Дороги шли через войну

К читателям

Хочу рассказать вам простую и в то же время не совсем обычную историю о судьбах трех фронтовиков. Живут они сейчас далеко друг от друга и говорят на разных языках. Но есть у них и общий язык — русский.

Итак, знакомьтесь.

Юрий Иванович Дронов, москвич. Стоял когда-то на Преображенке, на улице со старинным названием — Богородский вал деревянный домик в один этаж, с одной дверью. По утрам дверь открывалась, Юра, бодро размахивая потрепанным портфельчиком, набитым книгами и тетрадями, выбегал на улицу и спешил на трамвайную остановку… Тот деревянный домик давно уже снесли, на его месте вырос современный 14-этажный дом. В нем и живет теперь Юрий Иванович с семьей.

Другой герой нашего повествования родом с Кавказа, с Нагорного Карабаха. В настоящее время живет в Ереване. У него русское имя — Виктор, говорит и по-русски и по-армянски. Виктор Асланович Мурадян — седой, кряжистый, с выразительными, запоминающимися чертами лица. Ученый и публицист, автор многих книг, крупный специалист в области национальных отношений, летописец и певец дружбы народов нашей многоязычной страны.

Третий человек, о котором пойдет речь, — сын далеких южных гор, таджик Мирзо Бобаджанов. Его родина — небольшой городок Ура-Тюбе, а теперешний адрес Мирзо — город Душанбе, проспект Ленина, 106.

Они росли, учились, работали, не ведая друг о друге. Не было у них родства по крови, а стали близкими и родными, как братья. Так бывает, пожалуй, в единственном случае, когда до этого не знавшие друг друга люди вместе смотрят в глаза смерти, вместе проливают свою кровь во имя спасения одной матери-Родины…

Это произведение — о войне, о фронтовых судьбах людей, прошедших через жестокие испытания и оставшихся в живых, — факт, который с полным правом можно назвать и невероятным и обычным. В нем, в этом факте, есть своя правда — горькая и радостная, черная от пороха и пожарищ и светлая от сегодняшнего солнца. И в этой правде есть добрая истина, главная ценность человеческих отношений, величайшее достижение нашего строя — братство людей-единомышленников. Братство не по крови, а по духу и делу, по тому святому и дорогому, что сроднило их там, на войне, и роднит сейчас.

Прошло уже много лет с тех пор, как фронтовые дороги свели их вместе. И сколько бы лет ни минет еще, они не перестанут удивляться тому, что с ними было и как они выжили.

Теперь они встречаются, а был в их послевоенной жизни пробел, не заполненный встречами, как пустая страница в книге…

Тема подвига на войне, интернациональной дружбы и боевого братства продолжена и в очерке «Тихмяновская высота».

Автор.

ДОРОГИ ШЛИ ЧЕРЕЗ ВОЙНУ

Неожиданные встречи

Виктор Асланович Мурадян в ту зиму оказался в подмосковном санатории. Первые дни пролетели быстро. Отдыхал, любовался природой. Настоянный на морозе воздух, солнечные поляны, голубоватый снег и притихшие в белых мохнатых шубах деревья… Он часами прогуливался по расчищенным от снега нешироким аллеям, уходил подальше от ворот, от оживленных пятачков. На ходу обдумывал план новой книги. О чем она будет? Да все о ней же — о минувшей войне, от которой, сколько бы ни прожил, никуда не уйти…

Он шел не торопясь. Снег густо поскрипывал под ногами. Впереди с высокой сосны упал белый комок и, не долетев до низу, рассыпался; голубоватая пыльца, просвеченная солнцем, засверкала яркими блестками. Эта картина по какой-то ассоциации навеяла на него нечеткие, смутные воспоминания о фронтовых зимах. И тут же в памяти, уже ясно и четко, ожили лица друзей-однополчан, с кем шел по дорогам войны, делил патроны и последний сухарь, боль и радость, силу духа и веру в победу.

Глаза его увлажнились — встречный ли ветерок высек слезу или ущемила сердце память о погибших, о тех, кому не было и двадцати пяти…

Дорогой, незабвенный солдат связист Федор Солодов. Широкая русская натура, доброе и мужественное сердце. Во время зимних боев севернее города Тим, не дописав письмо матери, отправился на задание — устранять порыв линии связи. Он шел, а вокруг рвались снаряды. Его оглушило, взрывная волна бросила в снег. Встал боец и, пошатываясь, двинулся дальше. Новый взрыв. Закружилась земля. На спине и в валенках почувствовал кровь. Силы покидали Солодова, но он упрямо полз, искал. И нашел, стянул концы проводов зубами. Связь ожила. Когда на линию пришли товарищи Солодова, он уже был мертв, тело его успело закоченеть на морозе. В зубы намертво впаялись концы провода…

А жизнь Чолпонбая Тулебердиева оборвалась летом сорок второго. Оборвалась, как песня на полуслове. Чолпонбай — сын в прошлом маленького, забитого нуждой и неграмотностью киргизского народа. Советская власть дала ему крылья, вдохнула в его сердце мужество и любовь к советской земле, которую он отважно защищал вместе с русским Федором Солодовым. Тулебердиев стал легендой. На плацдарме, захваченном у фашистов на правом берегу Дона, он поджег связкой гранат вражеский танк. Окрыленный успехом, пошел на амбразуру дзота, изрыгавшего огонь, и закрыл ее своим телом. Золотая Звезда увенчала подвиг героя посмертно, а сам подвиг пережил все послевоенные годы…

Мурадян повернул назад, к санаторию. Теперь в мыслях-воспоминаниях сопровождал его таджик Мирзо Бобаджанов — пулеметчик, комсорг батальона, герой трех плацдармов. 28 марта 1945 года, после боев на Одере, Мирзо в уличном бою был ранен фаустпатроном в обе ноги. В тяжелом состоянии комсорга увезли в медсанбат. В полк Мирзо не вернулся. Прошел слух, что он скончался в госпитале. «Дорогой Мирзо, — думал Мурадян, — в сорок четвертом на Сандомирском плацдарме я вручал тебе кандидатскую карточку. Уже недалеко было до Победы. Не дошел… Как и Федор Солодов, Чолпонбай Тулебердиев, как и многие, многие другие бойцы…»

В дверях столовой Мурадян встретил бывшего однополчанина Ивана Афанасьевича Зеленкова. Тот уже пообедал и шел отдыхать.

— Приятного аппетита, Виктор Асланович!

— Благодарю. Что так рано обедаешь?

— Тороплюсь на первый черпак, — пошутил Зеленков. — Да, ты знаешь, кого я сейчас видел?

— Кого же?

— Никогда не подумаешь… Нашего Мирзо!

Мурадян в растерянности глядел на приятеля. Изменившимся голосом спросил:

— Ты шутишь? Какой Мирзо? Погиб наш Мирзо.

— А вот и не погиб. Пойдем, представлю. Он там с женой обедает. Сегодня приехал.

— Ну так чего мы стоим?! Пойдем же быстрей…

Они подошли к столику, за которым сидели мужчина и женщина. На мужчине был коричневый костюм, белая рубашка, галстук однотонный, цвета густого чая. На груди четыре ряда орденских планок. Темные волосы, чуть тронутые сединой, зачесаны назад. Лицо строгое и спокойное. «Он!» — веря и не веря тому, что видел, подумал Мурадян.

— Мирзо! Здравствуй…

Мужчина встал из-за стола, вежливо ответил:

— Здравствуйте.

— Не узнаешь? — Мурадян потряс его за плечи, обнял.

— Лицо знакомое… — неуверенно проговорил Мирзо. — Очень знакомое. Сейчас, сейчас…

— Кто у вас в дивизии был заместителем начальника политотдела? — стал подсказывать Виктор Асланович. — Кто тебе вручал кандидатскую карточку в июле сорок четвертого? Ну, вспомнил?

Мирзо воскликнул обрадованно:

— Вы — Мурадян! Товарищ гвардии подполковник! Нет, это невероятно! Да что мы стоим? Садитесь, знакомьтесь — моя жена, Сабохат Кадыровна.

Женщина мило улыбнулась, подала Мурадяну руку. И пошел разговор, и не было ему конца ни в тот день, ни в другой и ни в третий…

Теперь они гуляли втроем. (Зеленков на следующий день выписался из санатория. Мурадян рассказал о своей послевоенной жизни, о работе в Институте истории партии при ЦК Компартии Армении. Доктор исторических наук, профессор. Публицист, автор известных книг, вышедших в Москве, Ереване, Киеве, Баку, Фрунзе, Праге. Член президиума правления Армянского отделения Всесоюзного общества советско-чехословацкой дружбы, почетный гражданин чехословацкого города Млада-Болеслав, председатель военно-шефской секции Союза журналистов Армянской ССР.

И Мирзо было что рассказать о себе. Он партийный работник республиканского масштаба, руководит в Душанбе политпросвещением. Заслуженный работник культуры Таджикской ССР, член Советского комитета ветеранов войны. Семья — большая, дружная. Жена Сабохат — кандидат педагогических наук, ответственный работник Таджиксовпрофа. Старшая дочь Дильбар — научный работник, вторая дочь Мунзифахон — заведующая отделом ЦК комсомола республики, старший сын Бахрам — офицер, младший Рустамбек — аспирант.

— Виктор Асланович, а как у вас на семейном фронте?

— Семья тоже большая. Жена, как и твоя Сабохат, кандидат наук. Работает вместе со мной в институте. Две дочери-близнецы: Люда и Нина. Тоже научные работники. Людмила живет в Москве, Нина — в Баку. Есть сын Валерий, трудится в Ереване. Растут внуки. В общем, все как полагается…

В тот день они сфотографировались в память о счастливой встрече. Мурадян подарил Мирзо свою книгу «Боевое братство», сделав на ней такую надпись:

«Мирзо Бобаджанову — герою днестровского, сандомирского и одерского плацдармов. На добрую память о нашей боевой молодости, которая была посвящена защите любимой Советской Отчизны, от автора книги — бывшего заместителя начальника политотдела 97-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии подполковника Мурадяна В. А.»

Так случайно встретились два фронтовика-побратима. Пока не было среди них третьего — Юрия Ивановича Дронова. А он находился рядом, в Москве, работал в своем конструкторском бюро. И откуда ему было знать, что в какой-то полусотне километров, в одном часе езды на электричке, встретились Мурадян и Бобаджанов. Мирзо был его фронтовым учеником и близким другом. После того, как пулеметчика тяжело ранило за Одером, след его затерялся. А потом — весть недобрая, неизвестно кем занесенная: не вынес Мирзо ран… С годами сердце смирилось с потерей боевого друга, жизнь понесла Дронова вперед — вначале к концу войны, потом все дальше от нее, открывала новые берега и новых людей. Но эти открытия не приглушали душевной боли при мысли о погибшем побратиме, которому не довелось увидеть сегодняшний день…

Не думал, не гадал Дронов, и вдруг… Это случилось осенью 1981 года. Однажды в их квартире зазвонил телефон. Трубку взяла жена Юрия Зоя Петровна. Он услышал ее обрадованный голос:

— Пашенька? Здравствуй, сынок! Ну, как ты там? Не болеешь? Не забыл еще дом родной? Когда ждать тебя?

Мать поговорила с сыном, а потом позвала Дронова-старшего:

— Юра, тебя.

Юрий Иванович взял трубку, поднес ее к уху и услышал голос сына:

— Слушай, папа. Помнишь, ты мне рассказывал о Мирзо? Говорил, что он погиб в конце войны. Так вот — жив твой Мирзо!

Дронов плохо понимал смысл услышанного.

— Повтори, что ты сказал? — с дрожью в голосе проговорил он.

Сын повторил.

— Ты что, разыгрываешь меня?! — крикнул в трубку отец. — Откуда ты взял, что Мирзо жив?

— На сто процентов точно, отец. У меня в руках «Неделя». Только что прочитал, понимаешь? Мирзо жив. Здесь и о тебе пишут, как ты воевал.

Сердце застучало гулко, неспокойно. Дронов придвинул стул, сел. А трубка звала:

— Алло, алло! Папа, почему молчишь? Скоро разъединят.

— За какое число газета?

— Не знаю. У меня не вся «Неделя». Начала нет.

— Как называется статья? Кто автор?

Павел назвал: «Судьба пулеметчика». Автор — Н. Ермолович. На этом разговор закончился.

Юрий Иванович не сразу сообразил, что надо делать. Подсказала Зоя Петровна:

— Позвони в редакцию, назови название статьи, автора, и тебе скажут, когда было опубликовано.

— Молодец, Зоинька. Ай да Мирзо!..

Он набрал «09», спросил, как связаться с редакцией «Недели». Ему дали номер, и он позвонил. Дронову не только сообщили число и месяц публикации, но и пообещали найти этот номер еженедельника. Юрий Иванович был на больничном, но температура уже спала, и он, одевшись потеплее, поехал на Пушкинскую площадь. В редакции ждать не пришлось. Нужный номер «Недели» уже лежал на столе в общественной приемной. Дронов тут же нашел то, что искал, Рассказ о судьбе пулеметчика занимал всю страницу. В середине листа красовался снимок: стоит Мирзо возле станкового пулемета, а правая рука покоится на щите. Подпись поясняла, что снимок сделан в Центральном музее Вооруженных Сил СССР.

В статье говорилось, что Мирзо Бобаджанов живет в Душанбе, работает директором Дома политического просвещения. Дронов тут же написал письмо однополчанину. Через неделю, утром, когда Юрий Иванович собирался на работу, в квартире раздался резкий, часто повторяющийся звонок. «Межгород», — сообразил хозяин и поспешил к телефону.

— Товарищ гвардии лейтенант, здравия желаю! Это я, Мирзо из Душанбе! Докладываю: жив и пока здоров. Скоро буду в Москве. Ждите!

Так, через тридцать шесть лет после войны, Мирзо подал голос. Потом был еще звонок, а в феврале 1982 года, в канун Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, бывший пулеметчик переступил порог московской квартиры Дроновых. Никогда так крепко не обнимались они! До слез тискали друг друга, не могли насмотреться друг на друга, наговориться.

Потом хозяин и гость сели за стол, развернули «Неделю», и Мирзо рассказал историю фотографии, помещенной в газете.

В начале марта 1962 года Бобаджанов приехал в Москву на месячные курсы партийных работников. Занятия проходили в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Как-то после лекций Мирзо решил съездить в Центральный музей Вооруженных Сил СССР. Узнав, как туда проехать, он без особых сложностей добрался до площади Коммуны, а там ноги сами привели в Центральный Дом Советской Армии. (Музей тогда еще находился в ЦДСА. В новое, теперешнее здание он переехал в мае 1965 года.)

В одном из залов Бобаджанов увидел станковый пулемет. Бывшего пулеметчика, естественно, потянуло к «максиму». Он подошел к нему и стал внимательно разглядывать. На крышке короба увидел номер «265». Сердце будто тисками сжало… Мирзо чуть не крикнул: «Мой пулемет!» Он готов был встать на колени и обнять своего старого безотказного фронтового друга, с которым прошел трудные дороги войны от Днепра до Одера, Сдержал себя: постеснялся людей. Стоял у пулемета и гладил его рукой.

— Товарищ! Экспонаты музея нельзя трогать рукой, — строго предупредила Мирзо женщина-экскурсовод.

— Это же мой пулемет, — ответил Мирзо. — Мы не виделись семнадцать лет…

Экскурсовод вначале не поверила, а потом куда-то быстро ушла. Минут через пять к пулемету подошли военные — начальник музея, полковник, его заместитель и один в штатском — заведующий сектором Великой Отечественной войны. Мирзо назвал себя и показал свой паспорт.

— Да, так и есть. Вы тот самый Мирзо Бобаджанов, о котором рассказывается в описании, — подтвердил начальник музея. — Какая приятная встреча! Мы очень рады видеть вас в нашем музее, тем более здесь, рядом с таким дорогим для вас экспонатом.

Разговорились. Мирзо сказал, показывая на табличку с описанием экспоната:

— Здесь ошибка получилась, не совсем точно написано.

— Что за ошибка, где неточность?

— Здесь говорится, что я награжден орденом Славы третьей степени и двумя орденами Красного Знамени.

— Разве не так?

— У меня один орден Красного Знамени.

В ответ полковник с некоторой торжественностью сказал:

— Ошибки здесь нет. Вы действительно награждены двумя орденами Красного Знамени. Просто второй орден вам пока не вручили. Мы давно уже ищем вас, Вернее, орден ищет вас.

Начальник музея пригласил Мирзо в свой кабинет, и там они продолжили разговор. Офицер взял у фронтовика его домашний адрес и адрес места работы.

— Орден будет вручен вам дома, — пообещал полковник.

Можно было уходить, но Мирзо колебался. Глядя на телефонный аппарат, вдруг спросил:

— А нельзя отсюда позвонить генералу армии Жадову?

— А зачем он вам?

— Алексей Семенович в годы войны командовал Пятой гвардейской армией. Это мой командарм.

— Все это так, — промолвил начальник музея, и в голосе его Мирзо уловил смущение. — Только помнит ли вас лично генерал армии? Ведь сколько у него было вас, бойцов!

Мирзо стоял на своем:

— Не мог забыть меня командарм. Он лично вручал мне оба ордена — Славу и Красное Знамя.

— Ну что ж, попытаемся связаться, — согласился офицер. Он полистал телефонную книжку и кому-то позвонил. Потом набрал нужный номер и передал трубку Бобаджанову: — Говорите. Это приемная генерала армии Жадова.

Мирзо прижал трубку к уху и услышал:

— Подполковник Васильев слушает вас.

— Это говорит пулеметчик Бобаджанов.

И вдруг услышал радостно-восторженное:

— Дорогой «Максимка», ты жив?! Откуда ты говоришь?!

Мирзо несколько смутил такой оборот дела, и он на всякий случай спросил:

— А вы кто?

— Чудак ты, Мирзо! Забыл Васильева? На фронте я был ординарцем у командующего и хорошо помню тебя. Мы с командующим каждый год двадцать восьмого марта вспоминаем о тебе. Как о погибшем…

— А где командующий? — спросил Мирзо.

— Нет его сейчас. Давай свои координаты, я запишу и доложу.

На другой день на курсы приехал подполковник с поручением от генерала армии Жадова. А через час Мирзо уже был в рабочем кабинете бывшего командарма 5-й гвардейской. Увидев пулеметчика Бобаджанова, генерал армии обрадовался. Вытирая повлажневшие глаза платком, растроганный, он шагнул к Мирзо и со словами: «Вот так встреча!» — заключил его в свои объятия.

— Жив, жив! Как я рад, дорогой ты мой герой-пулеметчик…

Поговорили, вспомнили былые бои-сражения, многих бойцов и командиров, их подвиги… Генерал армии дал указание второй орден Красного Знамени вручить Бобаджанову не в Душанбе, а здесь, в столице Родины. Вручение состоялось 9 марта в Центральном музее Вооруженных Сил возле станкового пулемета № 265. Орден бывшему пулеметчику вручил он же, генерал армии.

Из музея они поехали на квартиру Алексея Семеновича. Далеко за полночь просидели в тот раз генерал армии и гвардии старший сержант запаса, а проще — генерал и солдат, а точнее — два фронтовика, люди во многом схожей солдатской судьбы.

На прощание гостеприимный хозяин подарил Мирзо свою фотографию с памятной надписью:

«Бывшему гвардейцу — верному сыну Коммунистической партии Мирзо Бобаджанову. В память о встрече в Москве в день вручения ордена Красного Знамени. Генерал армии Жадов А. С. 9 марта 1962 г., г. Москва».

Эту фотографию Мирзо хранит как дорогую реликвию. И особенно дорога она стала после того, как перестало биться сердце прославленного командарма…

Боевое крещение

Когда началась война, Юрию шел семнадцатый год. За плечами было девять классов и первый год комсомольской юности. Впереди его ожидали солнечное лето, заманчивые планы и надежды. И все это перечеркнула война. Огромный город сразу посуровел, принял строгий военный облик. Сознание плохо привыкало к будоражащим сигналам воздушной тревоги, к тревожным сводкам Совинформбюро…

Что делать дальше? Этот вопрос встал перед Юрием во всей своей конкретности и неотвратимости. Старшего брата Виктора вызвали в военкомат. Вернулся сияющий:

— Все в порядке! Мама, готовь вещички, собирай в дорогу…

В сентябре Виктор простился с родными и ушел на фронт. Попытался и Юрий с дружком-одноклассником пробиться в военкомат. Пробились, но домой пришли ни с чем.

— Подрастите пока, — сказали им там. — Ваш год не призываем… Придет время и будет надобность — Родина позовет.

А пока Юрия позвали на оборонительные работы. Позвали языком обращения:

«…Задержать дальнейшее продвижение вражеских полчищ, превратить подступы к Москве в могилу для фашистов — этого требует от нас, москвичей, Родина, партия, Советская власть. Мужчины и женщины, выходите на строительство оборонительных укреплений! Опояшем святыню русского народа — Москву непроходимым кольцом укреплений, противотанковых рвов, надолбов, эскарпов».

В числе десятков тысяч москвичей Юрий Дронов строил Можайскую линию обороны. Он копал землю, и ему действительно казалось, что он в буквальном смысле роет могилу проклятым фашистам. На усталость, на мозоли не обращал внимания. Верил, что выкопанный москвичами глубокий ров задержит фашистские танки. Хоть на день — все равно помощь красноармейцам, защищавшим столицу.

В конце лета участились воздушные налеты на Москву. Райком комсомола двинул молодежь на борьбу с зажигательными бомбами. Юрий дежурил на крышах, бросал в бочку с водой по-змеиному шипящие «зажигалки». И работал. Он устроился на завод к отцу, вначале был учеником, а через месяц стал разметчиком. Полторы нормы а день и скупой, по нормам военного времени, паек.

Так прошла первая военная зима. Враг был отброшен от Москвы. Москвичи, как и все советские люди, воспрянули духом. Вот только от Виктора не было вестей. Наконец пришло письмо из Средней Азии — в госпитале оказался братан. Воевал под Москвой, там и ранило в грудь и в руки.

Военком сдержал слово: осенью 1942 года Юрий Дронов получил повестку. Он стал курсантом Владимирского пехотного училища. Учеба шла по сокращенной программе. Через шесть месяцев Юрий с удовольствием прикрепил к петличкам по одному «кубарю». В начале мая 1943-го младший лейтенант Дронов прибыл на фронт, под Курск. Дивизия, в которую он попал, занимала оборону в районе Прохоровки. Юрию дали пулеметный взвод, в нем было три расчета станковых пулеметов «максим» и восемнадцать бойцов.

— Вот ваша позиция, Дронов. Зарывайтесь в землю и готовьтесь встретить врага.

Начальник штаба батальона капитан Житков был строг, сух и нелюбезен. То ли строгость напускал на себя специально, то ли бессонные ночи, непрерывное мотание по переднему краю сделали его таким. Но, в сущности, капитан был прав. «Свеженький», необстрелянный младший лейтенант понимал это и суровость капитана принимал как должное.

Взвод закапывался в землю. Место было открытое — позицию заняли на пустом колхозном поле, западнее деревни Бубновки. Впереди слева зеленел небольшой лесок. На карте он назывался красиво: Королевская роща. Кто так назвал и почему — пулеметчики не знали. Здесь был стык с соседями, сюда и был посажен взвод Дронова с тремя пулеметами. Фланг или стык между подразделениями всегда соблазнителен для противника и очень опасен для обороняющихся. Это знал Дронов, этому его учили. Отсюда вытекал неизбежный вывод: рассчитывать надо на худшее.

Как-то на позицию пришел капитан Житков. Зашел спереди, потом глянул с флангов. По выражению лица видно: недоволен.

— Дронов, ко мне! — позвал командира взвода.

Юрий вылез из траншеи и подбежал к капитану. Начальник штаба поставил его рядом с собой.

— Что сам скажешь, какую оценку поставишь?

Дронов внимательно осмотрел свою позицию:

— Думаю, все нормально. Взвод укрыт надежно.

— А что это торчит над окопом?

Дронов не смутился:

— Пулеметный щит, товарищ капитан. Наша броня.

— Броня-то броня, — хмуро сказал начштаба, — да только щит хорошо виден. Демаскирует позицию.

— А куда его денешь? На дно окопа пулемет не поставишь.

Капитан строго отрезал:

— Значит, щит надо снять!

Они подошли к траншее. Капитан прыгнул вниз, высунул голову, покрутил ею, уперся локтями о бруствер. К ногам посыпалась земля. Капитан попробовал подняться наверх. Получилось это не сразу: вырыли глубоко, а ступеньки для выскакивания на случай контратаки не сделали. И опять разбор недостатков и категоричные указания.

— Смотри, Дронов, если не успеешь сделать все как надо — кровью людей заплатишь, — сказал Житков, уходя с позиции.

Юрий вспыхнул от обиды, будто пощечину получил. «Ничего хорошего не заметил, — неприязненно подумал он о капитане. — Много ли ума надо — разгоны устраивать…» Он не знал, как вести себя с начальником штаба. Пожалуй, лучше не показываться ему на глаза. Но вскоре в их взаимоотношениях произошла перемена.

В один из дней, под вечер, Юрия вызвал командир роты. На обратном пути он заглянул в землянку комбата и увидел на грубо сколоченном столе пачку писем, пришедших на их полевую почту. Ни командира, ни Житкова в землянке в это время не было. Дронов взял письма и стал перебирать их, читая адреса. Увидел на одном из треугольников обратный московский адрес. Но почерк был незнакомый — ни отец, ни мать так не писали. Еще раз прочитал обратный адрес: «Москва, 1-й Зборовский переулок». А Дроновы жили на соседней улице. «Интересно, — подумал Юрий, — кто же это живет по соседству со мной?» Оказалось, письмо из Москвы пришло на имя Житкова Алексея Константиновича. Юрий обрадовался. Он положил письмо на место, взял только письма солдат своего взвода и вышел из землянки. Направляясь к себе на позицию, встретил Житкова. Тот шел с пожилым бойцом.

— В нашей норе был, Дронов? — спросил капитан, увидев в руке младшего лейтенанта несколько писем. — А это мой ординарец. — Он кивнул на сопровождавшего его красноармейца.

— Да, письма вот прихватил для взвода, — сказал Юрий и тут же добавил: — А мы, оказывается, земляки с вами, товарищ капитан.

Житков заинтересовался:

— Земляки, говоришь? Откуда же вы? — начштаба почему-то перешел на «вы».

— Москвич я. Рядом с вами жил — на Преображенке.

Капитан улыбнулся — пожалуй, впервые за все время их знакомства.

— Действительно, земляки. Через забор жили друг от друга. Так что нам есть о чем поговорить. Теперь будем получать письма из Москвы и делиться друг с другом новостями. Договорились?

— Обязательно.

— Ну ладно, земляк, — сказал Житков, — иди, дела нас ждут. Будем вместе врага бить. По всему видно, скоро начнется…

С легким сердцем пошел Дронов к своему взводу. И о капитане думалось легко: «Все-таки земляк, а на фронте земляк — дороже родича: моральный фактор…»

Первый бой Дронов принял в начале июля. День только занимался, над полем лежала легкая дымка, над траншеей гулял ласковый ветерок. От земли веяло теплом, таким мирным, довоенным…

И вот эта земля застонала, стала вырываться из своих всесильных и извечных связей и взлетать на воздух с грохотом, ревом и стоном. Артобстрел и бомбежки не прекращались несколько дней. Прямым попаданием бомбы разнесло батальонную кухню вместе с поварами и рабочими. Снарядом разворотило соседний со штабной землянкой дом. Траншеи и окопы засыпало землей, взрывами перепахивало укрытия, и их срочно приводили в порядок. Во взводе Дронова один боец был убит, двое получили ранения.

После артиллерийской и авиационной обработки нашего переднего края гитлеровцы перешли в атаку. Впереди ползли танки. Дронов насчитал двенадцать машин. Их коробки зловеще покачивались на неровностях местности. По силуэтам Дронов определил: «тигры». Неделю тому назад во взвод дали несколько памяток с описанием нового вражеского танка. Подбитый «тигр» был сфотографирован с разных сторон. На фотографии хорошо просматривалась лобовая часть, борт, корма. Крупным планом была снята пробоина: наш снаряд пронзил броню в ее слабом месте. Стрелки указывали на наиболее уязвимые места танка. Памятка поднимала у бойцов настроение: и хваленых «тигров» можно бить!

А тут они шли близко — не на картинке, а настоящие. «Тигры» двигались ломаной линией и вели огонь на ходу. Стрельба звучала глухо, ослабленная грохотом моторов. Вспышки выстрелов окутывались плотной завесой пыли.

Удар танков пришелся левее позиции пулеметчиков. Дронов бросился к телефонисту, доложил обстановку начальнику штаба батальона.

— Танки прорвались! — кричал он в трубку. — Прошли левее нас!

Он не слышал собственного голоса. А там, на другом конце провода, капитану Житкову стало ясно: младший лейтенант испуган и растерян. Это выдал голос Дронова: он дрожал, а в конце доклада сорвался.

Житков передал:

— Спокойно, Дронов. Танками займутся другие. Сейчас на тебя пехота пойдет. Будь внимателен. Подпусти их поближе и ударь как следует. У вас три пулемета — сила! Любой ценой удержи позицию. Докладывай обстановку. Держись, земляк…

Из окопа Дронов увидел, как из Королевской рощи высыпали вражеские автоматчики. Короткими перебежками они приближались к позиции взвода. Дронов поднес к глазам бинокль. Цепь атакующих оказалась так близко, что он невольно отпрянул назад.

Немцев видели и остальные пулеметчики. Ближе всех к Дронову находился 1-й расчет. Щит пока был снят, он стоял в окопе под рукой: как только пулеметчики откроют огонь и обнаружат себя, щит будет поставлен на место. Дронов чувствовал, как напряжены нервы у подчиненных ему бойцов. У наводчика даже скулы побелели.

Со стороны противника все громче доносились голоса приближавшихся фашистов.

— Взвод, внимание… — протяжно начал Дронов, продолжая вести наблюдение за противником. Бинокль ему уже был не нужен — и простым глазом хорошо просматривались каски и лица гитлеровских солдат. Младший лейтенант оторвал взгляд от вражеской цепи, придвинулся к пулеметчикам. Настало время, и команда сама вырвалась из горла: — Огонь!..

Враз заговорили пулеметные очереди. Они разорвали напряжение, и Дронову с его бойцами стало легче. Люди ощутили: в их руках действительно сила и они бьют врага. Пулеметы захлебывались от огня. Казалось, что и они чувствуют ненависть к врагам, осквернившим нашу священную землю. Длинные очереди не прерывались. Тра-та-та! Тра-та-та! — неслось над окопами густо, напористо. И это «тра-та-та» поднимало дух бойцов, вселяло уверенность в победе. Дронов видел, как падали атакующие. Не удержался, в возбуждении крикнул:

— Свинец-то наш — не сладкий! Молодцы, ребята, коси фашистов!

Наткнувшись на плотный пулеметный огонь, вражеская пехота откатилась назад. Автоматчики залегли и открыли беспорядочную стрельбу. Вскоре, подгоняемые своими командирами, они поднялись и снова пошли в атаку. И снова врага встретил разящий огонь наших «максимов». И опять дрогнула, не выдержала вражеская цепь. Но через несколько минут фашисты пришли в себя и возобновили атаку. Теперь они двигались более осторожно, рассредоточенно.

— Огонь!..

Голос Дронова окреп, в нем зазвучали металлические нотки.

Так продолжалось несколько часов. Когда была отбита четвертая атака, из рощи по взводу ударили фашистские минометы. Мины ложились густо, огонь велся прицельно, и, казалось, от него не было спасения.

— Ложись на дно окопов! — крикнул Дронов, плотнее прижимаясь к неровной сыпучей стенке.

Не обращая внимания на свист осколков, он продолжал наблюдать за полем боя. А из окопов слышались стоны — кого-то не уберегло и укрытие…

И опять шли гитлеровские автоматчики, поддерживаемые минометным огнем. Им, вероятно, казалось, что в окопах уже никого не осталось в живых. Но взвод жил и продолжал бой, несмотря на потери. Теперь уже сам Дронов стоял за пулеметом, сменив тяжело раненного первого номера соседнего расчета. Пальцы крепко сжимали рукоятки «максима», глаза ясно видели цель — новую волну оголтелых фашистов. «Да сколько же там этой нечисти?!» — с бешеной злобой вопрошал себя Дронов, ведя огонь. Он увидел, как от кожуха стали отлетать струйки пара.

— Демчук! Собери всю воду из фляг, слей в ведро и неси к пулемету! — приказал Юрий подносчику патронов.

Боец взял ведро и исчез за изгибом траншеи. Через несколько минут он вернулся с пустым ведром и двумя фляжками.

— Ну что? — спросил младший лейтенант.

— Вот в этих двух немного осталось, в остальных — пусто.

Демчук приблизился к пулемету, достал из-под каски пилотку, обернул ею руку и стал откручивать горячую пробку наливного отверстия.

— Не надо! — остановил его Дронов. — Воду во флягах оставим для раненых.

— А как же пулемет? Скоро «плевать» начнет…

Дронов и сам понимал, что без охлаждения ствола пулемет много не настреляет. Пуля в раскаленном стволе теряет убойную силу, не долетает до цели.

— Демчук! — крикнул он бойцу. — Бери ведро и — в деревню! Мигом!

До первых домов было метров шестьсот. Пока туда бежит, потом оттуда с ведром воды… Надо дать «максиму» передышку. И тут — еще одна тревожная мысль: «А сколько же патронов осталось?» Дронов чувствовал: патроны на исходе. Да еще связь прервалась… Положение создавалось критическое. Немцы снова зашевелились. Командир взвода не знал, сколько еще продлится бой: час, два?

Сзади слева чадили подбитые артиллеристами «тигры». И это прибавляло сил, поднимало дух пулеметчиков. Вскоре вернулся Демчук с водой. А тут и помощь пришла — отделение автоматчиков. По траншее к Дронову бежал незнакомый сержант. В руках у него были две цинковые коробки с патронами. За ним едва поспевал солдат, нагруженный тремя такими же коробками.

— Товарищ младший лейтенант! Прибыли в ваше распоряжение!

Дронов готов был расцеловать сержанта: вовремя помощь пришла, и патроны теперь есть.

— Спасибо, сержант. Кто вас прислал?

— Капитан Житков.

Дронов знал: теперь они выстоят. По сердцу прошла приятная волна: он подумал о начальнике штаба батальона, о своем земляке…

Пыль, дым, грохот, крики — все смешалось в нескончаемый рев боя. Такого ада Дронов даже в мыслях представить не мог. Не заметил, как в траншею шлепнулась мина. Правую ногу обожгла боль. В сапоге почувствовал теплое, липкое. «Надо перевязать, а то потеряю много крови», — подумал Юрий. Он сел на дно окопа, стал снимать сапог. Ничего не вышло. Подбежал солдат — пожилой, черный от пороховой гари. Достал нож, осторожно разрезал голенище. Снял сапог и портянку, стал бинтовать…

За Королевской рощей садилось тусклое, будто обессилевшее солнце. Поле перед рощей тоже пожухло, потускнело. На темном фоне виднелись серо-зеленоватые бугорки — трупы вражеских солдат. Не прошел враг!

Опираясь на палку и волоча раненую ногу, младший лейтенант двигался по траншее. Он обходил расчеты, радуясь первой победе и горько переживая понесенные утраты. Боевую задачу взвод выполнил, но цена, цена…

Рана оказалась не опасной. В медсанбате из ноги вынули пять осколков. Утром Дронова с группой раненых отправили на машине на железнодорожную станцию, там посадили в вагон, и Юрий поехал лечиться. Лежал он в городе Грязи, Воронежской области, в эвакогоспитале 3364.

Лечение затянулось. Дронов томился в госпитальной палате, часами читал газеты и книжки, писал письма. Он посылал их в Москву и в дивизию. С нетерпением ждал и жадно читал ответы. Домашние новости были скупы: отец работал на заводе, мать тоже трудилась на старом месте — на почте. Радовало, что в Москве стало спокойнее, воздушные налеты прекратились, лишь изредка прорывались одиночные самолеты-разведчики.

А от Виктора, старшего брата, не было никаких вестей. В письме из госпиталя брат сообщил: выписываюсь, ждите новый адрес. Потом пришло письмо с дороги: еду на фронт. А куда — неизвестно. И все — ни слуху ни духу.

Из расспросов прибывавших раненых Дронов узнавал, что его дивизия освобождает Украину, с боями подходит к Днепру. Была весточка от Житкова:

«Выздоравливай и догоняй нас. Вероятно, встретимся теперь за Днепром…»

Ногу подлечили, можно было ходить без костылей. В середине октября Дронов выписался. Вместе с ним из госпиталя вышел старший лейтенант Алексей Шестаков из соседней дивизии. Он был ранен тоже в ногу и, хотя нога не совсем зажила (ходил еще с помощью палки), все же упросил врачей выписать его вместе с Дроновым.

Алексей считал себя везучим, а это ранение называл пустяковым недоразумением. На Курской дуге у него был такой удивительный случай. Во время боя он наблюдал за противником в бинокль. Фашистская пуля ударила в правый объектив, пробила корпус, прошла между пальцами правой руки и задела правое ухо. Так, небольшая царапина… К счастью для Шестакова, бинокль оказался тогда на месте, перед глазами. Об этом невероятном случае узнала вся дивизия, о бинокле рассказывали легенды. К Алексею приходили из других рот и батальонов, чтобы взглянуть на бинокль, подержать его в руках.

В другой раз жизнь Шестакову спасла трофейная зажигалка. Старший лейтенант носил ее в левом нагрудном кармане. Пуля ударила в грудь — удар приняла зажигалка, а на теле остался небольшой синяк. Шестаков долго хранил свою спасительницу. Хоть и нельзя было пользоваться зажигалкой — пуля раздробила ее, а берёг, как дорогую вещицу.

Вот с этим Шестаковым Дронов и вышел из госпиталя.

— Ну что, Юрий? Бабушкин аттестат[1] в кармане, можно двигать на передовую.

И они двигались — где пешком, где на попутной машине. Дорога вела их по украинской земле, только что освобожденной от оккупантов. Прошли Полтаву и всё не могли догнать свои дивизии. Но это больше радовало, чем огорчало; значит, хорошо воюют наши, крепко бьют и гонят врага.

В дороге Дронов и Шестаков еще больше подружились. Алексей родом был с Урала, в нем чувствовалась рабочая закваска. Он был старше Юрия, выглядел солидней. Крепкий, плотный, широкоплечий, Алексей напоминал русского богатыря, которому все нипочем, который все осилит.

Фронтовое чутье и расспросы вели друзей верным путем в их дивизии, которые уже вышли к Днепру. Туда и прибыли Дронов и Шестаков. Но свою дивизию Дронов не застал на месте: после длительных боев ее, сильно потрепанную, отвели в тыл на переформирование.

— Что же делать? Не пойду же я в тыл искать дивизию, — сокрушался Дронов.

— Конечно. Не дело — идти назад, воевать надо, — рассудил Алексей. — Знаешь что? Давай-ка со мной, в нашу дивизию.

Так и решили. К вечеру они разыскали штаб 97-й гвардейской стрелковой дивизии, и Шестаков все уладил насчет Дронова. Юрия назначили командиром пулеметного взвода в учебный батальон дивизии, который в это время находился на правом берегу Днепра, на плацдарме.

С Шестаковым пошли на переправу. По пути им встретились указатели. На придорожном щите большие буквы призывали: «Даешь Киев!» На перекрестках и поворотах ловко орудовали флажками фронтовые регулировщицы. К переправе двигались танки, артиллерия, шла пехота. В этот нескончаемый поток влились и Дронов с Шестаковым.

Первое время Юрий и Алексей служили в одном батальоне, потом Шестакова перевели в другую часть. Они изредка встречались, узнавали друг о друге все, что можно было узнать. Уже в Польше Шестаков отличился со своей ротой в боях, дивизионная газета напечатала его портрет. Отважный офицер был представлен к званию Героя Советского Союза, которое и получил в июне 1945 года.

На правом берегу Днепра Дронов разыскал свой батальон. Командовал им гвардии майор Михаил Михайлович Ольшевский. Комбат ввел прибывшего офицера в обстановку. Сказал, что батальон, как и другие части дивизии, ведет боевые действия, одновременно готовит для дивизии сержантский состав. Краткую беседу гвардии майор закончил такими словами:

— Так что вы попали, можно сказать, в «полевую академию». Служить будете в пулеметной роте гвардии старшего лейтенанта Васильцева. Взвод принимайте сегодня же. Ваш предшественник выбыл из строя — получил тяжелую контузию.

От командира батальона Дронов направился туда, откуда раздавался многоголосый гул боя. Юрий уже слышал такое на Курской дуге. Полученное там боевое крещение подготовило молодого командира к последующим суровым испытаниям.

Здесь, на плацдарме, шли непрерывные бои. Командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант А. С. Жадов для форсирования Днепра в первый эшелон выделил три мотострелковые и одну воздушно-десантную дивизии. В их числе была и 97-я гвардейская. Форсирование началось севернее Кременчуга в ночь на 3 октября, когда Дронов был еще в госпитале. Однако плацдарм на западном берегу Днепра тогда занять не удалось. Были захвачены лишь остров Каска и отдельные островки помельче.

Здесь, на Каске, 97-я гвардейская стрелковая дивизия попала в трудное положение. Песчаная часть острова, захваченная гвардейцами, была совершенно открытой. Она хорошо просматривалась и простреливалась врагом. Окопы, вырытые в песчаном грунте, от частых разрывов снарядов и мин осыпались, наполнялись подпочвенной водой. Подвижные части стрелкового оружия забивались песком. В боях на острове наши подразделения понесли немалые потери…

Перед прибытием Дронова в 97-ю дивизию она в составе 5-й гвардейской армии была переброшена на захваченный войсками фронта плацдарм южнее Кременчуга. Части дивизии вели бои за удержание и расширение плацдарма и готовились нанести удар по врагу с захваченного рубежа. Нарастающий гул боя и слышал Дронов, направляясь в роту. Он нашел ее на только что оборудованных позициях. Младший лейтенант разыскал ротного, доложил о своем прибытии.

— Давайте знакомиться, — сказал командир роты. — Гвардии старший лейтенант Васильцев. Григорий. А вас как звать? Откуда родом, откуда теперь, есть ли боевой опыт?

Дронов кратко рассказал о себе. Хоть немного, а воевал. И не где-то, а на самой Курской дуге. Это звучало как отличная боевая аттестация. Васильцев с уважением глядел на новичка. Он крепко пожал младшему лейтенанту руку и решительно сказал:

— Пойдемте во взвод. Представлю вас бойцам.

Так у Юрия Дронова началась новая страница его фронтовой биографии — служба в гвардейской дивизии, с которой он шел до конца войны. Но до этого конца, до Победы, было еще так далеко…

„Полевая академия“

Гвардейцы дивизии с боями шли на запад, освобождая кировоградскую землю. Одним из первых был вызволен из фашистской неволи населенный пункт Куцеволовка. Сейчас это большое, красивое украинское село омывается водохранилищем, образовавшимся после сооружения плотины Кременчугской ГЭС. В центре села на пьедестале высится фигура воина-освободителя. А ниже, на граните, высечены имена павших героев.

Да, на фронте потери неизбежны. Таков закон войны — жестокий, неумолимый. Но был и другой закон: людские потери быстро восполнялись. В январе 1944 года в учебный батальон дивизии пришло очередное пополнение. Трое новичков прибыли и в пулеметный взвод гвардии младшего лейтенанта Юрия Дронова. Двое оказались украинцами, а третий был из Средней Азии. Командир взвода принял их и стал учить пулеметному делу.

Дронов до сих пор помнит первую встречу с бойцом из Средней Азии. Был он небольшого роста, коренастый, крепкий, смуглолицый. Шинель, явно не по росту, сидела мешковато. Из-под каски темнели не очень густые брови.

— Как звать тебя? — спросил Дронов.

— Мирзо, — ответил боец.

— А фамилия?

— Бобаджанов.

«Ишь ты, мудрено как, — подумал командир взвода, — сразу и не выговоришь». Он записал на всякий случай фамилию и имя бойца на бумажку.

— Откуда родом? Какой будешь национальности?

В темных глазах солдата сверкнул огонек, словно там, внутри, помешали угольки притихшего костра.

— Таджик я, товарищ командир. Дом мой в Ура-Тюбе. Город так называется.

— Семья есть?

— Есть. Дома мама. Два брата погибли на фронте.

— Понятно. Сколько в армии, где служил, откуда прибыл?

— В армии скоро год. Был курсантом Орловского пехотного училища, которое перевели в Таджикистан.

Из рассказа бойца-таджика Дронов выяснил, что в августе сорок третьего тот с курсантской бригадой прибыл на фронт. С сентября — в боях. Освобождал Полтаву. 24 октября на днепровском плацдарме ранило. Сюда прибыл из госпиталя.

— Понятно. Значит, на плацдарме, в самом пекле был? Что-то мало в госпитале лежал. Не рано выписался? Все зажило, не болит?

— Перестало болеть, товарищ командир. Фашистов бить надо!

Последние слова Бобаджанов сказал с такой решимостью и с таким ожесточением, что Дронову стало ясно: этот в бою покажет себя. «Молодец! — думал он о новичке. — Был курсантом, есть боевой опыт. К фашистам кровный счет имеет».

— Где научился по-русски говорить?

Бобаджанов, похоже, обрадовался этому вопросу, повеселел как-то. Ответил живо:

— Отец научил. Сам учился. Язык Ленина… Как же не знать? Стыдно не говорить по-русски.

Юрий Дронов был из тех молодых командиров, которые любили искать в подчиненных привлекательные черты, открывать хорошие качества. И если ему кто-то начинал нравиться, то он не скрывал этого, откровенно любовался им, искал, находил и откладывал в уме новые и новые плюсы и заранее прикидывал, как эти плюсы использовать.

— Понятно, Мирзо, — сказал он солдату-таджику. — А чем занимался дома, до поступления в военное училище?

— Учителем был.

— Значит, в школе работал, детишек учил? — уточнил Дронов, все больше радуясь такому бойцу. Мысленно он прикидывал, как лучше использовать этого таджика-учителя, хорошо владеющего русским языком. Будет агитатором во взводе среди воинов-среднеазиатцев. И по-русски поговорит и на родном языке объяснит; газету почитает, беседу проведет.

— Хорошо, Мирзо, — с удовлетворением сказал Дронов. — А станковый пулемет знаешь?

— Глаза есть — видел. В кино видел. «Чапаев» три раза видел. Анка стреляет — тоже видел. Замечательный пулемет «максим».

— Хочешь стать пулеметчиком?

— Как не хочу, товарищ командир! Обязательно хочу. А кто меня учить будет?

— Я буду учить, Мирзо. Помкомвзвода гвардии старший сержант Симаков будет учить.

— Спасибо, товарищ командир. Я буду хорошо учиться.

— Не сомневаюсь, Мирзо.

Дронову нравилось произносить это звонкое, непривычное для русского произношения имя. Он хотел идти, но подумал и спросил:

— Вопросы ко мне есть?

— Один есть: когда начнете учить меня?

Командиру взвода понравился вопрос.

— Что, не терпится? — улыбнулся он.

— Фашистов надо скорей бить. Я так понимаю, товарищ командир: раньше сделаете из меня пулеметчика — раньше война кончится. Может, я не так говорю?

— Все правильно. А зови меня не «товарищ командир», а «товарищ гвардии младший лейтенант», как в уставе записано.

Дронов достал из полевой сумки потрепанную книжечку и протянул Бобаджанову.

— Вот устав, читай и с другими бойцами делись воинской мудростью. Теперь отвечаю на вопрос: занятия начнем сегодня же.

Батальон после боев был выведен во второй эшелон. Появилась возможность передохнуть, привести себя в порядок, заняться с молодым пополнением.

Солдат-таджик привыкал к новой обстановке, к новым товарищам. Ему было легче, чем другим — его землякам. Пригодилось знание русского языка. Как он благодарил отца! С сыновней нежностью вспоминал его, маму, свои детские годы, проведенные в Ура-Тюбе.

Отца звали почтительно: Бобаджан, что означало «дедушка». Для своего времени он был образованным человеком. Знал арабский алфавит, читал книги Древнего Востока. С детства полюбил литературу, историю, географию и очень увлекался письмом. У него был красивый, каллиграфический почерк. Благодаря этому еще в молодости устроился на работу служащим в местную банковскую контору.

Однако Бобаджан считал себя недоучкой: он не владел русским языком. Образованный таджик сильно переживал из-за ограниченности своего развития, из-за незнания русской культуры, языка Ломоносова и Пушкина, о которых много слышал. Толчком в преодолении глухой стены, отделявшей таджика от культурного наследия «большого северного народа», послужил один случай.

Бобаджан получил письмо от своего русского друга, который уехал из Ура-Тюбе в другой город. Держал в руках письмо, вглядывался в незнакомые буквы, а прочитать не мог. Что делать? За мостом через реку Катасай в городе был гузари русхо — русский квартал. Туда и побежал с письмом Бобаджан. Русский мастер по жести перевел письмо, написал адрес, чтобы Бобаджан мог отправить русскому другу ответ. Но стыдно было каждый раз обращаться в русский квартал, и Бобаджан решил изучить русский язык. Ему уже было около тридцати, но это не помешало поступить в русско-туземскую школу и блестяще окончить ее.

Когда родился младший сын, отец дал ему имя Мирзо, что значит «грамотный». Сын подрастал, отец показывал ему русский алфавит, учил складывать слоги, читать слова. Мирзо окончил русскую школу и с жадностью набросился на книги. Читал Пушкина и Лермонтова, Толстого, Тургенева, Достоевского. Из своих классиков зачитывался Рудаки, Фирдоуси, Айни, Лахути. Поэму Абольгасема Лахути «Кремль» выучил наизусть.

Воспоминания детства и юности привели Мирзо к другому светлому образу — матери. «Бедная Хадича, сколько вынесла ты в своей жизни, сколько черных невзгод претерпела, а слезинки твоей мы не видели», — с любовью думал Мирзо о ней. Он достал из кармана гимнастерки сохранившийся еще с госпиталя чистый листок бумаги, разгладил его и стал обдумывать начало письма…

Все было хорошо, семья разрасталась, как виноградник в саду. Жить бы да радоваться матери. Три сына — один к одному, для старшего, Лутфулло, уже и невесту приглядела, свадьбу можно играть. А тут война. Сначала на фронт ушел Лутфулло, за ним средний сын Ахмеджан. Оба погибли. Лутфулло — в сорок первом под Кременчугом, а Ахмеджан — в сорок третьем, когда наши войска освобождали Донбасс. В сорок втором умер Бобаджан, прожив семьдесят два года. Хадича осталась с младшим сыном Мирзо. А через год и он ушел — вначале в военное училище, а оттуда — на фронт. Теперь мать совсем одна…

Мирзо сел на корточки в углу блиндажа, положив на кусок фанеры бумагу, смочил верхний край листа, чтоб лучше был виден химический карандаш, и стал писать. На бумагу ложились самые нежные слова. Он называл мать ласково — «модарджан», что значит — «мамочка». Он обращался к ней так, словно разговаривал с ней, будто она была рядом, вот тут, в блиндаже…

Мирзо писал:

«Ты кормила нас своим молоком, ночами не спала, нянчила. Твой нежный, ласковый голос убаюкивал нас в колыбели. Твои руки, любящие глаза согревали нас в детстве. Ты вырастила и воспитала нас. Одного за другим ты проводила двух сыновей на фронт. И черные листы прилетели в твой дом, ты тайком от людей горько оплакала смерть любимых. Теперь я, твой младший сын, в 17 лет взял в руки оружие и пришел на фронт, чтобы защитить тебя, родная Хадича, и нашу общую большую мать-Родину и отомстить за братьев.

Я еще молод, мало воевал. Но я научусь держать оружие и вести меткий огонь. Научусь быть хитрым и смелым, стану беспощадным к врагам. Сегодня мой новый командир русский лейтенант Юрий Дронов сказал, что я буду пулеметчиком и что он сам будет меня учить.

Клянусь тебе, любимая модарджан, мое ясное солнце: я отомщу за смерть твоих сыновей Лутфулло и Ахмеджана! Если погибну, не плачь горько, не терзай свое сердце. В нашем роду не было трусов, и если мне суждено пасть в бою, то упаду лицом к врагу, не выпуская оружия. Я не опозорю наш древний род, отца и твоих седин, не струшу и не сложу оружие, пока Родина не будет очищена от оккупантов, пока не будет уничтожен последний фашист…»

Мирзо не написал матери о том, что был ранен, что только что вышел из госпиталя. Сообщил, что жив и здоров и что будет ждать ответ, который ему принесет полевая почта. И указал ее номер…

Гвардии младший лейтенант Дронов провел с солдатом-таджиком первый урок по изучению станкового пулемета. Занимались в окопе, у закамуфлированного под снег «максима». Командир взвода встал рядом с пулеметом, положил правую руку на его затыльник, поиграл пальцами на полированной рукоятке и как можно торжественнее сказал:

— Прошу любить и жаловать. Станковый пулемет образца тысяча девятьсот десятого года, модернизирован в тысяча девятьсот тридцатом… Понимаешь, что значит «модернизирован»?

Мирзо кивнул.

— Понимаю. Сделали лучше, — сказал боец, глядя то на пулемет, то на командира.

— Правильно говоришь: наши конструкторы усовершенствовали пулемет, улучшили его технические характеристики.

Дронов был в полушубке и валенках. Шапка с поднятыми кверху ушами сидела на голове прямо. У нижнего края шапки светлели русые волосы; невысокий лоб был по-юношески чист. Гвардии младший лейтенант был молод и симпатичен, что имело немаловажное значение для занятия. Замечено, что если учитель симпатичен, то его урок запоминается лучше.

— Итак, — продолжал Дронов, — перед нами — знаменитый «максим», отличный пулемет и незаменимый друг солдата в бою. С девятьсот десятого года был на вооружении русской армии, с ней прошел две войны — русско-японскую и первую мировую. А с октября семнадцатого служит Красной Армии, защищает революцию и нашу народную власть. Его боевая слава гремела на фронтах гражданской войны и у озера Хасан, на Халхин-Голе и на Карельском перешейке. С ним связаны победы Красной Армии в боях с врагами Родины. «Максим» и сегодня — грозное оружие в наших руках. В каждом бою фашисты на своей шкуре чувствуют его силу. От него нет спасения врагам. «Максим» бьет метко и безотказно, если он в умелых руках…

Дронов говорил о пулемете, как о человеке, как о своем личном друге. Он увлекся, простуженный голос его теплел, смягчался. А когда стал вспоминать Курскую дугу, свой первый бой — как его пулеметный взвод с тремя «максимами» весь день отражал яростные атаки фашистского батальона и не сдал врагу занимаемую позицию, в голосе пробилась нежная нотка, словно подснежник взошел на весенней проталинке…

Командир и подчиненный с полчаса не отходили от пулемета, потом Дронов объявил перерыв и закурил. Мирзо попрыгал-побегал возле окопа, и снова начали занятие. Юрий стал объяснять устройство пулемета. Он называл часть и показывал ее на пулемете. И объяснял, для чего эта часть предназначена, какую роль выполняет.

— Повторим, — говорил командир, и Мирзо отвечал — в таком же порядке называл части пулемета, показывал их и объяснял назначение. Он схватывал быстро — вероятно, у него была своя система запоминания.

Командир взвода был доволен новичком. Он так и сказал, заканчивая занятие:

— Знания есть, хотя и не очень твердые. Оценка — «хорошо». После обеда продолжим. Возьми у помкомвзвода плащ-палатку, она потребуется на занятии. А сейчас иди в свой расчет.

Гвардии младший лейтенант пошел в землянку к командиру роты, а Мирзо все не решался отойти от пулемета.

С запада доносилась орудийная канонада, а здесь, в редком зимнем лесочке, было сравнительно тихо. Мирзо понимал, что не сегодня-завтра их могут снять отсюда и бросить в бой. Вот почему младший лейтенант торопился. И ему, Мирзо, тоже надо быстрей изучать пулемет.

Через час они снова встретились в том же окопе у пулемета. Рядом с ним расстелили плащ-палатку.

— Теперь перейдем к разборке и сборке, — сказал Дронов.

Он рассказал, в каких случаях разбирается пулемет, объяснил правила, которые нужно соблюдать при разборке.

А потом были учебные стрельбы. Для этой цели Дронов выбирал глубокий овраг или противотанковый ров. Взвод брал пулеметы, коробки с учебными и боевыми патронами, мишени. И, бывало, весь день в расположении батальона слышались пулеметные очереди. «Полевая академия» работала напряженно, без отдыха и давала первые результаты.

Как и ожидал Дронов, Мирзо Бобаджанов выделялся среди других новичков своими способностями, прилежностью в учебе, трудолюбием и внимательностью. Вроде бы само собой получалось, что Мирзо лучше других мог объяснить устройство пулемета и работу частей и механизмов, рассказать порядок осмотра пулемета и подготовки его к стрельбе. Отличало его бережное обращение с механизмами, солдатское уважение к «максиму». Но за этим «само собой» стояли неустанный солдатский труд, любовь к делу и желание скорее стать пулеметчиком.

Дронову было легко с таким учеником. Он с удовольствием показывал понятливому солдату приемы стрельбы из пулемета, мягко и неназойливо подсказывал:

— Лежи без напряжения, расслабься, не опирайся на хобот пулемета. Локти ставь тверже, сильней упирай в землю…

Мирзо был за наводчика, Дронов лежал рядом, справа и несколько впереди, в роли учителя и помощника солдата, подавал ленту, помогал заправить ее в приемник.

— Так, хорошо. Спокойно дыши. Ставь прицел, открепи механизм тонкой вертикальной наводки и рассеивающий механизм… Левый глаз зажмурь, правым наводи. Лучше, точней. Стукни ладошкой по рукояткам затыльника. Легонько так… Хорошо.

Мирзо не тушевался и не путался в мыслях, как первый раз. Близость лежавшего рядом командира успокаивала и ободряла. И вот долгожданное — «Огонь!» Большие пальцы плавно нажали на спусковой рычаг — «гашетку», правый глаз ясно видел прорезь целика, ровную мушку и дальше, на линии наводки, — цель.

«Надо уметь за мишенью видеть врага, которого, кроме тебя, никто другой не уничтожит», — вспоминались ученику слова лежавшего рядом командира. И Мирзо вдруг отчетливо увидел, как высвеченное молнией, лицо врага; не важно какого — того ли, кто его ранил в октябре сорок третьего на днепровском плацдарме, или того, чья пуля сразила старшего брата, когда он переправлялся через Днепр, или того, кто встретится в завтрашнем бою…

В руках задрожали рукоятки, в ушах забила резкая, частая дробь. И в этой радостной, приятной слуху трескотне он слышал, как внизу, под вертлюгом, постукивают о мерзлую землю стреляные гильзы и как младший лейтенант сказал «Хорошо», а потом — «Стой».

Мирзо запомнил — это было 21 января 1944 года. В этот день в далеком, горьком году в Горках умер Ленин. Мирзо мысленно произнес это имя, как клятву и как признательность и ему, вождю и учителю, и всему русскому народу за то, что они дали возможность ему, таджику, вместе с другими народами-братьями с оружием в руках сражаться за Советскую Родину.

В те зимние дни 1944 года, когда дивизия освобождала Правобережную Украину, в батальон принесли листовки с отпечатанным на них текстом нового Государственного гимна Советского Союза. Такую листовку получил каждый боец. Гимн разучивали в траншеях, в блиндажах и землянках, в уцелевших домах, где временно квартировали солдаты. Агитатор Бобаджанов собирал бойцов среднеазиатских национальностей, переводил русский текст, разъяснял смысл переведенных слов.

В новом гимне были простые слова, близкие, понятные. Сердце принимало их как свое родное, кровное, выстраданное. В тех словах были грозовые тучи, сквозь которые сияло солнце свободы, и был великий Ленин, озаривший нам путь к победам. Гимн славил социалистическое Отечество, великую дружбу народов, наше победоносное Красное знамя.

В пулеметном взводе гвардии младшего лейтенанта Дронова в те дни побывали командир батальона гвардии майор Ольшевский, парторг гвардии старший лейтенант Попов и представитель политотдела гвардии лейтенант Киселев. Они беседовали с солдатами, интересовались их настроением, узнавали, как идет разучивание нового гимна. Киселев посоветовал Дронову, как лучше организовать эту работу.

— Кто у вас агитатор? — поинтересовался он.

— Красноармеец Бобаджанов.

— Таджик? — уточнил Киселев.

— Да. Окончил учительский институт, грамотный, толковый парень.

— Хорошо. Как бы познакомиться с ним? Можно его сейчас позвать?

Через несколько минут перед Киселевым стоял Мирзо в ладно пригнанной шинели, в шапке, уши которой были подвязаны сзади так, как это делали сибиряки-охотники. Боец смело и открыто смотрел на незнакомого офицера. Представился по-русски, правда, с заметным акцентом.

Киселев поздоровался с пулеметчиком за руку и ощутил своей ладонью его крепкое пожатие.

— Как вас звать? — спросил лейтенант.

— Мирзо, — ответил боец.

— Мирзо, Мирзо… — Киселев будто порылся в памяти. — По-русски это значит «грамотный». Не ошибся я?

— Так будет, — подтвердил Бобаджанов. И спросил: — Откуда вы знаете таджикский язык?

— Ну, это громко сказано, — улыбнулся лейтенант. — Язык вашего народа я, к сожалению, не знаю. А что значит «мирзо» по-русски, знаю. Со мной учился Мирзо из Нурека. Знаете такой город?

— Обязательно знаю. Нурек на Вахше — горная река, быстрая, как молния.

Киселев рассмеялся:

— Это уж точно — как молния. Нурек ваш знаю. И Вахш тоже знаю. В переводе на русский язык «вахш» будет «дикий». Так?

— Да, дикий.

Киселев, не пряча улыбки, сказал серьезно, уверенно:

— Вот увидите: после войны на Вахше построят такую гидроэлектростанцию, что энергии хватит всем среднеазиатским республикам.

— Далеко смотрите, товарищ гвардии лейтенант, — сказал Мирзо.

Ему было приятно говорить с этим человеком. А Киселев вслух помечтал и о том, какой будет после войны этот край, где они воюют, — Украина.

— Хорошо, Мирзо. Давайте вот о чем поговорим, — сказал Киселев, переходя на другую тему. — Вы — агитатор и должны стать не только опорой командира взвода в разучивании гимна, но и душой, запевалой этого дела. А дело это политически важное. И кто, кроме вас, поможет воинам нерусских национальностей? Сколько их у вас во взводе?

— Одиннадцать человек, — ответил Бобаджанов.

— Сегодня еще двое прибыли, — уточнил Дронов.

— Видите, работы прибавляется. Между прочим, в полках дивизии идет соревнование: кто быстрей разучит гимн. Включайтесь и вы.

Дронов спросил:

— Текст гимна у нас есть, разучиваем. А как с мелодией? Ни нот нет, ни музыкантов. А гимн ведь надо петь…

Киселев согласился:

— Правильно говорите. Такой вопрос сейчас задают все. К сожалению, нот пока мало, музыкантов в дивизии тоже — раз, два и обчелся. В каждый взвод не пришлешь. Политотдел дал указание редактору газеты отпечатать гимн с нотами. Но в типографии нет шрифта, чтоб ноты печатать. Это ведь не буквы, а особые знаки.

— Ну да. Скрипичный ключ, бемоль, бекар, диез…

Дронов сыпал мудреной терминологией, словно из пулемета.

— Вы что, разбираетесь в нотах?

— Немного увлекался музыкой перед войной, — признался младший лейтенант.

— Да, чем мы только не увлекались до войны… — Киселев провел руками по ремням портупеи, затем вынул правую руку из-под ремня и положил ее Дронову на плечо. — Я вот на истории древних славян был помешан. Да и сейчас в душе историк. А история делается здесь, на войне, нами делается. А насчет нот вот что скажу. Ищем в дивизии умельца, кто бы смог вырезать нотные знаки. Сделать их надо для типографии — вот задача. У вас во взводе, случайно, нет такого мастера?

Дронов подумал и сказал:

— Разве самому попробовать?

Юрий до войны увлекался резьбой по дереву. Кое-что получалось. Правда, подзабылось это ремесло, да и инструмент нужен. Эти сомнения он и высказал Киселеву. Тот успокоил:

— Не турбуйся, как говорят украинцы. Найдем инструмент. По хатам поищем. Другой вопрос: из какого материала вырезать? Из дерева не пойдет?

Дронов усмехнулся:

— Дерево не годится. Слабый материал, не выдержит.

— А резина?

— Резина получше. Штампики всякие из резины вырезают. Но для типографского дела и резина не подходит. В типографии должен быть линолеум. Вот это материал!

— Хорошо, изучим этот вопрос. Если найдется линолеум, придем к вам за помощью.

Но, видно, не нашли линолеума. Ноты в газете так и не появились.

— Ничего, и так разучим, — говорил товарищам Мирзо.

Как агитатор, он помогал бойцам в разучивании слов гимна. Сам уже выучил, а вот другие не успевали.

— Барот, как у тебя с гимном? Получается? — спросил как-то солдата-узбека Юлдашева.

— Учу мал-мало.

— Ну-ка прочитай.

— Слушай, как читать, про себя?

— Вслух читай.

Юлдашев стал читать:

— «Союз нерушимый республик свободных…»

— Так, молодец, Барот, — похвалил товарища Мирзо. — А слова эти понимаешь? Знаешь, что такое «союз нерушимый»?

Юлдашев еще больше сузил глаза, словно запрятал в них хитринку.

— Как не знать? — оживился он. — Я так понимаю: мой Узбекистан, твой Таджикистан, Россия командира нашего взвода Дронова — все одна семья, один кулак, и этот кулак бьет фашистов.

— Правильно понимаешь. Читай дальше.

А дальше Юлдашев забыл, слова вылетели из головы. Мирзо спросил:

— Барот, хотира бар?[2]

— Бар, бар, — заговорил Юлдашев, обрадовавшись родной речи.

— А может, жок[3]? Учи как следует. Постарайся, Барот. Завтра на построении будем петь гимн всем взводом. А ты еще слов не знаешь. Товарищей не подведи.

— А ты сам когда учишь? — спросил Юлдашев.

— Весь день учу. Идем на завтрак — учу. Идем на стрельбище — опять учу. Вот ты дежуришь у пулемета, о чем думаешь?

Лицо Юлдашева просветлело, он обрадовался вопросу:

— Когда тихо, дом, мама думаем. Девушка думаем, враг-фашист думаем, как его убить…

— А я иду на завтрак и гимн про себя читаю. У пулемета дежурю — достану листок и тоже читаю. Вот так и выучил.

Сложнее было разучить мелодию гимна. Знал бы композитор А. Александров, как звучит его музыка, отстукиваемая на ложе автомата или на патронной коробке… Слышал бы он, сочинивший музыку, как запевала Силкин, взяв в одну руку алюминиевую ложку, а в другую — патронную гильзу, выбивал его мелодию…

Однажды вечером, оставив в окопах у пулеметов только дежурных наблюдателей, гвардии младший лейтенант Дронов построил взвод и объявил:

— Давайте попробуем спеть новый Гимн Советского Союза. Красноармеец Силкин, три шага вперед — марш!

Силкин вышел из строя, сделал такой вздох, что на груди звякнули медали, взмахнул рукой, словно дирижерской палочкой, и негромко запел:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навели великая Русь…

Дронов и Мирзо разом подхватили:

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

Все новые и новые голоса вливались в хор — словно ручьи втекали в реку, делая ее широкой и бурной. Пели Пугачев и Юлдашев, Цыбулько и Хорунжий. Пел весь взвод — дружно, сильно, многоголосо:

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот.

Знамя советское, Знамя народное

Пусть от победы к победе ведет…

Новый Гимн Советского Союза был взят на вооружение, он шел с советскими воинами в бой с заклятым врагом. Гимн сплачивал бойцов в одну боевую семью — частицу единого, могучего и несокрушимого Советского Союза. Гимн звал и воодушевлял воинов на ратные подвиги…

Настал февраль, на фронте чувствовалось приближение весны; заметно прибавлялись дни. А прибавка светлого времени оборачивалась новыми успехами в занятиях. Мирзо Бобаджанов все лучше узнавал пулемет, оттачивал технику стрельбы, добиваясь быстроты и точности, учился устранять задержки, тактически грамотно оценивать местность, определять расстояние до целей.

Таджика все больше тянуло к русскому офицеру, у которого было все: и располагающая к себе доброта, и педагогический такт, и отличные командирские данные — требовательность, воля, мастерство. Мирзо с удовольствием учился у него и втайне мечтал научиться вести огонь из «максима» так же искусно, как командир взвода.

Когда стрелял Дронов, в батальоне знали: это он ведет огонь. У дроновской стрельбы была своя «музыка». Он говорил:

— При правильной сборке пулемета, при хорошем уходе за ним можно выбить любой такт — хоть «яблочко», хоть «чечетку».

Да, Дронов владел высшим классом стрельбы, это было настоящее искусство. И Мирзо всерьез «заболел» этим искусством. Он понимал: пока не о «музыке» речь, до этого ему так же далеко, как от Киева до его родного Ура-Тюбе. «Но никому не возбраняется мечтать, — думал он. — Если один может, то и другому не зазорно учиться». А у него такой учитель! Заниматься с ним — не просто интересный труд, а радость! С Дроновым Мирзо не испытывал холода. Он никогда не уставал. И Дронов все больше чувствовал, с кем имеет дело. Опытный мастер видел, что с Бобаджановым стоит «повозиться». И занимался с ним индивидуально.

— Товарищ гвардии младший лейтенант, вы считаете: раз-два-три, чтоб выдержать нужную паузу? — спросил Мирзо после очередной показательной стрельбы.

— Да нет, Мирзо. Все происходит машинально.

— Как машинально? Само, что ли, происходит? — допытывался Мирзо.

— У меня пальцы сами чувствуют, сколько секунд нужно держать гашетку и когда отпустить ее.

Мирзо вздохнул:

— У меня так не получается…

— Ничего, получится. Скоро получится, вот увидишь. Кое-что уже сейчас есть.

Мирзо встрепенулся:

— А что есть?

— Чувство такта. Слитность с пулеметом есть. Выдержка, хладнокровие есть. Так что будет и свой почерк.

Суровый фронтовой быт сблизил их. На фронте дружба крепнет быстро. Люди ее поддерживают, оберегают от ударов судьбы. А окрепнув, она сама поддерживает людей, дает им силы и мужество в час испытаний.

Зима шла к концу, а по ночам еще подмораживало. В одну из таких ночей гвардии младший лейтенант Дронов с бойцами прочесывал лес. Группа была небольшой — командир взвода взял на задание один расчет. В лесу были замечены вражеские солдаты. Оказавшись у нас в тылу, они днем отсиживались в глубине леса, а ночью выходили к дорогам в надежде мелкими группами пробиться к своим.

Лес прочесывали в расположении тылов дивизии. Время перешло за полночь, мягко светила луна, на снегу лежали голубовато-бледные тени деревьев. Дронов с автоматом в руке шел впереди. Снег был неглубокий, но движение затруднял. Справа и слева, рассыпавшись на ширину зрительной связи, шли красноармейцы. Пока все было спокойно. Впереди слабо просвечивалась поляна. Дронов решил обойти ее слева и справа. По его указанию бойцы разделились, сам командир взвода пошел прямо и вскоре оказался на открытом месте. Вдруг слева за деревьями послышалась стрельба. Юрий подкинул автомат на руке и бросился туда через поляну. И тут перед ним разорвался снаряд. Дронов упал, в глазах замельтешили цветные круги, в ушах возник и не прекращался гул. Несколько осколков пробило полы шинели, но это обнаружилось после, а сейчас он лежал, сбитый ударной волной, уткнувшись лицом в снег. Дронов не помнил, сколько пролежал так. Очнувшись, почувствовал, что жив, и с трудом стал подниматься.

Первым к командиру взвода подбежал Мирзо. Он поднял его автомат, повесил себе на левое плечо, взял Дронова под руку, спросил:

— Вы ранены?

Дронов не отвечал. Поддерживаемый Бобаджановым, он с трудом передвигал ноги.

— Не задело нигде? — уже громче спросил Мирзо.

Дронов и на этот вопрос не ответил. Он не слышал. В ушах стояла боль, в голове шумело, он плохо соображал и плохо ориентировался. Мирзо довел его до медсанбата (до него было около трех километров) и под утро вернулся в батальон.

На другой день Мирзо попросился у командира роты сходить в медсанбат. Он и сам был как больной — молчаливый, хмурый.

Гвардии старший лейтенант Васильцев заметил перемену в настроении Бобаджанова и сказал:

— Вы — агитатор взвода, а агитатору не к лицу печаль. С командиром взвода ничего страшного не случилось. Обыкновенная контузия. Отлежится несколько дней и вернется в роту.

— Эх, кабы так, — вздохнул Мирзо.

— А как же иначе? Придет как штык…

Сравнение со штыком было не совсем точное, но прозвучало убедительно. Мирзо кое-как успокоился, но не переставал думать о командире.

Дронов был в меру строг, всегда требователен, а так, в житейском смысле, отличался веселым нравом, простотой, доступностью. Он и в бою оставался таким же собранным, выдержанным, не теряющим самообладания. Даже в самые тяжелые минуты Дронов не впадал в уныние и тем более в панику. Казалось, ему все было нипочем, ко всему он привык, все знал и умел. Юрий воевал, как работал: аккуратно и старательно, сообразуясь с обстановкой и полагаясь на знания, опыт, силу духа и силу оружия. Об умении Дронова командовать, руководить людьми, о его мастерстве вести огонь из пулемета по-своему, как говорили специалисты, «на высокой музыкальной ноте», в батальоне знал любой. И когда его контузило, переживали все. Комбат Ольшевский и командир роты Васильцев, занятые по горло, выкраивали минуты, чтобы позвонить в медсанбат, узнать о состоянии гвардии младшего лейтенанта Дронова.

Во взводе обрадовались, когда узнали, что Бобаджанова отпустили в медсанбат. Чего ему только не наказывали: и то скажи, и это передай… Вот только не знали, что послать младшему лейтенанту. На передовой в магазин не сбегаешь, сувениры в снегу не валяются. Хоть бы какой подснежник откопать возле окопа, так время не подошло…

— Давайте мы ему коллективное письмо напишем, — предложил Иван Попенко.

— А может, боевой листок выпустим и все в нем расскажем?

Эта мысль пришла в голову гвардии старшему сержанту Симакову, оставшемуся за командира взвода. На том и порешили. Боевой листок попросили написать Бобаджанова.

— Иди, Мирзо, к замполиту, советуйся, что и как, и действуй.

— Старшину разыщи, пусть фляжку наполнит. А то скоро День Красной Армии, а там и сто граммов не поднесут. Я лежал, знаю, чем угощают…

Боевой листок получился удачным. Все оценили талант Мирзо по достоинству. Он и заголовок придумал подходящий: «Боевой привет нашему командиру!» В конце приветствия бойцы поставили свои подписи. А старшина роты Шкрабак приготовил Дронову кусок мыла, белый материал для подворотничков и банку тушенки.

— А писем не было командиру? Вот кстати пришлись бы!

Писем Дронову не было.

Мирзо шел легко и быстро. Ноги сами несли его в деревню, где располагался медсанбат. До нее было километра три. Через полчаса он отыскал дом, в котором лежал командир. Там и встретил гвардии младшего лейтенанта. В поношенном халате, в стареньких валенках, бледный, осунувшийся, он мало походил на того красивого, подтянутого, неунывающего командира пулеметного взвода, каким привык его видеть Мирзо.

Чтобы не мешать раненым, лежавшим на койках, они отошли к окну. Лицо Дронова просветлело: он рад был встрече. Говорил с трудом, странно картавил и плохо слышал.

— Во взводе никаких происшествий, никто не погиб, не заболел. Позиции занимаем прежние, но скоро сменим. По всему чувствуется, что не сегодня-завтра пойдем дальше, на запад.

— Как Симаков?

— Командует.

— Помогай ему. Собери комсомольцев, поговори с ними о взаимодействии с пехотой, о помощи молодым пулеметчикам. Да я и сам скоро вернусь. Вот только уши отпустит. Голова уже не кружится, речь возвращается… Спасибо, что пришел. За приветы и за подарки — за все спасибо.

Дронов вернулся во взвод на другой день. Добыл каким-то обрезом свое обмундирование и к ночи незаметно ушел.

Мирзо и Дронов были почти одногодки. Оба у сердца носили комсомольский билет. Командир помогал Мирзо вести во взводе воспитательную работу, давал ему материалы для бесед, подсказывал, с кем и о чем поговорить.

— Рассказывай больше о победах наших войск на Правобережной Украине. Используй сводки Совинформбюро, «Правду», «Красную звезду», нашу армейскую газету «За честь Родины», дивизионку.

Мирзо подбирал материалы. А говорить действительно было о чем. Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов продолжали успешное наступление. В январе был освобожден Кировоград, в феврале в результате Корсунь-Шевченковской операции ликвидирована крупная группировка немецко-фашистских войск. Мирзо с воодушевлением рассказывал об этих событиях. Когда он говорил, глаза его загорались, голос звенел от возбуждения.

Была и другая тема для бесед, и был гнев в глазах и в словах комсомольского агитатора. В конце января батальон остановился на несколько дней в Кировограде. Город носил следы ожесточенных боев. Пулеметный взвод разместился на окраине в двух уцелевших деревянных домах, вблизи городской тюрьмы. В период фашистской оккупации она была превращена в застенок. Здесь томились наши люди, не покорившиеся врагу. Гитлеровские палачи жестоко пытали их, а перед бегством из города по ночам вывозили на грузовиках и расстреливали во рву, недалеко от тюрьмы.

Гвардии младший лейтенант Дронов узнал эту страшную историю от парторга батальона Попова.

— Сводите туда своих людей, — сказал парторг, — пусть посмотрят… Мы там митинг провели, когда вы были в боевом охранении. Получили мощный заряд ненависти…

Посуровевший младший лейтенант построил взвод и повел к тюрьме. Шли недолго. От мрачного серого здания повернули влево и за тыльной стеной вышли на пустырь, к тому месту, где фашистские палачи совершали казнь. На дне широкого рва пулеметчики увидели закоченевшие тела расстрелянных. Их было не менее двухсот. Жертвы гитлеровских выродков лежали друг возле друга — как стояли вместе, так и упали, сраженные пулями. Людей расстреливали в нижнем белье, руки у некоторых мужчин были скручены колючей проволокой. Среди казненных много стариков, женщин, подростков…

А наверху, на заснеженном пологом краю рва, лежали обгоревшие деревянные ворота с распятыми на них мужчиной, женщиной и ребенком лет трех-четырех — семья, принявшая мученическую смерть…

Сняв шапки, стояли гвардейцы-пулеметчики на краю рва. Стояли молча, цепенея от того, что видели. Командир взвода обвел взглядом суровые лица подчиненных. На выступивших скулах Мирзо Бобаджанова ходили желваки: солдат крепко сцепил зубы и тяжело дышал. Помрачнело, стало землистым лицо Силкина. У старшего сержанта Симакова дрожали губы… Да и сам командир взвода был не менее потрясен страшным зрелищем. Кровь стыла в жилах от лютой ненависти к врагам.

Провели короткий митинг.

— На моей родине, — говорил Мирзо, — в горах Памира, водятся шакалы. Их выслеживают и уничтожают. Но шакал в горах не такой опасный, как фашистский зверь. Мы увидели, на что он способен. Мы запомним этот ров! Мы предъявим фашизму полный счет! Будем беспощадно бить врага и будем спешить, чтоб скорей освободить советскую землю, не дать совершиться новым преступлениям гитлеровских шакалов!

Той же дорогой вел Юрий Дронов пулеметный взвод в свое расположение. Вел и чувствовал, как новая скрытая сила наполнила солдатский строй.

Ранняя весна

Южные теплые ветры пригнали дождевые облака. И без того сырая земля после стаявшего снега набухла, как тесто на дрожжах. Прошли дожди, вода смешалась с черноземом, и почва превратилась в непролазную грязь. Колесные машины стали, забуксовали и гусеничные вездеходы. И даже повозки не двигались; несчастные лошади рвали постромки, вылезали из упряжи, но ни они, ни ездовые ничего не могли сделать, чтоб сдвинуть с места увязшие в грязи повозки… Распутица, бездорожье стали серьезным препятствием на пути наших войск.

В полосе боевых действий 97-й гвардейской стрелковой дивизии наступило короткое затишье. Части готовились к новым боям, пополнялись людьми, техникой, наскоро устраивали свой фронтовой быт.

Возмужали и окрепли бойцы пулеметного взвода гвардии младшего лейтенанта Дронова. Мирзо Бобаджанов стал младшим сержантом, командиром расчета. Для военного человека даже небольшое продвижение по службе — приятное событие. Тепло поздравил Дронов своего подчиненного.

— Выучил на свою голову, — пошутил он при этом, — скоро и меня сменишь.

— Спасибо вам за все, — искренне сказал Мирзо. Он был в той же шинели, в какой пришел из госпиталя, а на плечах красовались новенькие погоны с двумя малиновыми лычками на каждом. — Учиться у вас не перестану, и если буду день и ночь учиться, все равно вас не догнать.

— Не прибедняйся. Цыплят по осени считают. Слышал такую русскую поговорку?

— Слышал. Хорошие слова. Осень — хорошее время. У нас много фруктов собирают осенью. Урюк, инжир, гранат, персик, лимон. Вот разобьем фашистов, приеду в Ура-Тюбе, пришлю ящик цитрусовых. Наедитесь за всю войну.

— Хорошо, дорогой Мирзо. А я тебе пришлю мешок картошки. Ты любишь картошку?

— Сейчас все любишь. Кухня отстала, нет картошки, концентрат варим.

— А как на вашем языке «картошка» будет?

— Так и будет — картошка.

О картошке Дронов заговорил неспроста. В распутицу подвоз продуктов сократился, питаться порой приходилось, как говорили солдаты, «чем бог послал». А «богом» тогда была авиация. Случалось, продукты для бойцов переднего края сбрасывались с самолетов. Одним словом, поварам было не до выбора, а солдатам не до жиру: весь ассортимент составляла либо одна крупа, либо одна картошка.

Вот тогда картошку и стали именовать-величать всякими ласковыми словами: «мать-кормилица», «фронтовая бурёнка», «дорогая бульбочка»… Во взводе Дронова даже конкурс устроили: кто больше назовет блюд, которые можно приготовить из одной картошки.

— Из одной ничего не приготовишь, — сказал кто-то. — Нужна вода, соль…

— Сказал тоже… Вода — не продукт питания, ее с неба не бросают.

Так что воду во внимание не приняли, соль тоже.

— Ну, кто начнет? Считаю по пальцам, — объявил помкомвзвода гвардии старший сержант Николай Симаков.

Начал белорус Тарасевич. Все знали: «бульбочка» — его слабость.

— Картошка «в мундире».

— Раз, — загнул палец Симаков.

— Картошка жареная.

— Два.

— Картофельное пюре, картофельная запеканка, картофельный рулет…

— Подожди, пальцев не хватает! — взмолился Симаков.

— Переходи на запасную обойму, загибай левую пятерню…

Через минуту счет пошел на второй десяток. Любитель бульбы называл все новые и новые блюда:

— Драчена, картофельная бабака…

— А дедка? Ха-ха, — хохотнул Симаков.

— Можно и дедку, в печке всем места хватит, — отвечал Тарасевич под общий смех.

— Тише вы, оккупантов перепугаете, — пытался утихомирить бойцов командир взвода, хотя и сам не мог удержаться от смеха.

Днем Дронова и других офицеров батальона вызвали к комбату. Гвардии майор Ольшевский объявил:

— Получен приказ сменить стрелковый полк на переднем крае. Смену произвести скрытно, ночью. До позиции полка двенадцать километров. Идти придется пешком, готовность к маршу — в шестнадцать ноль-ноль…

В указанное время батальон поротно начал движение. Бойцы несли на плечах и на спинах пулеметы, минометы, противотанковые ружья, винтовки и автоматы, патроны, мины, гранаты, продукты. На каждого пришлось больше пуда. А грязь — по колено. Она засасывала обувь так, что при резком движении от сапога отрывалась подметка. Пожилые, умудренные опытом солдаты, предвидя это, привязали подошвы сапог и ботинок проволокой.

Гвардии младший сержант Бобаджанов удивлял всех своей выносливостью. Он взвалил на себя тело «максима» весом в полтора пуда и нес его, как бревно, перекладывая с одного плеча на другое. В его расчете ребята были крепкие, однако ношу потяжелей взял сам командир, которому по боевому расчету не полагалось носить материальную часть пулемета. И Дронов тоже считал, что командиру расчета нет нужды носить тяжелые части оружия. Они с Бобаджановым не раз говорили на эту тему. Мирзо доказывал, что, во-первых, он агитатор, во-вторых, в расчете почти никогда не бывает полного состава людей, в-третьих… в-четвертых… В общем, всегда брал груз поувесистей.

А тело «максима» все сильней давило на плечи, донимало болью ключицы, сгибало поясницу, вдавливало ноги в грязное месиво, и вынимать их из него было все трудней и трудней. Как только одно плечо немело от боли, Мирзо перекладывал груз на другое, отдохнувшее. А спине и ногам передышки не было. Но лицо Мирзо, покрытое горячей испариной, выражало упрямую решимость. На нем не было того исступления или тупого выражения, какое бывает у людей, выбившихся из сил.

Мирзо замедлял шаги, приостанавливался, дожидался кого-нибудь из пулеметчиков и, когда тот оказывался рядом, говорил ему что-нибудь такое, что могло отвлечь бойца от мыслей об усталости. Бывший учитель, а здесь, во взводе, агитатор, он знал, что такими темами для разговора могут быть дом, семья, вообще — довоенная жизнь, ну и, конечно, успех нашего наступления.

Так шел пулеметный взвод, навьюченный железом, к переднему краю. Шел по раскисшей вязкой дороге, а то и полем, выбирая места повыше и посуше. Через каждый час объявляли привал, и люди, сняв с себя ношу, устраивались, как могли, на отдых. Они собирались группками, вытирали потные лица рукавами шинелей, попыхивали самокрутками, вели разговоры. Кто-то ругал погоду, другой на чем свет стоит проклинал фашистов. На одном из привалов выделился степенный, рассудительный голос Мирзо Бобаджанова:

— Вчера письмо от матери получил. В долинах гор зацвели виноградники и персиковые деревья, зазеленели хлопковые плантации. На поля вышли все женщины, дети и старики. Матери во всем помогает Сабохат.

Посыпались уточняющие вопросы:

— Кто такой Сабохат?

— Кого так зовут?

— Это младший брат твой?

Добродушная улыбка просияла на лице Мирзо:

— Сабохат — это девушка. Тихая, как ночная долина, нежная, как цветок виноградной лозы. И быстрая, как горная речка…

— Значит, невеста, — сказал Тарасевич.

— Ты хоть целовал свою коханую? — допытывался Попенко.

— Где там, не успел, поди… Война помешала, — заметил Тарасевич под одобрительный смех товарищей.

Мирзо не обижался. Он охотно поддерживал и душевность, и веселость разговора. И сам подбросил Тарасевичу вопрос:

— А у тебя есть девушка?

Тарасевич кивнул.

— Какая она? Расскажи.

Боец-белорус начал не очень охотно:

— С виду-то ничего, есть на что посмотреть. Дочка председателя соседнего колхоза. Ну, повстречались разок-другой, а ей мало: «Почему редко приходишь? Каждый вечер приходи…» А ходить ни много ни мало — восемь верст туда и обратно. Вот и совершал каждый вечер восьмикилометровый марш ради прекрасных глаз. Походил с полгода, измотался, начал перерывы делать, реже и реже стал появляться под ее окнами. Так она стратегию применила — купила в раймаге велосипед, оседлала его и давай ко мне напедаливать… Однажды я спрятался — залез на сеновал, зарылся в сенцо с головой и сижу себе. Так нашла ведь!..

— Ну и чем дело кончилось?

— Известно чем: пришлось жениться.

— Так это же хорошо. Сам говоришь: «Есть на что посмотреть». Живи в свое удовольствие.

Тарасевич глянул на говорившего, кинул окурок в сырую землю.

— Молодой ты еще, как посмотрю, неопытный в женских вопросах.

— Просвети, коли сам опытный. Может, и пригодится твоя наука.

— Пригодится не пригодится, а предупредить нелишне: бойтесь, ребята, жгучих брюнеточек. Темперамент у них, как вон у «максима» во время фашистской контратаки: разойдется — не остановишь…

Минуты отдыха на привале сгорали с быстротой спички. Бойцы поднимались и шли дальше, вновь ощущая на себе всю тяжесть этого марша.

Дронов месил грязь со своим взводом и думал о войне. Он шел, выжимая из себя последние силы и торопясь пройти эту тяжелую дорогу. Она началась для него там, на Курской дуге, и вот уж скоро год он идет и идет со своим взводом, делая то, что должен делать. Он шел по фронтовым дорогам и думал не о той стороне войны, которая густо пропитана кровью, а о той, которая зовется простым словом «труд». Еще никогда человек не испытывал таких физических и моральных перегрузок, не выносил на себе столько, сколько свалилось на солдатские плечи здесь, на этой войне. Дронов видел Симакова, Бобаджанова, Попенко, Тарасевича, других бойцов, идущих по грязи и несущих на себе все, что нужно на войне. Он не знал, чем измерить степень изнурения и силу выносливости солдата: видел только беспредельность физических возможностей человека и удивительное свойство его организма приспособиться к невероятно трудным условиям.

Первый раз он столкнулся с этим непостижимым свойством человека во Владимире, в пехотном училище. Зимой по морозцу курсанты шли на занятие. За городом, в поле, им встретилась другая курсантская рота. Она возвращалась в училище после многодневного лыжного похода.

Дронов внимательно разглядывал идущих на лыжах, надеясь встретить знакомого курсанта. И вдруг среди десятков лиц в глаза бросилось одно — молодое, розовато-бледное и безмятежно спокойное. Удивительным было то, что глаза у курсанта были закрыты.

— Почему он так идет? — спросил, ничего не понимая, Дронов лейтенанта, командира взвода, показав на лыжника с закрытыми глазами.

— Так он спит, — спокойно отвечал лейтенант. — Спит на ходу.

Дронов не поверил, подумал, что лейтенант шутит.

— А разве можно спать на ходу? Ведь нельзя, не получится это.

— Бывает, и на ходу уснешь. Все бывает, курсант Дронов. Дело наше — не мороженое есть в жару, а совсем наоборот…

Сам видел, лейтенант подтвердил, и все-таки не мог поверить — слишком невероятно, нереально все было. «Какая-то мистика, фантастика», — думал он, провожая взглядом лыжников.

— Товарищ лейтенант, а сколько он может вот так пройти?

— Трудно сказать, — ответил комвзвода. — Когда как. Все зависит от физиологических особенностей организма и внешних условий: тишины, положения тела и так далее. Так я думаю. А вообще — не знаю, надо самому испытать.

Этот эпизод и этот разговор со временем забылись. В училище жизнь быстротечна и кипуча, как вода в весеннее половодье. Спрессованный в часы и минуты распорядок дня нес курсантов без остановки и в конце концов вынес вначале на залитый весенним солнцем училищный плац — на торжественное построение по случаю выпуска, а затем — на фронт. И здесь, на дорогах войны, гвардии младший лейтенант Дронов сполна хлебнул всего — и опасностей, и лишений, и того физического и морального изнурения, когда кажется, что еще один маленький надрыв силы — и человек не выдержит, сломается и рухнет, как подпиленное деревце…

Особенно велико напряжение в наступлении. Оно поднимает моральный дух, но изматывает физически. И то, во что не верилось, случилось с Дроновым однажды осенней ночью, когда батальон, выбив противника из населенного пункта, весь остаток дня закреплялся на захваченном рубеже, а с наступлением темноты получил приказ преследовать отступившего врага, не дать ему оторваться.

Шли по пересеченной местности. Ночь была не сырая и не холодная. Дорога привела в лесок, стало темно. Двигались медленно, ориентируясь по видневшемуся над головой просвету, прислушиваясь к чуть слышным впереди голосам людей и поскрипыванию тележных колес. Дронов знал: впереди идет 1-я рота, а за ней — «хозяйство» начальника штаба батальона.

Юрий шел впереди взвода. Было около четырех утра. За спиной слышались шаги, пулеметчики тихо переговаривались. И все это стало странным образом смешиваться в голове и куда-то пропадать. Голова наполнялась тупой тяжестью, Дронов стал «клевать носом». А ноги шли, выбирали дорогу, обходили ямки, поворачивали в сторону, как поворачивала дорога. Дронов с трудом соображал, где он и что с ним происходит, а потом и вовсе перестал понимать и чувствовать себя и окружающую действительность. Сколько так продолжалось — несколько секунд, минуту, две? Вдруг его голова стукнулась обо что-то твердое, и он проснулся, открыл глаза… Да, Дронов уснул и какое-то время шел во сне, пока не наткнулся на задний борт стоявшей на дороге машины…

Он открыл глаза, стряхнул оцепенение, увидел перед собой серый прямоугольник автомобильного кузова и вновь почувствовал себя в суровой реальности. Он ясно осознавал, что только что спал на ходу. И, пожалуй, самым невероятным в этом было то, что он совсем не удивился тому, что с ним произошло. Тут же вспомнились курсант-лыжник и тот разговор с лейтенантом. «Как давно это было и каким наивным я тогда был», — подумал Дронов, поеживаясь от прохлады и обходя сбоку машину, оказавшуюся на его пути…

Быть сутками на ногах — обычное состояние на фронте. Ежечасное физическое напряжение, изматывание сил хуже болезни, вредней и опасней голода. Когда плечи наливаются свинцом, спина огнем горит от натуги, к ногам, кажется, привязаны тяжеловесные гири, а конца пути не видно, то голова сама клонится к земле и лезут в эту голову серые, невеселые мысли. Хуже нет такого состояния, его надо любой ценой снять, ведь солдату, возможно, через пять минут идти в бой…

В этих случаях нет лучшего лекарства, чем песня, и нет дороже человека, чем запевала. Был в батальоне голосистый гвардеец сержант Каширин. Ростом не взял, зато голосом природа не обидела — пел, как соловей. Голос у Каширина был чистый, звонкий и сильный. И вот когда батальон, пройдя полтора десятка километров, как говорили солдаты, вытягивал из ног последние жилы, комбат гвардии майор Ольшевский прибегал к песенному «лекарству». По ротам передавалась команда:

— Каширина — в голову колонны!

Команда доходила до сержанта, и он, подхватив правой рукой автомат, трусцой обходил одну колонну, другую — выдвигался вперед. И удивительная вещь происходила с батальоном. Бойцы оживали, поднимали головы, веселели. Они знали, зачем комбат вызвал Каширина, куда тот так заспешил, и улыбались. В строю слышались одобрительные реплики:

— Сейчас ему комбат поставит боевую задачку…

— Каширина хлебом не корми — дай только спеть…

— Сейчас выдаст, ох, выдаст…

Все ждали. И вот впереди, над строем, взлетал высокий каширинский голос:

Эх, комроты,

Даешь пулеметы…

Батальон дружно подхватывал:

Даешь батареи,

Чтобы шли мы веселее!

Крепли голоса, песня набирала силу, поднимала настроение, наполняла сердца бодростью, легкостью. Песня звала вперед, и люди шли, будто сбросив с ног пудовые гири…

Вот что делал Каширин — батальонный чародей, незаменимый запевала. В бою комбат и солдаты думали о нем, боялись, как бы Каширина не срезала пуля, не скосил осколок. На длительном марше комбат сажал запевалу на бричку, давал ему отдохнуть минут десять, а потом ставил в голову колонны, рядом с собой, и говорил:

— Ну-ка песню, Каширин…

И Каширин выводил, как по нотам:

Все преграды громя и ломая,

Помня предков великий завет,

Ты идешь, девяносто седьмая,

По дорогам войны и побед.

Батальон поднимал головы, расправлял плечи, обретал силу и волю. И десятки голосов подхватывали припев:

Грянем песню о славе солдатской,

О гвардейской семье боевой,

О дивизии нашей Полтавской,

О родной девяносто седьмой…

Все это пришло к Дронову неожиданно, как эта распутица, свалившаяся под ноги, прилипшая к сапогам и сделавшая расстояние до переднего края в пять раз длиннее, чем было на карте. Но в жизни все так устроено, что и самое худшее в конце концов кончается.

Уже стемнело, когда батальон прибыл на место. Передний край проходил за деревней, охватывая ее справа, и представлял собой систему траншей и окопов, вытянутых по фронту и в глубину. Нейтральная полоса поднималась над деревенскими огородами. До первой траншеи гитлеровцев было около четырехсот метров. Жителей в деревне осталось мало. Они прятались, отсиживались в погребах и подвалах.

Ночью, осторожно, без шума, батальон сменил подразделения, находившиеся в траншеях. Дронов расположил взвод в указанном ему месте, расставил пулеметы, приказал командирам расчетов все приготовить для ведения огня, нести непрерывное дежурство у пулеметов и наблюдать за противником.

На этом участке до смены стрелкового полка сложилась непростая обстановка. Ввиду того, что из-за весенней распутицы к переднему краю нельзя было ничего подвезти, полк оказался в трудном положении. Особенно плохо обстояло дело с боеприпасами. Нашим бойцам был отдан приказ: без крайней необходимости огня не открывать, экономить каждый патрон. Гитлеровцы поняли это и стали вести себя нагло. Они открыто ходили по своему переднему краю, спускались вниз к ручью за водой. Строго выполняя приказ, наши солдаты не открывали огня, хотя руки чесались как следует проучить обнаглевших захватчиков.

Гвардии майор Ольшевский ввел подчиненных ему командиров в обстановку и предупредил:

— Все остается по-прежнему. Огонь открывать только в крайних случаях. Пусть враг считает, что здесь находится прежняя часть, а не свежие силы с полным боезапасом.

Батальон просидел в траншеях и окопах двое суток. Днем хорошо просматривался передний край противника. Фашисты действительно уверовали в свою безнаказанность и ходили открыто. Дело доходило до смешного и обидного. Однажды на нейтральную полосу, к ручью, подошла коза. Не коза, а картинка — темная шерсть на боках, голова беленькая, рога изогнуты тонкими дужками. Все бойцы — к брустверу, командиры — бинокли к глазам, рассматривают красавицу…

— Ишь ты, какая смелая!

— А что ей, оккупацию пережила, своих дождалась…

— Гуляет себе, как дома в огороде!

— Наверное, и хозяйка есть, не усмотрела…

— За козой усмотришь… Мы с женой держали две козы для ребятишек — молоко у них, как лекарство. Так такое они вытворяли — чистые бестии.

Так говорили бойцы, любуясь оказавшейся перед окопами козой. И было в их словах столько душевной ласки, будто каждый увидел свой дом, свой огород, свою живность во дворе…

А коза, не обращая внимания ни на наших, ни на немцев, наклонила рогатую голову к ручью, лизнула воду, потом отошла и стала пощипывать прошлогоднюю траву. Конечно, ее заметили и гитлеровцы. Среди них началось оживление. И вот уже двое вышли из траншеи и без опаски направились к козе. Фашисты были в касках, в помятых шинелях и грязных сапогах; у одного на шее висел автомат, а в руке был котелок. Другой, повыше и поздоровее, автомат держал у пояса в готовности к ведению огня. Они весело переговаривались, их поощряли выкриками из траншеи. Коза заметила идущих людей и повернула от ручья к деревне. Немцы побежали за ней.

Дронов видел, как заволновались пулеметчики. Один не выдержал, схватил винтовку, щелкнул затвором.

— Отставить! — строго предупредил его взводный.

Солдат опустил оружие, повинуясь приказу, но высказал свое несогласие:

— Надо бы проучить наглецов. Ишь, молочка захотели…

— Не будет им молочка. Не догнать им Милку-разведчицу, — сказал Тарасевич, успокаивая себя и других.

Так козе дали имя. А Милка-разведчица оказалась на редкость быстрой и проворной. И хотя любители козьего молочка бежали изо всех сил, догнать козу не смогли. Она исчезла за крайним домом, который был уже на нашей стороне, и фашисты повернули назад.

Под вечер Милка-разведчица опять объявилась, снова решила покрасоваться перед нашим передним краем. Пулеметчикам казалось, что коза приходит специально подразнить оккупантов. Она спокойно и важно прогуливалась у ручья, то наклоняла белолобую голову к земле, то поднимала ее и замирала, словно разглядывала чужих людей, то игриво подпрыгивала, вскидывая крутые рога. В этот раз гитлеровцы устроили настоящую охоту на животное. Они высыпали из траншеи, разбились на две группы и начали спускаться к ручью.

— Гляди, гляди! — крикнул Попенко. — Окружить Милку-разведчицу хотят.

— Да, решили взять силой, стервецы.

— И сейчас ничего не выйдет…

Однако «охотники» на сей раз оказались проворнее козы. Она спохватилась, да было поздно: двое, зайдя справа, отрезали ей путь к бегству. Милка-разведчица рванула от них назад и побежала к окопам пулеметчиков.

— Ай да Милка, молодец, к своим бежит!

— Знает, кто может выручить…

Немцы остановились. До них было метров сто пятьдесят. Один вскинул автомат, направил ствол на убегавшую козу. Но не успел дать очередь — пошатнулся и упал, сраженный кем-то из нашей траншеи. А коза, услышав выстрел, повернула в сторону и побежала вдоль траншеи, левым флангом подходившей к крайнему огороду.

В окопе пискнул зуммер телефона. Солдат-телефонист позвал Дронова. Звонил комбат Ольшевский.

— Кто стрелял? Почему нарушили приказ?

— Разберусь, доложу…

А в чем, собственно, разбираться? Коза стала общей любимицей, и не спасти ее было нельзя. Это он, видевший всё и чувствовавший настроение бойцов, по-человечески понимал. Но как объяснить по телефону, как передать то, что испытывал стрелявший из окопа… Боец был из расчета Бобаджанова. Дронов пошел по траншее к первому расчету, чтобы строго поговорить с нарушителем дисциплины. Но поговорить не успел. Со стороны противника ударили орудия и минометы. Дронов по опыту знал: минут через двадцать жди вражескую атаку. Надев каску, он пригнул голову и ускорил шаги. В окопе слева от станкового пулемета стоял наводчик первого расчета, а младший сержант Бобаджанов прильнул к «максиму» в готовности открыть огонь. Дронов видел спину Мирзо, его широко расставленные ноги твердо упирались в землю; каска, рама и щит словно сливались в крепкое, надежное целое.

«Сам решил стрелять», — отметил про себя Дронов. Но эта мысль не вызвала в нем недовольства. В решительные минуты он и сам бросался к пулемету и косил врагов. За своего ученика он был спокоен. Остановился возле Мирзо лишь на минуту. Тронул его за плечо:

— Мирзо, веди огонь в своем секторе и будь готов к отражению атаки из лощины, выше ручья. Видишь где?

— Вижу. Не пройдут фашисты, клянусь именем матери… Верите мне, товарищ гвардии младший лейтенант?

— Верю, Мирзо. И желаю…

Мирзо повернул голову к командиру. Лицо его было суровое, спокойное. Он знал, что сейчас должен сказать младший лейтенант, и закончил вместо него:

— …встретиться после войны.

— Да. И еще — побольше уложить фашистов.

— Есть, побольше!

Дронов поспешил к третьему расчету, который был выдвинут на правый фланг и передан стрелковой роте для огневой поддержки. Он шел торопливо, словно его подгонял артиллерийский и минометный огонь, усилившийся в эти последние минуты. Дронов знал точно: усилившийся огонь — предвестник атаки. Пройдет минута, две, и фашисты вылезут из своих нор и побегут на наши позиции.

Так оно и случилось. Немцы перенесли огонь дальше, ударили по деревне, где в одном из домов располагался комбат со своим начальником штаба. И тут из вражеских траншей высыпали гитлеровцы. Привыкшие особенно не бояться нашего огня, они и теперь шли открыто, во весь рост.

Дронов оказался на левом фланге 1-й стрелковой роты. В траншеях занимали позиции отделения, вооруженные автоматами и ручными пулеметами. На бруствере под рукой лежали гранаты. Здесь, среди автоматчиков и стрелков, Юрий встретил своего друга гвардии лейтенанта Канева, командира стрелкового взвода.

— Твои орлы рядом, Юрий, чуть впереди по ходу сообщения. Видишь?

Дронов видел свой расчет, выдвинутый вперед, и ускорил шаги. Сзади открыли огонь наши минометчики. Там тоже был друг Юрия, командир минометного взвода гвардии лейтенант Ахад Багирли — веселый черноволосый азербайджанец. Мины накрыли атакующих, когда они еще были за ручьем. Вражеская цепь залегла, начала окапываться. Дронову видно было, как впереди касок летели комья земли.

Но едва наши минометы прекращали огонь, фашисты поднимались и продолжали атаку, поливая наши позиции огнем из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Вскоре захватчики достигли ручья, перешли его и стали приближаться к нашим траншеям. А сзади подкатывала другая волна атакующих. И такую картину Дронов видел по всему фронту наступления гитлеровского полка.

Как ни старались наши минометчики, а противник все же приближался к первой траншее обороняющегося батальона. Вот уже из наших окопов ударили станковые пулеметы. Они били слева и справа от Дронова по всей линии обороны. Слева огневые позиции занимали расчеты 2-го пулеметного взвода, которым командовал гвардии лейтенант Владимир Лисянский, справа были его, Дронова, расчеты. Он слышал длинные, размашистые очереди своих пулеметов. И в этой сплошной трескотне слух Дронова различил знакомое «тра-та-та-та». Над полем боя звучала пулеметная «чечетка». Мирзо! Он узнал «голос» бобаджановского «максима», с таким тактом мог стрелять только Мирзо, его ученик…

А Мирзо был во власти боя. Казалось, он забыл обо всем, утратил чувство времени и видел только врагов, помнил только свой солдатский долг.

— Новую ленту, Барот! Быстрей! — поторапливал он своего помощника.

И Барот Юлдашев быстро готовил новую ленту и все делал как надо: старательно заправлял ленту, не допуская ее перекоса и оберегая от песка.

Мирзо говорил:

— Спокойно, Барот. Сейчас дадим «максимке» передохнуть и ты отдохнешь.

Пулемет смолкал, но только на минуту. Мирзо чуть расслаблялся — отжимал спусковой рычаг, отводил ладони от рукояток. А внимания не ослаблял, противника не выпускал из поля зрения. И когда вражеские солдаты, подняв головы, делали новый бросок, Мирзо вновь открывал огонь. Все его мысли были устремлены к стрельбе. Он жил одним желанием: убивать врагов, и убивать как можно больше. И лишь одна «посторонняя» мысль приходила в голову: жаль, что рядом нет командира взвода. Он, конечно, слышал его стрельбу, но было бы лучше, если б Дронов стоял рядом и видел, как стреляет его ученик Мирзо.

Не вместить в годы

…До выступления на телестудии оставалось еще два часа. Виктор Асланович Мурадян решил провести их наедине со своими мыслями. Он хотел было вернуться в гостиницу, посидеть в номере, еще раз полистать записи предстоящего выступления, но ноги сами повели его в противоположную сторону. Он шел все быстрее и быстрее. Со стороны могло показаться, что идущий по улице мужчина с крупными выразительными чертами лица, покрытого плотным загаром, и седой шевелюрой — здешний житель, харьковчанин: так уверенно ходят по большому городу только люди, живущие в нем, знающие с детства все его улицы и переулки.

Августовское солнце припекало, и Мурадян держался теневой стороны улицы. Пройдя два квартала, он свернул на Сумскую улицу и вскоре вышел на площадь Дзержинского. Пораженный ее красотой, Виктор Асланович достал из кармана платок и вытер влажное, горячее лицо. Он остановился и начал жадно вглядываться в открывшуюся панораму.

Он пришел сюда ровно через тридцать лет после освобождения Харькова от гитлеровских захватчиков. В тот день, 23 августа 1973 года, харьковчане чествовали фронтовиков, своих освободителей, прибывших на праздник со всех уголков страны. Подполковник запаса Виктор Асланович Мурадян приехал из Еревана, где после войны нашел и кров и любимое дело. Но был один дорогой для него город — здесь, на Украине, с которым его породнила война…

Опрокинув врага на Курской дуге, наши войска продолжали наступление. Москва салютовала в честь освобождения Орла и Белгорода. На очереди был Харьков. Среди наших войск, наступавших на харьковском направлении, были и воины 89-й гвардейской стрелковой дивизии. Дивизия эта формировалась в Горьком, поэтому ее все звали горьковской. За боевые отличия при освобождении Белгорода соединение получило почетное имя и этого города. Под гвардейским Знаменем дивизии сражались воины более пятидесяти национальностей. Было среди них много украинцев: Середа, Зубченко, Замай, Санько, Дзюба, Никитюк, Саенко… Всем им не терпелось ступить на родную украинскую землю, первыми ворваться в Харьков.

Перед боем заместитель начальника политотдела дивизии гвардии майор Мурадян пришел в полк первого эшелона. Время позволяло накоротке провести партийное собрание. Доклад делал замполит полка. Мурадян внимательно слушал доклад и выступления боевых побратимов. Они звучали как клятва, в них было горячее нетерпение — коммунисты рвались в бой.

После собрания к Мурадяну подошли бойцы, командиры. Выражая общее настроение, красноармеец Санько сказал:

— Эх, скорее бы на Харьков! Там дом мой, семья осталась, полгода никаких вестей…

Виктор Асланович умом и сердцем понимал настроение бойца. Да, дом его рядом, но кто знает, дойдет ли этот солдат-пехотинец до родного порога, да и жив ли кто из родных…

— Теперь уж скоро. Можно сказать, дождался, — сказал Мурадян бойцу. — Вашему полку предстоит штурмовать Харьков со стороны Холодной Горы. Так что вам и брать ключи от города.

— Чем ближе дом, тем тревожней на душе, — поделился Санько сокровенными мыслями. — Чует сердце что-то недоброе. Придется ли свидеться со своими?

— Не переживай, — успокаивал его Мурадян. — Перед боем грусть да кручина — союзницы врага. Вот увидишь, все будет хорошо.

Командира полка гвардии подполковника Середу и заместителя начальника политотдела дивизии Мурадяна связывала крепкая боевая дружба. Григорий Середа родом из Николаева. Перед самой войной окончил Харьковское пехотное училище. Лейтенантом пришел в полк, в котором комиссаром был Мурадян. Тут они и познакомились. Смелый, грамотный офицер, Середа быстро рос как командир. Скоро он принял роту, затем стал комбатом, заместителем командира полка. В свои двадцать два года Григорий Середа стал командовать полком. Он был в дивизии самый молодой командир полка.

Середа перенимал у комиссара военный и особенно политический опыт, дорожил дружбой с ним. Они вместе шли с боями от белорусских лесов до Дона и от Дона до Курской дуги. И вот дошли до Украины. И хотя гвардии майор Мурадян был теперь в политотделе дивизии, он часто приходил в родной полк — поговорить с людьми, повидать своего друга Григория.

— В Харьков с твоим полком пойду, Гриша, — сказал Мурадян Середе.

— Буду рад этому, — ответил командир полка.

— Перед боем надо собрать людей, провести митинг. Сейчас половина пятого. Когда соберем? — спросил Мурадян, глядя на часы.

Митинг назначили на восемнадцать часов. Его открыл Виктор Асланович.

— Товарищи гвардейцы-белгородцы! — сказал он. — Перед нами — Харьков, второй по величине и значению город Советской Украины. Нас ждет измученный, но не покоренный народ — потомки Богдана Хмельницкого и Тараса Шевченко, батьки Боженко и Николая Щорса. Нас зовут вперед, на Харьков, сыны и дочери Украины — наши единокровные братья. Нас ждут могучий Днипро и древний Киев… Вперед, на Харьков, боевые друзья!

Коротко, горячо, по-боевому говорили на митинге наводчик орудия комсомолец Замай, парторг полка Полянский, начальник штаба Федоренко. У всех был единый порыв — скорее в бой…

Лишь солнце выглянуло из-за горизонта, загремели наши орудия. После артподготовки поднялась пехота и пошла на штурм города. Гвардии майор Мурадян, как и обещал Середе, был в его полку. Дивизия наносила удар с запада на восток, а полк Середы имел задачу выйти в район Холодной Горы. Вскоре батальон гвардии капитана Федоткина овладел зданием пехотного училища, которое перед войной окончил Григорий Середа. Командир полка перенес сюда свой командный пункт. Мурадян видел, с каким трудом он сдерживал свое волнение. Гвардии подполковник не отрывал от глаз бинокля и все говорил:

— Что сделали с училищем, изверги!..

Перед его глазами лежала сожженная земля. Еще недавно здесь стояло красивое здание, вся территория утопала в зелени. Середа помнил клумбы с цветами, посыпанные песком дорожки, густые тенистые аллеи, по которым он курсантом ходил с учебниками в руках. А теперь здесь были груды развалин, обгоревший кирпич, гарь…

Всю ночь шли упорные бои на окраинах Харькова. На рассвете командир дивизии Серюгин (он только что получил звание генерал-майора) сообщил по телефону Середе и Мурадяну, что полк Прошунина продвигается к площади Дзержинского, имеет успех и полк Бунина. Генерал похвалил Середу за овладение училищем и поторопил с выходом к вокзалу.

Связные доставляли на КП Середы сведения из батальонов. Судя по донесениям комбатов, до вокзала оставалось еще больше километра. 2-й и 3-й батальоны, хотя и медленно, продвигались вперед, а 1-й застопорился на перекрестке двух улиц.

— Пойду-ка я к Тюрикову, — сказал Мурадян командиру полка. — Связной проведет меня.

— Будь осторожен. Оцени обстановку на месте. Тюриков — молодой комбат, помоги своим опытом.

И Мурадян отправился со связным в батальон гвардии старшего лейтенанта Тюрикова. Солдат шел быстро, путь ему был знаком. Виктор Асланович не отставал. Он видел в наступившем утре следы недавнего боя. Под ноги попадали куски штукатурки, осколки стекла, битый кирпич. Справа чадил обгоревший деревянный забор. Вдоль него шли навстречу девушка-санинструктор и двое раненых. Санинструктор вела под руку пожилого бойца. Тот волочил левую ногу, штанина была разорвана, виднелся окровавленный бинт. Второй, молодой боец, был ранен в плечо: он шел сам.

— Из какого батальона? — спросил Мурадян раненых.

— Мы из батальона гвардии старшего лейтенанта Тюрикова, — ответил боец, раненный в плечо.

А санинструктор поправила на плече сбившуюся санитарную сумку и звонко сказала:

— Здравия желаю, товарищ гвардии майор! А вы к Тюрикову?

— Да, к Тюрикову. Где сейчас батальон?

— До него метров пятьсот. Впереди фашисты ведут сильный огонь из домов. А из сквера, что перед вокзалом, бьют танки. Продвижение остановлено, есть раненые, как видите…

— И убитые?

— И убитые…

Мурадян со связным пошли дальше. Он на ходу обдумывал то, что услышал от встретившихся бойцов и санинструктора, мысленно дорисовывал сложившуюся там, у Тюрикова, обстановку. Впереди слышалась перестрелка. Гул уличного боя нарастал…

Взглянув влево, Мурадян заметил в соседнем переулке артиллеристов.

— За мной, бегом! — скомандовал он связному.

Они подбежали к артиллеристам. Это была противотанковая батарея полка, приданная батальону Тюрикова, но почему-то оказавшаяся здесь, а не с батальоном.

Командир батареи, молоденький лейтенант, доложил Мурадяну: по переулку они хотят незаметно выйти к скверу и ударить по танкам с открытого фланга.

— Тогда быстрей! Бегом надо двигаться! А ну, товарищи, налегли на колеса! — крикнул гвардии майор и сам, взявшись за орудие, стал толкать его вместе с огневиками.

Вскоре перед глазами артиллеристов открылась привокзальная площадь. Там шел бой. Батальон Тюрикова готовился к очередной атаке. Группы наших автоматчиков под огнем противника перебежками, прижимаясь к домам, продвигались к открытому участку. Но плотный, настильный огонь врага мешал продвижению батальона. Фашисты били из минометов и орудий, из крупнокалиберных пулеметов и автоматов. Били из сквера, из здания вокзала, из прилегавших к площади домов…

Мурадян торопил артиллеристов, которые и без того быстро устанавливали орудия для стрельбы прямой наводкой. Ближе к нему находилось орудие, у щита которого орудовал юркий, коренастый наводчик по фамилии Замай. Мурадян хорошо знал его. Он вчера выступал на полковом митинге. Комсомолец, агитатор батареи говорил немного. Сказал то, что было в сердце у всех бойцов батареи.

— Виктор, видишь танки? — спросил Мурадян наводчика, наблюдая в бинокль за противником.

— Та бачу, добре бачу, товарищ гвардии майор, — отвечал Замай, не отрываясь от панорамы.

Руки наводчика быстро вращали поворотный и подъемный механизмы, улавливая цель в перекрестие панорамы.

— Огонь! — подал команду командир батареи.

Первым выстрелил Замай. Дрогнуло орудие, его ствол в горизонтальном положении скользнул вперед и тут же вернулся назад, освободившись от снаряда. Мурадян видел в бинокль: точное попадание! Бронебойный снаряд, посланный Замаем, поджег вражеский танк.

— Огонь!

Получив поддержку противотанковой батареи, батальон Тюрикова бросился в атаку. Мурадян крикнул связного, и они побежали туда, откуда неслось нараставшее, приближавшееся к ним «ура».

Когда вокзал был взят, в полк гвардии подполковника Середы приехал командир дивизии. Несмотря на бессонную ночь, генерал Серюгин был бодр и в отличном настроении.

— Полк задачу выполнил. Я только что со своего КП доложил командующему армией о вашем успехе и с удовольствием передаю благодарность личному составу от военного совета армии.

Затем генерал Серюгин познакомил с обстановкой, сложившейся в городе:

— Подразделения полка Прошунина вышли к площади Дзержинского. Туда же подходят части соседней дивизии. И теперь такая задача: над площадью надо водрузить знамя. Эту задачу поручаю вам, товарищ Мурадян. Знамя в моей машине. Берите газик, автоматчиков и — действуйте. — Комдив развернул свою карту. — Смотрите, вот — площадь. Здесь два крупных здания: госпрома и гостиницы «Третий Интернационал». Самое высокое здание — госпрома. Но не исключайте и гостиницу.

— Все ясно, товарищ гвардии генерал-майор. Задача будет выполнена.

— Вот и отлично. Водрузить знамя — это сейчас самая нужная и самая действенная политработа. Если на машине не удастся добраться до площади, пробирайтесь пешком. Но медлить нельзя…

Комдив подозвал стоявшего возле газика офицера. Подошел капитан, которого Мурадян не знал. На плече у него висел фотоаппарат.

— Знакомьтесь: фотокорреспондент ТАСС капитан Чернов, — представил его генерал. — Он поедет с вами, сделает снимок на площади.

Гвардии майор и капитан пожали друг другу руки и с разрешения комдива пошли к машине. Генерал проводил Мурадяна добрым взглядом. Почему выбор пал на него? Правильно ли решили они с начальником политотдела, выбрав из нескольких тысяч бойцов дивизии этого офицера-армянина? Нет, колебаний в отношении этой кандидатуры у командования дивизии не было. Генерал Серюгин хорошо знал гвардии майора Мурадяна. Знал не по анкете, не по «Личному делу», хотя и листал его не однажды. На войне о человеке узнают быстро. Этот крепко сложенный, энергичный, чернобровый, с типичным кавказским лицом офицер привлекал к себе живым, общительным характером, оптимизмом, молодостью души. Его отличали преданность долгу, отвага, прямота, искренность. Некоторая горячность характера шла у него от отзывчивости и прямоты натуры, в которой не было и тени фальши.

Армия проверяет молодость, раскрывает душу человека. В 1936 году Виктор Мурадян пришел на службу в механизированный полк. Грамотного, активного, боевого и не по годам зрелого красноармейца, сына Нагорного Карабаха, послали в полковую школу. Мурадян стал младшим командиром. Ему дали молодой танковый экипаж, и он сделал его лучшим в полку. В 1937 году его приняли кандидатом в члены ВКП(б). Домой Мурадян вернулся членом партии. В том же году поступил в Азербайджанский государственный университет на исторический факультет. Тогда он был одновременно и студентом и заместителем секретаря парткома университета. А в июле сорок первого Виктор был уже на фронте. Его назначили политруком роты в полк, который вел тяжелые оборонительные бои в Белоруссии.

Июль, август, сентябрь — полк в непрерывных боях. Мурадян всего месяц был политруком роты. Военный совет армии назначил его комиссаром полка. На западном берегу Сейма попали в окружение. Командира полка Джахуа ранило, Мурадян собрал в кулак остатки полка, организовал эвакуацию раненых, а остальных повел на прорыв вражеского кольца. Ночью бойцы вышли к Сейму. Комиссар полка выставил заслоны, и на рассвете на подручных средствах бойцы переправились на другой берег. Там остатки полка соединились с частями дивизии.

На войне легко не бывает, год за три недаром считали. Менялись командиры полков: раненого Джахуа сменил Казакевич, потом полк принял Середа, а комиссар оставался один — Мурадян. Летом 1942 года комдив Серюгин приезжал в полк, которому была поставлена задача форсировать Дон и захватить плацдарм на западном берегу. Командир дивизии благословил порыв комиссара Мурадяна, который сел в лодку вместе с передовой группой десантников.

И позже, уже на белгородской земле, когда в решающую минуту боя командир полка выбыл из строя, командир дивизии приказал Мурадяну принять командование полком. Под его руководством подразделения полка выполнили боевую задачу. Командир дивизии с удовольствием подписал наградной лист на Мурадяна, представляя его к ордену Отечественной войны 2-й степени. А спустя месяц он же своей властью наградил комиссара орденом Красной Звезды…

Вот что предшествовало решению командования дивизии поручить гвардии майору Мурадяну водрузить знамя над площадью Дзержинского в Харькове.

Подъехав к площади, Виктор Асланович и капитан Чернов вышли из машины и дальше двигались вместе с гвардейцами полка Прошунина. Взяв у командира роты автоматчиков, Мурадян и Чернов попытались проникнуть внутрь здания госпрома и подняться на верхний этаж. Но это им не удалось. Здание было заминировано, к тому же лестничные клетки, начиная со второго этажа, оказались разрушенными. Мурадян выставил флаг в окне второго этажа и спустился вниз.

— За мной! — скомандовал он своим спутникам и повел группу к зданию гостиницы «Третий Интернационал». Оно было чуть ниже госпромовского, зато лучше просматривалось и со стороны площади и прилегающих улиц. Внутри здания Мурадяна опередил автоматчик Фирсов. Огнем из автомата он прокладывал путь остальным. Гвардеец бежал по лестницам быстро и вместе с тем осторожно. Мурадян не отставал от него. Свернутое знамя лежало на груди комиссара, под гимнастеркой, рядом с партийным билетом. Где-то наверху слышалась стрельба. Миновали второй этаж, третий. На четвертом обнаружили пулеметное гнездо противника. Пристроившись на подоконнике, гитлеровцы вели огонь из окна. Фирсов дал очередь, другой боец метнул гранату…

И вот они, целые, невредимые, выбрались через слуховое окно на крышу. Внизу простиралась площадь, на ней еще кипел бой. Мурадян развернул знамя и укрепил его на самом видном месте. Капитан Чернов присел на корточки — щелк! И еще раз… А внизу, увидев знамя, бойцы с криком «ура» рванулись в атаку…

Воспоминания об этом бое и привели Виктора Аслановича на площадь имени Дзержинского тридцать лет спустя. Вспомнилось все до мельчайших подробностей. И хотя здание, на крыше которого он закрепил тогда алый стяг, восстановили и сама крыша была иной, он безошибочно нашел то место, где стоял со знаменем, а Чернов снимал его «для истории».

По пути на телестудию Мурадян вспомнил свое выступление по радио в Горьком. Было это в конце апреля 1943 года. Поездка в Горький была связана с примечательным фактом. В этом городе формировалась дивизия, в которой служил Мурадян. Воины с гордостью называли себя горьковчанами — и те, кто действительно был из Горького, и те, кто пришел в соединение из других городов и сел. Трудящиеся города на Волге внимательно следили за боевым путем своего родного соединения, радовались его успехам и наградам, присылали на фронт делегации, письма, телеграммы, подарки.

В апреле 1943 года приказом наркома обороны дивизия была преобразована в гвардейскую. Горьковчане узнали об этом и телеграммой поздравили бойцов. Подписал телеграмму первый секретарь обкома партии Михаил Иванович Родионов.

В этот же день Мурадяна вызвали к командиру дивизии. Комдив Серюгин без всяких предисловий перешел к делу:

— Решили послать делегацию в Горький. Тебе, сыну Армении, хотим поручить возглавить делегацию. Пусть знают на Волге, что в составе их дивизии сражаются воины многих национальностей Советского Союза.

— А кто поедет со мной? — поинтересовался Мурадян.

— Думаю, мы правильно поступим, если в состав делегации включим представителей от каждого полка, — сказал заместитель командира дивизии по политической части гвардии полковник Олейник.

Комдив поддержал его:

— И еще пошлем коренного горьковчанина. В дивизии есть уроженцы Горького.

— Есть, и немало, — подтвердил Олейник. Он стал называть фамилии: Мельников, Кудрявцев, Колчанов, Пугачев…

— Ну вот и решили, — подвел итог Серюгин. — А вы, товарищ Мурадян, собирайтесь. Поедете на нашем грузовике. Политотдел подготовит письмо. Это будет наш рапорт горьковчанам. Выезд через два дня…

Так Мурадян оказался в Горьком. Делегацию с фронта принял первый секретарь обкома партии. В присутствии членов бюро обкома гвардии майор Мурадян вручил ему письмо-рапорт воинов дивизии, на карте показал ее боевой путь. Прочитав рапорт, Родионов сказал:

— Замечательный документ! Наша дивизия громит фашистских захватчиков по-гвардейски. Сколько одержано побед, сколько героев! Надо, чтобы об этом узнало как можно больше трудящихся области. Вам, товарищ Мурадян, нужно выступить по радио. Прочитаете письмо, дополните своими словами. И пусть слушают наши люди живой голос с фронта…

В этот же день Мурадян выступил по горьковскому радио. Представитель дивизии, прибывший с фронта, передал горьковчанам пламенный боевой привет. Потом зачитал рапорт бойцов, рассказал о славных боевых делах гвардейцев, о том, что воины пятидесяти национальностей называют себя горьковчанами, сынами одного из старинных русских городов. А закончил Мурадян так:

— Я, армянин, с гордостью считаю себя горьковчанином. И клянусь именем своей матери армянки Ашхен и именем русской горьковской матери Анны бить фашистских захватчиков по-гвардейски! Бить днем и ночью, без страха смерти и без пощады…

А в Харькове Виктор Асланович выступил на телестудии. Передачу вела обаятельная девушка-харьковчанка, родившаяся здесь в первый послевоенный год. Прежде чем начать передачу, она по-украински попросила:

— Будь ласка, розмовляйте не бильше шестнадцати хвилин…

Украинская речь, певучая, лучистая «мова» была понятна сыну Нагорного Карабаха. Мурадян скосил глаза на часы, висевшие в студии, и сказал:

— Я человек военный, постараюсь уложиться.

А ведущая показала телезрителям фотографию, запечатлевшую момент водружения Красного знамени над Харьковом. Телеоператор выхватил крупным планом освещенное солнцем мужественное лицо офицера, державшего стяг над крышей здания гостиницы. Алое полотнище трепыхало на ветру, вырывалось из рук. Офицер держал древко обеими руками, его напряженная, энергичная фигура выглядела величественно, как монумент…

— На нашем экране, — говорила диктор, — вы видите снимок, сделанный утром двадцать третьего августа тысяча девятьсот сорок третьего года, в день освобождения Харькова от немецко-фашистских захватчиков. Вглядитесь внимательно в лицо, запомните дорогого нам, харьковчанам, человека. Это офицер-политработник гвардии майор Мурадян. Сейчас он у нас в студии. Пожалуйста, Виктор Асланович, вам слово…

Оказавшись перед наведенной на него телекамерой, Виктор Асланович сказал то, что было на душе, что нес в сердце все годы:

— В день освобождения Харькова каждый из нас мечтал дожить до Дня Победы и встретиться с вашим городом после войны. Но не всем довелось дожить до счастливого дня… А мне повезло. Я встретился с вами и смотрю на вас глазами всех тех, кто тридцать лет назад принес вашему городу освобождение…

И он рассказал, как все было, назвал имена тех, кому обязаны харьковчане радостью этого дня, счастьем жизни. Говорил от имени живых и павших. И по их поручению…

Мурадян говорил, как и условились, шестнадцать минут, а сказанное им не вместить и в годы…

Скрещенные дороги

Когда Юрий Дронов и Мирзо Бобаджанов встретились в 97-й гвардейской стрелковой дивизии, гвардии майор Мурадян был от них, возможно, в сотне километров. Они встретятся все трое и будут воевать в одной дивизии. Но это произойдет позже. А пока Мурадян был в своей 89-й гвардейской Белгородско-Харьковской стрелковой дивизии, которая вела бои на подступах к украинской реке Псел, впадающей в Днепр.

В ночь на 31 августа 1943 года передовые части дивизии форсировали Псел, зацепились за вражеский берег и завязали бои за удержание плацдарма. Работники политотдела находились в полках первого эшелона. Гвардии майор Мурадян часто бывал в полках Бунина и Середы. Со стороны казалось, что этот энергичный, всегда жизнерадостный и бесстрашный политработник никогда не устает. Он везде поспевал и всегда был там, где надо быть коммунисту, политработнику.

Коротка передышка — всего несколько минут. Не успеют остынуть стволы пулеметов, автоматов, противотанковых ружей — и снова в бой. Но и в те короткие минуты Мурадян успевал сказать главное. Он воодушевлял бойцов, рассказывая им об одержанных победах, и звал вперед, на выполнение очередных боевых задач.

А впереди был Днепр. Об этой величавой, воспетой поэтами могучей реке Мурадян мог говорить часами.

— Скоро мы увидим эту дорогую сердцу каждого советского человека реку, — говорил он. — Увидим ее могучую ширь, богатырский размах, услышим плеск ее седых волн, поклонимся ей в пояс и скажем: «Здравствуй, Днипро! Ты страдал под фашистским игом, но не покорился. И вот мы пришли освободить тебя. И освободим, не пожалеем для этого ни крови, ни самой жизни…»

29 сентября части дивизии подошли к Днепру южнее Кременчуга. Гвардейские полки вели жестокие схватки с врагом, очищая прибрежные леса. В те дни гвардии майор Мурадян находился на переднем крае. В полку Бунина в присутствии бойцов заместитель начальника политотдела дивизии вручил кандидатскую карточку командиру пулеметного взвода гвардии лейтенанту Михаилу Рябошапке. Вручил со словами:

— Поздравляю и надеюсь, что вы на деле оправдаете звание кандидата в члены партии. Желаю вам и всем гвардейцам-пулеметчикам новых побед в священной борьбе против фашистских захватчиков!

В ответ Михаил Рябошапка сказал:

— Клянусь: там, за Днепром, я оправдаю высокое звание коммуниста.

На рассвете надувные резиновые лодки бесшумно уходили от левого берега. В одной из них отплыли пулеметчики во главе с Рябошапкой. Они прошли сквозь огненный смерч и бросились на тот берег. Враг обрушил на горстку гвардейцев всю мощь огня, всю свою ярость и злобу. Станковые пулеметы косили фашистов, отбрасывали их назад. Гвардии лейтенант Рябошапка уничтожал врагов огнем из автомата и гранатами. А когда вражеская пуля сразила наводчика одного из расчетов, командир взвода сам лег за пулемет.

В этом бою на днепровском плацдарме, как и в других местах, Рябошапка сражался отважно, показывая образцы стойкости и воинской доблести. В декабре 1943 года он был удостоен звания Героя Советского Союза. Офицер сдержал клятву, с честью пронес по дорогам войны высокое звание коммуниста.

А гвардии майор Мурадян форсировал Днепр со «своим» 273-м гвардейским полком — полком Григория Середы. Широкая река покрылась красноватыми водяными смерчами от разрывов снарядов и мин, тысячами булькающих фонтанчиков от пуль. Вода вспенилась, застонала, хороня гибнущих и устрашая живых. Но гвардейцы все сильней нажимали на весла. И вот он, берег! В решительном порыве бойцы бросились на него: они целовали мокрый песок, обнимали остывшую за ночь землю, стремительно поднимались, словно влив в себя ее силу, и неудержимой лавиной шли на врага отвоевывая метр за метром дорогой и такой нужный плацдарм.

Мурадян сражался на плацдарме с 3-м батальоном. Он был здесь и старшим политработником, помогая комбату и парторгу организовать стойкую оборону захваченного куска днепровского берега, и бойцом, дравшимся вместе со всеми. В общей сложности батальон в те дни отбил шестнадцать контратак гитлеровцев. Чувствуя поддержку старшего товарища, отважно бился с врагом парторг батальона гвардии лейтенант Николай Михайлович Кириллов. Родина высоко оценила подвиги вожака коммунистов, удостоив его звания Героя Советского Союза.

Ожесточение боев нарастало с приближением наших войск к Киеву. В канун решающих боев за столицу Советской Украины гвардии майор Мурадян зачитал бойцам обращение военного совета 1-го Украинского фронта:

— «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами — древний Киев — столица Украины. Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен ваш путь. В этот час к нам обращены взоры всей страны, всего народа. Вас ждут советские люди на западном берегу великой реки, ждут ваши братья-украинцы. Поднимем же сегодня свои славные знамена на том берегу седого Днепра, над родным Киевом!»

И советские воины подняли Красное знамя над Киевом. Столица Советской Украины была освобождена 6 ноября 1943 года, в канун 26-й годовщины Великого Октября. По этому случаю состоялся митинг. В нем участвовали войска, которыми командовали генералы Москаленко, Ладыгин, Мартиросян. Здесь же вместе с советскими воинами праздновали победу и бойцы чехословацкой бригады полковника Людвига Свободы.

Гвардии майор Мурадян не был на этом митинге. 89-я гвардейская стрелковая дивизия, прикрывавшая фланги наступавших на Киев соединений, вела бои южнее города — на кировоградском направлении, гнала фашистов дальше на запад. Теперь все фронтовые дороги вели советских воинов на запад…

Фронтовые дороги сходятся, пересекают друг друга, вновь разбегаются, как стрелы на штабной карте. А на дорогах этих — судьбы людские, они тоже сталкиваются, проходят одна через другую. Часто такие встречи оставляют в сердце человека след, стереть который может разве только смерть. А смерть смотрела в глаза Мурадяну, Дронову и Бобаджанову едва ли не каждый фронтовой день. Смотрела, да не одолела.

Вот уже отшумели вешние воды 1944-го. Юрий Дронов после зимней контузии окреп, еще больше закалился в боях. Командир пулеметного взвода прикрепил на свои офицерские погоны еще по одной звездочке. Мирзо Бобаджанов тоже получил повышение в звании — стал старшим сержантом.

В апреле пришел приказ: гвардии старшего сержанта Бобаджанова откомандировать в 294-й гвардейский стрелковый полк. Мирзо сдал должность, передал пулемет другому командиру расчета, явился к командиру взвода с докладом. Дронов и слушать не стал:

— Ладно уж… Честно скажу: жаль расставаться с тобой, Мирзо. Да ничего не попишешь, приказы, сам знаешь, не обсуждают, а выполняют.

Мирзо кивнул, он все понимал. Глаза его увлажнились, он отвел их в сторону и продолжал стоять молча. А Дронов, понимая состояние Бобаджанова, попытался утешить его:

— Не переживай очень-то. Будем же, считай, рядышком. Все-таки в одной дивизии остаемся.

— Да, в одной, — сказал наконец Бобаджанов. — Но не будет времени прийти к вам. А приходить бы надо, скучать буду по взводу, это уж точно. Вы, товарищ гвардии лейтенант, на всю жизнь останетесь моим командиром и учителем.

— Ну спасибо, Мирзо. Мне приятно слышать такие слова. А встречаться будем. Не здесь, так после войны свидимся. Обязательно встретимся!

Мирзо ушел в полк. Стал он помощником командира пулеметного взвода и комсоргом 8-й роты. Встретили его так, как будто давно ждали. Командир батальона гвардии майор Федоров сразу внес ясность:

— Мне о вас майор Ольшевский говорил. Хвалил, поэтому мы выпросили вас у комдива.

Парторгом батальона был казах Тананбай Турлигалиев. Он быстро нашел с Мирзо общий язык. Говорили о ротных делах, о работе с молодыми бойцами, о комсомольских поручениях, о подготовке лучших воинов, членов ВЛКСМ в партию.

— Тебе тоже советую подумать о вступлении в партию, — сказал Турлигалиев.

— Хорошо, подумаю. Только я у вас новенький и надо делом показать, чего ты стоишь.

Парторг согласился:

— Правильно рассуждаешь. Проверишь себя в боях. Но заявление пиши, с рекомендациями поможем.

8-й ротой командовал гвардии старший лейтенант Чередниченко — сибиряк могучего телосложения. Его редкостная богатырская фигура внушала уважение. С таким командиром надежнее себя чувствуешь. Разглядывая ротного, Мирзо думал: «Как же он помещается в траншее?» И тут же мелькнуло беспокойство: «Такая заметная мишень для врага…»

У Чередниченко было любимое выражение: «земляк-сибиряк». Так он обращался почти к каждому солдату. Не сделал исключения и для прибывшего старшего сержанта.

— Значит, так, земляк-сибиряк. Будешь командовать пулеметным расчетом, но людей и пулемета пока нет.

— Как нет? А воевать как?

Командир роты уточнил:

— Сейчас нет. После обеда все получишь, расчет будет укомплектован.

Мирзо не знал, что утром в полк прибыло пополнение и в штабе людей уже распределяют по батальонам. После обеда, как и говорил Чередниченко, в роту привели человек двадцать новичков. В основном это были украинцы из только что освобожденных районов. Скоро гвардии старший лейтенант вызвал Бобаджанова и, показывая на группу прибывших парней, сказал:

— Вот из этих хлопцев выбирай себе в расчет.

Мирзо стал внимательно разглядывать «хлопцев». Ротный построил их в одну шеренгу, так что всех было хорошо видно. Ребята молодые, примерно такого же возраста, как и сам Мирзо. Одеты кое-как: кто в фуфайке, кто в стареньком пальтишке. Шапки тоже старые, измочаленные. Да и что они могли надеть? Фашисты обирали их до нитки, хаты наизнанку выворачивали. Хорошо хоть сами уцелели…

Бобаджанов не спеша шел вдоль строя и, останавливаясь против приглянувшегося ему бойца (выбирал самых сильных, здоровых), коротко говорил:

— Три шага вперед.

Так он взял себе в расчет Хорунжего, Цыбулько и Ощана. Все они были из Кировоградской области, и каждый запоминался по-своему. Хорунжий был веснушчатый, в движениях медлительный. Ощан — что называется, красавец: нос, брови, распахнутые глаза и вообще все лицо — просто загляденье. Цыбулько отличался этакой бесшабашной веселостью, был он, видимо, из тех, кому и море нипочем и грязь кажется чистым песочком.

Мирзо распределил расчет по номерам, построил бойцов в таком же порядке и скомандовал:

— Расчет, равняйсь! Смирно!

Оглядел стоявших в строю, строго сказал:

— Красноармеец Хорунжий, команду надо выполнять быстро и четко. Вольно! Повторим еще раз… Равняйсь! Смирно! По порядку номеров рассчитайсь!

Номера расчета закричали:

— Первый!

— Другий!

«Другий» — это сказал Цыбулько. Все дружно рассмеялись. Мирзо и сам усмехнулся, услышав столь необычный ответ в строю.

Так гвардии старший сержант Бобаджанов, получив расчет, стал приучать его к строю, к дисциплине, к тому строгому укладу воинской службы и жизни, без которого нет солдата и нет победы в бою.

В тот же день командир батальона вручил Бобаджанову станковый пулемет. Была построена вся рота, и получилось вроде небольшого митинга. Комбат говорил:

— Это оружие вам вручает Родина-мать. Она уверена, что пулемет передан в надежные руки. Советская Родина и весь наш народ надеются, что ваше оружие станет грозной, страшной силой для врага. Берегите свой пулемет, хорошо изучите его, полюбите, как самого верного друга, гордитесь им.

От имени расчета сказал Мирзо:

— Из этого пулемета будем уничтожать фашистских захватчиков, пока наши сердца будут биться, пока глаза будут видеть врага.

Слова прозвучали, как клятва. Мирзо стоял у «максима» и, конечно, не мог тогда подумать, что этот станковый пулемет с заводским номером 265 свяжет его с ним — свяжет не на год и не на всю войну, а на всю жизнь. Мог ли он, Мирзо, знать тогда, что он останется жив и вновь встретится со своим боевым другом «максимом» через много лет после войны в Москве, в Центральном музее Вооруженных Сил СССР, и потом они будут встречаться чуть ли не каждый год — всякий раз, когда Мирзо будет приезжать в столицу…

Вот так весной 1944 года в жизнь Мирзо Бобаджанова вошли новые люди, вошел станковый пулемет, заводской номер которого он записал в свою красноармейскую книжку. И стал он привыкать и к новым людям и к пулемету, стал готовить их к боям, к суровым испытаниям, которые ожидали расчет совсем рядом, где-то в трех километрах от этого сырого, нахмурившегося леса, в котором гвардейский полк принимал пополнение.

Дивизия к тому времени продвинулась на юго-запад, форсировала Днестр и захватила плацдарм на западном берегу. 14 апреля на плацдарме разгорелись исключительно жаркие бои. Днестр — река широкая и бурная. В ту пору, вскоре после паводка, катила она свои волны с особой силой и неукротимостью. Западный берег был сильно укреплен фашистами. На плацдарме еще не появилось ни одного нашего танка, а в них особенно нуждались пехотинцы. Слабой была и артиллерийская поддержка. Это объяснялось тем, что ни мостовой, ни паромной переправы пока еще не было. Наши подразделения переправлялись в основном на подручных средствах, а на них тяжелую технику не погрузишь.

В этих условиях главной огневой силой наших бойцов были станковые и ручные пулеметы, автоматы, гранаты и немногочисленные противотанковые орудия. И, конечно, силы наших малочисленных подразделении умножали железная выдержка и стойкость, отчаянная храбрость и находчивость бойцов.

15 апреля 8-я рота 294-го гвардейского стрелкового полка закреплялась на днестровском плацдарме. Отбив несколько контратак противника, она к вечеру оборудовала позиции, а теперь, с наступлением сумерек, совершенствовала их в инженерном отношении.

На ночь командир батальона гвардии майор Федоров решил выслать от 8-й роты боевое охранение.

— Кого думаешь послать? — спросил гвардии старшего лейтенанта Чередниченко.

— Подумаем, — сказал ротный.

— Пошли людей понадежней, со станковым пулеметом. Думаю, лучше всего Бобаджанов подойдет.

— И я такого же мнения, товарищ гвардии майор.

В девять вечера командир роты вызвал к себе Мирзо.

— Как настроение, гвардеец? — спросил гвардии старший лейтенант. — Поужинали?

— Подзаправились. До утра жить можно.

— До утра дожить надо. Неспокойным будет оно, завтрашнее утро. А вызвал я тебя вот зачем. Иди-ка сюда, к карте…

Старший лейтенант показал место, куда Бобаджанов с расчетом и станковым пулеметом должен скрытно выдвинуться и занять позицию с задачей не допустить внезапного удара противника по позициям роты.

— Выдвигаться будете с наступлением полной темноты. И чтобы ни звука. Займете позицию, заройтесь в землю, приготовьтесь к круговой обороне. И вот что еще, Мирзо: вы будете там одни. Завяжете бой — держитесь подольше, сковывайте как можно больше сил противника. Отход по сигналу ракеты.

Прошла ночь. Утром гитлеровцы начали выдвижение к Днестру. По их данным, до передовых подразделений советских войск было не менее трех километров. Поэтому фашисты шли открыто, без опаски. Они не успели принять боевой порядок, рассредоточиться — неожиданно, как из-под земли, ударил пулемет. Враг заметался. Поднялась паника…

Накануне вечером гвардии старший сержант Бобаджанов не только в точности исполнил приказ командира роты, но и, как это делал всегда, действовал по обстановке, на месте уточняя и совершенствуя выработанный командиром план. Это касалось скрытности выдвижения, выбора позиции, маскировки окопа и ходов сообщения и т. д. За ночь расчет отрыл один основной окоп и три запасных. Пулеметчики соединили их ходами сообщения на случай маневра. С рассветом, ничем не выдавая себя, потренировались в смене огневой позиции. Мирзо выбрал ориентиры, измерил расстояния до них, занес все это в карточку, наметил секторы огня.

Снизу от реки веяло сыростью, она пробиралась под шинели, вызывала неприятный озноб.

Мирзо посоветовал:

— Не подпирайте стенки окопа, прижимайтесь друг к другу. Грейтесь, пока солнце не поднимется.

— Ничего, старшой. Ось, гитлерюги пидуть — буде дуже жарко, — отвечал Василий Хорунжий.

— Щоб им було жарко, а мы и в холодке побудемо, — слышался голос Цыбулько из-за спины Василия.

Мирзо понимал состояние молодых бойцов. Пока держатся, не паникуют. Но это всего лишь внешние признаки. А что на сердце? Пережив черные дни оккупации, его подчиненные принесли с собой лютую ненависть к фашистам и жажду бить их. Но они были неопытны, не обстреляны в боях. За несколько дней после прибытия новички попривыкли к боевой обстановке: слышали канонаду, видели раненых. Мирзо занимался с ними, тренировал в стрельбе из пулемета, передавал свой опыт.

Но, как говорят украинцы, «не кажи гоп…» Что мог сказать Мирзо о подчиненных, если они еще не нюхали настоящего пороху, не видели идущих на них танков, не испытывали страха перед «психической» атакой пьяных гитлеровцев. И сможет ли он сказать это «гоп» утром, когда немцы приготовятся и двинут на наши позиции…

Когда из окопа ударил «максим», фашисты, напоровшись на свинцовые кинжалы, попятились, а Хорунжий, подавая наводчику снаряженную ленту, запел: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч…» Мирзо так обрадовался, будто случилось что-то очень хорошее, очень важное…

Потом была еще контратака, но уже тщательней подготовленная и организованная. И еще одна — с охватом флангов, — когда расчет вынужден был перетаскивать пулемет с одной позиции на другую, вести огонь справа, потом слева и опять бежать по ходу сообщения на старое место, чтобы полоснуть свинцом по фашистам, подбегавшим к окопу так близко, что Мирзо разглядел на каске бегущего впереди солдата нацарапанные буквы и рыжую щетину на небритом подбородке…

Оторванный от своих, пулеметный расчет Бобаджанова стойко отражал бешеный натиск врага. Героями в расчете были все — Хорунжий, Цыбулько, Ощан. Пример мужества, презрения к смерти, мастерства показывал командир. В самые критические минуты Мирзо сам припадал к «максиму» и вел огонь то экономно, короткой дробью, то длинными очередями, с рассеиванием по фронту. Видели бы его учитель Дронов, парторг Турлигалиев, командир роты Чередниченко! Видели бы, сколько полегло оккупантов перед окопами пулеметчиков…

Передышка приходила только с наступлением ночи. А днем бой разгорался с новой силой. Одиннадцать контратак отбили гвардейцы. Двое суток стояла, и не просто стояла, а сражалась, маленькая крепость, как островок среди бушевавшего моря огня. Горстка бойцов во главе с Бобаджановым приковала к себе и связала руки целой вражеской роте.

А потом, когда пришли подразделения полка и отбросили противника, гвардии старший сержант Бобаджанов с расчетом вернулся в свою роту.

Вся дивизия узнала о подвиге пулеметного расчета Мирзо Бобаджанова. Командование представило гвардейцев к государственным наградам. И в числе первых, кто поздравил Бобаджанова с боевым успехом, был Юрий Дронов. Он выкроил час, приехал в полк, а оттуда — в батальон Федорова. Встретились они, как родные братья.

— Ну, Мирзо! Ну, молодец! — восторженно говорил Дронов, разглядывая своего ученика. — Дал захватчикам прикурить — и на том свете не придут в себя…

— Вам спасибо, Стрелял, как вы учили.

— Теперь сам учи. Мастер ты большой, передавай опыт другим.

Мирзо согласно кивнул:

— Конечно. Без этого нельзя. Молодежь все время приходит, надо учить.

Вскоре в роту прибыли два офицера. Один был в звании майора, другой — лейтенант. В пулеметном взводе познакомились с Бобаджановым. Лейтенанта Мирзо знал — это был помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе Иван Киселев. А гвардии майора Мирзо видел первый раз. Был он выше среднего роста, строен, крепок и по-мужски красив. Черные кавказские усы, видно, не подстригались с начала войны, они пышно нависали над ртом, полностью закрывали верхнюю губу. В лице было что-то орлиное и лихое. На вид майору было около тридцати лет, но с таким не чувствуешь разницы в годах.

— Мурадян, — назвал себя майор, — заместитель начальника политотдела дивизии. Можно сказать, новичок: всего три дня как в дивизии.

Майор подал руку, Мирзо протянул свою. Рукопожатие получилось крепким и сердечным.

Когда обычные в таких случаях темы разговора были исчерпаны, гвардии майор Мурадян сказал Бобаджанову:

— Центральный Комитет ВЛКСМ наградил вас Почетной грамотой. Мы привезли ее.

Киселев развернул свернутый в трубку лист плотной бумаги. Это была грамота — красочная, с оттиснутыми изображениями орденов, которыми награжден комсомол, и большим заголовком, отпечатанным бронзой. Внизу синела размашистая подпись первого секретаря ЦК ВЛКСМ Николая Михайлова.

— Вот это да! — ахнули в восхищении подчиненные Бобаджанова, которые были тут же.

— Сегодня вручим, — сказал Мурадян Бобаджанову. — Сейчас мы с Киселевым пойдем к комбату и решим, когда можно будет собрать комсомольцев.

Это была первая встреча Мирзо Бобаджанова с гвардии майором Мурадяном. Вручив комсоргу роты Почетную грамоту ЦК ВЛКСМ, он ушел, пообещав скоро опять побывать в пулеметном взводе. И пришел, и опять не один, а в этот раз с Дроновым. Этому визиту предшествовал разговор в политотделе.

Но предварительно поясним, каким образом Мурадян оказался в 97-й гвардейской стрелковой дивизии.

В начале 1944 года гвардии майор Мурадян был направлен с фронта на Высшие курсы политсостава Красной Армии. Они находились под Москвой, в Перхушково. Курсы дали Мурадяну много. Лекции читали работники ЦК партии и Наркомата иностранных дел, офицеры НКО и ГлавПУ РККА, военные ученые, пропагандисты, прошедшие фронтовую школу. Поездки в Москву, посещения выставок и предприятий, встречи с рабочими, артистами, писателями обогащали Виктора Аслановича, как и других слушателей, знаниями, расширяли его кругозор, вооружали опытом работы.

После курсов Мурадян получил назначение в 97-ю гвардейскую стрелковую дивизию на должность заместителя начальника политотдела. Гвардии подполковник Пантелеев, начальник политотдела, ввел своего зама в курс дела, представил офицерам штаба, политработникам. На другой день Пантелеев сказал Мурадяну:

— Надо выпустить листовку о пулеметчике Бобаджанове. Материал о нем есть в редакции нашей газеты. А еще поговорите с лейтенантом Дроновым из батальона майора Ольшевского. Он знает Бобаджанова.

— Задача ясна, — ответил Мурадян. — Сроки?

— Три дня — не больше. Впереди Висла, бои за захват плацдарма и на самом плацдарме. А у Бобаджанова на сей счет большой опыт.

Мурадян пошел в редакцию, прочитал там опубликованный в газете материал о расчете Мирзо, поговорил о Бобаджанове с работниками редакции. Оттуда направился в батальон Ольшевского, где и встретился с гвардии лейтенантом Дроновым. Молодой жизнерадостный офицер произвел на заместителя начальника политотдела приятное впечатление. После того как они познакомились, Мурадян спросил:

— Сколько вам лет?

— В декабре будет двадцать.

— Откуда родом и давно ли на фронте?

Узнав, что лейтенант из Москвы, Мурадян сказал, что только что прибыл оттуда — получал в Москве назначение в дивизию.

— Я к вам насчет пулеметчика Бобаджанова. Не смогли бы вы рассказать о нем?

— А зачем это? — поинтересовался Дронов.

— Листовку надо выпустить.

— Понятно. Дело нужное, Мирзо заслуживает того, чтоб о нем узнало как можно больше бойцов.

Комбат разрешил Дронову проводить Мурадяна в 294-й полк к Бобаджанову. Майор сказал, что уже был в полку, встречался с Бобаджановым. И не просто встречался, а вручил ему Почетную грамоту ЦК комсомола.

— Вот как? Надо поздравить Мирзо. Да и не буду скрывать — увидеть его хочется.

Вскоре они были в 8-й роте, снова встретились с Бобаджановым. Восстановили в памяти эпизоды весенних боев, чтобы ярче и полнее показать боевой характер Мирзо.

А через три дня начальнику политотдела принесли свежие номера дивизионной газеты и пахнущую типографской краской листовку. Гвардии подполковник Пантелеев взял ее в руки и с удовольствием стал разглядывать. На листовке был портрет Бобаджанова. Под заголовком «Герой днестровского плацдарма» шел текст:

«Сейчас трудно в это поверить, фантазия бледнеет перед действительностью. Горстка советских воинов-храбрецов во главе с гвардии старшим сержантом Мирзо Бобаджановым бросила дерзкий вызов наглым фашистам — двое суток вела неравные бои в отрыве от роты. Пулеметный расчет Бобаджанова не уступил врагу ни одной пяди захваченной за Днестром земли, уничтожил более 50 гитлеровцев…»

Листовка заканчивалась призывом:

«Гвардейцы! Бейте фашистов так, как бьет их герой днестровского плацдарма кавалер ордена Славы 3-й степени комсомолец гвардии старший сержант Мирзо Бобаджанов!»

— Все правильно, — согласился с текстом листовки начальник политотдела. — Прекрасный боец этот Бобаджанов. И пулеметчик отличный, и комсорг что надо. Парторг Турлигалиев докладывает: Бобаджанов заявление написал — решил в партию вступить.

— Правильно решил, — сказал на это Мурадян. — По делам он давно коммунист.

В конце июля 1944 года гвардии старшего сержанта Мирзо Бобаджанова приняли кандидатом в члены партии. Рекомендации ему дали парторг батальона Турлигалиев и помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе гвардии лейтенант Киселев. Там же, на Сандомирском плацдарме, гвардии майор Мурадян вручил Мирзо кандидатскую карточку. Это было перед боями за расширение плацдарма на западном берегу Вислы.

Сандомирский плацдарм

В начале августа 1944 года 97-я гвардейская стрелковая дивизия вышла к Висле южнее Варшавы, в районе Баранува. На левом берегу реки был уже захвачен плацдарм, и там теперь шли тяжелые бои. В них вскоре втянулись части дивизии, враг стремился сбросить наши войска в Вислу. На помощь им и поспешили воины дивизии. Первыми переправились на плацдарм батальон Ольшевского, в котором служил лейтенант Юрий Дронов, и 294-й стрелковый полк Харитонова, где воевал гвардии старший сержант Мирзо Бобаджанов.

На польскую землю Мирзо пришел закаленным, бывалым воином. Он уже имел немалый опыт ведения боев за плацдармы — на Днепре, Днестре. И теперь предстоит сражаться на Висле.

8-я рота 294-го гвардейского стрелкового полка наступала на Сташув по шоссейной дороге, ведущей от берегов Вислы на запад. На подступах к городу рота была остановлена сильным огнем фашистов. Гвардейцы залегли. Пулеметный расчет Бобаджанова находился на правом фланге. Справа простиралось хлебное поле, на котором желтели неубранные снопы.

— Старшего сержанта Бобаджанова — к командиру роты! — раздалось по цепи.

Мирзо знал, где искать гвардии старшего лейтенанта Чередниченко. Командир роты находился чуть сзади боевого порядка, слева от дороги. Поддерживая правой рукой каску, Мирзо побежал к командиру. Но вскоре ему пришлось залечь под пулеметным огнем и дальше двигаться по-пластунски.

Командира роты Мирзо нашел в неглубоком окопе, в двадцати метрах от дороги.

— Живой, гвардеец? — обратился Чередниченко к Бобаджанову. — Вижу, что живой. Прыгай в окоп, не маячь там.

Мирзо опустился в окоп, отдышался.

— Ну, земляк-сибиряк, вся надежда на тебя, — сказал старший лейтенант. — Смотри туда, на бугор. Видишь? Там наш пулемет замолчал. Достали немцы огнем, видно, весь расчет погиб. Так вот, гвардеец, проберись со своим пулеметом туда и подави огневую точку врага. Открой нам путь на Сташув.

— Ясно, товарищ гвардии старший лейтенант.

— Как намерен выполнять задачу?

— Подойдем поближе, там сориентируемся.

— Хорошо. Надеюсь на твой опыт. Но действуй осмотрительно. Береги людей, командир. До победы уж не так далеко, и каждый солдат хочет дойти.

— Понятно. Разрешите идти?

Мирзо пополз обратно к своему расчету.

— А, командир… Ну, что там? — встретил старшего сержанта Иван Попенко.

Мирзо вытер рукавом гимнастерки потное лицо и сказал:

— Командир роты поставил нашему расчету очень важную задачу.

Подчиненные притихли и стали внимательно слушать старшего сержанта. Тот детально изложил суть дела, показал на местности, куда они должны будут выдвинуться. Вражеская огневая точка, мешавшая продвижению роте, отсюда не была видна.

— Перейдем шоссе и с левого фланга увидим, откуда бьют фашисты, — сказал Бобаджанов. — Приготовиться… Вперед, за мной!

Короткими перебежками расчет приближался к дороге. Пулемет катился на катках, подпрыгивая на стерне и поднимая легкое облачко пыли. Фашисты обнаружили пулеметчиков, перенесли на них огонь.

— Быстро в кювет! — приказал Мирзо.

Бойцы скатились в укрытие — потные, разгоряченные, возбужденные.

Старший сержант взял в руки бинокль и, приподняв голову, стал изучать впереди лежащую местность. Слева впереди, перед бугром, где замолчал наш пулемет, раскинулось картофельное поле. По нему, используя борозды, можно проползти до бугра. Но вот дорога… Ширина шоссе не так уж велика. Однако попробуй сунься — сразу срежут.

У Мирзо созрел план — дерзкий и хитрый. Он объяснил подчиненным свой замысел:

— Вы остаетесь здесь, а я с пулеметом, прикрываясь его щитом, продвинусь через дорогу. Следите за мной. Свяжите три обмотки, да покрепче. Приготовьте вот эту коробку — там лента с зажигательными пулями. Как только я перейду шоссе, вы бросите мне конец обмотки. К другому концу привяжите коробку, и я буду тащить ее через дорогу. Все ясно?

Мирзо развязал обмотку на ноге, снял ее и оба конца крепко привязал к хоботу пулемета. Образовалась лямка. Старший сержант дернул за нее раз-другой. Лямка держала крепко. Мирзо лег к «максиму», просунул голову в лямку и повесил ее себе на шею. Опустился на четвереньки — хобот пулемета поднялся на уровень его головы. Упираясь головой в деревянные рукоятки, Мирзо начал выкатывать пулемет на дорогу так, чтобы щит был направлен в сторону огня противника. Огонь велся фронтальный, поэтому толкать пулемет пришлось не поперек дороги, а под углом. Медленно, очень медленно продвигался Мирзо по открытому шоссе под вражеским огнем. Щит звенел от пуль. Они били, словно крупный тяжелый град по железной крыше. Пули отскакивали от щита, рикошетили, пели на разные голоса. Ливень свинца, обтекая щит, проносился дальше, но в этом ливне было мертвое поле, его ширина и высота равнялись размерам щита, и в этом непростреливаемом поле оказался Мирзо, ползший на четвереньках и толкавший головой свой «максим»…

Так он преодолел это огненное шоссе, ведущее к Сташуву. «Теперь дело за ребятами», — подумал Мирзо и крикнул:

— Бросайте!

Самый сильный в расчете Василий Хорунжий бросил камень с привязанным концом обмотки командиру. Камень упал в кювет. Мирзо взял его, отвязал конец обмотки и сильно потянул за него. Вскоре коробка с патронами была в его руках. Старший сержант тут же пробрался по картофельному полю на бугор и занял огневую позицию. Установил пулемет, вставил ленту и изготовился к стрельбе. С высотки он хорошо видел копну снопов, откуда фашисты вели огонь по шоссе. «Сейчас они у меня получат!» — подумал Бобаджанов. Он тщательно прицелился и дал очередь. Копна вспыхнула. Из нее выскочили два фашиста с крупнокалиберным пулеметом. Мирзо скосил их. Огневая точка была подавлена. Он встал и радостно замахал руками, давая знать своим, что путь свободен.

Старший сержант видел, как от шоссе к нему бежали Цыбулько, Хорунжий и Ощан. А потом справа и слева от шоссе по сигналу ракеты поднялась рота и широкой ломаной цепью двинулась вперед.

— Ура! Ура! — кричал Мирзо. Сердце его билось радостно и гордо. Это его расчет обеспечил успех продвижения подразделения.

К вечеру рота, а затем и весь полк завязали бой на улицах Сташува. Среди наступающих был и пулеметный расчет Бобаджанова. Метким огнем он прокладывал путь своей пехоте. Вскоре город был освобожден.

В Сташуве военный совет фронта провел слет кавалеров ордена Славы. На совещание был приглашен и Мирзо Бобаджанов. Собрались в уцелевшем трехэтажном каменном здании. Член военного совета фронта генерал-лейтенант К. В. Крайнюков сделал доклад о положении на фронте и ближайших задачах войск. В числе отличившихся в боях на Сандомирском плацдарме были названы кавалеры ордена Славы гвардейцы старшина Виноградов и старший сержант Бобаджанов.

Мирзо сидел в первом ряду с Виноградовым. Старшина был командиром взвода разведки 289-го гвардейского стрелкового полка. Они знали друг друга, хотя и служили в разных частях: вместе получали боевые награды. Грудь Виноградова украшали ордена Славы всех трех степеней. В дивизии он стал первым полным кавалером почетного солдатского ордена.

Бобаджанов и Виноградов вместе и сфотографировались после совещания. К друзьям-гвардейцам подсел генерал Крайнюков. Увидев у Бобаджанова автомат, член военного совета пошутил:

— А он случайно не пальнет сейчас?

Мирзо ласково погладил рукой приклад, улыбнулся и ответил:

— Он стреляет когда надо, товарищ генерал.

— Выходит, умное оружие, послушное?

— Отличное оружие.

— Ну а ваш «максим»? Он как поживает? — продолжал генерал.

Мирзо, как мог, рассказал о последних боях за Сташув, как он уничтожил огневую точку врага.

— Молодец! — похвалил генерал. — Выходит, вы обеспечили успех своему подразделению.

Мирзо подумал и ответил:

— Просто выполнил поставленную задачу.

Слушавший разговор гвардии старшина Виноградов добавил:

— У нас в дивизии так говорят: «Где Мирзо Бобаджанов, там всегда успех».

Беседа с генерал-лейтенантом Крайнюковым затянулась. Член военного совета расспрашивал гвардейцев о настроениях воинов, о том, как в частях борются со сверхтяжелыми вражескими танками — «королевскими тиграми», которые гитлеровское командование в большом количестве применило на Сандомирском плацдарме.

— Ничего, справляемся, товарищ генерал. Горят и «королевские тигры», — ответил Мирзо.

— Это хорошо, — улыбнулся Крайнюков.

В связи с появлением нового немецкого оружия советское командование своевременно приняло меры: нашим бойцам раздавались памятки и инструкции, в которых рассказывалось об уязвимых местах «королевского тигра». Специальные инструкции учили бойцов грамотно использовать трофейные фаустпатроны. Генерал Крайнюков спрашивал, хорошо ли помогают памятки и инструкции, приводил примеры мастерских действий наших танкистов и артиллеристов в борьбе со сверхтяжелыми танками врага. Так, экипаж нашей тридцатьчетверки под командованием гвардии младшего лейтенанта Александра Оськина, действуя из засады, в течение нескольких минут уничтожил три «королевских тигра».

Мирзо рассказал, как в его пулеметном расчете бойцы использовали трофейное оружие — фаустпатроны.

— Памятки, конечно, помогли, — говорил он, — но в них не все сказано, что надо знать. Сами до многого дошли.

Генерал пожелал воинам удачи, с победой прийти в Берлин.

Мирзо не раз вспоминал эту встречу с членом военного совета, его наставление — оружием врага бить врага. Бобаджанов так и поступал. Как-то рота выбила фашистов из траншей, и там бойцы подобрали десятка два брошенных немцами фаустпатронов. Надо было попробовать, как они действуют. Мирзо взял полутораметровую трубу с остроконечной головкой на конце и положил на плечо. Что и говорить, сделать первый выстрел было нелегко. Плечо подрагивало, рука, нажавшая кнопку ударно-спускового механизма, не сразу послушалась хозяина-стрелка, но послушалась. Старший сержант целил в кирпичную кладку полуразрушенной стены. Фаустпатрон пробил ее, а вырвавшееся из трубы пламя выжгло траву сзади на расстоянии до восьми метров.

Весь расчет наблюдал из окопа, как стреляет из трофейного оружия их командир. Осмелели бойцы, каждый стрельнул. А потом и пошло…

В последующих боях в подразделениях полка солдаты и сержанты стали смело применять трофейное оружие, поражая им живую силу и технику врага. Сам Мирзо уничтожил из фаустпатрона более десятка гитлеровцев, поджег две вражеские бронемашины.

Напряжение боев на плацдарме возрастало. В десятых числах августа фашисты нанесли несколько ударов, пытаясь отбросить наши части к Висле и ликвидировать плацдарм. В ходе ожесточенных боев ценой больших потерь врагу удалось потеснить советские войска в районе населенных пунктов Падев и Войкув. Но большего он сделать не смог.

294-й гвардейский стрелковый полк вел оборонительные бои в районе села Загрода, западнее Сташува. 8-я рота занимала позиции на правом фланге. Противник обрушился на нее силой до пехотного батальона при поддержке танков и артиллерии. Гитлеровцы были уверены, что здесь им удастся прорваться. Но не тут-то было. Оборона, созданная в полку хотя и в короткие сроки, была прочной, глубоко эшелонированной, насыщенной большим количеством огневых средств. В воздухе господствовала наша авиация. Да и солдаты были отменные, закаленные в боях.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова располагался чуть впереди первой траншеи. Ему первому предстояло принять удар фашистов. А первым всегда труднее. Мирзо давно знал это по собственному опыту. Но сейчас об этом не стоило думать. Поэтому он и разговор с подчиненными завел отвлеченный.

— Ребята, а кому из вас приходилось косить до войны? — спросил Мирзо, оглядывая из окопа луговину. Трава на ней застоялась, сейчас бы выйти с косой, а не с пулеметом, ударить бы по твердым, загрубевшим стеблям литовкой. — Я ведь, откровенно сказать, косы в руках не держал…

— Зато пулемет хорошо держишь, командир. Дай бог каждому так. А в данный момент это нужнее, — отозвался Василий Хорунжий.

Бобаджанову нравились в Василии рассудительность и вместе с тем дотошность, свойственные людям с крестьянской жилкой. Уж кто-кто, а он толк в сельском хозяйстве знает. Все ему приходилось делать, живя в деревне.

— Научиться косить в два счета можно, — продолжал Хорунжий. — Приезжай, командир, ко мне после войны, эдак в июле, выберу для тебя лучшую косу, выстукаю ее молоточком, наточу брусочком и пойдем с тобой на зорьке на заречный луг.

— А что, и приеду, — принял предложение Мирзо. — Вот только б войну закончить, побыстрей до Берлина дойти…

Потом разговор зашел о земле.

— Теплая какая, сухая, — говорил Мирзо, держа на ладони горсть серой комковатой земли.

— И то правда, старшой. В такую землю ляжешь, как в постель, — сказал Ощан, отличавшийся легким балагурством и бесшабашностью.

— Не то кажешь… Хай оккупант поганый ляже у землю. А нам жить треба, до перемоги дожить и до хаты звернуться, — урезонил его Хорунжий. Облокотившись о бруствер, он развязывал кисет.

Мирзо легонько хлопнул Ощана по спине, сказал:

— Слушай, что старшие говорят…

— Да я…

Но договорить фразу Ощан не успел, противник начал артподготовку.

— Всем в укрытие! Хорунжий — к пулемету, вести наблюдение, — приказал старший сержант.

Сам он тоже остался у пулемета. Снаряды пролетали над окопом и рвались в глубине ротного района обороны. Выступ на правом фланге роты, где находился окоп пулеметного расчета, фашисты, видно, не замечали. В воздухе появилась девятка наших «илов», эшелоном выше прошло звено истребителей, и вскоре впереди, в расположении врага, раздались ухающие взрывы — наши штурмовики ударили по огневым позициям врага. Артиллерийский огонь заметно ослаб, самолеты сделали свое дело.

Через минуту со стороны противника послышался рокот моторов. Мирзо привстал на сделанную в передней стенке окопа ступеньку, поднес к глазам бинокль, поводил окулярами вправо-влево и увидел фашистские танки. Бобаджанов насчитал двенадцать машин. За танками двигалась пехота.

— К бою! — скомандовал старший сержант.

Танки быстро приближались. Они уже были на уровне окопа пулеметчиков, слева от них. Еще немного — и немецкая пехота оказалась для расчета Бобаджанова открытой, не защищенной броней танков. Можно открывать огонь. Но Мирзо выжидал. На пути врага была неглубокая лощина, она хорошо просматривалась из окопа. Мирзо рассчитал: как только танки поднимутся на гребень, а автоматчики, отстав от машин на подъеме, задержатся, тут вот и ударить по ним из пулемета.

— Приготовиться!.. — скомандовал Бобаджанов.

До пехоты оставалось 300—350 метров. Трава в лощине была высокая, и гитлеровцы замедлили движение, стали отставать от танков.

«Все, пора», — подумал Мирзо и скомандовал:

— По фашистской пехоте — огонь!

— Тра-та-та-та-та! — заговорил «максим», посылая в лощину град свинца. Наводчик Хорунжий припал к оружию, словно слившись с ним. Справа, полуобернувшись к Василию, пристроился к пулемету 2-й номер Цыбулько. Он заправлял ленту, поддерживал ее руками, помогая двигаться к патроннику, который требовал новой и новой порции свинца. Чуть позади в окопе расположились остальные номера расчета — Юлдашев и Ощан. Каждый из них молча и сосредоточенно делал свое дело, обеспечивая стрельбу. Изредка то один, то другой приподнимался над окопом, вытягивал шею и смотрел туда, в лощину, куда бил пулемет. Фашистские автоматчики, попав под неожиданный фланговый огонь, заметались, ища спасения. Многие сразу же падали замертво. А Василий Хорунжий жал и жал на гашетку, сея смерть среди врагов.

Фашистские танки, перевалившие за гребень, были встречены огнем артиллерии. Запылала одна, вторая, третья машина.

— Так их! Так их! — радостно кричали пулеметчики.

Но радостное возбуждение длилось недолго: три фашистских танка, прорвавшись сквозь огонь наших орудий, двинулись к окопу пулеметчиков. Гитлеровские автоматчики, пропустив танки, поднялись и пошли за ними в атаку.

Мирзо глянул на своих подчиненных. Вроде бы не дрогнули. Хорунжий поправлял каску, подтягивая ремешки к жесткому, небритому подбородку. Лица Цыбулько из-за пулемета не было видно. Мирзо видел лишь полусогнутую широкую спину. Юлдашев и Ощан копошились у коробок с лентами.

— Приготовить гранаты! — приказал гвардии старший сержант и первым потянулся к вещевому мешку, лежавшему на дне окопа.

У пулеметчиков были противотанковые гранаты. Здоровяк Юлдашев взял две и связал. В расчете знали: Барот мог бросить связку гранат почти на такое же расстояние, на какое Цыбулько бросал одну.

Приготовив гранаты, пулеметчики стали ждать приближения танков. Лишь Хорунжий не вооружился «ручной артиллерией», а остался с пулеметом.

— Ничего, ребята, выдержим! Окоп у нас надежный. Крепость, а не окоп! Пропустим танки через себя и будем бить по моторной части. А ты, Василий, рази пехоту, не подпускай ее к окопу, — сказал Мирзо спокойным голосом. И это спокойствие передавалось подчиненным, хотя каждый из них знал, что бой будет не на жизнь, а на смерть.

До танков уже было метров четыреста. Первый, видимо обнаружив окоп пулеметчиков, ударил по нему из пушки. Затем открыл огонь и второй танк.

Снаряды ложились все ближе и ближе к окопу. Один разорвался совсем рядом, слева, другой рванул землю впереди. Но вдруг танки наскочили на минное поле. Раздались оглушительные взрывы, и две вражеские машины застыли на месте. Однако третья, проскочив минные заграждения, устремилась к окопу. До нее осталось пятьдесят метров, потом сорок, тридцать…

— Юлдашев, бросай! — крикнул Мирзо.

Резко размахнувшись, воин бросил связку гранат. Неудача… Гранаты разорвались в стороне. Зато вражеский снаряд разорвался в десяти метрах от окопа. Расчет засыпало землей. Когда Мирзо поднял голову, он увидел надвигающийся на окоп танк. Гвардеец схватил лежавшую рядом связку гранат и с силой бросил в бронированное чудовище. Взрывом порвало гусеницы. Танк покрутился на месте и через две-три секунды замер.

Расчет выстоял. А вот на левом фланге роты создалось угрожающее положение — замолчал пулемет. Фашисты осмелели, бросились на нашу траншею.

Оставив за себя Хорунжего, Мирзо побежал к замолчавшему «максиму». Так и есть — расчет весь вышел из строя. Старший сержант тут же лег за пулемет и ударил по наседавшим гитлеровцам.

— Молодец, комсорг! — крикнул командир взвода, увидев Бобаджанова. Лейтенант послал в помощь Мирзо красноармейца Васюкова. Солдат оказался расторопным. Он четко выполнял все команды старшего сержанта.

Напоровшись на меткий огонь пулемета, фашисты отхлынули. Но вскоре пошли в новую атаку.

— Давай, сынок, — сказал Васюков — он был гораздо старше Мирзо. — Вся надежда на тебя…

И «максим» опять «заговорил». Поле боя огласило дробное «та-та-та-та-та»…

Рота в неполном составе отбила и эту атаку.

Почти весь август шли, не затихая, бои на Сандомирском плацдарме. Гвардии старший сержант Бобаджанов не раз показывал в них свои отвагу и мастерство, за что был награжден орденом Красного Знамени. Мирзо Бобаджанову и его товарищам по оружию — Алексею Матыгулину, Фарфуддину Аминову и Антону Гливницкому была посвящена листовка. О подвиге Мирзо в ней говорилось коротко, но ярко:

«Контуженный, потерявший слух и речь, гвардии старший сержант Мирзо Бобаджанов не покинул поле боя. Его глаза видели врага, его пальцы сжимали рукоятки «максима», и он продолжал косить немцев. Когда гитлеровцы подобрались совсем близко к окопу пулеметчиков и начался бой гранатами, Мирзо был ранен. Он наспех наложил повязку и продолжал бой. Герой-комсомолец уничтожил в одном бою до взвода гитлеровцев и две огневые точки».

Текст, помещенный на плакате, заканчивался призывом:

«Воин! Бей врага, как бьют его Фарфуддин Аминов, Алексей Матыгулин, Антон Гливницкий и Мирзо Бобаджанов!»

Отразив атаки гитлеровцев и прочно закрепившись на достигнутых рубежах, наши части стали готовиться к наступлению. Командование и политотдел дивизии развернули широкую разъяснительную работу среди личного состава. Мурадян (накануне ему присвоили звание подполковника) постоянно бывал в частях, помогая коммунистам полков и батальонов вести партийно-политическую работу среди гвардейцев, мобилизуя их на решение новых боевых задач.

24 октября начальник политотдела дивизии гвардии подполковник Пантелеев прибыл в 294-й гвардейский стрелковый полк для вручения партийных билетов отличившимся на плацдарме бойцам, принятым в члены партии. С Пантелеевым был и Мурадян. Партийные билеты вручались в штабе, расположенном в небольшом домике. Сюда и были вызваны с переднего края молодые коммунисты. Пришли восемь гвардейцев — в касках, с оружием, у каждого на выцветшей гимнастерке ордена, медали. Среди них был и Мирзо Бобаджанов. Мурадян подошел к Мирзо, обнял его, спросил, как он чувствует себя после контузии. Дотронувшись рукой до новенького ордена Красного Знамени, Мурадян сказал:

— Слушай, Мирзо, у тебя скоро места не хватит на груди для наград… Куда будешь вешать их?

Мирзо добродушно улыбался, ему было приятно от таких слов, а что сказать, как ответить — не знал. Выручил командир полка полковник Харитонов:

— Мы ему выделим специальную машину для перевозки орденов. Так что бей врагов по-прежнему, крепко и метко.

Комната, где проходило вручение партбилетов, была убрана, стол застлан красным материалом. Начальник политотдела поздравил воинов со знаменательным для них событием.

— Вы прошли испытание боем, вы не дрогнули под пулями, выстояли в огне, показав бесстрашие, презрение к смерти и преданность Советской Родине, — сказал он. — Теперь каждый из вас будет сражаться с партийным билетом у сердца. А звание коммуниста ко многому обязывает. Дорожите оказанной вам высокой честью, бейте врага по-гвардейски. Помните: ваше место — впереди.

Начальник политотдела взял со стола красную книжечку и громко назвал фамилию того, кому этот билет теперь принадлежал:

— Бобаджанов Мирзо!

Со скамейки встал плотный, коренастый смуглолицый старший сержант, твердо шагнул к столу.

— Поздравляю вас, товарищ Бобаджанов, с получением партийного билета! Берегите его, поступайте так, чтобы не было на нем ни единого пятнышка и чтоб ваша совесть была тоже чистой…

Что можно было сказать в эту минуту? Тысячу слов скажешь — и все равно будет мало. Одно слово скажи, Мирзо. Одно, но такое, чтоб как пуля: выпустил, и попала в цель.

И он сказал:

— Клянусь!..

Мурадян понимал состояние Мирзо: такое событие бывает раз в жизни. Оно очень взволновало воина.

Вслед за Бобаджановым получили партбилеты другие бойцы. С приподнятым настроением они вернулись в свои подразделения.

В те дни побывал Мурадян в батальоне Ольшевского и там встретился с Юрием Дроновым, который тоже недавно стал коммунистом. Они долго беседовали.

— Слышал, Мирзо орден Красного Знамени получил? — спросил подполковник.

— Слышал. И в газете читал, и листовку храню в полевой сумке — тоже о нем, о его подвигах на плацдарме.

— Так что доволен учеником?

— Еще бы! Превзошел мои ожидания. — Дронов сделал паузу и закончил с гордостью: — У него талант пулеметчика. Я это сразу понял. Вот в чем штука, товарищ гвардии подполковник.

Мурадян улыбнулся:

— Талант, говоришь? По-моему, хорошо сказано. Только ведь талант надо заметить и развить. Не каждый может, а ты смог. Честь и хвала тебе…

В Мурадяне заговорил комиссар, привыкший глубоко анализировать факты и события, давать им должную оценку. Еще до войны, в университетские годы, занимаясь на историческом факультете, он написал теоретическую работу о применении марксистско-ленинской диалектики в области познания общественных явлений. Реферат Виктора Мурадяна получил тогда блестящую оценку. Профессор, его научный руководитель, долго беседовал с ним.

— Вам, молодой человек, надо подумать о диссертации, — сказал профессор, — из вас получится ученый.

Увы, война сорвала научную работу студента Мурадяна, перечеркнула университетские планы. Но знания, полученные в те годы, пригодились теперь.

В логове врага

Наступление наших войск с Сандомирского плацдарма началось 12 января 1945 года. Мощная артиллерийская подготовка длилась 110 минут. Почти два часа содрогалась земля от тяжелых разрывов. Залпы тысяч орудий слились в громовой грохот…

Настало время «Ч». Наши танки и пехота, идя за огневым валом артиллерии, в первые же сутки прорвали главную полосу обороны врага и стали развивать наступление в глубину. На фронте часто ругали погоду. А в те дни она была на редкость плохая. Несмотря на январь, шли дожди — неприятные, холодные, выматывающие. Земля раскисла. Танки и особенно колесные машины буксовали, туман, низкая облачность не позволяли авиации совершать боевые вылеты. И все же наши войска неудержимо шли вперед.

Чтобы увеличить темпы наступления, дивизии первого эшелона выделяли сильные передовые отряды с танками, артиллерией и саперами. Они с ходу захватывали важные рубежи, переправы, мосты, крупные населенные пункты и плацдармы на водных преградах, в скоротечных боях уничтожали части прикрытия и преследовали противника. В составе передовых отрядов действовали пулеметчики Юрия Дронова и Мирзо Бобаджанова.

17 января соединения 5-й гвардейской армии во взаимодействии с 31-м танковым корпусом овладели крупным промышленным центром и сильным узлом сопротивления противника — городом Ченстохов, пересекли границу Германии и начали продвижение в глубь Силезии.

Можно было понять, что переживали советские воины, вступив в пределы Германии. Наконец-то! Теперь уж недалек день окончательного разгрома фашистов в их собственном логове. Гвардии подполковник Мурадян, другие работники политотдела дивизии постоянно находились в полках. Командиры и политработники поддерживали боевой настрой гвардейцев, готовили их к решительному броску через Одер. В частях прошли митинги. В 294-м гвардейском стрелковом полку на митинге выступил комсорг 3-го батальона гвардии старший сержант Бобаджанов. Он высказал думы однополчан:

— Мы шли сюда долго, теряли дорогих людей, каждый километр стоил нам большой крови. И вот пришли! Впереди — логово смертельного врага. Пришла для фашистского зверя пора расплаты за все злодеяния. Но мы будем мстить только тем, кто будет оказывать сопротивление с оружием в руках. Геббельсовская пропаганда запугивает нами свой народ. Но правда возьмет свое. А правда в том, что советский воин видит разницу между гитлеровцами и немецкими рабочими и крестьянами, между фашистскими варварами и женщинами, детьми, стариками. Их кровь не прольется от этой руки, эта рука карает по закону, по справедливости…

С этими словами Мирзо поднял над головой правую руку. В шеренгах дружно захлопали, одобряя речь комсорга.

На своей территории фашисты дрались с отчаянием обреченных. Ожесточение боев нарастало и достигло наибольшего накала на одерском рубеже. Река Одер была серьезной водной преградой на пути к Берлину. Ломая сопротивление противника, полки дивизии вышли к Одеру 23 января 1945 года. Началось форсирование. Река здесь была покрыта тонким, ненадежным льдом. На отдельных участках шла шуга. Многие гвардейцы переправлялись на подручных средствах. И не одному десятку воинов пришлось искупаться в ледяной воде. Такая участь постигла и Юрия Дронова. Недалеко от берега взрывной волной опрокинуло плот, и воины шли по грудь в воде, неся на поднятых руках автоматы и станковый пулемет.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова форсировал Одер не со своей ротой. Накануне броска через водную преграду старшего сержанта вызвали в штаб батальона. Там он получил задачу: войти с расчетом в состав группы гвардии капитана Позднякова — заместителя командира батальона. На группу возлагалось особое задание: форсировать Одер южнее участка полка, закрепиться на западном берегу и отвлечь на себя внимание вражеских сил.

Поздняков тщательно отбирал людей. В группу автоматчиков решено было включить несколько бойцов полковой разведки. Для усиления придавался расчет станкового пулемета.

Группа Позднякова переправлялась через Одер в пять часов утра. В этот предрассветный час было мглисто, сыро, холодно. С реки дул колючий ветер, с неба сыпала мокрая снежная крупа. Плыли на плотах без шума, без разговоров. Враг, видно, не ждал здесь наших воинов, а когда, осветив ракетами реку, обнаружил на ней плоты, помешать им уже не смог. Гвардейцы переправились без потерь, с ходу захватили небольшой плацдарм, заняли оборону и начали закрепляться. Поздняков торопил бойцов: гитлеровцы могли в любую минуту атаковать.

Над Одером медленно растекалась мгла. Поздняков связался по рации с командиром батальона и доложил, что группа закрепилась и готова к отражению вражеских атак.

— А вы не ждите, когда вас атакуют. Начинайте сами. Открывайте огонь, отвлекайте на себя как можно больше сил противника, — приказал комбат.

Вражеские мины ложились все гуще на позиции воинов группы. Несколько бойцов было ранено. В пулеметном расчете Бобаджанова осколок мины сразил Василия Хорунжего. Мирзо бросился к нему, оттащил от пулемета, расстегнул шинель, хотел перевязать, но было уже поздно. Василий и слова не проронил. Боль не исказила его лица; казалось, он не испытал ни малейшего страдания, только губы побелели, словно покрылись легким ледяным налетом.

— Эх, Вася, Вася… Как же так получилось?! — с тяжелым вздохом шептал Мирзо, прощаясь с боевым другом и помощником, отличным наводчиком.

Весь расчет тяжело переживал смерть Хорунжего. Однако на долгую печаль не было времени. Фашисты пошли в атаку. Мирзо лег за пулемет вместо Хорунжего.

— Приготовились… — предупредил старший сержант подчиненных. Он установил прицельное кольцо на нужное деление, совместил целик с мушкой, придал стволу нужное направление, наведя его на середину фашистской цепи. Крепко сжимая рукоятки затыльника, Мирзо хладнокровно выжидал, подпуская врагов на близкое расстояние. Казалось, в его груди все замерло, и только сердце стучало все сильней и сильней.

«Огонь!» — скомандовал себе Мирзо и нажал на спусковой рычаг. Он дал длинную очередь, отпустил гашетку, перевел ствол чуть вправо, уточнил наводку и снова нажал на спуск. И еще длинная очередь, и еще… Справа и сзади слышались автоматные очереди, более глухие и более короткие. Это вели огонь бойцы Позднякова. В прорезь прицела Мирзо видел, как падали солдаты противника, как редела цепь атакующих, как они остановились, залегли…

Гвардии капитан Поздняков дал команду прекратить огонь. Наступила передышка. Пошел снег — мелкий, колючий. Острые крупинки падали на лица, падали и на ствол пулемета. Мирзо видел, как они таяли, едва прикоснувшись к нагревшемуся металлу.

К пулеметчикам пришел капитан Поздняков — как всегда спокойный, подтянутый. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. Капитан легко спрыгнул в окоп, огляделся.

— Значит, и у вас есть потери? — спросил он. — Как фамилия солдата?

Бобаджанов ответил:

— Хорунжий Василий. Осколок мины пробил шею под самой каской. Умер сразу.

Лицо Позднякова помрачнело. Он достал из полевой сумки небольшой лист бумаги, карандаш и занес Хорунжего в список погибших бойцов.

— Это уже шестой, — уловив вопрос Бобаджанова, сказал капитан. — К сожалению, без жертв не обойтись. А сражаемся мы здесь не зря. Южнее Олау начали форсирование главные силы нашего полка. Мы оттягиваем часть войск противника на себя. Одну атаку отбили. Но надо быть готовыми к следующим. Пока есть время, углубляйте окоп, оборудуйте запасную позицию вон там, у кустов, ближе к дороге, ведущей к Олау. На вас надеюсь.

— Не подведем, — ответил Мирзо и отдал нужные распоряжения.

Передышка длилась недолго. Внизу послышались крики, стрельба — гитлеровцы поднялись и вновь ринулись на наши позиции. Враг, видимо, получил подкрепление, и теперь ударит сильнее. Так и получилось. И снова заговорил «максим», застрочили ППШ, из окопов в наступающих полетели гранаты. Мирзо опять вел огонь сам, вместо наводчика. Быстро кончилась первая лента. Помощник наводчика Ощан достал из коробки новую, вставил наконечник в окно приемника и только стал протягивать ленту влево, как вражеская пуля ударила бойца в грудь. Ощан присел и замер навсегда…

— Гриша! — крикнул Мирзо, все еще не веря в случившееся.

Над безжизненным телом Ощана склонился Юлдашев. Приложив к груди ухо, он с минуту молчал, а потом сказал Бобаджанову:

— Все, командир. Отвоевался…

Боль за товарищей и злость на врага пронзили сердце старшего сержанта. Мирзо готов был заплакать, и он бы заплакал, если б мог. Уже двое погибли на этой высоте, на этом одерском пятачке, захваченном гвардейцами. Хорунжий и Ощан — какие были ребята! Прошли вместе почти всю Украину, Польшу. Осталось немного идти, и вот все, конец.

— Барот, ложись к пулемету. Будешь моим помощником, — с трудом сказал Мирзо и нажал на спуск. Видя, как падали фашисты, он приговаривал: — Это вам за Хорунжего! Это вам за Ощана!

И еще одну атаку отбили бойцы Позднякова. Передохнуть бы, оглядеться, затянуться самокруткой. Да где там… Внизу, на дороге, со стороны Олау появились четыре фашистских танка. Это уже страшнее… Развернувшись, танки ринулись вперед; прикрываясь броней, вражеские автоматчики побежали вслед за ними. Возле наших позиций стали рваться снаряды. Они ложились все гуще и ближе, ряды гвардейцев редели. Из тридцати шести человек в живых осталось двадцать два. Положение все более осложнялось. Но десантники не отступили.

— По танкам, гранатами — огонь! — скомандовал Поздняков.

Тяжелые связки гранат летели из окопов и рвались перед танками. Мирзо и Юлдашев перетащили пулемет на запасную позицию и оттуда ударили по вражеской пехоте, отсекая ее от танков. Те уже вплотную подошли к нашим окопам. Но вот один из них остановился с перебитой гусеницей, а через несколько секунд вспыхнул другой.

— Барот, ленту! — крикнул Мирзо своему помощнику.

И тут перед ними разорвался снаряд. Пулемет опрокинуло, Мирзо оглушило. Изо рта пошла кровь. Юлдашев не пострадал. Он бросился к командиру расчета, тряхнул его за плечи:

— Мирзо, жив?

Старший сержант плохо слышал, но понял.

— Жив… Поставь пулемет, будем сражаться…

«Максим» вновь ожил. Мирзо с трудом удерживал его в руках. Голова у него кружилась, уши болели, в них стоял тупой шум. Лицо было в крови и в грязи. Но глаза видели хорошо. И гвардеец продолжал разить врагов.

А фашисты все лезли и лезли. Их танки изрыгали огонь из пушек и пулеметов. В наших окопах оставалось всего двенадцать бойцов во главе с Поздняковым. Казалось, участь этой горстки солдат была предрешена и спасти их уже ничто не могло. Но противник вдруг повернул назад. И это не было чудом. Это гвардейцы полка, переправившись через Одер, пришли на помощь товарищам, ударили по врагу с тыла…

Вернувшись в свою роту, гвардии старший сержант Бобаджанов попросил командира пополнить его расчет. Но людей не было, и его просьбу не удовлетворили.

— Вам и самому надо бы подлечиться, — сказал командир роты. — Отправляйтесь-ка в полковой медпункт. Врачи там посмотрят, решат, что нужно делать.

— Нет, — решительно отказался Мирзо. — У меня еще хватит сил держать оружие. За своих товарищей должен отомстить.

Так и воевал расчет в сокращенном составе. А бои не утихали. Полк получил задачу — во взаимодействии с другими частями овладеть Олау.

Утром 28 января 1945 года гвардейцы начали штурм города. 8-я рота 294-го полка очищала от врагов узкую улицу. Засевшие в домах, подвалах, на этажах и чердаках фашисты вели яростный огонь. Бойцы роты продвигались медленно от укрытия к укрытию. Пулеметный расчет Бобаджанова поддерживал их, бил по окнам, уничтожая фашистов. Так, продвигаясь метр за метром, подразделение достигло центра города.

Пулеметчики отличились и в последующих боях за овладение городами Линден, Бриг и другими населенными пунктами. Мирзо Бобаджанов со своим «максимом» все время находился в цепи наступающих. Как только путь пехотинцам преграждал огонь засевших в домах немецких пулеметчиков или гранатометчиков, расчет Бобаджанова выкатывал вперед станковый пулемет и меткой стрельбой подавлял вражеские огневые точки.

В одном из боев рота понесла большие потери. Вышли из строя все командиры взводов, получил ранение командир роты. Гвардии старший сержант Бобаджанов принял на себя командование подразделением и продолжал руководить боем. Задача была выполнена.

За мужество и героизм, проявленные в боях на Одере, гвардии старший сержант Бобаджанов был награжден орденом Красного Знамени. Но об этом Мирзо узнал после войны. 28 марта он был тяжело ранен и отправлен в госпиталь. Последняя боевая награда нашла героя в 1962 году, о чем говорилось в начале книги.

После боев на Одере произошла перемена во фронтовой судьбе гвардии подполковника Мурадяна. Он был назначен начальником политотдела в другую дивизию и убыл к новому месту службы.

Гвардии лейтенант Дронов остался в своем батальоне. Со своей 97-й гвардейской стрелковой дивизией он шел все дальше на запад. И вот как-то утром в штаб батальона позвонили и передали: направить в политотдел командира пулеметного взвода Юрия Дронова за получением партбилета.

— Остаешься за меня, — сказал Дронов своему заместителю гвардии старшему сержанту Гудинову.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — заверил тот.

Гудинов пришел во взвод из «школы Ольшевского» — так в дивизии звали учебный батальон, которым командовал гвардии майор Ольшевский. Учебным он был не по штату, а по необходимости: война требовала все больше младших командиров, и эти кадры дивизия готовила для себя сама. В свое время «школу Ольшевского» прошел и Мирзо Бобаджанов.

Вернулся Дронов к вечеру, и был он вроде бы и прежний Юрий, и какой-то другой — подтянутый, более серьезный.

Пулеметчики заметили перемену в командире, порадовались за него. Старший сержант Гудинов от имени взвода сказал:

— Так что, Юрий Иванович, примите наши поздравления. В первом же бою отсалютуем пулеметами в честь такого дела…

Дронову везло на заместителей. Был Мирзо — прекрасный пулеметчик, умная голова, воюет — на всю армию слава. Теперь Гудинов тоже, как и Бобаджанов, дело знает отменно.

А отсалютовали пулеметчики в честь командира раньше, чем предполагал Гудинов. Западнее Бреслау штаб дивизии расположился на ночь в брошенном немцами фольварке. Взводу Дронова комбат приказал выдвинуться на 800 метров к лесу, занять там позиции и быть начеку. Примерно до середины ночи все было спокойно. И вдруг со стороны леса послышался несильный шум; он нарастал, приближался. Дронов прислушался. Сомнений не может быть: идет группа людей. Гвардии лейтенант пригнулся и на фоне неба различил серую колыхавшуюся массу. Он тут же передал команду: приготовиться к бою.

Воины заняли места у пулеметов. Фашисты приближались, уже отчетливо слышалась немецкая речь. Дронов решил выждать еще несколько минут. Он был уверен, что противник вот-вот наткнется на пулемет Гудинова, тот откроет огонь, гитлеровцы бросятся в стороны, побегут назад, к лесу. И тут ударят остальные два расчета. Так и получилось: враг наткнулся на окоп Гудинова. И тут же ночную тишину разорвала пулеметная очередь. Длинно и гулко бил «максим», фашисты заметались, началась паника. Она даже днем страшна, а ночью вдвойне. Гитлеровцы опрометью бросились назад прямо на пулемет Дронова. Они бежали плотной густой массой.

— Огонь! — крикнул Дронов и выпустил ракету, которая ярко осветила мечущихся врагов. Лейтенант лег на бруствер правее пулемета и полоснул фашистов автоматной очередью. Слева бил пулемет. Ракета погасла, впередилежащая местность провалилась в темноту, но глаза запомнили, знали, куда целить, да и истошные крики вражеских солдат служили хорошим ориентиром для стрелявших из окопа.

Правее ударил третий пулемет дроновского взвода. Теперь куда бы ни шарахались перепуганные фашисты, всюду они наскакивали на кинжальный огонь «максимов». Дронов выпустил вторую ракету, потом еще одну. Уцелевшие гитлеровцы бежали к лесу. Вскоре все стихло. Враг больше не появлялся. Очевидно, это была вышедшая из окружения под Бреслау группа, пытавшаяся уйти на запад.

Утром гвардейцы полюбовались на результаты своей работы. Местность была усеяна трупами врагов…

— Смотрите, товарищ лейтенант, сколько уложили, — сказал Гудинов, радуясь исходу боя.

— Хорошо поработали, молодцы — отозвался Дронов, — не дали фашистам подойти к штабу дивизии. А если бы проглядели, неизвестно, чем бы закончилась эта ночь.

Дронов немного помолчал, потом спросил:

— Все целы?

— Все налицо. Даже не царапнуло никого.

— Порядок — это самое главное! — удовлетворенно произнес командир взвода.

В дивизии сразу узнали о подвиге пулеметчиков гвардии лейтенанта Дронова, поздравляли их. И заслуженно. В те дни немало вражеских групп, больших и малых, оказывалось в тылу наших войск. Они нападали на тыловые подразделения, на штабы, медсанбаты и жестоко громили их. Всем было ясно, что гвардейцы-пулеметчики спасли штаб дивизии. За этот бой все бойцы были удостоены медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги». Командир взвода Дронов и его заместитель Гудинов получили ордена Отечественной войны 2-й степени.

В начале мая 1945 года 97-я гвардейская стрелковая дивизия в составе войск 5-й гвардейской армии была брошена на помощь восставшим пражанам.

Цветущий май

На помощь восставшей Праге спешила и 254-я стрелковая дивизия, входившая в 52-ю армию. Начальником политотдела этой дивизии был подполковник Мурадян. На марше Виктор Асланович не выключал рацию. Новости передавались одна важнее другой. Однажды, прослушивая эфир, начальник политотдела услышал тревожный голос чешского диктора. Один из инструкторов, владевший чешским языком, стал переводить. Это было обращение Чешского национального совета к восставшему населению Праги с призывом подняться на последний, решительный бой, строить баррикады и бороться до победы. В обращении говорилось, что Красная Армия спешит на помощь, что надо во что бы то ни стало продержаться до ее прихода.

По распоряжению начальника политотдела текст с воззванием Чешского национального совета был размножен. Работники политотдела разослали листовки в полки. Через час о воззвании узнали все бойцы дивизии, В ротах, а где позволяла обстановка и в батальонах, прошли короткие митинги. Мнение всех советских воинов было одно: идти быстрее на помощь восставшим братьям! Вперед, на Прагу!

События развивались стремительно. Дивизия наступала в направлении города Млада-Болеслав, что лежал на пути к Праге. В передовом отряде находился и подполковник Мурадян. В 5 часов утра 9 мая передовой отряд подошел к северо-восточной окраине Млада-Болеслава. Прочесав улицы, бойцы прорвались к заводу «Шкода». Вовремя подоспели советские воины — фашисты поспешно отошли, завод оказался почти не поврежден. В его спасении приняли участие и чешские партизаны.

Чехи восторженно встретили наших воинов — с красными флагами, с хлебом-солью, с цветами и лозунгами: «Слава Красной Армии!», «Навеки с вами, русские братья!».

Славный поход закончился полной победой. Фашисты были разбиты.

Советские воины, пришедшие на помощь братьям в борьбе с общим врагом, стали помогать чешскому народу налаживать новую жизнь. Подполковника Мурадяна — «пана комиссара» часто видели в те майские дни в городском совете, среди рабочих завода «Шкода», в местной типографии и в молодежном клубе.

Однажды, готовясь к докладу об истоках советско-чехословацкой дружбы, Виктор Асланович решил съездить в Прагу и побывать там в Народном доме, где в январе 1912 года проходила VI конференция РСДРП. Вместе с ним поехал начальник штаба дивизии полковник Андрианов.

Был конец мая. Улицы столицы заполнил ликующий народ. Гремели оркестры, звучали чехословацкие и советские песни. Цветы, яркое майское солнце и улыбки на лицах пражан. Чувство глубокой благодарности чехословаков советским воинам за освобождение выражалось во всем. На широкой площади среди алых тюльпанов, на возвышении, замер наш танк. Красная звезда на башне, под ней номер «23». Этот танк ворвался в Прагу одним из первых. Командовал им лейтенант Гончаренко. Здесь советский танкист провел свой последний бой. На улицах Праги отважный воин пал смертью героя. Городские власти обратились к советскому командованию с просьбой установить танк лейтенанта Гончаренко навечно на площади, которую вскоре назвали площадью Советских танкистов.

«Виллис» с советскими офицерами свернул на улицу Гибернска. Дом под номером 7 нашли быстро: по пути часто попадались расклеенные листовки на русском языке, в которых сообщался адрес Народного дома. В здании, куда они вошли, было многолюдно. На третьем этаже советских офицеров встретил пожилой, чуть сутуловатый чех с доброй мягкой улыбкой. На нем был светло-коричневый костюм, в петлице алела красная гвоздика.

— К вашим услугам, товарищи. Рад быть полезным вам, — приветливо обратился он к Мурадяну и Андрианову. — Позвольте представиться: Иоахим Гавлена…

Оказалось, это был известный деятель чешской социал-демократии. В свои семьдесят четыре года он облагал прекрасной памятью, которая и позволила ему в мельчайших подробностях рассказать о приезде в Прагу Ленина, о встречах с ним, о самой конференции.

— Она проходила как раз здесь, в этом зале, где мы находимся, — увлеченно говорил Иоахим Гавлена. — Для нас, чехов, конференция имела исключительно важное значение. Она провозгласила великие принципы пролетарского интернационализма, показала деятелям чешской рабочей партии и рядовым членам образец решительной борьбы против буржуазной агентуры в социалистическом рабочем движении.

— Не скрою, — продолжал рассказывать Гавлена, — ваш покорный слуга имел к конференции самое прямое отношение. Наша партия поручила мне оказать помощь в подготовке конференции. В Прагу съезжались делегаты из России, Парижа, Женевы. Всех их направляли ко мне. Каждый приходил с паролем: «Посылает меня Мария за Софьей». Я его запомнил на всю жизнь. На меня как члена руководства чешской рабочей партии было возложено обеспечение безопасности приезда делегатов конференции в Прагу. Первая группа, помню, прибыла 24 декабря 1911 года. Делегатов поселили вначале в отелях, а потом перевели на конспиративные квартиры пражских рабочих. Их солидарность с русскими делегатами была исключительной, по-братски душевной.

Советские офицеры спрашивали о Ленине: когда он приехал в Прагу, где остановился, как выглядел. Иоахим Гавлена охотно отвечал:

— На первых порах он жил на улице Ржезница, в доме номер четырнадцать, недалеко от Вацлавской площади. Там была конспиративная квартира пражской большевистской группы. Впоследствии мы перевели Владимира Ильича на квартиру одного нашего рабочего. Вместе с Владимиром Ильичем проживал рабочий из Петербурга Онуфриев.

Первая встреча В. И. Ленина с делегатами конференции произошла не в Народном доме, а в отеле «Бельведер». На этой встрече был и Иоахим Гавлена. Пламенная речь вождя российского пролетариата, весь его облик произвел на чешского товарища и на всех, кто был на встрече, неизгладимое впечатление.

Иоахим Гавлена вспомнил и о том, что после окончания конференции группа русских делегатов была приглашена в Национальный театр на представление оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин». Билеты для них прислал дирижер театра Франтишек Пицка. Это был человек прогрессивных взглядов, с большой симпатией относившийся к русскому революционному движению.

Иоахим Гавлена все рассказывал и рассказывал, и подполковник Мурадян едва успевал записывать услышанное в блокнот. Наконец стали прощаться. Гавлена открыл ящик стола и достал большую книгу.

— Если у вас найдется минута и есть желание, напишите несколько слов о посещении музея, который мы хотим создать здесь в память о великом Ленине, — с чувством произнес Иоахим Гавлена. — И в честь созданной им Красной Армии, принесшей нам освобождение, — добавил он.

…Прошли годы. Был, как и тогда, цветущий май, и улицы так же утопали в зелени каштанов. На соборе святого Вита развевались чехословацкий и советский флаги. На броне танка, установленного на площади Советских танкистов, рядом с цифрой «23» ярко алели тюльпаны. У гранитного постамента в почетном карауле замерли пионеры пражских школ.

Комфортабельный автобус с советскими туристами свернул на знакомую Виктору Аслановичу улицу Гибернска и остановился у дома номер 7.

— Прошу внимания, — раздался голос гида, — здесь у нас большая остановка. Но прежде чем выйти, заглянем в прошлое этой улицы. Здание, которое перед нами, — это бывший Народный дом, в январе 1912 года здесь проходила русская конференция с участием Ленина. С 1945 года здесь находится пражский Музей В. И. Ленина…

Туристы вышли из автобуса, защелкали фотоаппараты и кинокамеры. Виктор Асланович Мурадян стоял поодаль, погруженный в воспоминания тридцатилетней давности. Вспомнился май 1945 года, Иоахим Гавлена…

Вошли в музей. Посетителей встретила молодая чешка.

— Рада встрече с советскими друзьями, — приветствовала она по-русски. — Добро пожаловать! В нашем музее вы узнаете о связях Ленина с чешскими социал-демократами, о Пражской конференции русских большевиков.

Чешка подвела туристов к экспозиции, открывающейся портретом Ильича.

— Впервые Ленин приехал в Прагу в сентябре 1900 года. Здесь он встречался с руководителями одной из типографий чешской социал-демократической партии. Приезд Ленина был связан с подготовкой издания общерусской политической газеты и организацией ее доставки в Россию через Чехословакию. Вы, очевидно, поняли, о какой газете идет речь, — об «Искре».

Из дальнейшего рассказа сотрудницы музея советские туристы узнали, что весной 1901 года Ленин снова был в Праге. Здесь он жил на квартире чешского рабочего Франтишека Модрачека, члена социал-демократической партии с 1897 года. Эта поездка была связана с получением заграничного паспорта для Надежды Константиновны Крупской в связи с ее поездкой к Владимиру Ильичу в Мюнхен, где жил тогда Владимир Ильич и где обосновалось ядро редакции «Искры». Именно этой пражской поездкой было навеяно письмо Ленина матери:

«…Жалею, не занимался я чешским языком. Интересно, очень близко к польскому, масса старинных русских слов. Я недавно уезжал, и по возвращении в Прагу особенно бросается в глаза ее «славянский» характер, фамилии на «чик», «чек» и пр., словечки вроде «льзя», «лекарня» и пр. и пр.»[4].

После поражения первой российской революции Прага стала одним из центров русских политических эмигрантов. Учитывая это, Владимир Ильич 1 ноября 1911 года обратился к руководителю чешской социал-демократической партии Антонину Немецу с письмом. Ленин просил его «помочь советом и делом» в организации в Праге нелегальной партийной конференции. Ответственным за организацию конференции от чешской социал-демократической партии был назначен член ее руководства Иоахим Гавлена, который после освобождения Чехословакии советскими войсками стал одним из активных создателей пражского Музея В. И. Ленина.

Сотрудница музея показала портрет Гавлены на стенде. У Мурадяна невольно вырвалось:

— Я знал его…

Все обернулись к Виктору Аслановичу.

— Вы встречались?

— Да, да — подтвердил Мурадян. — Я виделся с Иоахимом Гавленой в мае сорок пятого года. Это было здесь же, в этой комнате.

По просьбе товарищей Виктор Асланович рассказал, как он встретился с Гавленой. В рассказе он дошел до того места, когда Иоахим Гавлена достал из ящика стола книгу отзывов и попросил советских офицеров оставить запись о посещении Народного дома.

Сотрудница музея заинтересованно слушала.

— А дату помните? — спросила она.

— Это было в самом конце мая, — ответил Мурадян.

Попросив извинения, экскурсовод вышла. Через несколько минут она вернулась с книгой в руках.

— Подойдите все сюда, — позвала она посетителей музея.

Виктор Асланович оказался рядом с книгой. Экскурсовод перелистала несколько страниц и спросила:

— Ваш почерк, узнаете?

— Да, конечно…

Чешка торжественно произнесла:

— Это одна из первых записей в книге отзывов нашего музея. Сделал ее советский офицер тридцать первого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, и он присутствует здесь. Позвольте, я прочту вам, что он написал тогда…

И она стала читать:

— «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы составляем армию великого Ленина. И если из самой кровавой войны, какую только знала история, наш народ вышел еще более окрепшим, вышел победителем, если Советский Союз завоевал симпатии и любовь всех простых людей мира, если мы сумели отстоять не только честь и независимость своей социалистической Родины, но и помочь народам Европы освободиться от тирании фашистских варваров, то это потому, что наш путь озаряет ленинизм. Мы много читали о VI Пражской конференции, которая сыграла исключительную роль в истории нашей партии. Будучи за рубежом родной земли, освобождая Чехословакию от фашизма, мы мечтали побывать в доме, где проходила Пражская конференция РСДРП. Спасибо чешским коммунистам и всему чехословацкому народу за то, что они сохранили дом, связанный с именем великого Ленина».

И в этот раз, в мае 1975 года, у Виктора Аслановича было много встреч. И самая памятная, самая волнующая — в Млада-Болеславе, в городе, который он освобождал и почетным гражданином которого он является. В июне 1971 года подполковник запаса Мурадян получил из Млада-Болеслава Грамоту с гербом города и текстом:

«Подполковник Советской Армии Мурадян Виктор Асланович, бывший начальник политотдела 254-й стрелковой дивизии 73-го стрелкового корпуса избран почетным гражданином Млада-Болеслава за освобождение города в мае 1945 года».

Встречая советского офицера в день тридцатилетия освобождения города, болеславчане говорили:

— Вы прописаны навсегда не только в нашем городе, но и в наших сердцах.

В торжественный праздничный вечер гость из Советской Армении был представлен собравшимся во Дворце культуры спасенного воинами 254-й стрелковой дивизии автомобильного завода «Шкода». Виктора Аслановича попросили выступить. И он начал с тех же слов, что и 23 августа 1973 года на телестудии в украинском городе Харькове:

— Если бы меня, сына Советской Армении, спросили, с чего начинается Родина, то я бы ответил: «С площади перед Зимним дворцом, где русские рабочие, революционные солдаты и матросы под руководством ленинской партии в октябре тысяча девятьсот семнадцатого года зажгли великое зарево новой социалистической жизни». А если бы меня спросили: «А где кончается Родина?», то я не смог бы ответить. Не смог бы потому, что моя Советская Родина стала поистине бескрайней и необъятной, ее идеи не знают границ. Нет масштаба, которым можно измерить дела моей Родины, ее значение, вес и авторитет в мире… Нет такой меры, которой можно измерить дружбу наших народов. У нас много друзей, и самый большой наш друг тот, с которым мы вместе шли в сражениях и победили ненавистного врага — фашизм…

Ему горячо и долго аплодировали. Аплодировали Советской Родине, сыном которой он был и которую он представлял здесь. О которой он говорил с такой любовью и с такой преданностью. Аплодировали дружбе, скрепленной кровью, — самой крепкой и нерушимой вовеки.

После торжеств к Виктору Аслановичу подошла молодая женщина и, попросив извинения, сказала:

— Я знала, что на нашем празднике будут советские товарищи, и взяла из дома фотографию. Я принесла ее, вот посмотрите, не напомнит ли она вам май сорок пятого года?

Виктор Асланович взял фотографию и стал с интересом разглядывать. Без особого труда он узнал своего командира корпуса, прославленного генерала Саркиса Согомоновича Мартиросяна. Внушительный, с Золотой Звездой Героя и многочисленными орденами на мундире, он счастливо улыбался. На руках у советского генерала была чешская девочка.

— Ваш генерал нес на руках меня! — гордо и восторженно воскликнула собеседница. — Да, да, это совершенно правда… Это я, Ева. Мне тогда было четыре года, но я все хорошо помню. О, это был действительно счастливый, незабываемый день. И солнце тогда было какое-то особенное, необыкновенно яркое…

Она очень волновалась, торопилась все рассказать, объяснить, как было, сознавая, что собеседник тоже был в тот майский день на этой улице, шел по сияющим мостовым ее города вместе со своим командиром впереди строя советских солдат-освободителей.

— Теперь я выросла, получила образование, стала коммунистом. Работаю в городском совете, — продолжала рассказывать Ева со счастливой улыбкой на еще молодом лице. — Да, чуть не забыла: моя фамилия Крскова. Ева Крскова. Как видите, счастье ко мне пришло из рук вашего генерала — храброго и доброго война страны Ленина. Передайте ему и всем советским людям нашу вечную благодарность и признательность. Мы, чехи и словаки, всегда с вами. Сердцем, душой и делами с вами…

Об этой встреча в Млада-Болеславе Мурадян рассказал генералу Мартиросяну после возвращения из Чехословакии. Генерал с удовольствием слушал, переспрашивал. Его интересовали мельчайшие подробности. Он не скрывал волнения. Все, что рассказывал Мурадян, было для ветерана войны очень дорого и близко. Прошлое — не тень наша, не просто спутник, оно всегда в нас — живое, волнующее, не дающее спать по ночам…

— Молодец, что побывал там, — сказал Мурадяну Саркис Согомонович. — Значит, видел Еву, мою «крестницу»? Говоришь, выросла, стала коммунистом?..

Генерал Мартиросян задумался о чем-то, видно, вспомнил тот май сорок пятого.

— Да, — сказал он Мурадяну, — те дни никогда не забудутся. Память о них придает силы нам, старикам, молодит сердце. Выходит, не зря мы сражались с фашистами, проливали кровь, теряли дорогих людей… Как бы я хотел сейчас повидать свою «крестницу» из Млада-Болеслава…

Дорогам нет конца

Дороги не кончаются…

Самые трудные — фронтовые дороги. А легко ли пройти их снова после войны? Фронтовики говорят: нелегко, хотя теперь над головой не дымное небо пожарищ, а солнце, и встречают не свинцовым дождем, а музыкой и цветами. И в этой радости все равно нелегко припадать к груди уцелевшего на войне друга-фронтовика, друга-побратима, с которым делил пополам и опасность, и последний сухарь, глоток из фляги и несколько оставшихся патронов.

У кого из героев книги было больше послевоенных дорог и незабываемых встреч? Они всё складывают вместе и делят на троих — и поездки, и впечатления от них. Соберутся в Москве у Дронова и до полуночи рассказывают друг другу.

Плотный, широкоплечий мужчина с седой шевелюрой сидел вечером в уютном кресле в будапештской гостинице «Эржибет» и с нескрываемым возбуждением перелистывал объемистую телефонную книгу. Это был Виктор Асланович Мурадян, приехавший в Будапешт с туристическим поездом. Не найдя того, чего искал, он подозвал к себе гида.

— Послушайте, здесь столько Иллешей, сколько у нас, в Ереване, Мовсесянов. Как среди них найти нужного мне человека? — Мурадян беспомощно развел руками. — И с таким именем — Бела много людей в Будапеште.

С помощью гида нашелся нужный номер телефона. Мурадян с нетерпением стал набирать. С силой прижал к уху трубку, замер в ожидании… Наконец на другом конце провода ответил суховатый, но твердый голос:

— Ен вадьок…[5]

Мурадян от волнения растерялся. Ну говори же, чего ты ждешь? Тебе ответил тот, к кому ты собирался приехать все годы после войны. А ты молчишь… Мурадян прижал левой рукой сердце. Он слышал, как Бела Иллеш уже третий раз отвечал в трубку:

— Ен вадьок…

— Бела Иосифович, здравствуйте… — выдохнул наконец Мурадян.

— Йо напот[6]. Извините, я тоже перейду на русский. Кто со мной говорит?

— Говорит комиссар шестьсот тридцать шестого стрелкового полка Мурадян. Помните сентябрь сорок второго, блиндаж на берегу Дона?

В трубке наступило молчание. Мурадян ждал, все громче говорил: «Алё! Алё!» Ему стало жарко, он расстегнул пиджак, стащил его одной рукой с плеч и повесил на спинку кресла. И тут в трубке заговорили. Мурадян услышал:

— Виктор, ты?! Откуда ты говоришь, где находишься? Если это не сон, то мы сейчас увидимся. Жди, я скоро приеду…

Мурадян положил трубку на рычаг, подошел к окну, за которым в ярких огнях жил своей обычной жизнью большой вечерний город, и стал ждать Иллеша. Его охватило радостное и трогательное чувство, приятной волной нахлынули воспоминания о прошлом.

Бела Иллеш… Видный венгерский революционер и писатель, лауреат премии имени Кошута. Член коммунистической партии с 1919 года, активный участник пролетарской революции в Венгрии. После ее поражения в 1919 году эмигрировал за границу, с 1922-го жил и работал в СССР. «Тисса горит», «Карпатская рапсодия», «Обретение родины»… Одну из книг — роман «Тисса горит» — Мурадяну удалось прочитать в студенческие годы. Думал ли он, что судьба сведет его с автором этой книги!..

За окном гостиницы тихо и безмятежно нес волны красавец Дунай, а Мурадяну вспомнилась черная, задымленная излучина Дона южнее Воронежа, где день и ночь гремели бои на захваченном нашими частями плацдарме на западном берегу. Плацдарм был невелик: до четырех километров по фронту и почти столько же в глубину, с двумя придонскими селами. Полк, в котором Мурадян был комиссаром, вел активные боевые действия. Пытаясь во что бы то ни стало сбить наши подразделения с господствующего над излучиной Дона клочка земли, враг бросил сюда крупные силы, в том числе 7-ю хортистскую дивизию.

Предвечерняя мгла сливалась с дымным горизонтом, мрак постепенно окутывал угасающее поле боя, когда Мурадян вернулся с переднего края в блиндаж. Ординарец Миша Старков взял у комиссара автомат, проверил, поставлен ли он на предохранитель, и повесил у входа.

— Вы бы умылись, товарищ комиссар, да перекусили. А то, считай, весь день на ногах, по траншеям лазили.

Едва Миша открыл банку консервов, в углу раздался тонкий писк зуммера. Там стоял телефонный аппарат — небольшой коричневый ящичек с металлической ручкой сбоку. От него тянулся провод, выведенный через дверь наружу, он скрывался где-то на перепаханном снарядами, минами и бомбами открытом поле и оттуда вился к переправе и дальше уходил на тот берег Дона, где размещался КП дивизии.

Пожилой солдат-связист взял трубку, ответил на вызов, сказал Мурадяну:

— Вас, товарищ комиссар.

Мурадян взял из рук солдата трубку, поднес к уху. Звонил «Третий» — комиссар дивизии Федор Иванович Олейник.

— К вам едут гости. Издалека. Их нужно встретить у переправы. Надо, чтоб вы сами подошли туда.

— Слушаюсь! Сам встречу. А что за гости, кто такие?

— Секрет. Скоро сам увидишь.

Мурадян стал одеваться. Миша Старков тоже засобирался в путь. Через полчаса они уже были у переправы. Противник методически обстреливал ее. На противоположном берегу в сумерках чернело наполовину сгоревшее село Урыв.

Мурадян и Старков перешли на восточный берег. Сырой, пронизывающий ветер подгонял их вперед. На том берегу у переправы приезжих еще не было. Стали ждать. Вскоре к переправе подкатила бричка с тремя офицерами. Одного из них Мурадян знал — это был работник политотдела дивизии. А двое были незнакомы. Первым сошел с повозки высокого роста, грузный, с густыми черными бровями офицер с четырьмя шпалами в петлицах. Солдат-ездовой снял с повозки тяжелый вещмешок, передал Старкову. Высокий офицер энергично протянул руку Мурадяну, приветливо сказал:

— Будем знакомы: Бела Иллеш.

— Йожеф Тоуд, — представился другой офицер — молодой, подтянутый, в длинноватой и, по всему видно, недавно полученной со склада шинели.

Мурадян представился, предупредил об осторожности на переправе и повел прибывших в расположение полка. Едва перешли зыбкий настил, над головами просвистел снаряд. Он разорвался на другом берегу, там, где Мурадян встретил гостей.

— Успел ли отъехать наш ездовой? — забеспокоился Иллеш.

— Думаю, что успел, — ответил Мурадян и ускорил шаг.

Минут через двадцать все расположились в блиндаже. Мурадян позвонил в политический отдел дивизии, доложил комиссару Олейнику о благополучном прибытии гостей. Тот еще раз предупредил о мерах предосторожности, а затем сказал, что к венгерским товарищам можно относиться с полным доверием.

— Прошу всячески содействовать их работе.

Новые знакомые оказались интересными собеседниками. Они много рассказывали, интересовались обстановкой на переднем крае и особенно подробно расспрашивали о венгерских частях, которые стояли перед фронтом дивизии и, в частности, на участке полка. Что говорят пленные? Имеются ли письма, дневники, взятые у солдат противника?

— Документы есть, — отвечал Мурадян. — Мы их подготовили к отправке в дивизию, но еще не отправили.

— Вот и хорошо, — обрадовался Иллеш. — Дайте их нам поскорей. Это очень нужно для наших передач.

За ужином продолжалась беседа. Иллеш был в центре внимания. Он хорошо говорил по-русски, с увлечением рассказывал о своей стране, о революционных традициях венгерского пролетариата. Потом разговор перешел на художественную литературу. Иллеш прекрасно знал творчество русских классиков, с восторгом говорил о «Тихом Доне» и «Донских рассказах» Михаила Шолохова.

— Давно хотел побывать на Дону, в местах, связанных с творчеством вашего выдающегося писателя Шолохова, — говорил Иллеш, прислушиваясь к артиллерийской канонаде.

А после ужина Бела попросил ознакомить его с трофейными документами. Ему принесли пачку аккуратно сложенных бумаг, и он, устроившись у огонька самодельной лампы, стал разбирать их. Его особенно заинтересовал дневник убитого в бою ефрейтора Иштвана Балачка. Тот писал, что их бригада прибыла в район Дона 17 июля 1942 года и гитлеровцы сразу бросили ее в бой, в котором он узнал, что такое «русская адская машина» (так вражеские солдаты называли нашу «катюшу»).

«Едва мы продвинулись на пятьдесят метров, она заговорила. Как будто из-под земли вырвались белые стрелы. Пронзительный вой разрывал душу, сердце останавливалось. Моментально загорелась деревня, огонь бушевал всюду. Началась паника, все наши бежали куда могли. Русские уничтожили противотанковую пушку вместе с расчетом, много живой силы. Кругом бушует море огня и дыма, нельзя продержаться в таком аду…»[7]

Прочитав дневник, Иллеш заговорил:

— Венгерские коммунисты ведут большую антифашистскую работу в глубоком подполье там, в тылу, и здесь, на фронте. Против Гитлера и фашистского режима Хорти работает радиостанция имени Кошута. Ее передачи ведутся на мадьярском языке. В самой Венгрии нелегально издается газета «Сабад неп»[8]. Она тоже зовет венгерский народ на борьбу против фашизма.

Бела Иллеш верил в здоровые, патриотические силы своего народа. И он отдавал всего себя, весь свой талант общему делу — разгрому фашизма. Иллеш пробыл в полку больше недели. Жил в одном блиндаже с Мурадяном, делил с ним хлеб и соль, газету и вести из сводок Совинформбюро. Они вместе ходили по траншеям, по душам говорили с нашими воинами. Талантливый писатель, большой патриот Венгрии, ее совесть и боль, Иллеш страстным словом вдохновлял наших солдат на боевые подвиги, а во время допросов пленных венгерских солдат находил такие слова, которые раскрывали глаза одурманенным фашистской пропагандой людям. Беседы писателя со своими соотечественниками затягивались далеко за полночь. Мурадян, укрывшись шинелью, засыпал и слышал сквозь некрепкий сон чужую речь, вздрагивал, открывал глаза и видел все еще сидевших за столом венгров — пожилого и молодого, и ему казалось тогда, что это разговаривают отец и сын…

А утром как будто и не было бессонной ночи, разве что выдавали усталые, в глубоких морщинках глаза — Иллеш с жаром рассказывал об участии венгерских интернационалистов в гражданской войне в Советской России, в борьбе против иностранных интервентов и белогвардейцев. С особой теплотой он говорил о Тиборе Самуэли, который весной 1918 года был комиссаром по военно-организационным делам группы венгерских коммунистов, позднее — членом центральной Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б). По заданию ЦК нашей партии Самуэли руководил формированием интернациональных частей в центре и на местах и отправкой их на фронт.

В июле 1918 года, во время левоэсеровского мятежа в Москве Тибор Самуэли был комиссаром 1-го Московского коммунистического отряда, в который вошли 150 венгерских коммунистов. Вместе со взводом латышских стрелков отряд по приказу военного комиссара Московского округа Н. Муралова был брошен на подавление мятежа. Венгерские коммунисты и латышские стрелки выбили мятежников из здания почты и телеграфа[9].

Летом 1918 года Тибор Самуэли выезжал со специальным заданием в Казань, которая была одним из крупных центров формирования интернациональных частей. Возвратившись из Казани, Самуэли лично доложил В. И. Ленину о ходе формирования интернациональных частей и их боевой деятельности[10].

Тибор Самуэли был председателем Ревкома Крыма, заместителем наркома Венгерской Советской Республики, полномочным военным представителем Венгерской Советской Республики в России и на Украине.

— Я не ошибусь, если скажу, что вы, советские товарищи, знаете нашего Самуэли в лицо, — сказал вдруг Иллеш. — Во многих ваших книгах помещена фотография, сделанная во время парада Всевобуча на Красной площади в Москве двадцать пятого мая девятнадцатого года. Сейчас я вам покажу эту фотографию.

Иллеш раскрыл полевую сумку, поискал в ней и извлек заметно пожелтевшую и, по всему видно, успевшую побывать во многих руках фотографию. Она тут же пошла по рукам. Взглянув на нее, Мурадян сказал:

— Конечно, нам знаком этот исторический снимок. Тибор Самуэли выступает на митинге. Он в кожаном пальто, в левой руке фуражка, правую держит в кармане. И тут же, на трибуне, находится Владимир Ильич — в расстегнутом пальто, при галстуке и в кепке.

Вернувшись к себе на родину, Самуэли стал одним из руководителей Венгерской Советской Республики. Он был заместителем наркома по военным делам, а также комиссаром революционного трибунала венгерской Красной Армии.

В памяти Мурадяна навсегда остались слова Иллеша:

— Я хорошо помню товарища Самуэли. Ему было двадцать девять лет, когда после падения нашей Советской Республики он был зверски убит.

Бела Иллеш много рассказывал о замечательном венгерском писателе-коммунисте Мате Залке, который был активным участником Великой Октябрьской революции и гражданской войны в России. Во время гражданской войны в Испании он боролся против фашистов, командовал интернациональной бригадой и погиб смертью храбрых.

— Один из легендарных героев гражданской войны в Испании генерал Лукач был не кто иной, как наш писатель Мате Залка, — закончил свой рассказ Иллеш.

Находясь в 636-м стрелковом полку, Иллеш ночами вел передачи на войска противника. Он обращался к солдатам-венграм на их родном языке. Прекрасный пропагандист и агитатор, Иллеш раскрывал соотечественникам глаза, говорил им правду о войне, призывал скорее кончать ее и переходить на сторону Красной Армии.

— Солдаты-венгры! — призывал он. — Подумайте, с кем и против кого вы сражаетесь? Спросите себя: за что вы проливаете свою кровь? Красная Армия несет Венгрии свободу и счастье. И каждый выстрел, сделанный вами, — это выстрел в советского друга и брата, в свободу и совесть нашей матери-Венгрии…

Почти каждую ночь гремел над вражескими траншеями голос мужественного патриота Венгрии писателя Бела Иллеша. Из показаний пленных было видно, какой глубокий след среди венгерских солдат оставляли выступления их соотечественника-коммуниста. Росло недовольство войной. Усиливался протест против нее. Некоторые солдаты бросали оружие и перебегали в наши траншеи.

Мурадяну вспомнился такой эпизод. В одну из сентябрьских ночей он с Иллешем пришел в 8-ю стрелковую роту, которой командовал старший лейтенант Сахиб Расулов. Блиндаж его находился в двухстах метрах от противника. Как только Иллеш начал передачу, враг открыл огонь по нашему переднему краю. Тогда Иллеш завел патефон, который носил с собой в вещмешке.

— Сейчас я им поставлю «Национальную песню»[11], — сказал он. — Посмотрим, как они будут вести себя.

Из громкоговорителя раздалась нежная венгерская мелодия, затем мужественный голос на венгерском языке запел:

Вставай, мадьяр, на бой,

На защиту своей свободы…

Все сильней, все выше поднимался голос, он креп, пробивал толщу времени и расстояния:

Клянемся, что больше рабами не будем!

Не будем!..

Стрельба прекратилась. Иллеш спросил по-венгерски:

— Если хотите слушать еще, дайте один выстрел.

С той стороны, словно по команде, прозвучал выстрел. Иллеш поставил еще одну пластинку, проиграл ее, а потом стал говорить. Судя по тишине, венгерские солдаты слушали его внимательно. Но через полчаса в расположении противника поднялся шум и началась стрельба. О том, что там произошло, Мурадян и Иллеш узнали позже от перебежавшего в расположение полка венгерского солдата.

— Немцы очень озлоблены, — рассказывал он. — Их сильно встревожили передачи на венгерском языке, а еще больше то, что мы стали слушать эти передачи и понимать, что зря проливаем кровь. За нашими частями теперь расположились эсэсовцы. Мы оказались между двух огней…

В те сентябрьские дни 1942 года отношения Мурадяна и Белы Иллеша стали дружескими. Расставались они тепло, сердечно. На прощание Иллеш сказал Виктору Аслановичу:

— Я верю в скорую победу над фашизмом. Уверен, что ваша победа принесет освобождение и моему народу. Говорят, писатели — большие мастера на фантазию. Возможно, что это и так. Но в минуты нашего расставания я убежден, что после войны мы обязательно встретимся. И не где-нибудь, а в моем родном Будапеште…

Пока Мурадян перебирал в памяти события далеких дней, дверь номера гостиницы распахнулась, в нее вошел Бела Иллеш и с радостным возгласом бросился в объятия советского друга.

— Как я рад видеть тебя, Виктор! Молодец, что приехал и позвонил! Этот день — настоящий праздник для меня…

Он немного успокоился, но не отходил от Мурадяна, все смотрел и смотрел в лицо. И все оживленней и радостней говорил:

— Вспомни мои слова. Что я сказал, когда мы расставались на Дону? По-моему вышло: ты в Будапеште, у меня в гостях…

Бела Иллеш говорил, а Мурадян с улыбкой разглядывал его. Конечно, годы не прошли бесследно, оставили знак и на висках, и на лице Иллеша. Венгерский друг, увы, не стал моложе, но по-прежнему радостен был блеск его глаз, была все та же живость речи и та же притягивающая к себе улыбка, которая быстро менялась на строгое, серьезное выражение лица, и тогда глубокая морщина прорезала густое межбровье в нижней части высокого лба.

— Как ты живешь, Виктор? Чем занимаешься? Как семья, как здоровье? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Бери-ка своих друзей и поедем в Дом журналиста. Надо же отпраздновать нашу встречу…

Что оставалось делать перед бурной радостью встречи, перед таким напором гостеприимства и дружелюбия? Они вышли на улицу. Машины подъехали к большому светлому зданию. Оно стояло особняком на одной из красивых улиц Будапешта. Приехавших приветливо встретили. Появление Иллеша вместе с советскими гостями вызвало у журналистов и писателей большое оживление. Мимо шумного джаза, бойко игравшего танцевальную музыку, гости прошли в один из залов. Здесь было сравнительно тихо. Накрыли стол, и начался торжественный ужин и дружеские, задушевные беседы.

Мурадян вспомнил о коробке с сувениром, которую привез венгерскому другу. Коробка была с ним, и он открыл ее. Это был макет первого советского искусственного спутника Земли, устремленного в космос. Виктор Асланович завел встроенный в макет механизм, и в наступившей тишине послышались четкие короткие сигналы советского спутника и величественная мелодия «Песни о Родине» И. Дунаевского. Стол окружило множество людей. Мелодия звучала вновь и вновь.

— Превосходно! Чудесно! — восторгались венгерские друзья. — Ведь этот спутник — символ могущества вашей страны, всего социалистического мира. Мы, венгры, гордимся вашими достижениями в мирном освоении космоса.

Поэт Григорий Харш заинтересовался надписью на сувенире. Мурадян поднял над столом макет спутника и вслух прочитал:

«Дорогому Бела Иллешу — на память о фронтовой дружбе».

— Да, много времени утекло после тех боев на Дону, — раздумчиво произнес Иллеш. — Из семнадцати наших товарищей, которые приезжали тогда в вашу армию, осталось только двое: я и Ференц Самбо. Он теперь наш видный композитор. Остальные сложили головы в боях с фашистами.

— А какова судьба того молодого офицера, с которым вы приезжали в наш полк? — спросил у Иллеша Мурадян.

— Йожеф Тоуд? Он погиб в конце войны у самой границы Венгрии…

Тоуд! Разве можно было забыть этого сильного духом, отважного, не боящегося смерти офицера-коммуниста! В годы войны Тоуд не раз пересекал линию фронта, совершал смертельно опасные рейды в хортистскую Венгрию, выполняя важные задания партии. Йожеф тогда говорил:

— Рабочий Будапешт не сломлен, не сложил оружия. Высок его революционный дух. Борьба продолжается, а ею руководят коммунисты.

Несколько дней в Будапеште пролетели быстро. Экскурсоводы возили советских гостей по улицам, рассказывали о трудовых свершениях рабочего Будапешта, о революционном прошлом венгерской столицы. В один из дней автобус с советскими туристами остановился на площади возле Исторического музея. На высоком постаменте стоял отлитый в бронзе памятник. Скульптор увековечил в металле молодого человека с высоко поднятой рукой.

— Шандор Пётефи — наша национальная гордость, — сказал стоявший рядом с Мурадяном Бела Иллеш. — Он прожил мало — всего двадцать шесть лет, а сделал на века…

Мурадян узнал тогда, что именно здесь, на ступенях музея, 15 марта 1848 года двадцатипятилетний Пётефи впервые прочитал свою знаменитую «Национальную песню». Пламенный призыв поэта послужил сигналом к революции.

Навсегда запомнился Мурадяну Красный Чепель. Туристы побывали в одном из красивейших мест Будапешта — на проспекте Баци. Он ведет в Уйпешт, где сосредоточены предприятия тяжелой и электротехнической промышленности, обувные и мебельные фабрики.

Уйпешт можно сравнить с Красной Пресней в Москве, с Арсеналом в Киеве. Уйпешт — цитадель венгерского рабочего движения и революционных выступлений пролетариата. И когда советским туристам говорили, что во время второй мировой войны уйпештские партизаны с оружием в руках героически сражались против фашистов, Мурадян вспомнил Тоуда и почему-то думал, что он приезжал с фронта именно к ним, уйпештским партизанам.

Автобус остановился на мосту через Дунай. Туристы вышли из автобуса и залюбовались красотой реки и величественным мостом, на котором стояли. Все было красиво, великолепно, дух захватывало от высоты и безбрежности раскинувшейся панорамы Буды и Пешта. Мост, словно гигантская рука, соединил их в единый архитектурный ансамбль огромного города, представляющего собой одну из красивейших столиц Европы.

Один из вечеров Мурадян провел на квартире у Белы Иллеша. Гость из Советской Армении сидел в мягком кресле в рабочем кабинете писателя и с удовольствием слушал венгерского друга, просматривал его книги, разглядывал картины, настольные вещицы-сувениры. К удивлению гостя, хозяин извлек из ящика стола небольшую квадратную коробку и, передавая ее Мурадяну, сказал:

— Вот эту вещь храню с войны…

— А что здесь? — заинтересовался Мурадян.

— Открывай коробку и взгляни.

В коробке была ручная граната. Увидев некоторое замешательство гостя, Иллеш улыбнулся:

— Бери, не бойся: граната обезврежена, без запала. Занятная вещица. С ней в феврале сорок пятого вместе с вашими солдатами я вошел в Будапешт. Так что это — последняя граната второй мировой войны, которая была у меня в руках.

Мурадян с любопытством взял гранату, подержал ее на ладони. Это была знаменитая лимонка — незаменимое солдатское оружие ближнего боя.

— Да, знакомая штучка, — задумчиво сказал Мурадян, возвращая лимонку хозяину. — Не раз выручала в бою.

— А меня ее боевая сестрица выручила, можно сказать, на пороге дома…

Иллеш оживился при воспоминании, прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Ваши солдаты штурмовали эту улицу, — продолжал он. — Я продвигался сзади штурмовых групп вместе с начальником штаба батальона. Неожиданно из подвала дома выскочили четверо гитлеровцев. Я их запомнил, словно сейчас вижу: они были в касках и длинных грязных шинелях: заросшие щетиной лица перекошены злобой и страхом. Увидели нас, вскинули автоматы. Все, подумал, конец… Правда, подумать-то не успел. Прыгнул в сторону, за угол дома. Выхватил гранату и бросил из-за стены в фашистов. После взрыва выглянул — три трупа лежали на мостовой, а четвертый гитлеровец, волоча раненую ногу, пытался укрыться в подвале. Да не успел: очередь подоспевшего советского офицера сразила врага на ступеньках подвала…

— Виктор, а что тебе подарить на память о нашей встрече? — спросил Бела.

— У нас в Армении говорят: «Лучший подарок гостю — горы. Бери любую, только Севан не трогай», — пошутил Мурадян.

— Я знаю: Севан — красивейшее озеро. Видел его: им я любовался в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда приезжал в Ереван на тысячелетие армянского национального эпоса «Давид Сасунский»… Так вот — об озерах. Наш Балатон тоже красив, но ваш Севан в горах просто великолепен. Так что возьмешь на память? Выбирай…

— Бела Иосифович! Лучший подарок — твоя книга с твоим автографом.

— Договорились. Сейчас подпишу.

Бела Иллеш подарил книги, переведенные на русский язык. И теперь, когда писателя нет в живых, его книги на русском и венгерском языках и его портрет напоминают Мурадяну о пламенном революционере-интернационалисте, мужественном антифашисте, большом друге нашей страны и талантливом писателе, с которым Виктора Мурадяна свели дороги войны.

В Душанбе, в квартире Бобаджановых, заботливая Сабохат собирала чемоданы в дорогу. Военкомат выделил ветерану войны две путевки в Гурзуф. А тут из Полтавы пришла встречная телеграмма: городской комитет партии и городской Совет приглашали Бобаджанова в Полтаву на празднование 40-летия освобождения города от фашистских захватчиков. Телеграмма была официальной, она пришла в ЦК Компартии Таджикистана.

— Надо лететь, уважить просьбу полтавчан, — посоветовали в ЦК.

— Так мы в санаторий опоздаем. В Полтаве надо быть двадцать второго сентября, а путевки с двадцать третьего.

— Понимаем, Мирзо Бобаджанович, однако лететь в Полтаву надо. А в Гурзуф дадим телеграмму, предупредим о вашей задержке, объясним причину.

И Мирзо вместе с Сабохат полетел в Полтаву. Самолет приземлился в Борисоглебском аэропорту. Подали трап, прилетевшие вышли из самолета, спустились вниз и очутились в живом коридоре встречавших полтавчан. Мирзо с Сабохат шли по этому тесному коридору, смущенные и ошеломленные такой неожиданной встречей. Пионеры бросали им под ноги цветы, кто-то выкрикивал приветствия…

По поручению городского комитета партии Бобаджановых встречал секретарь Ленинского районного комитета партии Полтавы Алексеев — приветливый, жизнерадостный человек средних лет. Он был в светлом костюме, без головного убора. День был солнечный, теплый — самый подходящий для праздника.

— Добро пожаловать! Ласкаво просимо! — приветствовал Алексеев гостей и после знакомства повез их в город.

На другой день, 23 сентября, Мирзо и Сабохат были приглашены на праздничные торжества. Они проходили в городском парке Победы, в областном театре, на многих улицах и площадях.

По случаю праздника Мирзо надел костюм с орденами и медалями. Вышли из гостиницы на улицу и окунулись в ликующую толпу полтавчан. Многочисленная колонна празднично одетых людей всех возрастов двигалась мимо гостиницы по направлению к парку. Над колонной развевались алые знамена, звучала музыка. В руках у многих идущих были яркие цветы. Вся улица украшена красными флажками, лозунгами, плакатами, огромными транспарантами. Из динамиков неслись слова приветствия и признательности: «Слава доблестным советским воинам — освободителям Полтавы!», «Героям, нашим спасителям, — ура!»…

Мирзо взял Сабохат под руку, они встали в колонну ветеранов войны и пошли. На тротуарах, возле домов, на балконах — всюду стояли радостные жители города и горячо приветствовали ветеранов — освободителей Полтавы. Какая-то девочка в школьной форме с пионерским галстуком на груди подбежала к Мирзо, взяла его за руку и пошла рядом.

— Девочка, как тебя звать? — спросила неожиданную попутчицу Сабохат.

— Меня зовут Оксаной, — бойко ответила девочка. — А вас, тетя, как зовут?

— Сабохат.

— Как, как? — переспросила Оксана. Она заглядывала в лицо идущей рядом женщины со смуглым, не похожим на здешние, лицом и удивлялась: у этой женщины были черные волосы и такие же брови и глаза.

— Какое у вас имя странное. Я никогда не слышала такого, — вслух размышляла девочка.

В разговор вступил Мирзо:

— «Сабохат» — это таджикское слово, — сказал он, поглаживая рукой светлые, выгоревшие на солнце волосы юной спутницы. — В переводе на русский язык «сабохат» означает «рассвет», «утренняя заря». Поняла, Оксаночка?

— Поняла, только не очень, — призналась она.

Оксана оказалась бойкой на язычок. Она рассказала о себе, о своей школе, о маме, которая не успела собраться, все «наглаживает новую блузку», которую ей купил папа. А он устал ждать маму и ушел на праздник раньше и сейчас идет где-то там, впереди, наверное, уже к парку подходит… Рассказала и о своем дедушке Грицко, который «тоже воевал и у которого тоже есть ордена и медали».

— А дедушка-то здоров? Сколько ему лет? — поинтересовался Мирзо.

Оксана призадумалась, посерьезнела и стала отвечать по порядку:

— Вообще-то дедушка не болеет, да только стал какой-то тихий. Жалуется: ноги болят. Вот и на праздник со мной не пошел. Я звала, а он говорит — по телевизору буду смотреть. А лет дедушке много — больше восьмидесяти.

Перед самым парком Оксана попросила дядю Мирзо отпустить ее руку, и она сразу растворилась в толпе.

А Мирзо и Сабохат продолжали идти в шеренге ветеранов войны, двигаясь к парку. Мирзо с интересом оглядывал улицу и дома, стараясь вспомнить уже виденное, встретить знакомый дом или перекресток и связать их с событиями тех военных сентябрьских дней…

Полтава находилась в полосе наступления 5-й гвардейской армии, в которую входила 97-я гвардейская стрелковая дивизия. Данные разведки подтверждали, что враг готовится упорно драться за город, надеясь задержать на этом рубеже, открывающем выход к Днепру, наши войска. Гарнизон Полтавы был увеличен вдвое, на правом берегу Ворсклы фашисты заранее подготовили и укрепили оборонительные позиции. На подступах к городу были оборудованы различные инженерные сооружения, в самой Полтаве каменные здания приспособлены к круговой обороне. Все мосты через реку враг взорвал. Словом, наши бойцы знали: в городе и его окрестностях был подготовлен мощный узел обороны.

События развивались так. Передовой отряд полковника Гаева вечером 21 сентября вышел к Ворскле, форсировал ее в районе населенного пункта Кротенково, захватил плацдарм и завязал бой с противником, оборонявшимся на западном берегу реки. Полк, в котором служил Мирзо Бобаджанов, с боями продвигался к Ворскле севернее Полтавы. Фашисты оказывали ожесточенное сопротивление, широко применяя танковые засады, неоднократно переходили в контратаки, упорно цепляясь за господствующие высоты, населенные пункты, дороги. 21 сентября полк вышел к восточному берегу Ворсклы и начал готовиться к форсированию…

Размышления о войне были прерваны звуками музыки. Оркестр стоял по обе стороны от входа в парк Победы, начищенные трубы ярко сверкали, музыканты исполняли «Марш победителей». Движение замедлилось — широкий людской поток тихо вливался в ворота. От густых аллей повеяло прохладой, солнечные лучи не пробивали кроны деревьев, лишь местами на аллею ложились светлые солнечные полосы.

Праздничное шествие направлялось к старинному памятнику, сооруженному в честь исторической победы русских воинов над шведами в знаменитой Полтавской битве. Мирзо с волнением подходил к памятнику, он издалека узнал его: над ним парил, расправив могучие крылья, орел. Он гордо реял, держа в клюве и когтях венок Славы — славы русского оружия, славы Петра, гениально воспетой Пушкиным.

Пройдя к памятнику, Мирзо глянул вверх на орла и, не отрывая взгляда, стал внимательно рассматривать лавровый венок. Вспомнился день 23 сентября 1943 года. Освободив Полтаву, выбив врага из города, советские воины пришли в городской парк к памятнику с орлом и венком Славы. Недалеко от него солдаты копали братскую могилу, чтобы здесь захоронить погибших в боях за Полтаву. Пришел сюда с товарищами и Бобаджанов. Погибших хоронили с воинскими почестями. Мирзо смотрел на гордо парящего орла и невольно обратил внимание на такую деталь: в одном месте венок был разорван. Видно, фашисты перед отступлением решили выместить злобу на старинном русском памятнике и отбили часть венка.

Теперь Мирзо с радостью видел: венок был цел! Ничто не властно над славой русского оружия, над гордым духом и силой русского воинства, наголову разбившего у стен Полтавы полчища шведов, посягнувших на нашу святую землю. Не вышло у шведского короля Карла, не вышло у Гитлера, не выйдет и у любого другого агрессора! Советская земля, Советская Родина дороже всего на свете. За нее шли в бой и те, кто пришел сюда на митинг, и те, кто пал в жестоком бою под Полтавой и в самой Полтаве. Вечная память павшим и слава живым!

Вечером в областном драматическом театре состоялось торжественное собрание. Мирзо Бобаджанов был приглашен в президиум, ему предоставили слово. Сдерживая волнение, он рассказал о боях за освобождение Полтавы, назвал имена солдат, сражавшихся на этой земле.

— Назову еще одно имя, — говорил он. — Ефим Щербаков. Это был рослый, крепкий молодой солдат. Мы вместе прибыли на фронт из пехотного училища. Родом он из Киева, жил у самого Днепра. Отец его погиб в сорок первом году, обороняя Киев. А сын спешил освободить столицу Украины. На пути к Днепру была Полтава, и Щербаков рвался в бой. Он был в числе первых освободителей вашего города. Потом были бои на подступах к Днепру. Там меня ранило, и дальнейшая судьба Щербакова мне не была известна, И вот неожиданно получил письмо от его сестры из Киева. Она случайно нашла меня и сообщила, что ее брат Ефим погиб при форсировании Днепра…

Бобаджанов пожелал полтавчанам успехов в труде и большого человеческого счастья — жить и радоваться солнцу, цветению весны, багрянцу осени и детским улыбкам.

А после к Мирзо пробрался сидевший в зале пожилой мужчина в сером костюме, со многими боевыми наградами на груди.

— Мирзо! — крикнул он.

Услышав свое имя, Мирзо остановился, повернул голову на крик. Что-то знакомое послышалось в голосе, увиделось в лице. В памяти возникла фигура человека в солдатской каске… Да это же Попенко. Иван Попенко!

— Иван!

— Мирзо!

Они узнали друг друга после многих лет, прошедших с войны. Не виделись со времени боев на Днестре, с марта 1944 года. И вот случайная встреча в Полтаве. Бывает же так! Надо поговорить, посмотреть друг на друга, вспомнить… Попенко сказал:

— Тут и думать нечего. Едем ко мне, и все дела. У меня и переночуешь. Жена будет рада. А ты здесь один?

— С женой. Она сейчас подойдет.

Так Мирзо и Сабохат оказались в гостях у фронтового друга Ивана Александровича Попенко. Засиделись, проговорили, как бывает в таких случаях, далеко за полночь. Уже и гимн проиграли по радио и динамик смолк, словно ушел на покой, и Сабохат затихла, уложенная хозяйкой в постель, а они все сидели. Выходили подымить (курил, правда, один Попенко), снова садились и продолжали свое: «А помнишь?..»

— Если лейтенант Дронов помнит меня, то это приятно, — говорил Иван Александрович. — Вот ты, Мирзо, назвал его фамилию, и мне сразу вспомнилось его красивое и нежное, как у девушки, лицо.

— Ты прав, Иван. Лейтенант и на фронте не огрубел, следил за собой, как бы ни была тяжела обстановка.

— Ну, а сам-то как воевал, что с тобой было после того, как нас перевели в разные полки? — спросил Мирзо Ивана.

— Рассказ будет долгий, — ответил Попенко и стал вспоминать. В тот поздний час он поведал фронтовому другу то, о чем Мирзо не знал. Из учебного батальона Ивана перевели в 289-й гвардейский стрелковый полк. Это было после форсирования Днестра, когда дивизию перебросили в район Тернополя, для участия в Львовско-Сандомирской наступательной операции.

В августе 1944 года гвардии сержант Попенко попросился во взвод полковой разведки. Взводом тогда командовал гвардии старшина Александр Виноградов. Кто не мечтал послужить у прославленного разведчика Виноградова! Грудь старшины украшали три ордена Славы. Отважному разведчику посвящались листовки, его портрет был помещен на обложке журнала «Красноармеец». Короче, геройская слава о гвардии старшине Виноградове гремела по всему фронту.

Чтобы попасть к Виноградову, Попенко стал готовить себя к службе в разведке. Однажды — это было вскоре после освобождения Новоукраинки — Иван спросил у Дронова разрешения пойти в ночной поиск за «языком». Командир пулеметного взвода вначале и слышать не хотел. Отличного пулеметчика, командира расчета и — за «языком»… А если неудача и вместо фашиста принесут на плащ-палатке Попенко? «Не принесут, товарищ гвардии лейтенант, — доказывал Иван. — А немца точно притащим. Вот увидите…»

Попенко долго просил Дронова, горячо убеждал, что ему надо испытать себя в разведке, рассчитаться с фашистами за оккупацию Полтавы, за угон его, Ивана Попенко, на каторжные работы, за зверские издевательства после неудачного побега и за многое другое, что перенес, натерпелся. И Дронов наконец сдался, доложил о просьбе сержанта комбату и сам пошел к командиру разведки просить за Попенко.

Старшим группы был гвардии сержант Полозов. Кроме него и Попенко в ночной поиск пошли еще три солдата-разведчика. С наступлением темноты бесшумно перешли нейтральную полосу, обошли стороной вражеские траншеи и углубились в тыл врага. Через час вышли на опушку леса — в расположение артиллерийской батареи противника. Притаились в кустах, пригляделись. За орудиями светлела большая палатка. Там, судя по всему, отдыхали фашисты. Батарею охранял часовой. Все рассчитав и выждав подходящий момент, Полозов пополз к орудиям. Попенко и еще один разведчик ползли в пяти шагах сзади. Полозов подкрался к часовому, кинулся на него кошкой, зажал рот, свалил на землю. Подоспевшие разведчики засунули часовому кляп в рот, связали и повели «языка» к своим.

Вражеского артиллериста доставили благополучно. В штабе его допросили, и «язык» сообщил ценные сведения. За успешное проведение ночного поиска командир полка всей группе Полозова объявил благодарность. Утром, когда Попенко вернулся в свой взвод, гвардии лейтенант Дронов поздравил сержанта с поощрением, но тут же сказал, что больше за «языком» его не пустит.

А Попенко «заболел» разведкой, хождением по тылам врага, добыванием нужных командованию разведданных, захватом «языков». И как ни удерживал его Дронов, командир полка по просьбе гвардии сержанта Попенко перевел его во взвод гвардии старшины Александра Виноградова. Так Иван стал разведчиком. И все последующие дни и ночи войны были связаны у него с этой опасной, полной смертельного риска работой.

Однажды в ночном поиске разведчики нарвались на вражескую засаду. Гвардии старшина Виноградов получил смертельную рану и, не приходя в сознание, скончался. Группу возглавил Попенко. Фашисты били по вспышкам наших автоматов, забрасывали разведчиков гранатами. Одна из них разорвалась у ног Попенко. Осколки изрешетили Ивана, но он остался жив. Товарищи перевязали его, положили на плащ-палатку и вынесли в расположение полка. Принесли и мертвого гвардии старшину Виноградова.

Для Попенко настало время мучительной, отчаянной борьбы за жизнь. Врачи вырвали его из лап смерти, хотя Иван надолго прописался в госпитальных палатах. Из них он вышел в канун Дня Победы инвалидом войны.

Вот что рассказал о себе Иван Александрович Попенко своему фронтовому другу при встрече в Полтаве. На другой день они простились. Мирзо с Сабохат остались в Полтаве еще на день. Секретарь райкома партии Алексеев пригласил гостей из Душанбе за город. Была суббота, и день выдался жаркий. «Волга» катила не спеша то полем, то мелколесьем. И вот она остановилась в лесу. Алексеев и Мирзо вышли из машины и дальше пошли пешком. Через несколько минут лес расступился и они оказались на берегу реки. Это была Ворскла. Мирзо узнал ее. Взволнованный, он огляделся по сторонам и воскликнул:

— Так это ж то место, где мы форсировали реку двадцать второго сентября сорок третьего года! Как вы узнали, что именно здесь я был? Спасибо, что привезли сюда…

Мирзо и не думал, что когда-нибудь доведется ему побывать в столь памятных и дорогих для него местах. Опять нахлынули воспоминания. Сюда полк пришел вечером 21 сентября и стал готовиться к форсированию Ворсклы. Полтава была южнее, она ждала советских воинов. И они спешили к ней на выручку.

От реки веяло прохладой. Прикрытые от врага сосняком, воины готовили переправочные средства. Брали все, что было под рукой: доски, жерди, бревна. Эти средства так и назывались, — «подручные». Мирзо с товарищами по расчету углубился в лес, оттуда возвратились с охапками сосновых веток. Из них пулеметчики связали плот для «максима». С наступлением темноты подтянули его к самому берегу.

Оставшиеся часы до рассвета каждый коротал как мог. Редко кому удалось уснуть. Мирзо прилег под старой толстой сосной, сделав ложе из хвои и шинели. Со стороны реки слышались пулеметные и автоматные очереди, рядом кто-то тяжело дышал во сне. Мирзо думал о матери, которая ждет не дождется весточки от сына.

Может, на час и забылся во сне Мирзо. Чуть забрезжил рассвет, слегка просветлело между деревьями, лес ожил. Бойцы молча, сосредоточенно готовили себя и оружие к переправе. Мирзо с товарищами перенесли «максим» и сделанный из хвои плот к реке, осторожно спустили на воду, установили пулемет. И тут началась артподготовка. Орудия всех калибров, минометы, танки, «катюши» открыли такой огонь, что земля задрожала, как в судорогах, заходила ходуном, а прибрежные кусты запрыгали, будто ошалелые. От орудийной пальбы, визга, шипения снарядов, проносившихся над головой, от их грохота нельзя было уловить никакие другие звуки. Они тонули в адском шуме. В ушах стояло такое, что даже не было слышно, как рвались вражеские мины и снаряды…

Более двадцати минут наша артиллерия обрабатывала вражеский берег. Его скрывали дым и молочный туман, переливавшиеся над течением реки. Это было на руку бойцам, изготовившимся к прыжку через Ворсклу. И вот они вошли в воду. Песчаное дно опускалось все глубже, люди уходили все дальше от своего берега. Мирзо шел рядом с плотом, рукой придерживая пулемет. Потом, когда под ногами исчезло дно, он поплыл, толкая рукой намокший и отяжелевший плот.

Где-то на середине реки их накрыли огнем. Фонтанчики воды запрыгали от свинцового дождя. Теперь только вперед и как можно быстрее — в этом было спасение. Вперед, на тот берег, на врага, к Полтаве! Плывший рядом боец попал под град пуль, его голова тут же скрылась под водой. Мирзо придерживал пулемет, не мог бросить плот. Он крикнул командиру расчета:

— Товарищ сержант, Костин тонет!

Сержант плыл впереди. Он греб левой рукой, а правой держал над водой автомат. Услышав крик, обернулся:

— Бобаджанов, ты что?

— Костин утоп, его убило!

Сержант зло выругался и крикнул Мирзо:

— Вперед, к берегу! У пулемета заменишь Костина!

Через две-три минуты ноги почувствовали дно. Берег был в нескольких метрах. Упершись ногами в песок, Мирзо изо всех сил толкнул плот к берегу. Там был враг, там был бой — беспощадный, с кровью и смертью, но там была Полтава, и эта мысль вытесняла все…

Вот что вспомнилось и словно опять увиделось Мирзо Бобаджанову, когда он вместе с Алексеевым вышел на берег Ворсклы.

На другой день Бобаджановы простились с Полтавой и улетели в Крым на отдых. Покупались в теплом, ласковом море, съездили на экскурсию в Севастополь, отдохнули, подлечились.

Домой вернулись к началу уборки хлопка. Бобаджанов собрал секцию ветеранов войны, предложил организовать бригаду для сбора хлопка. Его охотно поддержали. Первым вызвался идти в поле майор в отставке Шайдуров — активист секции. Война искалечила его тело, отняла руку, но не убила могучий дух воина-коммуниста, не сломила волю фронтовика.

Примеру Шайдурова последовали подполковник в отставке Макеевский, а потом и другие.

Ветераны войны во главе с Мирзо Бобаджановым выехали в колхоз имени Ленина Ленинабадской области. Колхоз знаменит на всю республику. Руководит им участник войны, знатный хлопкороб дважды Герой Социалистического Труда Абдилзафар Саматов. В среднем за год колхоз собирает по 32 тонны первосортного хлопка-сырца. Это больше, чем выращивалось во всем Таджикистане до Советской власти.

Председатель Саматов сам встретил ветеранов, поклонился им в пояс:

— Большая честь принимать вас в колхозе. Ваши награды сияют ярче солнца, ваши глаза блестят, как у молодых джигитов. Да не устанут ваши руки, не ослабнут в биении ваши храбрые сердца…

В тот же день бригада Бобаджанова вышла в поле. К поясам подвязали мешки-фартуки, и пошли ветераны на хлопок, рассыпавшись в цепь, как в атаку. Согнувшись в пояс, обливаясь потом под палящим солнцем, они долгими часами собирали щедрый дар земли. Раскрытые звездчатые коробочки с хлопком манили к себе, завораживали ослепительной белизной. Но взять содержимое коробочек было нелегко. Высохшие на солнце, твердые и острые, они царапали до крови ладони, словно не хотели отдавать драгоценное содержимое…

Мирзо оказался наиболее крепким и выносливым. Он подбадривал товарищей, шутил, предлагал передохнуть.

— Рановато еще, командир, — отмахивались ветераны. — Мешки еще не полные.

Набрав полные мешки, сборщики относили их к тележкам, взвешивали хлопок и высыпали на тележки. С пустыми мешками шли назад и снова склонялись над кустами. Каждый собрал за день по нескольку десятков килограммов хлопка. Шайдуров с одной рукой не намного отстал от остальных.

И так день за днем — в полном напряжении, без скидок на возраст, на усталость…

Были у Мирзо и другие дела: поездки с агитбригадой в город энергетиков Нурек, на строительство Байбазинской ГЭС, в Ходжентский район. Здесь самая благодатная почва для воспитания молодежи на боевых и трудовых традициях старших поколений, для работы по подготовке юношей к военной службе. Из этого района вышли 36 Героев Социалистического Труда и 5 Героев Советского Союза. Только в одном колхозе имени дважды Героя Социалистического Труда Сайда Ходжи Урунходжаева 19 Героев Социалистического Труда и два Героя Советского Союза. Здесь с любовью оформлен зал Героев, создан свой музей, есть комната военно-патриотического воспитания, кабинет гражданской обороны, работает университет будущего воина.

Побывал Мирзо с лекциями и докладами на полях Вахшской оросительной системы, в цехах Таджикского алюминиевого завода, в вузах и школах, в музеях, организациях ДОСААФ, на призывных пунктах. Он не уставал работать с людьми, бывать в массах, слушать и наблюдать, черпать опыт, брать все ценное и нести людям.

Сабохат по-женски жалела мужа, видела, как он устает, как все больше его беспокоят раненые ноги, и как могла помогала, утешала, советовала отдохнуть неделю или хотя бы денек. Мирзо обещал побыть дома, поменьше «мотаться» по районам и областям, А на деле выходило другое — телеграмма, звонок, приглашение… И опять Сабохат оставалась одна.

В один из редких дней, когда Мирзо был дома, раздался телефонный звонок. Он взял трубку. Звонил из аэропорта майор Дмитриев — политработник гвардейского полка, в котором Мирзо воевал. После войны он несколько раз бывал в полку, хорошо знал командира и его заместителя по политической части майора Дмитриева. И вот он в Душанбе, звонит по телефону.

— Какими судьбами вы оказались у нас? — спрашивал возбужденный Мирзо.

— Прибыл за молодым пополнением, — ответил Дмитриев. — В моем распоряжении два дня. Нужна ваша помощь, Мирзо Бобаджанович. Можно рассчитывать?

— Что за вопрос? Своему полку да не помочь! Приезжайте сейчас ко мне, и все обсудим.

Через час майор Дмитриев позвонил в квартиру Бобаджановых. Вместе с офицером приехал младший сержант. Дмитриев представил его Мирзо:

— Младший сержант Сергей Терентьев. Командир отличного отделения, классный специалист, владеет всеми видами оружия и военными профессиями, которые есть в роте. Здесь, в командировке, мой незаменимый помощник.

— Как дела в полку? — спросил Мирзо. — Как служит молодежь, как с дисциплиной, боевой выучкой?

Гости передали ветерану полка горячий привет от личного состава, доложили об успехах в боевой учебе и службе.

— Полк получил на проверке твердую хорошую оценку, а учение с боевой стрельбой прошло на оценку «отлично», — рассказывал Дмитриев.

Ветерану-фронтовику было приятно слышать добрые вести из родного полка. Честь гвардейского Боевого Знамени, честь полка — в надежных руках наследников славы отцов и дедов. А майор Дмитриев продолжал:

— Дорогой наш ветеран! Вы хотели, чтобы в нашем полку служила молодежь из Таджикистана. Теперь так и будет. Вот мы и приехали за этим в Душанбе.

— Это очень правильно! — одобрил Мирзо. Он улыбался, довольный. Не кто иной, как он, работник аппарата ЦК Компартии Таджикистана, поставил вопрос перед военным комиссаром республики о призыве молодых таджиков в прославленный гвардейский полк, в котором в годы войны вместе с Мирзо Бобаджановым сражалось немало таджиков.

Работники военкомата, органы власти внимательно отнеслись к просьбам ветеранов и командования полка, и теперь каждый год весной и осенью таджики призывного возраста едут служить в гвардейский полк. И в тот осенний призыв, когда приехал майор Дмитриев, десятки парней из Душанбе, Ленинабада, Ура-Тюбе, Хорога, Вахша, Нурека, из горных кишлаков прибыли на сборный пункт, чтобы отправиться в армию, встать под Знамя гвардейского полка.

Бобаджанов помог майору Дмитриеву связаться с нужными организациями и людьми, решить возникшие организационные вопросы. А в назначенный день Мирзо пришел на сборный пункт и принял участие в торжественных проводах призывников. Он выступил на городском митинге, посвященном проводам в армию. Обращаясь к ребятам, стоявшим в строю, ветеран сказал:

— Пришло время, и Родина-мать позвала вас исполнить священный и почетный долг гражданина СССР. Вы идете служить в дорогой для меня полк. Под его гвардейским Знаменем я прошел с боями от Днепра до Одера. Нам было тогда столько же лет, сколько и вам, а были и моложе вас, но никто не дрогнул в бою, не нарушил данную Родине и народу клятву, не посрамил чести родного полка. Теперь настало ваше время. От имени фронтовиков даю вам наказ: служите честно и добросовестно, будьте дисциплинированны, достойны высокого звания воина-гвардейца, делами умножайте традиции и славу полка, добытые в боях. Не жалейте сил в службе, серьезно и ответственно готовьте себя к защите любимой Родины, к героическим подвигам во имя счастья нашего народа!

Будущих воинов поздравили и напутствовали военный комиссар республики генерал-майор Абдуразак Юсупович Юсупов, мать призывника бригадир гальванического цеха завода «Ремстройдормаш» Галина Васильевна Джавадова. Потом грянул оркестр, и строй будущих солдат двинулся по улицам Душанбе на вокзал. Впереди строя шли майор Дмитриев и увенчанные боевыми наградами бывшие фронтовики Мирзо Бобаджанов и Урунбой Рахимов. Урунбой провожал в армию младшего сына Хамракула. Республика провожала своих сыновей, фронтовики вели их дорогой солдатской доблести, верного служения Отечеству.

А через несколько дней Мирзо получил телеграмму из Москвы. Советский комитет ветеранов войны включил его в состав делегации для поездки в одну из африканских стран. Опять дальняя дорога, опять собирай чемодан, дорогая жена Сабохат!

В Москве Мирзо позвонил Дронову. Зоя Петровна ответила, что Юрия Ивановича дома нет.

— Как нет? Куда вы его дели, такого замечательного мужа? Другой женщине отдали? — шутил на другом конце провода Мирзо. Он был в прекрасном настроении, хорошо знал жену фронтового друга, поэтому мог себе позволить говорить с Зоей Петровной в дружеской, шутливой манере.

— Да полно вам разыгрывать, Мирзо. Юрий Иванович в Чехословакии.

— Давно уехал? Когда вернется?

— Да уж неделя как уехал. Когда вернется, точно не знаю, а жду со дня на день. Ну а как вы там, в Душанбе, как здоровье?

— У нас все хорошо. А здоровье, конечно, не то, что было, — идет на убыль. Ноги беспокоят, тяжело стало ходить.

— А моего Юру стали мучить головные боли. Говорит, контузия голос подает. Шутит, а я-то вижу: дело серьезное. Ему в больницу надо. Отговаривала от поездки, а он свое: должен ехать, пока память живет, пока сам жив…

Дронов уехал сразу после ноябрьских праздников. Московский поезд пересек границу в Чопе, прошил, словно челнок, Словакию и рано утром подкатил к Пражскому вокзалу. Холодный туман ночи, плывший за окнами вагонов, растаял, растворился в тепле и радушии, в горячих объятиях встретивших поезд пражан.

В Праге проводились Дни Москвы. С поездом дружбы из советской столицы прибыло несколько сот гостей. После встречи и митинга на вокзале прибывших посадили в автобусы и повезли в гостиницу.

Дронов, сидя в автобусе и глядя из окна на пражские улицы, думал о своей жизни и о пути, проделанном сюда, в столицу Чехословакии, из Москвы. Поезд привез его за двое суток. А была сюда и другая дорога — дорога войны. Он, гвардии лейтенант Юрий Дронов, шел по ней 730 дней и ночей. Два коротких дня и два долгих года…

Да, в этом красивом, поражающем строгой и величественной стариной городе он уже бывал. Это было в мае 1945 года. На пути к Праге Дронов со своим пулеметным взводом освобождал от гитлеровских оккупантов чешский город Усть-на-Лабе (гитлеровцы, захватив его, переименовали на свой лад — в Аустиг). Здесь взвод Дронова командир батальона гвардии майор Ольшевский оставил для охраны местного завода. Несколько суток наши воины несли караул, потом их сменили. Они догнали свой батальон в небольшом чешском городке Кладно — в двух десятках километрах от Праги. Здесь 13 мая и закончилась для гвардии лейтенанта Дронова война.

Кладно запомнился красивым городком с небольшой площадью в центре, остроконечным католическим костелом и типичной европейской архитектурой: дома невысокие, в два-три этажа, каменные, с длинными и короткими поясками балконов и черепичными крышами с острыми башенками наверху.

Батальон гвардии майора Ольшевского располагался за городом в сосновом лесу. В нескольких километрах от этого леса воины увидели черный крест, возвышавшийся над пустым полем. Местные жители рассказали, что этот крест установлен на месте горняцкого поселка Лидице, который гитлеровцы полностью уничтожили 10 июня 1942 года. Оккупанты совершили этот акт вандализма после того, как 27 мая того года чешские патриоты смертельно ранили шефа рейхспротектората Чехии и Моравии Гейдриха. Фашистские палачи заподозрили жителей Лидице в причастности к покушению. Гитлер приказал Лидице стереть с лица земли, а мужское население старше 15 лет — расстрелять…

В ночь на 10 июня отряд фашистских карателей окружил спящий поселок. Каратели подняли на ноги жителей, женщин и детей загнали в машины и увезли в Кладно, оттуда женщин отправили в концлагерь Равенсбрук под Берлином, а детей — в концлагерь Хелмно в Польше. Всех мужчин старше 15 лет фашисты расстреляли, дома поселка разграбили и сожгли. Но и этого палачам показалось мало. Название Лидице было вычеркнуто из списков населенных пунктов протектората.

Однако уничтожить память о Лидице фашисты не смогли. Уже летом 1942 года о трагической участи чешского поселка узнал весь мир. Чехословацкие воины, находящиеся в СССР, собрали средства на постройку танковой колонны и один танк назвали «Лидице». Его экипаж отважно сражался с фашистами в составе советских войск, а танк после войны был установлен на постамент перед входом в Военно-исторический музей в Праге.

После освобождения Кладно и района, где прежде находилось Лидице, советские воины установили на месте гибели жителей поселка временный памятник — большой деревянный крест, покрасив его черной краской. Этот крест и видел гвардии лейтенант Дронов, он чернел в его глазах каждый день, пока батальон находился на окраине Кладно.

В середине мая Дронова послали в Прагу в командировку. В столице Чехословакии он провел несколько дней. Однажды возле Староместской площади пожилая супружеская пара вынесла на улицу стол, накрыв его новой вышитой скатертью. На стол поставили кувшин со сливовицей и целую гору свежеиспеченных пирогов. Увидев советского офицера, чех бросился к нему навстречу, схватил за руку и привел к столу со словами:

— Не откажите, пан советский офицер, отведать нашего угощения…

— Вы говорите по-русски? — с удивлением спросил Дронов.

— О да. Я был в вашей стране в то время, когда ваши рабочие и крестьяне под руководством Ленина взяли власть и установили Республику Советов. Многие чехи и словаки тогда вступили в Интернациональный батальон и сражались в рядах Красной Армии с беляками.

Дронов крепко пожал руку старому бойцу-интернационалисту. Хозяйка налила в фарфоровую чашку сливовицы, подала Дронову, в другую руку дала пирог. Преподнесла все это с поклоном и благодарно сказала:

— Откушай, дорогой. У нас нет своих сыновей… Как тебя зовут, сынок?

— Юрий, — ответил Дронов.

— А где твой дом, Юрчик?

— В Москве.

— Москва — это прекрасный город великого народа, — с почтением сказал старый чех. — Наш Юлиус Фучик бывал в вашей Москве, писал о ней в «Руде право».

Чех налил сливовицы в свою чашку и предложил тост:

— Давайте выпьем за победу над Гитлером и за нашу встречу!

Они чокнулись. Дронов попробовал сливовицы, похвалил хозяев за вкусное вино.

— А ты бухты попробуй, сынок. Сама пекла, — сказала хозяйка стола.

Дронов с интересом стал разглядывать пирог с таким необычным названием — «бухта». Он был испечен из слоеного теста — тонкий и длинный, свернутый в трубку. Сверху пирог был густо посыпан маком. Дронов отломил от бухты кусок и стал есть.

— Ой, вкусно! — не удержался он от похвалы.

— Ешь, ешь, сынок…

Поблагодарив за угощение, Дронов попрощался с милыми, добрыми чехами. Он спешил в штаб, сел на попутный трамвай и поехал. Ему запомнились пражские трамвайчики весны сорок пятого года — небольшие, юркие вагончики желто-коричневого цвета. Бежит по рельсам легкий вагончик с открытой площадкой для входа, звенит на поворотах и перед остановкой, предупреждая прохожих…

В ту весну пражские трамваи ходили переполненные. Как-то Дронову нужно было проехать за Влтаву. Он не смог протиснуться в вагон, хотел сойти, но трамвай тронулся, и он остался на подножке. Трамвай набирал скорость, Дронов крепко ухватился за поручень, так и ехал, слыша крики в свой адрес:

— Позор! Позор!

Позже он узнал, что чешское слово «позор» с ударением на первом слоге на русский язык переводится как «осторожно». Чехи и кричали ему: будь осторожен, а он думал, что его стыдят, как мальчишку, за то, что едет на подножке…

И вот спустя много лет Юрий Иванович ехал в автобусе по тем же пражским улицам, которые мало изменились. Правда, город вырос, стал чище, наряднее, в нескольких местах москвичи увидели щиты с буквой «М». В столице Чехословакии строили метро, и в этом новом и сложном для чехов и словаков деле им помогали московские метростроевцы. Об этом с благодарностью говорили сопровождавшие советских гостей хозяева.

Дни Москвы в Праге были заполнены встречами и экскурсиями. По пути в Карловы Вары советские гости проезжали через город Кладно. На площади группа сделала остановку. Дронов вышел из автобуса, огляделся — и будто не было четырех десятков лет, прошедших после мая 1945 года. Он ощутил себя прежним молодым лейтенантом, глаза видели знакомые улицы с красивыми, нестандартными домами с высокими первыми этажами и магазинчиками внизу, с решетчатыми железными оградками и цветниками перед окнами. Правда, теперь, осенью, не было той пышности зелени и красоты цветов. Но места, где бывал раньше, всегда хороши, всегда милы и дороги сердцу. Дорогим воспоминанием напомнил о себе лес, который приютил той далекой весной Дронова и его товарищей, дав им «и стол и кров»…

Лидице проехали стороной. Из окна автобуса за серой пеленой осеннего дня Дронов видел темневший вдали парк, окна и крышу здания музея, выстроенного уже после войны. Черного деревянного креста не было на месте…

Дронова и его спутников-москвичей поразила красота Карловых Вар — знаменитого курорта. Здесь они пробыли весь день. В Прагу возвратились поздно вечером. На завтра группа поехала на завод к строителям трамвайных вагонов. Юрий Иванович заочно был знаком с этим предприятием. Пражский завод поставляет свою продукцию во многие страны, в том числе и в Советский Союз. По Москве ходят трамваи, изготовленные в Праге. А Дронов знает эти трамваи не только как пассажир. Он работает в Сокольниках на вагоноремонтном заводе, в цехах которого ремонтируются пражские трамвайные вагоны. В конструкторском бюро завода СВАРЗ разрабатываются машины для обслуживания трамваев и путевого хозяйства. Будучи заместителем начальника конструкторского отдела, Юрий Иванович руководил разработкой путеподъемника, машины для шлифовки трамвайных рельсов, измерения неровностей путей, специального вагона для очистки снега на линии.

На заводе в Праге москвичей водили по цехам, знакомили с условиями труда и жизнью коллектива. Дронов чувствовал себя здесь, как на родном СВАРЗе. На рабочих местах у станков возникали короткие беседы. Говорили на понятном друг другу профессиональном языке, проявляя чувства взаимной заинтересованности, классовой солидарности и дружбы.

Эти чувства и хозяева-чехи и гости-москвичи горячо высказывали на заводском митинге, на торжественных собраниях в Доме науки и техники и в Народном театре. Выражали в горячих объятиях во время прощания на вокзале, в здравицах и лозунгах: «Да здравствует советско-чехословацкая дружба!», «Навеки — вместе!»

В поезде всегда приятно думается, вспоминается. Бывшего фронтовика Дронова радовала поездка в Чехословакию, радовали встречи с памятными и дорогими местами, с людьми, которые оказали москвичам искреннее гостеприимство. Радовали перемены в жизни братской страны, успехи друзей, дружеское отношение чехов и словаков к нашей стране. Иначе и быть не может! Ведь узы дружбы и братства наших народов скреплены тысячами жизней советских воинов, павших в жестоких сражениях на Дуклинском перевале, под Братиславой, Комарно, Прагой. Дружба, скрепленная кровью, нерушима.

Дороги… Они постоянно ведут друзей в разные концы. Но будет у них дорога, которая обязательно сведет их вместе. Неважно где: в Москве, Ереване или в Душанбе. Главное, что они встретятся, обнимутся, посмотрят друг другу в глаза и скажут:

— Здравствуй, Виктор!

— Здравствуй, Юрий!

— Здравствуй, Мирзо!

ТИХМЯНОВСКАЯ ВЫСОТА

Плацдарм

Наступать ночью в февральскую снеговерть, да еще в свой праздник — этого гитлеровцы от нас никак не ожидали. А наше командование и рассчитывало на внезапность, планируя наступление в ночь на 23 февраля 1944 года. Используя непогоду и темноту, подразделения 227-го стрелкового полка 271-й стрелковой дивизии скрытно переправились на западный берег реки Черницы, южнее Витебска, решительной атакой вражеских позиций захватили плацдарм и к утру 23 февраля овладели деревней Шарово.

Действия нашей пехоты на плацдарме поддерживал 12-й минометный полк 43-й минометной бригады прорыва РГК. Минометчики вели огневой бой с восточного берега Черницы. Тяжелые 120-миллиметровые мины с привычным для бойцов шипящим свистом вырывались из стволов, перелетали на тот берег и там, где сосредоточивались для контратаки вражеские роты и куда был нацелен огонь, мощными разрывами преграждали врагу путь, обрушивали на него град свинцовых осколков.

В составе дивизиона вела огневой бой и 3-я батарея старшего лейтенанта Леонида Тихмянова. Это был высокий, худощавый, с белой прядью в волосах офицер. За ним ходила слава отважного командира, не боящегося самой смерти, в лицо которой он не раз смотрел. Старший лейтенант люто ненавидел фашистов. Он говорил, что имеет к ним личный счет, и старался оплатить его как можно дороже.

Месяц назад батарея попала под огонь вражеской артиллерии и Тихмянов был ранен. Первую медицинскую помощь командиру батареи оказал фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Сергей Богомолов.

Они подружились сразу, как только Тихмянов пришел в дивизион. И хотя Леонид был на шесть лет старше, вел он себя по отношению к Богомолову как равный. Сергей Богомолов был комсоргом дивизиона, часто приходил к Тихмянову по комсомольским делам. Комсорг инструктировал активистов, а Тихмянов как командир батареи ставил им задачи. Они вместе проводили собрания, когда стояли в обороне, рядом были на митингах и выступали, а когда, случалось, Богомолов оставался на батарее, то и ночевали вместе, в одной землянке.

Узнав о ранении Тихмянова, Богомолов примчался на батарею и сам перевязал комбата. Рана была в области бедра. Неглубокая, правда, и кость не задета, но сильно кровоточила.

— Сейчас в медсанбат отвезу. Сани готовы, уложу тебя, и поедем.

— Хорошо, Сергей. Передам командование батареей лейтенанту Ефимову и отправимся. Но я пойду сам, ведь тут недалеко.

Богомолов отпустил комбата под честное слово, что тот направится в медсанбат. А Тихмянов, пройдя лесом метров триста, свернул с тропы и пошел на соседнюю батарею. Идти было тяжело: рана давала о себе знать, кровотечение не прекратилось, бинт намок, стал липким. Опираясь на выломанную в лесу палку, Тихмянов шел в другую сторону, от медсанбата. И почему-то вдруг вспомнились детство, мать, родная деревня Золотково на Псковщине…

Было Лёне лет восемь. Как-то осенью, когда лист еще только начинал падать, мать взяла его за клюквой. Путь был неблизкий: до большого болота километров шесть. Набрали краснобокой ягоды и пошли домой. Лёня насобирал полную корзину — полпуда будет. Несет корзину, ручонка вытягивается, ноги подкашиваются.

— Сынок, дай понесу, а ты отдохни, — говорит мать Лёне и норовит взять тяжелую ношу.

— Не-е, — отвечает Лёня и старается прибавить шагу, оторваться от матери: смотри, мол, ни капельки не устал.

— Давай посидим, отдохнем, — говорит мать, показывая на сваленное у дороги дерево.

— Не-е, — упрямо повторяет Лёня.

Он берет корзину в другую руку, останавливается, смотрит на мать согласно:

— Ну давай, если ты устала.

— Да не я устала, а тебе надо передохнуть…

Так и шли без отдыха до деревни. На чем держался паренек? Он и сам толком не знал. А мать объясняла природным упрямством сына и характером, который он вырабатывал с малых лет.

Ковыляя по лесу, Тихмянов вспомнил многое из своей двадцатичетырехлетней жизни. Из них три года занимала война. Но эти три военных года заслонили все остальные черным пологом. Войну он встретил на границе. Летом сорок первого на Березине вместе с товарищами первый раз ходил в штыковую атаку. До сих пор мурашки по спине бегают, как вспомнит. Кололи штыками, били прикладами. Как он уцелел? Природа не обидела его: и рост подходящий, и сила была. В ближнее бою не выбирал: тот щуплый, а этот долговязый, ударом наотмашь в пояс или ниже каски валил врага с ног. Добивать было некогда — смотри как бы самого не свалили…

Под Вязьмой на его окоп навалился гитлеровский танк. Тихмянову некуда было деваться. Пригнувшись, он видел, как со страшным грохотом на него надвигается громадное чудовище. Потом потемнело в глазах, словно в окопе наступила ночь. Средь солнечного дня на бойца с грохотом обрушилась тьма… Это ошеломило его, он упал на дно окопа, прижался всем телом к матушке-земле. Сердце колотилось, чуть не выскакивало из груди. Сжавшись в комок, солдат лежал на дне окопа, пока танк утюжил его сверху, засыпая землей. А когда железная громадина, смяв окоп, двинулась дальше, Тихмянов выбрался из земляного плена, схватил приготовленную бутылку с горючей смесью, поднялся во весь рост и бросил ее в уходящий танк.

Он вложил в бросок всю силу ненависти к фашистам, всю свою ярость. На железной корме вспыхнуло пламя, а через несколько секунд раздался взрыв. Танк остановился, из него повалил черный дым. Тихмянову стало жарко. Еще не пришедший в себя после всего, что он видел и что произошло, что сделал сам, оглушенный, засыпанный землей, он вышел из разрушенного окопа и, шатаясь, пошел к своим. Боец-пехотинец чувствовал, что с ним что-то произошло, от чего он стал и старше, и мужественнее, и злее. Тогда он не мог видеть, что в его волосах появилась белая прядь…

Под Москвой, в районе Серпухова, Леонид Тихмянов косил фашистов из станкового пулемета. Побывало в его руках и противотанковое ружье, а теперь он — властелин тяжелых минометов. Минометчиком и офицером стал в сорок третьем после ускоренного обучения в военном училище.

Разные мысли одолевали старшего лейтенанта Тихмянова по пути в соседнюю батарею. Волоча раненую ногу, опираясь на палку, он шел вперед так же упрямо, как тогда, в детстве, когда нес полную корзину клюквы. Дошел до окопов минометчиков, нашел старшего офицера батареи и передал ему «огни» — данные для стрельбы по вражеским целям, которые были пристреляны его батареей. А в медсанбат Тихмянов пришел уже ночью…

Через месяц старший лейтенант Тихмянов вернулся в батарею. Фельдшер дивизиона Богомолов встретил его радостным восклицанием:

— Вот здорово! С выздоровлением, товарищ комбат!

А когда наобнимались и насмотрелись друг на друга, Богомолов спросил:

— А не рано выписался? Давай посмотрим, что там осталось.

Тихмянов запротестовал:

— Ты что, смеешься? Сейчас при всех сниму штаны и покажу?.. Поверь, Сергей, на слово: рану затянуло, могу бегать.

— Вот и беги к командиру дивизиона. Доложи, что сбежал из медсанбата, не долечив рану. А заодно расскажи, как ты шел в медсанбат, какой крюк дал. Думаю, капитан Бугринов не похвалит тебя…

Богомолов выговаривал Тихмянову по службе, а по дружбе был рад возвращению Леонида. Он каждый день приходил к нему в батарею, спрашивал о здоровье и, улучив момент, когда они оставались в блиндаже вдвоем, сменял ему повязку.

На другой день после праздника, 24 февраля, в 14 часов старшего лейтенанта Тихмянова вызвали в штабную землянку дивизиона. Там был и Богомолов. Капитан Бугринов пригласил Тихмянова к разостланной на столе карте и сказал:

— На плацдарме наша пехота оказалась в тяжелом положении. Вашей батарее ставится задача: занять позицию на плацдарме и во взаимодействии с пехотой не допустить прорыва противника в район восточнее Шарова к нашей переправе.

Тихмянов склонился над картой, уясняя боевую задачу. Он понимал, с какой целью его батарею посылают на плацдарм. Представлял и то, с чем встретятся минометчики на том берегу. А командир дивизиона продолжал:

— Мостом через Черницу воспользоваться нельзя. Саперы его еще не восстановили. Разведчики полка проведут вас на плацдарм. Придется все нести на себе: и минометы, и боеприпасы…

Командир дивизиона дал указания по боевому обеспечению, по организации связи, медицинскому обслуживанию.

— С батареей на плацдарм пойдет фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Богомолов. Надеюсь, возражать не будете?

Тихмянов взглянул на Богомолова. Сергей стоял в сторонке, у стены, против окна. Уличный свет, хоть и слабый, освещал его юное, улыбчивое лицо. Сергею только исполнилось восемнадцать, черты лица его не огрубели, война не исказила их, не погасила улыбку и свет в глазах. Полушубок на Богомолове был расстегнут, под ним на груди виднелся орден Красной Звезды. Тихмянов знал, за что его друг получил орден. В боях под Ельней и Смоленском фельдшер дивизиона вынес с поля боя тридцать тяжелораненых вместе с их оружием.

— Задачу понял, — сказал командир батареи. — Считаю, что Богомолову быть на плацдарме не обязательно. В батарее есть свой санинструктор.

Свежий румянец залил лицо Богомолова. Слова Тихмянова будто обожгли его. Он дернулся было к столу, но сдержал себя. Только сказал:

— Не ожидал от тебя, Леонид. Командование правильно решило.

— Ну всё, — прервал командир дивизиона. — Приказ обсуждению не подлежит. Младший лейтенант Богомолов пойдет с батареей.

Они вместе вышли из штаба дивизиона. Тихмянов взглянул на Богомолова и примирительно спросил:

— Скажи, Сергей, сам напросился?

— Ну, сам, — признался Сергей. — Не забывай: я еще и комсорг дивизиона, и мое место там. Думаю, что лишним у тебя в батарее не буду. Пригожусь…

Тихмянов почувствовал в словах Сергея обиду и подумал: «Что это я напустился на него? Ведь какой парень, настоящий друг…» А вслух сказал:

— Спасибо, Сергей. Конечно, я рад тому, что ты будешь со мной. Ну, я пошел готовить батарею.

— И я пойду готовиться. Ведь через два часа выступаем.

Над рекой опускались вечерние сумерки. Пошел снег — мокрый, липкий. В назначенный час батарея Тихмянова вышла к берегу и порасчетно начала движение на плацдарм. Впереди с разведчиками двигался командир взвода управления младший лейтенант Василий Кузьменко. За передовой группой шли командир батареи, радист, связные. Богомолов был с огневиками. Минометы были переведены в походное положение, установлены на колесный ход, и огневики тащили их по снегу. Всем доставалось, но особенно жарко было подносчикам мин. Они несли на спинах тяжелые ящики. Ноги проваливались в глубокий снег, то справа, то слева чернели полыньи, а впереди минометчиков ждал высокий обледенелый берег.

На войне солдаты и командиры привыкли делать невозможное. Чувство воинского долга, ответственности за выполнение приказа, ненависть к фашистскому зверю обнаруживали людские силы там, где, казалось, их уже не оставалось. Так было и здесь. Люди тащили минометы наверх за лямки, толкали их сзади, наваливаясь всем расчетом на колеса и плиты.

Командир батареи был уже наверху. Его скрывали мелколесье и кусты, а сам он видел в угасающем дне Черницу и людей, видел, как карабкались на берег, толкая минометы, огневики и как, согнувшись под ящиками, шли подносчики боеприпасов. Посылая связных вниз, Тихмянов торопил подчиненных: скоро наступит темнота и надо успеть занять огневую позицию, выбрать место для наблюдательного пункта, связать боевой порядок ниткой провода. Все остальное придется делать ночью.

Впереди, в западной стороне плацдарма, слышалась редкая стрельба, серое небо высвечивали лунные пятачки ракет. Там была наша пехота. Тихмянов вместе с младшим лейтенантом Кузьменко, солдатами-разведчиками и связистами пошел туда, чтоб найти командира стрелкового подразделения, доложить о прибытии на плацдарм и получить задачу с учетом сложившейся здесь обстановки…

Ночь, утро, день…

Всю ночь шел снег. Всю ночь минометчики носили ящики с боеприпасами с восточного берега Черницы, окапывались, расчищали секторы обстрела — готовились к выполнению боевой задачи. Фельдшер Богомолов тоже всю ночь работал лопатой, отрывая окоп для медицинского пункта.

Перед рассветом, когда люди валились с ног от усталости и недосыпания, с наблюдательного пункта пришел командир батареи. В сопровождении лейтенанта Ефимова он обошел огневую позицию, проверяя готовность к бою. Комбат спускался в отрытые для минометов окопы, придирчиво оценивал их глубину, надежность, маскировку; осмотрел ячейки и ровики — укрытия для людей и боеприпасов. Встречаясь с солдатами, он смотрел им в глаза и говорил правду:

— От нашего огня, от нашей стойкости будет зависеть прочность обороны на плацдарме. Враг не остановится ни перед чем, чтобы выбить нас отсюда. Так что готовьтесь к тяжелым испытаниям, к самому худшему.

— От имени коммунистов скажу: будем стоять насмерть, а с плацдарма не уйдем, — сказал парторг батареи старший сержант Нелепов.

В батарее было десять коммунистов и двенадцать комсомольцев. Комсорг дивизиона Богомолов успел поговорить с каждым членом ВЛКСМ.

— Комсомольцы не подведут, — сказал он командиру батареи.

Дав последние указания, Тихмянов ушел. Через некоторое время телефонист, дежуривший в окопе у телефонного аппарата, услышал вызов зуммера. Он взял трубку, ответил:

— «Орел» слушает…

— «Орел», я «Соболь». Проверка связи.

Телефонист положил трубку на крышку аппарата. В окопе было сыро, холодно. Солдат поднял воротник полушубка, прислушался. По ходу сообщения кто-то шел. Он узнал лейтенанта Ефимова.

— Ну как тут? — спросил лейтенант. — «Соболь» молчит?

— Звонили.

— Что?

— Да так, проверка связи.

— Ладно. Шевелись, грейся. Скоро утро…

А утром грянул бой. Гитлеровцы обнаружили батарею и обрушили на нее шквал артиллерийского и минометного огня. Он бушевал тридцать минут. Воздух наполнился металлическим звоном и гулом разрывов, снег и земля покрылись воронками, вокруг огневой позиции все почернело. В окопы падали срезанные осколками ветки деревьев. Батарея несла потери. Богомолов не ждал, когда его позовут, он сам искал тех, кто, истекая кровью, нуждался в помощи.

А враг усилил огонь. Под его прикрытием противник пошел в наступление, охватывая лес, где расположилась батарея, с двух сторон.

— «Орел!» Я «Соболь», — передал Тихмянов на огневую позицию. — Ориентир три, правее десять… Прицел… Осколочным, огонь!

В это время командир дивизиона сообщил по рации Тихмянову:

— Получены разведданные. На вас идут два батальона пехоты. Займите круговую оборону и стойте до прихода подкрепления…

— Вас понял, займем круговую…

Но договорить Тихмянов не успел: рацию разнесло крупным осколком снаряда.

А в батарее все пришло в движение. Усталость как рукой сняло. Всеми овладело то возбужденное состояние, которое всегда приходит с ожиданием боя. Приняв команду, расчеты открыли заградительный огонь по врагу. Тихмянов с наблюдательного пункта корректировал огонь. Мины ложились точно. Враг понес потери и остановился.

И так было несколько раз. Но вот «Орел» не ответил. Связь с огневой позицией была нарушена, и минометчики остались без точных целеуказаний. Эффективность огня батареи ослабла. Фашисты воспользовались этим и двинулись вперед. Они все ближе подходили к наблюдательному пункту, над ним нависла угроза.

— Все за мной! Уходим на огневую, — приказал Тихмянов разведчикам-наблюдателям и телефонисту.

Вскоре они прибыли на батарею. Старший лейтенант Тихмянов собрал офицеров, командиров расчетов, старшину батареи. Он оглядел суровые, усталые лица подчиненных и сказал:

— На случай прорыва фашистов подготовить минометы к взрыву. Старшина Нестеров, вы отвечаете за это…

Тяжкое это дело — своими руками уничтожить дорогостоящую боевую технику. Но другого выхода не было. Приказ надо выполнять. И расчеты сделали все, что требовалось. На колесный ход положили по две мины. Для взрыва нужно будет опустить их поочередно в ствол и с помощью длинного шнура из укрытия произвести выстрел. Мины разорвут ствол.

Через десять минут старшина Нестеров доложил командиру батареи:

— К подрыву минометов все подготовлено!

Наступила короткая передышка. Надо было выяснить обстановку в тылу. Вместе с младшим лейтенантом Кузьменко, сержантом Елаевым, рядовым Зотовым в разведку пошел и Богомолов. Он хотел убедиться, можно ли эвакуировать раненых через реку.

Как и ожидалось, фашисты перекрыли все подходы к реке.

На обратном пути разведчики свернули в сторону и обнаружили высотку с двумя сосенками наверху и блиндаж с перекрытием из бревен в шесть накатов. Судя по всему, в этом надежном убежище недавно находился фашистский штаб. Вокруг блиндажа были вырыты глубокие окопы и траншеи, а чуть подальше — отдельные ячейки. Словом, очень выгодный рубеж. Здесь можно было укрыть раненых, занять круговую оборону и, в случае необходимости, принять последний бой.

Кузьменко и Богомолов доложили об этом командиру батареи. Оценив обстановку, он принял решение перевести батарею на более выгодный рубеж — на высоту с блиндажом.

— Вперед, за мной! — скомандовал Тихмянов и вместе с Кузьменко повел батарею на новый рубеж.

Минометы перетащили к подножию высоты. Их оставили внизу, забросав ельником и снегом. У каждого оставили по две мины на случай подрыва. На минометы больше надеяться было нельзя: во-первых, не осталось мин, кроме тех, что были предназначены для взрыва, во-вторых, не было смысла вести огонь по живой силе врага с близкой дистанции. Мины перелетали бы через головы противника и разрывались у него в тылу.

Пока минометчики занимали высоту, Богомолов направился к опушке леса за ельником (он использовал его в качестве подстилки для раненых) и от неожиданности замер: метрах в трехстах прямо на него шли гитлеровские цепи. Богомолов представил себе такую картину: минометчики еще не укрепились на высоте и не ждут удара с левого фланга… Решение одно: надо, не обнаружив себя, отойти к батарее и вовремя предупредить командира об опасности. Потом вернуться с группой бойцов и задержать врага, дав возможность минометчикам укрепиться на высоте и встретить фашистов как следует.

Подбежав к высоте, Богомолов увидел, как расчеты занимают новые позиции. Заметив его, старший лейтенант Тихмянов спросил:

— В чем дело?

— Там немцы! — крикнул младший лейтенант и показал на левый фланг. — Надо их задержать…

Командир батареи понял надвигавшуюся опасность и замысел Богомолова. Он дал команду:

— За младшим лейтенантом Богомоловым — вперед!

От батареи отделилось тринадцать коммунистов и комсомольцев. Выдвинувшись вперед за военфельдшером, бойцы заняли отдельные окопы и ячейки и приготовились к отражению атаки гитлеровцев с левого фланга. А батарея заняла круговую оборону на высоте. С фронта обороной руководил лейтенант Александр Ефимов, справа — младший лейтенант Василий Кузьменко, а с тыла — лейтенант Василий Юрасов.

Батарея переживала за группу Богомолова, которая должна была принять на себя первый удар, задержать врага и выиграть время. И вот там, на левом фланге, послышалась стрельба. Фашисты наткнулись на группу Богомолова и атаковали ее. Наш заслон ответил дружным огнем. Застрочили автоматы, ударили карабины, во вражескую цепь полетели гранаты. Старший сержант Литвинов сразил из автомата более десяти гитлеровцев. Парторг батареи старший сержант Нелепов уничтожил восемь солдат противника.

Но и богомоловская группа несла потери. Были убиты рядовые Вазиев и Хасанов. Когда к ним подполз воен-фельдшер, они лежали без признаков жизни. Вскоре был тяжело ранен Яков Устинов. Ранение получили Апыла Джаманбаев, Николай Котов. Богомолов оказал им медицинскую помощь.

Младшего сержанта Якова Устинова он нашел рядом с сосенкой, подрезанной миной. Командир отделения связи, отличный специалист и храбрый боец лежал, уткнувшись лицом в снег, у головы алело кровавое пятно… Он был без сознания, но сердце билось, пульс прощупывался. Богомолов осмотрел рану. Осколок мины рассек лоб. «Возможно, ранение проникающее, — подумал Богомолов. — Надо спасать…» Он наложил повязку, остановил кровотечение и, осторожно взвалив на себя тяжелораненого, перенес его в блиндаж. Уложив Устинова на нары, фельдшер вернулся к своей группе, снова бросился в самое пекло. В отсутствие Богомолова бойцами умело руководил парторг Нелепов.

Малочисленная группа младшего лейтенанта Богомолова с трудом удерживала занимаемую позицию. Зимний день опускался над лесом, стал сереть, но видно было еще хорошо. Гитлеровцы перед окопами что-то притихли, и это не предвещало ничего хорошего. И тут в окоп Богомолова спрыгнул младший сержант Медведев.

— Товарищ младший лейтенант, — передал он, — командир батареи приказал отходить, соединиться с главными силами батареи.

Богомолов приподнялся над окопом и подал команду:

— Отходим к своим! Короткими перебежками справа и слева — по одному! Я прикрою отход огнем…

— И я с вами. Вместе будем прикрывать отход, — сказал Медведев.

— Возвращайтесь назад, — возразил Богомолов младшему сержанту.

— Сейчас, сейчас, — недовольно говорил Медведев, а сам прыгнул в соседний окоп и приготовился к бою.

На позиции остались двое: младший лейтенант медицинской службы Богомолов и младший сержант Медведев. Они занимали окопы, удаленные друг от друга на десять — двенадцать метров.

— Анатолий! Смотри слева! — крикнул Богомолов младшему сержанту.

— Вижу! Сейчас я их, гадов, встречу…

И тут же из окопа Медведева раздалась автоматная очередь. Гитлеровцы залегли, открыли по окопу огонь. Били плотно, прицельно, с близкого расстояния. Богомолов видел, как младший сержант выпустил из рук автомат и стал медленно оседать на дно окопа… Пригибая голову, военфельдшер по ходу сообщения бросился к Медведеву. Тот был жив. Вражеская пуля разорвала ему плечо.

Медведев пришел в себя, потянулся за автоматом.

— Они думают, я готов… Врете! У меня еще правая рука цела, — проговорил он.

Из окопа Медведева неслась в адрес фашистов злобная брань. «Видать, от боли он их так», — подумал Богомолов, а вслух сказал:

— Анатолий, сейчас я перевяжу рану, и ползи на батарею. Сможешь?

Фельдшер расстегнул полушубок Медведева, осторожно вынул из рукава левую руку, разрезал ножницами рукав гимнастерки, наложил жгут у плеча. Все это Богомолов проделал быстро, четко, натренированно. Потом он вскрыл индивидуальный пакет и наложил повязку на рану.

— Можешь двигаться? — спросил Богомолов Медведева, помогая ему надеть полушубок.

— А вы как?

— И я с тобой. Пошли…

Сейчас Богомолову трудно вспомнить, как они ползли с Медведевым и как добрались до своих. А тогда, прибыв на высоту, он оказал помощь раненым, переправил их в блиндаж. Он слышал близкие выстрелы, гортанные крики вражеских солдат и понимал, что положение оставшихся на высоте минометчиков еще больше ухудшилось…

За минувшие полчаса Богомолов пережил больше, чем за все прожитые годы. В минуты наивысшего напряжения физических сил, человеческого духа, когда стечение обстоятельств на войне подводит тебя к последней роковой черте, сознание отбирает, высвечивает в памяти такие эпизоды жизни, которыми она, собственно, и измеряется, ценится, красится.

Как бы ни длинна была дорога войны, а никуда не уйдешь от родного дома, от того, с чего начиналось взросление и что его окружало. Никуда не денешь костромские заволжские поля и леса за деревней Ратушино, сельский неповторимый быт с петушиными криками по утрам, пастушечьим рожком и радостным пробуждением на сеновале. Не забудешь звонкое купание и озорные игры мальчишечьей ватаги, поливание огурцов в огороде и летучую — аллюр два креста! — тряску на колхозных лошадях, ведь коней в ночное гоняли только мальчишки…

Деревенские мужики крутили самокрутки, сворачивали прочитанную газету, глубоко затягивались едким дымком и глуховатыми голосами обсуждали прочитанные новости. А новости эти обволакивались не голубоватым табачным дымком, а черными клубами полыхавшего в Европе пожара войны. В деревне все чаще произносились зловещие слова: «фашизм», «гитлеровская Германия»… При этом лица мужиков суровели, а руки сами сжимались в кулаки. А женщины боялись не только говорить, а и думать о войне.

Суровое время торопило молодежь со взрослением, с выбором пути. Летом 1940 года Сергей собрал небольшой самодельный чемодан, простился с семьей, вышел за околицу деревни и стал ждать попутную машину на Кострому. До города добрался в тот же день. Там вчерашний деревенский паренек-семиклассник поступил в фельдшерское училище. Здесь его и застала война, она ускорила учебу. В начале 1943 года Сергей получил диплом фельдшера и повестку в военкомат. Его направили в город Горбатов, что в Горьковской области, на двухмесячные курсы военных медиков, а оттуда — на фронт, в район Вязьмы.

…В липком, знойном воздухе стоял запах горелой солярки и железа. Здесь, у полуразрушенной деревушки Петрикино, младшему лейтенанту медицинской службы Сергею Богомолову предстояло принять свой первый в жизни бой. С санинструктором они накануне оборудовали лежанки для раненых, застелили их соломой. Все оснащение фельдшера умещалось в одном ящике.

На них обрушилась вражеская авиация. «Юнкерсы» пикировали на окопы, как коршуны, отбомбившись, уходили за горизонт, а на смену им наплывала новая волна… Казалось, никто и ничто не сможет уцелеть. В окопах появились раненые, убитые…

Богомолов хорошо помнит самого первого раненого, которого вынес из-под бомбежки. Он был в полубреду. Осколком ему раздробило правую руку. Военфельдшер наложил жгут, остановил кровотечение, перебинтовал рану. Удивительно, но пули, осколки мин, снарядов и бомб, казалось, щадили отважного медика. Там, где жизнь и смерть ходили рядом, где каждая минута могла стать роковой, он оставался невредимым. Правда, однажды после сильной бомбежки Богомолова завалило землей так, что бойцы с трудом откопали «медицину». Чудом не задохнулся, уцелел. И в другой раз судьба смилостивилась над ним. Он полз к истекавшему кровью солдату, и тут совсем близко от него упал снаряд. Думал — конец, а снаряд вспорол землю и… не разорвался. Один случай из тысячи, наверное. Не веря в спасение, Сергей отполз подальше от этого места. Отдышался. Бойцы говорили потом: «В рубашке наш фельдшер родился». Будто и впрямь чья-то милосердная рука отвела от него смерть.

А здесь, на плацдарме, она была рядом. Богомолов смотрел ей в лицо, когда с группой минометчиков был в засаде и внезапным огнем задержал прорвавшихся вражеских автоматчиков. Она, смерть, и сейчас подкрадывалась к высоте среди деревьев, откуда слышались крики и стрельба.

Огонь на себя

Когда Богомолов, прикрывавший отход своей группы, добрался до траншеи, где минометчики заняли круговую оборону, старший лейтенант Тихмянов сказал себе: «Теперь все здесь». Сколько же их осталось? Командир батареи обвел взглядом позицию, но всех минометчиков увидеть не смог. Круговая оборона разбросала людей по видимым и невидимым скатам высоты. По докладам он знал: из всего численного состава батареи в строю осталось 19 бойцов.

«Какие люди!» — с гордостью думал о них командир. В батарее воины десяти национальностей, а живут и воюют как одна семья. Он знал, откуда приходят письма в батарею, кто с кем дружит. Водой не разольешь русского Медведева и украинца Литвиненко, волжанина Агафонова и киргиза Койлубаева. Крепче, сплоченней не бывает людей. Друг за друга жизни не пожалеют.

Воспользовавшись минутой затишья, Тихмянов пошел на левый фланг своей обороны. Сюда близко подходил лес, и тактическое чутье подсказывало, что здесь — наиболее опасный участок. Траншея полностью скрывала его. Рыли ее фашисты, выкопали на совесть. Думали здесь отсидеться, да не вышло: наша артиллерия и пехота вышибли врага с высоты, и теперь траншея служит нам — узкая, глубокая, с надежными брустверами.

Противник подтянул минометы и открыл огонь по высоте. Глубокие траншеи и окопы надежно защищали минометчиков. От огневого налета никто не пострадал. И когда фашисты ринулись в атаку, траншея ожила, ощетинилась автоматами, винтовками, карабинами.

— Экономьте патроны! Стрелять только прицельно и по команде! — крикнул Тихмянов.

Он осторожно приподнялся над бруствером и стал наблюдать. Гитлеровцы перебегали от дерева к дереву, приближаясь к высоте. Сверху хорошо было видно, как двое устанавливали на треноге тяжелый пулемет.

— Агафонов, уничтожить пулемет гранатой!

Агафонов был недалеко от командира батареи и занимал позицию в изгибе траншеи, что выходила углом вперед. В батарее он был самый сильный солдат. Волжанин, в четырнадцать лет переплывал всю ширь реки, а когда вырос — работал в порту грузчиком.

— Есть, уничтожить! — крикнул командиру Агафонов и со всего размаха бросил ручную гранату. Она описала в воздухе большую дугу, пролетела метров шестьдесят и разорвалась у самого пня, где вражеские солдаты установили пулемет. Огневая точка врага было уничтожена.

— Молодец, Агафонов! — похвалил Тихмянов солдата-богатыря. — Сколько у тебя гранат осталось?

— Три! Маловато, но жить можно.

Враг наступал методично, с нарастающей силой, по всем правилам тактики общевойскового боя: вначале тяжелые минометы обрушивали на высоту огонь, а затем поднималась пехота и шла в атаку. Были моменты, когда вражеские автоматчики приближались к нашей траншее на бросок гранаты.

Каждый стойко, мужественно оборонял высоту, каждый был героем. Абдукерим Койлубаев израсходовал весь автоматный диск и ждал, когда старшина Нестеров принесет патроны, а тот где-то задерживался. Привстав на сделанную в траншее выемку-ступеньку, Абдукерим не спускал глаз с противника. Кто-то из минометчиков сразил вражеского автоматчика. Тот упал в снег метрах в сорока от траншеи. Рядом с убитым лежал автомат. Абдукериму стало жарко. Он расстегнул полушубок, сбросил его в траншею, а сам кошкой выскочил на бруствер и побежал вниз. Солдат-минометчик видел только черный автомат на белом снегу рядом с убитым немцем. Подбежал, схватил автомат, вытащил из сумки убитого магазин с патронами, перевел дух и снова метнулся наверх, в траншею.

Такие вылазки за трофеями делали и другие бойцы.

Время тянулось медленно, минометчикам казалось, что этому дню не будет конца. Они отбили три атаки, но знали: будет и четвертая. Моральный дух поддерживала надежда на помощь, на выручку своих с того берега. Поднимало настроение и то, что, как бы и сколько бы ни рвался враг на высоту, всякий раз он откатывался под метким огнем минометчиков. Недаром подступы к высоте устилали десятки трупов вражеских солдат.

Бойцы-минометчики сражались до последнего, патрона. И киргизу Койлубаеву, и волжанину Агафонову, и сибиряку Медведеву — всем эта затерявшаяся в белорусских лесах высота была самым дорогим местом на земле. Как можно отдать эту высоту, если ее ценой крови два дня назад взяли наши пехотинцы!.. Как можно сойти с нее, пока есть оружие, патроны, гранаты, коль им приказано держать высоту — ключ к переправе до подхода подкрепления!.. Вот почему нет дороже и святее этой земли, этой высоты на западном берегу Черницы. И лучше погибнуть в бою, чем уйти, не выполнив приказ. Лучше смерть, чем позор…

Так думали все — офицеры, сержанты, солдаты, сражаясь из последних сил. А враг все теснее сжимал кольцо. Уже на исходе были патроны. Их оставалось по 10—15 штук на автомат и по 5—10 на карабин. В этой обстановке старший лейтенант Тихмянов вызвал к себе офицеров — Ефимова, Юрасова, Кузьменко. Пришел и Богомолов. У командира батареи был такой вид, словно он что-то мучительно пережил и на что-то решился.

— Вот что, — сказал Тихмянов, — хочу с вами посоветоваться о наших дальнейших действиях. Есть у меня одна мысль — вызвать огонь на себя. Другого решения в создавшейся обстановке я не вижу. Хочу знать ваше мнение…

Офицеры задумались. Ефимов и Юрасов поддержали решение командира батареи. Богомолов сказал твердо:

— Командир взвесил все и принял правильное решение. Я его тоже поддерживаю.

— Ну а вы что думаете? — обратился Тихмянов к младшему лейтенанту Кузьменко.

— Раз другого выхода нет, — ответил тот, — я за это решение. Мы погибнем, но и гитлеровцы найдут здесь себе могилу.

Офицеры довели решение командира батареи до бойцов. Они понимали, что другого выхода действительно не было. Понимали и то, что значит — вызвать огонь на себя. Им, минометчикам, не надо было объяснять, какую мощь представляют собой 120-миллиметровые мины, которые будут рваться на высоте. В сознании теплилась крохотная надежда на то, что в глубоких и узких траншеях они могут уцелеть. Не все погибнут, кто-то уцелеет…

— Пусть будет так, примем огонь на себя, но высоту врагу не отдадим, — сказал в раздумье парторг Нелепов.

Абдукерим Койлубаев сверкнул узкими глазами и сказал по-киргизски:

— Туруш керак!

— Ты что, Абдукерим?

— Будем стоять. Это моя клятва, — сказал тот по-русски.

Командир батареи послал на другой берег реки, в штаб полка, младшего лейтенанта Кузьменко с двумя бойцами, чтобы вызвать огонь своих дивизионов. Те дошли до штаба и передали все, что приказал старший лейтенант Тихмянов.

Увидев Кузьменко, командир полка майор Яковец не сразу сообразил, кто перед ним.

— Вы откуда? — спросил майор Яковец. — Батарея еще жива? А мы здесь считали, что вы все погибли. Кто там еще уцелел? Какая обстановка на плацдарме?

А там, на высоте, фашисты двинулись в решительную атаку. Путь им прокладывали разрывы мин. Одна из них рванула у самого бруствера траншеи, где были Тихмянов и Богомолов. Взрывная волна подняла их и бросила на дно траншеи. Обоих контузило… А фашисты шли открыто, густо, уверенные, что обороняющиеся полностью обескровлены. И тут на головы фашистов обрушился огонь с того берега. Били наши тяжелые минометы. Мины точно накрывали плотные цепи гитлеровцев, рвались в самой гуще врагов. Атака фашистов была сорвана. Они дрогнули. Уцелевшие минометчики ударили по ним из траншеи, расходуя последние патроны.

— Минометы к бою! — приказал временно заменивший комбата лейтенант Ефимов.

Солдаты и сержанты бросились к замаскированным в ельнике минометам, быстро приготовили их к стрельбе. Бойцы сняли с колесного хода оставленные для уничтожения техники мины и пустили их в дело.

— Побежали, трусливые завоеватели!.. — приговаривал, торжествуя, комсорг батареи Гладышев, отправляя в ствол мину. — Сейчас мы вас догоним…

А с того берега на врага рванула лавина бойцов-лыжников. Отважные воины в белых маскировочных халатах пронеслись, как снежный вихрь, по скатам высоты, сметая огнем фашистскую пехоту. Лыжный батальон, посланный командованием дивизии на помощь минометчикам, завершил разгром врага.

За героический подвиг командиру батареи старшему лейтенанту Леониду Павловичу Тихмянову и фельдшеру дивизиона младшему лейтенанту медицинской службы Сергею Александровичу Богомолову Указами Президиума Верховного Совета СССР от 16 мая и 3 июня 1944 года было присвоено звание Героя Советского Союза. Получили ордена и все остальные участники героического боя.

Память

А у той безымянной высоты появилось имя. Теперь ее зовут Тихмяновской в честь командира героической минометной батареи.

Он, Тихмянов, продолжал службу и после войны. Армейская жизнь породнила его с Тулой. Леонид Павлович был там райвоенкомом, а последние годы Герой Советского Союза полковник Тихмянов возглавлял областной комитет ДОСААФ. В 1980 году Леониду Павловичу было присвоено звание генерал-майора. В том же году его не стало…

А память о герое живет. В Туле именем Тихмянова названа школа, в которой он был таким же учителем, как и те, кто приходил в класс ежедневно. В Ново-Сокольниках, на родине Леонида Павловича, есть улица Тихмянова. Земляки в названии улицы увековечили память о славном сыне псковской земли, драгоценную горсть которой он хранил у сердца и пронес через все испытания войны.

И еще есть земля, которая помнит и чтит Тихмянова, как родного сына. На Витебщине, в трех километрах от деревни Бабиновичи, где тихо и ласково несет свои воды река Черница и где в феврале 1944 года героически сражалась 3-я минометная батарея, установлен памятный мемориал. В бронзе и камне запечатлен подвиг воинов-минометчиков. Шесть десятиметровых стел — по числу минометов в батарее — как бы обрамляют огневую позицию, центр которой образует барельеф с изображением солдатского строя во главе с командиром батареи.

Сюда часто приезжает из Москвы Герой Советского Союза полковник медицинской службы в отставке Сергей Александрович Богомолов. В прежние годы он приезжал вместе со своим фронтовым побратимом Тихмяновым. Они рядом были, когда на высоте открывали мемориал. Они одновременно перерезали ленточку при открытии школьного музея в Бабиновичах.

Как сложилась судьба Богомолова? Оправившись после контузии, он недолго воевал вместе с Тихмяновым. Командование направило его на учебу. После войны он окончил Военно-медицинскую академию, работал начальником отделения в Главном клиническом военном госпитале имени Н. Н. Бурденко. По выслуге лет ушел в отставку.

…Студенты привыкли видеть Богомолова в белом халате, но иногда Сергей Александрович приходит на кафедру в военной форме. Снимет шинель, фуражку, одернет привычным движением рук китель, возьмет портфель и не спеша пойдет в аудиторию, где его ждут будущие медики. Золотая Звезда Героя Советского Союза поблескивает над пятью рядами орденских планок. Богомолов чувствует устремленные на него взгляды, видит, как затаили дыхание студенты, как они ждут…

Что он скажет сегодня им, юным, выбравшим самую гуманную профессию? Он будет говорить с ними о призвании медика, о святом долге человека в белом халате.

Время властно над живущими. И пока бьется сердце, Сергей Александрович спешит жить, чтоб успеть многое сделать. Сколько задумано! Съездить со своими студентами в Крым, под Севастополь, где Пирогов организовывал медицинское обеспечение боевых действий русских войск в Крымской войне и сам врачевал раненых. А на обратном пути заехать на Виннитчину в село Пирогово, сходить там в музей…

И еще мечтает Сергей Александрович Богомолов свозить студентов в Белоруссию, на дорогую для него Тихмяновскую высоту. Приведет он юношей и девушек к стелам мемориала и вслух прочитает высеченные на камне имена воинов 3-й минометной батареи, стоявших здесь насмерть. Тут они все — солдаты, сержанты, офицеры. В списке героев батареи нет ни одного пропуска. Человеческая память справедлива и благодарна: тот, кто совершил подвиг во имя Родины, не забыт…

Примечания

1

Так в шутку фронтовики называли продовольственный аттестат, по которому в пути следования можно было получить питание. (Прим. авт.)

2

Память есть?

3

Нет.

4

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 55, с. 205—206.

5

Да, я слушаю… (венг.)

6

Добрый день. (венг.)

7

ЦАМО СССР, ф. 988, оп. 238012, д. 1, л. 104.

8

«Свободный труд» — нелегальный орган Компартии Венгрии. Основатель газеты коммунист Ференц Рожа в мае 1942 года был схвачен и замучен в фашистских застенках. А газета нелегально выходила до самого освобождения страны советскими войсками.

9

«Правда», 1919, 12 декабря.

10

ЦГАСА, ф. 25883, оп. 13, л. 3.

11

Текст песни написал венгерский поэт-революционер Шандор Пётефи. В период революционных событий 1848 года песня стала революционным гимном мадьяр, с оружием в руках поднявшихся на борьбу за свою свободу и национальную независимость.

Content

Дороги шли через войну

К читателям

ДОРОГИ ШЛИ ЧЕРЕЗ ВОЙНУ

Неожиданные встречи

Боевое крещение

„Полевая академия“

Ранняя весна

Не вместить в годы

Скрещенные дороги

Сандомирский плацдарм

В логове врага

Цветущий май

Дорогам нет конца

ТИХМЯНОВСКАЯ ВЫСОТА

Плацдарм

Ночь, утро, день…

Огонь на себя

Память

Примечания