о своих картинах, стиль которых один критик сравнил со стилем Эгона Шиле[41]: «Мое ощущение смерти? Оно сильнее меня, за улыбками людей я часто вижу зло, слабость и даже смерть. Как будто внутри каждого из нас скрывается самая чудовищная часть человеческого существа».

Несмотря на то что она живет в своем собственном мире, несмотря на свою трансцендентность и рассеянность, Розалинда может быть очень милой и внимательной. Однажды я увидел в почтовом ящике книгу о Марселе Прусте, «В поисках Марселя Пруста» Андре Моруа. Ее прислала мне Розалинда, которая, зная мою страсть к французскому писателю, купила эту книгу на рынке в Париже и написала очень трогательное посвящение.

Наименее известный из троих детей Адриано – Джакомо. Однако только благодаря ему мой дядя стал дедушкой. Внука дедушки Адриано зовут Самуэле, он родился от союза Джакомо и Кати Груччоне. Адриано и Клаудия души в нем не чают еще и потому, что хулиган Самуэле пока единственный наследник семьи Челентано. Творческая биография Джакомо, несмотря на небольшую известность, очень яркая. Он, безусловно, самый набожный из троих детей, о чем можно судить по описанию в социальной сети MySpace:

42 года, окончил католическую школу «Сант Агостино» в Милане, первые шаги в шоу-бизнесе сделал в возрасте 23 лет, с альбомом авторской песни «Dentro il bosco» («В лесу»). В 1990 году несколько раз менял работу – продавец в Ricordi Dischi, музыкальный консультант в нынешней компании Mediaset, представитель мультимедийных товаров в Peruzzo Editore. В 1996 году он вернулся к музыке, написав песню для своего отца, «Vento d’estate» («Летний ветер»), которая вышла на альбоме Челентано «Arrivano gli uomini» («Приходят люди»). В следующем году работал редактором сатирической газеты Il Cartone. В 1997 году он обратился к христианской музыке и благодаря «Радио Мария» познакомился с автором христианских песен Роберто Биньоли и аранжировщиком-композитором Марио Феррарой. Долгое и плодотворное сотрудничество ознаменовалось серией христианских песен, таких как «L’eterno messaggio» («Вечное послание») и «Cantico di Zaccaria» («Песнь Захарии»). В 2000 году он работал над песнями для нового альбома «You and me» («Ты и я»), который собирался выпустить в 2002 году в формате Q-DISC[42], а весной 2001 года выпустил сингл «Tra noi» («Среди нас»). В 2002 году он принял участие в 52-м фестивале в Сан-Ремо, в «молодежной» секции, с песней «You and me». В 2002 году женился на Кате Груччоне, которая поддерживала и развивала страсть мужа к музыке, занималась с ним пением и помогала наладить сотрудничество с разными музыкантами. В 2004 году Джакомо, вместе с Джованни Золой, становится режиссером трех телевизионных передач: «Кафе святого рока» (Holy Rock Cafe), «Молодые поэты» (Giovani Poeti) и «С утра до ночи» (Dal Giorno Alla Notte), купленных государственной телерадиокомпанией RAI. В ноябре 2004 года у Джакомо и Кати родился первый ребенок – Самуэле. В 2005 году Джакомо принимал участие в программах Симоны Вентуры «Музыкальная ферма» (Music Farm) и «Кто есть кто… Футбол» (Quelli che… il calcio). В 2006 году он вместе со Стефано Юргенсом придумал передачу «Парикмахер-шоу» (Hairdresser show) для Canale Italia. Именно в этом году родилась идея дуэта Джакомо и Кати. В результате они вместе с аранжировщиком-гитаристом Марио Феррарой провели серию прослушиваний. В начале 2007 года на лейбле Afre-Music, принадлежащем компании Self, вышла компиляция «Voyager dans la musique» («Путешествие в музыку»), где Джакомо исполнил несколько песен, в том числе «Quello che penso» («То, что я думаю»). С ноября 2006-го он работал редактором «Большого разговора» (Grande Talk), телепередачи, до июня 2001-го шедшей на канале Sat 2000. А в июне 2007 года вышел первый совместный сингл Джакомо и Кати под названием «Sento» («Чувство»), который можно послушать и в интернете, на MySpace.

Семья Мори – Челентано с каждым годом становится все больше, а у Адриано продолжается невероятный творческий взлет. Для него это важное десятилетие, 1966 год ознаменуется его участием в Сан-Ремо, где он споет «Il ragazzo della via Gluck» – эта странная баллада затрагивает важную для дяди тему экологии, да и для всего мира рок-музыки эти годы крайне важны. Именно в этот период начинается величайшая послевоенная революция в музыке и нравах. Революция планетарного масштаба, которая потрясла весь земной шар и нашла приверженцев среди миллионов молодых людей. Между 60-ми и 70-ми годами на международной музыкальной сцене появились артисты, которым суждено было оставить свой след в истории благодаря совершенно новой манере исполнения песен и самобытному поведению на сцене; артисты, которые вызвали дружную критику, граничащую с истерией, со стороны тогдашних столпов общества. Rolling Stones, The Beatles, The Who и сотни других групп. Многие музыкальные критики говорят о преемственности между роком 50-х и поп-рок-революцией 60-х. Адриано по-своему отреагировал на происходящее. Рожденный под музыку Билла Хейли, Элвиса Пресли, Чака Берри, Джерри Ли Льюиса, он с любопытством, но и весьма скептически смотрел на новые музыкальные течения, а когда на музыкальный пьедестал начали восходить новые пророки, мой дядя поначалу морщил нос: «Признаюсь, я был поражен всей той новой волной из Великобритании. Так всегда бывает, когда видишь что-то новое. Однако вскоре я понял, что стал свидетелем революции, которая меняет музыку и культуру нашего времени. The Beatles ворвались на мировую сцену, соединив поп-музыку и рок и открыв новую музыкальную эру. В таких случаях ты либо улавливаешь это новое и адаптируешься, либо тебя смоет эта волна».

Историко-музыкальным событием того времени, безусловно, является фестиваль «Вудсток», проходивший в Бетеле, штат Нью-Йорк, с 15 по 17 августа 1969 года. На одной сцене выступили те, кто станет легендами рок– и поп-музыки: Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Jefferson Airplane, Santana, The Who, Джоан Баэз, Crosby Stills Nash & Young и многие другие. Оглушительный успех рок-музыки ведет к новым экспериментам и, следовательно, к рождению новых музыкальных жанров, которые до сих пор не растеряли своей притягательности: гаражный рок, хард-рок, глэм-рок и все прочие комбинации, такие как панк-н-ролл, фолк-рок и остальное. В американском андеграунде[43] зазвучали гитары с дисторшном[44] и первые «урлатори»[45] рок-н-ролла – Rolling Stones даже в большей степени, чем The Beatles, сломали парадигмы старой музыки, пробив дорогу блюзу и гаражному року, первые альбомы Rolling Stones являются связующим звеном с блюз-роком. То же можно сказать и о The Kinks, английской группе, которая в 1964 году записала первую песню в стиле хард-рок, «You Really Got Me» («Ты просто покорила меня»). Другое великое явление, The Beatles, повлияло на сотни исполнителей и групп тех лет. Феномен Rolling Stones и The Beatles достиг своего апогея в 1966 году, когда бесчисленные группы, каждая со своими особенностями, воплотили в жизнь бунтарский дух, витавший в воздухе тогдашней Америки. Зародились такие жанры, как гаражный рок (включающий в себя элементы английской панк-музыки) или фрикбит, несомненное влияние The Beatles. Хендрикс, один из величайших гитаристов в истории, виртуоз психоделической музыки, сломал линейные нотные схемы прошлого. Успех рок-фестиваля лета 1969 года стал манифестом новой молодежной культуры: полмиллиона человек провели вместе три дня, разделив друг с другом политические страсти, радости и проблемы благодаря грандиозному концерту, прошедшему под эгидой фолк-музыки Джоан Баэз и Боба Дилана (даже если они не участвовали в фестивале), но прежде всего новой рок-музыки (The Who, Джими Хендрикс, Ten Years After и т. д.).

Из американского андеграунда вышли некоторые из величайших рок-музыкантов, такие как Фрэнк Заппа и Тим Бакли, в числе прочих изменившие рок-музыку, сделав ее универсальной: Капитан Бифхарт (отличный рок-певец) наплевал на гармонию и правила, характерные для музыки того времени, поэтому некоторые его песни не имели единого ритма, другие были аритмичными в принципе, а голос использовался в гротескной манере, что особенно заметно в его шедевре «Trout Mask Replica» («Копия форелевой маски»); Фрэнк Заппа смешал все музыкальные жанры, изобретенные в двадцатом веке, – джаз, рок, блюз и электронику, он сделал это под влиянием своего друга и соперника Капитана Бифхарта. Тим Бакли, один из самых гениальных рок-певцов, с помощью своего узнаваемого голоса подарил року меланхоличную, наводящую на размышления манеру исполнения. Капитан Бифхарт был первым музыкантом, который написал несколько признанных шедевров: «Trout Mask Replica», «Safe As Milk» («Безопасно, как молоко»), «Mirror Man» («Зеркальный человек»); при всем этом он и сегодня часто остается непонятым, как и Тим Бакли, хоть оба и не были «интеллектуалами» рока. А вот среди «интеллектуалов» можно вспомнить группу The Velvet Underground Лу Рида, выпустившую всего 4 альбома. Не забудьте о Doors, старой калифорнийской рок-группе, чьи культовые мелодии сопровождались интересными текстами, ценными в том числе с литературной и поэтической точек зрения, все это благодаря гению Джима Моррисона, вокалиста группы. Стоит послушать их одноименный дебютный альбом, последующие «Strange Days» («Странные дни»), «Waiting For The Sun» («В ожидании солнца»), «The Soft Parade» («Тихий парад») и прохладно встреченный критиками «Morrison Hotel» («Отель “Моррисон”»), с замечательной песней «Roadhouse Blues» («Блюз придорожной закусочной»). Незабываемая студийная работа группы, получившая название «L. A. Woman» («Женщина из Л.А.»), стала последней поэтической, исполненной печали данью Джима Моррисона Лос-Анджелесу. Все это оставалось за границами музыкальных интересов Адриано, и когда феномен бит-музыки захватил планету, дядя, сын рока 50-х, с некоторой грустью смотрел на закат Элвиса Пресли, Литтл Ричарда, Чака Берри и Джерри Ли Льюиса. Волна поп-рока пришла в Италию с некоторым опозданием, и итальянским глашатаям революции 60-х было не до англосаксов. В то время в Италии царили Nomadi, Equipe 84, The Giants, Dik Dik и другие маленькие группы, но ни одну из них нельзя поставить рядом с великими представителями английского и американского рока. Таким образом, итальянская музыка, изменившаяся благодаря таким революционерам рока 50-х, как Адриано, потеряла часть молодежной аудитории, переметнувшейся в стан новых легенд англосаксонского рока.

1966 год, мальчика с виа Глюк выгоняют с фестиваля в Сан-Ремо. Встреча с Пьером Паоло Пазолини

Однако Адриано не унывает. Нет, он идет дальше. Безошибочно улавливает политические мотивы в новой бит-волне и поднимает щекотливые вопросы, которые станут лейт мотивом его творчества. Окружающая среда, ядерная энергетика и критика современного общества. Критика загрязнения окружающей среды, которую несет с собой итальянский неокапитализм, и антиядерный протест, который дойдет до наших дней. Наряду с этими темами в дядиных песнях присутствует сильная религиозная составляющая. Детальный анализ пятидесяти лет его творческой деятельности оставим музыкальным критикам, но вкратце можно сказать, что творчество Адриано довольно эклектично, у него есть и бунтарские песни, опережающие время, в которое были написаны, и более традиционные, иногда с религиозным оттенком. Песня «Il ragazzo della via Gluck», представленная на фестивале в Сан-Ремо в 1966 году, возможно, является его самой знаковой песней. Не потому, что она рассказывает историю его жизни, а потому, что в балладе, которая возмутила Сан-Ремо своим стилем, не соответствующим традиции песенного фестиваля, есть все темы, которые станут характерными для его творчества в последующие годы. У этой песни необычная история. Когда Адриано сыграл ее друзьям, на него смотрели косо, все были уверены, что песня не подходит для фестиваля в Сан-Ремо – народная баллада, вошедшая в моду в США благодаря Бобу Дилану и другим исполнителям, а еще раньше благодаря блюзу, со своим повторяющимся ритмом и, в некоторых случаях, откровенно бунтарскими текстами, но критики не поняли новизны. В Италии этот жанр еще не прижился и, возможно, никогда не приживется, этому препятствует определенный консерватизм итальянской музыкальной культуры. Адриано не видит никакого культурного противоречия, но инстинкт подсказывает ему, что эту песню ждет успех, потому что у нее новаторский стиль и сильный текст. В итальянском музыкальном андеграунде тех лет уже были такие авторы, как Де Андре[46], в чьих балладах звучали истории из реальной жизни, но Адриано, который на тот момент вряд ли знал, кто такой этот Де Андре, хотел принести народную балладу в храм традиционной музыки. И, с одной стороны, это было новаторством, а с другой – вызывало недовольство. Даже критики, как это часто бывает, когда дело касается чего-то нового, не поняли всю самобытность этого произведения, но Адриано вопреки всему остался при своем мнении. И это мнение не изменил даже после того, как перестал быть участником фестиваля. Вердикт вынесли стремительно, и когда песня «Il ragazzo della via Gluck» была исключена из программы фестиваля, музыкальные критики, кроме некоторых, не особенно протестовали. Громко возмущались только ребята с виа Глюк. Да, это были они, бывшие товарищи Адриано по детским играм, в тот вечер их посадили в автобус и отвезли на фестиваль. К тому времени они уже повзрослели, стали в основном работягами, и идея поехать в Сан-Ремо их обрадовала. Адриано сам предложил собрать группу поддержки для своей песни, и это было очень весело, особенно когда его друзья рассказывали своим детям или знакомым в баре – они так громко поддерживали Адриано, что чуть не сорвали концерт. Я до сих пор помню телефонный разговор с дядей: «Слушай, Бруно, помоги собрать как можно больше народу для поездки, скажи, что я все оплачу, вот увидишь, будет весело».

Было и правда забавно видеть, как эти повзрослевшие мальчишки растерянно бродят по роскошному залу среди знаменитостей. Шанс отомстить представился довольно скоро, когда альбом «Il ragazzo della via Gluck» достиг пика продаж в один миллион двести тысяч экземпляров. Необыкновенный успех, который ознаменовал его вступление на Олимп великих итальянских песен.

Для дяди это было счастливое время. В 1962 году он стал победителем летнего песенного фестиваля Кантаджиро с песней «Stai lontana da me», а затем «Pregherò» («Я буду молиться»). Это первая песня, где проявляется его религиозность, присутствующая и в таких произведениях, как «Ciao ragazzi» («Привет, ребята») и «Chi era Lui» («Кем Он был»). В том же году состоялось крещение в храме французской и международной музыки: Адриано приглашают дать семь концертов в парижском зале «Олимпия», он едет в столицу Франции вместе с группой Ribelli, которая будет сопровождать его долгие годы. Группа родилась весной 1960 года, название ей дал Адриано – в тот год как раз выходил его альбом «Il Ribelle» («Бунтарь»). Состав: Джанни Далл’Альо (ударные), Натале Массара (саксофон), Джино Сантерколе (гитара), Джорджо Бенаккьо (гитара), Джаннино (бас). В 1961 году, когда Адриано призвали в армию, к группе присоединились еще двое музыкантов: Ливио Пазолини на басу и Нандо Де Лука на фортепиано, последний обеспечил Ribelli работой, пока Адриано отдавал свой долг Родине – аккомпанировать английскому певцу Колину Хиксу в его турне по Италии. После демобилизации Адриано привел в группу клавишника Дэтто Мариано (ставшего потом аранжировщиком дяди). 1963 год – год «Grazie, prego, scusi» («Спасибо, пожалуйста, прости») и «Sabato triste» («Грустной субботы»), блюза, чей текст точно бы не пришелся по нраву феминисткам. В 1964 году выходит «Il problema più importante» («Самая большая проблема»), гимн уличной молодежи 60-х, а в 1965 году «Sono un simpatico» («Я симпатяга») – все эти песни стали классикой.

«Il ragazzo della via Gluck» свела Адриано с гигантом послевоенной эпохи – Пьером Паоло Пазолини: интеллектуалом, поэтом, писателем и режиссером, чье перо, смоченное ядом, помогало ему писать статьи для газеты Corriere della Sera и с невиданной доселе резкостью критиковать нравы современности. Пазолини договорился встретиться с Адриано на виа Зуретти, в доме Джудитты. В те годы лишь немногие осознавали интеллектуальную ценность этого худощавого человека, который взял на себя труд встретиться с Адриано. В 60-е годы предрассудки о гомосексуалах были еще очень сильны, и, даже будучи интеллектуалом, Пазолини до конца своих дней страдал от последствий этой чудовищной культурной отсталости в отношении геев. Пазолини, в качестве иллюстрации недостатков современного общества, собирался рассказать историю миланского пригорода и человека, выступающего резко против уничтожения традиционной народной культуры. Этим миланским пригородом должна была стать виа Глюк, а человеком – Адриано. В итоге проект так и не увидел свет, и дядя с сожалением вспоминает об этой упущенной возможности. Говорят, что Пазолини хотел предложить Адриано роль Иисуса в «Евангелии от Матфея» (Il Vangelo secondo Matteo, 1964), но и это тоже не осуществилось. Возможность сняться в фильме Пазолини была упущена. Сам Адриано признается, что работа с Пьером Паоло Пазолини могла бы стать незабываемым приключением в профессиональном и интеллектуальном плане. Хотя они придерживались разных взглядов в вопросах религии, Адриано и Пазолини объединяла критика современного общества, желание возродить традиционную культуру. Все помнят, с каким пылом Пазолини в 1968 году обрушился на студентов, оскорблявших полицейских, детей крестьян и рабочих. И об одном таком выходце из семьи работяг Пазолини хотел рассказать подробнее, взяв за основу историю из «Il ragazzo della via Gluck».

Другая дядина песня того периода, где заметны признаки интереса к политике или, по крайней мере, критике общества, – «Mondo in mi7». «Коррупция есть даже там, где есть спорт» – эта строчка из «Mondo in mi7» на несколько десятилетий предвосхитила тему коррупции в спорте. Кроме всего прочего, в этой песне прозвучала резкая критика ядерной энергетики. Адриано, предвидя темы референдума, который состоится много лет спустя, обозначил проблему, которая и сегодня мелькает в новостях, заставляя дядю полемизировать на страницах Corriere della Sera со сторонниками ядерной энергии из всех политических партий.

В те годы произошла еще одна важная встреча: частью «Клана» и автором текстов для Адриано стал молодой адвокат из Асти[47], Паоло Конте (с дядей его познакомил Роби Матано из группы I Campioni), его авторский дебют состоялся в 1966 году, когда песня «Chi era Lui» вышла на стороне B двойного сингла «Il ragazzo della via Gluck». Атмосфера, партия фортепиано – это все дело рук Паоло Конте, прямая противоположность текстам Могола и Дель Прете, пропитанных мистицизмом. Конте написал (в паре с маэстро Микеле Вирано, своим соотечественником) и музыку еще для нескольких хитов, первый – «La coppia più bella del mondo» («Самая красивая пара в мире») 1967 года, текст Беретты и Дель Прете воспевает институт брака и семейную жизнь. Эта песня возмутила адвокатов по разводам, которые через несколько лет (в 1974 году) победят на референдуме, по итогам которого закон о разводе останется в силе.

Вторая песня 1968 года – ставшая культовой «Azzurro». Говорят, что Вито Паллавичини написал текст песни специально для Челентано, потому что в нем собраны все дядины излюбленные темы (от любви до экологии и религии), объединенные в знаменитом припеве. В 1969 году была написана «Storia d’amore» («История любви») – красивая, снискавшая большую известность песня о любви, в финале которой звучит длинное соло на аккордеоне в исполнении Нандо Де Луки.

По мнению многих критиков того времени, исключение мальчика с виа Глюк из числа участников фестиваля в Сан-Ремо свидетельствовало о том, что самое важное музыкальное событие нашей страны переживало серьезный кризис, оно было уже не в состоянии воспринять то новое, что появлялось в музыкальном мире. Зацикленные на поп-музыке организаторы фестиваля в Сан-Ремо показали, что не понимают происходящее в мире после революционного появления поп-рока и не могут предположить, что будет происходить в молодежной среде в 1968 году. Трагическое свидетельство этого кризиса явило себя на всеобщее обозрение в следующем году, когда во время фестиваля в Сан-Ремо Луиджи Тенко, один из музыкальных столпов Италии, юноша, раньше игравший с Адриано и другими музыкантами, такими как Джорджо Габер и Энцо Янначчи, покончил жизнь самоубийством. Певица Далида обнаружила тело Луиджи Тенко в его собственном номере отеля «Савой» 27 января 1967 года. Смерть наступила в результате выстрела в голову из пистолета. В номере нашли записку, несколько почерковедов позже заявили, что она написана рукой Тенко: «Я любил итальянскую публику и напрасно посвятил ей пять лет своей жизни. Я делаю это не потому, что устал от жизни (совсем наоборот), а в качестве протеста против публики, которая отправляет песню «Io tu e le rose»[48] в финал, и жюри, которое выбирает «La rivoluzione»[49]. Надеюсь, это поможет кое-кому прозреть. Прощайте. Луиджи».

Каждое слово будто весит несколько тонн. Эта записка заставила всех думать, что единственное объяснение этой абсурдной смерти – самоубийство. Тем более что за год до этого Тенко купил пистолет для самообороны. Однако на протяжении многих десятилетий были и те, кто сомневался: очень странно, например, что роковую пулю так и не нашли. Но после эксгумации тела и многолетнего расследования версию самоубийства окончательно утвердили. В тот год на фестивале в Сан-Ремо Луиджи Тенко исполнял песню «Ciao amore, ciao»[50] («Прощай, моя любовь, прощай»). Это очаровательное произведение посчитали чуть ли не признанием певца в намерении наложить на себя руки.

1968 год, протест, заставляющий трепетать весь мир от Востока до Запада. Эклектика Адриано: «Il Mondo in mi7», «Chi non lavora non fa l’amore», «Prisencolinensinainciusol»

В 1968 году мир начинает меняться. От Запада до Востока, от Соединенных Штатов до Африки – вся планета содрогается от толчков, которые приводят в движение миллионы людей, навсегда ставших частью истории благодаря своему стремлению заявить о себе и потребовать радикальных перемен. Протест против войны во Вьетнаме сопровождается восстанием против советских танков, вторгшихся в Чехословакию. Африка проснулась и взбунтовалась против отсталости, к которой ее подталкивал Запад, а в Европе, наряду с протестами рабочих и студентов, набирает обороты критика института семьи и разгорается сексуальная революция. На передовую выдвинулись массовые, социально неоднородные движения (рабочие, студенты и группы этнических меньшинств), часто сформированные весьма спонтанно. Движения, которые затрагивают политику, культуру, музыку, экономику. На мгновение показалось, что правительства всего мира должны дрогнуть, и во многих странах так и произошло. Историки все еще обсуждают потрясения 1968 года, но никто не отрицает, что они оставили за собой глубокий след, хорошо это или плохо. Дядя Адриано тоже был поражен происходящим: во многих вопросах, звучащих в 1968 году, он узнает свои собственные темы – от ядерной энергетики до экологии, от критики наиболее разрушительных явлений современности в «Il ragazzo della via Gluck» или в «Mondo in mi7»; впрочем, из-за своей религиозности он был далек от тем сексуальности и абортов, даже враждебен по отношению к ним. На сексуальную революцию он смотрел с недоверием, как и на критику семейных отношений. Я помню наши бурные дискуссии за обеденным столом, как я спорил с дядей, а потом маршировал под окнами «Клана» на корсо Европа, подняв к небу сжатый кулак, и как дядя хотел понять, что происходит. Помню я и очень долгие рассуждения о необходимости перемен и о том, как именно эти перемены должны происходить. Адриано понимал, что протест не ограничивается сферой искусства, литературой или моральными установками. Напротив, сегодня можно с уверенностью сказать, что музыкальная революция первой половины 60-х в некотором роде предвосхитила протест 68-го года. Музыкой, сопутствовавшей поколению битников, неслучайно стал рок-н-ролл, на свой лад использовавший юношескую непоседливость, протест и бунт того времени. Он предложил себя в качестве антитрадиционалистской и антиконформистской машины, которая хотела уничтожить поп-музыку и создать новое провокационное звучание. За битниками пришли хиппи. «Дети цветов», которые в 60-е годы участвовали в массовых демонстрациях против войны во Вьетнаме и пели дифирамбы Джоан Баэз и Бобу Дилану, наряду с другими исполнителями ставшими лидерами для миллионов молодых людей.

В Италии музыкальный мир 68-го выглядел гораздо бледнее. В песнях преобладали политические темы. Главной особенностью итальянского протестного движения 1968 года, самого масштабного – наряду с французским – из всех западноевропейских движений, было участие в протестах не только студентов, но и молодых рабочих. В Италии протест стал результатом тяжелой социальной болезни, начавшейся в 60-е и вызванной тем, что экономическое развитие (так называемый экономический бум) не привело к улучшению социального и экономического положения низших слоев населения. Главная особенность итальянского 68-го – это союз, который крепнет на площадях между рабочими и студентами. Забастовки рабочих на заводах слились воедино со студенческим движением, критиковавшим отсталую и неполноценную систему образования и требовавшим обеспечить правом на образование и молодых людей из экономически неблагополучных семей. Протест принимал неизвестные доселе формы: «захват»[51] школ и университетов, демонстрации, во многих случаях приводящие к столкновениям с полицией (например, демонстрация по случаю премьеры в Ла Скала в Милане, когда некоторые протестующие попросили о сотрудничестве ту самую полицию, которая «должна была остаться, чтобы защитить людей – этот символ потребительства»). Музыкальный же протест в Италии имел мало последователей, первые намеки на бунтарство появились еще в 1966 году, когда Франко Мильяччи и Мауро Лузини написали песню «C’era un ragazzo che come me amava i Beatles e i Rolling Stones» («Был один парень, такой же, как я, он любил The Beatles и Rolling Stones»). Так и не изданную песню исполнил Джанни Моранди. Для справки следует помнить, что телекомпания RAI подвергла цензуре этот текст, посвященный войне во Вьетнаме, одной из самых кровавых страниц современной истории, писавшейся как раз в то время.

Адриано тоже было что сказать. В песне «Mondo in mi7» он предсказал темы, волновавшие протестующих, и, как обычно повинуясь инстинкту, бросился с головой в нечто новое и неизведанное, завладевшее его мыслями. Это животное чутье, способность ощущать изменения, привело дядю к довольно крутым берегам. Тем временем социальный конфликт становился все ожесточеннее, особенно в Милане. Жаркая осень 1969 года – это уже современная история, событие, которое, возможно, займет несколько страниц в учебниках, но в те годы это казалось началом революции, на крупных заводах царило напряжение, экономический кризис привел к появлению фабричных профкомов, а протест 1968 года приобрел оттенок социальной революции. В 1970 году, в разгар рабочих и студенческих протестов, Адриано решился на самую большую авантюру: он ввязался в очень сложные и до сих пор вызывающие вопросы события, и развязал полемику своей самой неоднозначной песней того времени – «Chi non lavora non fa l’amore» («Кто не работает – тот не занимается любовью»). Песня, а иначе и быть не могло, сразу же была воспринята как манифест против рабочих, провокация, осуждающая забастовки. А затем случилось непредвиденное: тогдашние неофашисты, составлявшие Итальянскую социалистическую партию, присвоили себе название песни и превратили ее в пропагандистский лозунг против протестного движения рабочих. Возмущение достигло апогея, когда во время забастовки в небольшой компании в Монце рабочие ответили дяде гигантским плакатом: «Дорогой Адриано, кто работает, тот не занимается любовью».

Для меня – а в те годы я был студентом Миланского университета и участвовал в протестах, центр которых находился именно в университете – это был удар под дых, казалось, что я несу ответственность за эту песню. Все, кто знал о моем родстве с Адриано, тут же воспользовались возможностью передать дяде «пару ласковых». Впервые мне было стыдно, что я племянник знаменитого Адриано. Однажды на стене во Флоренции появилась надпись: «Челентано реакционер». Тогда я решил связаться с дядей и спросить, что, черт возьми, заставило его написать такую песню. Его ответ, как и предполагалось, содержал в себе равные доли наивности, откровенности и комичности. Адриано опередил мой вопрос:

– Видел, какие беспорядки разгорелись из-за моей песни?

– Я бы лучше посмотрел, как ты охладишь все эти настроения. Чего ты добивался?

– Нет, Бруно, меня неправильно поняли, я хотел сгладить противоречия между начальством и рабочими. В тексте песни я прошу рабочих и начальников прийти к соглашению. Разве это плохо?

Я пытался объяснить ему, что это произведение – благодатная почва для любителей превратных толкований, что его намерения, возможно, были благими, но в итоге получился очень провокационный текст. Дядя выслушал мои доводы и стал размышлять, он был уверен в своей правоте, но одновременно понимал, что что-то не так, и не хотел прослыть фашистом. В конце телефонного разговора я сообщил ему о надписях на стенах во Флоренции:

– Ты видел, что там написали? «Челентано – реакционер».

– Не может быть!

– Адриано, ты удивлен?

– Нет, вовсе нет… но прости за вопрос: что такое «реакционер»? Я не понял.

Я перестал злиться и засмеялся. А потом объяснил, почему его обвинили в реакционизме, посоветовал взять словарь, но понял, что этот вопрос отражает саму суть моего знаменитого дяди. Откровенность, иногда чересчур старомодная, и неведение. Я смирился с тем, что дядя Адриано был именно таким. Непредсказуемый, сочетающий в себе диаметральные противоположности, он мог быть реакционером и революционером, человеком религиозным и светским, политическим и аполитичным. Приверженцем традиций, опережающим свое время, как в музыке, так и в жизни. Поклонником парадоксов. Наиболее интересным примером всего этого с музыкальной точки зрения является «Prisencolinensinainciusol» («Призенколиненсинайнчузол»), произведение, вышедшее в 1972 году, с текстом, напоминающим граммелот[52], язык, использованный Дарио Фо[53] в «Мистерии-буфф». Английский язык, изобретенный в студии звукозаписи, который впоследствии станет культовым. Рэп, опередивший свое время и родившийся почти случайно. Сегодня «Prisencolinensinainciusol» стало примером для подражания, к изумлению самого Адриано, который, прочитав о «челентаномании» в США, удивленно вытаращил глаза. Он всегда говорил, что после выхода «Prisencolinensinainciusol» мало кто верил в успех этого произведения. Адриано отвечал скептикам: «Через двадцать лет эта песня будет номером один в чартах Америки».

Прошло тридцать восемь лет, но в конце концов предсказание сбылось. Рассказ о самой оригинальной песне Адриано привлек внимание читателей блога «Boing Boing», очень популярного в США: Кори Доктороу, писатель и гуру американских блогеров, восторженно отзывается о песне, выпущенной в 1972 году, приводя ее в качестве примера того, что многие поют по-английски, даже не зная этого языка, и как доказательство – несуществующий американский сленг может быть очаровательным. За несколько часов статью блогера прочитали тысячи молодых американцев, а потом они послушали песню: «очаровательная», «актуальная», «оригинальная», «блестящая» – вот их отзывы в комментариях. Челентаномания вспыхнула в США через сорок лет после выхода проторэпа. «Челентано – легенда», – пишет пользователь с ником Gjashley, другие приводят его как пример эволюции рока сегодня, третьи сравнивают Челентано с U2, Диланом, Элвисом, Rem и Radiohead, четвертые говорят, что это песня, которая написана на «международном языке фанка». Повальное увлечение, с каждым часом распространяющееся все больше. История «Prisencolinensinainciusol» – это в некотором роде история самого Адриано. Непонимание, ведущее к успеху. А не так давно дядя снова обратился к «Prisencolinensinainciusol»:

Когда я выпустил «Prisencolinensinainciusol», произведение, которое на десять лет опередило появление рэпа, в Италии не последовало никакой реакции. Прошло шесть месяцев, и мне позвонили из CGD[54] и попросили придумать новое произведение, и я сказал, что у меня уже есть одно, даже записанное. «Как, – сказали они, – ты уже записал песню и ничего нам не сказал?» – «Нет, – ответил я, – вы ее хорошо знаете, это «Prisen»…» Тогда же из Франции приехал один человек, с независимого радио, очень популярного среди молодежи, и сказал, что хочет купить какие-нибудь мои песни, послушал несколько и сказал, что хочет вот эту, и это была «Prisen». Директор CGD объяснил ему, что песня не пользуется успехом в Италии, а он ответил: «Хорошо, я все равно беру». Он поставил ее на радио и получил много запросов, и тогда я – контракт такое позволял – обязался переиздать произведение через год. Этот парень продал несколько миллионов копий песни, миллион во Франции, столько же в Германии и в других странах, где я никогда не был.

В 1972 году успех первого итальянского рэпера омрачила болезнь его друга-актера Меммо Диттонго – тот находился на грани жизни и смерти из-за проблем с сердцем. Печальный исход отодвинется на двадцать один год, но тогда он казался неизбежным. Есть мнение, что текст песни «L’arcobaleno» («Радуга») с альбома 1999 года «Io non so parlar d’amore» («Я не умею говорить о любви»), написанный Моголом, посвящен не только Лучо Баттисти – посмертно, – но и Меммо. У друга Адриано больное сердце, и за эти годы состояние его здоровья ухудшилось. В мире есть только один человек, который может спасти его: американский кардиолог Дэнтон Кули. Операция у него стоит очень дорого, но он может сделать то, чего не могут другие. Однако операцию необходимо провести как можно скорее, пока не стало слишком поздно. Адриано понимал всю серьезность ситуации и не стал терять время: он позвонил Софи Лорен, которая была хорошо знакома с Дэнтоном Кули, и быстро убедил трусишку-Меммо поехать в Хьюстон. Операция прошла успешно, и Меммо после реабилитации присоединился к Адриано в его приключениях. Он ездил с ним повсюду и даже принял участие в самом успешном фильме Адриано, «Юппи-ду» (Yuppi Du, 1976). Без Меммо дядя чувствовал себя потерянным, его смерть для Адриано будет равносильна потере брата. Жизнь для них обоих была игрой. Меммо был веселым парнем: однажды вечером, во время съемок фильма «Юппи-ду», я оказался с ним в Венеции. У меня в кармане не было ни гроша, а Меммо занимался переработкой металлолома и хорошо зарабатывал, но он родился и жил на виале Падова, в рабочем квартале к северу от Милана, поэтому не привык к таким местам, где собирался «высший свет». В тот вечер Меммо спросил у консьержа отеля «Даниэли», открыт ли бар. Было уже очень поздно, но любезный синьор на стойке регистрации ответил, что бар «Харриес» еще открыт. Никто из нас не знал, что это один из самых дорогих баров-ресторанов в мире. Мы заказали первое, по тарелке прошутто и немного вина. Потом принесли счет, я подскочил на стуле: 33 000 лир. Когда Меммо понял, что это не три тысячи триста лир, а тридцать три тысячи лир, то сначала покраснел, потом у него задергался здоровый глаз[55], наконец он с невозмутимым видом подозвал официанта и сказал: «Пожалуйста, принесите нам зубочистку, чтобы вышло ровно тридцать пять тысяч».

Он произнес это громко. На несколько секунд шум в ресторане стих, и какая-то надменная блондинка раздраженно посмотрела на нас. Меммо остался невозмутимым, он попросил счет и улыбался, пока официант злобно косился на нас. Когда я посмотрел на прекрасное блюдо с омарами, которое собирались подать на соседний столик, Меммо сказал: «Бруно, не смотри туда, а то счет вырастет до сорока тысяч лир. Тут и за погляд деньги берут».

Мы вышли из ресторана, как и вошли – с гордо поднятой головой, но с того дня Меммо больше никогда не заглядывал в бар «Харриес». Для Меммо, как и для Адриано, игра была квинтэссенцией жизни.

1973 год, 11 ноября умирает мать Джудитта. Трагический день для Адриано. Воспоминания Клаудии

Близкие Адриано хорошо знают, что для него все в жизни – игра. Игра – это душа его творчества. Проблема в том, что для него игры были не просто способом взаимодействия с миром, а чем-то бóльшим, в 60-е и 70-е годы многое у моего дяди было связано с зеленым сукном: бильярдным столом, покерным столом либо столом для игры в рулетку. Есть много историй об Адриано-игроке. Мастера кия помнят, как в 60-х он вложил в игру не только душу, но и немного денег, все, чтобы стать хорошим игроком в итальянский бильярд. Его «штабом» был крошечный бар «Трабакки», расположенный в начале виа Глюк, рядом с железной дорогой, перед зданием таможни[56]. Внутри всего один бильярдный стол. В те времена не было такого числа профессиональных категорий для игроков, как сейчас, не было и большого ежегодного чемпионата в Сен-Венсане[57], не было сражения лучших из лучших за титул чемпиона мира, но среди хороших игроков встречались настоящие мастера. Одного из них звали Руджеро Винклер Кротти, и его считают наставником знаменитых чемпионов, одним из величайших бильярдистов конца 50–60-х годов. Сейчас Винклеру больше восьмидесяти лет[58], он уже не так активно играет, но иногда его можно встретить в бильярдных залах, где он обучает мастеров, желающих усовершенствовать свои навыки. Несколько лет назад, в финале соревнования, где я принимал участие в категории «спортсмен», он рассказал, что один из тех, кто играл с Адриано в баре «Трабакки» – некий Салина, – был не просто каким-нибудь любителем. В 60-х он считался великим игроком. А если Винклер так говорит, ему можно верить. В этом крошечном баре рядом с железной дорогой не всегда все шло гладко. Кроме умельца-Салины был еще один очень хороший бильярдист по прозвищу Бухгалтер, который не гнушался играть на деньги. Иногда Адриано приходилось несладко, ему не всегда удавалось одержать верх над соперниками. Суммы на кону становились все больше, игра шла на удвоение, и очень скоро ставки выросли до запредельных высот. Но дяде нравилось рисковать. Когда Адриано играл с Салиной или с Бухгалтером в баре «Трабакки», это было настоящее шоу. Адриано уже был знаменит, его поклонники часто приходили на виа Глюк и в благоговейном молчании наблюдали за игрой, надеясь увидеть какой-нибудь эффектный удар. А когда Адриано бил из-за спины или демонстрировал еще какой-то сложный трюк, болельщики приходили в восторг. Иногда, правда, среди них находился и профессионал, почуявший запах денег, он предлагал Адриано сыграть, но дядя редко соглашался играть на деньги с незнакомыми людьми. Он предпочитал играть с Бухгалтером и Салиной, а когда выигрывал, оставлял деньги им. В его миланском доме, расположенном в районе Маджолина, который миланцы называют «кварталом журналистов», до сих пор стоит бильярдный стол, но меньше традиционных, и притом с лузами.

Бильярд был не единственным зеленым сукном, на свидание с которым частенько отправлялся Адриано. Долгое время дядя увлекался покером и рулеткой. Однажды, много лет назад, он оказался на грани финансового краха из-за безрассудной страсти к азартным играм, обуявшей его в казино «Кампионе»[59]. В воспоминаниях о том времени этот случай выглядит примерно так: Адриано уже проиграл большие деньги в рулетку, и Клаудия очень переживала по этому поводу. Надеясь избежать еще более неприятных последствий, она попыталась убедить управляющего казино запретить ее мужу делать ставки. Руководство пошло навстречу синьоре Челентано, казалось, что опасность миновала. Клаудия и Адриано пылко выясняли отношения, но большого ущерба удалось избежать, однако тут вмешался один возмущенный зритель, Витторио Де Сика[60], заядлый игрок в азартные игры и большой любитель казино. Де Сика посчитал оскорбительным, что казино отказывается принимать ставки у Адриано, и в конце концов дяде удалось-таки поставить на кон большую сумму, очень большую сумму, и проиграть все. Значительная цифра. Огромная дыра в бюджете, которая создала немало проблем для Адриано и поставила под угрозу финансовую стабильность «Клана». Этот день стал переломным: Адриано понял, что не на шутку влип, и решил вообще прекратить играть в азартные игры. По возвращении в Милан он отправился на кладбище и на могиле своего отца Леонтино поклялся навсегда покончить с азартными играми. Его последняя игровая страсть – зеленый покерный стол. Но и тут есть место азарту, поэтому занавес закрылся даже для обожаемой игры в покер. Иногда по вечерам, когда Адриано предавался воспоминаниям в компании друзей, он мог поставить стол для покера, но выступал всегда только в качестве зрителя, а играл вместо него зять – Паоло Перини, муж его сестры Марии и, как вы уже догадались, мой отец.

Его зять Паоло был волшебником покера, ему хватало выдержки вступать в схватку даже с игроками, у которых гораздо больше денег, чем у него. Паоло умел искусно блефовать и потому часто выигрывал, кроме одного раза, когда он проиграл в казино все свои деньги. Но по профессии зять Адриано был вовсе не игроком, а портным. И, как говорят, замечательным портным. Его родители тоже были великолепными портными, и Адриано доверял только ему. Сценические образы дяди – дело рук Паоло. В 60-х целое поколение фанатов, состоящее в основном из рабочих и подростков, одевалось как их кумир, особенно в пригородах метрополий. Адриано знал, что его зять невероятно терпелив и может сшить что угодно. Даже весьма странные вещи: двухцветные брюки, брюки-клеш или брюки с тремя пуговицами на лодыжке. Двухцветные брюки родились прямо на виа Глюк в доме номер 3, где у моего отца была мастерская. Она находилась в двух шагах от дома, где родился Адриано, и в нескольких метрах от бара «Трабакки». И почти каждый день, в перерывах между партиями в бильярд, Адриано навещал Паолино. Он заходил не только поздороваться, но и заказать новую одежду. Для моего отца, привыкшего к вещам классического кроя, такие просьбы были равносильны нарушению давно заведенного уклада, но Адриано – особый клиент. В начале своей карьеры дядя получил от моего отца целую партию знаменитых брюк-клеш, и почти все мужчины в нашей семье их носили. А когда эта мода начала угасать – под звуки брит-попа, пришедшего из Великобритании, – Адриано, в дополнение к рваным футболкам и высоким ботинкам, придумал двухцветные брюки и подал эту идею своему зятю, портному. Сперва это воспринималось как трагедия. Моему отцу идея казалась просто чудовищной. Затем, когда первый шок прошел, он подумал: если есть двухцветные туфли, обожаемые моим дядей, почему не быть и двухцветным брюкам? Так родился образ, который появится в некоторых телепередачах того времени и в многочисленных фан-клубах Челентано по всему миру. Самое забавное из воспоминаний Адриано – совместная работа двух семейных портных, его матери Джудитты и его зятя Паоло. Один говорит исключительно на сароннском диалекте[61], другая – на фоджано[62], и оба друг друга не понимают. Один спрашивает Адриано, что сказала теща, другая спрашивает, что сказал зять, а сам Адриано не может удержаться от смеха. Паоло будет рядом с ним, заменяя собой отца, пока не уйдет из жизни в стенах Онкологического института в июле 1980 года.

Но для Адриано и всей семьи 1973-й стал годом незабываемой трагедии. 11 ноября Джудитта Челентано умерла от злокачественной опухоли. Этот день никогда не сотрется из памяти Адриано. Мама Джудитта была не только матриархом семьи Челентано, женщиной, державшей бразды правления и в годы бедности, и в годы успеха Адриано. Бабушка Джудитта была ориентиром для всех нас, человеком, у которого мы спрашивали совета и которому признавались в самом сокровенном. Для Адриано она была важной частью его жизни. Первые несколько лет Джудитта отказывалась принимать своего позднего ребенка, но прошло время, и Адриано стал любимцем матери. Она никогда не скрывала своей сильной привязанности к нему, и, возможно, причина этого, как и многое в жизни, банальна: Адриано смог благодаря удачно сложившейся карьере артиста спасти всю семью и, в частности свою мать, из нищеты, подарил ей немного благополучия и экономического спокойствия. В начале 60-х годов Джудитта наконец-то смогла освободиться от оков швейной машинки и пожить более спокойной жизнью.

Вот как Клаудия вспоминает тот печальный период, предшествовавший смерти свекрови, в фотокниге об Адриано, опубликованной в 2000 году:

В то время мы с Адриано переехали к Джудитте, чтобы быть ближе. Однажды днем мы сидели у ее кровати. Там была и Мария, сестра Адриано. Джудитта очнулась от оцепенения, в которое погружалась после всех своих лекарств, пристально посмотрела на меня и попросила достать конфеты из ящика комода. «Возьми одну себе и дай по одной Адриано и Марии». Я помню это до сих пор, и даже сейчас эта просьба ассоциируется у меня с причастием.

Мама Джудитта знала о своей болезни и оставалась в здравом уме до последнего вздоха, но она не хотела, чтобы другие были свидетелями ее ухода. Поэтому за несколько часов до смерти она сказала Адриано, что он может спокойно отправиться в студию звукозаписи. Она убедила сына в том, что ей стало немного лучше. Это была неправда. Как только Адриано и Клаудия приехали в студию, раздался телефонный звонок от моей мамы: «Приезжай скорее, мама умирает».

В семье смерть матери Адриано пережили так же тяжело, как описывал смерть своей бабушки Марсель Пруст в монументальном произведении «В поисках утраченного времени». Каждый раз на семейных встречах, когда дело доходит до воспоминаний, в них всегда появляется и фигура мамы Джудитты. Для Адриано это глубокая, неизгладимая рана. Не все смерти воспринимаются одинаково тяжело, для моего дяди смерть матери весила не меньше тонны. С уходом Джудитты исчезла какая-то часть жизни Адриано, чувство сопричастности, которое она внушала своим детям и внукам. Когда мы с дядей обсуждали религию и атеизм, веру и политику, Джудитта всегда боялась, что мы поссоримся, поэтому вмешивалась и приказывала прекратить дискуссию. Адриано ее очень не хватает. Его спасла вера, вера, которую подпитывал мистический кризис, загадочным образом возникший в 1963 году. В действительности, как говорит Адриано, вспоминая те годы, это не было настоящим мистическим кризисом. Проще говоря, дядя обрел абсолютную веру и стал спокойнее относиться к жизни. Именно в то время Адриано и Клаудия посещали встречи иезуитов на пьяцца Сан-Феделе в Милане, где каждую неделю проходили дискуссии о религии и метафизике. В год, когда родилась Розалинда, бабушка Джудитта, за пять лет до своей смерти, дала забавное интервью Альберто Онгаро из журнала L’Europeo, напечатанное и в «Каталоге жителей»[63] 2007 года, его стоит процитировать, чтобы понять, какой была семья Челентано до появления Адриано и какой стала после:

Все, чего я хотела, это чтобы он не вырос каким-нибудь прохвостом, чтобы у него была надежная работа, хорошая жена и дети и чтобы он жил спокойной жизнью. Вместо этого посмотрите, какой у меня родился сын. Король. Все восхищаются им, дети на улице подбегают и зовут его по имени: Адриано, Адриано, Адриано. Когда он открывает рот, все начинают смеяться, когда он поет – все в восторге. И я подумала, что из всех моих детей единственный, кто не умеет петь, кто не имеет ни малейшего представления о том, как петь, – это он, Адриано. Мы все пели дома. Я, мои дочери, мой старший сын. Я работала за швейной машинкой со сборником неаполитанских песен на коленях и выучила их все наизусть. Адриано пел редко, по крайней мере в детстве, и когда он начал петь этим странным голосом и со всеми этими движениями, я подумала, что впору за голову хвататься. Он выглядел как бандюган. Он был хорошим мальчиком, честным, всегда радовался, веселился, обожал шутить, говорить глупости, развлекаться с друзьями. Мы жили на виа Глюк, в пригороде, жили очень бедно. Мой муж был разъездным торговцем, а я – швеей. Когда муж умер, мне пришлось содержать семью, работать целыми днями, времени на детей почти не оставалось. По утрам Адриано ходил в школу, а после обеда я отправляла его в ораторий[64], к священникам, где он играл в футбол, ходил на службы, делал все, что хотел, и при этом был в безопасности. Я хотя бы знала, что он в безопасности. Иногда, когда мне приходилось много работать, я просила священников оставить его в оратории после ужина, до половины десятого или половины одиннадцатого, а потом шла и забирала его домой. Я знала, что он в безопасности, но все равно волновалась за него. Я задавалась вопросом, что он будет делать со своей жизнью. Ему не нравилось учиться. Казалось, он ходил в школу, только чтобы веселиться с друзьями и вести себя как клоун. Когда его спрашивали, он нес ту же чушь, которую и сейчас несет с экрана телевизора, ту же бессмыслицу, что и сейчас говорит. «Челентано, к доске», – говорили ему. Он отвечал: «Кто, я? Я, что ли?» И оглядывался по сторонам, как будто искал кого-то, и все смеялись. Так что он был тем еще клоуном. То же самое в оратории. Святой отец всегда смеялся, когда рассказывал о его проделках: он проповедовал ровесникам, прикидывался священником, опять шоу, опять смех. Он не может всю жизнь смешить людей, говорила я себе, мы должны найти ему работу. Когда он окончил школу, я отправила его на работу. Но он скакал с одного места на другое и везде проделывал одно и то же, разыгрывал одни и те же – как бы это назвать? – скетчи, болтал одни и те же глупости. Потом, когда он начал петь и играть, приводить друзей, которые пели и играли, и отправляться по вечерам с ними на дискотеку, чтобы петь и играть, я начала очень беспокоиться. Он будет выступать на эстраде, подумала я. Он станет каким-нибудь прохвостом.

1974 год, взрыв «Италикуса». Начинается эпоха террора. Адриано снимает «Юппи-ду»

Если бы мама Джудитта прожила еще несколько лет, она непременно приняла бы участие, хотя бы в качестве статиста, в создании фильма «Юппи-ду» – он был снят в 1974 году и положил начало режиссерской карьере Адриано, а спустя тридцать лет после выхода на экраны был удостоен наград Венецианского кинофестиваля. Надо знать, что этот фильм, помимо большого успеха у публики и критиков, является своего рода семейным альбомом Челентано. Адриано, Клаудия и Шарлотта Рэмплинг – главные действующие лица, но в фильме появляются и другие члены семьи. Под семьей я подразумеваю семью в широком смысле этого слова, включая самых близких друзей Адриано. Его племянник Джино Сантерколе играл одну из главных ролей, как и его друзья Меммо Диттонго и Микки Дель Прете, на второстепенных ролях засветились его зять Паоло Перини с сыном Бруно, то есть – со мной. Этот фильм запомнился мне еще и потому, что съемки проходили в драматический период истории Италии, в один из мрачных моментов из жизни прекрасной страны, в тот год, когда взорвали «Италикус»[65].

Как только я, 4 августа 1974 года, сошел с поезда, то не сразу понял, что именно случилось. На вокзале Санта-Лючия[66] в Венеции царила полная неразбериха, по громкоговорителям объявляли о задержке поездов, люди, сбившись в кучки, обсуждали какое-то происшествие, но в то время не было мобильных телефонов, связь была намного медленнее, и поэтому я не сразу понял, что произошло, решил, что речь о какой-то аварии. Я сел на первый же паром и добрался до отеля. Мои мысли занимала небольшая роль, которую дядя Адриано дал мне в своем новом фильме, и все то время, пока мы плыли по лабиринту венецианских каналов, я думал о том, что мне придется переодеться в священника. Православного, да, но все равно – священника. Дядя Адриано, прямолинейный, как и всегда, заявил, не скрывая сарказма: «Хочешь сыграть в моем фильме, тебе нужны деньги на свадьбу? Ну, тогда заработай их. Если хочешь, я дам тебе роль священника, не хочешь – ничего не дам».

Я, бунтарь с 68-го года, последователь Ленина и Маркса, поклонник Rolling Stones и The Beatles, в одежде священника! Какой ужас! В итоге, как можно понять из фильма, который – после того, как дядя внимательно пересмотрел все сцены – увидели зрители в Венеции, я согласился. Я считал это очень личной формой компромисса. Однако всего через несколько часов после прибытия в город я понял, что мои политические и экзистенциальные проблемы ничто по сравнению с тем, что случилось в Италии: суматоха на вокзале, которую я видел своими глазами, была более чем оправдана, и эта печальная дата войдет в историю как взрыв «Италикуса», произошедший в Валь-ди-Самбро[67] 4 августа 1974 года. Двенадцать погибших и сорок четыре раненых. Кульминация эпохи террора, которая началась в 1969 году взрывом на пьяцца Фонтана[68] и продолжилась в 1980 году взрывом в Болонье[69]. Конечно, между съемками фильма и терактом не было никакой связи, кроме совпадения дат, но это совпадение навсегда осталось в моей памяти. Позже я подсчитал, что взрыв «Италикуса» произошел через двадцать минут после того, как злополучный экспресс встретился с поездом, который вез меня в Венецию на съемки «Юппи-ду». Помню, что мы с Адриано при встрече долго обсуждали ситуацию в Италии. Тогда много говорили о буржуазном перевороте и причастности к случившемуся разных террористических групп, заливавших страну кровью более десяти лет.

Вот в такое время и родился «Юппи-ду». Меня поразила статья кинокритика Граццини из газеты Corriere della Sera, которая называлась «Глоток свежего воздуха в итальянском кино», и Джанлуиджи Ронди – «Новый Чаплин», но по-настоящему меня обрадовало другое. Настоящим счастьем было увидеть Шарлотту Рэмплинг во плоти. Ее образ из фильма «Ночной портье» (Il Portiere Di Notte, 1974) уже тревожил мой сон, когда мне было двадцать четыре, но увидеть ее вблизи, этот взгляд, полный чувственности и искушения, все это было просто потрясающе. До того, как я пришел на съемочную площадку, эта женщина представлялась мне одной из недосягаемых легенд кино, но в тот понедельник дядя представил нас друг другу, а я даже не смог ответить «очень приятно» – во рту пересохло, и в итоге я просто таращился на Шарлотту весь день. Неизвестно, что она подумала тогда о юноше, который смотрел на нее как на святую. Не менее забавными были переговоры насчет гонорара с моим щедрым дядей. Мне нужны были деньги, чтобы создать семью. Дядя это понимал. С другой стороны, я не был актером и никогда им не стану, так что меня устроила бы любая оплата. Когда я приехал в Венецию, исполнительный директор отвел меня в сторонку и очень тихо сказал: «Дорогой Бруно, мы можем дать тебе шестьдесят тысяч лир за одно появление в кадре, у тебя будет четыре выхода плюс двадцать тысяч лир в день».

Мне показалось, что это много, но я, на удачу, пошел к дяде и спросил, может ли он повысить мне гонорар. Тот немного подумал, а потом сказал: «Я разберусь».

Мне платили сто восемьдесят тысяч лир за появление в кадре плюс двадцать тысяч лир суточных. Короче говоря, миллион. Не верилось, но это было правдой. Если учесть, что в 1975 году автомобиль Renault 4, например, стоил миллион двести тысяч лир, можно понять, какой подарок сделал мне Адриано. Другой его подарок – роль в фильме для моего отца, своего любимого зятя. Такому моралисту, как мой отец, было нелегко играть аристократа-гея, а для Адриано это был просто шанс повеселиться и провести время с моим отцом. Отношения между ними всегда были очень трогательными. Адриано считал Паоло своим вторым отцом, и тот не просто играл в покер на деньги моего дяди, но и ездил с ним по всему миру – на съемочные площадки, на концерты или, особенно в последние годы, был частым гостем на вилле в Гальбьяте. Паоло бывал там чаще, чем сам Адриано. Когда дядя уезжал на работу, мой отец оставался на вилле и ждал его возвращения, чтобы подшить брюки или пиджак или сыграть в карты. Когда мой отец ушел из жизни в стенах миланского Онкологического института в июле 1980 года, для Адриано это была болезненная и невосполнимая потеря. Дядя приехал на похороны зятя в Саронно, несмотря на толпу, поджидавшую его там. Я знаю один любопытный случай из того времени, подтверждающий огромную популярность дяди. Когда состояние моего отца, уже госпитализированного в Онкологический институт, начало ухудшаться, я спросил профессора Умберто Веронези, можно ли организовать дяде ночной визит, чтобы избежать столпотворения в палате отца. Профессор Веронези сказал нам с Адриано прийти к одиннадцати вечера. Мы прошли в больницу через черный ход, медсестра показала дорогу, и мы проскользнули в палату отца. Примерно через двадцать минут профессор Веронези постучал в дверь и сказал, что возникла проблема.

«Какая проблема?» – спросил Адриано.

А проблема была вот в чем: мы открыли дверь палаты и увидели огромную толпу, десятки больных – кто-то в инвалидных колясках, кто-то на кроватях, кто-то на костылях; и все они хотели встретиться с Адриано, поговорить с ним и пожать ему руку. Среди ночных посетителей был один тяжело больной, чье желание увидеть Челентано оказалось сильнее болезни. С некоторым смущением он пересел с кровати в инвалидное кресло. Кто-то видел, как дядя вошел в больницу, и за десять минут слух об этом разлетелся по всем этажам, пациенты звонили заведующим отделениями и требовали, чтобы их отвезли на четвертый этаж, к Адриано. Люди прикасались к нему и позволяли ему дотрагиваться до них, как будто он мог их вылечить одним прикосновением, а мой отец гордо улыбался своему знаменитому шурину. Кроме того, мой отец чувствовал себя в долгу перед шурином, потому что за несколько лет до этого Адриано спас ему жизнь. Говорят, что Челентано – большой трус и боится летать. Все это правда, как-то раз он заплатил огромную сумму за то, чтобы не лететь в Канаду. И все же на его счету есть один очень мужественный поступок. Возможно, это и было безрассудством, но оно спасло жизнь его любимому зятю. Случилось это во время одного путешествия из Милана в Рим. Адриано и Клаудия, мой отец, Детто Мариано и его жена ехали на машине. Все шло хорошо, но примерно в ста километрах от будки оплаты мой отец почувствовал сильную головную боль и тошноту.

«Чем ближе мы подъезжали к Риму, – рассказывал мне Адриано, – тем хуже становилось твоему отцу. Я начал беспокоиться, потому что его лицо побелело, как простыня. Я никогда не видел его в таком состоянии, поэтому решил прибавить газу, чтобы быстрее добраться до больницы. Но на подъезде к будке оплаты я ужаснулся: километровая очередь, объехать невозможно, а с Паоло случилось что-то очень серьезное. Не знаю, откуда у меня взялась смелость, но как только я увидел просвет, то выехал на полосу встречного движения и направился в Рим, рискуя, как я позже понял, попасть в страшную аварию. Я помню, как вспышки, лица тех, кто ехал навстречу. Машины проносились мимо, но вероятность столкнуться с кем-нибудь преследовала нас на протяжении всего этого безумного путешествия. Другие водители, наверное, думали, что я сошел с ума. Конечно, я так поступил потому, что ситуация была экстренной, и, наверное, никогда такое не повторю. Когда мы приехали в больницу, твой отец выглядел ужасно, его срочно увезли в операционную с перитонитом, но он выжил. После операции хирург сказал мне: «Синьор Челентано, если бы вы привезли ко мне вашего зятя на пять минут позже, он бы умер». Кто знает, может быть, все это было провидением божьим».

«Юппи-ду» – это второй фильм, срежиссированный Адриано. Первый – «Суперограбление в Милане» (Super rapina a Milano) 1964 года, снятый совместно с Пьеро Виварелли. Но сам Адриано признает, что это был всего лишь режиссерский дебют, не особенно качественный к тому же. А «Юппи-ду», по единодушному мнению критиков, входит в число его самых успешных кинематографических работ. Большое эмоциональное воздействие на зрителя оказывает песня в исполнении Джино Сантерколе «Such a cold night tonight» («Сегодня такая холодная ночь»). Фильм имел большой успех у публики, став одним из самых кассовых в киносезоне 1974/75, но долгое время оставался «невидимым», поскольку (по указанию самого Челентано) так и не был выпущен на видеокассетах. Его несколько раз показывали по телевидению: четыре раза на Mediaset, три раза на Canale 5 и один раз на Italia 1 и в некоторых частных сетях. Но недавно наступил знаменательный момент. В 2008 году на 65-м Венецианском международном кинофестивале была показана восстановленная версия фильма – частично перемонтированная, с некоторыми изменениями и доработками, как в видео-, так и в аудиочасти. По случаю презентации «Юппи-ду» состоялась приятная встреча Адриано с Эрманно Ольми. Как писали в одной из газет за 2008 год:

Адриано Челентано на 65-м Венецианском международном кинофестивале, который пройдет под руководством Марко Мюллера и председательством Паоло Баратты, вручит маэстро Эрманно Ольми Золотого льва за творческие достижения. Церемония награждения состоится в Большом зале Дворца кино в 16:30 в четверг, 4 сентября, ей будет предшествовать показ двух документальных фильмов о промышленности, снятых Эрманно Ольми в начале карьеры на киностудии Edisonvolta – «Манон: окно № 2» (Manon Finestra 2, 1956), совместная работа Ольми и Пазолини, о рабочих гидроэлектростанции «Эдисон», расположенной на горе Адамелло, и «Три линии до Милана» (Tre fili fino a Milano, 1958), история о сборке линии электропередачи в верховьях реки Кьезе, представленная пятьдесят лет назад на Венецианском кинофестивале. На кинопоказе будут присутствовать Адриано Челентано и Клаудия Мори. По окончании церемонии награждения состоится показ первого полнометражного игрового фильма Эрманно Ольми «Время остановилось» (Il tempo si è fermato, 1959), где документальный опыт режиссера поможет рассказать историю дружбы мальчика из города и старого сторожа плотины в верховьях долины Адамелло. В фильме прозвучит и одна из песен Челентано. Ольми так прокомментировал получение награды: «Если бы пятьдесят лет назад гадалка сказала мне, что ребенок из пригорода, «дикий» мальчик, симпатичный бунтарь, исполнявший песни в американском стиле (в то время это было верхом похвалы!), но с чисто итальянским темпераментом и оригинальностью, полвека спустя вручит мне самую престижную из наград, «За творческие достижения», я бы сказал, что гадалка все это придумала. Но именно так и случилось».

1974 год: споры о «Юппи-ду». Адриано – правый или левый? Годы жесткой экономии: «Svalutation»

Сюжет «Юппи-ду» прост, но в хитросплетениях любовной истории есть место и для важных тем: от экологии до несчастных случаев на работе. Тема, которую недавно поднял Адриано и на своем официальном сайте. История Феличе делла Пьета, которого играет Адриано, – это история простого работяги, живущего в Венеции и женатого на красивой женщине Аделаиде (Клаудия Мори). Молодожены воспитывают Монику (Розита Челентано), дочь Феличе от его первой жены Сильвии. Но, несмотря на брак с Аделаидой, сердце Феличе все еще тоскует по Сильвии, которая покончила жизнь самоубийством несколько лет назад. Феличе одержим мыслями о смерти своей первой жены и постоянно возвращается на место ее гибели, но после женитьбы на Аделаиде решает оставить эту привычку в прошлом. Однако перед ним внезапно появляется Сильвия и говорит, что она не совершала самоубийство, а бросила его, потому что устала от бедной и слишком простой жизни, которую вела с Феличе в Венеции. Феличе ошеломлен этим откровением, но его любовь к Сильвии слишком сильна, и он прощает ее, прогоняет Аделаиду и начинает новую жизнь с Сильвией. Когда Сильвия решает уехать в Милан, Феличе предлагает ей взять с собой дочь. Сильвия уезжает, но больше не возвращается. Только через несколько месяцев Феличе узнает, где живут Сильвия и Моника. Он приезжает в Милан, но богатый муж Сильвии предупреждает о различных юридических трудностях, с которыми столкнется Феличе, если попытается вернуть дочь. Тогда Феличе – используя «рыночную» логику – предлагает продать Монику «на развес». Муж Сильвии пытается торговаться и в итоге платит за ребенка сорок пять миллионов. Возвращаясь в Венецию на поезде, Феличе встречает женщину, похожую на Сильвию. Голоса героев за кадром словно ведут немой разговор (этот прием используется и в других сценах фильма): женщина клянется в вечной любви и обещает счастье, Феличе отвечает, что больше не верит в любовь, а незнакомка просто хочет отнять его деньги. В фильме также есть сцены насилия, которому подвергается невеста Наполеоне (Джино Сантерколе), смерть Сконьямилло (Меммо Диттонго) в результате несчастного случая на работе, а также несколько любопытных визуальных, повествовательных и комических приемов. Для Адриано этот фильм – предмет гордости. Мало кто верил в успех ленты, снятой в духе сюрреализма. Когда мы говорим о «Юппи-ду», я всегда вспоминаю уморительное интервью, которое мой дядя дал кинокритику Джанлуиджи Ронди. В какой-то момент критик спросил Адриано: «Уж не Ходоровски[70] ли вдохновил тебя снять «Юппи-ду»?»

Адриано неспешно зажал нижнюю губу между указательным и большим пальцами (один из жестов, взятых на вооружение Тео Теоколи), вопросительно глянул на Ронди, а потом сказал: «Ну, не знаю, вообще-то я не отличаю Ходоровского от Достоевского».

Критик посмотрел на него с улыбкой, но пошутил Адриано или нет, так и осталось тайной.

Переиздание фильма «Юппи-ду» 30 мая 2008 года вызвало жаркие политические споры. «Адриано Челентано – правый, а теперь, представляя восстановленную версию «Юппи-ду», он “снова демонстрирует традиционалистскую жилку, которая сделала его знаменитым”». Secolo d’Italia[71] ликует и объявляет о «возвращении домой» Пружины. Но его жена Клаудия Мори говорит о манипулировании фактами: «Адриано, как известно, не правый и не левый, об этом говорится и в одной из его последних песен: «Io sono un uomo libero» («Я – свободный человек»)».

Полемику вызвала и статья в газете Secolo, в которой утверждалось: «Наконец-то вернулся прежний Адриано Челентано, настоящий, отказавшийся от соблазнов «Рок-политики» и неубедительных заигрываний с нашим местным левым крылом».

По словам газеты An, в «Юппи-ду» «чувствуется знакомый почерк Челентано, немного старомодного и немного консервативного, зацикленного на окружающей среде, да, но ему все равно далеко до Пекораро-Сканио[72], любителя реакционной городской жизни».

«Это самое смешное, что было написано за последние две тысячи лет, – говорит Клаудия Мори. – Очевидно, что Secolo пытается использовать Адриано в своих целях, но это невозможно, – объясняет супруга Челентано. – Итак, я предлагаю изданию Secolo, – заключает Мори, – переписать статью или хотя бы исправить ее, потому что написанное там точно не имеет никакого отношения к Челентано. «Юппи-ду» – это фильм, который лучше всего демонстрирует его свободный, независимый, творческий дух, и Secolo, желая придать фильму и поступкам Адриано политический оттенок, совершает серьезную ошибку, потому что это не соответствует действительности».

Есть критики, есть эксплуататоры, как, например, Secolo d’Italia, которая пытается притянуть Адриано на свою сторону в тщетной попытке причислить его к правым артистам, но в 2008 году находятся и те, кто заново оценивают фильм Адриано и хвалят его художественную составляющую. Среди десятков рецензий в интернете мы выбрали рецензию Гордиано Лупи, потому что, хотя она и написана экспертом от кинематографа, нам кажется, он правильно уловил отношение «Юппи-ду» к смыслу жизни и к миру, вложенное туда загадочным Адриано. Рецензия-портрет, затрагивающая тонкие струны души режиссера и актера:

«“Юппи-ду” – это фильм-символ того, как мыслит Челентано, – пишет Гордиано, – он характеризует свою эпоху, возвращает нас к экологическим войнам 1970-х годов и поп-культурным сказкам далекого прошлого. Эту историю рассказывают Адриано Челентано, Мики Дель Прете и Альберто Сильвестри, но кажется, что она вдохновлена рассказами Чезаре Дзаваттини[73], потому что воображение воскрешает в нас – со всеми необходимыми оговорками – атмосферу «Чуда в Милане» (Miracolo a Milano, 1951). Видеоряд Альфио Контини отличается экспериментализмом, изобилует разделенными экранами, черно-белыми изображениями, выцветанием и эффектами старой пленки. Адриано Челентано отвечает за быстрый и сюрреалистический монтаж, чередующий настоящее и прошлое, реальность и фантазию. Декорации Джантито Бурчиэлларо будят воспоминания, а открыточная Венеция, чередующаяся с дымом фабрики в Порто-Маргера[74], выступает фоном для поступков персонажей. Музыка, написанная самим Челентано, является лучшей частью фильма и определяет его успех, это можно назвать первым примером продвижения товара в итальянском кино. У кого из нас не было футболки с Челентано, стоящим спиной к зрителям и поющим од ноимен ную песню? Не говоря уже о диске, который в течение нескольких месяцев оставался на вершине всех национальных хит-парадов. Компания Челентано Clan Celentano Film занималась оригинальным продюсированием фильма, и в 2008 году она же взяла на себя реставрацию, чтобы картину можно было выпустить на канал Sky и на рынок домашнего видео. «Юппи-ду» больше не является редкостью, и после кинофестиваля в Венеции 2008 года его может посмотреть и оценить каждая итальянская семья. Интересен состав актеров. Помимо вездесущего Челентано, в фильме можно увидеть Клаудию Мори, Шарлотту Рэмплинг, Лино Тоффоло, Джино Сантерколе, Меммо Диттонго, маленькую Розиту Челентано, Карлу Брейт, Соню Вивиани, Джека Ла Кайенну и других. «Юппи-ду» рассказывает историю Феличе Делла Пьета, бедного венецианского рыбака, который только что женился на Аделаиде (Мори) и внезапно узнал, что его первая жена Сильвия (Рэмплинг) не покончила жизнь самоубийством шесть лет назад, а инсценировала свою смерть, чтобы переехать в Милан к одному богачу. Феличе понимает, что все еще влюблен в Сильвию, и делает все, чтобы вернуть ее, но это невозможно, потому что на первом месте для этой женщины стоят деньги. В итоге Феличе теряет еще и дочь, которая остается жить в Милане с матерью и ее новым партнером, все заканчивается напряженной сценой, где отец ведет переговоры о продаже ребенка по цене три миллиона за килограмм живого веса. Для такого безумного и блестящего фильма, как «Юппи-ду», снятого одним из самых вдохновенных режиссеров – Челентано, сюжет совершенно не важен, эта лента, несомненно, превосходит не только более раннее «Суперограбление в Милане» (1964), но и более поздние, слишком заумные картины – «Безумец Джеппо» (Geppo il folle, 1978) и «Джоан Луй» (Joan Lui, 1985). «Юппи-ду» – это что-то среднее между мюзиклом и сказкой для взрослых, в нем собраны все важные для Челентано темы, от защиты окружающей среды до жизни бедняков, он предвосхищает свои знаменитые паузы во время телешоу и «пророческие» позы, которые станут его визитной карточкой. Челентано – автор причудливый, нестандартный, он создает трагикомическую фигуру венецианского рыбака, который разрывается между двумя мирами, и встраивает эту фигуру в попоперу редкой красоты и выразительности. Отчасти мюзикл, отчасти баллада, с вкраплением замедленной съемки и сновидческих деталей, абсурдистских высказываний и напряженных музыкальных моментов. Мы помним ту сцену, где лодка главного героя тонет, но он продолжает грести в такт музыке; бедняцкое жилище, где на полу полно воды, а в кране – ни капли; сцены сюрреалистической свадьбы, соединившей высший свет и бедняков. Челентано на стороне униженных и обездоленных, он сочувствует венецианским бродягам, единственным богатством которых является их потомство. Он совершает (намеренную) ошибку, изображая бедных хорошими и красивыми, что типично для мелодрамы эпохи неореализма, но в сказке это неизбежно. Лино Тоффоло, Джино Сантерколе и Меммо Диттонго – три идеальных бедняка из венецианского преступного мира, которые выступают сюрреалистическим обрамлением похождений Челентано. Один из лучших моментов в фильме – последовательность снов, где показано инсценированное самоубийство Сильвии под дождем, а также ее спор с Феличе над могилой, когда он узнает, что она жива. «Знаешь, я снова женился, мужчина не может шесть лет только пи́сать…» – объясняет он ей. Стоит упомянуть диалог Челентано и прохожего, когда они переговариваются свистом, а также комически абсурдную сцену, когда Сантерколе и Диттонго постоянно прикуривают сигареты, чтобы отвлечь Клаудию Мори и не дать ей встретиться с внезапно ожившей Шарлоттой Рэмплинг. Удивительный монтаж, насыщенный цвет, чередующийся с черно-белыми кадрами, саундтрек, в основе которого – рок-н-ролл, застывшие сцены и хаотично сменяющие друг друга изображения, грамотно выстроенные режиссером. Джек Ла Кайенна исполняет на улицах Венеции мимический танцевальный номер, ставший частью истории итальянского музыкального кино. Другие гениальные приемы – фальшивые стигматы на руках Челентано, титры, сопровождающие немые диалоги, церковный хор, рассказывающий о любви между двумя такими разными людьми, и прекрасные венецианские пейзажи, похожие на кадры из фильма Тинто Брасса. Соня Вивиани – главная героиня сцены, находящейся между эротикой и жестокостью и описывающей реалистичное плотское насилие; Наполеоне (Сантерколе), который больше не может пользоваться ногами и защитить любимую. Тут есть и прекрасные музыкальные партии, например красивая песня в стиле кантри, которую исполняет Джино Сантерколе, в то время как Челентано и Рэмплинг подтверждают делом свою вновь обретенную любовь; гей предлагает деньги лодочнику Тоффоло; и даже Смерть появляется в кадре, чтобы забрать с собой бедного Сконьямилло (Диттонго). В этой сцене, которая, несомненно, наводит на размышления, чувствуется сказочная атмосфера, а на первый план выходит диалог между Смертью и венецианским рабочим, раздавленным выпавшим из грузового лифта ящиком. Все очень поэтично, начиная со стоп-кадра, вида отчаянно бегущих по улице друзей и заканчивая гибелью бедолаги на руках Челентано и Клаудии Мори, которая уже не слышит, что говорит умирающий. «Так это и есть смерть…» – шепчет она. Челентано продолжает свой экологический дискурс, начатый в песне «Il ragazzo della via Gluck», рисуя картину отравленного Порто-Маргера, рабочих в противогазах, нефть вместо воды, которая затекает в фонтан, где появляется сердце, символизирующее неугасимую любовь Сильвии и Феличе. «Кто может знать лучше бедняка, что такое деньги?» – это, возможно, лучшая фраза из фильма, объясняющая, почему любовь между Феличе и Сильвией закончилась. Женщина искала легкой жизни, в которой у нее было бы все, она не хотела жить с бедняком в сырой и наполовину развалившейся хибаре. «Но была любовь…» – шепчет Феличе. Этого мало. Режиссер показывает Милан городом, полным хаоса, населенным серыми призраками, потерявшими способность радоваться жизни. Челентано выкладывается по полной в сюрреалистической сцене в баре метрополитена, где он с боем добывает круассан и капучино. Стоит упомянуть обмен шутками между чернокожим, который просит бокальчик «бьянкино»[75], и Феличе, который в ответ заказывает «негрони»[76]. В череде странных кадров есть и сцена с пробкой от игристого вина, которая обрушивает стену, а мужчина в уборной говорит: «Спасибо, я никогда не пью перед тем, как пойти посрать». И вот символическая сцена: заглавную песню «Юппи-ду» поют Челентано и Клаудия Мори, а полуобнаженная Шарлотта Рэмплинг танцует. Мы подошли к печальному финалу. Феличе остается один, сначала он тешит себя иллюзиями о возвращении Сильвии, потом узнает, где она живет, и отправляется в Милан, где решается продать счастье маленькой девочки. «Тут всё есть. Ты останешься, папа?» – говорит маленькая Розита Челентано. Он не может. Феличе возвращается в свой мир бедных, но красивых[77], он бежит из Милана, населенного призраками, которые больше не хотят улыбаться и петь. Феличе зажимает под мышкой пачку банкнот, вспоминает свою первую встречу с Сильвией, понимает, что на женщин нельзя положиться, но знает, что любовь все равно заставит его страдать. Медленно и вкрадчиво начинает играть заглавная песня, а на заднем плане плывет Венеция, будто ждущая, чтобы ее заново открыли».

В 1973 году Адриано сообщает СМИ, что примет участие в фестивале в Сан-Ремо с песней «L’unica chance» («Единственный шанс»). Это одно из многих произведений дяди, в которых поднимаются важные для него темы. В данном случае речь идет о трансгенных продуктах питания. Объявление о его участии в Сан-Ремо, однако, оказывается неправдой – в последний момент Адриано все отменяет, ссылаясь на обострение гастрита (такова официальная версия), и платит неустойку, но в телеграмме организаторам фестиваля он пишет, что, возможно, гастрит обострился из-за того, как они обошлись с некоторыми певцами, исключенными из конкурса, и завершает телеграмму извинениями, что этот фестиваль будет не таким ярким, как обычно, потому что Челентано не примет в нем участие. «L’unica chance» – приятный рок-блюз, но не лучшая песня дяди. Возможно, даже сам Адриано, большой поклонник блюза, не особенно верил в это произведение; в то время его внимание гораздо больше привлекало другое – он был поражен событиями в Италии и в мире. Пусть Адриано и не понимал всего, но чувствовал – происходящее оставит свой след в истории страны. Я до сих пор помню телефонный звонок от встревоженного Адриано вскоре после переворота в Чили. Дядя мало что знал о правительстве Сальвадора Альенде[78], но из газет и теленовостей понял – в этой далекой стране социалистическое правительство сумело объединить католиков, социалистов и коммунистов. Ему это понравилось, и он спросил меня, почему произошел столь кровавый переворот, свергнувший эту систему. Я рассказал ему об экономических интересах Чили того времени и добавил, что Соединенные Штаты, посредством компании AT&T[79], принимали активную роль в перевороте Аугусто Пиночета. Адриано был очень разочарован, ведь для моего дяди Соединенные Штаты всегда были страной, где зародился его любимый рок-н-ролл. Империя благополучия и добра, и он не хотел верить, что она может превратиться в империю зла. И даже устроить государственный переворот, в результате которого погибли тысячи людей. Когда сразу после чилийского переворота тогдашний секретарь Коммунистической партии Италии попытался воплотить в жизнь свою стратегию исторического компромисса, Адриано с симпатией смотрел на этот гипотетический союз видных представителей итальянской политики – католиков и коммунистов.

Тем временем в Италии полным ходом шли «свинцовые семидесятые»[80], и будущее всей мировой экономики виделось в серых тонах. Леденящий душу сценарий. Жестокость «Красных бригад»[81], созданных Ренато Курчо в 1974 году, росла в геометрической прогрессии, помимо террористических формирований Курчо и Альберто Франческини, процветали и другие группировки, посвятившие свою жизнь вооруженной борьбе, например «Первая линия»[82]. На противоположном фронте правое крыло только что пережило драматическую череду террористических атак, начавшуюся в 1969 году взрывом на пьяцца Фонтана и достигшую кульминации в Болонье в 1980 году. Это мрачное время, когда даже рок– и поп-музыка – эти властители дум молодежи – меркнут в атмосфере всеобщей настороженности, перед лицом беспрецедентных социальных конфликтов. 1968 год, время «детей цветов», становится ареной для вооруженной борьбы левых и жестокости правых. Драматическая ситуация, которая в 1978 году приведет к похищению и убийству Альдо Моро, влиятельного христианского демократа, пытавшегося найти компромисс с коммунистами. На фоне этого политического урагана бушевала стагфляция – разрушительное явление, представляющее собой, по словам экономистов, противоестественное сочетание инфляции и стагнации. Самое паршивое сочетание из всех возможных, очень вредное для экономики. Это были годы нефтяного кризиса, жесткой экономии и стремительного увеличения государственного долга. Причина конфликтов, которые начинаются на Ближнем Востоке и распространяются по всей планете, одна – нефть. Философия жесткой экономии способствует снижению культурной деятельности во всех сферах. Музыка тоже сильно страдает.

Адриано очень мало знал о том, что происходит в мире, и в отличие от сегодняшнего дня почти не читал газет; он иногда смотрел телевизор, но не следил за новостями. Дядя часто мне звонил, чтобы спросить, что такое инфляция и девальвация, дефицит бюджета, что, черт возьми, означает стагфляция, почему мы так много говорим о валютном курсе, почему бензин продолжает дорожать, чего хотят феминистки и почему устраивают все эти беспорядки. Музыкальное воплощение всех этих вопросов получило название «Svalutation», хит 1976 года. Приводим полный текст песни:

«Эх, бензин с каждым днем все дороже и дороже, а лира все дешевле и дешевле, обесценивание, обесценивание. Меняется правительство, а жизнь – нет, где-то в государстве дыра, куда уходят все деньги, обесценивание, обесценивание. Любимая, не могу понять, почему я ищу, где провести отпуск на море, но не нахожу ничего, обесценивание, обесценивание. Зарплата за месяц, но ее хватит лишь на чашку кофе, стадионы полны, но где же люди, обесценивание, обесценивание. Мы в кризисе, но незачем плыть в Америку, тут не лучше. Тридцать лет все ехали по правой стороне дороги, а теперь многие прут по встречке, понимаешь, какое будет столкновение, какое столкновение. Вот открыли новый банк для отъема денег у людей, скажи, сколько стоит жизнь, обесценивание, обесценивание? Любимая, я не понимаю, почему ты сопротивляешься, а потом все равно сдаешься мне на кровати, на кровати. Никто не учит нас обходиться без убийств, у нас больше оружия, чем хлеба, поэтому кругом убийства, убийства. Но эта Италия знает, что если захочет – она со всем справится, и система тут как тут, когда будешь думать о себе, подумай немного… и обо мне».

Эта песня, жутко возмутившая феминисток, – манифест Адриано. Она демонстрирует его слабости, но также и внимание к социальным проблемам. И, как всегда, дядю выручает искренность, которую признают за ним даже немногочисленные враги. «Svalutation» будет переосмыслена в одном выпуске программы «Честно говоря, мне плевать» (Francamente me ne infischio), в котором Адриано появится вместе с Пьеро Пелý[83]. 1977 год – год возвращения живых выступлений Челентано, после шестилетнего перерыва он дает семь концертов на стадионах (дядя первым в Италии использовал стадионы в качестве концертных площадок), один из которых, на стадионе Мануцци в Чезене[84], был записан для концертного альбома, выпущенного два года спустя – «Me live!» («Я вживую!»); среди музыкантов, выступавших с Адриано, стоит вспомнить Джанни Далл’Альо на барабанах и Альберто Радиуса на гитарах. В числе хитов того времени: «Ti avrò» («Ты будешь у меня») 1978 года и «Soli» («Одни») 1979 года (музыку к ней написал Тото Кутуньо, и это стало началом их с Адриано сотрудничества). По случаю выхода концертного альбома снова начинается тур по стадионам, всего через два года после предыдущего, и эти концерты побьют рекорды посещаемости (сорок пять тысяч человек на стадионе «Комунале» в Турине, шестьдесят пять тысяч на «Сан-Паоло»[85] в Неаполе и пятьдесят тысяч на стадионе в Римини). Но потом Челентано, как и Мина, отказывается от концертной деятельности – он не будет ездить с гастролями до 1994 года (год европейского турне).

80-е годы: Адриано едет в СССР по приглашению Кремля. Рождение пары Мути – Челентано

80-е годы начинаются с большого кинематографического успеха. Дуэт Орнелла Мути – Адриано Челентано собирает полные залы в кинотеатрах, и это открывает новую главу в жизни дяди: «Укрощение строптивого» (Il bisbetico domato) в 1980 году приносит создателям двадцать миллиардов лир, а «Безумная любовь» (Innamorato pazzo) в 1981 году – двадцать один миллиард лир. С Орнеллой Мути Адриано связывают не только профессиональные отношения – на съемках фильма «Укрощение строптивого» между ними завязался роман, конечно, они пытались держать все в тайне, но некоторые «желтые» издания не упустили шанса эту тайну разболтать. Отношения с Орнеллой Мути грозили разрушить брак Адриано и Клаудии. Даже дети знали о кризисе в семье. Кажется, что их брак находился на краю пропасти, но затем черная туча, накрывшая самую красивую пару в мире, рассеялась. Без каких-либо последствий. В 1987 году один еженедельный журнал, специализирующийся на сплетнях, вновь бередит старую рану, публикуя фотографии и любовную переписку Адриано и Мути, но к тому времени отношения между ними уже давно закончились. Адриано понял, что Клаудия есть и всегда будет женщиной его мечты. Союз между Адриано и Клаудией, заключенный в 1964 году, стал крепче как на любовном, так и на профессиональном фронте: Клаудия, как известно, стала управляющим директором «Клана» и взяла в свои руки все, что касается карьеры Адриано. Много раз она будет вдохновлять мужа на новые творческие свершения, начиная с альбома «Mina – Celentano» («Мина – Челентано») 1998 года.

А тем временем режиссеры Кастеллано и Пиполо, уже работавшие с Тото[86], открывают или, точнее, открывают заново комическую жилку Адриано, выпуская в прокат серию итальянских комедий абсурда с ним в главной роли. Чрезвычайно успешный дуэт с Мути – это лишь малая часть небольшого, но очень разного киноопыта дяди, где были взлеты и падения, долгие перерывы и стремительное движение вперед. Его первое появление на экране состоялось в 1959 году в фильме «Ребята и музыкальный автомат» (I ragazzi del juke box) Лучо Фульчи, весьма своеобразного представителя итальянского кино. Режиссер, сценарист, актер, кинопродюсер и писатель, Фульчи, помимо всего прочего, является и автором нескольких песен Адриано, вроде «24 000 baci» и «Il tuo bacio è come un rock». Поклонникам он известен как один из режиссеров, работающих в жанре ужасов, но Фульчи снимал и комедийные и криминальные фильмы. Такие картины, как «Седьмые врата Ада» (E tu vivrai nel terrore, 1981), «Город живых мертвецов» (La paura nella città dei morti viventi, 1980)[87] или «Зомби-2» (Zombi 2, 1979), подарили ему во Франции прозвище «Мрачного поэта» и «Крестного отца ужасов». В последние годы эти фильмы были заново оценены критиками и считаются краеугольными камнями жанра «сплэттер»[88]. Их отмечали и кинематографисты с мировым именем, включая Квентина Тарантино и Роберта Родригеса, неоднократно включавших в свои картины цитаты из его фильмов. Фульчи считал себя «террористом разных жанров», поскольку использовал личные темы и разные стили, пытаясь спровоцировать и шокировать зрителя. В 1960 году Адриано сделал робкий шажок к большому кино: дяде удалось поучаствовать (пусть и в качестве статиста) в фильме, который станет культом итальянского и международного кинематографа – «Сладкая жизнь» (La dolce vita) Федерико Феллини. В то время Адриано и представить не мог, что этот милый человек с романьольским[89] акцентом станет одним из величайших режиссеров Италии и всего мира и получит четыре «Оскара». Дядя, снимаясь в крошечной роли в фильме «Сладкая жизнь», внимательно наблюдал за тем, как Федерико Феллини управляет камерой, – ему хотелось рано или поздно оказаться в кресле режиссера и посмотреть на мир через видоискатель. Режиссерский дебют Челентано – «Суперограбление в Милане» (1964), где снялись почти все его друзья из «Клана», – это фильм о банде грабителей, которая после ограбления убегает от полиции, переодевшись монахами. Адриано снимается и в других фильмах (в основном музыкальных), но его кинокарьера по-настоящему начинается только в 1969 году, после главной роли в фильме «Серафино» (Serafino), режиссером которого стал настоящий чародей камеры Пьетро Джерми. Фильм рассказывает историю деревенского паренька, который испытывает трудности с получением наследства и никак не может вписаться в современное общество – тема, очень близкая Челентано во все времена. Критики приняли фильм прохладно, но зрители охотно шли в кинотеатры, и благодаря сборам лента стала одним из итальянских хитов того года. Вспоминая об этом фильме, Адриано так описывает свою встречу с Пьетро Джерми: «Все считали его настоящим чародеем камеры, американцы его высоко ценили. Для меня было большой честью сняться у него в фильме. Когда мы встретились, чтобы подписать контракт, я попросил не денег, а научить меня секретам режиссуры и работы с камерой. И получил знания, которые пригодились мне в дальнейшем».

С этого момента кино стало второй профессией Челентано. В конце 70-х годов дядя работал с королем ужасов Дарио Ардженто. Но фильм, в котором он снялся, не относится к жанру ужасов. Это совершенно нехарактерная для Ардженто картина – комедия с Адриано и Софи Лорен «Белый, красный и…» (Bianco, rosso e…). А после «Юппи-ду», в 1974 году, выходит его третий фильм – «Безумец Джеппо», мюзикл, где Адриано играет роль всемирно известного певца, который не знает английского языка, но при этом мечтает встретиться с Барброй Стрейзанд. Именно тогда дядя начал работать с режиссерами Кастеллано и Пиполо и снялся в очень успешном фильме «Дядя Адольф по прозвищу Фюрер» (Zio Adolfo in arte Führer, 1978). Челентано снялся еще в одном их фильме, «Бархатные ручки», вместе с Элеонорой Джорджи, тогдашней женой Анджело Риццоли. Фильм пользовался огромным успехом у публики, этот же путь повторил и «Укрощение строптивого». В 1980 году Адриано поучаствовал в съемках второй серии картины «Вот рука» (Qua la mano) Паскуале Феста Кампаниле, с которым неоднократно сотрудничал раньше, и «Хозяйке гостиницы» (La locandiera) Паоло Кавары вместе со своей женой Клаудией и Паоло Вилладжо. В 1981 году он возобновил сотрудничество с Кастеллано и Пиполо – «Ассо» (Asso) с Эдвиж Фенек, и «Безумно влюбленный», снова с Мути, обе ленты стали очень успешными в прокате. В 1982 году Адриано снова встретил Элеонору Джорджи (а также Энрико Монтесано и молодых, но уже успешных Диего Абатантуоно и Карло Вердоне) на съемках фильма «Гранд-отель “Эксельсиор”» (Grand Hotel Excelsior). Однако сотрудничество Челентано и двух режиссеров прекращается из-за провала их следующего совместного фильма – «Особые приметы: Неотразимый красавчик» (Segni particolari: Bellissimo), 1983 года. В том же году вышел еще один фильм – «Бинго-Бонго» (Bingo Bongo) Паскуале Феста Кампаниле, последняя успешная картина.

В кинематографической истории Адриано есть лента, вызвавшая в свое время много критики, – «Джоан Луй». В мир, истерзанный насилием и прочими серьезными социальными проблемами, прибывает Джоан Луй, он же Иисус Христос ХХ века. Он возвращается на землю, чтобы бороться со злом и коррупцией и клеймить лицемерие и гедонизм. Приехав на поезде в один маленький городок, Джоан Луй, вместе с группой верных последователей, начинает свою спасительную работу, обретаясь, подобно Иисусу, среди людей. Джуди, менеджер по развлечениям, журналистка левых взглядов, олицетворяющая собой культурное потребительство, которое Адриано считает пороком современности, поражена харизмой Джоана Луя и хочет выдвинуть его в лидеры. Лукавый, воплощение Сатаны, сначала пытается совратить его душу, приняв облик влиятельного восточного торговца, а затем убить в перестрелке, но терпит неудачу. Разоблачив Лукавого, заработавшего свое состояние на проституции, Джоан Луй уходит, и сразу же город, на глазах у обезумевшей от ужаса толпы, разрушает катастрофическое землетрясение, которое олицетворяет собой конец света. Производство фильма обошлось в невероятную сумму (около двадцати миллиардов лир), а потом картина с треском провалилась в итальянском прокате (сборы составили около семи миллиардов лир). После провала «Джоана Луя» Адриано снимает «Ворчуна» (Il Burbero, 1986), последнюю комедию в своей карьере, режиссерами вновь выступают Кастеллано и Пиполо, фильм принимают весьма сдержанно. Дядя вернется на большой экран в 1992 году в фильме «Джекпот» (Jackpot), для которого сам напишет сценарий. Съемки пройдут без дублей, практически в прямом эфире, герой Адриано будет говорить на английском языке, жанр фильма – что-то среднее между научной фантастикой и документалкой об экологии, критики примут его очень плохо, назвав одним из худших итальянских фильмов всех времен, кассовые сборы мизерные – сто пять миллионов лир в рождественском прокате, а вложено было восемнадцать миллиардов. Даже сам Адриано согласится, что у фильма много недостатков, а критики иногда бывают правы.

Как ни странно, но «Джоан Луй» имел большой успех в Советском Союзе[90]. Настолько большой, что в 1987 году Адриано примет приглашение выступить с концертом в Москве, где его тепло встретят не только русские поклонники, но и сам Горбачев. И неудивительно – с самого начала своей карьеры Адриано считался легендой в Советском Союзе, его певческий гений не смогли потеснить ни Элвис Пресли, ни великие рок-группы 60-х и 70-х годов. Причины такой популярности никогда серьезно не изучались, может быть, советская молодежь, которой запрещали слушать рок, считала дядю образцом для подражания, не вызывает сомнения только то, что по ту сторону границы молодые люди тайно слушали песни Адриано, а его фотографии хранили как реликвии. У меня тоже есть что вспомнить в связи с этим: когда я был подростком, а дядя Адриано уже знаменитым певцом, моя мама Мария, его сестра, помогала ему разбирать письма от поклонников, сотни которых приходили каждый день – просьбы дать автограф или прислать фотографию. Мама часто просила меня помочь ей разложить по конвертам фотографии, подписанные Адриано. Среди писем, доверху заполнявших наш почтовый ящик, по крайней мере половина приходила из Восточной Европы. Мы не понимали ни слова, потому что написаны они были по-русски или по-чехословацки. Было ясно только, что эти люди просили дядю прислать свою фотографию. Часто на листочках был след от помады или портрет Адриано и слово Amore, «Любовь». Однажды моя мама взяла на себя труд перевести письмо от группы поклонников, и тогда я понял, как сильно обожают моего дядю в тех странах. Впрочем, отголоски этого обожания слышны и сейчас – Адриано и Клаудия не единожды получали предложения от русских миллиардеров принять участие в телешоу или дать концерт в путинской России. 3 января 1994 года газета Corriere della Sera напечатала любопытную историю о русском двойнике моего дяди:

У Адриано Челентано в Москве есть двойник. Его зовут Анатолий Денисов, ему сорок пять лет, и он поразительно похож на Пружину. Благодаря этому сходству «близнец» Челентано пользуется большой популярностью в России, где итальянский актер и певец давно в числе самых любимых зарубежных звезд. Анатолий Денисов родился в Санкт-Петербурге (городе, который когда-то назывался Ленинградом, а после распада СССР сменил название) и похож на Челентано не только внешне, но и происхождением. Получив инженерное образование, он работал на заводе, даже не подозревая, что когда-нибудь станет шоуменом, пока в кинотеатры тогдашнего Союза Советских Социалистических Республик не проникли первые фильмы итальянского актера. Фильмы с Челентано пользовались огромным успехом, и Денисова убедили воспользоваться своим сходством. Став три года назад победителем фестиваля двойников в Санкт-Петербурге, Денисов часто получает предложения принять участие в телевизионных шоу, съемках фильмов и просьбы выступить на концертах. Он также послужил моделью для скульптора Леонида Аристова, который хотел увековечить лицо Адриано Челентано и за неимением оригинала использовал в качестве модели русского «близнеца».

Но не только двойники в России без ума от Адриано. Анна Ямпольская и Марко Динелли, писатели, живущие в России и посвятившие этой стране несколько эссе, даже назвали в честь дяди одну главу книги о Ленине[91]. В одном из рассказов, посвященных России, читаем, в частности, следующее: «Сначала была мечта о коммунизме, ей на смену пришла другая мечта – о богатстве и сладкой жизни. Потом, в первом десятилетии нового века, к ней добавилась мечта о стабильности. Нельзя просто взять и перестать мечтать. Но этот драйв, эта энергия, которая плещется на бескрайних просторах России, страны, как и Америка, сплетенной из мифологии и мании величия, эта способность мечтать и дерзать, скажу я вам, – это то, чего у нас, европейцев, больше нет».

А что может лучше проиллюстрировать русскую мечту, путь России от себя к себе, чем сказки о ее политиках? Тридцать лет назад СССР жил в сказке, в большей или меньшей степени навязанной «сверху», сказке о Ленине. Сегодня – о чем с гордостью заявляет – о Путине, могущественном политике, который стал секс-символом российских женщин. В СССР девушки мечтали об Адриано Челентано и пели его песни. Сегодня в России девушки поют песню, в которой говорится, что они хотят такого мужчину, «как Путин»[92]. Челентано был воплощением мечты, объясняет Анна Ямпольская. Девушки мечтали о Челентано и пели его песни. Наверное, вот почему «Джоан Луй», снискавший такую критику в Италии за простенький сюжет и мир, состоящий только из добра и зла, пользовался таким успехом в Советском Союзе 85-го года. Ведь, что бы ни сделал Адриано, для советской молодежи он все равно оставался легендой.

Но дело может быть не только в этом, как однажды сказал мне один диссидент на конференции, посвященной инакомыслию в СССР, узнав о моем родстве с Адриано: «Возможно, Горбачев пригласил вашего дядю в Советский Союз в 1987 году для того, чтобы сделать советской культуре прививку культурой западной. Не забывайте, что Челентано был настоящей легендой в нашей стране, для интеллектуалов, как и для простого народа, он был воплощением всего того, что у нас отняли».

«Джоан Луй» вышел в свет в 1985 году, когда советская империя катилась к своему закату. В 1982 году умер Леонид Брежнев, последний из ее императоров, интегралист[93] до мозга костей, пытавшийся сохранить жизнь сверхдержаве, рожденной Октябрьской революцией. И с этого началась агония СССР, продолжавшаяся вплоть до 1989 года, когда пала Берлинская стена и прекратил свое существование советский блок стран. Однако через три года после смерти Брежнева, незадолго до полного краха, в Союзе была предпринята попытка либерализации, получившая название «перестройка». Михаил Горбачев открыл дорогу Западу, запустив политический и культурный процесс, который впоследствии вышел из-под его контроля, привел к распаду Советского Союза и последующему развалу советской экономики.

Горбачев провел ряд политических реформ под названием «гласность», включавших в себя ослабление цензуры и политических репрессий путем сокращения полномочий КГБ и демократизации общества. Политические реформы были призваны сломить сопротивление консерваторов от Коммунистической партии, выступавших против экономических преобразований Горбачева. В числе этих нововведений, к большой тревоге консерваторов, были конкурентные выборы на ключевые должности в правительство страны (на них могли претендовать только члены Компартии).

Ослабление цензуры и другие реформы Горбачева сделали политические процессы более прозрачными. В конце 1980-х годов процесс демократизации начал выходить из-под контроля, далеко за рамки намерений Горбачева. На выборах в областные органы управления республик, входивших в состав Советского Союза, верх одержали националисты. Поскольку Горбачев ослабил систему внутренних политических репрессий, московское правительство лишилось возможности навязывать свою волю советским республикам. Адриано отправился в Советский Союз по приглашению властей в 1987 году и, как это часто с ним случается, понятия не имел, что происходит в этой стране. Впрочем, даже левые интеллектуалы, пристально следившие за развитием СССР, не знали, по какому историческому пути шла эта страна. Адриано, конечно, было интересно побывать в стране Ленина и Сталина, на родине коммунизма, о котором он так много слышал от меня, своего племянника, и зятя Паоло. Впервые в жизни он даже преодолел свой страх перед полетами, но и представить не мог, что его там ждет. Вот что сохранилось в моих заметках о поездке Адриано в Советский Союз:

Все началось с письма, которое я получил из Кремля: «Нам стало известно, что вы сняли фильм об Иисусе Христе. Мы хотели бы пригласить вас в нашу страну, чтобы посмотреть этот фильм». Это письмо меня поразило. Если советские люди захотели посмотреть мой фильм об Иисусе, я не мог им отказать. И поэтому я принял приглашение. Их удивил мой ответ: тридцать лет они пытались заманить меня в свою страну, но я каждый раз отказывался. Боязнь полетов? Я справился с ней, наверное, дело в моей вере, но в этом путешествии я чувствовал, что Иисус меня защищает.

Когда Адриано приземлился в Москве, с ним обращались как с главой государства, в аэропорту ждали организаторы поездки, которые отвезли его в отель, а затем на пресс-конференцию.

«Меня поразил один случай. Мы с Клаудией сидели в небольшой комнате, ждали начала пресс-конференции. Я представлял себе конференц-зал, похожий на те, где снимают ТВ-шоу или презентуют новые пластинки. Потом мы прошли через маленькую дверь, а за ней оказался своеобразный амфитеатр, где собрались шестьсот журналистов со всего света. Они задавали мне вопросы о Боге, о вере. И когда один журналист спросил меня, что я думаю о Москве, я ответил, что, будь моя воля, я бы снес все те бараки, которые видел по дороге на конференцию. В зале раздался смех. Клаудия чуть в обморок не упала. Мой протест против спекуляций и массовой застройки вызвал большой ажиотаж».

По окончании пресс-конференции жена Горбачева, Раиса Титаренко, направила Адриано телеграмму с благодарностью.

Атмосфера в Советском Союзе стремительно менялась. Несколько лет назад Адриано не смог бы провести пресс-конференцию, на которой звучали настолько откровенные вопросы. Что там говорить, несколько лет назад само его имя было под запретом. Как свидетельствует некий документ, найденный корреспондентом Corriere della Sera Паоло Валентино, КГБ, среди прочего, следил и за Адриано.

«В июле 1982 года, – говорится в статье Валентино, – КГБ опасался… Челентано. Эпоха Брежнева близилась к своему закату, над ней сгущались зловещие тучи коррупции и кумовства. Ледяной ветер «конфронтации» вновь задул на международной арене: эпоха двусмысленной передышки имени Никсона и Картера закончилась, и Кремль столкнулся с новым противником, который не давал спуску, – Рональдом Рейганом. Становилось все сложнее скрывать бедственное экономическое положение. В стране свирепствовал алкоголизм. И все же именно «мальчик с виа Глюк» напугал всемогущую секретную службу. Причем до такой степени, что перспектива его опасного концерта в Москве привлекла внимание тогдашнего главы Комитета государственной безопасности Виталия Федорчука. «Гипертрофированный интерес вызывают и гастроли в СССР некоторых зарубежных эстрадных «звезд». У входа в зрительные залы устраиваются столпотворения, обстановка на конкурсе бывает накалена до предела, допускаются выкрики, попытки массовых танцев», – обеспокоенно писал Федорчук в секретном докладе в ЦК партии. Сообщение датировано 19 июля 1982 года, номер 1479. Федорчук адресовал его лично Юрию Андропову, бывшему главе КГБ, назначенному преемником Брежнева и в то время фактически возглавлявшему Коммунистическую партию. Название задает тон всему докладу: «О негативных проявлениях в поведении отдельных категорий зрителей в ходе выступлений зарубежных артистов и просмотров произведений западного киноискусства». «Среди любителей эстрадной музыки постоянно распространяются всевозможные слухи о предстоящих гастролях зарубежных артистов, что будоражит общественное мнение и в значительной степени предопределяет указанные негативные моменты. В 1981 году такого рода слухи распространялись относительно шведского ансамбля АББА, сейчас активно муссируется сообщение одной из московских газет о выступлении итальянского певца Челентано». Чтобы успокоить КГБ, Компартию и всю свою социалистическую родину, Федорчук написал в заключение, что «Госконцерт СССР этот вопрос еще окончательно не решил»[94]. Как видно, за стенами Лубянки было немало ханжей, обеспокоенных тем, что идеологическая чистота молодых последователей социализма будет запятнана прослушиванием баллад вроде «Azzurro», «Una carezza in un pugno» или «Mondo in mi7». Теперь, когда режим рухнул, становится ясно, что Федорчук не ошибся. Когда в своем докладе он жаловался, что на церемонии закрытия конкурса имени Чайковского зарубежных исполнителей встретили «продолжительными аплодисментами», в то время как советские удостоились лишь пары хлопков, он правильно подметил слабые места системы. И он чувствовал, что любой контакт с Западом, даже совершенно не революционный, а самый что ни на есть «мягкий», станет началом конца, и подтверждением тому – сама история. Горбачев пошел на это. И мы знаем, чем все закончилось».

1987 год: КАФ (Кракси, Андреотти, Форлани) управляет Италией, власть в стране принадлежит одной партии. Адриано становится ведущим «Фантастико»: потрясение для СМИ

Если в 1982 году Адриано воспринимается как опасный элемент людьми из КГБ, то в 1987 году уже руководство телерадиокомпании RAI будет считать его источником опасности. 1987 год, по сути, стал годом больших изменений в СМИ, годом политического урагана на телевидении, изменившего способ создания ТВ-шоу и установившего новые отношения между зрителями и ведущими этих шоу. Ураган носил имя «Фантастико» – субботняя вечерняя программа на канале Rai1, ставшая делом политическим и юридическим после того, как Адриано взялся ее вести. Вся эта медийная шумиха, в результате которой дядя станет главным героем необычного телевизионного сезона, произошла одновременно еще с одной семейной трагедией, которая потрясла Адриано, но – в гораздо большей степени – его сестру Марию, мою мать, и всю нашу семью.

Тициано был моим братом, он носил другую фамилию, потому что моя мать родила его от другого мужчины, Клементе Фалько. 18 ноября 1987 года Тициано погиб в аварии на пьяцца Кастелло в Милане. Он ехал на мопеде, к сожалению, без шлема – тогда носить его было не обязательно. Во время обгона на Форо Буонапарте его сбил BMW, мой брат умер сразу по прибытии в больницу Фатебенефрателли. Когда я приехал туда, врачи сказали, что если бы Тициано надел шлем, его бы спасли. Для моей матери, сестры Адриано, и для всех нас это очень болезненная потеря. Газета Corriere della Sera посвятила ему статью, «Курьер погиб в аварии», только потому, что прознала – Тициано был племянником Адриано Челентано. Толпа репортеров на пороге, охочих за любой информацией, их так много, кто-то ведет себя корректно, кто-то больше похож на стервятника, и все они хотят знать, почему племянник Челентано работал курьером. Иногда репортерам не обойтись без цинизма. 21 ноября, на похоронах Тициано, я понял, что значит быть племянником Адриано: там собрались десятки фотографов, операторов, репортеров и зевак. Они пришли на похороны только потому, что ждали появления Адриано. Но Адриано не смог приехать, он долго говорил с сестрой по телефону, пытался ее утешить, но не попал на похороны потому, что был занят в ту самую субботу на съемках «Фантастико». Адриано утешал сестру и в прямом эфире: «Я обращаюсь к своей сестре Марии и прошу ее не волноваться. Я рядом».

История с «Фантастико» началась с того, что руководство RAI попыталось подлизаться к Адриано. Дядя всегда был королем телевизионных рейтингов и, следовательно, доходов от рекламы, и телевизионщики хорошо это понимали, они месяцами пытались победить его лень и уговорить сняться в передаче, и в конце концов им это удалось. Для RAI это была очень важная победа, потому что тогда она пыталась перебить рейтинги частной телевизионной компании, принадлежащей предпринимателю из Брианцы[95], которая вела очень агрессивную рекламную политику и в итоге стала занозой в заду у всего государственного телевидения. Зовут этого предпринимателя Сильвио Берлускони, он владелец трех телестанций, а с помощью Publitalia[96] контролирует 60 % рынка телевизионной рекламы и хороший кусок рекламного рынка в целом, и вот уже десять лет он является главным конкурентом RAI.

История группы компаний Mediaset началась тридцать лет назад, когда была основана местная миланская телестанция Telemilano[97]. Два года спустя, в 1980 году, она была преобразована в Canale 5 и начала вещание на всю страну. К Canale 5 позже присоединились Italia 1 (выкуплена издательским домом Rusconi в 1982 году) и Retequattro (выкуплена издательским домом Arnoldo Mondadori Editore в 1984 году). В 1984 году телекомпания получила название Rti, и к ней примкнули три национальные аналоговые сети вещания, рекламу обеспечивала Publitalia ’80, плюс две другие компании: Videotime, которая осуществляла всю технологическую и телевизионную деятельность, и Elettronica Industriale, обеспечивавшая трансляцию телевизионного сигнала в сети. В 1996 году Rti, Videotime, Publitalia и Elettronica Industriale объединятся в единую группу под названием Mediaset, которая впоследствии будет зарегистрирована на Миланской фондовой бирже, открыв доступ к пакету акций для крупных инвесторов и мелких акционеров (около трехсот тысяч). В 1997 году Mediaset расширит свою деятельность за рубежом, приобретя 25 % акций испанской частной вещательной компании Telecinco. В 1999 году группа Сильвио Берлускони получит представительство в интернете, запустив Mediaset.it – портал, посвященный вещательной сетке Canale 5, Italia 1 и Retequattro; и TGCOM – ежедневно обновляющийся новостной сайт, доступ к нему можно получить разными способами: интернет, телевидение, радио, телетекст Mediavideo и приложение для мобильных телефонов. В 2003 году Mediaset увеличит свою долю в Telecinco и станет ее основным акционером, владея 50,1 % акций. В следующем году испанская телекомпания будет зарегистрирована на Мадридской фондовой бирже.

Основатель этой телеимперии – человек, не жалеющий средств: еще в начале своего впечатляющего предпринимательского, а затем и политического взлета он понял, что выживание его группы компаний зависит от ее способности конкурировать с государственным гигантом, после чего пустил в ход все свои финансовые ресурсы, предлагая миллиардные контракты, – неслыханное доселе дело на государственном телевидении. Если его интересовал артист, работающий на RAI, Берлускони предлагал ему больше денег и почти всегда переманивал в свою телевизионную империю. Артисты и журналисты, менеджеры и организаторы были очень довольны этой коммерческой стратегией, ведь теперь возможности телерынка значительно расширились. Показателен пример Майка Бонджорно[98]. Сам Майк Бонджорно в нескольких интервью говорил о контракте с миллиардером, который заставил его плясать под свою дудку. Хроники рассказывают, что 9 октября 1977 года в миланском ресторане «Клуб 44» Майк Бонджорно встретился с Сильвио Берлускони, чтобы обсудить свой будущий переход на его телеканал. Бонджорно – один из первых знаменитых ведущих, работавших со «змеями»[99] и способствовавших рождению коммерческого телевидения, которое должно было разрушить монополию государственной компании RAI и изменить итальянское ТВ. Уже в 1979 году Майк Бонджорно вел на канале Telemilano (который позже стал Canale 5) сначала «Милан-Интер Клуб» (Milaninter club, спортивное шоу, посвященное двум миланским футбольным клубам – «Милану» и «Интернационале», транслировавшееся с 1978 по 1979 год), а затем программу «Сны в ящике» (I sogni nel cassetto), которая впервые вышла в эфир на местном телевидении. С 1980 по 1982 год он вел программу «Вспышка» (Flash), посвященную разным опросам, она стала его последней программой на RAI. Сделка с Майком Бонджорно открыла рынок. Сильвио Берлускони усердно рыбачил в водах RAI, пытаясь создать сеть журналистов, ведущих, режиссеров, операторов, актеров, способных выдержать конкуренцию с государственным гигантом. Телевизионный сезон 1987/88 ознаменовался великим побегом в объятия Fininvest[100] Пиппо Баудо[101] и Раффаэллы Карра[102], двух гигантов государственного телевидения, которые разошлись во мнениях с руководством RAI и решили попытать счастья на коммерческом телевидении. Если Карра отложила свой дебют на Canale 5 до января 1988 года, то Баудо с соратниками немедленно приступили к подготовке большого шоу, которое уже осенью должно было выйти на экраны. Однако по просьбе самого ведущего и владельца компании Сильвио Берлускони было решено перенести эфир на более спокойный вечер пятницы, чтобы избежать конкуренции с «Фантастико» в субботу вечером. Передача называлась «Фестиваль» (Festival), каждый выпуск посвящался одному из видов искусства: музыке, кино, театру и т. д. Очень дорогое шоу, но Баудо, безусловно, не был стеснен в средствах.

Именно для того, чтобы остановить утечку талантов на телеканалы Берлускони во второй половине 80-х годов, RAI постучалась в дверь Адриано. Дядя не занимался политикой, мало знал о Берлускони и едва слышал о КАФ – аббревиатуре, означавшей концентрацию политической власти в руках Кракси[103], Андреотти[104] и Форлани[105], – но у него были четкие представления о том, каким должен быть восьмой сезон «Фантастико». В свете случившегося после можно сказать – именно в те годы Первая Республика[106] и оплоты системы, вроде RAI, начали трещать по швам. Политический сценарий того периода был очень сложным: в 1981 году в трейлере было подписано соглашение, известное как «Трейлерный пакт», между секретарем Христианско-демократической партии Арнальдо Форлани и секретарем Итальянской социалистической партии Беттино Кракси, все с «благословения» Джулио Андреотти. Этим соглашением христианские демократы признавали равными себе так называемые светские партии большинства (Итальянская социалистическая партия, Итальянская демократическая социалистическая партия, Итальянская либеральная партия и Итальянская республиканская партия), которым была гарантирована сменяемость лидеров коалиции – больше они не будут избираться только из христианских демократов. Впоследствии председательство в Совете получат республиканец Джованни Спадолини, который станет первым недемократическим премьер-министром, и Беттино Кракси, правивший с 1983 по 1987 год. С рождением Пентапартито[107] Итальянская коммунистическая партия окончательно потеряла возможность получить большинство на голосовании. Христианские демократы оказались ведущей партией в коалиции, с самым большим числом голосов, и им несколько раз удавалось не допустить избрание представителей светских партий на должность премьер-министра. Помимо политических игр, власть КАФ ощущалась во всех сферах общественной и государственной жизни. Даже RAI не избежала этой участи. Напротив, именно в эти годы на телевидении увеличился раскол между христианскими демократами и Итальянской социалистической партией. В таких условиях, столкнувшись лицом к лицу с коварным конкурентом – Сильвио Берлускони, руководство RAI пригласило на роль ведущего осенней пилотной передачи самого популярного итальянского артиста, Адриано Челентано. Католик Адриано, наивный мальчик с виа Глюк. Они были убеждены, что взяли одного из своих, послушного мальчика, верующего до мозга костей, без лишних мыслей в голове и, прежде всего, без особых амбиций, не рвущегося в лидеры. Короче говоря, кого-то легко управляемого, кто подарил бы каналу большие рейтинги, прекратил «утечку мозгов» к «Большому змею» Берлускони, не создавая при этом никаких проблем для RAI и не нарушая сложного политического баланса. Руководство телекомпании, уверенное, что Адриано – самый безобидный из всех итальянских артистов, подписало с дядей беспрецедентный контракт, который позволял ведущему действовать абсолютно автономно, не отчитываясь за содержание своей передачи ни перед кем. У Адриано нет никаких ограничений, он даже мог не согласовывать ни с кем сценарий выпуска. В то время я работал журналистом в еженедельном журнале издательской группы Rcs, Il Mondo, и брал интервью у своего дяди в преддверии выхода в эфир «Фантастико». Тогда он совершенно не следил за политическими играми, но даже такой аполитичный выходец из народа чувствовал, что пришла пора развеять удушливую атмосферу, навязанную всем партией власти. И он, совершенно откровенно, заявил мне в интервью, что этот сезон «Фантастико» войдет в историю, только если ведущий сделает что-то революционное, что уничтожит или по крайней мере нарушит закостенелый баланс сил, отвечавший в то время за создание телепередач. Руководство RAI связалось со мной после интервью и спросило, пошутил дядя или говорил серьезно. Я ответил, что Адриано не стоит недооценивать, скорее всего, он говорил серьезно. Так и случилось.

Первый эпизод «Фантастико» начался с молчания ведущего и продолжился длинными паузами между монологами. Вечность по меркам телевидения, революция в создании шоу. Адриано вел себя так, будто камеры не существует, говорил негромко, как дома, бесцельно бродил по студии и время от времени бросал взгляд в зал. Все было бы хорошо, если бы он просто пел, но он не хотел петь, он хотел нарушить устоявшиеся традиции создания телепередач. Сегодня, после того сезона «Фантастико», молчание в эфире – явление частое, но тогда оно считалось кощунством. Зрители были потрясены, когда на экране появилось мрачное безмолвное лицо Адриано, даже для нас, членов его семьи, это был шок. Позже Адриано скажет, что эти минуты молчания были провокационным и наглядным способом показать – пора остановиться и задуматься, непрерывные потоки слов, изливающиеся с экранов телевизоров, топят мозг, мешают мыслить. Беда была и в том, что дядя с жаром набросился на строительные спекуляции и принялся напоминать партиям, управляющим городом, об их обязанностях перед избирателями. Под прицелом оказался и тогдашний мэр Милана Габриэле Альбертини. От одной многозначительной паузы до другой – каждый раз руководство RAI рисковало получить сердечный приступ. Еще ни один ведущий не осмеливался навязывать миллионам зрителей такое долгое молчание и выпускать в эфир шоу без утвержденного сценария, и, пока директора Rai1 беспомощно наблюдали за дебютом моего дяди, они начали понимать, что, возможно, ошиблись, недооценили Челентано-ураган. Но было слишком поздно, Адриано уже стоял у руля, и никто не знал, в какую сторону он направит самую важную программу RAI, идущую в прайм-тайм. Одно было ясно наверняка – он не намерен отказываться от автономности и раскрывать содержание выпусков до их выхода в эфир. И контракт это ему позволяет. После первого же эпизода пресса выступила с ожесточенной критикой. Только газета Il Manifesto поддержала Адриано. И не потому, что я был одним из редакторов, а потому, что среди телевизионных критиков Il Manifesto была Мариучча Чиотта, которая разглядела в «Фантастико» Адриано настоящую художественно-медийную революцию. Большинство же журналистов видели в этом шоу только «телекатастрофу».

«Если у вас под рукой есть лист бумаги и карандаш, – писал Маурицио Костанцо в газете Il Messaggero, – пометьте себе: суббота, 3 октября 1987 года, с 20:35 до 23:45. Именно тогда итальянское телевидение достигло дна. Именно тогда мы стали свидетелями того, как «Титаник» затонул в прямом эфире. Жемчужина телеканала RAI, «Фантастико» беспомощно скрылась под толщей вод, провожаемая бездумным, безразличным взглядом того, кто должен был стать ее доблестным лидером, бесстрашным капитаном – Адриано Челентано, человека, навеки возглавившего хит-парад эгоистов».

Очень зол был и Антонио Риччи, создатель и вдохновитель сатирической передачи «Лента новостей» (Striscia la Notizia): «Передачу смотрела куча народу, это было похоже на трагедию в Вермичино»[108].

«Четырнадцать миллионов зрителей? Именно так, – прокомментировал Джанкарло Магалли, – это как если бы вы собственными глазами увидели землетрясение в Сан-Франциско – ужасающе. Челентано думал, что ему удастся избежать последствий с помощью своей харизмы и чувства юмора, но он сам себя загнал в ловушку».

Не менее язвителен Лука Гольдони: «Дорогой Челентано, бросьте это дело. Один старый поклонник хочет сказать – вы слишком умны, чтобы быть глупым ведущим».

Резкий, но красноречивый Пиппо Баудо: «Не хочу никого осуждать. Я видел это представление с первой до последней минуты, но было бы слишком грубо высказывать сейчас то, что я об этом думаю».

Мариучча Чиотта не только оправдывает, но и хвалит Адриано: «Никогда еще лавина не была столь единодушна в выборе цели и не обрушивалась с такой силой на нечто сошедшее с экранов телевизоров, как в случае с «Фантастико» Адриано Челентано. Пресса в едином порыве кинулась обвинять Пружину в том, что он нарушил традиции субботнего вечера… Челентано стал отмычкой в дверце блестящей, но уже приевшейся, никому даром не нужной машины, везущей ТВ-шоу на последнем издыхании. Он не только смутил аудиторию своим мягким, тягучим темпом, то и дело разрывающимся вспышками молчания – причина, по которой более или менее заинтересованные люди во всеуслышание призывали вчера уволить его, – но и затронул те запретные темы телевизионной цензуры, которые каждый ведущий клянется скрывать от аудитории всеми силами… Челентано с потрясающей виртуозностью вел свои уникальные викторины… он сотворил великолепную сумятицу… он забыл о правилах, он нарушал хронометраж, он говорил с невидимым собеседником… Челентано разрушил и шаблон передач, который ввел Баудо… Челентано подарил нам несколько минут эстетического и политического наслаждения».

Адриано многословно ответит на обвинения в «телекатастрофе», и этот ответ будет опубликован в книге Лино Яннуцци «Пророк и фарисеи»[109]. Там он вернется к этой истории и перескажет ее с немалой долей самоиронии. Мы процитируем этот отрывок полностью:

Вечером журналисты ворвались в мою гримерку с криками: «Это катастрофа, колоссальная катастрофа, беспрецедентная в истории телевидения». И даже Маффуччи, отличный парень, который всегда делал то, что я говорил, глянул на меня удрученно и развел руками: все твердят, что тебя уволят. Я лег спать, я устал, всю программу меня терзала ужасная головная боль. Я крепко спал и проснулся поздно. Клаудия читала мне заголовки с первых страниц газет: «Телевизионная катастрофа, катастрофа в «Фантастико», крах Челентано, грубая самодеятельность, телецирк, смерть во плоти, много бессмысленного молчания, паузы, неопределенность, импровизация, насмешка над четырнадцатью миллионами итальянцев, итальянцы не хотят видеть Челентано ведущим, нет, дорогой Адриано, так не пойдет, Челентано не у дел, Челентано должен измениться, увольте его, отправьте его домой, как мрачна суббота в деревне»[110]. Мне было смешно, я не видел таких заголовков даже после катастрофического землетрясения или во время войны во Вьетнаме. Я доковылял, как был – в трусах и майке, до кресла, попросил включить кассету с записью передачи. «Дайте мне взглянуть», – сказал я. Рядом были мои друзья и Клаудия, они молчали, она выглядела печальной. Я смотрел на экран, а они смотрели на меня, и когда я начал смеяться, они глянули на меня как на сумасшедшего, я так пятьдесят лет не веселился. А они смотрели на Челентано, который смотрел на Челентано и смеялся, и они не знали, что делать, тоже смеяться или вызвать врача. Я смотрел, как Челентано ходит по сцене, молчит, и чем больше проходило времени, тем тягостнее было это молчание. И я подумал о четырнадцати миллионах итальянцев, на которых каждый вечер обрушиваются потоки слов, и они тонут в них, даже не успев осознать, что им говорят. Я смотрел на Челентано, который не пел в течение всего шоу, а это было его дебютное шоу, и я думал о миллионах итальянцев, которые годами покупали и покупают десятки миллионов его пластинок, и в тот вечер они уселись перед телевизором, чтобы послушать его песни, но не услышали ни единой ноты и не увидели шоу… Я смотрел, как Челентано говорит о кофе и стиральном порошке, о детях в Африке и очень по-своему ведет викторины, и думал о Берлускони, который живет на доходы от рекламы, он все свое состояние построил на рекламе, он купил на свои миллиарды всех звезд RAI только для того, чтобы они рекламировались на его каналах… И я подумал о газетах, заголовках, журналистах, критиках, философах, социологах, обозревателях, дизайнерах костюмов (не знаю, правильное ли это слово для тех, кто пишет статьи о костюмах) и растрогался, я почувствовал благодарность к этим людям и тому, что они сказали и написали. Потому что они видели все насквозь и все поняли; в своем стремлении уничтожить «Фантастико» и меня они выявили, перечислили и безупречно проанализировали, одно за другим, все новшества, все действительно важные вещи в шоу: тишину, паузы, интервью, занавески, кофе, стиральный порошок, деревню; они отметили все ключевые точки моего «Фантастико», и они объяснили их гораздо лучше, чем я сам мог объяснить. Это культурное чудо, и для меня это было как озарение, как откровение. Я пять месяцев не мог ничего объяснить ни руководству RAI, ни организаторам, ни авторам, ни актерам, ни даже гостям. В течение нескольких месяцев авторы слушали меня, словно какого-то пророка, но я не мог написать ни строчки. Актеры ловили каждое мое слово и были в отчаянии, потому что не понимали, в чем заключается их роль. А гости не хотели приходить, боялись, что я выставлю их в плохом свете. Тем утром все газеты нападали на «Фантастико», и чем больше было нападок, тем лучше они объясняли суть передачи, самые яростные критики растолковали лучше всех. Я посмотрел кассету и спустился в вестибюль отеля «Хилтон», где меня ждали журналисты с самодовольными и насмешливыми лицами, они жаждали узнать мое мнение. «Я видел трансляцию, – сказал я им, – и это именно та трансляция, которую я задумал». – «И вы считаете, что ничего не надо менять?» – «Абсолютно. Ну, может, иногда занавес поднимается чуть раньше или чуть позже, чем надо, но больше я бы ничего не поменял. Передачу ждет большой успех».

Тогда журналисты смотрели на моего дядю как на идиота, и никто не поставил бы и лиры на успех его предприятия. Только в последующие недели стало понятно, что «Фантастико» принесет с собой революционные перемены на телевидение. Если вы прочитаете обзоры прессы того времени, то заметите, как яростное осуждение постепенно уступает место робким похвалам, а в некоторых случаях и настоящему возвеличиванию «гениальности» Талантливого идиота. Но этот длинный ответ Адриано критикам отражает суть тогдашнего челентанизма.

Во времена «Фантастико» руководство RAI формировалось в соответствии с жесткими правилами КАФ: президентом телерадиокомпании был социалист Энрико Манка, а директором по связям с общественностью – христианский демократ Бьяджо Аньес. Первую ложку дегтя Адриано преподнес в середине первого выпуска: он пустил в эфир песню Дзуккеро[111], припев которой звучит так: «Только здоровая и осознанная похоть спасет юношу от стресса и Католического действия. Только здоровая и осознанная похоть спасет юношу от рекламы и Католического действия»[112]. Тогдашний глава канала Rai1 Марио Маффуччи на встрече перед запуском первого шоу напомнил Адриано, что брат Бьяджо Аньеса – один из лидеров Итальянского католического действия[113], поэтому песня Дзуккеро неуместна в эфире, но Адриано настоял, что она должна прозвучать, чтобы продемонстрировать публике – ведущий передачи абсолютно независим и, хоть он тоже католик, никто не ставит ему условий. Это было начало конфликта. RAI беспокоит, что Адриано невозможно контролировать, милый мальчик с виа Глюк оказался не так податлив, как они думали. Напротив, они начинают осознавать, что дядя может вытащить на всеобщее обозрение и другие неприятные моменты. Последнее не заставило себя долго ждать: накануне эпизода, который должен был выйти 28 ноября, все, как обычно, ждали начала шоу, а глава телекомпании Маффуччи был в бешенстве, потому что RAI хотела видеть сценарий, но Адриано непреклонен – ни слова о содержании программы, только новость, до последнего хранившаяся в секрете, о возвращении на телевидение Франки Раме[114]. И вот, впервые в истории телевидения, Франка Раме в прайм-тайм заставляет миллионы людей содрогнуться, рассказав об изнасиловании, произошедшем за много лет до этого.

«Очень сильное произведение», – по словам самой Франки Раме. Десятиминутная постановка, история насилия над женщинами, история изнасилования.

«Когда я читала свой монолог в театре, одна на сцене, больше тысячи раз, я говорила, что изнасилованная женщина может убедить компетентные органы в реальности произошедшего, только если она избита и истекает кровью или мертва».

Но в тот вечер Франка Раме была не одна, перед выступлением появился серьезный ведущий и представил ее: «Сейчас вам придется сделать над собой громадное усилие, трудно переключиться с комедии на трагедию. Но сделайте это, потому что каждый день хроники пестрят эпизодами сексуального насилия».

Я тогда поразился мужеству дяди. Дарио Фо и Франка Раме годами были в опале на RAI, их спектакли были перенесены на подмостки Палаццины Либерти[115] в Милане, и я даже предположить не мог, что дядя бросит вызов правящей культуре.

«Я годами рассказываю об изнасилованиях направо и налево, – снова говорит Раме, – конечно, у меня нет опросника, я просто беседую с теми, кого встречаю. Никто никогда не отказывался поболтать об этом, но потом все неизменно исчезали».

Самое странное, что Франке удалось провернуть это под носом RAI, моралистов и ханжей RAI, которые выгнали ее из передачи «Лучшая песня» (Canzonissima) в 1962 году вместе с мужем за сатиру против экономической и политической системы – тогда эту тему было запрещено обсуждать на государственном телевидении.

Признавшись, что никогда не смотрит телевизор, Франка все же посмотрела «Фантастико» из симпатии к Челентано. В интервью Даниэле Бранкати из газеты La Repubblica Франка Раме говорит: «Идея пришла ко мне сама. Я увидела, что Адриано снимает очень личные передачи, в которых могут освещаться даже самые сложные темы. Я позвонила ему на прошлой неделе, из Фьюмичино[116]. Потом поговорила с его женой Клаудией, она попросила прислать запись монолога. У меня ее не было, но я тут же записала все у друга дома. И я поняла, что Адриано заинтересовался моей идеей. Мы договорились, что я приеду на этой неделе. И вот я здесь».

Текст монолога, как и все тексты передачи, был просмотрен и одобрен RAI, у которой не было права вмешиваться. Примета времени. Франка Раме добавила: «Должна сказать, что этот монолог не подвергался никакой цензуре. У меня есть написанный текст, и мы, конечно, репетировали его раньше, и я могу заверить вас – это именно то, что я читаю в театре, читала уже миллион раз».

Дополнение: «Да, пожалуйста, напишите еще, что я считаю Адриано очень мужественным человеком, он с экрана заговорил об изнасиловании после всей той критики, которой подверглась его передача, а это важная тема, зрители половины Италии подвергались этому насилию».

Возможно, Адриано хотел таким образом извиниться перед этой частью публики, может, хотел показать, что для него нет запретных тем. Конечно, это странное сочетание – воинственная Франка Раме, женщина левых взглядов, и Адриано, отнюдь не левый.

«Мы с Дарио, – говорит Франка, – знаем его очень давно, и я хорошо о нем отзываюсь не потому, что он привел меня обратно на телевидение. Я помню его с того момента, как он решил стать певцом, и считаю, что он может делать все, что захочет. Он мне очень нравится. Я думаю, что даже ошибается он искренне».

Текст, который Раме взяла из газеты Donna за 75-й год, был прочитан без всякой цензуры, так, как она тысячи раз читала этот монолог в театре. Одна на сцене, откинувшись всем телом на спинку стула, Франка во всем черном – черный свитер, черные брюки и черные сапоги. Единственным цветным пятном был розовый шарф.

«Красный цвет, – сказала она, – лучше не использовать. Никто бы не подумал, что это исключительно ради создания образа, все стали бы проводить аналогии с моими политическими взглядами. Для этого монолога мне важна сдержанность во всем».

Это было откровенное и драматическое произведение, которое шло вразрез со всем, что мы привыкли видеть по телевизору. На фоне темного неба, усеянного редкими звездами, Раме рассказала историю женщины, которую трое мужчин подвергли насилию в кузове фуры: окурки, которые они тушили о ее шею и лицо, бритвенные лезвия, которыми они яростно терзали ее кожу, и половой акт в финале. Затем она говорит, что умирает. Мужчины верят и, напуганные таким исходом, заставляют ее выйти из фуры, в которой они совершили насилие. Она остается одна. Не зная, идти ли ей в полицейский участок и сообщить о случившемся, или вернуться домой, она говорит: «Мне хочется упасть в обморок – от ярости, от унижения, от отвращения, от тысяч плевков, в которых тонут мои мысли, и оттого, что я чувствую, как эта слюна сочится наружу».

Драматический монолог окончен. Но тяжелая атмосфера, в том числе и та, которую создала своей игрой актриса, надолго остается в Театро делла Витториа, где проходила съемка передачи. Даже Челентано не хотел разряжать ее шутками. Просто сказал: «Когда я стоял перед тобой, во время этого монолога, мне было стыдно оттого, что я – мужчина».

После трансляции монолога Франки Раме в прайм-тайм руководство RAI понимает, что Челентано неуправляем. Дирекции могут предоставить максимум какие-то фрагменты передачи, но уж точно не тексты монологов Адриано, и это заставляет начальство волноваться. Синдром цензуры на государственном телевидении слишком силен, несмотря на кое-какие подвижки. Вечерний субботний телеэфир находится в руках человека, которого Умберто Эко назовет «новым Мартином Лютером»[117]. И он на всю катушку пользуется своими возможностями. Позже, отвечая на критику «Фантастико», Адриано так опишет свой способ создания передачи: «У их телевидения нет будущего, все эти заранее записанные и смонтированные шоу – это предсказуемо, а предсказуемость всегда ограничивает. Мой прямой эфир безграничен, он не имеет пространственных и временных рамок, потому что он непредсказуем: не только из-за непредвиденных событий, которые могут произойти во время шоу, это не так важно, но и в плане реакции зрителей в студии, их вовлеченности и участия в процессе. Я играл со зрителями, и зрители играли со мной, они знали, что я не обманываю и всегда играю честно».

Однажды он сделал то, на что никто никогда не осмеливался: демонстрируя силу телевидения и его способность управлять поведением людей, он «приказал» зрителям выключить свои телевизоры на пять минут. Самое невероятное, что заставило всех менеджеров RAI подскочить на стульях, – восемь миллионов человек послушались Адриано и выключили телевизоры. Адриано играет с пультом дистанционного управления, демонстрируя всю коммуникативную мощь телевидения, но для RAI и рекламодателей это не игра. Медийная власть Адриано все больше и больше беспокоит руководство RAI, но к этому времени Челентано-торнадо уже не остановить. Вот как, согласно книге Лино Яннуцци «Пророк и фарисеи», дядя вспоминает тот самый вечер, когда он, не поставив в известность руководство RAI, подготовил большую сенсацию – попросил миллионы людей выключить свои телевизоры:

Среди журналистов прошел слух, что ничего особенного не будет, простой музыкальный выпуск… Как обычно, никто этого не заметил, но и танец, и свет – все было подготовлено специально ради одного события. Человек пятьдесят набилось в одну маленькую комнатушку, все ловили каждое мое слово. Они знали, что мой монолог был гимном миру, но подозревали, что этим дело не ограничится. Я объяснил, что в какой-то момент на сцену выйдет девушка с бутылкой минеральной воды, после чего я попрошу людей о чем-то важном… Я попрошу их выключить телевизор на пять минут. В мгновение ока комнатушка опустела, а новость быстро расползлась по коридорам, как ядовитый газ. Кастеллано и Пиполо отвели меня в сторону и сказали: «Ты зря это затеял, во-первых, потому, что ты повторяешься, ты уже такое делал, когда просил переключить канал[118], во-вторых, потому, что никто не выключит телевизор». Через пару метров меня перехватил Маурицио Микели: «В этот раз шоу и правда закроют, зрителей останется раз-два и обчелся». На следующий день на рассвете мне в отель позвонил Фусканьи. Он заикался и едва выговорил: «Они выключили, восемь миллионов человек». Восемь миллионов человек, – заключил Адриано, – выключили свои телевизоры. Они выключили не просто телевизор, а телевизор, принадлежащий правителям страны… Потому что хотели каким-то образом показать – они устали от того, что их водят за нос.

Так Адриано произнес самую политическую речь аполитичного человека. И эта речь вызвала критику со стороны политиков, шоуменов и телевизионных экспертов. Гневные комментарии не поддавались исчислению. Но, не ограничившись просьбой выключить телевизор на пять минут, непочтительным отношением к церкви и католикам из руководства RAI, дядя пригласил на передачу самого ненавистного телевизионщикам комика, которого выгнали с госканалов уже много лет назад, – Дарио Фо. И, чтобы уж наверняка, он попросил его прочитать одно из своих лучших произведений – «Мистерию-буфф», в основу которой легли апокрифические Евангелия. Дарио Фо на телевидении, в рождественские праздники, да еще и с таким произведением – это вызвало гнев церковных властей и заставило некоторые СМИ позабыть об уважении. Вот что писали газеты:

Итак, подведем итоги: в десять часов вечера в субботу, в двенадцатом эпизоде самого спорного сезона «Фантастико» всех времен, Дарио Фо более тридцати минут декламировал отрывок из апокрифического Евангелия «Первое чудо младенца Иисуса». Образ сына Божьего – далеко не канонический, даже если он хорошо известен театральной публике. Затем с ним беседовал Челентано. И оба обменивались весьма неоднозначными шутками. Адриано: «Мы уже много лет знакомы, и каждый раз, когда ты говоришь о Боге и Иисусе, у меня возникает ощущение, что ты верующий». Фо ответил: «Нет, я атеист, но я человек добропорядочный. Если атеист не знает о порядочности – он просто бревно неотесанное, ну а верующий может обойтись и без порядочности. Однако ты уже много лет пытаешься отпустить мне грехи: обещаю, если тебе это удастся, я стану твоим апостолом». Челентано ответил: «После такого катастрофического выпуска «Фантастико» только ты сможешь стать его ведущим». Фо заключает: «Только если Андреотти будет писать тексты, тогда я буду уверен, что их никто не зацензурит». Мы спросили Фо, был ли это заранее подготовленный обмен шутками. «Нет, – ответил он, – но мне сказали, что Маффуччи, ответственный за ту передачу, побледнел. Сам я этого не видел». Итак, давайте подведем итоги: довольны ли вы возвращением на телевидение? «Это не то чтобы какая-то особая веха моей жизни. Я неплохо справился с трудностями, пусть даже иногда рискуя получить по морде. С театральной публикой у меня хорошие отношения, я не устал, ни физически, ни умственно, но меня все же утомил вечер в Театро делла Витториа. Я не испытывал никакого удовольствия, просто делал свою работу. Я уже столько раз читал это произведение».

Короче говоря, для Фо эта передача не стала ничем из ряда вон выходящим, но для RAI оказалась последней каплей.

1987 год, «Фантастико» становится делом юридическим и политическим

Но не для Адриано, который как ни в чем не бывало уже нашел новую цель. Не посоветовавшись ни с кем, дядя делает то, что никто и представить себе не мог: после фильма «Гринпис», в котором впервые без цензуры крупным планом показали жестокий и очень кровавый забой тюленей, Адриано осуждает их истребление и сразу после этого затрагивает самую деликатную тему – референдум об охоте, который должен состояться на следующий день. С мрачным лицом, скупо цедя слова, чтобы подчеркнуть царящую в студии тишину, придающую еще больший вес сказанному, он просит зрителей написать на бюллетенях одну фразу: «Охота против любви». Адриано произносит эту фразу, а затем пишет на доске. Мало кто тогда понял, что произошло, но менеджеры RAI сразу насторожились. Помню, в тот вечер я был в студии. В какой-то момент ко мне подошел Марио Маффуччи и сказал: «На этот раз твой дядя перегнул палку. Даже я понимаю, что просьба написать фразу «охота против любви» равносильна просьбе сознательно испортить бюллетень для голосования».

Напряжение достигло предела. В продолжение программы, по настоянию руководства RAI, которое предвидело скандал, Адриано публично извинился, сказал, что не знал о том, что, если написать хоть что-то лишнее на бюллетене, голос будет аннулирован. Но шестеренки уже закрутились. Статья 294 Уголовного кодекса Италии гласит, что любое лицо, которое с помощью насилия, угроз или обмана препятствует полному или частичному осуществлению права политического самовыражения или заставляет кого-либо осуществлять это право не по своей воле, наказывается лишением свободы на срок от одного года до пяти лет. Директора RAI предложили три варианта дальнейшей судьбы Челентано: уволить его, не заставляя платить миллиардные штрафы; отменить прямой эфир и запустить программу в записи; заставить его петь и танцевать и ничего больше. В итоге было принято решение продолжить прямой эфир, а Челентано был оштрафован на двести миллионов лир. И вот тогда «Фантастико» стала национальным политическим делом, режиссера и редакторов завалили вопросами, и даже Адриано понимал, что затронул тему, выходящую за рамки развлекательной передачи. Среди многочисленных отзывов стоит упомянуть один, написанный 14 декабря 1987 года Эудженио Скальфари, основателем, а затем и директором газеты La Repubblica. В этой редакционной статье, помимо того, что она является одним из самых точных портретов дяди, содержится анализ власти телевидения над зрителем. Кажется, что Скальфари, сам того не желая, предвосхищает приход к власти Берлускони – предпринимателя, который два года спустя станет его главным противником в политико-судебной борьбе за контроль над издательским домом Mondadori. Той, что потом получит название «Битва при Сеграте»[119].

«Адриано Челентано, – пишет Эудженио Скальфари, – быстро стал политической фигурой. Я настаиваю: политической. Может быть, он этого не знает, может быть, его это не волнует, но именно это и происходило, или, точнее, происходит сейчас, суббота за субботой, «Фантастико» за «Фантастико». При этом я ни в малейшей степени не думаю, что Адриано Челентано хочет выдвинуть свою кандидатуру на должность депутата или сенатора или же стремится возглавить движение, названное в его честь (хотя клубы и тайные общества челентанистов существуют в разных частях Италии). Я думаю, что сейчас появляется новое течение в политике, которое Челентано инстинктивно почувствовал и теперь использует с большой коммерческой проницательностью. И это не может на нем не отражаться: пока он им пользуется, он тем самым стимулирует его рост и развитие, заставляет приобрести осознание, поддерживает участников и формирует коллективное поведение и единый образ мыслей. Так родился челентанизм. Несколько социологов уже начали изучать его особенности, и я точно знаю, что некоторые особо внимательные политики с большим интересом следят за телевизионными шоу Челентано. Нелегко определить, в чем суть челентанизма. В нем много всего: щепотка ностальгии по музыке тех времен, когда мы были на двадцать лет моложе («Il ragazzo della via Gluck» для поколения нынешних сорокалетних была тем же, чем «Касабланка»[120] для шестидесятилетних); успешный человек, который выстроил свою жизнь собственными руками; клан, который Челентано создал в начале карьеры, этот своеобразный расширенный вариант семьи, рядом с которой ему спокойно; животная, осязаемая харизма, исходящая от этого молодого человека, на чьем лице понемногу становятся заметны следы прошедшего времени; его любовь к глупостям, которые почти всегда спонтанны и потому так влияют на других; его показное невежество (может быть, истинное, а может, и нет) во всех сложных вопросах, выходящих за рамки чувственного восприятия, интуиции, законов природы».

Эудженио Скальфари завершает свой длинный обзор очень интересным предсказанием, если вспомнить, какую роль будет играть телевидение с приходом к власти Сильвио Берлускони: «Но берегитесь, друзья, близкие и далекие, как говорил в свое время гораздо более безобидный Нунцио Филогамо[121]: Челентано установит новую планку. Он уже раскачал маховик, сделал осязаемой гипнотическую силу телевидения, показал, что огромная масса итальянцев абсолютно беспомощна, поддается внушению любого гуру, от безысходности возведенного на пьедестал, устала от фарисеев всех видов, книжников и лицемеров, что уподобляются окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты[122]. Кто-то рано или поздно воспользуется этим уроком, усовершенствует опыт Челентано, направит его на какую-нибудь политическую или иную цель».

Резонанс в СМИ имел и свое судебное продолжение. Несколько месяцев спустя Генеральная прокуратура предъявила Адриано обвинение в посягательстве на политические права граждан. Аналогичное обвинение было выдвинуто против Джузеппе Россини, директора радиосети Rete Uno, и руководителя телекомпании RAI Марио Маффуччи. Это известие очень взволновало Клаудию, но Адриано, хотя и удивился повестке, понял, что игнорировать ее не стоит. Прокуратура выдала всем троим предписания явиться в суд, но не стала заключать под стражу. Помимо преступления, предусмотренного статьей № 294, Челентано, Россини и Маффуччи обвинялись в нарушении закона о выборах, который – согласно статье № 8 – предусматривал наказание лишением свободы на срок до одного года и штраф от ста тысяч до одного миллиона лир для любого, кто нарушит постановление о запрете митингов и собраний с целью осуществления предвыборной агитации, прямой или косвенной, в общественных местах или местах, открытых для посещения накануне голосования и в день, назначенный для голосования. Судебный кошмар длился несколько месяцев, а затем пришла хорошая новость: 7 июня 1988 года Верховный суд полностью оправдал «детеныша тюленя»[123]. Северино Сантиапичи, мировой судья с большим стажем, занимавшийся кроме всего прочего делами о терроризме, на двенадцати машинописных страницах объяснил, почему ведущий «Фантастико» был оправдан по обвинению в посягательстве на свободу волеизъявления граждан и нарушении избирательного законодательства. После вступления, в котором говорилось, что ведущий-певец лично составлял тексты своих выступлений, судья Сантиапичи отмечает – обвинение не предоставило никаких доказательств того, что ответчик был осведомлен о тонкостях избирательного законодательства и собирался намеренно манипулировать содержанием соответствующего закона. Согласно обвинению, Адриано мог изменить исход референдума, предложив зрителям написать постороннюю фразу в бюллетене, так как бюллетени были бы аннулированы, такие прецеденты уже не раз случались. В ходе заседания были также озвучены показания свидетелей, которые говорили, что им, во время съемки означенной передачи, пришлось объяснять Челентано, почему могут быть аннулированы бюллетени, еще отмечалось, что во второй части передачи ведущий признал свою ошибку и попросил зрителей ничего не писать. Чтобы поведение Челентано можно было расценить как преступное, говорится в протоколе, необходимо, чтобы он заранее знал обо всех тонкостях действующих законов. Обвиняемый не знал и потому ничего не нарушил. В отношении другого обвинения, касающегося нарушения избирательного законодательства, судья Сантиапичи заявил, что не существует конкретного положения закона, запрещающего публичную агитацию в тех же случаях, в которых запрещена агитация в частном порядке, а в данной ситуации агитация может быть приравнена к обычному собранию. Судья не мог истолковать случившееся иначе. Инициативу Челентано нельзя даже считать митингом, то есть собранием для обсуждения будущих выборов, потому что «Фантастико» – шоу, посвященное отнюдь не предстоящему референдуму, то есть выпуск не был срежиссирован специально. В общем, судя по решению суда, оправдательный приговор дяде создал прецедент, когда впервые нарушился принцип, что незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение. Это неожиданная победа «Короля невежд»; такое же название – «Il Re degli Ignoranti» – получит новый альбом Челентано и его книга[124], которая выйдет в 1991 году. На самом деле, как показывают политические и юридические скандалы вокруг «Фантастико», начиная с 1987 года Адриано становится все менее и менее невежественным. Да, он продолжает выражать свои мысли способами, достойными Короля невежд, шута, который высмеивает все и всех, подначивает окружающих своими метафорами, иногда больше похожими на бессмыслицу, всегда стремится сказать правду, или, если хотите – свою правду, но с того времени дядя все же немного изменился: начал читать газеты, интересоваться итальянскими и международными новостями, жадно смотреть политические ток-шоу, общаться с важными людьми из RAI и не только – все это станет источником для его творчества. Очарование «чистого невежества», как любит выражаться Адриано, говоря о себе, идет на спад, и на смену ему приходит культурное невежество. В его альбомах и телешоу будет встречаться своего рода двойственность: истории о любви с одной стороны, а с другой – критика политики и общества, громких исторических событий, которыми полнились те годы, начиная с первой войны в Персидском заливе.

Самое драматическое международное событие того десятилетия началось 2 августа 1990 года, когда президент Ирака Саддам Хусейн вторгся в соседнее государство Кувейт, движимый старой багдадской идеей о возврате территории, которая якобы должна была принадлежать Ираку, несмотря на то что ранее и Ирак, и Кувейт были частями одного огромного Османского султаната, а потом Ирак признал независимость этого маленького эмирата Персидского залива, когда тот был принят в Лигу арабских государств. Вторжение вызвало санкции со стороны ООН, которая выдвинула ультиматум, пытаясь заставить Ирак вывести свои войска. Когда международные наблюдатели поняли, что просьба ООН отклонена, началась война в Персидском заливе, воздушные и наземные операции, которые получили у американских военных название «Буря в пустыне», поэтому мы, итальянцы, часто употребляем фразу «Tempesta nel deserto» – «Буря в пустыне», когда говорим о войне. Дядю и весь мир поразило то, что первая война в Персидском заливе стала медийным событием планетарного масштаба. К тем же годам относятся телевизионные трансляции технологических войн. И слова французского философа Жана Бодрийяра, что над реальностью властвует телевидение[125], также вполне соотносятся с тем временем. Я помню, что мне очень понравились слова французского философа, и дядя, в одном из своих многочисленных телефонных разговоров, пришел в восторг, когда я рассказал ему о Бодрийяре. Адриано не был пацифистом, на самом деле он критиковал пацифизм, считал, что тот был только на руку Саддаму, Адриано колебался между поддержкой иракской войны как меньшего зла и позицией католической церкви, которая выступала резко против войны. В альбоме «Il Re degli Ignoranti» он посвятил войне в Персидском заливе песню под названием «L’uomo di Bagdad, il Cow Boy e lo Zar» («Человек из Багдада, Ковбой и Царь») и этим, без всяких сомнений, поддержал войну против Саддама Хусейна. С другой стороны, даже поддерживая войну, Адриано не мог не процитировать папу Войтылу[126]: «На мой взгляд, единственную инициативу по установлению мира в полной гармонии с Богом и человечеством взял на себя папа римский. Он неоднократно предупреждал вовлеченных в конфликт людей не вступать на темный путь войны, поскольку это дорога без возврата; обращаясь к Саддаму, он столь же недвусмысленно призвал его вывести войска из Кувейта. “Это будет поступок мужественного человека, – сказал он, – который останется в истории и будет высоко оценен всеми народами”».

Как свидетельствует история, в начале 1990-х годов война уже была в разгаре, Буш-отец довел ситуацию до точки кипения и отошел в сторону. Настала очередь Джорджа Буша-младшего примириться с Саддамом Хусейном. И он готов был сделать это любой ценой, даже ценой изобретения оружия массового поражения. Главным действующим лицом конфликта на Ближнем Востоке, уже во время первой войны в Персидском заливе, была Ее Величество Нефть. Протагонист, который всегда оставался на заднем плане, но, по мнению некоторых историков, был движущей силой всех конфликтов в этом регионе после Второй мировой войны. Но Адриано не экономист. По правде говоря, он очень мало понимает в экономике. Дядя часто просил меня объяснить ему что-нибудь, спрашивал о рецессии[127], депрессии[128], предложениях о поглощении[129], стагфляции, пособиях по безработице и бесконечном множестве других вещей, которые встречались ему на страницах газет. У него душа эколога, и для него третья мировая война не только одна из песен на альбоме «Il Re degli Ignoranti», это прежде всего разрушение окружающей среды. Адриано совершенно особенным образом смешивает любовные и личные темы с вопросами экологическими и социальными. Окружающая среда и общество являются для него основополагающими элементами любви.

«Ты гуляешь по улице, будто в мире все хорошо, – говорится в тексте песни, – в то время как начинается третья мировая война, которая заставит исчезнуть вот эту прекрасную грудь, которую ты носишь».

90-е годы: начало Тангентополи. Адриано разоблачает коррупционеров

1991 год – это не только разгар войны в Персидском заливе, но и начало самого громкого и масштабного итальянского судебного расследования послевоенного периода. Расследования, которое история назовет операцией «Чистые руки»[130] или, проще говоря, – Тангентополи[131]. Расследования, которое вычеркнет из истории партии, основавшие и возглавившие Первую Итальянскую Республику, рожденную силами сопротивления в конце Второй мировой войны. Адриано, хотя и стал гораздо внимательнее к происходящему вокруг, не сразу осознал последствия политического и юридического скандала, изменившего облик страны, но его инстинкт вновь помог предсказать будущее. Пока Тангентополи распахивало двери тюрем для известных людей, политиков, предпринимателей, управленцев, Адриано, как и многие другие итальянцы, задавался множеством вопросов. В то время я работал судебным репортером в газете Il Manifesto и в издательстве Asca, и дядя часто мне звонил. Он был счастлив, потому что коррупция и строительные спекуляции, о которых говорилось в «Mondo in mi7» и во многих других его песнях, наконец-то вышли на свет, но в то же время хотел понять, почему скандал со взятками разразился с такой силой, затронувшей и партии власти, и такие крупные компании, как Fiat. Именно я напомнил ему о песне с его прошлого альбома, «La Terza guerra mondiale» («Третья мировая война»): «Все просто. Помнишь, ты пел о взятках? А сейчас обнаружилось, что существовала целая коррупционная сеть, в которую были вовлечены строители, предприниматели и все партии Первой Республики».

И правда, в песне дяди слово bustarella – так на миланском диалекте называют взятку – уже упоминалось в ряду величайших зол тысячелетия. Адриано своим звериным чутьем почуял, что во взаимоотношениях государственной администрации со строителями есть что-то странное. И задолго до 1992 года стал подозревать, что тут замешаны взятки. Вторая часть песни «La Terza guerra mondiale» предвосхищает Тангентополи, рассказывает о «городах, чьи правители заражены взятками», а затем продолжение:

«Я вижу человека, идущего с лопатой по водам озера Лекко, и он хоронит всех безымянных строителей, во имя прибыли изуродовавших Италию и сровнявших с землей Милан и тот рукав Лекко, изрешетив его от Палермо до Комо… И я вижу, как они погружаются в темноту, и человек, которого вы знаете, кто это? Некий Алессандро Мандзони[132], он был им, когда еще дышал».

Отсылка к Лекко очевидна – дядя давно критиковал строительные спекуляции в районе Гальбьяте, где расположена их с Клаудией вилла. Но если присмотреться к человеку с лопатой, то он больше похож не на Алессандро Мандзони, а на Антонио Ди Пьетро[133], который за год судебного расследования «хоронит» сговор предпринимателей с политическими партиями. Ведь что такое операция «Чистые руки»? Это расследование, которое началось в Милане после того, как Антонио Ди Пьетро арестовал Марио Кьезу[134], 17 февраля 1992 года. В книге «Чистые руки» Джанни Барбачетто, Питера Гомеса и Марко Травальо[135], цитаты из которой мы приводим, отражены наиболее важные вехи расследования:

При получении взятки был арестован чиновник из системы здравоохранения, он контролировал значительный пакет голосов, предоставленных местным лидерам правительственной партии: так начинается история Марио Кьезы, социалиста, сборщика голосов для Бобо Кракси[136], владельца «Пио Альберго Тривульцио»[137] в Милане и обвиняемого номер один по делу «Чистые руки», оказавшегося в наручниках 17 февраля 1992 года за взятку семь миллионов. То же произошло с Луиджи Одассо, представителем партии «Вперед, Италия!», владельцем больницы «Молинетте» в Турине, который 19 декабря 2001 года попал в тюрьму за получение взятки в размере пятнадцать миллионов. Прошло десять лет с начала судебного расследования, которое должно было все изменить, но сейчас происходит то же, что и тогда. Оглянитесь вокруг, и вы обнаружите другие истории, очень похожие на те, которые тогда печатали в газетах, – никакого скандала, боже упаси, никаких кричащих заголовков, – в конце восьмидесятых и начале девяностых годов. Десяткам управленцев медицинскими учреждениями были предъявлены обвинения в злоупотреблении служебным положением и растрате, в Пьемонте, Ломбардии, Тоскане, Кампании, Калабрии, на Сицилии. Сотни мэров, советников и предпринимателей по всей Италии находятся под следствием в связи с тем, что они вели нескончаемые стройки. Политики и руководители государственных органов, отвечавшие за управление полетами и арестованные после катастрофы в Линате[138], сегодня раскрыли новые подробности своих политических и деловых соглашений.

Говоря об операции «Чистые руки», стоит вспомнить случай, произошедший в 1993 году, когда прокурор Эннио Рамондино вызвал Адриано ответчиком в суд – дело касалось расследования коррупции и злоупотребления служебным положением в местном магистрате. Это не очень хорошая семейная история, касавшаяся событий, произошедших с Розой Сгуэрой, троюродной сестрой Адриано, к которой дядя был привязан как ко второй матери. Это история со счастливым концом, потому что женщина прожила еще три года, но судьям в Милане эта история не понравилась. Все началось с того, что синьора Роза Сгуэра обратилась сначала в больницу «Фатебенефрателли», а затем, как и любой другой гражданин, в больницу «Нигуарда» для проведения кардиологической диагностики. Синьоре надеяться не на что – таков был вердикт врачей: прободение аорты, шансов на успешную операцию мало. Так считали подчиненные профессора Пеллегрини, называемого гуру итальянской кардиологии. Адриано, вспомнив свое отрочество, проведенное в доме Розы, не пожелал смириться с приговором – если есть хоть малейший шанс спасти кузину, он должен попытаться им воспользоваться. Как и в прошлый раз, с другом Меммо, дядя попросил совета у Эудженио Куаини, кардиолога, который уже много лет работал с Миной, подругой Адриано с 60-х годов, когда они оба еще выступали на миланских дискотеках, пытаясь заработать себе имя. Куаини познакомил дядю с Джампьеро Санной, заведующим кардиологией той больницы, которая направила пациентку в государственную клинику «Нигуарда», а уже тот дал ему номер телефона Кармине Сантоли, кардиолога больницы «Сакко». Сантоли придерживается мнения, что оперировать надо, если есть хоть малейший шанс на успех. В случае с троюродной сестрой Челентано такой шанс есть. В больнице «Сакко», однако, не было свободных мест, поэтому Роза, учитывая срочность операции, была доставлена в клинику «Колумбус», где в ту пору работала консультантом Марина Гварнери, жена Джампьеро Санны, – деталь, впоследствии весьма значительная. Операция прошла успешно, и женщину вскоре поставили на ноги с профессионализмом, который ее сын Этторе, графический дизайнер, назвал «американским стилем». Все это обошлось в тридцать два миллиона евро, двадцать два из которых возместил регион, а десять – семья. Санна говорит: «Я старался подобрать пациентке наилучшее лечение в кратчайшие сроки, и с того момента, как Сантоли встретился ее семьей, больше не имел отношения к делу».

Вот факты. Прокурор Рамондини краток: используя выражение, модное тогда во Дворце правосудия, он говорит о «маяке, зажженном прокуратурой», освещающем ярким лучом государственно-частные отношения в сфере здравоохранения. Есть основания подозревать, что женщина была направлена в частную клинику «Колумбус», уже оказывавшуюся в центре внимания миланских судей, из соображений выгоды. В 14:15 того же дня Адриано внезапно выступил перед прессой: «Меня допрашивали по личному делу, интересовались, почему я решил оперировать кузину с больным сердцем, мне показалось странным, почему я не должен был оперировать, если есть хоть маленький шанс, не знаю, спросите у судьи… Нет, я не знаю, откуда взялась эта история, они позвонили мне, у меня не было никаких подозрений ни тогда, ни сейчас, ничего незаконного. Единственное – это некомпетентность: я разозлился, потому что они не хотели ее спасать».

Адриано похвалил «Чистые руки», сказал, что «избиратели с чистыми руками выберут и правительство с чистыми помыслами». Ди Пьетро охарактеризовал прокурора так: «Он – шоумен, а жизнь – это шоу».

Рамондини из тех хороших парней, которые все исправляют, в приключенческих фильмах про таких говорят: «Сейчас придут наши и всех спасут».

Как известно, «Чистые руки» не остановились на Итальянской социалистической партии и христианских демократах, а продолжили копать под Сильвио Берлускони, который в 1994 году получил ордер. С этого началась другая история, вошедшая в политические и судебные анналы. Но самым любопытным было то, что в начале Тангентополи Адриано одинаково нравились и Антонио ди Пьетро, и Сильвио Берлускони. Эти двое, как свидетельствуют нынешние политические события, станут злейшими врагами, но Адриано нравились оба. Сегодня его мнение немного изменилось, но в те дни и Антонио Ди Пьетро, и Сильвио Берлускони представлялись дяде людьми, собственными руками выстроившими свою жизнь. Сказка, которая так нравилась Адриано, потому что в ней он видел отражение себя и собственной жизни. Мы еще вернемся к этой истории, но начать нужно с первой половины 90-х годов, потому что этот период для Адриано стал одновременно болезненным и запоминающимся.

90-е годы: Сильвио Берлускони приходит в политику, Адриано симпатизирует человеку из Аркоре. Умирает его друг Меммо Диттонго. Возвращение на сцену. Дело Софри

Дядя возвращается на сцену, как в старые добрые времена, но в то же время переживает еще одну тяжелую потерю: в 1993 году умирает его закадычный друг Меммо Диттонго, тот самый, которого за несколько лет до этого он спас, отправив в США на операцию к кардиологу Дентону Кули. И снова личное сталкивается с публичным, а творчество омрачается потерей, которая серьезно влияет на душевный покой Адриано. Меммо Диттонго – действительно его лучший друг, тот, кто заставляет его смеяться, отвлекает от жизненных неурядиц, сопровождает повсюду. Он не делает трагедии даже из больших проблем, таких, как собственная болезнь, дамокловым мечом висевшая над ним всю жизнь. И когда Меммо уходит, Адриано остается один на один с огромной пустотой в душе. Он религиозен и потому убежден, что разлука с Меммо, а также со всеми его близкими – временная, все они в Раю, вместе с Меммо. Но все равно дяде его сильно не хватает, он тоскует по смеху Меммо, по его сарказму и иронии, и это ощущение усиливается, когда Адриано встречается с друзьями, с теми самыми друзьями, с которыми они ночи напролет просиживали в студии звукозаписи, на вилле в Азиаго[139] или в Бордигере[140], где Адриано вот уже двадцать лет проводит свои летние каникулы. Смерть Меммо – тяжелый удар, без него жизнь становится не такой веселой, но, как часто говорят артисты, шоу должно продолжаться[141]. И через несколько месяцев после смерти своего дорогого друга Адриано предстоит провести большой концерт, грандиозное возвращение на сцену. Дядю всегда пугала толпа, он страдает агорафобией[142], но возвращение на сцену дарит ему заряд бодрости, после политико-медийной заварушки с «Фантастико» в 1987 году поклонники хотят услышать его песни. Капелька медийной тишины и капелька музыки.

«Я не выступал с концертами пятнадцать лет, это все равно что начать карьеру заново, – говорит он журналистам. – Этот мой новый тур – как прыжок в прошлое. Вот увидите, через тридцать лет я снова буду вести «Фантастико». Я – сценическое животное, такова моя истинная природа. Будет только музыка, никаких пауз. Конечно, я скажу кое-что: пара шуток, более-менее похожих на те, которые я говорил много лет назад, нужно же чем-то запомниться и детям моих старых поклонников. Но говорить я буду очень мало. Это будет триумф певца Челентано, наконец-то мы подготовили сорок песен, но, конечно, не сможем исполнить больше восемнадцати-двадцати. Какие? Не знаю, не спрашивайте. Даже мои музыканты не знают концертную программу. На самом деле никакой программы нет. Песня, которую я обязательно исполню, – “La Terza guerra mondiale”».

Организацию концертов он доверяет компании Kono Music под руководством Энрико Ровелли, организатору концертов Васко Росси, Ренато Зеро, Пино Даниэле. Об Энрико Ровелли можно рассказать любопытную историю. В те годы Ровелли был влиятельным человеком, и говорят, что он отдал астрономическую сумму, чтобы устроить гастроли Адриано. Но, если заглянуть вперед во времени, то обнаружится нечто сенсационное – в 1997 году всплывет правда, скрывавшаяся десятилетиями: мальчик из глубинки, парнишка, превратившийся из неотесанного деревенщины в знаменитого организатора концертов, в молодости был полицейским шпионом. Когда об этом узнает Васко Росси, то разорвет с ним все связи. Росси настроен решительно – он не намерен работать с типом, которого подозревают в шпионаже на Виминале[143] в годы массовых убийств. Эта история оставалась тайной вплоть до обнаружения секретного архива Министерства внутренних дел в гараже на Аппиевой дороге в Риме. Там была и информация о шпике под кодовым именем «Анна Болейн», а выяснить настоящую личность информатора комиссара Луиджи Калабрези[144] не составило труда.

Концерты Адриано, организованные Энрико Ровелли, прошли по всей Европе. Группа передвигается на машине – Адриано не любит самолеты и с недоверием смотрит на поезда. Поход начался во Франкфурте и закончился в Ассаго (Милан). Я помню один из концертов в немецкой Констанце. Дядя пригласил меня приехать, и я с радостью согласился. Дух «Клана» вернулся, пусть и на один сезон. После такого долгого «телевизионного» периода даже семья настаивала, чтобы дядя снова вышел на сцену. Но для нас Адриано всегда оставался тем же человеком, что и в начале 60-х. Я несколько раз говорил дяде, что готов смириться даже с его образом настырного проповедника, хоть и не всегда одобряю его позицию, но моя мать, его сестра Роза и друзья больше любят его амплуа певца. Однако Адриано, хоть и называет себя «сценическим животным», не любит толпу, она его пугает, это видно по его взгляду во время концертов. Он двигается легко и непринужденно, но в то же время тревожно следит за движениями толпы. А после концерта сразу же исчезает, боится попасть ей в руки.

Тур прошел по пятнадцати городам Германии, Австрии, Швейцарии, Бельгии, Франции и двенадцати городам Италии. Адриано исполнил около двадцати песен, аккомпанировали ему двадцать музыкантов. Готовясь к покорению Европы, дядя вел переговоры с RAI насчет новой передачи, которая должна была выйти после турне. Идея абсолютно безумная, даже утопическая. Настолько безумная, что проект так и не увидел свет. По словам Адриано, это должны были быть «корсарские рейды»: дядя мог подключиться к любой передаче на RAI, прервать прямой эфир, чтобы высказать свое мнение или просто помолчать. Он даже оборудовал на своей вилле в Гальбьяте телестудию, откуда собирался транслировать свое «пиратское телевидение».

«Это будут прямые включения, прерывающие передачу на несколько секунд или на двадцать минут, в любое время суток, – сказал Адриано в интервью новостному агентству Ansa. – Руководство RAI восприняло идею с оптимизмом, хотя некоторые ведущие могут быть против; однако я хочу воплотить в жизнь мечты зрителей, которым иногда хочется вмешаться в трансляцию и высказать свое мнение. Людям скучно, они жаждут правды».

Когда он рассказал мне о пиратском телевидении и оптимизме руководства RAI, я только поморщился:

– Отличная идея, я тоже читал об оптимизме руководства RAI, но, на мой взгляд, они никогда не позволят тебе запустить такую передачу.

– Ты так думаешь?

– Я думаю, это очень сложно.

Мне казалось невозможным, чтобы после «Фантастико» ему позволили использовать телевизионный эфир на свое усмотрение. Этот проект и впрямь так и не увидел свет. Самое любопытное, что в 2009 году о нем все еще поговаривали. Много оптимизма, много комплиментов, много обещаний, и на этом все.

«Будет лучше, если пират останется в гавани», – перешептывались директора RAI, обсуждая возможное возвращение Адриано на телевидение.

В 1994 году произошло еще кое-что. Можно сказать, что это был поворотный момент в итальянской политике – Сильвио Берлускони, впервые после победы на выборах своей новорожденной партии «Вперед, Италия!», выступает в палаццо Киджи[145] в качестве премьер-министра. Почву для наступления эпохи Берлускони подготовили несколько прецедентов. В ноябре 1993 года, по случаю муниципальных выборов в Риме, Берлускони присутствовал на открытии своего гипермаркета Euromercato di Casalecchio di Reno[146] и заявил, что надеется на победу Джанфранко Фини, тогдашнего секретаря Итальянского социалистического движения – партии правых националистов, чьим противником на выборах был Франческо Рутелли[147]. Эта сенсационная и в некотором роде пророческая новость имела целый ряд последствий. До этого никто не осмеливался даже упоминать – тем более по телевизору – о самом существовании неофашистов из ИСД, считавшихся пережитком фашистской эпохи. Зимой 1993 года, когда рассеялся политический вакуум, наступивший следом за скандалом Тангентополи, Берлускони решил выйти на передовую итальянской политики. В июле 1994 года Совет по выборам (при отсутствии трети депутатов) большинством голосов отклонил три апелляции о нелегитимности избрания Берлускони. В октябре 1996 года этот же вопрос будет обсуждаться в Избирательном совете, который большинством голосов примет решение о прекращении рассмотрения жалоб в связи с «явной необоснованностью». Но именно в 1994 году были заложены основы противостояния Берлускони и итальянской судебной системы – когда премьер-министр координировал работу Всемирной конференции ООН по организованной преступности в Неаполе, он получил уведомление из прокуратуры Милана, что в отношении него ведется расследование по обвинению в сговоре с целью получения взятки.

Это было началом политической войны, которая продолжается до сих пор. Дядя разочарованно наблюдал за происходящим в итальянской политике. На пресс-конференции по случаю грядущего европейского турне он хотел абстрагироваться от всего этого и на вопрос, будет ли он за что-нибудь агитировать со сцены, ответил в своем духе: «Нет, я хочу просто повеселиться, поиграть, посмотреть, что из этого получится. Как я представлял себе мир все эти годы? Газеты, и СМИ в целом, рассказывают о каком-то схематичном мире, без всяких деталей. Но потом, оказавшись лицом к лицу с другими людьми, ты понимаешь – это не так, существует много нюансов. Люди гораздо менее схематичны, чем может показаться. И они хотят быть вместе: сейчас они разобщены, поэтому так сильно хотят снова стать ближе друг к другу. Нельзя отказываться от мысли, что мир можно изменить. Один из способов – выключать телевизор хотя бы на пару дней в неделю. Изобретайте, создавайте новые пространства, где люди могут встретиться и поговорить, даже о пустяках».

Короче говоря, никакой политики, никакой агитации или громких заявлений. Но когда речь заходит об ордере, выданном Берлускони, Адриано не может не встать на его сторону: «Я никогда не был моралистом, на меня навесили этот ярлык. Я говорю и пою только о своих впечатлениях, я не хочу никого ничему учить. Но ордер, выданный Берлускони именно сейчас, это жест политический. Суду следовало бы подождать другого момента, потому что сейчас в Италии очень сложная ситуация. Этот ордер может подорвать положение Fininvest».

Тогда дяде нравился Берлускони. Как-то раз, на одном из бесчисленных семейных ужинов у моей матери, мы обсуждали политику, и дядя сделал очень интересное заявление: «Они слишком рано потащили его в суд, не дали возможности поработать».

С настойчивыми журналистами он был еще более откровенен: «Да. Я не поддерживаю в этом вопросе «Чистые руки», я думаю, что ордер – это ошибка. Это политический жест, который навредит и без того сложной ситуации в итальянской политике. Даже если обвинения справедливы, нужно было подождать более подходящего случая. В Италии сейчас сложилась такая ситуация, когда разногласия есть даже внутри партий большинства. Кастрюля уже кипит, если подбавить огоньку – крышку сорвет, а это может быть опасно. Этот ордер мог навредить Fininvest и другим компаниям. И риск, что Fininvest развалится, все еще существует».

Вы голосовали за партию «Вперед, Италия!»? – спрашивает журналист.

«Я не помню, голосовал ли я за Лигу[148] или за «Вперед, Италия!», но сейчас я бы проголосовал за «Вперед, Италия!», потому что не доверяю Босси, мне не нравится его курс. Шесть месяцев слишком мало, чтобы оценить работу правительства, а Берлускони уже подвергается нападкам со всех сторон. Я не уверен, делал ли он что-то вредное для страны или же работал только в своих собственных интересах. Когда я разберусь, то изменю свое мнение. Хотя правительство все же допустило некоторые ошибки, вроде назначения этого министра окружающей среды или строительной амнистии, которая меня пугает».

Как же соотносится ваше мнение с призывами к защите окружающей среды?

«Сначала нужно залатать дыру, которая грозит потопить лодку, а потом уже думать об украшениях. Сперва мы должны сократить государственный долг».

Часто ли вы общаетесь с Берлускони?

«Нет. За двадцать лет я встречался с ним дважды. Он звонил мне каждые шесть-семь месяцев и предлагал работу на своих телеканалах. Я попросил его уменьшить количество рекламных роликов, он отказался, сказал, что не может, потому что тогда ничего не заработает, и на этом история закончилась. Я думаю, что Берлускони, которому нравилось развивать свое телевидение, строить империю и выигрывать чемпионаты с футбольной командой[149], теперь чувствует определенную ответственность, после того как его поддержало столько людей на выборах. А все на него накинулись, мне это кажется ужасным, потому что он от этого страдает. Тем более если у него добрые намерения, если он действительно хочет помочь другим. Теперь он все продаст. Не знаю, поступил бы я так же. Может быть, я бы оставил телекомпанию и отказался от должности премьер-министра. Я считаю, что политики не должны получать никаких денег, они должны быть вроде миссионеров. Тогда мы дождемся процветания в этой стране».

Верите ли вы в добросовестность Берлускони?

«Да, пока у меня нет доказательств обратного».

Кажется ли он хорошим политиком?

«Он учится».

Вы говорили об ошибках.

«Да, назначение этого министра окружающей среды[150]. Но были и другие просчеты, включая указ Бьонди[151], когда мы чуть не выпустили на свободу всех, кого посадили по делу Тангентополи».

Что бы вы попросили у премьер-министра?

«Снизить налоги, они сейчас неоправданно высокие. Если бы люди платили меньше, им бы и в голову не пришло уклоняться от уплаты налогов».

Уклоняетесь ли вы?

«Да, если бы мог, но у меня не получается».

Короче говоря, в 1994 году даже дядя был очарован человеком из Аркоре[152]. Он чувствовал – что-то не так, но в его душе теплилась надежда, что Берлускони представляет собой нечто новое, антитезу Первой Итальянской Республике. Совсем другое мы увидим одиннадцать лет спустя в программе «Рок-политика», куда дядя пригласит Роберто Бениньи[153], и этот выпуск вызовет ярость Сильвио Берлускони. После заявления о поддержке Берлускони на пресс-конференции в 1994 году, в преддверии европейского турне, Адриано больше никогда не будет так открыто выступать в поддержку основателя партии «Народ свободы»[154]. За десять лет Адриано изменит свое мнение о правлении Берлускони. Городская легенда тех времен гласит, что дядя – несгибаемый берлусконец, и его симпатии к Берлускони действительно были вполне реальны. Достаточно вспомнить ту фразу, которая очень обрадовала рыцаря из Аркоре в период его первого правления: «Я думаю, он тот, кто нам сегодня нужен. Он начинал с нуля, как и я, поэтому я считаю его идеальным «мальчиком с виа Глюк». Сегодняшняя неразбериха немного запятнала его имя, но позвольте ему взять в руки бразды правления, посмотрим, на что он способен».

Однако потом дядя многое переосмыслил, может быть, из-за критики берлусконизма со стороны его жены Клаудии. В частности, Адриано поразило, как в один из периодов правления Берлускони RAI вела переговоры о съемках фильма «Де Гаспери» (De Gasperi, l’uomo della speranza, 2005), продюсером которого была Клаудия. Адриано впечатлила и критика в адрес Сильвио Берлускони, высказанная одним из отцов итальянской журналистики и очень хорошим другом Клаудии, Индро Монтанелли. В 2001 году Монтанелли, после ухода из руководства газеты Il Giornale, очень жестко выскажется о своем бывшем редакторе, Сильвио Берлускони: «Берлускони придет к власти, и итальянцы наконец поймут… Если он победит с небольшим перевесом, то продержится очень недолго. В противном случае – кто знает? Итальянцам нужно время, чтобы это понять. Но верно и то, что для создания режима необходимо держать в кулаке правящий класс. Муссолини добился этого с помощью боевых фашистских организаций. Я не знаю, пойдет ли Берлускони на такой шаг. Видите ли, между ними есть разница. Муссолини в большинстве своем ненавидел фашистов, он использовал их, но презирал и не доверял им. Он призвал либералов, националистов и некоторых своих бывших товарищей и сформировал из них правительство. Берлускони же любит берлусконцев, потому что те обожают его… Из грамотных людей с ним рядом были только Конфалоньери[155] и Джанни Летта[156]. Остальные – просто лизоблюды и убийцы».

В 1997 году Адриано находился в одном шаге от перехода на Mediaset. Заключение контракта с империей Берлускони стало бы «историческим» событием, потому что дядя постоянно отказывался от всех предложений группы компаний Mediaset из-за разногласий в вопросе рекламы. Но тогда Адриано как раз рассорился с RAI. Его адвокаты уже готовились подать иск против государственной телерадиокомпании из-за нарушения условий контракта. Причина – «Дирижер» (Il Conduttore), передача, которую Адриано должен был выпустить в эфир через десять лет после потрясшего всех восьмого сезона «Фантастико». Но процесс застопорился, RAI колебалась. Чем все закончится?

«Увидим. Сейчас я могу только сказать, что происходит нечто очень странное», – сказал Адриано журналистам.

Шел жаркий обмен факсами между виллой в Гальбьяте и высшим руководством RAI, Адриано подозревал, что телекомпания пошла на попятную – говорит, что хочет вернуть его в эфир, но как только дело доходит до подписания контракта, который гарантирует ему полную автономность, начинает опасаться новых скандалов. Дядины адвокаты требовали от государственного телевидения уважать подпись, поставленную на предварительном соглашении от 26 октября 1996 года генеральным директором Франко Исеппи. Дело отправилось в суд, и конфликт, казалось, вышел на новый уровень: Адриано, впервые в своей карьере, попросил судей заставить RAI в сентябре 1997 года выпустить в прайм-тайм все двадцать три выпуска его шоу. Кроме того, он потребовал возместить ущерб от неудачного запуска его нового альбома «Arrivano gli uomini». Но почему RAI была готова рискнуть и скорее заплатить огромный штраф, чем дать передаче зеленый свет? Тайна.

«У меня есть некоторые соображения, но я пока не буду их называть, – заявил тогда Адриано газетчикам. – Давайте просто скажем, что вся эта история наводит на подозрения. Тайна, которую я не могу разгадать. Пока не могу».

Может быть, всему этому есть какая-то политическая причина?

«Возможно. Некоторые говорят, что RAI испугалась, что я встану на сторону Адриано Софри[157]. Они знают, что я непредсказуем. Но лично мне никто из них ничего не говорил».

Подозрения Адриано, что всему причина – его отношение к делу Софри, более чем оправданны. В тот год произошла любопытная вещь: дядя позвонил мне и попросил разъяснить некоторые детали дела Софри и то, как работают различные уровни судебной системы. Интересно, почему дядя вдруг заинтересовался Софри? Он замялся с ответом, но я понял, что он что-то задумал. Через несколько дней, 26 января, я открыл свежий выпуск газеты Corriere della Sera и обнаружил, что непредсказуемый дядя решил занять-таки определенную позицию и недвусмысленно высказаться в защиту Адриано Софри. Эта позиция могла бы стать сенсацией и вызвать ответную реакцию зрителей, будь на тот момент в распоряжении Адриано передача, шедшая в прайм-тайм на государственном телевидении. Возможно, именно поэтому «Дирижер» так и не вышел в эфир. Стоит привести выдержки из той статьи о Софри, в которой Адриано попросил для него помилования у Оскара Луиджи Скальфаро, тогдашнего президента Итальянской Республики.

«Конечно, – писал Адриано, – я не могу сказать, что следил за делом Софри, но, кажется, все происходило примерно так: около двадцати лет назад Адриано Софри был одним из основателей «Непрерывной борьбы», движения крайне левых, целью которого было изменить общество в соответствии с интересами рабочих, порабощенных несправедливым государством. В ее состав входило много интеллектуалов, часть из которых до сих пор занимают важные посты, например Гад Лернер[158], Луиджи Манкони[159] – представитель зеленых, Деальо[160] и другие. Их экстремизм был «революционным». В то время, сплошь состоящее из контрастов, появилось много террористических групп, от которых отмежевалась и группа Софри. Затем движение распалось. Среди преступлений, совершенных террористами, было и знаменитое убийство Калабрези: человека, по общему мнению, сурового, но в то же время очень набожного и великодушного. Тайна убийства Калабрези осталась нераскрытой. Но однажды, через шестнадцать лет после этого события, появляется некий Марино и, обращаясь к карабинерам, говорит: «Извините, я забыл сказать вам, что мой друг Адриано Софри убил Калабрези…» – «Вы уверены?» – спрашивают они его. «Конечно! Я был за рулем машины с бандой убийц на борту!» А карабинеры ему: «Почему вы рассказываете нам об этом сейчас?» – «Потому что я вдруг спросил себя: а сколько сейчас времени? Боже мой! Прошло уже шестнадцать лет, я ужасно сожалею, поэтому пришел к вам и все рассказал». И на основании заявления Марино сразу же устроили судебное заседание. Затем приговоры: Софри и его товарищей Джорджо Пьетростефани и Овидио Бомпресси – двадцать два года лишения свободы; Марино – одиннадцать лет, потому что он рассказал интересную историю. Приговоры подтвердил и суд апелляционной инстанции от 2 июля 1991 года. 23 октября 1992 года Верховный суд отменил приговор. И судебные разбирательства возобновились. В таких случаях сразу же подают апелляцию, минуя первую инстанцию. Наступает 21 декабря 93-го года, сенсационный вердикт – всех оправдать. Но в последний момент все изменилось – Кассационный суд 94-го года отменил оправдательный приговор. С поправкой: оправдать «рассказчика» за истечением срока давности преступления. Я никогда не встречался с Софри, но несколько раз видел его по телевизору, в том числе в передаче Санторо[161], и это удивительно, насколько сильно меня привлекли его слова, которые чрезвычайно трудно назвать ложью. Каждый раз я внимательно наблюдал за ним и ни разу не смог уловить в его словах того, что не отражалось бы на его лице. Когда вы лжете, рано или поздно взгляд вас выдаст. И я должен сказать, что нечасто видел в своей жизни такой симбиоз слов и взгляда, какой я видел у Софри, а такой симбиоз может гарантировать только абсолютная честность. Безусловно, он образован и интеллигентен, умеет говорить, причем так, что его голос, несмотря на полное отсутствие модуляций и огромную усталость, обладает пленительным очарованием. Кто-то скажет, что интеллект и помог ему выдать ложь за правду. Если позволите высказать свое мнение – я всегда считал, что интеллект, настоящий интеллект, достигает своего пика, только когда в своем существовании он не может обходиться без истины. Своеобразное рабство, из которого «истинный» интеллект не способен вырваться. И в случае Софри это рабство проявляется весьма явно, как и его свободолюбие, и свободолюбие его товарищей, которые теперь находятся в тюрьме. Приговоры, вынесенные Софри, Бомпресси и Пьетростефани, основаны только на заявлениях раскаявшегося преступника, к тому же их бывшего соратника, и больше ни на чем. Честно говоря, я никогда не верил в раскаяние перебежчиков, даже если во многих случаях эти люди были полезны для борьбы с организованной преступностью. Чем серьезнее преступление, тем труднее по-настоящему раскаяться. У раскаявшихся мафиози по сути нет альтернативы: «Либо ты рассказываешь нам все, что знаешь, и мы сократим тебе срок за сотрудничество со следствием, либо будешь гнить в тюрьме до конца своих дней». Это в корне отличается от ситуации с Марино, конечно. Через шестнадцать лет он вдруг искренне раскаялся в том, что содействовал убийству Калабрези. Внезапно его охватывает сожаление, что он причинил вред ближнему своему. Он бежит к карабинерам (или карабинеры к нему, бог знает зачем) и рассказывает: «Нас было четверо…», но только трое в итоге попали за решетку. Как я могу поверить, я, Король невежд, в то, что ты действительно раскаялся? Думаю, никто не усомнится в твоих словах, если ты придешь к судье и выразишь искреннее желание присоединиться к своим соратникам в тюрьме».

Позиция Адриано вызвала особое раздражение в кругах правого правительства, и RAI начала осторожничать, чтобы ни в коем случае не отдать прайм-тайм в руки «Дирижеру». Причина стара как мир: топ-менеджмент RAI больше всего на свете боится непредсказуемости дяди и невозможности заткнуть ему рот. Именно в эту запутанную ситуацию вмешалась группа компаний Mediaset. Менеджеры Берлускони были прекрасно осведомлены о непримиримых разногласиях между Адриано и RAI, поэтому они приехали на виллу в Гальбьяте с проектом, который должен был обеспечить вхождение Адриано в программную сетку Mediaset. Сперва казалось, что все может получиться и подписание контракта не за горами, но вскоре дядя понял, что полная автономия, которую он просил у RAI в качестве непременного условия, в Mediaset для него недоступна. Контракт с телекомпанией дружочка-Сильвио сорвался и больше не появлялся на горизонте. Выяснение отношений с RAI тем временем было в самом разгаре, дело находилось в шаге от суда. Адриано потребовал миллиард в качестве компенсации за нарушение контракта, но руководство RAI не сдавалось, казалось, что тяжбы не миновать, но в какой-то момент, на волне победы левоцентристских сил, поставивших в 1996 году на пост председателя Совета министров Романо Проди, картина кардинально изменилась. Президентом RAI стал Роберто Дзаккариа, а пост генерального менеджера занял Пьер Луиджи Челли. Именно Пьер Луиджи Челли приехал к Адриано на виллу в Гальбьяте и попросил вернуться на RAI.

«Я вернусь, – согласился Адриано, – но сначала мы должны решить наш судебный спор и разобраться с компенсацией, о которой говорят мои адвокаты».

Ходят слухи о миллиарде лир, хотя эта цифра никогда не была официально подтверждена. Пьер Луиджи Челли собрал свою команду, поговорил с Роберто Дзаккариа и понял, что для RAI будет лучше не ввязываться в судебную тяжбу, а согласиться с требованиями Адриано. Итак, наконец появились все предпосылки для громкого возвращения Адриано на телевидение, что и случится в 1999 году – дядина передача будет называться «Честно говоря, мне плевать». А в 2001 году в прямом эфире программы «125 миллионов ерундовин» перед лицом Дарио Фо, Джорджо Габера, Антонио Альбанезе[162] и Энцо Янначчи Адриано во всеуслышание поблагодарит Роберто Дзаккариа. «Мы здесь, на этом шоу, – скажет Адриано о споре с предыдущим руководством RAI, – и мы обязаны этим Дзаккариа… браво Дзаккариа».

90-е годы: взаимоотношения Адриано и СМИ. «Что для меня телевидение? Суд над Кузани»

Дело Софри и конфликт с RAI – лишь два примера сложных взаимоотношений Адриано и СМИ. Отношения, иногда конфликтные, радикально меняются после 1987 года и выхода в эфир «Фантастико 8», когда дяде приходится часто иметь дело с прессой. В 1994 году мне довелось взять у него интервью на эту тему для ежемесячного издания Prima Comunicazione. С тех пор многое изменилось: два столпа итальянской журналистики, Энцо Бьяджи и Индро Монтанелли, упомянутые Адриано в интервью, ушли из жизни, как и Джанни Аньелли. Сильвио Берлускони тогда только начинал свой путь к власти. Его все еще считали бизнесменом из Аркоре и владельцем трех телекомпаний, человеком, который в прошлом году[163] основал партию с необычным названием «Вперед, Италия!» и тогда же впервые перешагнул порог палаццо Киджи. Да и сам Адриано с тех пор изменился: тогда он еще неуверенно чувствовал себя в роли обозревателя, а сейчас поднаторел и с легкостью опытного журналиста пишет обзоры и редакционные статьи. Но изменчивость времени ничуть не сказалась на актуальности этого интервью, поскольку оно демонстрирует представление Адриано о СМИ в целом и о прессе в частности. Конечно, рассказывать о дяде Адриано и его отношениях с журналистикой сложно. Отчасти из-за наших родственных связей, отчасти потому, что иногда нельзя удержаться от смеха. Короче, писать непредвзято никак не выходит. Во время интервью возникло и еще одно препятствие: длинные паузы между словами. А поскольку порок это семейный, нам потребовалось два дня, чтобы наконец с божьей помощью записать это интервью.

Еще несколько лет назад Король невежд мало что знал о газетах. Может быть, он уже не помнит, но давным-давно он иногда задавал мне по-настоящему странные вопросы. Дядя, как обычно, чувствовал, что в Италии или за границей происходит нечто необычное, но у него не было ни желания, ни времени читать газеты. И вот тогда, изнывая от любопытства, он обращался к своему племяннику-журналисту, чтобы получить ежемесячный или ежегодный обзор происходящего:

– Бруно, что важного произошло в мире?

– Ну, я не знаю, Адриано… По телефону это сложновато объяснить.

– Да, я понимаю, но мне хватит и пары слов. Я слышал, что в Италии скандал, в Чили бардак, в Советском Союзе тоже. Что там за история с бомбой?[164] Правда ли, что в этом замешаны какие-то важные люди? А покушение на папу римского?[165] Этот Берлингуэр[166] просто машина! Расскажи мне о нем!

Как видите, задание, которое мне давал дядя, было трудным, но очень интересным. Мы встречались и говорили обо всем. Краткий конспект того, что случилось на планете за последний год, несколько шуток о знаменитостях того времени, полемика о Боге и коммунизме. И в конце – новый список вопросов от Адриано.

С 1987 года Король невежд стал, вопреки своим принципам, чуть менее невежественным. Немного менее легкомысленным и немного более вовлеченным в происходящее вокруг. Переломный момент наступил, когда RAI позвала дядю вести «Фантастико». Не обошлось и без газет. Столпы итальянской журналистики – Джорджо Бокка, Энцо Бьяджи, Умберто Эко – и почти все телевизионные критики были мобилизованы, чтобы осудить «пророка», «шарлатана», «телепредсказателя». Однажды Эудженио Скальфари подняли с постели глубокой ночью, чтобы он написал редакционную статью о Челентано. Дядя был очень горд собой, но в то же время недоверчиво, с широко раскрытыми глазами, как ребенок при виде новой игрушки, смотрел на гору статей о себе, а после приступал к их изучению.

Когда я, сидя в гостиной чудесной виллы, расположенной на вершине холма с видом на озеро Лекко, закончил пересказывать события прошлого, Адриано улыбнулся и почесал в затылке.

Ты согласен, что я все правильно вспомнил и переска зал?

«Ну, отчасти да. Скажем так, я начал читать газеты немного раньше, чем вышла в эфир «Фантастико», после альбома «I mali del secolo» («Грехи тысячелетия»). В нем я затрагивал проблемы наркомании, разводов, любви, охоты. И с того времени и начал читать газеты. Читать… Сперва я просто листал заголовки, статьи читал, только если там было что-то интересное. Но теперь я без газет не могу. Это стало своего рода ритуалом. Я встаю, умываюсь, спускаюсь в гостиную, говорю Клаудии, что хочу на завтрак, а сам тем временем читаю Corriere della Sera и La Stampa. Я читаю все статьи. Но, знаешь, в наши дни самое интересное – это политика, она стала интереснее спорта. Тебе так не кажется?»

Я вижу, что, хотя ты и стал серьезнее, чем раньше, ты не растерял чувства юмора.

«Если не смеяться, то можно с ума сойти – вокруг столько грустных новостей!»

Почему Corriere и La Stampa?

«Corriere – это главная газета для жителей Ломбардии… Мне довелось несколько раз читать La Stampa, понравилось. Мне нравится верстка в этих двух газетах. Я понимаю, что есть еще одна очень важная газета – La Repubblica, но мне сложновато ее читать. Трудно разобраться в разделах, непонятно, где политика, а где новости, когда заканчивается одно и начинается другое».

Возможно, ты не помнишь, но несколько лет назад La Repubblica посвятила тебе специальный выпуск – четыре страницы, написанные Наталией Аспези. Ты как-то позвонил мне и попросил найти этот выпуск, но не смог вспомнить название газеты. «Кажется, она называлась Costituzione или как-то так, – сказал ты. – Какое-то патриотическое, громкое название, поэтому оно мне и запомнилось»[167]. Ты сказал, что верстка – это важный момент для тебя.

«Она отражает взгляд на мир, на жизнь. Верстка очень важна, именно она помогает понять, что именно хочет выразить газета. Это можно сравнить с постановкой кадра в фильме или с монтажом».

Что ты читаешь в газетах?

«Ну, сейчас, как я уже говорил, все просто: я читаю о политике. Вокруг только и разговоров что о взятках, мафии, что еще читать-то?»

Что насчет тем, связанных с твоей работой?

«Да, просматриваю, но почти никогда не вчитываюсь».

Откуда взялось это увлечение политикой? Раньше ты сам иронизировал над своим невежеством, а теперь лучше меня, журналиста, разбираешься в происходящем… Помнишь то забавное интервью с кинокритиком после выхода твоего фильма «Юппи-ду»?

«Да, помню. Это было правда смешно. Тот критик, Джанлуиджи Ронди, хотел взять у меня интервью в Риме после выхода фильма. Он все называл меня «маэстро», я решил, что он смеется надо мной: «Извините, почему вы называете меня маэстро, может, лучше Адриано? Я не учитель»[168]. Он клялся, что не шутит и что фильм ему очень понравился. Хотел узнать, кто меня вдохновил. «Случайно, не Ходоровски?» – спросил Джанлуиджи Ронди. «Ходоровски? Не знаю, никогда его не видел… И потом, может, я путаю его с Достоевским». Ронди был уверен, что я пошутил».

С 1987 года прошло шесть лет. Иногда ты становился не только читателем, но и колумнистом[169], пробовал писать для La Stampa, Corriere della Sera и других газет. Кстати, ты еще изобрел новый способ общения: молчание, паузы. Может, наконец, объяснишь нам смысл тишины в «Фантастико»?

«Я понял, что современному общению не хватает чего-то, что станет антиподом слову. Не хочу приводить сложные примеры, вот представь, есть два электрических полюса, положительный и отрицательный; в сегодняшнем общении не хватает отрицательной части: тишины и пауз, незаменимых элементов размышлений. Кто сегодня больше всех говорит? Телевидение! Которое, повинуясь закону бизнеса, посылает нам такое количество информационных потоков, что некогда сделать паузу и подумать».

Поэтому ты теперь решил стать пиратом, совершать набеги на телевизионные программы?

«Скажем, это именно то, что хорошо получается у пиратов».

Как думаешь, появится ли пиратское телевидение?

«“Профессора”[170] намекнули на положительный исход. Два эпизода Беппе Грилло[171] показывают, что перемены возможны. Посмотрим, удастся ли довести их до конца, может, мне перезвонят».

Давай вернемся к газетам: что ты думаешь об итальянской прессе?

«Я не то чтобы эксперт, но могу сказать, что пресса несколько пристрастна. Думаю, газета должна быть беспристрастной настолько, что, если кто-то напишет статью, ругающую редактора этой газеты, то редактор должен ее напечатать».

Почему ты думаешь, что пресса пристрастна?

«Однажды мне довелось писать статью для крупной итальянской газеты. В ней я как раз критиковал пристрастность этой газеты. «Если хотите доказать, что я не прав, опубликуйте эту статью, критикующую вашего редактора», – сказал я. Но статью так и не напечатали. Название газеты? Не важно. Мне было интересно проверить… Знаешь, что самое плохое в прессе? Все время чувствуется какая-то двойственность, когда читаешь статью. Как будто новости пишут на двух языках – один для обычных людей, а другой для более узкого круга. Мы много говорим о переменах. Но если пресса, этот рупор общества, не сделает первый шаг к переменам, кто тогда сделает?»

Можешь дать оценку разным газетам?

«Признаюсь честно, не могу. Для меня все газеты сливаются в одну. Во-первых, заголовки одинаковые. Но самый большой недостаток в том, что они не говорят правду. А может быть, каждый говорит свою правду».

Назови журналиста, который тебе нравится.

«Иногда кто-нибудь пишет очень убедительную статью о политике. А следом он же может выдать что-то скучное и непонятное».

Что насчет таких столпов журналистики, как Энцо Бьяджи и Джорджо Бокка?

«Мне очень нравится Энцо Бьяджи… Монтанелли тоже. У них между строк часто можно уловить приятную иронию. Признаюсь, я редко читал Бокка. Ну, кроме того, что он писал обо мне».

Что именно он писал?

«Что я талантливый идиот».

Тебя это разозлило?

«Нет, не разозлило. Во времена «Фантастико» все были против меня. В конце концов мне понравилось читать статьи такого рода. Однако я считаю Джорджо Бокка великим журналистом. Я случайно прочитал несколько статей о мафии и терроризме – они были так хорошо аргументированы, что я подумал, может, я и правда талантливый идиот».

Приходилось ли тебе писать для других газет, кроме Corriere della Sera и La Stampa?

«Первую свою статью я написал для Il Messaggero. Однажды я попытался напечатать что-то в Repubblica. Позвонил в головной офис, представился и спросил: «Что мне надо сделать, чтобы отправить статью вам?» – «А вы хотите, чтобы мы ее опубликовали?» – спросил меня собеседник. «А вы собираетесь ее фотографировать, что ли?» – ответил я. «Знаете, синьор Челентано, сначала мы должны посмотреть, о чем там речь», – объяснили мне в Repubblica. «Нет, забудьте», – ответил я. Это был единственный раз».

Давай перейдем к телевидению. Там ты более откровенен и строг в своих суждениях. Многие помнят твою полемику с RAI из-за гибели Фальконе[172]. Что случилось?

«История началась так. В тот вечер я был в спальне, один. Я очень устал, сел на диван и включил телевизор. Переключаю каналы, и вот на Tg1 Бруно Веспа сообщает о взрыве в Капачи[173] и смерти Фальконе. Веспа говорил очень сурово, коротко, но по делу. Меня потрясла эта новость, я был поражен, потерял дар речи. Как и все итальянцы, я задавался мучительными вопросами о будущем нашей страны. Через десять минут звучит песня из заставки и начинается «Ставим на?..» (Scommettiamo che?..) с Фрицци. Я поверить не мог. Как? Трагедия, по случаю которой нужно объявить национальный траур и немедленно отменить все телепередачи! А они что делают? Как ни в чем не бывало крутят дальше свои игры, делают свои ставки, хиханьки-хаханьки… Я разозлился и написал статью в La Stampa, с критикой Паскуарелли[174], написал, что он тоже виноват в смерти Фальконе, что он его добил».

Как считаешь, о чем это говорит? Что доказывает?

«Что доказывает? Что важнее всего не человеческая жизнь, а деньги, заработок, спонсоры. Спонсорская помощь должна поступать без перебоев. На кону миллиарды, и нечего прерывать трансляцию ради какого-то Фальконе, который жизнь положил на борьбу с мафией. После таких новостей надо дать людям время подумать. Синьор Паскуарелли, вы не можете запретить мне думать. Сначала вы сообщаете трагические новости, показываете кадры взрыва, который разносит на части кусок шоссе вместе с Фальконе, его женой и его эскортом, а потом показываете мне «Ставку»? Это безобразие. Паскуарелли обязан был отменить трансляцию».

Хочешь сказать, что телевидение возмущает тебя сильнее газет?

«Да, именно так. Печатная страница – это статичное изображение, а телевидение – движущееся, поэтому эффект гораздо сильнее».

Вижу, что разговоры о телевидении не оставляют тебя равнодушным. Наверное, потому, что это твое любимое средство общения. Ты не просто зритель, ты умел и умеешь использовать СМИ в своих интересах. Давай попробуем выделить то, что тебе нравится на телевидении.

«Я не терплю бессмыслицы. Меня раздражают все эти персонажи, которые, боясь не понравиться публике, заворачиваются в красивую обертку, говорят много лишних слов, несут чушь».

Не мог бы ты назвать несколько имен?

«Все ведущие развлекательных шоу, транслируемых RAI и Fininvest: Фрицци, Кастанья, Джерри Скотти и многие другие. Пиппо Баудо – дело другое. Он признанный профессионал, но просто не может отказаться от старых канонов создания телешоу, как ни пытается. Пример? Даже когда в прямом эфире Бениньи втягивает его в пошлую сценку, Баудо ведет себя очень достойно. Винченцо Моллика впадает в другую крайность, в своих музыкальных обзорах хвалит каждый диск – все они у него хорошие, замечательные, потрясающие, любой выше всяких похвал. Но разве могут все быть первыми? Пора сказать: «Вышел новый альбом Лучо Даллы, который, по нашему мнению, просто кусок дерьма. Но все равно можете его купить, он продается во всех магазинах». Все врут. И я очень устал от такого телевидения. Все ведущие веселые, добрые, улыбчивые, сочувствуют беднякам, любят стариков, детей. Просто заноза в заднице, которую пора вытащить».

А как насчет серьезной тележурналистики? Гад Лернер, Джанни Риотта, Микеле Санторо, Маурицио Костанцо, Джулиано Феррара. Что думаешь о них?

«Я очень высокого мнения о них».

Да, но все они очень разные. Давай проведем сравнение. Я помню, что сперва тебе не нравился Лернер.

«Да, верно, сначала я говорил: откуда взялся этот тощий тип, который вечно всех перебивает? Не дает слова вставить, он меня страшно бесил. Однако я познакомился с ним поближе, и в итоге мне очень понравилось его шоу и его манера вести его».

Если не ошибаюсь, у тебя были разногласия и с Джулиано Феррарой, хотя вы знакомы много лет?

«Я спорил с Феррарой из-за рекламы. Как раз потому, что у него очень интересные передачи, я и упрекнул своего друга Феррару в одной простой вещи: «Как можно говорить о политических идеях, о переменах, если твой монолог постоянно прерывает реклама? Как молотком по голове. Ты должен переубедить директора канала, потребуй рекламную паузу каждые двадцать пять минут вместо двенадцати, и тогда твоя совесть будет чиста. В противном случае ты просто делаешь вид, что действуешь в интересах простых людей, это лицемерие». Но мы с Джулиано по-прежнему друзья. Даже если иногда он перебарщивает и слишком увлекается деталями».

А что думаешь о Костанцо?

«Костанцо? Я думаю, что телевидение – его хлеб. Без телевидения он умрет. У него очень интересное шоу, но, как и в случае с Феррарой, все портит реклама».

Должен признаться, я потрясен. Никогда бы не подумал, что мой дядя Адриано превратится в сторонника политической грамотности. Ты похож на старого воинствующего бунтаря из 68-го: в газетах читаешь только о политике, по телевизору смотришь только новости и дебаты. Зачем?

«Все просто. Когда все говорили, что я пофигист, в политике не было ничего, кроме пустых разговоров. Даже если случалась какая-то трагедия, никто ничего не говорил. Сейчас, к счастью, говорят о том, что происходит в обществе. Это гораздо веселее. В политике гораздо больше конкуренции, чем в спорте».

Что для тебя значит телевидение?

«Суд над Кузани[175]. Да, ты правильно понял. Для меня настоящее телевидение – это то, что происходит здесь и сейчас, постоянно сменяющие друг друга кадры, это молчание Форлани, слова Кракси, гримасы Антонио Ди Пьетро[176] или Мартелли[177], когда он сталкивается с Карло Самой[178]. Когда Мартелли вспоминает все в мельчайших деталях, а Сама делает вид, что ничего не помнит… Это высшая точка развития телевидения. Поскольку телевидение входит в дома людей против их воли, это хорошо, что люди видят такое. Кадры, которые могут их взволновать. Если бы я стал главой всех телевизионных сетей, от Fininvest до RAI, я бы сохранил только передачи, которые вели Санторо, Гад Лернер, Костанцо, Риотта, Феррара… «Пузырь» (Blob)[179] и новости. Иногда «Пузырь» показывает что-нибудь неоднозначное, но это по-прежнему важная программа».

Даже новостные программы не все одинаковые.

«Это правда. Мне больше всего нравятся новости с Энрико Ментаной. Он всегда говорит по делу и всегда в курсе происходящего. Новости на канале Rai1 немного смазанные, даже скучноватые. Я часто смотрю Rai3».

А Tg4 с Эмилио Феде?

«Иногда тоже смотрю… Феде забавный, он подает новости не так, как другие. Я думаю, он иногда забывает, что ведет новости. В общем, мне нравятся почти все новостные программы, несмотря на то что некоторые иногда грешат подтасовкой фактов».

Я вижу, ты стал экспертом по СМИ. А ты умеешь читать между строк?

«В каком смысле?»

Я знал, что ты так ответишь. Умение читать между строк – это то, о чем ты говорил раньше. Как понимать послания, предназначенные для узкого круга людей, зашифрованные новости.

«Если это так, то должен сказать, что в новостях таких скрытых посланий полно».

Возможно, ты читал, что кавалер Сильвио Берлускони решил заняться политикой. Что думаешь о споре, разгоревшемся между Берлускони и редакторами газет из группы компаний Fininvest? Ментана, например, потребовал гарантий от издателя, к нему немедленно примкнул Эмилио Феде и открыл ответный огонь по Монтанелли. Как ты на это смотришь?

«Ну, я бы сказал, что просьба Ментаны о гарантиях более чем законна. Точно так же, как законно и желание Берлускони уйти в политику. Как же быть? Берлускони действительно должен гарантировать своим газетам независимость. Если бы я владел какой-нибудь из газет Берлускони и понял, что больше не могу служить интересам народа, я бы ушел со своего поста, как сделал Монтанелли. Конечно, Ментана не может запретить своему издателю идти в политику».

Но что ты думаешь обо всей этой истории с Берлускони?

«А что я должен думать? На мой взгляд, пока рано что-либо говорить. Если Берлускони идет в политику из добрых побуждений и считает, что оказывает услугу стране, он имеет на это право. Если это не так, если он делает все это только ради собственных интересов, тогда его можно критиковать».

И ты понимаешь, как во всем этом замешана партия «Вперед, Италия!».

«Да. Каждый, кто проголосует за партию Берлускони, получит бесплатный билет от Кавальери[180] на матч «Интер» – «Милан»… Или нет?»

Давай поговорим о семье Берлускони. Расскажи о своих отношениях с ним. Я знаю, что иногда вы общаетесь, обсуждаете что-нибудь, он сделал тебе несколько предложений, но камнем преткновения между вами остается реклама.

«Он давно предлагал: «Адриано, давай сделаем что-нибудь вместе». Я не хотел работать с ним в знак протеста против рекламы. Ничего не поделаешь, я не согласен с его рекламной политикой. Я понимаю, что реклама нужна, она часто является источником финансирования для телепрограмм. Но всему есть предел. На мой взгляд, там слишком много рекламы. Однажды я сделал ему безумное предложение: «Если хочешь, чтобы я у тебя работал, тебе придется не только отменить рекламные паузы в моей передаче, но и не крутить рекламу весь день, когда я буду выходить в эфир». Он иронично ответил: “Я должен немного подумать, Адриано, подожди”».

Почему ты так против рекламы?

«Я не согласен с тем, как часто ее пускают в эфир. Когда я смотрю передачи Костанцо и Феррары, то часто злюсь, невозможно каждые десять минут слышать: «реклама», «купите то-то и то-то», это вредно для здоровья. Для меня это большая проблема. Я никогда не смогу сделать то, что делает Фунари[181], когда говорит: “Выпейте кофе, положите сахар, поджарьте тосты, равиоли нужно варить на слабом огне…”».

Как делал Майк Бонджорно?

«Ну, почти… Фунари заходит гораздо дальше: пройдет немного времени, и он будет готовить эти равиоли, которые рекламирует, прямо во время эфира. Я не думаю, что Фунари верит в то, что говорит. Он убежден, что люди ничего не замечают. Но на самом деле зрители гораздо умнее ведущих. Если бы я издавал законы, то запретил бы все такие программы. Одно дело сказать: эту передачу спонсирует кофе такой-то, совсем другое – наблюдать жалкую сцену, когда ведущий советует вам выпить кофе и тут же пытается убедить вас, что читать журнал Epoca – это нормально. Нет, мне не нравится этот цирк, итальянцы не идиоты, они сами знают, что им читать, что пить и что есть. Я думаю, что когда мы видим крупные планы Фунари, где он неубедительно читает Epoca или пьет кофе Vergnano, телевидение скатывается на самое дно. Это позор. Хотя Джанфранко Фунари, на мой взгляд, хороший ведущий и может иногда вполне неплохо подать материал».

Считается, что без рекламы никто никогда не смог бы конкурировать с RAI, нужно же как-то платить за то, чтобы оставаться на рынке развлечений и информации.

«Мне кажется, это чушь. Предприниматели, если они хотят выжить, вынуждены заниматься рекламой. Проблема, повторяю, заключается в частоте ее появления в эфире. Эту проблему можно было бы решить, подняв цену на эфирное время, чтобы не потерять доход и не действовать на нервы зрителям. Рекламная пауза каждые двадцать пять минут вместо двенадцати всех бы устроила. Но я не думаю, что Берлускони хочет или может отказаться от своих нынешних доходов от рекламы. Я до сих пор убежден, что если главным посылом коммерческого телевидения становится реклама, а культура только фон для нее, – такое телевидение нам не нужно. Все должно быть с точностью наоборот. Телевидение проникает в дома людей. И у него есть важная задача: создавать культуру, как с помощью развлечений, так и с помощью информации».

Слушай, Адриано, признайся мне вот в чем: тебе жилось лучше, когда ты был Королем невежд или сейчас?

«Сейчас все изменилось. Новые правила игры. Раньше были посиделки с друзьями, теперь – с черным ящиком, игры стали цифровыми. Когда-то мы встречались в баре, играли в карты, ходили в кино, часто смеялись, шутили… Невежество было частью игры, а газеты – уделом взрослых, тех, кто решил больше никогда не смеяться. Мне больше нравилось ничего не знать. А теперь ты что-то знаешь, но уже гораздо меньше поводов для смеха».

Хочешь сказать, что это все довольно печально?

«Да, это довольно печально».

1997–1998 годы: встреча с папой Войтылой. Грандиозное возвращение дуэта Мина – Челентано. Письмо на смерть Лучо Баттисти

1997 год был полон трогательных событий: 27 сентября дядя поднимается по пяти белым ступеням и обнимает папу Войтылу[182]. В одном из интервью он рассказывает об этом памятном дне:

Это был самый эмоциональный вечер в моей жизни. А я не тот человек, который легко поддается эмоциям. После песни я посмотрел на папу, и он кивнул мне. Я ошибся. Он хотел сказать: «Иди сюда и поздоровайся со мной». Один прелат объяснил мне это за кулисами. «Я неправильно его понял», – сказал я. Я не знал, что делать. Он настоял на своем, и я прошел эти пять шагов в сторону папы. Я опустился на колени, чтобы поцеловать его руку. Он крепко обнял меня – невероятные ощущения. Чувствовалось, что у него очень добрая душа. И что он очень устал. Но его величие выходило за рамки физической усталости. Я прошептал ему на ухо: «Я люблю тебя». Вышло само собой, что я обратился к нему просто по имени. Он улыбнулся, и я обнял его.

Этим концертом Церковь хотела показать, что вера не обязательно должна скрываться в кулуарах совести?

«Конечно, потому что Иисус везде, Он посещает плотников и промышленников, спортсменов и певцов, праведников и грешников».

Ватикану потребовалось сорок лет, чтобы открыть для себя рок-музыку.

«Если в чем Ватикан и опоздал, так это в том, что не возвеличивал главную сторону Бога – веселую. И этим расчистил дорогу презренному сатанинскому року».

Когда ты открыл для себя веру?

«Обычно вера приходит в момент отчаяния. Со мной произошло обратное. В двадцать пять лет я влюбился в Клаудию и в следующем же году женился на ней. Мне сопутствовал успех, у меня были деньги. Однажды я почувствовал необходимость поблагодарить кого-то за это. Иисуса. Я ничего о нем не знал. Я начал читать и просвещаться, и даже сейчас, если встречаю в газете слово «Иисус», то проглатываю статью целиком».

Фра Чонфоли[183] и другие христианские исполнители возмутились, когда их не пригласили на концерт, но искусство рождается в страдании проклятых, а не в безмолвии ангелов.

«То, что делает фра Чонфоли, хотя я видел немного, не особенно впечатляет, да и сам он духовно слабая фигура. Организаторы правильно сделали, что не позвали его. Что касается «проклятых», то их дезертирство со всенощного бдения тоже демонстрирует их слабость. Они боялись потерять свою ложную одухотворенность на глазах у фанатов, которые бы сразу поняли, насколько «отстойны» их кумиры. Имена? Нет необходимости, каждый из них знает, что я говорю о нем».

Настоящие кумиры молодежи – это такие группы, как Prodigy, U2…

«Ну, в Болонье было четыреста тысяч молодых людей. И в любом случае, даже если бы на концерте выступали Элвис Пресли и Фрэнк Синатра, настоящим лидером был папа римский. Конечно, дебаты были бы куда веселее, если бы заодно пригласили и Prodigy. Но не все сразу. Да и среди тех, кто организовал этот концерт, не все были воинами Божьими!»

Ты готовил свою речь о Боге заранее?

«Нет. Я придумал ее за минуту, глядя на лица людей, стоящих передо мной. Бог – это не жуткий старик, готовый в любой момент обрушить на тебя заслуженную кару, а вечно молодой юноша, мы тоже такими будем, когда окажемся в Царстве Небесном».

У Челентано были определенные разногласия не только с RAI, по поводу отмены его нового шоу, но и с римской курией.

«Монсеньор Эрнесто Векки[184] мне нравится, может быть, поэтому я его немного достал с этими факсами в Corriere. Мы уже все уладили. «Это было провидение Божье», – сказал он».

Существует ли на свете человек, которого бы ты отправил в ад?

«Дорогу в ад трудно найти. В чистилище я бы отправил RAI полным составом. Ни на что не годные, некомпетентные и социально неполноценные люди. Вспомнить хоть мой опыт общения с ними… Они не имеют ни малейшего представления о том, как управлять лодкой. Вот увидите, рано или поздно RAI всем составом попадет в чистилище».

Прежде чем рассказать о возвращении Адриано на телевидение, мы не можем не упомянуть музыкальное событие, ставшее очередным поворотным моментом в долгой творческой карьере дяди – совместный альбом с Миной, вышедший в 1998 году. Этот диск стал самым продаваемым диском Мины – наряду с ее альбомом «Attila» («Аттила») – миллион копий за короткий промежуток времени, десять песен, центральной темой которых является любовь. Это необыкновенная музыкальная коллаборация двух артистов с разными стилями и манерой исполнения, двух икон послевоенной Италии, легенд, на песнях которых выросло не одно поколение. Они стали частью итальянской истории. Художественно-коммерческое предприятие, ключевую роль в котором сыграла Клаудия, тетя Клаудия. Собственно, именно она в конце 90-х почувствовала, что артистическое амплуа Адриано пора обновить, именно она на семейных встречах доказывала, что настало время подвергнуть переоценке певческие навыки, которые дядя рисковал потерять. До альбома с Миной музыкальная карьера Адриано переживала период кратковременного застоя – съемки в комедиях 80-х заставили его пренебречь музыкальной деятельностью, к тому же дядя начал немного уставать от концертов и музыки и, как показал восьмой сезон «Фантастико», получал все большее удовольствие от выступлений на экране телевизора. Клаудия была не против нового медийного воплощения Адриано, но чувствовала, что его многолетний певческий опыт не должен пропадать зря и что итальянцы любят его прежде всего как певца. Популярность дяди зиждилась на том, что он развлекал своими песнями все послевоенное поколение, от «Il ragazzo della via Gluck» до «Azzurro», от «Il problema più importante» до «Straordinariamente» и «Una carezza in un pugno», и это лишь некоторые из хитов в его монументальной дискографии. Его популярность неустанно росла, несмотря на то что он редко появлялся на телевидении и мало общался со СМИ. И вот Клаудия начала работать бок о бок со своим любимым Адриано и постаралась убедить его начать новый певческий сезон. Любопытно почитать, как Мина отзывается о дяде в статье, появившейся в 1998 году на страницах ежемесячного журнала Liberal, в котором она работала.

Адриано может быть и десять месяцев, и семнадцать лет, и полсотни. О его возрасте практически ничего не известно. Что касается вопроса выживания, то этот человек полностью зависит от других: тех, кто будет следить, надел ли он шапку, поправлять воротник пальто, чтобы он не простудился. Если бы кто-нибудь не давал ему в руки бутылочку с соской, он бы умер, просто потому, что не понял бы, что голоден, просто не задумался бы об этом. Он не носит часы, но я думаю, что даже если бы они у него были, он бы все равно опаздывал на все свои встречи: на час, на два, на три или вообще не приходил. Но он делает это не нарочно, нет. Он думает. Наверное, каждый раз о другом. Когда он берет в руки гитару и поет одну из наших любимых песен, то это сразу становится понятно. Тогда он не думает. Тогда он, наконец, возвращается из тех далеких земель, где мысленно блуждал до этого, и действует. И это настоящее удовольствие. Слушать его и следить, как он двигается, смотреть, как он странно «танцует», будто балансирует над пропастью.

Столь же необычны слова Адриано, обращенные к Мине: «Мина! Мина! Куда она пропала? Нет слов, чтобы описать ее силу, не только как певицы, но и как женщины. Она как змея, которая оплетает тебя, и ты вдруг влюбляешься в нее. Вот что происходит. Я думаю, она самая сильная. Мы с ней самые лучшие».

Миллионы поклонников надеялись, что альбом «Mina – Celentano» станет началом долгого сотрудничества двух самых известных артистов нашей страны, но этого не произошло. После первого же эксперимента «помолвка» растаяла как снег под солнцем из-за творческих разногласий. Но 15 марта 2010 года, по случаю семидесятилетия Мины, Адриано пошутил, что может состояться второе пришествие двух гигантов итальянской поп-музыки: «Когда она ушла на пенсию, она как будто забрала у меня часть мира, но рано или поздно мы опять наведем шороху, как с тем диском…»

Но 1998-й останется в истории итальянской музыки прежде всего годом трагическим, виной тому – безвременная кончина Лучо Баттисти, еще одного поп-идола. Лучо Баттисти умер утром 9 сентября 1998 года, а 5 октября того же года в газете Corriere della Sera появилось длинное и трогательное письмо Адриано, в котором среди прочего рассказывалось о неизвестном большинству людей случае и о проекте дяди, который так и не был реализован: альбоме Мины – Баттисти – Челентано. Письмо, адресованное Баттисти, очень длинное, но его стоит прочитать, потому что оно раскрывает некоторые неизвестные моменты, которые остались незамеченными в потоке информации, затопившей газеты после его смерти. Вот выдержки из того письма:

В тот день – это был летний полдень, – вы с Грацией встретили Клаудию на рынке в Лекко. «Угадай, кого я видела, – сказала мне жена, сияя от радости, – Лучо Баттисти и Грацию!» – «Шутишь! И что он сказал?» – «Мы обнялись, мы так громко разговаривали, что все на рынке столпились вокруг нас, казалось, что тут деревенский праздник… С ума сойти, – сказал он, – мы стоим в двух шагах и не видим друг друга». – «А ты пригласила его к нам?» – «Я знаю наизусть все его песни, я так давно не видела Лучо, и ты думаешь, что я встречу его на рынке и не приглашу к нам?» – «Ну мало ли, вдруг ты забыла его самую главную песню…» – «Скорее ты забудешь одну из своих…» – «Так они приедут?!?» – «Да, завтра к обеду». Я тут же выбежал в сад, чтобы позвать Витторио, своего верного садовника, и попросить его покосить траву. «Но я только что косил», – сказал он. «Не важно, покоси еще раз». Витторио больше всего на свете не любит, когда его просят переделать работу, которую он только что сделал. Для него это как восхождение на К2[185]. «И тогда, – жаловался он, – когда приезжала Мина, вы меня заставили дважды косить траву». – «Всегда, когда приезжают лучшие, – ответил я, – приходится косить траву дважды». Хоть он и привык к таким разговорам, все равно немного удивился. «Не то чтобы я лезу в ваши личные дела, – сказал он мне с ноткой сарказма, – просто хочу знать заранее: таких людей еще много?» – «Каких?» – «Лучших». – «Нет, только мы трое». – «Во всей Италии, наверное». – «Во всей Европе». После моего решительного заявления он снова заулыбался. Ему было не важно, что ты, Мина и я были самыми лучшими, важнее то, что я был единственным, кто в это верил; это успокаивало его, он знал, что косить траву дважды за один день придется только ради этих троих людей. Следующий день был прекрасен, лужайка напоминала бильярдный стол, и все было готово для вашей встречи. Мы крепко обнялись, очень крепко, насколько я помню. Прошло двадцать пять лет с нашей первой встречи. Тогда ты был еще никем и пришел с Моголом ко мне домой в Милане. «Я познакомлю тебя с парнем, который скоро станет знаменитым, – сказал мне Могол, его распирало от восторга, как всегда, когда он в чем-то уверен, – он необыкновенный автор, и вместе мы написали для тебя песню, которая будет продаваться миллионными тиражами». Должен сказать, что в первый раз ты мне не очень понравился. Может, потому, что, пока Могол воспевал твои достоинства, а я молча смотрел, ты никак не пытался прервать эту лавину дифирамбов. Потом я понял, что это твоя обычная реакция, и даже это мне было в тебе симпатично. Та песня называлась «Per una lira» («За одну лиру»). Я откровенно сказал, что мне она не нравится. Затем Могол всеми силами попытался донести до меня смысл текста, а мы оба знаем, как он себя ведет, когда всеми силами пытается кого-то в чем-то убедить, – он широко раскрыл глаза, как хищник, увидевший добычу, и принялся медленно-медленно подкрадываться, ближе, ближе, пока его рот не оказался в двух сантиметрах от моего, он двигался как осьминог, говорил со всеми частями моего тела: глазами, волосами, ушами, ноздрями; нашептывал, будто хотел загипнотизировать. «Ты понимаешь, что этот человек продает все свои мечты за лиру, – говорил он, – и ее тоже, за эту лиру?» – «Да, и в самом деле маловато», – сказал я и тут впервые услышал, как ты смеешься. Твой смех был настолько заразительным, что мне было почти жаль отказываться, но я был тверд и не уступил даже Моголу, хотя и согласился – у текста был глубокий смысл. Но сейчас все по-другому. Мы виделись года четыре назад. Пусть ты немного округлился за это время – даже мой садовник был очарован и обрадовался, что дважды за один день подстриг траву. После небольшой прогулки мы сели за стол – ты, я, Грация, ваш сын и Клаудия, – время от времени порыв горячего ветра подстегивал нашу беседу, продолжавшуюся с одиннадцати часов дня до двух ночи. Мы говорили о самом разном, рассуждали о жизни, о людях, но прежде всего о нашем маленьком мирке певцов, актеров, звукозаписывающих компаний, кино, телевидения и юристов. Возник даже какой-то странный спор, мы критиковали, но при этом не называли имен. Чтобы каждый из нас в случае ссоры имел алиби и мог сказать: «Нет, я не имел в виду ни Вендитти[186], ни Де Грегори»[187] (например). Но зачастую слова или даже обрывки слов, что чаще, относились к человеку, чье имя нельзя было игнорировать – Моголу. Думаю, что меня, как и всех, больше всего на свете удивляет конец дружбы, помолвки или брака. Почему так происходит? Два человека встречаются, путешествуют по Италии на лошадях, строят рядом дома, снова и снова добиваются успеха, волнуют сердца трех поколений, и в один день, в один час все это заканчивается. «Почему?» Ответа не было. Но ты много говорил. Может, чтобы запутать меня, а может, чтобы показать – виноват не лично Могол или Лучо Баттисти, а человеческая природа в целом, ведь человек с рождения носит в себе это абсурдное желание доказать, что ему никто не нужен и что он может прекрасно обходиться сам по себе. «Даже если это правда, – сказал ты мне, – что продажи моих дисков упали после распада нашего дуэта, но ведь и он тоже перестал блистать с того дня». Эти слова, тяжелые, словно свинец, упали на стол, и в воздухе разлилась странная тишина, полная образов и воспоминаний. Я заметил в твоих глазах ностальгию, свойственную тем, кому больше не нужен успех, потому что у них его было так много, возможно, слишком много, и кто знает, сколько еще будет, но они не знают, что с ним делать, ведь все, что им нужно, – это быть рядом с другом. Тем самым другом, который подарил твоим волшебным нотам столько чувства, и вы были будто две половинки одной души, где ты был музыкой, а Могол – поэзией. Ты спокойно взял бутылку вина и налил себе бокал… а затем, изобразив полуулыбку, посмотрел на меня, как будто настала моя очередь нарушить молчание… «И что теперь? – спросил я с усмешкой. – Что будем делать?» – «Думаю, мы должны чаще видеться, – сказал ты, – делать что-то вместе, не обязательно для публики, главное, чтобы нам нравилось…» – «Я согласен. Единственная опасность заключается в том, что если мы будем слишком уж веселиться, то добьемся успеха». Мы начали смеяться и шутить, вместе с Клаудией и Грацией, и болтали до позднего вечера, и, вероятно, за всем этим смехом и шутками я не рассмотрел твое душевное состояние. Через три дня ты позвонил мне и сказал, что будешь проездом в Мольтено[188] и что, если я не против, с удовольствием заедешь в Гальбьяте пообщаться. В тот день у меня была назначена встреча в Милане, и из-за нескольких досадных происшествий я забыл тебе перезвонить. На следующий день я позвонил тебе домой, но никто не ответил. Прошло уже много дней, недель, и я понимал, что поступил не самым лучшим образом. Но я был уверен, что когда мы снова встретимся – я признаюсь, что был засранцем, извинюсь, и мы помиримся. Однажды я позвонил Мине и сказал, что у меня появилась потрясающая идея. «Какая?» – спросила она. «Записать по-настоящему шикарный альбом… ты, я и Баттисти. Я придумал и название: «H2O», конечно, ты будешь «H»… что думаешь?» – «Идеальная формула, – сказала она, – если все получится, несколько месяцев не будем страдать от жажды. Когда начнем?» – «Я позвоню Баттисти, мы приедем прямо к тебе домой и все обсудим». С того момента я начал искать тебя повсюду, везде оставлял сообщения, но ты исчез. Даже в Sony не знали, где ты. Наконец через двадцать дней мне удалось поговорить с тобой по телефону, и я понял, что в тот день в Гальбьяте совершил нечто непоправимое. Какой бы многообещающей и забавной ни была идея записать альбом втроем, этого было мало, чтобы унять ту боль, которую я тебе причинил. Тон твой был холоден, хотя я всячески пытался его отогреть, насколько это было возможно в телефонном разговоре между Лондоном и Римом, но все было напрасно. Чем больше я говорил, тем больше понимал, что не заслуживаю доверия: мои извинения, увы, сопутствовали просьбе о работе и потому не были совсем бескорыстны. «Идея прекрасная, – сказал ты мне, – но я должен подумать… к сожалению, у меня есть другие планы, мне придется их немного перестроить». – «Понятно… в любом случае, я больше не буду тебе звонить… если решишь дать добро этому проекту, который, как мне кажется, станет хорошим подарком твоим поклонникам, поклонникам Мины и двум моим фанатам, то знай, что мы с Миной готовы». – «Почему вы?» – «Потому что это была моя идея». На мгновение холод, разделявший нас, рассыпался от слабого смешка, который ты не смог сдержать, и это заставило меня надеяться на твой ответный звонок. Но я позабыл, что мы находимся на земле. И здесь мы рассуждаем иначе, чем в том месте, где ты сейчас. Оттуда, где ты сейчас находишься, все видится куда яснее. Под другим углом. Сквозь призму хрустальной чистоты, чьи настройки уникальны и в то же время универсальны. Но не здесь. Здесь уже не осталось места для телефонного звонка, гордость, на этот раз уже не только твоя, но и моя, заняла место понимания. Поскольку ответ должен был дать именно ты, я больше не звонил тебе. Я не говорил, но, вероятно, думал, что, будучи «кем-то», не могу так опускаться. И мысли не допустив, что я был бы кем-то на самом деле, если бы сделал второй и даже третий звонок. Но здесь, где ты нас оставил, это было невозможно. Облако гордости и безразличия рассеивается только тогда, когда исчезает и друг. Хорошо, что ты не исчез! Ты оставил здесь только свою телесную оболочку, немного потрепанную. Но где бы ты ни был теперь, ты можешь выбирать. Можешь, например, вернуть себе тело, которым владел в молодости, когда пел «Giardini di Marzo» («Мартовские сады»), и можешь изменить в нем то, что тебя не устраивает. Или взять себе тело ребенка или то, которое было у тебя в старости. По закону, согласно которому ничто не исчезает бесследно, весь опыт твоего материального тела останется нетронутым, навсегда, в каждой фазе, с тех самых пор, как твоя жизнь зародилась в утробе матери. И «Там», на фоне фантастических пейзажей Вселенной, ты сможешь почувствовать себя одновременно ребенком, подростком, молодым человеком и взрослым. Ибо нельзя забывать – каждое существо, в силу самого факта своего существования, ЕДИНО, истинно, добросердечно и прекрасно, это есть четыре великих таинства. И теперь ты познал и получил подтверждение пятого таинства: каждое существо ВЕЧНО. Из земной жизни, с любовью!

1999 год. «Честно говоря, мне плевать» шокирующими видео обличает педофилию и сексуальное насилие

Возвращение Адриано на телевидение с программой «Честно говоря, мне плевать», первый эпизод которой вышел в эфир 8 октября 1999 года, стало триумфальным. Название отсылает нас к персонажу Кларка Гейбла. «Честно говоря, дорогая, мне наплевать», – именно это говорит Кларк Гейбл отчаявшейся Вивьен Ли в финале фильма «Унесенные ветром». Фраза, с помощью которой Ретт Батлер наконец-то разрывает отношения со Скарлетт О’Харой. Адриано говорил, что отсылка уж слишком возвышенная, новостные программы уделяли передаче много внимания, Винченцо Моллика взял у дяди интервью, а Пьер Луиджи Челли и Роберто Дзаккариа могли гордиться тем, что сделали правильный выбор, прекратив тяжбу с Адриано и тем самым значительно упростив ему возвращение на телевидение.

«Челентано, – писали газеты того времени, – это как матч национальной сборной по футболу: 14,2 миллиона зрителей на пике популярности (когда он пел «Il ragazzo della via Gluck») и почти 10 миллионов в оставшееся время. Рекорд, сравнимый с успехом фестиваля в Сан-Ремо и предыдущей трансляцией песни Джанни Моранди «C’era un ragazzo» («Жил-был парень»), собравшей у экранов в среднем 11 миллионов зрителей. Певец-ведущий продолжает хранить молчание, но руководство RAI не скрывает своего триумфа. «Линкор национального телевидения продолжает успешную бомбардировку традиционными эстрадными шоу, – заявляет прессе Агостино Сакка. – Критика, восторг, всего поровну, есть даже те, кто предлагает назначить Челентано пожизненным сенатором. Передача, которая держала всех в напряжении. Не прошло и десяти минут, как Адриано выбросил сценарий и пустился в свободное плавание, заставив всех остальных – режиссера, Теоколи, Нери[189] и других актеров – импровизировать три часа подряд. И, как обычно, на следующий день начались споры, особенно по поводу вставок о смертной казни, наземных минах, голоде в третьем мире, минеральной воде[190]. Но список гостей выглядит многообещающе, во втором выпуске Челентано пригласит в студию музыкантов и певцов Джо Кокера, Тома Джонса, Джованотти и Пелу, а в третьем – Дэвида Боуи, группу Jamiroquai и, возможно, Тину Тернер».

Конечно, и на этот раз не было недостатка в сюрпризах, хотя многие секреты шоу были раскрыты заранее, но ключевое направление передачи понятно. Невесомое скольжение от легкости бытия к жестокости, от веселья к трагедии. Однако мало кто заметил гигантский портрет в огромной студии и поинтересовался, что это за усатый мужчина в шляпе-котелке на нем изображен. Худощавое лицо, затесавшееся между портретами Джузеппе Айялы[191] и Эдуардо Де Филиппо[192], несколько раз за эфир попадало в камеру, заставляя зрителей недоумевать: «Кто же это такой?» Это был мой отец. Так Адриано хотел показать, насколько важным человеком для него был Паолино, как иногда называл его дядя. Не просто портной, не просто зять, а человек, который умел так захватывающе рассказывать о военных трагедиях, о партизанском сопротивлении или любовных приключениях, что казалось – ты слушаешь отцовские байки, сидя у камина. Его чувство юмора и молчаливое понимание сопровождали Адриано на вилле в Гальбьяте, на прогулке в парке, по дороге на концерт, за покерным или бильярдным столом. Мой отец родился в 1914 году и годился Адриано в отцы, но между ними сложились особые отношения, дружба, граничащая с взаимным уважением. В одном из выпусков программы «Честно говоря, мне плевать» Адриано рассказал о случае, произошедшем с моим отцом во время Второй мировой войны. Случай, который Паоло рассказывал нам несколько раз за семейным ужином, и Адриано неизменно приходил в восторг от его манеры повествования, да и все случившееся могло с легкостью стать сценарием приключенческого фильма.

– Знаешь, Адриано? В тот раз я сильно рисковал, и, если подумать, меня ж и убить могли, такое только в кино бывает.

– Расскажи, расскажи.

– Я в Монтекассино[193] был в плену у немцев. Паршиво было, клянусь. Хоть нас держали и не в тюрьме, а в каком-то рабочем лагере, где полно было бараков, там жили вооруженные немцы. В плену было худо, мне даже казалось, что я никогда оттуда не выберусь, но больше всего мы боялись, что нас депортируют, как уже случилось с тысячами итальянцев. Однажды ночью мне на ум пришла одна идея, я набрался смелости, позвал товарищей, с которыми жил в одной большой комнате – она-то и была нашей камерой, – и сказал: «Тот, кто пойдет с Перини, снова увидит свою семью». Они небось решили, что я псих. Некоторые смотрели косо, но один мальчишка-поляк и мужчина из Варезе[194] отнеслись серьезно. Надежду, знаешь ли, трудновато убить. У меня был рискованный план, но все могло получиться. Я позвал охранника и сказал, что хочу работать портным и что готов стать фашистом. Сначала они, кажется, не поняли и отправили меня обратно в барак. Через несколько часов позвали обратно и попросили подтвердить, что я согласен стать фашистом. До меня не дошло сперва, почему они приняли предложение обычного солдата, но потом я понял, что им нужен человек, умеющий шить, кроить и чинить одежду. Мне дали нарукавную повязку ИСР[195] и назначили kopf schneider, то бишь главным портным. Мне разрешили спать в мастерской, где я мог разжиться одеждой, меня кормили и разрешали ходить в барак, к другим заключенным. Сперва мои товарищи по несчастью думали, что я их предал, смотрели на меня недобро, потом, когда увидели еду и одежду, поняли, что я что-то задумал, но почти никто не хотел рисковать своей шкурой ради побега. Только тот блондин из Варшавы и мужчина из Варезе пошли со мной. На следующую ночь нам с поляком и варезинцем удалось бежать. Мы боялись, что нас поймают, но нам удалось добраться пешком до самого Рима. Мы прошли километров сто пятьдесят за два дня. Незабываемое путешествие. Наконец мы оказались в центре Рима, рядом с Колизеем. Я сказал ребятам, что надо найти работу, потому что безработных расстреливают. Мы с варезинцем и поляком договорились встретиться на следующий день, полдесятого утра, у Колизея.

История была не из веселых, но отец ухитрялся рассказывать ее с юмором.

– И что было дальше? Вы нашли работу?

– Нет, Адриано. Варезинец и поляк? Я больше никогда в жизни их не видел!

На серьезном лице моего отца нет-нет да и проглядывала улыбка. Адриано же удалось сохранить серьезность. Наверное, мой отец, даже в самых безумных мечтах, не мог представить, что его истории попадут на телевидение, да еще и в прайм-тайм, благодаря эксцентричному шурину.

«Честно говоря, мне плевать» – это, пожалуй, самая трогательная из передач Адриано. Он сам изобрел прием, который там использовал, – шокирующие видео на непростые темы, вроде педофилии, сексуального насилия и других. Не обошлось без полемики, ничего нового, споров было предостаточно. «Нужно ли обсуждать такие жестокие темы в прайм-тайм?» – спрашивали католические газеты. Центральным вопросом, беспокоившим некоторых людей из RAI, было обсуждение определенных тем в развлекательных передачах, но Адриано ответил, что в этом и смысл, так воздействие будет сильнее, а потом этот прием станет каноническим, почти все развлекательные программы будут затрагивать социальные или политические вопросы. В случае с педофилией речь шла не о видео, а о телефонном звонке, который несколько минут держал зрителей в напряжении. Леденящие душу реплики из перехваченного разговора, оставившие после себя неизгладимое впечатление. Никакие музыкальные паузы не могли стереть их из памяти. Телефонный звонок, перехваченный ФРБ, говорят на английском: мужчина просит «встретиться» с девочкой пяти-шести лет. Ему отвечает женский голос – холодный, профессиональный, без эмоций. Мужчина спрашивает, может ли он что-нибудь сделать с девочкой.

«Да», – сухо.

«Даже выпороть ее и вставить гвозди в соски?»

«Да, конечно».

Клиент: «А что, если она умрет?»

Женский голос: «Вы должны позаботиться, чтобы тело исчезло».

Помещение, похожее на консультационный центр, лица размыты, неузнаваемы. Мать рассказывает о своей трехлетней дочери, которая говорит, что отец поцеловал ее в губы. В небе беззаботно парят белые воздушные шарики, крупным планом – бесстрастное лицо Челентано, десять секунд абсолютной тишины.

А буквально перед этим дядя снова играл с огнем, и притом – священным. Во время эфира Адриано резко высказался в сторону Антонио Риччи, создателя «Ленты новостей».

– У меня начинают возникать подозрения, я начинаю думать, что вы, Риччи, не ищете правды, а просто хотите скандала, а когда скандала нет, вы сами его создаете. Берегитесь, Риччи, люди не идиоты: три-четыре такие ошибки, и все, – заявил автор-исполнитель так неожиданно, что публика не сразу зааплодировала.

Полемика разгорелась из-за того, что «Лента» обвинила Челентано в рекламе минеральной воды. Орудие преступления принес обыкновенный пожилой человек – бутылку (без этикетки), стаканы.

– Что это за вода? – спросил Челентано.

– «Сан Пеллегрино», – прозвучало в ответ.

Дядя – обвиняемый, сам потом ставший обвинителем – отпил глоток и продолжил:

– Я редко смотрю телевизор, но среди тех немногих передач, которые меня интересуют, есть и «Лента новостей», потому что там показывают то, что другие обычно скрывают.

Это шаг к примирению. Но потом дядя сухо добавил:

– Они играют в разоблачение, но мне это нравится, и я желаю «Ленте» только одного – всегда оставаться такой, какой я ее себе представлял, тогда, раньше.

Чтобы смягчить шокирующий выпуск, ведущий предложил Клаудио Бизио[196] показать пародию на Дарио Фо, но как только атмосфера разрядилась, после номера Паоло Энделя[197], на сцену вышла Нада[198], и на экране в студии стали появляться кадры, которые говорили сами за себя: речь об изнасиловании. Песня Нады только подтвердила подозрения – изнасилование. И хотя не за горами война на Балканах, нам подарило передышку видео «24 миллиона поцелуев», снятое талантливым сербским хорватом Гораном Бреговичем[199]. Эта передача Челентано будет удостоена Серебряной розы на престижном фестивале «Золотая роза» (La Rose d’Or de Montreux).

Но 1999 год также является годом «Io non so parlar d’amore» – эта песня олицетворяет возвращение Адриано-певца. Новый музыкальный триумф в эпоху, когда продажи дисков стремительно падали. Я помню, как впервые услышал эту песню – в Милане, в доме моей матери. Адриано принес нам послушать свой новый альбом, записанный совместно с Джанни Беллой и Моголом, ему было интересно узнать наше мнение. Не то чтобы вердикт семьи имел решающее значение, это просто стало традицией – встречаться в доме моей матери, чтобы услышать новости от дяди. По такому случаю собираются все родственники, никто не пропускает. А после ужина, чтобы разбавить обсуждение текущих политических событий или семейные истории, мы слушаем новый альбом. В тот вечер, услышав «Io non so parlar d’amore», не знаю почему, но я обрадовался и сказал дяде, что эта песня будет иметь большой успех. Адриано улыбнулся, ему понравилась моя реакция, и он запомнил этот случай. С тех пор каждый раз, когда выходит новый альбом, он дает его мне: «Хорошенько все послушай, мы сделаем ставку на ту песню, которая тебя больше всего зацепит, потому что она наверняка будет иметь успех».

Когда альбом, записанный троицей Челентано – Белла – Могол, впервые представили прессе, Адриано, как обычно, не присутствовал на пресс-конференции, вместо него на мероприятие приехала Клаудия. Он же сидел на своей вилле в Гальбьяте, ожидая, пока вынесут приговор его новой работе. По этому случаю дядя дал только одно интервью Джино Кастальдо из газеты La Repubblica, где рассказал и о песне, которую Могол посвятил Лучо Баттисти. Вот выдержки из этого интервью, касающиеся временного возвращения Адриано к музыке перед тем, как пуститься в новые телевизионные приключения.

Понравилось ли вам записывать этот диск? – спрашивает дядю журналист.

«Да, очень. Для меня жизнь – это игра, всегда, даже когда она поворачивается к тебе своими драматическими сторонами. Песни – это тоже игра, особенно если они получаются хорошими».

Альбом кажется очень светлым, и это удивительно, если вспомнить Челентано последних лет…

«Да, я решил сделать своего рода перерыв. Все так удивляются, говорят, что я хорошо пою, будто это мой первый диск. И меня очень удивляет их удивление. Когда вышел сингл, мне звонили люди, которых я годами не слышал. Все как один говорили: «Ого, это круто, я слышал песню». Через какое-то время я понял, что люди от меня отвыкли. Наверное, я слишком долго концентрировался на другом, хотел что-то сказать, несмотря ни на что, и, наверное, пение отошло на второй план».

Как вы устояли перед искушением сказать то, что думаете о происходящем в мире?

«Мне всегда есть что сказать, не сомневайтесь, всегда есть телевидение, которое приходит в твой дом и заставляет тебя радоваться или злиться. Но, даже если это и незаметно, мне нравится баланс, я не люблю торопиться, и как только понимаю, что начинаю скатываться в какую-то сторону, то стараюсь исправиться. Может быть, я говорю, даже когда молчу».

Однако на этом диске есть нечто особенное. Прежде всего, песня под названием «L’arcobaleno», посвященная памяти Лучо Баттисти. Как она родилась?

«Понадобилось только немного волшебства. Она сама родилась, мы почти не принимали участия. Месяцем раньше я написал статью, в которой рассказывал о Лучо. И все. Это произошло само собой, мы не собирались и не говорили: давайте сделаем трибьют[200] Лучо. Когда Джанни Белла принес мне музыку, она мне понравилась, но я сказал, что хочу послушать еще раз. Джулио – Могол – сказал: отлично, мне пришла идея, вдохновила сама музыка, и, когда он придумал текст, получилась отличная песня. На Джулио снизошло внезапное вдохновение, Белла почти сразу написал музыку, и я при записи управился по-быстрому. Обычно мне требуется четыре-пять часов, чтобы прочувствовать песню. Я записываю пять-шесть вариантов, потом выбираю подходящий. Но эту я спел всего дважды, за несколько минут, и варианты почти не отличались друг от друга, и я решил – пусть так и будет… Если бы мы специально писали эту песню, она бы получилась совсем другой».

Она отличается от остальных песен на альбоме и манерой исполнения…

«Да, потому что у нее двойной смысл. Когда я читаю текст, то всегда спрашиваю себя, как его лучше спеть, тут я сказал: эту песню поет человек, который сожалеет не только о том, что больше не сможет увидеться с другом, но еще и о том, что не может изменить свою жизнь к лучшему. Этот человек сомневается, я мог спеть ее только так».

Вы будете и дальше работать с Моголом и Джанни Беллой?

«Мы определенно хорошо начали. На данный момент ничего не предвидится, нет никакого нового проекта, но, если речь об этих двоих, то возможно всякое».

Значит, музыка может быть полезной, даже если не говорит о чем-то серьезном?

«Я уверен, что любая музыка полезна. На самом деле люди, может быть, устают слышать о чем-то серьезном. Вот почему я сказал: можно говорить даже своим молчанием…»

Вы довольны тем, что делаете?

«Никогда нельзя быть полностью довольным. Я верующий человек, и теперь, когда время так летит, ты все чаще задаешься вопросом, готов ли ты предстать перед Создателем, оценит ли он то, что ты сделал, я всегда чувствую себя виноватым, потому что делаю слишком мало и не понимаю почему. Да, можно оправдаться тем, что я делаю не только это, но и что-нибудь другое, тоже полезное, но этого мало. Самое большое счастье для верующего – это сказать: «Бог меня не осудит». Я не могу так сказать, я чувствую себя и хорошим, и плохим… Когда я пою, то чувствую себя частью чего-то большего, особенно когда мой труд замечают, люди радуются, хвалят тебя, может, даже слишком хвалят. Я говорю себе: посмотри, как люди счастливы, они гораздо счастливее тебя, я им в этом помог. Тогда я понимаю, что у меня есть некая миссия, и если я не выполню хотя бы ее, то отправлюсь прямиком в чистилище».

2000 год: «болгарский эдикт» и дело Де Гаспери

«Осталось всего семь дней до 14 сентября – даты, когда Рокко Барнаби[201] будет казнен в тюрьме Вирджинии за изнасилование и убийство (так говорят) своей бывшей подруги Сары Висновски. И с каждым днем, приближающим эту дату, я чувствую, что тоже умираю. Однако, как ни странно, больше всего меня пугает не электрический стул или смертельная инъекция, а правые и левые, республиканцы и демократы, те, кто производит корм, сводящий с ума коров, трансгенные продукты, те, чья цель – заработать состояние не пошевелив и пальцем; какая разница, если четырнадцатого числа в девять вечера они убьют тридцатитрехлетнего мужчину… Он будет казнен – так говорят те, кто жаждет не правосудия, а власти, те, кто является настоящими палачами, такими как Джордж Буш и губернатор Вирджинии Джим Гилмор. Это они размахивают этим словом направо и налево – «казнен». Словом, которое, по моему мнению, нужно запретить. Даже Бог никогда не использовал его. Он – единственный истинно праведный. И вот я спрашиваю себя, почему преступник, который убил и сжег восьмилетнюю девочку[202], должен чувствовать угрызения совести, в отличие от государства-убийцы, которое превращает смерть в шоу, где в первом ряду – власть имущие, готовые нажиться на голосах, которые они получают после каждого такого шоу смерти? Конечно, можно понять гнев несчастной матери из Андрии, когда она говорит, что хочет собственными руками прикончить убийцу своей дочери. Даже если бы я не пошел на такое, я бы думал так же, боль, я знаю, неописуема. Но не на мести строится любовь в лучшем из миров и даже не на равнодушии правосудия, которое, как это часто случается сейчас, оставляет на свободе убийц, за свои преступления заслуживающих долгой изоляции от общества. Поэтому пожизненное заключение является не только наказанием, но и надеждой на искупление. Я считаю, что пока будут существовать такие люди, как Пиветти[203], сочетающие в себе две противоположности, когда, будучи верующим, можно одновременно выступать за смертную казнь, мир никогда не станет лучше. Смерть ведет только к увеличению числа смертей. И люди должны опасаться этого и не голосовать за палачей, которые под видом заботы о безопасности соотечественников приводят в исполнение смертные приговоры. Потому что именно рядом с этими палачами мы окажемся в компании педофилов и детоубийц».

Новое тысячелетие открывает обличительная речь Адриано против смертной казни, напечатанная в газете Corriere della Sera от 7 сентября 2000 года, что знаменует и все возрастающее внимание дяди к политическим вопросам. До выхода в эфир программы «125 миллионов ерундовин», чье «слишком вульгарное название» породило непрекращающиеся споры, остается еще целый год, но именно с этого времени критики будут называть дядю самым политическим из аполитичных. Однако он никогда не перестанет быть певцом.

Адриано: «Знаешь, Дарио[204], почему тогда с тобой случилось то, что случилось? Потому что тогда на RAI не было такого человека, как Роберто Дзаккариа. Если бы он там был, тебя бы не уволили».

Джорджо Габер запускает руку в волосы и цокает языком, на что Адриано отвечает: «Нет, я не собирался льстить президенту RAI. Нас четверых не было бы здесь, если бы Дзаккариа за нас не заступился. Он защищал не просто шоу, а свободу мысли. Спасибо, Дзаккариа, я горжусь тобой».

Этой фразой Адриано бьет по больному и невольно предвосхищает тему, которая окажется в центре политических коллизий с 2002 года – тему свободной критики в адрес человека, который 11 июня во второй раз станет премьер-министром. Президентство Дзаккариа продлилось недолго, потому что в 2001 году политическая ситуация в Италии радикально изменилась, что повлекло за собой перестановки даже в составе верхушки RAI. Выборы 2001 года полностью перекроили политический сценарий Италии. Началась вторая эпоха правления Берлускони. После этого сетку вещания RAI формировала политика. В 1994 году Берлускони не хватило опыта, но теперь глава правительства не собирался сидеть сложа руки и терпеть сатирические передачи, проходящиеся по нему и другим членам его правительства. И вот мы плавно перемещаемся к 18 апреля 2002 года, когда премьер-министр произнес речь, которая войдет в историю как «болгарский эдикт»: «То, что этот Бьяджи, и, как зовут другого?.. Санторо, и еще… Луттацци сделали из общественного телевидения, существующего на деньги налогоплательщиков, – это настоящее преступление. И я считаю, что новое руководство просто обязано не допустить такого впредь».

По мнению онлайн-энциклопедии Треккани (www. treccani.it), название подобралось исключительно удачное, так как на журналистском жаргоне слово «болгарский», помимо указания места, где была произнесена речь, намекает на полное попрание демократии, как случилось в Болгарии во времена железного занавеса.

Заявление Берлускони было расценено оппозицией как объявление войны, начало новой информационной политики и вмешательство палаццо Киджи в деятельность RAI. Это был не просто удачный повод убрать с общественного телевидения журналистов Энцо Бьяджи и Микеле Санторо и комика Даниэле Луттацци. Берлускони уже несколько раз обвинял Бьяджи, Санторо и Луттацци в сговоре и неправомерном использовании общественного телевидения для ложных нападок на него, даже во время избирательной кампании. Я помню, что так называемый «болгарский эдикт» вызвал большое недовольство Адриано, возможно, это был первый случай, подорвавший симпатии дяди к Берлускони. Мы подробно обсуждали случившееся, и я заметил, что он уже не так благосклонно относится к премьер-министру. Неслучайно три года спустя он пригласил в «Рок-политику» – самую политическую из своих передач – Микеле Санторо и актрису Сабину Гуццанти. В передачу, которая достигла своего апогея, когда показала пятнадцати миллионам зрителей шоу Роберто Бениньи. Годы спустя в программе «Дверь в дверь» (Porta a Porta), которую вел Бруно Веспа, Берлускони утверждал: «Когда в Софии я говорил о Бьяджи, Санторо и Луттацци, то не думал, что в зале присутствуют журналисты. В противном случае я бы придерживался официального языка».

На самом деле Берлускони произнес свою речь на пресс-конференции во время официального визита болгарских властей, перед двумя сотнями международных журналистов, но ни ведущий передачи Веспа, ни три присутствовавших в студии редактора не исправили его.

«Болгарский эдикт» привел к отстранению трех ведущих от работы на RAI. Решение приостановить съемки программы «Чистильщик обуви» (неап. Sciuscià) и не приглашать Микеле Санторо на съемки осеннего эпизода было принято после заседания правления RAI 30 октября 2002 года, а предшествовала ему внутренняя дисциплинарная процедура против журналиста, касавшаяся содержания двух выпусков его передач: «Чистильщик обуви, специальный выпуск» (Sciuscià Edizione Straordinaria, 24 мая 2002 года) и репортажа о программе «Чистильщик обуви» от 5 августа 2002 года.

По словам Луттацци, истинной причиной приостановки программы, которую он вел, стало то, что в одном из выпусков, транслировавшемся во время избирательной кампании в парламент Италии 2001 года, в качестве гостя присутствовал Марко Травальо, зачитавший несколько тезисов из своей книги, посвященной сомнительному происхождению капитала, с которым синьор Берлускони начал свой бизнес.

Но больше всего Адриано и многих итальянских артистов, журналистов и прочих интеллектуалов впечатлило увольнение Энцо Бьяджи, человека, который придерживался самой умеренной позиции по сравнению с остальными опальными ведущими RAI. Сразу же после выступления Берлускони в Софии Бьяджи решил ответить ему в одном из выпусков «Факта» (Il Fatto), причем в очень резких выражениях: «Премьер-министр не находит ничего лучшего, чем указать на трех нечестивцев: Санторо, Луттацци и меня. В чем же их преступление? ‹…› Тогда премьер Берлускони, не видя раскаяния и искупления со стороны трех нечестивцев, предлагает им уйти. Синьор премьер, отдайте четкий приказ, потому что, в силу почтенного возраста и наличия чувства собственного достоинства, я не могу исполнять ваши желания. ‹…› Я по-прежнему убежден, что даже в этой компании (которая, как вы справедливо отмечаете, существует на деньги налогоплательщиков, потому вас и волнует их мнение) все еще осталось место для свободной прессы; об этом написано – взгляните – в Конституции. Я работаю здесь, на RAI, с 1961 года, и впервые премьер-министр формирует сетку вещания телеканала. ‹…› Дорогие зрители, сегодняшний выпуск «Факта» может стать последним. После 814 выпусков передачи – не самый хороший способ все завершить».

«После «болгарского эдикта», – вспоминал Бьяджи, – RAI выдвинула ряд неприемлемых предложений, смысл которых сводился к тому, что «Факт» должен исчезнуть, а я должен уйти с канала Rai1, особенно из передач, идущих в прайм-тайм, когда перед экранами собиралось больше всего зрителей. Они предложили мне еженедельную передачу, после 23:00, по пятницам, при условии, что я не буду заниматься итальянской политикой. Затем Агостино Сакка, генеральный директор RAI, попросил меня перейти на канал Rai3, но предложил абсурдное время, в шесть часов вечера. И как мне вести аналитическую передачу раньше блока новостей? Я ушел, я больше не мог там работать».

С изгнанием Микеле Санторо, Энцо Бьяджи и Даниэле Луттацци для RAI наступили тяжелые времена. Глава правительства решил пойти напролом, и фраза, которая лучше всего описывает философию победителя выборов, принадлежит адвокату Чезаре Превити: «На этот раз мы не будем брать пленных».

С 2001 по 2005 год, когда в эфир ворвался политико-телевизионный ураган «Рок-политики», Адриано имел мало общего с телевидением. Кажется, что «болгарский эдикт» никак его не затронул, но на самом деле это не так. Дядя был занят закреплением своего певческого успеха, а после «болгарского эдикта» у RAI и без того было слишком много скандалов, чтобы еще выпускать в прайм-тайм передачу с неуправляемым Челентано во главе. В этот период личная жизнь Адриано омрачается еще одним печальным событием: в июле 2003 года умирает старшая из его сестер – Роза, мать Джино и Эвелины Сантерколе, самая сумасбродная из семейства Челентано. Она была очень похожа на персонажа Стефании Сандрелли из фильма Паоло Вирци «Первое прекрасное» (La prima cosa bella, 2010). Уход Розы оставляет после себя пустоту. Для Адриано это как будто смерть второй матери. Роза родилась в 1917 году, в 1938-м, когда появился на свет Адриано, ей был двадцать один год. Жизнерадостная женщина, она готова была без устали веселиться, танцевать, петь во весь голос, пряча печали под маской радости. Адриано ничего не жалел для Розы, когда она хотела купить что-то домой или отправиться в путешествие, он был готов исполнить ее желание. По правде говоря, Адриано никогда не скупился, если дело касалось семьи. Может, потому, что он так и не смог забыть годы бедности, когда Роза тайком от мамы Джудитты давала ему деньги на трамвай, чтобы он смог доехать с виа Глюк на виа Чезаре Корренти, в центр Милана. Смерть Розы, помимо всего прочего, в некотором смысле укрепила связь между Адриано и его сестрой Марией, моей матерью. В детстве дядю баловали сестры, словно он был их родным сыном, и поэтому он отвечал им взаимностью – нежным отношением и, в случае необходимости, финансовой помощью. Было время, когда большая семья Челентано жила вместе. Роза больше, чем моя мать, любила устраивать посиделки с Адриано, предаваться воспоминаниям. Однажды вечером во время одной из таких шумных семейных встреч произошла уморительная сцена: музыка играла на полную громкость, гости шумели, и соседи, как водится, начали терять терпение. В конце концов раздался звонок в дверь, и тетя Роза пошла открывать. Адриано тогда устроил прослушивание одного из своих произведений. Было около одиннадцати часов вечера. Заспанная соседка снизу сказала моей тете Розе: «Синьора Роза, я не могу заснуть…»

Тетя ответила: «Мне жаль, что у вас бессонница. Если хотите, можете посидеть с нами, заходите, познакомитесь с моим братом Адриано».

И эта женщина, которая надеялась, что соседи сделают музыку потише, сидела с нами до поздней ночи.

По воле судьбы столкновение с RAI произошло в той сфере, в которой Адриано был только зрителем. Речь о сценарии фильма об Альчиде де Гаспери[205], который продюсировала тетя Клаудия, жена Адриано. Это длинная история, которая долгое время оставалась тайной, но потом была предана огласке в попытке разоблачить очередную аферу итальянской политики. История, взволновавшая не только мою тетю, непосредственную участницу событий, но и дядю. Уродливая глава, которая по крайней мере частично помогла ему отмежеваться от Берлускони.

Этот двухсерийный фильм был экранизацией романа. Клаудия, в течение многих лет занимавшаяся выпуском качественной художественной литературы, предложила RAI сценарий фильма об одной из ключевых фигур современной Италии, в частности ее послевоенного периода – Альчиде Де Гаспери. Начались кропотливые переговоры с RAI и Агостино Саккой, тогдашним директором Rai Fiction, с первых же встреч представители издателя поставили Клаудии важное условие: сценарий должен быть одобрен дочерью государственного деятеля Марией Романой Де Гаспери. Клаудия не растерялась и в кратчайшие сроки добилась встречи с дочерью Де Гаспери. Казалось, все было готово. Клаудия пригласила на должность режиссера великолепную Лилиану Кавани. Съемки уже должны были начаться, но через несколько недель после пресс-конференции, на которой был представлен сценарий, Агостино Сакка замораживает проект. Официально – по экономическим причинам, но, по слухам, Лилиана Кавани просто не пришлась по нраву премьер-министру Сильвио Берлускони. Этот скандал долго оставался в тайне, газеты предпочли закрыть на него глаза, но потом стена молчания рухнула. Ежедневная газета La Repubblica, которая всегда стояла в оппозиции к правительству Берлускони, вытащила это деликатное происшествие на всеобщее обозрение. В репортаже, опубликованном в газете, редактором которой является Эцио Мауро, говорится:

Съемки двухсерийного фильма Rai1 о жизни Альчиде Де Гаспери были остановлены. Сценарий, одобренный дочерью государственного деятеля Марией Романой Де Гаспери, к которой обратились за советом по проекту, остается запертым в ящиках на виале Мадзини[206]. Однако в январе драма стояла в производственном плане RAI, утвержденном на совете директоров. На ее производство уже было потрачено триста пятьдесят тысяч евро. Агостино Сакка, директор Rai Fiction, заявил комиссии наблюдателей, что все произошло по вине компании Ciao ragazzi, принадлежащей Клаудии Мори. По словам Сакки, госпожа Челентано, которая уже спродюсировала фильм «Отцы» (Padri, 2002) для Rai1 и только что закончила производство второго художественного фильма, «Весна возвращается» (Un anno a primavera, 2005), прекратила съемки, обеспокоенная чрезмерными расходами и завышенными требованиями режиссера Лилианы Кавани, которая вместе с Массимо Де Ритой и Марио Фальконе написала сценарий фильма. Клаудия Мори, – читаем в репортаже Repubblica, – не согласна с этим. И говорит совершенно другое. Нечто заставляющее встревожиться. «Сакка выбрал не того человека, – объясняет она. – Я полностью отрицаю то, что он сказал комиссии наблюдателей. Кавани никогда не ставила никаких условий. Она даже согласилась вдвое урезать бюджет. Дело в цензуре, которая настроена против Лилианы Кавани и, очевидно, против меня. Возможно, нас считают людьми, неспособными плясать под их дудку – сначала у меня требовали убрать из сценария тюремное заключение Де Гаспери. Я, естественно, отказалась. Этот случай – пример настоящей цензуры». Синьора Мори говорит, что Сакка с самого начала тянул кота за хвост: «Мы должны были начать съемки в апреле, но когда сценарий утвердили, Сакка начал говорить мне, что Кавани не подходит. Он не говорил мне это прямо, но давал понять, что за этим решением стояли политические причины: «Кавани – личность нежелательная». Я ответила, что не хочу лезть в политические разборки, если она тебе не нужна, скажи ей об этом сам. «Нет, не сейчас, еще посмотрим», – сказал мне Сакка. Но решение не меняет: если мы не уволим Кавани, то фильм снимать не будем. Мы уже потратили триста пятьдесят тысяч евро на сценаристов, исторические консультации и аренду съемочных площадок. В общей сложности планировалось потратить пять миллионов евро, что для двухсерийного костюмированного фильма, охватывающего всю жизнь Де Гаспери, абсолютно нормально, особенно по сравнению с другими фильмами такого рода». Удрученная отсрочками и нехваткой средств, на которую Сакка ссылался на прошлой неделе, Мори предложила пересмотреть расходы: «Но Сакка продолжал говорить о «проблемах разного рода» и давить на меня, вынуждая свалить все на Кавани». Вчера, когда к нему обратились за разъяснениями, Агостино Сакка «категорически» отрицал, что за остановкой работы над драмой стоят политические причины: «Проблемы только экономические». Может быть, помимо политической подоплеки, дело было в давлении со стороны продюсера? «Возможно, – отвечает Мори, – потому что я получала угрожающие звонки от продюсера, который не хотел, чтобы я занималась музыкой. Звонили и синьоре Марии Романе Де Гаспери». Госпожа Де Гаспери (которая считает «этот сценарий очень хорошим, насколько возможно, когда мы говорим про фильм о политике, я только исправила несколько несущественных ошибок») подтвердила: «Я уже работала над проектом, когда мне позвонила женщина, имени которой я не помню, но она утверждала, что имеет отношение к журналу под названием Gli Angeli. Эта женщина сказала: «Мы не позволим вам это сделать». Я очень удивилась». Лилиана Кавани открыто говорит о «превентивной цензуре»: «Утверждение, что фильм стоит слишком дорого, – ложь. Проблема не в Кавани, а в том, что Кавани снимала фильм про Де Гаспери. В 60-е годы я снимала документальные фильмы о нацизме и Сталине: их обсуждали, но выпускали на экран. Здесь же человек подвергается цензуре».

Таким образом, эта история становится делом политическим. Настойчиво циркулировали слухи о каких-то телефонных переговорах Берлускони с директором Rai fiction Агостино Саккой, но в отличие от расследований, которые начались в последующие годы, не было никаких прослушиваний телефонов, которые могли бы подтвердить факт давления на директора со стороны премьер-министра. Однако обстановка оставалась напряженной, руководство RAI знало, что если эта история дойдет до суда, то разразится скандал. И когда на горизонте замаячила перспектива тяжбы и огромного штрафа, совет директоров дал добро на выход фильма в эфир в 2005 году.

2003–2005 годы: Адриано спасает фестиваль в Сан-Ремо. Ураган «Рок-политики», Берлускони уже не так благосклонен

Но в марте 2004 года случилось странное: пока Клаудия и RAI враждовали из-за «Де Гаспери», Тони Ренис – старый друг дяди – и генеральный директор RAI Флавио Каттанео попросили Адриано спасти фестиваль в Сан-Ремо, чьи рейтинги резко упали и как раз накануне финального вечера. Речь шла о шести миллионах зрителей – катастрофа. За несколько часов до выхода передачи в эфир дяде настойчиво названивал Тони Ренис, и в конце концов Адриано, признанный Король публики, решил воспользоваться своим талантом во спасение «американского» друга. Когда я узнал о предложении Тони Рениса, то посоветовал дяде не помогать RAI и напомнил, что у Тони Рениса появились сомнительные друзья в Соединенных Штатах. К тому же тогдашняя RAI не заслуживала помощи, особенно после того, как обошлась с фильмом о Де Гаспери. Адриано внимательно меня выслушал, но поступил по-своему, как и всегда. С точки зрения зрителей, это был неожиданный успех. Я до сих пор помню тот вечер: в 20:00 агентство Ansa сообщило, что Адриано появится на сцене фестиваля в Сан-Ремо. Об этом сказали в новостях, но никто, даже самые завзятые оптимисты не ожидали, что присутствие дяди на одной сцене с Тони Ренисом и Симоной Вентурой приведет к тому, что зрительская аудитория вырастет до четырнадцати миллионов (это был максимум, а в среднем – двенадцать миллионов) против шести миллионов накануне вечером. Спасены. Появление дяди имело настолько большое значение для успеха фестиваля, что некоторые шутники потом уверяли, будто Флавио Каттанео в качестве благодарности заставил совет директоров телеканала одобрить сценарий фильма о Де Гаспери.

Однако присутствие Адриано на фестивале в Сан-Ремо также вызвало смятение и бесконечную череду споров. Дяде не заплатили ни копейки за выступление перед четырнадцатью миллионами зрителей, но он мог говорить и делать все, что захочет. Репортер Corriere della Sera Мария Вольпе так вспоминает этот вечер: «Я только хочу сказать, что мне очень понравился фестиваль Тони Рениса, хороший фестиваль».

Грандиозный сюрприз, на который намекал Тони Ренис, имел большой успех и появился на сцене ровно в 22:15. Адриано Челентано спас финал Сан-Ремо, защитил Тони Рениса от всех нападок («У меня тоже есть друзья-преступники»), произнес одну из своих получасовых «проповедей», а затем потряс публику в зале и тех, кто собрался перед экранами телевизоров, зажигательным рок-н-роллом. Спасибо, до свидания, ни цента в кармане. Он вышел на сцену, когда Симона и Тони болтали уже несколько минут.

«Когда я назвал певцов, не приехавших на фестиваль, трусами, – говорит Ренис, – я не имел в виду никого из твоих друзей, я обращался к своему другу Адриано. Да, к нему».

На сцену выходит Челентано, публика аплодирует ему стоя. Адриано сразу же обнимает своего друга детства. Было видно, что Ренис, который несколько месяцев ждал этой встречи, очень растроган. Все трое садятся за стол, на котором стоят бокалы, вода и вино, и обсуждают фестиваль.

«Я впервые досмотрел его до конца, обычно после трети засыпаю, – шутит Адриано и тут же делает комплимент Вентуре: – Ты необыкновенная. Не важно, как ты ведешь «Кто есть кто… Футбол», здесь, в Сан-Ремо, ты другая, просто другой человек. И ты прекрасна. – Затем Ренису: – Может, ты не заметил, но ты провел отличный фестиваль. Я был поражен тем, как молодые люди в пятницу пели старые песни. Я был впечатлен и не мог не приехать сюда».

Видно, что они взволнованы, Тони и Симона. Только накануне поздно вечером они узнали, что Челентано появится в Сан-Ремо, «и мы все еще не верим в это». Адриано шутит:

– Я читал, что сюрпризом должна была стать Мина. Конечно, если бы ты позвал и Мину, было бы еще круче…

Ренис все еще «шокирован» и говорит:

– Прости засранца.

Адриано:

– Он говорил мне это, когда я был ребенком.

Немного воспоминаний, затем Челентано говорит о фестивале и различиях между Ренисом и Вентурой. И не забывает о примирении. Челентано поддерживает друга, которого «травили в течение шести месяцев». Ренис пародирует мафиозо. И Адриано на это:

– У меня тоже есть друзья-преступники. Я никогда не был в Америке, потому что боюсь летать, но если бы поехал, то пел бы там для тех итало-американцев, которые организуют шоу.

Ренис подхватывает:

– Мы все делали это, я, Моранди, Раньери, даже Дзаникки.

Что касается Дзаникки, который тогда участвовал в фестивале в Мантуе и не приехал в Сан-Ремо, Челентано говорит:

– Я считаю этот «антифестиваль» в Мантуе[207] полной бессмыслицей.

Ренис ужасно рад. С этого момента дядя стал врагом левых из-за своих шуток о преступности и «антифестивале», а у RAI зрителей было как на футбольном матче. Но лучшее еще впереди, и когда кажется, что занавес вот-вот опустится, непредсказуемый дядя рушит все планы. Без предупреждения, в своем стиле Адриано затрагивает деликатную тему:

– Солдаты нас защищают, но какое отношение ко всему этому имеет музыкальный фестиваль?[208] На мой взгляд, в тот момент фестиваль закончился. Да и самим солдатам, кажется, было плевать.

Вначале Вентура говорит:

– Я тут ни при чем. Это их вина, – указывая на Каттанео, генерального директора RAI, и Дель Ноче, директора Rai1.

Затем она пытается объяснить этот поступок благородством – мол, они хотели, чтобы итальянскую музыку услышала иракская молодежь, но и сама не особенно верит в свои слова… Челентано все еще есть что сказать:

– Получился немного политизированный фестиваль. Эти солдаты лучше бы смотрелись в передаче у Веспы, там они были бы к месту. Говорю совершенно искренне.

Ренис возмущается, как ребенок, который видит, что его мороженое тает:

– Ты так хорошо начал, а теперь нас ругаешь?

Челентано успокаивает его:

– Я проехал четыреста километров, чтобы сказать, что фестиваль прекрасен. Это инновация, а за все новое приходится платить.

Вентура спрашивает:

– Но раз уж ты здесь, может, споешь?

Гул голосов из ложи театра «Аристон». Адриано пытается увильнуть, говорит, что «потерял голос». Ренис предлагает ему вести фестиваль в следующем году. А дядя:

– Они тебя изводили шесть месяцев, а на меня бы накинулись через полчаса.

Вентура настойчиво уговаривает дядю спеть. В конце концов тот сдается. И звучит песня Литтл Ричарда «Rip It Up» с первой сорокапятки дяди, 58-го года, а Вентура и Ренис пускаются в дикие пляски. Прощание сопровождается бурными аплодисментами… Ренис отомстил за себя. Адриано приехал. Бесплатно?

«Челентано выступил там бесплатно, – подтвердил Джорджо Ассумма, адвокат артиста. – Такое бывает только раз в жизни».

Но, несмотря на то что дядя приехал спасать Сан-Ремо, не обошлось без полемики. Ходили слухи, что неуправляемый Адриано в очередной раз разворошил осиное гнездо: якобы накануне финального вечера было много звонков из правительства с просьбой показать во время фестиваля наших солдат. Никто и представить себе не мог, что Адриано затронет эту тему. 9 марта сам Адриано в газете Corriere della Sera защищался от серьезных обвинений, направленных в его сторону после того заявления о солдатах:

Не прошло даже получаса. Со сцены «Аристона» я тогда сказал, что через полчаса на меня набросятся. Я ошибся, это началось сразу же. Цирк конформизма вновь распахнул свои двери, и набежала огромная толпа клоунов… Как обычно. Что я говорил в Сан-Ремо о наших солдатах за рубежом? Что я люблю их. Что я благодарен им за ту сложную работу, которую они выполняют, и что поэтому, именно по этой причине я не понимаю, какое отношение они имеют к музыкальному фестивалю. Но спорщики сделали вид, что не понимают, на каком языке я говорю, намеренно игнорируя мои намеки на формат передачи, который неумолимо навязывает определенный хронометраж во всех его смыслах и во всех проявлениях, трагических или комических, не важно, до тех пор, пока режиссер заботится о зрелищной стороне передачи и об исполнителях, которые окажутся в центре внимания, когда выйдут на сцену. В данном конкретном случае, если я хочу представить солдат, отдать должное их героическим подвигам, их трудной «битве за мир», я должен быть уверен, что не потеряю то, что сможет подчеркнуть их силу и самопожертвование. На все это требуется время, и я говорю не о продолжительности эфира, передача может идти и два часа, а о ритмическом времени, которое ничего не прощает. Времени, которое существует не только в шоу, но и в каждом мгновении нашей повседневной жизни, иначе мы рискуем выпасть из него. Так же, как и бедные спорщики, которые сегодня в отчаянии пишут прямо противоположное тому, что печатают во всех газетах уже несколько месяцев, нападают на наши миссии за рубежом. Но это цирк конформизма, там хватит места всем, поэтому все и бегут на арену. Вот уже много лет подряд, каждый раз, когда я говорю то, что думаю, на следующее утро находится кто-то, кто стремится напомнить мне, что не надо говорить о том, в чем я не разбираюсь. Не знаю почему, но в зависимости от того, что именно я говорю, стороны меняются. Если это нравится левым, то правые газеты и телеканалы напоминают мне, что я «не разбираюсь» в сказанном, а если то, что я сказал, нравится правым, то происходит наоборот… Но, возможно, способность критиковать у некоторых так называемых интеллектуалов тоже зависит от переменного тока и отключается, когда им это удобно.

Если в 2004 году Адриано все еще оставался самым политическим из аполитичных, то в 2005 году, когда в эфир выходит «Рок-политика», «политичность» берет верх, и с этого момента дядя попадает в черный список тогдашнего премьер-министра Сильвио Берлускони. Если раньше основатель партии «Вперед, Италия!» считал дядю Адриано немного странным и непредсказуемым, но все же другом, то 20 октября 2005 года, когда в эфир вышел первый эпизод «Рок-политики», Сильвио Берлускони понял, что, возможно, навсегда потерял симпатии повзрослевшего мальчика с виа Глюк. Блюдо, которое Адриано подал в первом выпуске своей передачи, пришлось не по вкусу главе правительства. Адриано не терял времени даром и после нескольких песен вновь открыл оскорбительную главу «болгарского эдикта». Сильвио Берлускони находился у власти уже четыре года, до всеобщих выборов 2006 года остается всего год, и премьер-министр предпочел бы не говорить об увольнении Энцо Бьяджи, Микеле Санторо и Даниэле Луттацци из RAI, особенно в прайм-тайм-программе с большой аудиторией. Но Адриано намерен использовать свою харизму и умение привлекать аудиторию, чтобы вновь открыть черный ящик, запечатанный 18 апреля 2002 года. На экране появляется письмо Энцо Бьяджи, адресованное Адриано и опубликованное в Corriere della Sera 16 октября 2005 года, в котором журналист, 6 ноября 2007 года ушедший из жизни, отказывается от приглашения на «Рок-политику»: «Дорогой Челентано, ты должен понимать, что я не могу вернуться на RAI, пока там работают люди, которые закрыли мою программу и мешают работать моей команде».

Сразу после письма Энцо Бьяджи появляются такие же заявления от Беппе Грилло и Даниэле Луттацци, на заднем плане звучит серьезный голос Адриано: «Все началось 18 апреля 2002 года…»

Пока дядя бередит старую рану на глазах у четырнадцати миллионов зрителей, на экране появляются данные об уровне свободы прессы в Италии, предоставленные Freedom House[209], «что, как ни странно, – говорит Адриано, – означает “Дом свободы”». Италия находится на семьдесят девятом месте, обогнав только Болгарию. Сразу после рейтинга «Свободы прессы» в студии появляется Микеле Санторо, специальный гость первого выпуска. Для правительства Берлускони, которое уволило ведущего, это оскорбление, но дядя злорадствует и заканчивает встречу с Санторо таблицей, показывающей, что Италия неожиданно вышла на первое место по уровню свободы прессы. Адриано приписывает все заслуги себе: «За этот вечер мы заняли первое место в рейтинге свободы прессы».

На следующий день на первых полосах газет появилась новость об этой передаче. Началась политическая буря, и глава правительства отреагировал на все очень негативно. Если первый выпуск был пробой пера, то скетч с Роберто Бениньи во втором выпуске «Рок-политики» – произведение, весьма необычное для телевидения в принципе, – нанес еще один удар в сердце Берлускони. На сцене появляется Бениньи, публика взрывается овациями, а комик двадцать минут как заведенный осыпает главу правительства шквалом шуток. Адриано отступает на задний план, и Роберто Бениньи начинает длинный и уморительный монолог:

– Что за шумиха вокруг этого клоуна-Челентано? Хотите сказать, его кто-то воспринимал всерьез? И что это за запретительные списки? Берлускони, где ты? Сильвио… Ты же знаешь, что мы тебя любим. Когда комик высмеивает политика, он на самом деле оказывает ему большую услугу… И я хочу оказать эту услугу тебе. Сильвио, ты правильно говоришь: почему я? Ну, в этом году мы критикуем правительство, а в следующем возьмемся за оппозицию… Да, это правда, так нельзя, может, в следующем году Сильвио сам будет в оппозиции.

Смех в студии, Адриано сдерживается. Бениньи продолжает:

– Я понимаю, ты злишься, но если уволить всех, кто над тобой подшучивает, в Италии вырастет безработица. Мы любим тебя, но не надо никаких имен, пожалуйста.

Взгляд на Адриано, который бродит по студии, а затем еще один залп:

– Конфликт интересов? Что это такое? Нет никакого конфликта интересов… Сильвио, смотри, у нас же тут целый Дом свободы, может, ты сменишь профессию и тогда сможешь говорить все, что захочется? Даже сказать, что ненавидишь Проди. А если придешь к нам сюда и решишь стать комиком, сможешь и делать что захочется: показывать «козу», носить бандану…

Потом Бениньи обратился к Адриано и разыграл вместе с ним еще одну сценку, ставшую частью истории телевидения и отчасти похожую на письмо, которое писали Тото и Де Филиппо в фильме «Тото, Пеппино и распутница» (Totò, Peppino e la malafemmina, 1956).

– Дорогой Адриано, – обрушивается на ведущего Бениньи, – ты сам вляпался в неприятности и теперь должен извиниться перед Сильвио. Напишите ему письмо, я подскажу, что писать.

Адриано садится за школьную парту и пишет: «Дорогой Сильвиуччо, ты сделал много хорошего, например…»

Молчание. Адриано и Бениньи вопросительно переглядываются, бродят по студии под дружный хохот публики и думают, что же хорошего сделало правительство, но им ничего не приходит на ум.

– Адриано! Нужно что-то написать, давай не будем торопиться, но что-то написать надо, а то будут проблемы…

Еще одна пауза, и Бениньи вновь берет инициативу в свои руки:

– У меня идея, сейчас я позвоню своему другу из Тосканы, он член партии «Вперед, Италия!», наверняка нам поможет. Он знает все о Берлускони. Привет, Джанфранко, ты смотришь телевизор? Я дома. Да, эта передача Челентано просто ужас. Слушай, я позвонил спросить, вдруг ты мне поможешь, назови хоть что-то хорошее, что сделал Берлускони. Не для себя, а для итальянцев… Да… Точно. Спасибо.

Он кладет трубку, Адриано смотрит на Бениньи:

– Он тебе что-нибудь сказал?

– Нет, сказал, что обзвонит друзей и перезвонит завтра.

Публика взрывается громом аплодисментов. В этот момент зрительская аудитория достигает почти пятнадцати миллионов. Скетч заканчивается тем, что неудержимый Бениньи, переодевшись в женщину, танцует с Адриано под «La coppia più bella del mondo», а завершает свое выступление словами Вольтера: «Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить»[210]. Ураган «Рок-политики» длится четыре недели, каждый выпуск привлекает рекордное количество зрителей, и на этот раз Берлускони ужасно зол на Адриано. Настолько зол, что когда во время избирательной кампании 2006 года его критиковали за слишком частое появление на экране, он ограничился сухим и язвительным: «Я должен отомстить за то, что Челентано сказал насчет меня в «Рок-политике» перед пятнадцатью миллионами зрителей».

Он вернется к этой теме и во время презентации книги Бруно Веспы. Инцидент с «Рок-политикой» является лишь «одним винтиком в системе коммуникаций телевидение + пресса, которая с 2001 года систематически критикует работу правительства и премьер-министра». И по поводу рейтинга, который низвел Италию до уровня свободы прессы в Болгарии:

– Никакой необходимости в том, чтобы Адриано Челентано принес дыхание свободы на телевидение, не было. Достаточно посмотреть сетку вещания RAI, над премьер-министром там шутят: Серена Дандини и Сабина Гуццанти, Джин Ньокки и Энрико Бертолино, Дарио Вергассола, Коррадо Гуццанти и другие, которых я стараюсь не вспоминать. Кроме того, разумеется, «Рок-политика».

Меня обвиняют в том, что я контролирую основные шесть национальных телевизионных каналов, – говорит премьер-министр. – Но в то же время все видят правду – вся сетка вещания Rai3 направлена против премьер-министра и правительства, пятый канал часто уделяет больше времени доводам оппозиции, чем нашим, Tg1 и Tg2 стараются найти баланс. Полностью на нашей стороне только Tg4 с Эмилио Феде, который, однако, никогда не обижал никого из оппозиции.

Кавальери особенно злят нежурналистские программы, где ведущие высмеивают правительство.

– Развлекательные программы, когда дело доходит до социальных и политических вопросов, больше критикуют правительство, чем одобряют его работу, – говорит премьер-министр. – Я уже молчу о ежедневной прессе.

Берлускони заявил, что ему не нужна информационная система, восхваляющая его, «но я осуждаю подтасовку фактов, которую оппозиция выдает за правду, и никто с этим не спорит».

2005–2010 годы: два друга, Массимо Моратти и Гвидо Росси. Смерть брата Сандро и Альбы. Последний конфликт с RAI

После «Рок-политики» наступило затишье. С Адриано такое часто случается – после большого успеха он исчезает со сцены. Говорят, что это один из секретов его успеха, и, возможно, это действительно так. Он всегда дозировал свое присутствие на телеэкране, чтобы избежать чрезмерного влияния СМИ, и благодаря этому, по мнению всех исследователей феномена Челентано, продержался пятьдесят лет.

В эти годы Адриано много внимания уделяет музыке, но работы у него мало, поэтому дядя заводит новые знакомства и восстанавливает старые. Именно в этот период укрепляется дружба между ним и двумя совершенно непохожими на него людьми: президентом футбольного клуба «Интер» Массимо Моратти и профессором Гвидо Росси, одним из самых важных бизнес-адвокатов Италии. По правде говоря, с Моратти чету Челентано связывает многолетнее знакомство. Клаудия крепко дружила с Милли Моратти, женой Массимо Моратти, да и Адриано всегда был болельщиком «Интера», долгие годы общался с Массимо и чаще обсуждал с ним игру команды, чем какую-нибудь интересную телепередачу.

Милли Моратти, которая уже много лет занимается экологической политикой, всегда с интересом следила за экологическими инициативами дяди, и на съемках всех передач, от «Рок-политики» до «Честно говоря, мне плевать», чета Моратти всегда была в первом ряду. И наконец, факт, который нельзя упускать из виду: «Интер» – это семейное. Моя сестра Джованна вышла замуж за Спартако Ландини, защитника «Интера» времен Эленио Эрреры и отца Массимо Моратти. Короче говоря, в семье Челентано быть болельщиком «Интера» почти обязательно. Дружба с четой Моратти подтолкнула Адриано сделать то, на что он никогда бы сам не решился. Мой дядя, немного посопротивлявшись, вновь появился на публике после четырнадцатилетнего перерыва, 8 марта 2008 года, в честь столетнего юбилея «Интера». На стадионе «Меацца»[211] в Милане сразу после финального свистка, когда «нерадзурри»[212] выиграли у «Реджины» со счетом 2:0, Адриано вышел на поле с гитарой в руках и шарфом «Интера» на шее. И под бурные овации заиграл свою культовую песню «Il ragazzo della via Gluck». Выступая перед тысячами болельщиков, дядя не упустил возможность осудить строительные спекуляции и неожиданно изменил финал песни: «Я не знаю, почему они продолжают разрушать Милан этими фальшивыми стройками, они разрушили всю Италию»[213]. В конце выступления он опустился на колени, потом поднялся и подождал на поле президента «Интера» Массимо Моратти, вместе они спели несколько строф из песни «Sei rimasta sola» («Ты осталась одна»).

«Петь с Челентано, – сказал Моратти, – это как играть с Пеле[214]: просто фантастика».

Еще Адриано рассказал об одном случае из своей жизни. Именно Массимо Моратти заставил его сознаться:

– Адриано, мне кажется, ты играл в футбол, когда был ребенком.

– Ну да, сто лет назад мне дали попробовать поиграть за юношескую команду «Интера».

– Ты вышел на поле?

– Нет, потому что Алессандро, мой старший брат, сказал, что я должен идти работать.

Встреча с Гвидо Росси, давним другом Моратти и бывшим советником «Интера», – совсем другая история. Это случилось около десяти лет назад[215], когда кабинет Гвидо Росси, своего рода юридический бутик, еще находился на виа С. Андреа, одном из переулков виа Монтенаполеоне[216]. В тот день я по просьбе дяди договорился о встрече с великим адвокатом и сам ждал ее, сгорая от нетерпения. Адриано знал, что я и Гвидо Росси старые друзья, мы познакомились еще в 1985 году, когда я занимался финансовой журналистикой. В то время он уже был одним из королей адвокатуры, за плечами председательство в Consob[217], а потом он стал президентом Montedison[218], затем дважды – президентом телекоммуникационной компании Telecom. В 2006 году, после скандала с «кальчополи»[219], его назначили комиссаром Итальянской федерации футбола. Непререкаемый авторитет в области корпоративного права, лучший в своем деле, интеллектуал от юриспруденции. Гвидо знал о моем родстве со знаменитым Адриано, иногда расспрашивал о нем, его интриговала огромная популярность дяди и его способность приковывать к себе внимание телезрителей, но возможность встретиться все никак не подворачивалась. И вот как-то раз Адриано позвонил мне и спросил, могу ли я договориться о встрече с Гвидо Росси, для профессиональной консультации. Меня поразило такое рвение со стороны Адриано. Он очень ленивый человек, однажды он даже сравнил себя с Обломовым. А когда дело доходит до решения административных вопросов, он предпочитает все делегировать Клаудии. Мы пришли в офис Росси, где, кроме самого адвоката, была его секретарша Сильвана и жена Франческа, Адриано же решил посоветоваться насчет проблемы, связанной с банками. Это была короткая встреча, но они мгновенно нашли общий язык. Гвидо Росси поразили дружелюбие и искренность дяди, и он сразу же стал относиться к нему как к старому другу. Адриано тоже был в восторге от Гвидо Росси, даже не разбираясь в подноготной экономики, он почувствовал, что человек, с которым он встретился, был непререкаемым авторитетом в области права, занимающим высокое положение на олимпе итальянского капитализма. Я помню, как Адриано пошутил над Росси: «Гвидо, знаешь, ты очень крут! Слушай, я приглашу тебя на телевидение».

С тех пор мы иногда встречались дома у Гвидо или у четы Моретти и обсуждали политику, Берлускони или текущие дела. Гвидо, заядлый коллекционер произведений искусства, оценил и купил несколько картин Розалинды, самой непокорной из всех Челентано. Дружба между Моратти, Челентано и Росси получила и парижский оттенок. Моратти владеют великолепным многоквартирным домом в Иль-де-Франс[220], и несколько лет на зад Адриано, Клаудия, Гвидо и Франческа решили снять там квартиру.

Прежде чем закончить это долгое путешествие по планете Челентано, отчасти принадлежащей и моей семье, мы должны сделать шаг назад, вернуться в 2007 год, когда на RAI в последний раз появилась программа с участием Адриано Челентано. Название у передачи было крайне любопытное: «Дела у моей сестры идут не очень хорошо» (La situazione di mia sorella non è buona). И как раз из-за этого названия произошла одна история, в некотором роде комическая, в основе которой – забавное недоразумение, связанное с моей матерью, сестрой Адриано. На телевидении как раз начиналась реклама этой программы, когда мы с сестрой Джованной отвезли маму на осмотр. Обычный плановый осмотр, врачи сказали, что с эритроцитами все в порядке. В тот же день мама уточнила у нас, что именно сказал врач, мы ее успокоили. Я вернулся к себе домой, а сестра, которая живет в Милане на одном этаже с мамой, ушла на ужин со своим мужем Спартако. Мы были довольны вердиктом врачей и готовились провести спокойный вечер. Однако вскоре мне позвонила взволнованная мама. «Вы, – сказала она, имея в виду нас с сестрой, – вы что-то скрыли от меня. Доктор, наверное, сказал, что все стало хуже, а вы мне ничего не сказали».

Я не понимал, в чем дело, пока она не рассказала о рекламе программы Адриано, где говорилось, что дела у его сестры идут не очень хорошо: «Адриано сказал по телевизору: «Дела у моей сестры идут не очень хорошо». Почему ты мне ничего не сказал? На него я тоже злюсь, пыталась дозвониться, но не смогла».

Когда мама сказала, в чем причина ее беспокойства, я рассмеялся и, пока она не разозлилась еще больше, объяснил, что так называется шоу ее сумасшедшего брата. Я пытался донести до нее, что дядя никогда бы не сказал по телевизору о болезни сестры, что Адриано имел в виду плохую экологическую ситуацию его сестры-Земли, а не его сестры Марии. Все впустую. Она решила, что мы пытаемся обмануть ее, чтобы скрыть нечто серьезное. Я стал звонить Адриано, после нескольких попыток мне удалось связаться с ним, и тогда я попросил его немедленно позвонить сестре и успокоить ее. Так он и сделал. В конце концов моя мать успокоилась: «Мадонна миа, Адриано! Ты меня очень напугал».

Эта история стала семейным анекдотом, но примерно через год по иронии судьбы здоровье Алессандро, старшего брата моего дяди, резко ухудшилось. И вот в 2009 году в семье Адриано сразу две потери: 9 мая умирает его брат Алессандро, а 14 июля – Альба, мать Клаудии. Смерть Сандро, как его называли в семье, стала тяжелым бременем для Адриано. Долгие годы после смерти их отца Леонтино в 1951 году Сандро был главным мужчиной в доме, он принимал важные решения, был старшим братом и давал «отеческие» советы, распоряжался всем на правах главы семьи, это он постоянно, хоть и без особого успеха твердил Адриано, как важна учеба. Алессандро все считали дамским угодником, он был красавчиком, женился сначала на Ивонне, а потом на Паоле, у него две дочери: Адриана и Алессандра (очень строгая учительница танцев в шоу талантов «Друзья», Amici di Maria De Filippi). Когда он понял, что Адрианино стал знаменитостью, то бросил свою работу продавца и начал работать администратором и импресарио у брата. Поэтому для дяди он был не только старшим брат, но и менеджером, управляющим компанией Челентано в то время, когда дядя только начинал свой путь к успеху. Когда 9 мая 2009 года Сандро ушел из жизни, Адриано отчетливо ощутил, что его любимая семья стала еще меньше. Поэтому связь с единственной оставшейся сестрой, моей мамой Марией, значительно окрепла. Последние десять лет дядя Сандро жил в Виареджо[221], братья редко виделись, но когда встречались – во время отпуска или по случаю какого-нибудь события, связанного с Адриано, – дядя Сандро с гордостью смотрел на «подвиги» своего брата. Между ними существовала очень сильная эмоциональная связь.

Очень жаль, но Альба, мать Клаудии, умерла 14 июля, как раз в день годовщины свадьбы Адриано и Клаудии. Я помню отпевание в церкви на виа Мельхиорре Джойя, в двух шагах от виа Глюк. Собрались все дети и внуки Альбы и ближайшие родственники Адриано. Клаудия была убита горем, но нашла в себе силы рассказать о матери всем собравшимся, о том, каким человеком она была, и о времени, проведенном вместе. Адриано был очень мрачен. Ему не хотелось произносить никаких памятных речей о теще, поэтому он просидел молча всю мессу. Несколько раз дядя признавался, что в последние годы Альба стала для него неотъемлемой частью семьи, они много общались, Альба всегда по-матерински поддерживала его. Когда Адриано приезжал на рождественские праздники в Азиаго, Альба была счастлива провести месяц в компании любимого зятя. По правде говоря, она не могла дождаться, пока Клаудия наконец вернется в свой миланский офис, чтобы побыть вдвоем с Адриано. Они много разговаривали, рассказывали друг другу всякие истории, а когда отпуск заканчивался и Адриано уезжал, Альба очень расстраивалась.

2009 год также стал годом, когда Адриано получил отказ от RAI. В долгой творческой жизни дяди это произошло впервые, и до сих пор трудно понять, почему высшее руководство с виале Мадзини категорически отказалось снимать передачу, предложенную им в 2009 году. С 1987 года программы Адриано всегда были источником огромных доходов (за счет рекламы), его необыкновенная способность привлекать аудиторию позволяла RAI продавать эфирное время по ценам гораздо выше среднего, и конкуренты ничего не могли с этим поделать. Одним словом, несмотря на то что с Адриано было непросто иметь дело, он всегда приносил прибыль государственному телевидению. И все же в 2009 году произошло нечто такое, что, возможно, так и останется тайной. Загадочная история с политическим привкусом, как говорит дядя. А началось все весной 2009 года. В апреле в газетах появились сообщения, что Адриано связался с новым руководством RAI и дал понять, что готов вернуться на госканал со свежим шоу, которое будет состоять из шести выпусков. Адриано сам сделал заявление. «В последние дни по просьбе RAI мы провели несколько встреч, чтобы обсудить мое вероятное возвращение на телевидение. Я готов вернуться осенью с шестью выпусками. Все уже готово: программа, съемочная группа и даже название. Я жду ответа», – говорит Адриано.

Резонанс был сильный, игра началась. Адриано упоминает о встрече с Фабрицио Дель Ноче[222], на которой они обсудили осеннее мегашоу с участием дяди. Алессио Горла, человек Берлускони на RAI, сделал несколько не совсем понятных заявлений насчет откровений Адриано в прессе: «У меня с Челентано давняя дружба. Я ничего не знаю о его встречах с руководством RAI, но я был бы рад, если бы он вернулся. Он замечательный артист, замечательный шоумен, RAI будет ждать его с распростертыми объятиями».

После заявления Горлы наступила оглушительная тишина. Никто больше не упоминал о мегашоу Адриано, началась история, и по сей день не закончившаяся. Однако за год до описываемых событий в политике произошло кое-что важное, а политика, как все знают, сильно влияет на решения RAI. 7 мая 2008 года, после жаркой избирательной кампании, началась четвертая эпоха правления Берлускони. Сильвио Берлускони не просто победил, он победил с огромным отрывом, у него было достаточно голосов в парламенте, чтобы делать все что заблагорассудится. С момента, когда основатель партии «Народ свободы» вернулся в палаццо Киджи, все в RAI ожидали радикальных перемен в составе высшего руководства, что и произошло незадолго до того, как Адриано представил идею своей новой передачи. 2 апреля директором RAI был назначен Мауро Мази, а президентом – Фабрицио Гаримберти. А 20 мая директорами Rai1 и Tg1 были назначены соответственно Мауро Мацца и Аугусто Минзолини. Кроме Фабрицио Галимберти, выходца из газеты La Repubblica, представлявшего оппозицию, все остальные руководители – доверенные лица партии большинства и, в частности, премьер-министра. Новое руководство встречалось с Челентано, но их общение напоминало диалог глухих. Адриано утверждал, что новые управленцы не желают слушать никаких доводов, а те отвечали, что у них с Челентано нет никаких разногласий, особенно политических. Однако в прессе начинают появляться новости, не предвещающие ничего хорошего. В планах рекламной компании Sipra на сезон «осень 2009 года» стояло в числе прочего сокращение бюджета и уменьшение расходов. Появлялись новости о шоу Джанни Моранди и Винченцо Салемме, но ни слова об Адриано Челентано. Газета La Repubblica прямо заявила: «Rai1 отменил новое шоу Адриано Челентано из-за проблем с бюджетом? Таковы слухи, поскольку среди имен ведущих шоу на новый сезон 2009 года – Джанни Моранди, Винченцо Салемме – Челентано нет».

В своем официальном заявлении «Клан Челентано» объяснил, что дело не в бюджете: «Мы прочитали на сайтах агентств, что осеннего возвращения Челентано на Rai1 ожидать не стоит. Но бюджет тут ни при чем. «Клан» в который раз заявляет, что бюджет шоу Адриано Челентано можно легко проверить и он гораздо меньше, чем у других крупных артистов Rai1. Мы подтверждаем, что программа будет готова и что она будет называться «Кажется, вы не преувеличиваете» (Non le sembra di esagerare)».

Вот заявление «Клана Челентано». Но у RAI другая версия: ни слова о проблемах с содержанием передачи (а вы знаете, что обычно говорят о передачах Челентано), шоу никогда не стояло в производственном плане, «это была просто идея». На виале Мадзини не исключали возможности выпустить передачу весной 2010 года. Якобы топ-менеджмент хотел сначала посмотреть, как пройдет осенний сезон, поднимутся ли рейтинги. Над компанией нависла «тень сокращений», кто-то из менеджеров заявил, что средняя стоимость эстрадной программы «составляет максимум миллион за вечер», в то время как для шоу Челентано «цифра будет вдвое, а то и втрое выше».

Хватка «железной руки» все еще не ослабла, эту тайну никто так и не смог разгадать. А ответом на вопрос, вернется или нет Адриано на государственное телевидение, могут стать события, связанные с противоречиями, возникшими между Сильвио Берлускони и Микеле Санторо незадолго до выборов. Вот известные всем факты: перед выборами правительство решило на несколько недель убрать из эфира политические ток-шоу, такие как «Дверь в дверь», «Нулевой год» (Anno Zero), «Балларó» (Ballarò)[223]. Это решение вызвало очень сильное недовольство в разных регионах страны, и Микеле Санторо, чтобы воочию показать это всеобщее недовольство, придумал «RAIнаоднуночь» (Raiperununanotte) – по сути, перезапуск «Нулевого года». Программа была записана в Болонье, и в ней приняли участие почти все оппозиционеры правительству Берлускони. Передачу Санторо транслировали десятки частных вещателей, канал Sky и множество интернет-сайтов. Большой успех в СМИ. Адриано тоже должен был участвовать. В конце концов он отказался, но его «идеологическая» приверженность была более чем очевидна. Настолько, что его жена Клаудия присутствовала в зале, как бы демонстрируя поддержку Микеле Санторо со стороны семьи Челентано. Именно по случаю выхода этой передачи Адриано высказался о своем последнем конфликте с RAI.

«Санторо говорит, что руководство канала постоянно просило у меня сценарий передачи, но на самом деле мы даже не дошли до сценария. Когда я во всеуслышание заявил, что у меня все готово – от названия до съемочной группы, Мауро Мацца, директор Rai1, несколько раз публично и лицемерно заявлял, что он готов выслушать мои предложения. Поэтому я отправил ему письмо».

В электронном письме Адриано объяснил, что хочет сделать шоу вроде «Рок-политики» или даже «Фантастико».

«Я специально уточнил, что в этот раз хочу говорить о политиках. Мацца ответил, что для RAI мое предложение – большая честь, мы должны обсудить его, что единственная проблема в том, что RAI не может выделить на это большой бюджет и что мы встретимся через двадцать дней. Прошло шесть месяцев, и ничего. Вот как все было».

Это все, что Адриано сказал о таинственном отказе RAI, находясь в то время «на ножах» с государственной телекомпанией, которую возглавляли ставленники главы правительства, Сильвио Берлускони. Дядя, обычно с оптимизмом относящийся ко всему, уверен, что на этот раз загадка останется неразгаданной. Сейчас он вместе с командой Руперта Мёрдока[224] работает над большим комиксом о своей жизни. Адриано убежден, что если в итальянской политике ничего не изменится, то он никогда больше не переступит порог RAI.

Вот и все. На этом мой рассказ об Адриано заканчивается, но история моего непредсказуемого дяди продолжается. Как и история нашей непредсказуемой страны.

Сноски

1

Изначально итальянский фашизм не уделял особого внимания вопросам расы и не был враждебен по отношению к евреям. Все изменилось после сближения Италии с нацистской Германией. 14 июля 1938 г. был опубликован «Манифест о расе», а в сентябре – ноябре 1938 г. – несколько антисемитских законов, важнейшим из которых был королевский декрет-закон № 1728 от 17.11.1938, «Мероприятия по защите итальянской расы». Закон запрещал смешанные браки итальянцев с «неарийцами», запрещал евреям заниматься предпринимательской деятельностью и содержать «арийскую» прислугу, а также давал определение «еврейской расы». Был отменен в 1944 г. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Лента рассказывает реальную историю Оскара Шиндлера, члена нацистской партии, спасшего во время Второй мировой войны более 1100 евреев.

3

Джорджо Перласка (1910–1992) – итальянец, который выдавал себя за испанского генерального консула в Венгрии зимой 1944 г. и спас тысячи евреев.

4

Итальянский бильярд играется на безлузном столе с упругими бортами, размером 284×142 см, также называемом «международным карамбольным столом». В зависимости от разновидности используют от пяти до девяти шаров, один из которых красного, а остальные белого цвета.

5

Rockpolitik – скандальное политическое ток-шоу Адриано Челентано, выходившее осенью 2005 г. на итальянском телеканале Rai1.

6

Ужасный, несносный ребенок (фр.).

7

По данным на 2021 г., больше 15 000 человек.

8

Такие продавцы обычно владели передвижным прилавком, по типу ларька, с которым перемещались по городам, в зависимости от того, где в данный момент проводилась ярмарка или работал рынок.

9

Фоджа (ит. Foggia) – провинция в регионе Апулия.

10

Биржевой крах 1929 г. – обвальное падение цен на акции в США, начавшееся в Черный четверг 24 октября и принявшее катастрофические масштабы в последовавшие за ним Черную пятницу, Черный понедельник и Черный вторник. Этот биржевой крах, известный также как «крах Уолл-стрит», стал началом Великой депрессии.

11

Авторитаризм – тип недемократического политического режима, основанного на сильной централизованной власти одного лица (президента, монарха, премьер-министра) или группы лиц (например, определенной партии) при сохранении экономических, гражданских и духовных свобод для граждан.

12

Автаркия – закрытая экономика, предполагающая абсолютный суверенитет. Состояние экономического самообеспечения, независимости страны от внешних торговых и инвестиционных связей.

13

Монца (ит. Monza) – один из пяти крупнейших городов Ломбардии, административный центр провинции Монца-э-Брианца. В настоящее время пригород Милана.

14

Очень распространенное на юге Италии диалектное высказывание, популяризированное пьесой «Неаполь, город миллионеров» Эдуардо Де Филиппо, употребляется в значении «завтра будет лучше, чем сегодня; ночь рано или поздно закончится».

15

Клариче Петаччи (1912–1945) – итальянская аристократка, последняя любовница Бенито Муссолини.

16

Никола (Николо) Бомбаччи (1879–1945) – итальянский революционер и политик.

17

Алессандро Паволини (1903–1945) – итальянский политик, журналист и эссеист, член фашистского правительства.

18

Акилле Стараче (1889–1945) – итальянский политик-фашист.

19

Итальянская подпольная общественно-политическая организация, создана в 1943 г. в Риме по инициативе Итальянской коммунистической партии для координации деятельности всех политических сил в борьбе с фашизмом и освобождением страны. Состояла из шести партий, в 1944 г. занимался формированием правительства, действовавшего до провозглашения Республики в 1946 г.

20

Бьянкамария Пападиа скончалась в 2017 г.

21

На месте знаменитого кафе-магазина Аннибале Мантовани (виа Кристофоро Глюк, 12) сейчас располагается магазин кожаных сумок.

22

Самые большие из средневековых ворот Милана, сохранившиеся от крепостных стен XI в. С тех времен были немного перестроены архитектором Камилло Бойто, который добавил два боковых входа.

23

Саронно (ит. Saronno) – город и коммуна в провинции Варезе, регион Ломбардия.

24

Неточная цитата из песни «Il ragazzo della via Gluck».

25

Тони Ренис – итальянский певец, актер, музыкант, композитор и музыкальный продюсер.

26

Звукозаписывающая компания Clan Celentano srl.

27

E. Isolabella & Figlio – компания-производитель алкогольных напитков, была основана в 1870 г. знаменитым купажистом Эгидио Изолабеллой. Производила самбуку, амаро, коньяки и другие напитки по оригинальным рецептам своего основателя. В 60-х гг. компания была выкуплена семьей Рейна – владельцами международного холдинга ILLVA Saronno, которому сейчас принадлежат известнейшие итальянские, английские и ирландские бренды производителей алкогольных напитков.

28

Гальбьяте (ит. Galbiate) – коммуна в регионе Ломбардия, на берегу озера Анноне, подчиняется административному центру Лекко.

29

Театро Нуово ди Милано (ит. Teatro Nuovo di Milano) – театр в Милане на площади Сан-Бабила на нижнем уровне палаццо дель Торо, открыт 22 декабря 1938 г.

30

Пластинка со скоростью 45 об/мин.

31

Итальянская фирма, выпускающая газированные напитки.

32

Другой вариант названия – «Кровавая вражда двух мужчин из-за вдовы, подозреваются политические мотивы».

33

Кавер-версия, кавер (от англ. cover – покрывать), в популярной музыке – новое исполнение существующей (как правило, в аудиозаписи) песни кем-то другим, кроме изначального исполнителя. Кавер-версией называют как простую, так и сложную обработку оригинала с элементами новой аранжировки.

34

Анкона (ит. Ancona) – город-порт у побережья Адриатического моря, административный центр области Марке и одноименной провинции.

35

Казале-Монферрато (ит. Casale Monferrato) – город в провинции Алессандрия региона Пьемонт, в Монферратских холмах к востоку от Турина.

36

Сан-Ремо или Санремо (ит. Sanremo) – курортный город в провинции Империя, регион Лигурия. Известен по большей части своими казино и музыкальным фестивалем, а в последнее время и новой, самой длинной в Европе 24-километровой велодорогой, которую построили на месте старой железной дороги.

37

Гроссето (ит. Grosseto) – город в регионе Тоскана, в 14 км от берега Тирренского моря, административный центр одноименной провинции и главный город области Маремма, неподалеку расположен курорт с минеральными источниками.

38

Амальфи (ит. Amalf) – город в провинции Салерно (регион Кампания), на юго-западном побережье Италии, расположен под крутыми скалами и окружен живописными пейзажами.

39

Кассиус Марселлус Клей-младший – настоящее имя знаменитого боксера Мухаммеда Али.

40

Прайм-тайм (англ. prime-time – наиболее удобное, лучшее время) – время наиболее активного просмотра телевидения и прослушивания радио в течение суток. Обычно реклама в это время стоит намного дороже, поэтому телеканалы стараются ставить в сетку вещания передачи с самым высоким рейтингом.

41

Эгон Шиле (1890–1918) – австрийский живописец и график, один из ярчайших представителей австрийского экспрессионизма.

42

Q-DISC – формат виниловой пластинки со скоростью 33 об/мин, размером с обычную пластинку, но вмещающей только 4–5 песен (примерно 17–20 минут звучания). В таком формате итальянский лейбл RCA Italiana, в период с 1980 по 1984 г., выпускал только записи итальянских музыкантов.

43

Андеграунд или андерграунд (англ. underground – подполье, подпольный) – совокупность творческих направлений в современном искусстве, противопоставляющихся массовой культуре и официальному искусству. Включает в себя неформальные, независимые или запрещенные цензурой виды и произведения искусства.

44

Дисторшн или дистошн (англ. distortion – искажение) – разновидность звукового эффекта или применяемого для этого прибора. Используется не только в сочетании с электрогитарой. Нередко под этим определением скрывается целая категория принципиально одинаковых эффектов (типа овердрайва, фузза и других), принцип работы которых основан на возникновении нелинейного искажения аудиосигнала. Они получили название эффектов «перегруза», а позволяющие добиться их устройства – «искажатели», в музыкальной среде их называют «примочки».

45

В данном случае – певец, поющий в ритмической манере.

46

Фабрицио Кристиано Де Андре – итальянский автор-исполнитель, поэт. В своем творчестве обращался к темам любви, борьбы, историям проституток и маргиналов.

47

Асти (ит. Asti) – провинция в регионе Пьемонт, часть исторической области Монферрат. Родина знаменитого игристого вина.

48

Песня Ориетты Берти, заняла пятое место на фестивале.

49

Песня Джанни Петтенати, заняла тринадцатое место.

50

Песня Луиджи Тенко не попала в финал конкурса.

51

«Захват» или «оккупация» студентами разных зданий (в том числе пустующих) – традиционная форма протеста на территории Италии.

52

Граммелот – стиль языка, использующийся в театре юмора и сатиры. Своего рода тарабарщина со звукоподражательными элементами наряду с пантомимой и мимикрией. Граммелот также использовали Чарли Чаплин в «Великом диктаторе» и Монти Пайтон в «Летающей овце», современный миланский актер и писатель Джанни Феррарио, в некоторых выступлениях канадской цирковой труппы Cirque du Soleil тоже используется один из вариантов граммелота.

53

Дарио Фо (1926–2016) – итальянский драматург, режиссер, теоретик сценического мастерства, живописец. Лауреат Нобелевской премии по литературе, почетный доктор римского университета Ла Сапиенца.

54

Compagnia Generale del Disco – итальянская звукозаписывающая компания. Закрылась в 1988 г. Впоследствии лейбл был выкуплен американской компанией Warner Music Group.

55

У Меммо Диттонго была довольно колоритная внешность: непослушная копна волос, торчащих в разные стороны, он прихрамывал и заметно косил на один глаз.

56

Во многих итальянских городах, в том числе в Милане, до сих пор сохранились подобные здания, где раньше располагались таможенные посты. Исторически их строили у городских ворот, ж.-д. станций или главных магистралей, таможня занималась проверкой и описью груза, а также контролировала ввоз иностранных товаров (большей частью из Швейцарии или Франции), взимала пошлины. В большинстве сохранившихся до наших дней зданий таможни сейчас открыты кафе, галереи искусств и т. п.

57

Сен-Венсан (фр. Saint-Vincent) – коммуна в автономном регионе Валле-д’Аоста.

58

Руджеро Винклер Кротти ушел из жизни в 2015 г.

59

Казино ди Кампионе (ит. Casino di Campione) было одним из старейших казино Италии и располагалось в муниципалитете Кампионе-д’Италия, итальянском эксклаве в швейцарском кантоне Тичино, на берегу озера Лугано. Казино было основано в 1917 г. как «плацдарм» для шпионажа за иностранными дипломатами во время Первой мировой войны. Было закрыто в 2018 г.

60

Витторио Доменико Станислао Гаэтано Сорано Де Сика (1901–1974) – итальянский режиссер и актер, одна из ключевых фигур итальянского неореализма.

61

Северный диалект из Саронно (ит. Saronno) – муниципалитета в провинции Варезе в регионе Ломбардия.

62

Южный диалект из Фоджи (ит. Foggia) – коммуны в регионе Апулия, в провинции Фоджа.

63

«Каталог жителей» (ит. Catalogo dei viventi) – библиографическое издание, где публикуются короткие статьи об известных итальянцах и интервью с ними, персоналии расположены в алфавитном порядке.

64

Ораторий – досуговый центр для молодежи и взрослых, находящийся под кураторством католической церкви.

65

Рано утром 4 августа 1974 г. в ночном поезде «Италикус Экспресс», следовавшем из Рима в Мюнхен, взорвалась бомба. Ответственность взяла на себя неофашистская террористическая организация «Черный орден» (Ordine Nero).

66

Главная железнодорожная станция Венеции, конечная ветки Милан – Венеция.

67

Сан-Бенедетто-Валь-ди-Самбро (ит. San Benedetto Val di Sambro) – коммуна в регионе Эмилия-Романья, подчиняется административному центру Болонья, на территории коммуны находится часть Большого Апеннинского железнодорожного туннеля.

68

Взрыв произошел 12 декабря 1969 г. в отделении Сельскохозяйственного банка (Banca Nazionale dell’Agricoltura) на пьяцца Фонтана в Милане.

69

Взрыв произошел 2 августа 1980 г. в здании центрального вокзала Болоньи. Погибли 85 человек, более 200 были ранены. На память об этой трагедии осталась дыра в стене и часть оригинального пола, а часы на левой стороне вокзальной площади показывают время взрыва. 2 августа в Италии отмечается день памяти жертв массовых убийств.

70

Алехандро Ходоровски Прульянски – актер, режиссер, продюсер, композитор, драматург, мим, писатель, автор комиксов и психотерапевт. Известен своими эзотерическими, сюрреалистическими и шокирующими фильмами.

71

Римская газета правого толка, с 1963 г. – официальное печатное издание итальянских социалистов.

72

Альфонсо Пекораро-Сканио – итальянский политик, министр сельского хозяйства, министр окружающей среды. Председатель Федерации зеленых.

73

Чезаре Дзаваттини (1902–1989) – итальянский прозаик, киносценарист, кинорежиссер, продюсер.

74

Промышленный район Венеции.

75

Белое игристое вино, название от ит. bianco – белый.

76

Коктейль-аперитив на основе джина и вермута, название от ит. nero – черный.

77

Отсылка к фильму «Бедные, но красивые» (Poveri ma belli, 1957) – популярной итальянской черно-белой комедии режиссера Дино Ризи.

78

Сальвадор Гильермо Альенде Госсенс (1908–1973) – чилийский государственный и политический деятель, президент Чили с 3 ноября 1970 г. до своей гибели в результате военного переворота, после которого место демократически избранного президента занял генерал-капитан Аугусто Пиночет. Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

79

AT&T Inc. – американский транснациональный телекоммуникационный конгломерат со штаб-квартирой в Далласе, штат Техас. Крупнейшая в мире телекоммуникационная компания и один из крупнейших медиаконгломератов.

80

Период итальянской политической жизни с конца 1960-х по начало 1980-х годов, характеризовавшийся разгулом уличного насилия, ультраправого и ультралевого терроризма. Иногда называется «гражданской войной низкой интенсивности».

81

«Красные бригады» (ит. Brigate Rosse, BR) – подпольная леворадикальная организация, действовавшая в Италии с 1970 до конца 1980-х годов. Ее члены ставили своей целью создание революционного государства в результате вооруженной борьбы и выход Италии из НАТО.

82

«Первая линия» (ит. Prima Linea) – итальянская леворадикальная организация городских партизан, созданная в 1976 г. членами самораспустившихся ранее организаций «Борьба продолжается» (ит. Lotta Continua, LC) и «Рабочая власть» (ит. Potere Operaio).

83

Пьеро Пелу – итальянский рок-музыкант, певец, фронтмен культовой рок-группы Litfba.

84

Чезена (ит. Cesena) – город в регионе Эмилия-Романья на реке Савио у подножия Апеннинских гор в 15 км от побережья Адриатического моря.

85

В 2021 г. переименован в стадион имени Диего Армандо Марадоны (ит. Diego Armando Maradona Stadium).

86

Антонио (Тото) Винченцо Стефано Клементе (1898–1967) – один из самых известных итальянских комиков. Играл в театрах Неаполя и Рима, выступал в варьете. В кино с 1936 г. Снялся более чем в ста фильмах.

87

Другое название – «Зомби, повешенный на веревке колокола».

88

Сплэттер (от англ. splatter – разбрызгивание) – поджанр фильмов ужасов, в котором акцент делается на предельно натуралистичную демонстрацию крови, внутренностей и графическое насилие путем использования специальных эффектов, искусственной крови, мяса животных и т. п.

89

Романьольский язык – язык или этнолект романской языковой семьи, на котором говорят жители Романьи (юго-восток современной провинции Эмилия-Романья) и на севере области Марке, а также в Республике Сан-Марино. Это не вариант итальянского, а самостоятельный язык, развившийся из разговорной латыни.

90

Бруно Перини преувеличивает успех фильма «Джоан Луй» на советских экранах. Кинокритик Андрей Плахов вспоминает: «Помню этот фильм, кажется, смотрел его на отборочной комиссии Московского международного кинофестиваля. Судя по всему, это был 1987 год. Что было с ним дальше, понятия не имею. Но думаю, что этот непомерно длинный претенциозный опус вряд ли мог стать хитом, даже при популярности Адриано Челентано. К тому же в это время кинопрокат стал разваливаться, и настоящих хитов вообще стало крайне мало. В списках лидеров проката этих лет фильм не фигурирует». – Прим. ред.

91

Anna Jampolskaja, Marco Dinelli. Lenin. Dalla Pravda a Prada: storie di una rivoluzione, TEA, 2008, ISBN10: 8850213697, ISBN13: 9788850213696.

92

«Поющие вместе» – «Такого, как Путин!», автор стихов и музыки – Александр Елин.

93

Интегрализм – идеология, считающая общество единым целым. Оправдывает социальное неравенство и сотрудничество классов, предотвращающее конфликты между группами общества, различающимися социальным и экономическим положением.

94

Материал цитируется по статье Алексея Богомолова, опубликованной в том числе в газете «Совершенно секретно»: «Почему КГБ и ЦК КПСС с самого начала интересовались советским роком?»

95

Брианца (ит. Brianza) – район у подножия Альп в северо-западной части Ломбардии.

96

Publitalia ’80 Concessionaria Pubblicità S.p.A., известное как Publitalia – эксклюзивное рекламное агентство концерна Mediaset Group. Заведует рекламой на каналах Canale 5, Italia 1 и Rete 4. Основатель – Сильвио Берлускони.

97

Была основана в 1978 г.

98

Майкл Николас Сальваторе Бонджорно (1924–2009) – известный как Майк Бонджорно, был итальянско-американским телеведущим. После работы в США он начал работать на итальянском телевидении в 1950-х годах и считался самым популярным ведущим в Италии. Также известен под прозвищем Король викторины (il Re del Quiz).

99

На эмблеме группы компаний Fininvest, принадлежащей Сильвио Берлускони, как и на эмблемах всех принадлежащих ему компаний и ТВ-каналов, в том числе Mediaset, изображена стилизованная змея – отсылка к «змее Висконти» на гербе Милана.

100

Fininvest S.p.A. (сокр. от Finanziaria Investimenti) – итальянская холдинговая компания. Основал компанию Сильвио Берлускони, владельцем контрольного пакета акций является его семья.

101

Джузеппе Витторио Раймондо Баудо, известный как Пиппо Баудо, – один из самых популярных итальянских телеведущих. Его часто называют «Суперпиппо». Баудо также был художественным руководителем и президентом театра Стабиле ди Катания.

102

Раффаэлла Карра (1943–2021) – итальянская актриса, певица, телеведущая, наставница в итальянской версии телешоу «Голос».

103

Бенедетто (Беттино) Кракси (1934–2000) – итальянский политик, председатель Совета министров Италии (1983–1987). В 1994 г., чтобы избежать ареста по обвинению в коррупции, бежал в Тунис, на родину больше не возвращался.

104

Джулио Андреотти (1919–2013) – итальянский политик, христианский демократ, неоднократный председатель Совета министров Италии. Автор исторических и политологических исследований. С его именем связано много скандалов, в том числе обвинения в связи с мафией и причастности к убийству журналиста.

105

Арнальдо Форлани – итальянский политик и государственный деятель, 64-й премьер-министр Италии (1980–1981), преемник Андреотти на посту министра обороны (1974–1976). Вынужден был уйти из большой политики после громкого коррупционного скандала.

106

Первая Итальянская Республика – политический режим, установившийся в стране после принятия Конституции, продолжался с 1947 по 1993 г.

107

Pentapartito (от греч. Πέντε – пятерка, и ит. partito – партия) – коалиционное правительство пяти итальянских политических партий, сформированных в период с июня 1981 по апрель 1991 г. Иногда используется как синоним КАФ (Кракси, Андреотти, Форлани).

108

10 июня 1981 г. шестилетний Альфредо Рампи из городка Вермичино (ит. Vermicino, регион Лацио) упал в артезианскую скважину. 12 июня спасательную операцию стала транслировать телекомпания RAI, прямой эфир длился 18 часов, миллионы итальянцев следили за происходящим. Вермичино наводнили любопытные, на место трагедии приехал и тогдашний президент Италии Сандро Пертини. К сожалению, спасти ребенка не удалось, 13 июня маленький Альфредо погиб.

109

Lino Jannuzzi, «Il profeta e i farisei (scritto con Adriano Celentano)», Rusconi Libri S.p.A. 1988, ISBN88–18–57017-X.

110

Отсылка к идиллическому стихотворению Джакомо Леопарди «Суббота в деревне».

111

Дзуккеро (ит. Zucchero – сахар, приятный человек; настоящее имя – Адельмо Форначари) – итальянский певец, автор песен.

112

Zucchero – «Solo una sana e consapevole libidine salva il giovane dallo stress e dall’Azione Cattolica» («Только здоровая и осознанная похоть спасет юношу от стресса и Католического действия»).

113

Итальянское католическое действие (ит. Azione cattolica Italiana) – светская католическая организация Италии, выступающая за утверждение принципов католического учения в личной и общественной жизни. Исторически первая из множества аналогичных национальных организаций, известных под обобщающим именем Католическое действие.

114

Франка Раме (1929–2013) – итальянская театральная актриса, драматург, общественный и политический деятель, супруга и многолетний творческий партнер нобелевского лауреата Дарио Фо.

115

Здание театра находится в парке Витторио Форментано. В 2017 г. было переименовано в честь Дарио Фо и Франки Раме, нынешнее название – Палаццина Либерти Дарио Фо э Франка Раме (Palazzina Liberty Dario Fo e Franca Rame).

116

Фьюмичино (ит. Fiumicino) – город-спутник Рима, где размещается крупный международный аэропорт.

117

В своей статье «Матушка RAI приведет к нам нового Лютера» (Madre RAI ci conduce il novello Lutero, La Repubblica, 1987/12/29).

118

21.11.1987 в 23:07 Адриано попросил зрителей «Фантастико» переключиться на Canale 5, принадлежащий Берлускони.

119

Битва при Сеграте (ит. guerra di Segrate) – юридическая и финансовая «война» между Берлускони и Карло Ди Бенедетти за контроль над издательским домом Arnoldo Mondadori Editore, длилась 25 лет (1989–2013), победу одержала группа Де Бенедетти.

120

Речь о голливудской романтической кинодраме «Касабланка» (Casablanca, 1942) режиссера Майкла Кертиса с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях.

121

Нунцио Филогамо (1902–2002) – итальянский телеведущий, актер и певец.

122

Цитата из Евангелия от Матфея, XXIII, 27.

123

Ит. il fglio della foca, прозвище Адриано Челентано, связанное с его высказыванием о недопустимости и жестокости охоты на диких животных, в том числе – тюленей. «Я – детеныш тюленя, я не хочу, чтобы моя мама плакала» – вторая фраза, которую Челентано предлагал зрителям «Фантастико» написать на бюллетенях референдума об охоте.

124

Adriano Celentano, «Il re degli ignoranti», Mondadori, 1991, ISBN: 8804351152.

125

Эту тему Жан Бодрийяр развивает во многих своих работах, например: «Реквием по массмедиа», «Общество потребления. Его мифы и структуры» и т. д.

126

Святой Иоанн Павел II (1920–2005), до интронизации – Кароль Юзеф Войтыла, 264-й папа римский. В разговорной речи у итальянцев было принято называть его просто папой Войтылой, а Иоанн Павел использовать только в официальной речи.

127

Рецессия – относительно умеренный, некритический спад производства или замедление темпов экономического роста.

128

Депрессия – одна из фаз экономического цикла, которая характеризуется глубоким и продолжительным спадом экономической активности. Снижаются инвестиции, объем производства, спрос на товары и услуги, значительно растет безработица.

129

Предложение о поглощении – попытка одной фирмы осуществить поглощение другой фирмы путем приобретения контрольного пакета акций.

130

Операция «Чистые руки» (ит. Mani pulite) – беспрецедентный комплекс полицейских мероприятий и судебных процессов в Италии 1992–1993 гг., направленный против организованной преступности в правоохранительных органах и политике, в частности незаконного финансирования предвыборных кампаний и подкупа политиков.

131

Всепроникающая коррупция в итальянской политической системе, которая была раскрыта в ходе операции, получила название «Тангентополи», от ит. tangente – взятка.

132

Алессандро Франческо Томмазо Антонио Мандзони (1785–1873) – итальянский писатель-романтик, автор романа «Обрученные», был одним из духовных лидеров движения за объединение Италии. Его детство и юность прошли в Лекко.

133

Антонио ди Пьетро – итальянский юрист и политик, бывший лидер партии «Италия Ценностей» (ит. Italia dei Valori), демократ.

134

Марио Кьеза – бывший итальянский политик и член Итальянской социалистической партии.

135

Gianni Barbacetto, Peter Gomez, Marco Travaglio, «Mani pulite. La vera storia», Chiarelettere, 2014, ISBN: 8861905145.

136

Бобо Кракси – итальянский политик, социалист, сын ранее упомянутого Бенедетто (Беттино) Кракси.

137

Pio Albergo Trivulzio, бывшая Azienda di servizi alla persona Istituti Milanesi Martinitt e Stelline e Pio Albergo Trivulzio, обычно называемая Baggina – дом престарелых и больница в Милане, построена в 1766 г., до сих пор функционирует.

138

Столкновение в аэропорту Линате – крупная авиационная катастрофа, произошедшая 8 октября 2001 г. На взлетной полосе аэропорта Линате (Милан) столкнулись авиалайнер McDonnell Douglas MD-87 авиакомпании Scandinavian Airlines System (SAS) (рейс SK 686 Милан – Копенгаген) и самолет Cessna 525A CitationJet CJ2 авиакомпании Air Evex GmbH. (рейс по маршруту Милан – Париж). В катастрофе погибли 118 человек, еще 4 человека на земле получили ранения.

139

Азиаго, Асиаго, Асьяго (ит. Asiago) – город и коммуна в провинции Виченца, область Венеция.

140

Бордигера (ит. Bordighera) – город в провинции Империя (Лигурия) на морском побережье, у франко-итальянской границы.

141

Отсылка к песне группы Queen – «The Show Must Go On» («Шоу должно продолжаться»).

142

Агорафобия – навязчивый страх открытых пространств, людных мест и отдаления от дома.

143

В палаццо Виминале на Виминальском холме в Риме размещается Министерство внутренних дел.

144

Луиджи Калабрези (1937–1972) – комиссар полиции Милана, расследовал взрыв на пьяцца Фонтана, в ходе допроса по делу один из подозреваемых выпал из окна полицейского участка и погиб при невыясненных обстоятельствах. Последующее расследование опровергло причастность Калабрези или его подчиненных к трагедии, но выводы следствия не всем показались убедительными – боевики организации «Борьба продолжается» застрелили комиссара по дороге на работу. Его смерть привела к эскалации насилия в период «свинцовых семидесятых».

145

Палаццо Киджи (ит. Palazzo Chigi) – официальная резиденция премьер-министра Итальянской Республики. Расположена в центре Рима, на пьяцца Колонна, рядом с палаццо Монтечиторио, резиденцией Палаты депутатов.

146

Впоследствии был продан другой компании, нынешний владелец – французская сеть розничной торговли Carrefour SA.

147

Франческо Рутелли – итальянский политик, министр культуры и туризма и заместитель председателя Совета министров во втором правительстве Проди. Бывший вице-премьер Италии.

148

Лига, Лига Севера или Северная Лига за независимость Падании (ит. Lega Nord per l’Indipendenza della Padania) – итальянская правая политическая партия, основанная в 1989 г. и изначально выступавшая за предоставление северным итальянским провинциям независимости и образование самостоятельного государства Падания со столицей в Милане. К 2010 г. оформилась как общенациональная политическая сила консервативного евроскептического толка. Политическая ориентация – национализм, консерватизм. Основатель, идеолог и многолетний лидер партии – Умберто Босси. Теперешний лидер партии – Маттео Сальвини.

149

С 1986 по 2017 г. Берлускони был владельцем футбольного клуба «Милан». За это время «Милан» выиграл восемь скудетто, пять трофеев Лиги чемпионов, один Кубок и семь Суперкубков Италии. С 2018 г. Берлускони владеет футбольным клубом «Монца».

150

Скорее всего, речь об Альтеро Маттеоли (1940–2017).

151

Так называемый «указ об освобождении воров» (ит. Decreto salvaladri), сформированный тогдашним министром юстиции Альфредо Бьонди. Согласно указу, тюремное заключение для всех арестованных в ходе операции «Чистые руки» (кроме «склонных к побегу») заменялось на домашний арест, с них также снимались обвинения в тяжких преступлениях (терроризм, убийство и т. п.).

152

Аркоре (ит. Arcore) – город в провинции Монца-э-Брианца (Ломбардия). В окрестностях расположена вилла Сильвио Берлускони.

153

Роберто Бениньи – итальянский актер, режиссер, сценарист и продюсер, лауреат премий «Оскар» и BAFTA.

154

«Народ свободы» (ит. Il Popolo della Libertà, PdL) – итальянская политическая партия правоцентристской ориентации, существовала в 2007-2013 гг.

155

Феделе Конфалоньери – нынешний глава группы компаний Mediaset, с 2017 г. возглавляет фирму, следящую за состоянием Миланского собора и ответственную за любые реставрационные работы на его территории.

156

Джанни Летта – итальянский журналист и политик.

157

Адриано Софри – итальянский журналист и писатель. Бывший лидер радикального движения «Непрерывная борьба» (ит. Lotta Continua) в 1960-х гг., был арестован в 1988 г. и приговорен к 22 годам лишения свободы по обвинению в подстрекательстве к убийству комиссара Луиджи Калабрези. Обвинения основывались на показаниях его бывшего соратника Леонардо Марино. Несмотря на большой резонанс и многочисленные апелляции, в том числе от известных людей, включая Челентано, приговор не был пересмотрен. Софри продолжает отбывать наказание и пишет статьи для таких газет, как Il Foglio, La Repubblica и Panorama.

158

Гад Эйтан Лернер – итальянский журналист, писатель и телеведущий.

159

Луиджи Манкони – итальянский академик и политик, бывший сенатор от Демократической партии.

160

Энрико Деальо – итальянский журналист, писатель и телеведущий.

161

Микеле Санторо – журналист, телеведущий, писатель и политик. С 2004 по 2009 г. – член Европарламента.

162

Антонио Альбанезе – итальянский комедийный актер, режиссер, сценарист.

163

Партия была основана в 1994 г.

164

Взрыв на вокзале в Болонье в 1980 г.

165

Мехмет Али Агджа – турецкий преступник, член террористической группировки «Серые волки», который совершил убийство Абди Ипекчи 1 февраля 1979 г., сбежал из турецкой тюрьмы и 13 мая 1981 г. предпринял попытку убить папу римского Иоанна Павла II.

166

Энрико Берлингуэр (1922–1984) – итальянский политик, секретарь Итальянской коммунистической партии с 1972 г. вплоть до своей кончины. При нем произошел постепенный переход партии с позиций марксизма-ленинизма на позиции еврокоммунизма и мирного сосуществования с представителями иных политических взглядов.

167

Ит. repubblica – республика, costituzione – конституция.

168

Ит. maestro – учитель, мастер своего дела.

169

Журналист, редактор, ведущий постоянную колонку в каком-либо издании.

170

Руководство телекомпании RAI.

171

Джузеппе Пьеро (Беппе) Грилло – итальянский комик, актер, блогер и политик. В 2009 г. вместе с предпринимателем Джанроберто Казаледжо основал протестное политическое движение «Пять звезд» (ит. Movimento 5 Stelle, или M5S). Партия быстро стала популярной и добилась серьезных успехов в политической борьбе.

172

Джованни Сальваторе Аугусто Фальконе (1939–1992) – итальянский магистрат, известный борец с сицилийской преступной организацией «Коза Ностра» (ит. Cosa Nostra). Погиб вместе с женой и тремя телохранителями в результате взрыва, устроенного мафией.

173

Капачи (ит. Capaci) – коммуна в регионе Сицилия, подчиняется административному центру Палермо.

174

Джанни Паскуарелли (1928–2018) – журналист, один из основателей Школы телерадиожурналистики (Перуджа), обладатель ордена «За заслуги перед Итальянской Республикой» (1994), много лет был в дирекции телерадиокомпании RAI.

175

Один из судебных процессов, явившихся результатом успеха операции «Чистые руки», транслировался на одном из каналов RAI.

176

Антонио Ди Пьетро – итальянский юрист и политик, стал инициатором операции «Чистые руки», в то время занимая должность вице-прокурора Милана.

177

Клаудио Мартелли – итальянский журналист и политик, заместитель председателя Совета министров Италии (1989–1992) и министр юстиции (1991–1993). Один из обвиняемых по делу «Чистые руки».

178

Карло Сама – бывший генеральный директор итальянского промышленного и финансового холдинга Montedison.

179

Blob, di tutto di più («Пузырь, обо всем и больше всех») – сатирическая передача, в эфире с 1989 г., долгожитель канала Rai3.

180

В 1977 г. Берлускони получил звание «Кавалер труда», и с тех пор итальянцы дали ему рыцарское прозвище «Кавальери».

181

Джанфранко Фунари (1932–2008) – итальянский телеведущий, писатель, комик и актер.

182

27 сентября 1997 г. на стадионе в Болонье проходил рок-концерт, на котором присутствовал и папа римский Иоанн Павел II (Войтыла). Концерт был посвящен национальному евхаристическому конгрессу, на котором католическая церковь впервые предприняла попытку принести публичное покаяние за проступки, совершенные в период инквизиции.

183

Джузеппе Чонфоли – итальянский бард, бывший монах ордена францисканцев.

184

Викарный епископ Болоньи, занимавшийся организацией концерта.

185

Чогори – вторая по высоте горная вершина Земли. Самый северный восьмитысячник мира. Находится в хребте Балторо на границе Кашмира и Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая, в горной системе Каракорум к северо-западу от Гималаев. Чогори известна как «Дикая гора» из-за чрезвычайной сложности восхождения.

186

Антонелло Вендитти – итальянский певец.

187

Франческо Де Грегори – итальянский автор-исполнитель. Один из самых значимых артистов на итальянской сцене. Очень часто его называют Принцем (Principe), за элегантность лирики.

188

Мольтено (ит. Molteno) – коммуна в регионе Ломбардия, подчиняется административному центру Лекко.

189

Франческа Нери – итальянская актриса.

190

После этого эпизода ведущие программы «Лента новостей» обвинили Челентано в скрытой рекламе минеральной воды марки San Pellegrino, которую он пил сам и предлагал гостям во время эфира.

191

Джузеппе Айяла – итальянский политик и магистрат, был судьей во многих процессах против мафии. Публично высказывал сомнения, что в убийстве Джованни Фальконе замешана только мафия.

192

Эдуардо Де Филиппо (1900–1984) – итальянский комедиограф, актер и режиссер.

193

Монтекассино (ит. Montecassino) – местность, примерно в 120 километрах к юго-востоку от Рима. Здесь на скалистом холме к западу от городка Кассино расположен один из старейших и крупнейших монастырей в Европе.

194

Варесе, также Варезе (ит. Varese) – город в области Ломбардия, административный центр одноименной провинции. Расположен у швейцарской границы, в нескольких километрах от озера Варесе.

195

Итальянская социальная республика (ит. Repubblica Sociale Italiana), также известная как Республика Сало (ит. Repubblica di Salò) – марионеточное государство, образованное в сентябре 1943 г. на оккупированной Германией территории Северной (и частично Центральной) Италии. Формально считалась независимым государством, фактически существовала благодаря нахождению в этом регионе немецких войск. Смогла осуществить ряд проектов (например, социализации экономики). Прекратила существование 25–28 апреля 1945 г., многие руководители (в том числе Муссолини) были схвачены и казнены.

196

Клаудио Бизио – итальянский актер, ведущий, пародист, комик и писатель.

197

Паоло Эндель – итальянский актер, драматург и комик.

198

Нада Маланима, больше известная как Нада – итальянская певица, автор песен, писательница и актриса.

199

Горан Брегович – музыкант и композитор, широко известный в странах Восточной Европы по рок-группе Bijelo Dugme, а также во всем мире как автор музыки к фильмам, среди которых несколько фильмов Эмира Кустурицы.

200

Трибьют-альбом или альбом-трибьют (англ. tribute – дань, коллективный дар) – музыкальный альбом, полностью состоящий из кавер-версий. Зачастую представляет собой сборник произведений одного автора, исполнителя или музыкальной группы, записанных разными музыкантами и, таким образом, посвященный этому исполнителю. Обычно такие альбомы являются знаком почтения и уважения со стороны музыкантов, исполняющих кавер-версии.

201

Дерек Рокко Барнаби, осужденный за убийство, был казнен в США, несмотря на неоднократные просьбы о помиловании, исходившие из Ватикана и лично от папы римского. Барнаби так и не признался в содеянном. Однако экспертиза ДНК обнаружила следы его крови под ногтями жертвы. Родители Барнаби – католики, выходцы из Италии. Поэтому его дело имело большой резонанс в этой стране. Упорное нежелание Барнаби признать свою вину и его нападки на американскую полицию, которая якобы подстроила его дело, вызвали сочувствие в итальянском обществе. Его судьба рассматривалась как пример дискриминации, которой до сих пор подвергаются в США итальянские иммигранты.

202

Речь об убийстве маленькой Грациеллы Манси (Андрия, регион Апулия). 19 августа 2000 г. она ушла из дома и не вернулась. Обвиняемыми по делу были Паскуале Тортора и его четверо сообщников. Все были осуждены, один из убийц покончил жизнь самоубийством в тюрьме.

203

Ирене Пиветти – политический и государственный деятель Италии.

204

Адриано обращается к Дарио Фо.

205

Альчиде Амедео Франческо Де Гаспери (1881–1954) – христианско-демократический политик, премьер-министр Италии с 1945 по 1953 г. Двухсерийный фильм, о котором идет речь, называется «Де Гаспери. Человек надежды» (De Gasperi – L’uomo della speranza, 2005).

206

На виале Джузеппе Мадзини, 14 в Риме расположена штаб-квартира телерадиокомпании RAI.

207

Музыкальный фестиваль в Мантуе (Ломбардия) был отчасти задуман как альтернатива фестивалю в Сан-Ремо.

208

Речь о телемосте с итальянскими солдатами, служившими в тот момент в Ираке. Телемост проходил в рамках музыкального фестиваля в Сан-Ремо и был посвящен трагическим событиям – взрыву в Эн-Насирие (Ирак), случившемуся 12 ноября 2003 г. в результате нападения террориста-смертника на штаб-квартиру итальянских карабинеров. Нападение унесло жизни 18 итальянских военнослужащих и 10 гражданских, 9 из которых были иракцами. Это была худшая военная катастрофа в Италии со времен Второй мировой войны. Президент Италии Карло Азелио Чампи назвал ее «террористическим актом».

209

Freedom House – неправительственная организация со штаб-квартирой в Вашингтоне (США).

210

Вариант: «Я не разделяю ваших убеждений, но готов умереть за ваше право их высказывать» – крылатое выражение, приписываемое Вольтеру (без указания произведения). На самом деле авторство принадлежит английской писательнице Эвелин Холл и встречается в ее книге-биографии «Друзья Вольтера» (The Friends of Voltaire, 1906).

211

«Сан-Сиро», также известный как стадион Джузеппе Меацца (ит. Stadio Giuseppe Meazza) – футбольный стадион Милана, домашняя арена итальянских футбольных клубов «Милан» и «Интернационале» («Интер»). Назван в честь двукратного чемпиона мира Джузеппе Меаццы, выступавшего на клубном уровне за обе миланские команды.

212

Ит. nerazzurri – черно-синие – прозвище итальянского футбольного клуба «Интернационале», основная форма игроков выдержана именно в этих цветах.

213

В оригинальном финале песни говорится: «Я не знаю, почему они продолжают строить дома и не оставляют ни травинки».

214

Эдсон Арантис ду Насименту, более известный как Пеле – бразильский футболист, нападающий. Играл за клубы «Сантос» и «Нью-Йорк Космос». Провел 92 матча и забил 77 голов в составе сборной Бразилии. Единственный футболист, три раза становившийся чемпионом мира в качестве игрока.

215

На момент публикации книги в 2010 г.

216

Виа Монтенаполеоне – одна из центральных улиц Милана, проходит сквозь Квартал моды. На улице расположены бутики известных домов высокой моды, что делает ее одной из самых дорогих улиц в мире. Виа Монтенаполеоне можно сравнить с Пятой авеню в Нью-Йорке, Оксфорд-стрит в Лондоне и Фобур Сент-Оноре в Париже.

217

Государственная комиссия Италии, регулирующая деятельность страхового рынка.

218

Крупный итальянский промышленный и финансовый холдинг. Основное направление деятельности – химическая промышленность.

219

Коррупционный скандал в итальянском футболе в 2006 г. (ит. Calciopoli), связанный со сговором команд-участниц двух высших дивизионов чемпионата Италии по футболу – Серии A и Серии B. Среди участников: «Интер», «Ювентус», «Милан», «Фиорентина», «Лацио» и «Реджина». Команды были обвинены в покупке игр и сговоре, к ним были применены санкции.

220

Иль-де-Франс (фр. Île-de-France), или Парижский регион, – историческая область Франции в центральной части Парижского бассейна, между реками Сена, Марна, Уаза. Территория Иль-де-Франс – ядро французского государства.

221

Виареджо (ит. Viareggio) – коммуна в регионе Тоскана, в провинции Лукка.

222

Фабрицио Дель Ноче – итальянский политик, телеведущий и журналист, с 2002 по 2009 г. – директор телеканала Rai1, преемник Агостино Сакки.

223

Отсылка к знаменитому (очень яркому и шумному) рынку Балларо в Палермо (Сицилия), расположенному в центре города, между пьяцца Балларо и корсо Тукори, недалеко от центрального вокзала. Это самый большой из трех уличных рынков Палермо и один из старейших в стране – торговать на этом месте начали еще сарацины в XI веке. Название рынка имеет арабские корни.

224

Кит Руперт Мёрдок – австралийский и американский предприниматель, медиамагнат, владелец СМИ, кинокомпаний и издательств в США, Австралии, Европе, Латинской Америке и Азии. Основатель, председатель совета и генеральный директор холдинговых компаний News Corp. и 21st Century Fox.

Content

Бруно Перини
Мой дядя Адриано

Storia D’Amore. Предисловие

1938-й – страшный год, нежданный ребенок

1943 год, война в разгаре: несостоявшаяся встреча со смертью

1956 год, Италия на подъеме. Откровение в стиле рок: Адриано забрасывает токарный станок и открывает для себя Билла Хейли

1957 год, рок-революция приходит в Италию. История одного обмана. Помолвка с Миленой Канту

60-е годы, экономический бум. Рождается «Клан», и расцветает большая любовь с Клаудией Мори

60-е годы, появление битников. Памяти Розиты

1966 год, мальчика с виа Глюк выгоняют с фестиваля в Сан-Ремо. Встреча с Пьером Паоло Пазолини

1968 год, протест, заставляющий трепетать весь мир от Востока до Запада. Эклектика Адриано: «Il Mondo in mi7», «Chi non lavora non fa l’amore», «Prisencolinensinainciusol»

1973 год, 11 ноября умирает мать Джудитта. Трагический день для Адриано. Воспоминания Клаудии

1974 год, взрыв «Италикуса». Начинается эпоха террора. Адриано снимает «Юппи-ду»

1974 год: споры о «Юппи-ду». Адриано – правый или левый? Годы жесткой экономии: «Svalutation»

80-е годы: Адриано едет в СССР по приглашению Кремля. Рождение пары Мути – Челентано

1987 год: КАФ (Кракси, Андреотти, Форлани) управляет Италией, власть в стране принадлежит одной партии. Адриано становится ведущим «Фантастико»: потрясение для СМИ

1987 год, «Фантастико» становится делом юридическим и политическим

90-е годы: начало Тангентополи. Адриано разоблачает коррупционеров

90-е годы: Сильвио Берлускони приходит в политику, Адриано симпатизирует человеку из Аркоре. Умирает его друг Меммо Диттонго. Возвращение на сцену. Дело Софри

90-е годы: взаимоотношения Адриано и СМИ. «Что для меня телевидение? Суд над Кузани»

1997–1998 годы: встреча с папой Войтылой. Грандиозное возвращение дуэта Мина – Челентано. Письмо на смерть Лучо Баттисти

1999 год. «Честно говоря, мне плевать» шокирующими видео обличает педофилию и сексуальное насилие

2000 год: «болгарский эдикт» и дело Де Гаспери

2003–2005 годы: Адриано спасает фестиваль в Сан-Ремо. Ураган «Рок-политики», Берлускони уже не так благосклонен

2005–2010 годы: два друга, Массимо Моратти и Гвидо Росси. Смерть брата Сандро и Альбы. Последний конфликт с RAI

Сноски