Йохан Икс

Бюро. Пий XII и евреи: секретные досье Ватикана

Посвящается Герберту и Аделинде Хоишен-Шайрле,

римским дедушке и бабушке

Аннелис, Шарлотты и Катарины

© Éditions Michel Lafon, 2020, Le Bureau, Les Juifs de Pie XII

© Éditions VdH

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Дунаев А.Л., перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «ИД «Книжники», 2022

Уведомление

Все цитируемые в книге документы хранятся в граде-государстве Ватикане, в Историческом архиве Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата (ASRS). В отсутствие иных указаний документы относятся к фонду «Конгрегации по чрезвычайным церковным делам, Пий XII, часть I или II».

В конце книги читатель найдет биографические сведения о ключевых фигурах римской курии времен Пия XII, а также словарь некоторых терминов, используемых в тексте.

Все фотографии взяты из Исторического архива:

Copyright © Archivio Storico – Sezione per i Rapporti con gli Stati – Segreteria di Stato

От издателя

Два года исследователи работают с ватиканскими «еврейскими» архивами понтификата Пия ХII, открытыми по указанию папы Франциска. Решение понтифика, очевидно, было принято для того, чтобы поставить точку в бесконечных спорах о роли Церкви и лично папы Пия ХII во время Холокоста, Катастрофы европейского еврейства.

Но пока открытие архивов остается почвой для еще более ожесточенных споров. Так, уже в сентябре 2020 года американский исследователь Дэвид Керцер опубликовал в журнале «Атлантик» документы о «некрасивой истории братьев Финали», еврейских детей, которых Церковь по прямому указанию папы пыталась удержать после войны, отказывая в воссоединении с уцелевшими родственниками. Керцер, среди прочего, прокомментировал открытие архивов так:

«Ни один аспект отношения папы к евреям не привлек столько внимания, сколько полемика по поводу его молчания во время войны – его нежелание осудить нацистов и их сообщников за систематическое истребление европейских евреев. В попытке ответить на эту критику не кто иной, как сам Монтини, став папой под именем Павла VI, назначил группу ученых-иезуитов для работы в архивах Ватикана – до сегодняшнего дня закрытых для прочих исследователей, – чтобы предъявить все необходимые документы, касающиеся действия папы и государственного секретаря Ватикана, которые они считали нужным предпринять в ответ на ужасы Второй мировой войны. Это привело к публикации с 1965 по 1981 год 12 томов с тысячами документов. Том 9-й, посвященный усилиям Святого Престола помочь жертвам войны в 1943 году, содержит 492 документа.

В свете публикации этого огромного массива документов предполагалось, что благодаря недавнему открытию Ватиканских архивов ничего нового о молчании папы во время Холокоста узнать не удастся. Но ученым не нужно волноваться по поводу недостатка новых материалов. Ни сдержанный антисемитский протест Ватикана против истребления немцами евреев Италии, составленный Пьетро Такки Вентури, ни ответный доклад Анджело Делл’Аквы в ту масштабную публикацию не вошли. Единственный опубликованный там документ на эту тему – это довольно загадочный комментарий кардинала Мальони по поводу предложения Такки Вентури: «Не следует посылать ноту отца Такки Вентури (которую в любом случае надлежит переделать) или даже нашу более деликатную ноту». Делл’Акква вообще не упоминается. Из примечания составителей ватиканского сборника неясно, что именно предлагал Такки Вентури, – там содержатся только цитаты из его доклада, в котором евреи изображены в положительном ключе и где говорится об отсутствии в Италии антиеврейских настроений. Новые находки дают серьезные основания полагать, что полную историю взаимоотношений Пия XII и евреев еще предстоит написать».

Йохан Икс, директор Исторического архива Государственного секретариата Ватикана, чей труд вы держите в руках, предпринял титаническую для человека на его посту попытку написать объективное исследование. Конечно, ни о какой «полной истории» речь пока не идет, но эта книга ценна, в первую очередь, экспертной экскурсией не только в архив, но и в коридоры центров принятия решений Ватикана. Автор дает психологические портреты людей, чьи имена в документах почти ничего читателю не говорят.

Икс, конечно, далеко не беспристрастен. Ему не удается говорить о самом понтифике без придыхания, трезво оценивая его решения. Но, на мой взгляд, это только прибавляет живости и объемности разбору скучных канцелярских документов. Читателю предстоит увлекательное путешествие туда, где обычно царит глухая тишина.

Борух Горин

Предисловие французского издателя

Эудженио Пачелли, избранный папой 2 марта 1939 года под именем Пия XII, оставил противоречивое наследие. По окончании Второй мировой войны его прославляли как спасителя Рима и многих евреев, но затем подвергли критике за пассивность во время Холокоста и прозвали «папой молчания». Широкому распространению этого негативного образа во многом способствовала пьеса «Наместник» (1963) немецкого драматурга Рольфа Хоххута, по которой Коста-Гаврас впоследствии поставил фильм «Аминь» (2002).

Но если оставить в стороне послевоенную полемику, остаются вопросы. Что знал Пий XII о злодеяниях, совершенных в ходе войны, и когда он получил информацию о них? Сделал ли Святой Престол все, что мог, для спасения жертв нацистского варварства?

2 марта 2020 года папа Франциск принял решение рассекретить архивы времен понтификата Пия XII, и теперь исследователи могут приоткрыть завесу тайны над отношениями папы и Римско-католической церкви с нацистами.

Можно ли найти лучшего проводника по лабиринту секретных документов, связанных с Пием XII, чем Йохан Икс, директор Исторического архива Государственного секретариата Ватикана, где хранятся дипломатические сокровища внешней политики Святого Престола? Потребовались все его знания и опыт, чтобы исследовать досье и восстановить по ним поступки и убеждения папы. Двадцать лет работы в различных архивах Ватикана и Рима позволили Иксу взять на себя титанический труд по анализу более полутора миллионов документов военного и послевоенного периодов. Благодаря ему у читателя теперь есть возможность самому ознакомиться с захватывающими историями.

В этой не имеющей аналогов книге, которая не претендует на всеохватность, Икс рассказывает Историю через события и обстоятельства жизни конкретных людей, в которых отражены противоречивые отношения внутри Ватикана тех лет. Автор вводит читателя в таинственный мир римской курии, которая, в силу дипломатического и конфиденциального характера информации, зачастую прибегала к языку, недоступному непосвященным. Он восстанавливает деятельность Бюро, ближнего круга Пия XII, в котором вырабатывались все решения суверенного понтифика и который обладал исключительным правом говорить от его имени.

На протяжении Второй мировой войны мир искал поддержки у Ватикана. Многие люди возлагали надежды на Святой Престол. Опираясь на не изданные ранее архивные материалы (письма, фотографии, рисунки, газетные статьи), исследователь и рассказчик Йохан Икс уделяет особое внимание отношению Бюро к нацистам и Холокосту. На страницах книги собран трогательный список имен, выбранных из тысячи неизвестных лиц, которым папа и Бюро оказали непосредственную помощь. Каждая глава – рассказ или история – предлагает читателю взгляд изнутри на работу Бюро и Пия XII и на их взаимодействие с внешним миром. Черпая вдохновение из итальянской литературы, в частности из «Декамерона» Боккаччо, Йохан Икс вдохнул жизнь в тысячи документов, прочитанных, проанализированных, сопоставленных, многие из которых ведут в тупик. Точкой отсчета в каждой главе служит повседневная жизнь Бюро и напряженная деятельность Государственного секретариата и особенно министерства иностранных дел в годы войны. Работая над трудом целой жизни, Икс обращался к документам, которых еще никто не видел.

Редко когда издателю выпадает возможность опубликовать произведение, обладающее такой огромной исторической ценностью и представляющее собой веху в поисках истины о роли Церкви перед лицом абсолютного зла.

Эльза Лафон

Введение

24 января 2020 года впервые в нашей полной событиями жизни моя супруга и я оказались в Новом Свете. Воспользовавшись приглашением постоянного наблюдателя от Ватикана при ООН и организации Pave the Way, я приехал в Нью-Йорк и оказался в компании выдающихся исследователей, собравшихся на конференцию «Пий XII и римские евреи», которая проходила в рамках Международного дня памяти жертв Холокоста, провозглашенного ООН. В столовой отеля телевизор непрестанно вещал о возрастающей тревоге в связи с распространением коронавируса в Америке.

Годом ранее папа Франциск объявил о рассекречивании архивов Ватикана, касавшихся понтификата Пия XII. Подбадриваемый друзьями и коллегами, я решился взяться за книгу – признаться, эта мысль возникла у меня несколько ранее, но окончательно меня подтолкнули к ее написанию начавшаяся пандемия и последовавшая за ней самоизоляция.

Так совпало, что как раз в это время в Германии скончался Рольф Хоххут, автор знаменитой пьесы Der Stellvertreter («Наместник»). Пьеса, задуманная и профинансированная советскими спецслужбами, была поставлена в Берлине в 1963 году и затем переведена почти на все европейские языки. Предложенная в ней интерпретация, порочившая деятельность Пия XII в годы войны, всего за несколько месяцев распространилась по миру подобно смертоносному вирусу. Соблазнительный антагонизм, которым преисполнено произведение, способствовал превращению театрального вымысла в «историческую фальсификацию». Необходимо при этом отметить: «Наместник» остается шедевром советских спецслужб.

Деятельность Пия XII во время Второй мировой войны, которую в первые послевоенные годы высоко оценивали самые высокопоставленные еврейские политики и общественные деятели по всему миру, была предана позору. «Обвинение в молчании», предъявленное Пию XII в этой пьесе, уже звучало в прессе Советского Союза и социалистических стран в начале холодной войны, но теперь оно получило широкое хождение и на Западе. По разным причинам оно прижилось и долго эксплуатировалось. Тон обсуждения деятельности понтифика был задан на годы вперед.

В январе 1964 года папа Павел VI по завершении своей первой поездки за рубеж, в ходе которой он посетил Иорданию и Израиль, ответил на обвинения в адрес Пия XII, что чуть было не спровоцировало дипломатический инцидент. Исходя из базового нравственного принципа любого историка, он заявил: «…История, а не искусственная манипуляция фактами и их предвзятая интерпретация, пример которой можно видеть в пьесе “Наместник”, установит истину относительно деятельности Пия XII против преступлений нацистского режима во время последней войны и покажет, сколь бдительными, милосердными и отважными были его поступки в подлинных обстоятельствах тех лет»1[1].

Напомним, что папа Павел VI был ключевым участником и свидетелем будней ватиканской дипломатии во время Второй мировой войны. С декабря 1937 года он был заместителем государственного секретаря Эудженио Пачелли, будущего Пия XII. Позднее он так отозвался об этом человеке, с которым работал бок о бок в течение двух десятилетий: «…мягкие черты его облика и всегда склонная к сдержанности манера общения скрывали благородный и сильный дух и большую нравственную силу, способность отстаивать свою точку зрения даже тогда, когда это было сопряжено с риском. Неправильно говорить, что он был холоден и нелюдим. На самом деле это был очень тонкий и чувствительный человек. Он любил уединение, потому что его духовное богатство и невероятная склонность к размышлению и к труду требовали неукоснительно избегать бесплодных увлечений и увеселений; но он не чуждался жизни, не был безразличен к окружавшим его людям и всегда старался быть в курсе происходившего вокруг и принимать участие в истории, частью которой он себя ощущал, пусть даже это заставляло его страдать».

Неудивительно, что Павел VI поручил четырем иезуитам – Пьеру Бле, Роберту Э. Грэму, Анджело Мартини и Бернхарду Шнайдеру – ответить на очерняющие образ Пия XII обвинения публикацией документов о политике и дипломатии Святого Престола. Так появились «Акты и документы Святого Престола, касающиеся Второй мировой войны», однако их, как и Пия XII, ждала незавидная судьба: сразу после публикации они подверглись острой критике за допущенные лакуны. Не так давно сторонники теорий заговора необоснованно обвинили четырех иезуитов в сознательном исключении из сборника некоторых документов^23.

Когда и при каких обстоятельствах Пий XII появился в моей жизни? До приезда в Рим я изучал философию, религиоведение и богословие в Католическом университете Лувена в Бельгии. В 1988 году мой интерес к итальянскому Возрождению и особенно к кружкам неоплатоников при дворе Медичи во Флоренции привел меня в Рим, где я начал изучать церковную историю в Папском Григорианском университете, которым управляют иезуиты.

Где-то в 1990-х годах близкий друг нашей семьи привез мне в Рим подарок – книгу Алексиса Кюрвера «Пий XII, оскорбленный папа», опубликованную в Париже в 1964 году. Она перевернула все мои представления о Пие XII и его репутации и зародила во мне стойкое предчувствие, которое со временем только укреплялось. Дело довершила работа «Пий XII и Вторая мировая война по материалам ватиканских архивов», изданная в 1997 году одним из моих иезуитских преподавателей, отцом Пьером Бле.

В 2000 году я начал работать в Историческом архиве Конгрегации доктрины веры, архивах Римской инквизиции и Конгрегации индекса запрещенных книг. Пять лет спустя меня назначили архивариусом при Историческом архиве Апостольской пенитенциарии, где я с удовольствием занялся подготовкой этого важного собрания документов к выставке в учебном зале Дворца канцелярии. В 2010 году мне предложили возглавить Исторический архив Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата Святого Престола, аналога министерства иностранных дел на службе у папы. Чтобы завершить картину моих связей с Пием XII, следует добавить еще одну деталь: с 2000 по 2018 год я также был архивариусом папского института Санта-Мария-дель-Анима, где хранятся бесценные сокровища, связанные с историей Рима, в том числе тысячи документов монсеньора Алоиза Худала, австрийца, который был ректором этого института в годы Второй мировой войны и оставил по себе противоречивую память.

У архивариусов и историков документы часто вызывают то, что Джон Китс называл «вечной радостью». У меня до сих пор пробегают мурашки по коже всякий раз, когда я вхожу в большое архивное хранилище и провожу рукой по документам. Прошло уже столько лет, а я все еще не пресытился своей работой. Однако документы, хранящиеся в исторических архивах Государственного секретариата, совершенно уникальны: благодаря вселенскому характеру католической Церкви они предлагают богатую пищу для размышлений об истории всех стран мира.

Работы Пьера Бле, Рональда Рыхлака, Михаэля Хеземана или пармского профессора Алессандро Дуче стали важными вехами в изучении деятельности Пия XII в годы войны. Они приоткрыли – насколько это было возможно в то время – завесу тайны над деятельностью Государственного секретариата и отдела отношений с государствами, но при этом оставили за рамками рассмотрения личности участников Бюро. Из-за этого история оставалась неполной, сжатой: «Акты и документы», основной источник, содержали лишь официальную переписку. Где находились настоящие участники событий, которых Рольф Хоххут вывел на театральную сцену? Что на самом деле проходило за кулисами официальной дипломатии Ватикана? Какие люди и события не были даже упомянуты в пьесе Хоххута?

Возможно ли сегодня вернуться к подлинной истории, очищенной от мишуры этого опереточного вымысла? Дать слово настоящим документам и воссоздать образ тех, кто их писал, задумывал и хранил? Смогут ли эти документы вернуть голос персонажам пьесы Хоххута, показать их намерения и честность, очистить их от очернения позднейшей литературы, дать свободу их словам, восстановить язык исторических деятелей в том виде, в котором он звучал тогда, дойти до их самых сокровенных мыслей и разбить старые оковы из чернил и бумаги, тяготившие их долгие десятилетия? Получится ли превратить этих персонажей в людей из плоти и крови, дать им развиваться не на сцене, а в их непосредственной среде, которую образовывали кабинеты, приемные и президентские люксы в столицах, римские базилики и Апостольский дворец в Ватикане? Тогда сможет начаться подлинный театр.

Преследуя эту цель, я отобрал ряд еще не изданных документов в гигантском историческом архиве отдела отношений с государствами Государственного секретариата. При этом я прекрасно понимал, что другие архивы, будь то в Ватикане или за его пределами, таят в себе новые исторические открытия.

Рассекречивание архивов Святого Престола времен понтификата Пия XII может вернуть к жизни «подлинных участников событий», но как работать с миллионами документов, которые находятся в нашем распоряжении? Я вдохновлялся примером куда более талантливого и одаренного по сравнению со мной автора, которого считают одним из «трех венцов» итальянской литературы наряду с Данте и Петраркой. В 1348 году Италию и всю Европу охватила эпидемия бубонной чумы. Охваченные отчаянием люди пытались самоизолироваться. Среди них оказались десять рассказчиков, выведенных Джованни Боккаччо в его великолепном «Декамероне». Эти молодые люди, укрывшиеся от заразы на загородной вилле, поочередно делятся своими историями с друзьями.

Будучи fiammingo a Roma, фламандцем в Риме, я уже более тридцати лет нахожусь в добровольной «ссылке в Италии», и тема разлуки с домом мне близка. Для меня естественно черпать вдохновение в этом шедевре итальянской литературы. Есть ли совпадение в том, что текущая пандемия заставила нас – наши семьи, друзей, коллег – жить в заточении? И поскольку я не так молод, как рассказчики Боккаччо, меня увлекла мысль позаимствовать у них лиру и изложить мои рассказы и истории так, как если бы я рассказывал их близкому другу.

Этим объясняется мое решение поведать об этих эпизодах недавнего прошлого в несколько необычной форме историй и рассказов – именно такие названия получили главы моей книги. Это решение повлекло за собой еще одно: расположение историй и хроник не подчиняется хронологическому порядку, что позволяет осветить ту или иную тему под разным углом и при разных обстоятельствах. В рассказах развивается определенная тема, а в историях изложены «случаи из жизни» евреев, крещеных и некрещеных, которые обратились за помощью к Пию XII. Рассказы основаны на определенной подборке источников из Исторического архива Второй секции по отношениям с государствами Государственного секретариата; истории написаны по материалам Serie Ebrei, которую можно также называть «списком Пачелли». В этой особой архивной серии учтены все евреи, крещеные или нет, которые получили помощь Бюро. Читайте эту книгу так, как если бы вы слушали «Картинки с выставки» Мусоргского, но при этом помните, что персонажи, беседы и ситуации имели место в исторической действительности.

Разумеется, рассказы и истории не могут передать все многообразие тех зачастую поразительных фактов, что таит Исторический архив. Однако и книга, которую вы держите в руках, не претендует на звание учебника истории. Единственная ее цель заключается в том, чтобы вернуть к жизни – насколько это возможно – действующих лиц Бюро путем обращения непосредственно к источникам, а не к послевоенной литературе и исследовательским интерпретациям. Я хотел дать слово документам – пусть они задают ритм и устанавливают правила.

Мои рассказы и истории открывают двери в кулуары и кабинеты министерства иностранных дел Ватикана и посольств (нунциатур). Читатель узнает, как на папской службе, чаще всего – «без лишнего шума», ежедневно трудились преданные делу люди, защищавшие христианские принципы. Вместе мы перелистаем эти уникальные политические, дипломатические и исторические документы. Для вас, читателей, такое погружение станет уникальным шансом, который обычно предоставляется только ученым…

Оказавшись в Историческом архиве Государственного секретариата, вы узнаете о том, как папа организовал подпольную систему ходов, по которым люди бежали от грозившей им опасности, и руководил сетью священников, действовавших по всей Европе с одной единственной целью – спасать жизни всякий раз, когда это было возможно. Насколько мне известно в рамках моих компетенций, государственный секретариат Ватикана был единственным в мире министерством иностранных дел, при котором существовали и специализированный отдел, и настоящая международная сеть, призванные помогать тем, кто подвергался преследованиям в годы Второй мировой войны. Лучшим доказательством тому сегодня служит Serie Ebrei. Недавно рассекреченные документы позволят по-новому взглянуть на влияние папы Пачелли и на сложную сеть отношений, которую он создал в оккупированной нацистами Европе. Прежде всего они расскажут нам о Бюро, ближайшем окружении понтифика, состоявшем из доверенных соратников, каждый из которых, обладая своими личными достоинствами и недостатками, помогал его деятельности подчас в ущерб своим собственным интересам.

Неопубликованные документы Пия XII и его Бюро служат противовесом тем ошибочным сведениям, которые многие приняли за раз и навсегда установленную истину. Никто не совершенен – даже самые почитаемые и любимые святые. Но все мы имеем право на достойную и правдивую память по себе. Эта книга расскажет о человеке, который нес бремя своей должности и служил идеалам католической Церкви и заветам Христа в эпоху, когда многие могли вполне обоснованно поставить под вопрос существование Бога.

Бюро

Папа Пий XII (в миру Эудженио Пачелли)

Его Высокопреосвященство Луиджи Мальоне, государственный секретарь

Его Превосходительство монсеньор Доменико Тардини, секретарь по чрезвычайным церковным делам

Монсеньор Джованни Баттиста Монтини, заместитель госсекретаря по общим вопросам и секретарь шифрбюро

Монсеньор Джузеппе Малузарди, заместитель секретаря по чрезвычайным церковным делам

Команда

Монсеньор Джулио Барбетта, минутант, административный сотрудник

Монсеньор Анджело Делл’Аква, советник нунциатуры, административный сотрудник

Монсеньор Джузеппе Ди Мельо, референт нунциатуры 1-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Антонио Саморе, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Пьетро Сиджизмонди, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Армандо Ломбарди, референт нунциатуры 2-го класса, административный сотрудник

Монсеньор Коррадо Бафиле, секретарь нунциатуры 1-го класса, административный сотрудник

Внешние участники

Монсеньор Бернардини, монсеньор Бурцио, монсеньор Кассуло, монсеньор Хёрли, монсеньор Орсениго, Карло Пачелли, монсеньор Ронкалли, монсеньор Ротта, монсеньор Валери, сестра Шлахта, отец Мустерс и многие другие…

1. Рассказ о двух безумцах, пропавших девушках и посреднике

Вилла Бергхоф, Оберзальцберг, Баварские Альпы, 28 июля 1940 года.

Зеленый ковер, покрывавший альпийские склоны, был усеян яркими цветами. В воздухе, напоенном ароматом сосен, разносилось пение птиц. Посреди живописного пейзажа с горами и густыми лесами стояла уединенная вилла из дерева и камня.

В этом идиллическом мирном краю встретились четыре политических руководителя в сопровождении помощников. Сняв пиджаки, они сидели за уставленным кофейными чашками столом и оживленно разговаривали. Их беседа, проходившая далеко не в мирном ключе, касалась очередной европейской страны, на которую вот-вот должна была обрушиться буря, и предвосхищала один из самых мрачных и жестоких эпизодов Второй мировой войны.

Президент Словакии, католический священник Йозеф Тисо, и его премьер-министр Войтех Лазар «Бела» Тука прибыли на встречу с Гитлером и Иоахимом фон Риббентропом, министром иностранных дел Германии. Переговоры в горах должны были заложить основы нового пакта. В политической жизни Словакии безраздельно господствовали сторонники национал-социализма; сопротивление нацизму и даже нейтралитет давно канули в Лету.

Когда словацкие газеты проведали о содержании той встречи, министр иностранных дел Словакии Фердинанд Дюрчанский, который не разделял идеи национал-социализма и потому не был приглашен на горную виллу, подал в отставку. Портфель министра иностранных дел отошел премьер-министру Туке. Это стало предвестьем той узурпации власти, которую вскоре осуществили приближенные Тисо.

Представителем Святого Престола в Словакии был поверенный в делах монсеньор Джузеппе Бурцио. Будучи весьма скрупулезным чиновником, Бурцио собирал самые надежные материалы, касавшиеся ключевых изменений в Словакии: газетные статьи, сведения, не попавшие в печать, и случаи из жизни. Так было положено начало ряду очень подробных и крайне важных отчетов, которые он стал отправлять в Рим.

Один из первых отчетов датируется 7 августа 1940 года^1, но, поскольку охватившая Европу война сильно замедлила сообщение, в Рим он попал только через девять дней. В нем Бурцио передает государственному секретарю кардиналу Мальоне обескураживающие сведения о том, что в Государственный совет – высший законодательный орган Словакии – включены три приверженца нацизма: епископ Спиша монсеньор Ян Войташшак и еще два клирика. Каким бы удивительным это не казалось, но в те годы в Словакии замещение духовенством государственных должностей считалось нормой – традиция была настолько укоренена, что даже президент был священником. Но назначение на высокие посты лиц, тесно связанных с нацистами, стало беспрецедентным событием, которое могло повлечь за собой непредсказуемые последствия. По всей Европе епископы и священники оказывали нацизму деятельное сопротивление, зачастую рискуя собственными жизнями, и такая из ряда вон выходящая ситуация вызвала в церкви серьезные разногласия.

Кроме того, она создала большую проблему для Святого Престола.

Монсеньор Бурцио отмечал, что должности, на которые были назначены эти лица, были скорее «почетными», хотя, «учитывая сложившиеся обстоятельства, они могут быть сопряжены с политической и нравственной ответственностью»2. И было ясно, что такая ответственность возлагалась на людей опасных.

Статья из газеты «Гренцботе», в которой сообщается о том, что Тука сменил Дюрчанского на посту министра иностранных дел^3

Однако в Риме об этих тревожных событиях стало известно еще до отчетов Бурцио. В середине августа монсеньор Войташшак отправил в курию письмо с просьбой дать ему benestare («разрешение») на занятие предложенной должности^4. Узнав о поступке Войташшака, потрясенный кардинал Мальоне набросал на отчете Бурцио короткий вопрос: «Quid agendum?» («Что делать?»), после чего отправил его Пию XII.

Материалы Исторического архива не оставляют сомнений, каким было отношение Пия XII к епископу, который попрал принципы христианской веры, милосердия и справедливости ради сотрудничества с нацистами. Монсеньор Тардини, секретарь Бюро, отразил душевное состояние Пия XII во время аудиенции 20 августа 1940 года в разборчиво написанной карандашной пометке: «Святой отец не без беспокойства наблюдает…»5.

Ответ, который Бурцио получил из Рима, был категоричен: «…оставаясь в рамках протокола, дайте четко понять епископу Сцепузио [Спиша][2], что Святой Престол не без беспокойства наблюдает за тем, как в текущих обстоятельствах представители клира занимают должности, возлагающие на них политическую и нравственную ответственность»6.

Как и всегда, эти предписания преисполнены дипломатической сдержанности. Однако выражение папы «не без беспокойства наблюдает» и повтор слов самого Бурцио о «политической и нравственной ответственности» отчетливо показывают, что решение Войташшака вступить в эту должность было воспринято далеко не однозначно. Бурцио донес содержание письма до Войташшака и добавил от себя лично, что «священникам неуместно занимать посты в учреждениях и правительстве»7.

Однако 13 августа Войташшак направил папе Пию XII другое официальное письмо, в котором содержалась «смиренная просьба» разрешить ему занять новый пост, и сознательно преуменьшил его значение, поскольку пост представлял собой лишь «почетную должность»8. Войташшак благоразумно не упомянул того факта, что членов Государственного совета постоянно призывали голосовать за конкретные меры против евреев. Это письмо было доставлено монсеньору Бурцио и переправлено в курию 21 августа – в тот день, когда она дала свой отрицательный ответ на первый запрос Войташшака.

Впрочем, в Риме еще не знали, что 6 августа, за неделю до отправки папе своей «смиренной просьбы», Войташшак, не дожидаясь разрешения Святого Престола, самоуверенно согласился вступить в должность и принес присягу как член Государственного совета. Со «смиренной просьбой» к папе он обратился уже после принятия решения. Иными словами, он солгал. В таком поведении можно усмотреть расчетливый ход Войташшака и его присных с целью добиться у Ватикана письменного согласия – нацисты и фашисты не преминули бы извлечь выгоду из такого трофея.

После того как 21 августа Святой отец ясно обозначил, что «священникам неуместно занимать государственные должности», монсеньор Войташшак должен был бы подчиниться и добровольно отказаться от поста.

Но что делать, когда обнаруживаешь, что тебя предали свои же? Святой Престол, несомненно, был раздосадован, оказавшись поставленным перед фактом, но ему ничего не оставалось, как смириться с этим. Поэтому ответ, отправленный из Рима 9 сентября 1940 года, был вежливым, но сухим: «Его Святейшество сообщает, что не противится тому, что монсеньор Войташшак принял назначение на должность члена Государственного совета»9.

Эту формулировку стоит пояснить. Обычно свое согласие на тот или иной запрос папа выражает словами nulla osta, которые означают, что у него нет возражений. В данном случае папа ограничился тем, что не стал противиться – на дипломатическом языке это значит, что он при этом не одобряет таких действий.

В целом Святой Престол не может вмешиваться в вопросы управления или субординации другого государства. Кроме того, согласно прежнему Кодексу канонического права утверждение священников на государственные посты относилось к прерогативам местного епископата, а не понтифика или его дикастерий^10. Не приходится сомневаться, что многие в римской курии хотели бы вмешаться в критическую ситуацию, но правила этого не позволяли.

Дав намеренно сухой ответ, Святой Престол преследовал цель не скомпрометировать себя. А его составители, упомянувшие только Войташшака, старались не создавать прецедента, которым впоследствии могли бы воспользоваться другие священники, относившиеся к нацистам с симпатией.

На той же неделе поверенный в делах в Братиславе монсеньор Бурцио отправил в Рим новый отчет^11, в котором дал свой личный анализ последствий официальной встречи между президентом Тисо и Гитлером. По мнению Бурцио, нацисты стали обхаживать Тисо после того, как разочаровались в словацком правительстве, прежде всего в бывшем министре иностранных дел Дюрчанском, который попытался сохранить независимость Словакии и ограничить меры против евреев. «Нацистские руководители обвинили господина Дюрчанского в попытках защитить евреев – именно в этом некоторые наблюдатели усматривают подлинную причину его отставки», – пишет Бурцио. И делает мрачный прогноз: теперь, после ухода Дюрчанского, против евреев «очень скоро будут приняты радикальные меры»12.

Проявляя недюжинную проницательность в политических вопросах, Бурцио также предположил, что новое словацкое правительство намерено очистить страну от всякой просоветской пропаганды. В соответствии с новыми законами, которые власти приняли, чтобы запугать население и получить предлог для ареста политических оппонентов, любой подозреваемый в симпатиях к коммунистам отныне считался преступником. В Риме эту антикоммунистическую линию словацкого правительства некоторые восприняли с удовлетворением, однако у других она вызывала все большее беспокойство.

Впоследствии мрачные предсказания Бурцио сбылись с той поправкой, что сначала репрессии обрушились не на евреев, а на адвентистов седьмого дня и протестантов. По данным Бурцио, в преимущественно католической Словакии эти новые меры преследовали не столько религиозные, сколько националистические цели. При этом словацкие граждане чешского происхождения, более разнородные в религиозном плане и по большей части протестанты, вызывали особую, слепую, ненависть – оdium сæcorum^13.

В своем дальновидном отчете Бурцио задается вопросом: «Как долго политические убеждения и в первую очередь совесть священника позволят Тисо ходить за ручку с вождями национал-социализма?»

Он убежден – хотя, быть может, это было лишь благое пожелание, – что Тисо ведет стратегическую игру: «Рассчитывая спасти то, что можно спасти, и надеясь, что применение нацистских методов не будет доведено до крайности». В то же время, смутно предчувствуя грядущие ужасы, он заключает: «Только будущее покажет нам, верны ли эти расчеты»14.

Бурцио хорошо понимал, что Словакия с ее мощной промышленностью представляла для Германии не идеологический, а экономический интерес. Поэтому следующей целью должны были стать предприятия, принадлежавшие евреям. Бурцио сообщает, что еврейских коммерсантов и промышленников обязали повесить на видные места таблички «Еврейское предприятие» или «Еврейский магазин». Некогда тихие бульвары, где словаки могли прогуливаться и совершать покупки, теперь обезображены отметиной нацистской сегрегации и ненависти. Бурцио пишет: «Люди с удивлением обнаруживают, что вся экономическая жизнь страны находилась в руках у евреев, и говорят, что не так уж плохи законы, несколько ограничивающие это засилье». Проблема лишь в том, что «к сожалению, принятые меры выходят далеко за рамки справедливости и направлены на полное исключение евреев из социальной и экономической жизни страны. Все это делается в интересах не словаков, а немцев, которым достанутся все источники дохода и благосостояния, прежде принадлежавшие евреям»15.

Далее приводится список самых жестких мер по отношению к еврейскому населению: «Закрыты все общественные места (еврейские); запрещено нанимать домработниц-христианок младше сорока лет; недвижимость и все имущество подлежат декларированию и регистрации; запрещено посещать средние школы и вузы, равно как и организовывать или учреждать подобные заведения, вследствие чего еврейская молодежь теперь будет получать только начальное образование».

Запрет на среднее и высшее образование для еврейских детей немедленно создал «проблемы церковным властям, поскольку в случае строгого исполнения всех этих законов многим детям-католикам еврейского происхождения придется перейти из католических начальных школ в организованные для евреев. А дети, которые уже получали среднее или высшее образование, должны будут прервать обучение»16.

Далее Бурцио мрачно предсказывает, что в ближайшее время будет объявлено о еще более жестоких мерах, «касающихся брачного законодательства». У Святого Престола возможное вмешательство государства в таинство брака вызывало большое беспокойство. Подобные посягательства, задача которых была ослабить, а то и вовсе разорвать священные узы между двумя людьми, были пощечиной католической вере. Бурцио надеялся, что словацкие епископы будут придерживаться «единой твердой линии против» любых законодательных актов, касающихся «межрасовых» браков. Вместе с тем он понимал, что это маловероятно, поскольку словацкое духовенство разделилось на сторонников и противников нацистов.

Мы знаем, что Пий XII был обеспокоен отчетом Бурцио, потому что Мальоне в своем ответе попросил Бурцио и дальше докладывать в Рим о развитии событий и особенно о позиции словацких епископов и о «мерах, которые эти епископы будут принимать для защиты права молодых католиков, в том числе неарийского происхождения, на получение образования в рамках своей веры»17. Использованные Мальоне выражения ясно указывают на то, что автором этих инструкций был сам Святой отец. На мой взгляд, это еще одно неопровержимое доказательство того факта, что Пий XII не придавал ни малейшего значения этническому происхождению людей.

* * *

Во мрак Словакия погружалась постепенно. 8 октября 1940 года, выступая перед двадцатью тысячами католических паломников близ города Жилины на севере страны, президент Тисо произнес речь, в которой попытался оправдать антисемитские меры правительства^18. Дерзнув заявить, что в былые времена у евреев были прекрасные руководители, он затем сознательно исказил одну из заповедей Моисея, заявив, что тот повелел своему народу каждые пятьдесят лет возвращать нажитое^19. На самом деле Моисей говорил о том, что все имущество, нажитое нечестным путем, должно быть возвращено законному владельцу. Тем самым Тисо пытался доказать, что Словакия имела право принудить евреев вернуть неправедное богатство согласно принципам самого иудаизма. Он назвал это очевидным доказательством того, что еврейский народ забыл собственные заповеди. Поэтому, утверждал он, евреи напрасно сокрушаются, что их, например, лишили своего радио. Но не только начало речи Тисо дышало ненавистью к евреям. Далее он заявил:

«С точки зрения христианских принципов, их жалобы, что у них отнимают магазины и лицензии на торговлю, несправедливы, ведь их просто обязывают вернуть отнятое ими ранее у христиан. Несправедливы и их жалобы на исключение детей из государственных школ, ведь их девизом всегда было мало работать, но много зарабатывать»20.

Такой чистопородный расизм, извергнутый, словно токсичные отходы, из уст священника, не может не шокировать. Полная запись речи Тисо была доставлена в римское Бюро 8 октября 1940 года^21, а Пий ознакомился с ней двумя днями позже.

Бюро отметило не только дату получения записи, но и имя источника. Изучив сотни документов, касающихся Словакии, я заметил, что этот источник фигурирует в них довольно регулярно. Чернильные пометки сообщают, что эти документы «передал командор Бабушо». Без этого единственного следа мы бы не узнали, как эти документы могли попасть сначала в Государственный секретариат, а затем на письменный стол понтифика.

Кем же был этот загадочный командор Бабушо? Мой бывший преподаватель, выдающийся историк, иезуит отец Пьер Бле^22 утверждает, что Франческо Бабушо Риццо был дипломатом на службе у итальянского правительства. Когда началась Вторая мировая война, его официальная должность называлась «советник посольства Италии при Святом Престоле», то есть сотрудник министерства иностранных дел Италии. В число его обязанностей входило регулярное посещение Ватикана в рамках протокольных мероприятий. Но самое удивительное, что он, судя по всему, передавал Святому Престолу сведения, предназначенные для итальянского правительства. Не менее интересно и то, что на переданных им документах не было штампов или иных отметок МИДа Италии. Только его имя, вписанное самим Бюро. И это позволяет предположить, что этот ценный и отважный информатор действовал тайно, по собственной инициативе, не будучи официально уполномоченным. Возможно, за ним стоял его начальник, посол Италии при Святом Престоле. И, определенно, высшее руководство режима Муссолини ничего Бабушо не поручало. Учитывая пристрастие фашистов к репрессиям, нетрудно понять, что ждало Бабушо, узнай власти о его действиях. Какими соображениями он руководствовался и на кого работал? Эти вопросы требуют тщательного изучения. Мы знаем, что Бабушо был другом и доверенным лицом секретаря Бюро Тардини и что, как отмечал отец Бле, ранее он предупредил Ватикан о планировавшихся Муссолини антиклерикальных мерах.

28 августа 1940 года Бабушо передал еще три записи: копию меморандума итальянского правительства о политике Словакии в отношении «церквей и религиозных сект», расшифровку речи словацкого премьер-министра Туки и газетную вырезку с речью «Меры в отношении евреев», произнесенной министром внутренних дел Шанё Махом^23.

Речи Туки и Шанё Маха показывают, как быстро страна скатывалась в оголтелый антисемитизм. 24 августа 1940 года премьер-министр Тука ясно дал понять, какое будущее ожидало словацких евреев:

«Евреи несовместимы с национал-социализмом, потому что они либо капиталисты, либо коммунисты. Именно поэтому мы должны радикально решить еврейский вопрос. Мы не хотим убивать евреев, но нельзя позволить, чтобы еврейский капитал с каждым днем все сильнее опутывал Словакию своими щупальцами. Мы больше не можем мириться с тем, что наша экономическая и торговая жизнь отравлена еврейским духом, и не можем допустить, чтобы наши литература и искусство оставались под их влиянием. Говорят, что евреи необходимы для деловой жизни и потому их нужно терпеть. Это совершенно неверно. Мы можем без них обойтись, так что я больше не хочу слышать о том, что нам без них никуда»24.

Собравшиеся приветствуют Туку во время исполнения национального гимна после его речи^25

На следующий день Шанё Мах произнес речь под названием «Меры в отношении евреев», выдержанную в том же угрожающем тоне.

В то же время внутри словацкого епископата становились все более натянутыми отношения между сторонниками Тисо и нацистами и теми, кто считал неприемлемыми их позицию и заявления. Один из самых рьяных приверженцев Тисо, каноник Кёрпер, занимал различные государственные должности, в частности он был депутатом парламента, капелланом Глинковой гвардии (военизированного крыла Словацкой народной партии – эта так называемая президентская гвардия существовала с 1938 по 1945 год) и чиновником министерства народного просвещения. Кёрпер стал объектом нападок со стороны влиятельного в Словакии католического журнала «Католицки Новины», который финансировался епископатом. В одной из статей священник обвинялся в том, что бесстыдно наживался на своих государственных должностях^26. Хотя он был одним из ключевых союзников Тисо, нацисты отвернулись от него. Опала Кёрпера неожиданно предоставила им возможность избавиться не только от него самого, но и от многих католиков, работавших в государственных ведомствах.

Поверенный в делах Бурцио все это предрекал. В очередной депеше он сообщал, что рано или поздно национал-социалисты устранят всех католиков, даже тех, кто им симпатизировал и разделял их расистскую идеологию.

Работая в посольстве Италии при Святом Престоле, командор Бабушо всегда передавал в Бюро сведения из первых рук. Он не колеблясь делился своими отчетами по ситуации в Словакии:

«Национал-социализм непросто совместить с принципами Глинки (основанными на католицизме) и внедрять в стране, где церковь, религия и священники всегда играли первостепенную роль… Протекция со стороны нацистской Германии не может осуществляться частично: это целостная система, которая организует жизнь страны во всех деталях. Нужно либо принять ее целиком, либо полностью от нее отказаться»27.

* * *

Новое обострение ситуации в Словакии произошло 21 января 1941 года, когда Тука провозгласил «Словацкую национал-социалистическую программу», состоявшую из четырнадцати пунктов. Название было лишь дымовой завесой, которая должна была создать впечатление, будто страна действовала совершенно независимо, не разделяла нацистских крайностей и не намеревалась, по словам самого Туки, «устранять евреев». Однако, как показали дальнейшие события, в своих публичных выступлениях непреклонный президент Тисо, разумеется, лгал.

Экземпляр этой программы, опубликованной в близком к нацистам журнале «Словакише Рундшау», попал в Бюро. Кто-то – возможно, сам кардинал Мальоне – подчеркнул красным карандашом пункты 13 и 14.

«13. Религия, служащая основой любой нравственной жизни, пользуется защитой государства. И служители Господа будут получать от государства жалование. В соответствии с элементарными принципами социальной справедливости доходы священников должны делиться между всеми служителями данной религии. Словацкое духовенство всегда было орудием словацкого национализма. У словацких священников всегда было словацкое сердце, они доказали это в прошлом, доказывают сегодня и будут доказывать в будущем».

Слова «в будущем» здесь далеко не безобидны. Подрывая традиционные идеалы словацкого национализма, они подслащивают новую идеологию и жестокость нацизма. При новом словацком порядке религия, быть может, будет находиться под защитой, но в обмен она должна будет придерживаться общей линии.

Название четырнадцатого пункта, лишенное какого-либо политического флера, было предельно откровенно: «14. Окончательно решить еврейский вопрос»28.

Методы, при помощи которых нацизм пытался кооптировать словацкий национализм (и часть словацкой церкви), отчетливо прослеживаются по подробным выпискам из немецких газет, присланным Бурцио и ныне хранящимся в архивах. В одном из отчетов он цитировал статью из газеты «Фёлькишер Беобахтер», официального печатного органа НСДАП. Бурцио подчеркнул некоторые ключевые фразы: «Религиозный вопрос в Словакии намного важнее и весомее, чем в других славянских странах, где государство и религия едины… Молодой словацкий национализм должен будет решить эту проблему, хочет он того или нет»29. Статья «Не все дороги ведут в Рим» была перепечатана в других газетах.

Пропагандистская машина рейха стремилась создать такие условия, в которых словацкие политики, да и все общество, были бы вынуждены поверить в то, что нацизм ничем не отличается от их понимания национализма. Однако перейти на сторону нацизма означало отказаться от всякой религиозной совести. Как и предсказывалось в статье, по этому пути последовали многие словацкие священники, отошедшие, к сожалению, от Рима.

Словацкий еженедельный католический журнал «Католицки новины» отважно продолжал критиковать нацистов. В его статьях подчеркивался нарастающий раскол внутри страны, а нацизм характеризовался как ложное пророчество:

«Возможно, они предъявят в пропагандистских целях одного, двух или трех священников, которые отреклись, и ложное течение унесло их от Церкви в океан недовольства и тягот. Однако эти священники более не являются истинными служителями Господа, их дальнейшие действия покажут, что они – отступники и ренегаты»30.

Тем не менее новая «национализация» Словакии протекала быстро и безостановочно, как неизлечимая болезнь.

В словацкой национал-социалистической газете «Гардиста» высказывалось сожаление, что «многие еврейские предприятия, которые давно следовало бы уничтожить, сумели избежать правительственных мер благодаря высокопоставленным чиновникам»31. Под последними автор имел в виду епископов и других представителей духовенства, выступавших против нацизма.

В своем отчете Бурцио также цитировал статью газеты «Словак» под названием «Подготовка к перемещению всех евреев за пределы Европы», в которой объяснялось следующее:

«Правительство ликвидировало все еврейские предприятия и организации… на их месте была организована одна еврейская фабрика, состоящая из девяти цехов. Эта центральная фабрика начала работать несколько дней назад, на ней занято уже 144 сотрудника. Предполагается, что их численность достигнет 250 человек. Все евреи должны стать работниками этой центральной фабрики, чтобы проживать в Словакии на законных основаниях».

Фактически эта шокирующая мера вынуждала всех евреев, проживавших в городах и селах Словакии, покидать свои дома, чтобы работать на новой центральной фабрике. Очевидно, что рано или поздно их низвели бы до положения нацистских рабов. Таково было прямое следствие речи, в которой Тисо исказил слова Моисея.

Далее в статье утверждалось следующее:

«Центральная фабрика станет учебной базой, где все евреи смогут обучиться ручному труду, который пригодится им на новой родине. Предполагается, что всех евреев вывезут из Европы через два или три года после окончания войны. Возмещение расходов на это переселение будет возложено на страны пропорционально числу евреев, проживающих на их территории. В Словакии, где проживает 85 тысяч евреев, издержки составят 40–50 крон. Если стоимость для государства окажется слишком высокой, то богатые евреи должны будут оказать помощь своим более бедным сородичам»32.

Этот леденящий душу текст выдает подлинные намерения словацких властей. После его прочтения не остается сомнений, что они хотели только одного: низвести евреев до положения рабов, использовать их труд, а затем выдворить из Словакии.

В это время в Риме отец Влодзимеж Ледуховский, глава ордена иезуитов, передал в Бюро содержание телеграммы, которую Тисо отправил Гитлеру, чтобы поздравить его с 52-летием. Трудно найти более пылкое признание в любви и преданности рейхсканцлеру^33 и его программе:

«День Вашего 52-летия стал еще одной важной вехой в борьбе за будущее наших стран, за победу войск Вашего Превосходительства. Прошу Вас принять мои самые искренние и преданные поздравления и пожелания, чтобы Господь благословил германскую армию, сражающуюся за правое дело»34. Премьер-министр Тука также отправил телеграмму, в которой заверял фюрера в своей «верности и твердой вере в правильность дела [их] жизни».

Чуть позже монсеньор Ференчик, католический священник и депутат словацкого парламента, написал еще одну статью, в которой воскурял фимиам Гитлеру. Для Пия XII все это было неприемлемо. Ему пришлось смириться с наглым неподчинением Войташшака и других представителей словацкого духовенства, которые вошли в состав национал-социалистического правительства вопреки его воле, но на этот раз чаша терпения переполнилась. Он исключил имя монсеньора Ференчика из списка придворных прелатов Его Святейшества[3]35, тем самым подав четкий сигнал другим словацким священникам: с такой публичной поддержкой нацистов Рим мириться не будет.

Бюро получало из Словакии всё новые данные. Особое внимание привлекло сообщение иезуита из города Гринёвы^36, который описывал Словакию как «нацистскую колонию, в которой три четверти промышленности находится в руках нацистов. Пятьсот вагонов с мукой пропали, никто не знает где, в то время как мы едим только черный хлеб. В столице хлеба нет уже три дня». Он также сообщал, что Словакии «пришлось принять десять тысяч молодых немцев (из гитлерюгенда), которым запрещено входить в церкви, даже если они были воспитаны “в христианской вере”. Эти молодые люди ведут себя заносчиво. Когда они маршируют, то должны петь эти строки: “Иисус был сыном еврея, а матерью его была Мария Кон”». Марией Кон, упоминаемой в песне, была героиня еврейского сопротивления Марианна Кон.

Далее иезуит писал: «В нацистских школах Христа рисуют жалким евреем, а советник по немецкой пропаганде проводит лекции о том, как нейтрализовать и свести на нет влияние Церкви. Премьер-министр Тука хотя и причащается каждый день, но превратился в слепое орудие в руках немцев. Достойные люди все больше отстраняются от участия в общественной жизни и управлении, тогда как священники-отступники, масоны и другие темные личности приобретают все больший вес в государственной сфере и получают заоблачные оклады свыше 40 тысяч крон в месяц. Вступление Словакии в войну сильно взволновало население, особенно если учесть, что эту войну объявил священник»37.

В одном из своих докладов это отмечал и Бурцио, описывавший не только атмосферу страха, но и явное отвращение, которое вызвал у многих католиков тот факт, что Тука и другие явные союзники нацистов по-прежнему отправляли таинства.

* * *

В сентябре 1941 года, на исходе лета, ситуация ухудшалась с каждым днем. Редакции католических газет опечатывали, журналистов, в том числе главного редактора «Католицки Новины», арестовывали. По указанию из Берлина журналистов и репортеров в тюрьмах допрашивали с пристрастием^38. Средства массовой информации существовали в условиях жесткой цензуры, которая терроризировала католических журналистов. Менялся и сам язык прессы. Например, такие термины, как «неоязычество» или «неоязыческий дух», заменялись на «мировой дух». Было запрещено цитировать папские энциклики, особенно те, в которых речь шла об ошибках современного человечества^39. Выступления Святого отца также находились под запретом, особенно те, в которых он призывал к единству человечества или высказывался против несправедливости – для нацистов было немыслимо допустить в печать любые заявления, противоречащие понятиям «высшая раса» и «раса господ»; католическая пресса оставалась единственным источником, через который население получало послания Рима и слышало голос Пия XII. Однако и этот источник становился все более опасным и труднодоступным.

Узнав об этих ужасных переменах и ограничениях, Бюро тут же направило Бурцио сообщения, которые он должен был опубликовать в словацких средствах массовой информации, вместе с приказом информировать госсекретаря о ходе выполнения миссии по распространению папского слова в Словакии и ее результатах. Ему рекомендовали воспользоваться своим дипломатическим статусом в случае, если правительство Тисо начнет чинить препятствия или угрожать ему. Агрессия в отношении Римско-католической Церкви шла рука об руку с растущей ненавистью к евреям.

Все в том же сентябре 1941 года Бурцио передал в Бюро подробный отчет о публикации в Словакии «Еврейского кодекса»40. Папский поверенный в делах подчеркивал, что многие его положения были практически тождественны первым нюрнбергским законам, которые по странному стечению обстоятельств были введены в нацистской Германии тоже в сентябре, но шестью годами ранее^41. Единственная несущественная разница заключалась в трактовке «полукровок», или евреев, состоявших в браке с христианами. В нюрнбергских законах между ними не проводилось никакой разницы, тогда как в словацком «Еврейском кодексе» еврей считался человеком только в том случае, если он вступил в брак с неевреем после 20 апреля 1939 года.

В то утро, когда пресса возвестила о принятии Кодекса, поверенный в делах Бурцио нанес официальный визит президенту Тисо. Монсеньор Бурцио мог лишь высказать свое сожаление и выразить глубокое несогласие с положениями Кодекса^42.

Немецкое издание словацкого «Еврейского кодекса»44

Сразу после введения «Еврейского кодекса» начались расправы. Рим получал из разных источников информацию о злодеяниях, совершенных в период с конца 1941 до весны 1942 года^43.

20 марта 1942 года монсеньор Бурцио передал в Бюро просьбу будапештского раввина о том, чтобы Святой Престол заступился перед словацким правительством за евреев, которых должны были депортировать в оккупированную польскую Галицию^45. На той же неделе, 24 марта, раввин Будапешта посетил Анджело Ротту, папского нунция в Венгрии, и умолял его обратиться к понтифику с просьбой спасти тысячи молодых словацких евреек, которых насильно отправили на фронт в качестве проституток для немецких солдат^46.

Новость о депортации девушек легла на стол Пию XII, который был потрясен до глубины души судьбой невинных дочерей Божьих. Он немедленно приказал кардиналу Мальоне вызвать посла Словакии при Святом Престоле, чтобы «известить его о деле и попросить повлиять на свое правительство»47. Осознавая всю важность поручения, Мальоне выполнил его утром 25 марта. И уже в 7 часов 55 минут поступила срочная телеграмма, в которой Бурцио сообщал, что словацкие власти прекратили депортацию евреев после вмешательства Святого Престола. Однако в той же телеграмме Бурцио передавал ужасающие известия: «Вчера вечером множество еврейских женщин в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет были оторваны от семей, чтобы, по всей видимости, быть отправленными в качестве проституток на русский фронт»48. Информация была спешно передана на самый высокий уровень государственного секретариата. Минутант Делл’Аква был отпущен и в растерянности вернулся в свой кабинет, ожидая, когда этой проблемой займутся высшие чины. Он записал: «Его Превосходительство преподобный монсеньор Тардини сказал мне, что Его Высокопреосвященство срочно связался с представителем Словакии при Святом Престоле». Приняв в тот день словацкого посла Сидора в своем кабинете, кардинал Мальоне отметил, что эта короткая дипломатическая беседа «была посвящена самым насущным вопросам»49.

«Я вызвал посланника и попросил немедленно связаться с его правительством, чтобы положить конец этому ужасу, лишенному всякого смысла»50.

Следующую телеграмму Бурцио отправил вечером 25 марта, но в Апостольский дворец она была доставлена только наутро, в 9:30. В ней четко указывалось, что словацкие власти не вняли требованиям папы. От своих источников в министерстве иностранных дел Словакии Бурцио узнал, что правительство объявило о «начавшейся депортации первого контингента численностью около десяти тысяч мужчин и женщин»51.

Примерно тогда же – трудно установить, произошло ли это до или после встречи Мальоне со словацким посланником, – Д’Арси Осборн, посол Великобритании при Святом Престоле, передал тревожные сведения, полученные англичанами. Речь шла о насильственном перемещении восьмидесяти тысяч словацких евреев в одно польское гетто. Д’Арси Осборн писал:

«Мое правительство уполномочило меня известить об этом Ваше Высокопреосвященство и узнать, есть ли, по мнению Святого Престола, способ смягчить эти бесчеловечные шаги, инспирированные Германией»52.

Разумеется, Бюро прекрасно понимало, что шансы на успех были крайне призрачными, тем не менее оно попыталось повлиять на ситуацию. От словацкого посла при Святом Престоле потребовали немедленно обратиться к своему правительству с тем, чтобы помешать проведению «столь прискорбных мер».

Высокие чины Ватикана известны своим умением сохранять самообладание в публичных делах (неотъемлемое качество тех, кто занимает столь значительное положение), но в глубине души Тардини негодовал. 27 марта, после того как в беседе с Пием XII и с государственным секретарем, кардиналом Мальоне, он упомянул о ситуации в Словакии, папа повелел немедленно отправить телеграмму поверенному в делах Бурцио, чтобы «известить его о предпринятых к настоящему моменту мерах и поручить ему лично ходатайствовать перед Тисо». Обладая чисто римским восприятием реальности, Тардини не удержался и ясно выразил то отвращение, которое внушал ему президент Тисо. В скобках он отметил: «(Не знаю, смогут ли дипломатические шаги остановить… безумцев! А безумцев там два: Тука, который действует, и Тисо – священник – который допускает все это!)»53.

Не ухудшило ли ситуацию в Словакии вмешательство Рима, как это уже произошло в других странах, прежде всего в Польше? Да, если судить по отчету нунция Ротты из Будапешта, который месяц спустя сообщал, что депортация только ускорилась. По словам очевидца, к немецкой границе было отправлено тридцать вагонов для скота с отчаявшимися, запуганными еврейскими девушками, которых перевозили, судя по всему, по приказу СС^54. Пункт назначения транспорта был неизвестен.

Об этом нунцию Ротте сообщила молодая венгерка Анна Вег, которая добровольно сотрудничала с ассоциацией, помогавшей евреям, и служила надежным источником информации. Анна говорила о втором транспорте из пятидесяти вагонов, на этот раз с еврейскими юношами. Конвой отправился из Жилины, вероятно, в Польшу. Еще тысячу девушек вывезли «в неизвестном направлении»55. За каждого депортированного еврея Словакия выплачивала Германии 500 рейхсмарок – около 1700 евро по сегодняшним ценам.

По наивности или просто потому, что она выдавала желаемое за действительное, Анна писала, что «президент Тисо был так взволнован вмешательством Святого отца, что… это сказалось на его здоровье». С вполне понятным цинизмом Тардини счел это замечание нелепым. Не в силах скрывать свою личную неприязнь к словацкому президенту, Тардини остроумно отметил, что «не заметно, чтобы здоровье Тисо сколько-нибудь пострадало – на фотографиях он выглядит этаким… paffutello [пухлячком]»56.

Несколько дней спустя Бюро получило письмо от представителей Всемирного еврейского конгресса и Палестинского еврейского агентства. Они благодарили Святой Престол за попытки повлиять на словацкое правительство. В самый разгар войны еврейские представители по-прежнему возлагали свои надежды на Пия XII и на настойчивую и целеустремленную команду его сподвижников, которая, однако, столкнулась с непреодолимой стеной тоталитарных режимов и в немалой степени утратила свою политическую силу и возможность оказывать влияние на ход событий в Европе.

* * *

Депортации не прекращались. В своем следующем отчете Бурцио сообщал, что в сотрудничестве с немецкими властями словацкое правительство подготовило секретный план новой массовой депортации. Однако удержать в тайне такую масштабную операцию было невозможно. Все детали, в том числе дата ее начала, попали в прессу, вызвав возмущение общественности. Правительство попало впросак, а министр Мах был вынужден публично отрицать информацию о том, что власти действовали по указке немцев: «Словакия полностью несет ответственность за свои действия перед всем миром и заявляет о том, что не испытывает никакого давления со стороны Германии»57.

Однако Бурцио был в ярости. По его мнению, ответственность несли и некоторые словацкие епископы, закрывающие глаза на происходящее. На заседаниях парламента, в ходе которых принималось решение о депортациях, монсеньор Войташшак – епископ, занявший правительственную должность вопреки воле Пия XII, – «вместо того чтобы выступить против этого бесчеловечного проекта, оставался безучастным». Говорили, что Войташшак рассказывал одному священнику, что церковным властям стоило держаться в стороне от этого вопроса и «не чинить препятствий правительству и президенту». В том же разговоре Войташшак назвал евреев «худшими врагами Словакии». В своем сообщении Бурцио не скрывал отвращения: «Войташшак – закоренелый шовинист, я лично в этом полностью убежден»58.

Далее он напомнил о случае, когда в споре с польским епископом Сапегой Войташшак выказал себя совершенно нетерпимым ультранационалистом. Сапега попытался вступиться за некоторых священников польского происхождения, которых несправедливо лишили их словацких приходов: «Я услышал ответ Войташшака: humanitas nostra (по отношению к этим священникам) esset fere peccaminosa (Наша человечность по отношению к этим священникам была почти греховна)».

Хотя Бурцио старался изъясняться завуалированно, прибегая к дипломатическим выражениям, он явно осуждал откровенный антисемитизм Войташшака: «Не стоит ждать, что такой человек проявит снисхождение к евреям»59. Однако, подчеркивал Бурцио, в рядах словацкого духовенства еще находились несогласные, например епископ Прешова монсеньор Чарски, «который не дал себя обмануть» и заявил: «Если мы останемся безучастными к депортации еврейских девушек, что мы будем делать, когда они начнут забирать наших дочерей?»60

Судьба исчезнувших евреек не переставала беспокоить Бюро. Кошмарные образы согнанных невинных девушек, которых бросают в вагоны для скота и отправляют на поругание нацистской солдатне, были невыносимы. 25 марта словаки из Глинковой гвардии начали облавы и проводили их каждую ночь. Согласно надежным источникам, после того как девушек отрывали от семей, их «отправляли на фабрику под названием “Патронка” в пригороде Братиславы. Там их обыскивали, отнимали все имущество (чемоданы, кошельки, кольца, сережки, ручки, еду…) и документы и присваивали им простой номер. Протестовавших или жаловавшихся осыпали пинками и ударами дубинок. И эти гнусности творились людьми самого низкого пошиба… под руководством инспектора из рейха»61.

Помимо похищения девушек, Бурцио рассказывал о жестоких рейдах по домам евреев и об отчаянном бегстве тысяч из них в Венгрию. Однако по ту сторону границы этих несчастных уже поджидали нацисты.

Сидя за письменным столом, потрясенный, осознающий собственное бессилие кардинал Мальоне написал в ответе монсеньору Бурцио: «Известия, которые вы любезно нам сообщили, вселяют грусть в сердце Святого Престола»62.

* * *

Тем не менее на имя президента Тисо отправлялись тысячи личных прошений о «президентском помиловании», или милосердии. Монсеньор Бурцио объяснял:

«Единственная надежда для этих евреев заключается в том, что президент Республики [Тисо] помилует их и избавит от “дискриминации”. Секретариат президента сейчас рассматривает тысячи и тысячи прошений, в первую очередь от евреев, исповедующих христианскую веру… Меня уверяли, что многие уже были помилованы»63.

В Рим продолжал течь поток информации. Волонтер Анна Вег писала из Будапешта:

«К настоящему моменту, 11 апреля 1942 года, уже депортировано восемь тысяч пятьсот человек. К концу недели правительство планирует дойти до двадцати тысяч»64.

11 апреля посол Великобритании при Святом Престоле Д’Арси Осборн связался с кардиналом Мальоне и вновь спросил его, «вступился ли Святой Престол за словацких евреев». На записи этой беседы сохранились рукописные записи Мальоне: «Я ответил ему утвердительно. Осборн уже был осведомлен о предпринятых мерах. Я снова направил запрос словацкому посланнику при Святом Престоле»65.

Это была чистая правда. Сидор, словацкий представитель в Ватикане, встретился с Мальоне в тот же день. В ходе их беседы в Апостольском дворце Сидор рассказал о своей недавней поездке в Братиславу, где он лично общался с президентом Тисо и премьер-министром Тукой. Они обсудили меры, принятые по отношению к евреям. Дипломат сказал Мальоне, «что президент Тисо заверил его, что добьется смягчения мер. Кроме того, он предоставил многим крещеным евреям помилования или льготы, выдача которых была в его власти». А премьер-министр Тука, по словам Сидора, еще не ответил на различные сообщения и просьбы Святого Престола потому, что намеревался «позднее дать Святому отцу и государственному секретарю соответствующие устные объяснения»66.

Мальоне не поверил ни единому слову словака и записал следующее:

«Сидор безуспешно попытался оправдать массовые депортации евреев. Несколько раз я воспользовался этой возможностью, чтобы выразить точку зрения Ватикана и лично жестко высказался против того обращения, которому подверглись сотни девушек, оторванные от семей и отправленные на верную гибель. Я ему сказал, что для католической страны подобные действия ужасны^67. Тогда Сидор попытался мне объяснить – снова безуспешно, – что этих несчастных девушек просто отправляли на достойную работу. Я ответил, что, даже если дело обстояло так, это было очень печально, поскольку бесчеловечно отрывать девушек и юношей от семей против их воли. Особенно для того, чтобы работать там, где они, лишенные поддержки, могли подвергнуться огромной опасности. Кроме того, я сказал ему, что, судя по имеющимся у меня данным, этих девушек ждала совсем не та судьба, о которой он рассказывал! Я попросил его довести до сведения словацкого правительства содержание нашей беседы»68.

К сожалению, следы девушек на этом теряются. Можно было лишь предполагать, какой ад их ожидал. С точки зрения Бюро, совершив это преступление, правительство Тисо прошло точку невозврата.

Поступил анонимный недатированный отчет, который сообщал: «Сегодня в 12 часов министр Мах пригласил журналистов стран-союзников и другие средства массовой информации в резиденцию премьер-министра на пресс-конференцию, посвященную словацким евреям, прежде всего в связи с протестующими голосами, которые раздаются среди населения Словакии».

Решение словацкого правительства провести пресс-конференцию, чтобы гордо заявить о своем праве убивать сотни тысяч людей, ошеломляет. Мах заявил журналистам следующее:

«Еврейский вопрос в Словакии должен быть решен тотально и привести к полному исключению евреев из общественной жизни страны… Решение о “перемещении евреев” теперь воплощается на практике. Словакию уже покинуло много поездов, и составы будут отправляться до тех пор, пока из страны не исчезнет последний еврей. Окончательное решение еврейской проблемы в Словакии было принято Государственным советом»69.

Кто-то из членов Бюро поставил крестик на полях напротив этого абзаца, словно подчеркивая его важность и циничность. За всем этим ощущалась тень Войташшака, который уже заседал в Государственном совете, когда были приняты эти окончательные меры.

Мальоне получил полный текст речи от надежного посредника – командора Бабушо Риццо из итальянского посольства^70.

Министр Мах также отмечал, что «обряд крещения, проведенный некоторыми представителями духовенства, не будет приниматься во внимание. Евреи должны уехать вне зависимости от того, крещены они или нет… Евреи, сбежавшие в Венгрию, должны быть возвращены словацким властям в рамках соглашения, подписанного с венгерским правительством»71.

Нацистские тиски сжимались все сильнее, и укрыться от них уже было невозможно. Несчастных людей, оказавшихся в ловушке в Словакии, ждала депортация, а тех, кому удалось сбежать, власти намеревались вернуть. Мах продолжал:

«Мне известно о санаториях и больницах, в которых полно евреев, мужчин и женщин: эти мнимые больные пытаются скрыться от закона. Всех этих “временно” больных посетит медицинская комиссия, которая и решит их дальнейшую судьбу… Евреев, пока необходимых для страны, проинспектирует специальная комиссия и выдаст временные разрешения, которые будут периодически пересматриваться до тех пор, пока не появится возможность заменить данного еврея арийцем»72.

Правительство Тисо, возможно, было самым ревностным воплотителем нацистских принципов, причем оно даже не пыталось ни смягчать, ни прикрывать свои действия какой-либо пропагандой. В то время как сами нацисты время от времени старались одурачить международное сообщество и утаить свои преступления, словацкая политическая элита действовала с бесстыдной откровенностью, как будто гордясь низостью своих поступков. Словацкая пресс-конференция наделала шума в остолбеневшей от ужаса Европе. Однако в фашистской Италии газета «Коррьере делла сера» вышла с таким заголовком: «Правительство Словакии получает все полномочия для изгнания евреев»73.

Среди сообщений и писем, которые продолжали стекаться в Государственный секретариат, был и новый отчет от обычного немца, ставшего очевидцем событий: «Я провел в Будапеште неделю по делам, и меня попросили довести эти факты до вашего сведения». Не указывая свои источники, информант сообщал:

«Евреев, пытающихся по очевидным причинам попасть в Венгрию, возвращают властям страны, из которой они прибывают. Все это является следствием давления со стороны Германии. Этих евреев интернируют в концентрационных лагерях, где им не предоставляют ни пищи, ни удобств, ни медицинской помощи, из-за чего многие из этих несчастных погибают. Венгерский Красный крест попытался вмешаться в ситуацию, но не получил соответствующего разрешения»74.

Это еще одно доказательство того, что нацисты не терпели никакого вмешательства в устраиваемые ими преследования и уничтожение людей ни со стороны Красного Креста, ни тем более со стороны Святого Престола.

Очевидец упомянул и трагическую историю девушек, о которой Бюро было хорошо осведомлено: «Еще хуже дела обстоят в Словакии, где тысячи еврейских девушек были высланы, не знаю куда именно, “на потеху” солдатам»75. Он заявлял, что сам принадлежит к арийской расе, но «сообщить все это меня побудили исключительно соображения гуманности». Его откровенный рассказ о судьбе еврейских девушек напоминает о тех гражданах Германии, которые, будучи винтиками огромной машины, тем не менее возмущались жестокостью нацистов.

В Словакии некоторые епископы продолжали бороться. Они составили коллективное письмо о еврейском вопросе, которое должно было выйти в газете «Католицки новины». Государственная цензура сначала запретила публикацию, но затем дала обратный ход, потребовав от епископов внести в письмо изменения, которые смягчали или меняли его смысл. Епископы отважно отказались издавать этот искаженный пропагандой вариант, из которого оказалась выхолощена всякая критика в адрес властей. Вопреки требованиям цензуры в печати появился исходный текст^76.

6 июля британский посол Д’Арси Осборн снова задал вопрос о том, предпринял ли Святой Престол какие-либо действия относительно депортации словацких евреев и привели ли они к каким-то результатам^77. Подготовить письменный ответ было поручено минутанту монсеньору Делл’Акве, у которого настойчивость британского дипломата зародила подозрения. Госсекретарь кардинал Мальоне уже неоднократно информировал Д’Арси Осборна о действиях понтифика. Делл’Акве показалось, что очередным письмом Д’Арси Осборн пытался добиться от государственного секретаря именно письменного ответа, что, по мнению минутанта, было вопросом assai delicato (довольно деликатным в дипломатическом языке), так как англичанин мог использовать его в целях союзнической пропаганды. Делл’Аква предложил своему руководству устно повторить Д’Арси Осборну, что Ватикан предпринял различные шаги в этом направлении, «но не добился… ощутимых результатов»78.

Тардини дал свое согласие, но после беседы с Пием XII попросил Делл’Акву приготовить письменный ответ, в котором следовало упомянуть последнее протестное письмо словацких епископов. Свои мысли Тардини записал в отдельной заметке: «Катастрофа заключается в том, что президент словаков – священник. Все понимают, что Святой Престол не может остановить Гитлера. Но кто способен понять, что он не в состоянии положить конец действиям священника?»79

Тардини, секретарь Бюро, как и сегодняшние читатели, задавался ключевым вопросом: почему Святой Престол не мог воспрепятствовать действиям священника-убийцы? Ему приходилось иметь дело с отсутствием полномочий у Святого Престола вмешиваться в дела местного епископата и в принимаемые им политические решения. Кроме того, машина немецкой пропаганды делала все возможное для очернения репутации Церкви. Верный помощник Ватикана, итальянский командор Франческо Бабушо передал текст радиовыступления, в котором министр Мах уверял, что словацкие католики в конце концов одобрили, пусть и опосредованно, «решение» еврейского вопроса, которое тогда воплощалось в жизнь^80.

* * *

15 мая 1942 года вступил в силу новый конституционный закон, предложенный Махом и предполагавший депортацию всех евреев с территории Словакии. Исключение делалось для двух категорий: тех, кто обратился в христианство до 14 марта 1939 года, и тех, кто связал себя узами брака с супругом-неевреем до 10 сентября 1941 года.

Скромная уступка на фоне знаменитой пресс-конференции, на которой Мах объявил недействительными все свидетельства о крещении, выданные Церковью в Словакии и других странах в течение предшествующих трех лет в надежде спасти жизни людей.

Поверенный в делах Бурцио был совершенно подавлен. Он не скрывал своего отвращения в связи с тем, что «некоторые священники – депутаты парламента проголосовали за этот закон, другие воздержались, но никто не осмелился выступить против»81.

В ближнем кругу Пия XII это вызвало не меньшую подавленность. Кардинал Мальоне письменно ответил Бурцио:

«Святой Престол пребывает в глубоком замешательстве относительно новых суровых мер словацкого правительства против неарийцев. Хуже всего то, что, судя по сообщенным Вами сведениям, новый закон был принят при поддержке некоторых священников, являющихся депутатами этого парламента»82.

Ситуация была отчаянной, но Бюро мало что могло сделать для наказания виновных. Некатолику трудно понять, что у римской курии крайне мало инструментов, чтобы повлиять на местные организации. Согласно католическому канону, священство – не работа, но таинство, исходящее от Святого Духа, а потому неприкосновенно.

Священники в политике… Перед Церковью этот щекотливый вопрос стоял и во времена Пия XII, и сейчас. Монсеньор Тардини никогда не приветствовал участие священников в политике. Позднее, в 1945 году, он признавал, что такая проблема есть и что она чревата скандалами, и вновь сожалел о своей неспособности на это повлиять:

«Не слишком ли много священников занимают сегодня ответственные политические должности? Не представляет ли это опасности для Церкви? С другой стороны, можно ли это запретить? От священников можно требовать, только чтобы они были “добрыми”. В противном случае!.. Поэтому было бы разумно поручить ординариям [местным епископам и архиепископам] выдавать такого рода разрешения только достойным священникам»83.

Вскоре командор Бабушо переслал отчет итальянской разведки, согласно которому нацисты считали, что в Словакии все еще остается слишком много евреев, по большей части помилованных Тисо, – позднее монсеньор Бурцио утверждал, что эти помилования, крайне малочисленные, стали источником масштабной коррупции в окружении президента^84:

«Национал-социалистические круги, обеспокоенные количеством этих привилегированных евреев, прервали свое молчание и развязали весьма напористую антисемитскую кампанию в своих газетах, изобличая многочисленные случаи коррупции, подделки свидетельств о крещении, саботажа и нарушений распоряжений комиссариата, ответственного за распределение продовольствия, подрывной деятельности против словацкого народа, антиправительственной пропаганды и копаясь в прошлом этих евреев и их арийских сообщников или покровителей…»85

В отчете итальянской разведки цитировалась словацкая пресса:

«Среди евреев наиболее опасны те, кто смог избежать депортации благодаря своим связям и уловкам или благодаря коррумпированной системе, к которой они охотно обращаются». Согласно отчету, «эта мысль повторяется в газетах, в радиопередачах и в печатных органах Словацкой народной партии… Правительство твердо намерено решить “еврейский вопрос до последней капли”»86.

Автор отчета утверждал, что, с точки зрения словацкого правительства, недавние свидетельства о крещении были частью этой «коррупции», и предлагал «провести проверку всех выданных евреям свидетельств о крещении и разрешений на работу и в случае обнаружения подделок не наказывать виновных, а сразу их депортировать»87.

Может показаться бессмысленным или по меньшей мере непонятным, почему не считается наказанием депортация в концентрационный лагерь. Интересно также отметить, что в своих официальных заявлениях правительство никогда не упоминало об уничтожении евреев. Речь шла лишь о решении «проблемы» путем исключения евреев из жизни словацкого общества, но вопрос о будущем депортированных никогда не поднимался. Правительство лишь цинично утверждало, что, когда евреи оказываются за пределами страны, они больше не были его проблемой – оно доверяло ее решение своим немецким хозяевам.

В начале 1943 года нунций Ротта передал из Венгрии в Бюро очередную порцию плохих новостей: двадцать тысяч евреев, оставшихся в Словакии, среди которых много перешедших в католичество, ожидала депортация. Исключение для обращенных до 1939 года продержалось недолго…

Многие обращались за помощью к папе. Сестра Маргит Шлахта, венгерская монахиня и доверенное лицо Пия XII, специально отправилась в Рим^88, чтобы оказать помощь последним словацким евреям. В одном из множества составленных ею и переданных папе отчетов она объясняла:

«Министр Мах заявил, что окончательная депортация остающихся в Словакии евреев должна быть завершена в два месяца, то есть за март – апрель 1943. Их двадцать тысяч, половина из них – христиане»89. На ее отчете Тардини, охваченный отчаянием от собственного бессилия, отметил: «Мы уже занимались ситуацией в Словакии. Правда ли это? Что можно сделать?»90

Минутант, монсеньор Ди Мельо, добавил на полях:

«Депеша за подписью кардинала была отправлена сегодня монсеньору Бурцио, которому поручено вступиться за двадцать пять тысяч словаков…»91.

Приведенные сестрой Шлахтой детали о депортации двадцати тысяч евреев перекликались с одним из отчетов, отправленных Бурцио в конце февраля^92. В то же время в отчете, подготовленном в марте 1943 года, нет никаких весомых подтверждений относительно расправы с евреями – никакой конкретной информации на этот счет не предоставили и словацкие власти^93. Тем не менее Бюро могло понять подлинные намерения словацкого правительство, для этого достаточно было послушать речь министра Маха:

«Учитывая, что мы устранили 80 % евреев, наш долг заключается в том, чтобы разобраться с теми, кто остался. Мы очень хорошо знаем, что означает присутствие двадцати тысяч евреев»94.

На этот раз католические епископы не остались безучастны; в феврале они адресовали правительству коллективное письмо в защиту крещеных евреев, в котором упор делался на присущей словакам верности католической вере и прерогативах католической Церкви в стране^95.

Встревоженный этими известиями, папа в завершение одной из аудиенций немедленно приказал «проинформировать монсеньора Бурцио»96. Ди Мельо, Тардини и Мальоне считали, что настало время вмешаться. Бурцио, будучи представителем понтифика в Словакии, получил приказ сделать все возможное:

«Если эти известия соответствуют действительности, я прошу Ваше Превосходительство предпринять все, что в Ваших силах, чтобы правительство пощадило этих несчастных от столь тяжкой доли»97.

Поверенный в делах точно знал, что делать. Бурцио встретился с Тукой, премьер-министром и министром иностранных дел Словакии, после чего составил следующий отчет:

«Я подумал, что настало время выполнить поручение Вашего Преосвященства, переданное в Dispaccio [депеше] 1376 / 43 от 6 марта, и обратился к правительству с просьбой уберечь евреев, еще остающихся в Словакии, от тягостей депортации. Я попросил аудиенции у министра иностранных дел. Он назначил ее на 11 часов 7 марта».

Охваченный отвращением и горечью, монсеньор Бурцио так передавал общую тональность их беседы:

«Нет ничего более неприятного и унизительного, чем вести разговор с этим персонажем, которого одни называют сфинксом, другие – маньяком, а третьи – циничным фарисеем. Когда я изложил ему цель моего визита, он тут же сменил тон и ответил усталым голосом: “Монсеньор, я не понимаю, какое Ватикану дело до словацких евреев. Вам придется передать Святому Престолу, что я отвергаю это ходатайство”. Я не стал обращать внимание на невежливость и грубость ответа и заметил ему, что Святой Престол не вмешивался и не намеревается вмешиваться во внутренние дела Словакии; я заметил ему, что ходатайство, которое я подал от имени Святого Престола^98, было внушено мне исключительно гуманностью и христианским милосердием; я добавил, что мне не кажется неуместным взывать к человеческим и христианским чувствам руководителей государства, которое, в соответствии с конституцией, “сплачивает согласно естественному закону все духовные и экономические силы народа в единую христианскую и национальную общность”.

“Государство не является христианским и не может быть таковым! – ответил мне г-н Тука. – В конституции нет статьи, которая провозглашала бы Словакию христианским государством. А что касается евреев, то бесполезно взывать к принципам христианства и гуманности. Я не понимаю, почему вы хотите помешать мне завершить мою миссию по избавлению Словакии от этой чумы, от этого сборища негодяев и разбойников”.

Я заметил министру, что несправедливо считать негодяями тысячи невинных женщин и детей, которые были депортированы в течение последнего года.

“Что касается важных правил и перспектив страны, то здесь правительство не может вникать в тонкости. Евреи – асоциальная раса, их невозможно ассимилировать; они представляют собой вредные, пагубные элементы, которые нужно искоренять и уничтожать без всякой пощады. Скажите, монсеньор, протестовали ли Церковь или Святой Престол, когда наш словацкий народ, загнанный в нищету еврейскими эксплуататорами, был вынужден массово эмигрировать в Америку? И почему они не протестовали, когда происходил обмен итальянским и немецким населением Тироля или в других подобных случаях? Словацкие епископы и духовенство вмешались даже больше необходимого в это дело и встали на защиту евреев; это показывает, каким влиянием в Словакии все еще пользуется еврейский элемент, и лишний раз подтверждает, что с ним пора покончить раз и навсегда”»99.

На этих словах монсеньор Бурцио откинулся на спинку стула и спокойно сказал:

«Ваше Превосходительство, без сомнения, осведомлен об ужасной судьбе евреев, депортированных в Польшу и Украину, об этом говорят все. Если даже на мгновение представить, что государство может презреть естественные права и христианские нормы, мне не кажется, что соображения собственной репутации и будущего блага страны не должны ему позволить быть равнодушным к мнению международного сообщества и к суду истории».

На это Тука ответил: «Я не располагаю непосредственными сведениями, на основании которых я мог бы поверить в эти слухи, распространяемые еврейской пропагандой. Тем не менее я намереваюсь отправить комиссию для изучения положения депортированных из Словакии евреев. Если бы рассказы о злодеяниях соответствовали действительности, я не разрешил бы перевезти ни единого еврея через словацкую границу. Вы упомянули суд истории: если однажды история заговорит о сегодняшней Словакии, она вспомнит, что правительство возглавлял добрый и отважный человек, который оказался достаточно сильным, чтобы избавить свою страну от главной ее напасти. Что касается мнения международного сообщества, то мы знаем, что оно делится на два течения: на то, которое меня не беспокоит, и то, которое меня не интересует, потому что оно направляется или внушено еврейской пропагандой».

Далее Бурцио пишет: «Он имел неосторожность добавить, что даже Ватикан не полностью свободен от такого влияния».

Понимая всю бесполезность дальнейшего разговора с Тукой, Бурцио растерялся, но не признал себя побежденным:

«Стоит ли продолжать рассказывать Вашему Высокопреосвященству о дальнейшем ходе беседы с безумцем? Нельзя ожидать, что доводы, обращенные к совести такого сверхчеловека, могут быть сколько-нибудь действенными. Он их опровергает и повторяет то, что уже говорил, а именно что я должен усвоить только одно: “Я знаю, что хорошо, а что плохо. Я – убежденный практикующий католик. Я каждый день посещаю церковные службы и часто причащаюсь. И я спокоен относительно того, что делаю; для меня высшим духовным авторитетом являются не столько епископы или Церковь, сколько моя совесть и мой духовник”100.

Я задал Туке последний вопрос: “Могу ли я хотя бы сообщить в Ватикан – это в большей степени вопрос мнения, чем распространенного убеждения, – что депортация словацких евреев осуществляется не по инициативе правительства, а под внешним давлением?”».

Министр ответил: «Клянусь вам честью христианина, что это делается по нашей воле и инициативе. Мне представилась возможность воплотить в жизнь мой план и я, разумеется, не стал от нее отказываться».

И добавил: «Евреи, крестившиеся до установленной даты, не будут депортированы; точно так же не будут выдворяться полезные государству элементы и те, кто получил льготы. Тем не менее, что касается последних, эти льготы должны быть пересмотрены, поскольку было подделано множество документов, имела место масштабная коррупция».

«После этого он еще раз подчеркнул свою убежденность в том, что “для освобождения Словакии от еврейской напасти нет другого средства, кроме принудительной массовой депортации”. Когда я заметил, что для виновных существуют законы, суды, приговоры и тюрьмы, но у каждого есть первостепенное и нерушимое право не подвергаться наказанию без приговора или за чужие преступления, он ответил: “Тюрьмы недостаточно, тюрьма никогда никого не исправляла; уж можете мне поверить, я сам просидел девять лет”»101.

Бурцио заключает: «Тем самым Тука нечаянно сказал правду. Это были единственные искренние слова за весь наш разговор.

Наконец, к моему великому облегчению, я смог уйти. На прощание он произнес слова, которые прекрасно отражают суть нашей встречи: “Как служащий Ватикана вы исполнили свой долг, а я исполню свой; мы останемся друзьями, но евреи будут высланы”.

Мое обращение к нему мало что дало. Первым на нашу беседу отреагировал президент Тисо, который связался со мной и высказал сожаление в связи с поведением своего министра иностранных дел. Он также сделал конфиденциальные заявления, которые просил меня передать не письменно, а устно, позднее.

Сегодня утром министр по делам культов направил своего представителя в нунциатуру, чтобы сообщить мне, что на вчерашнем заседании Совета министров г-н Тука отчитался о нашей с ним беседе и что все министры выразили протест, заявив, что вмешательство Святого Престола было для Словакии честью. Он также сказал мне, что Совет министров немедленно постановил отменить депортацию четырех тысяч евреев, решение о которой уже принял министр внутренних дел, и что к прочим евреям нужно подходить разумно и устранять только те элементы, которые действительно причиняют государству вред. Надеюсь, что факты подтвердят эту информацию»102.

* * *

В один из апрельских дней 1943 года секретарь Бюро Тардини с тяжелым сердцем сидел за столом и размышлял о том, как составить очередную официальную ноту для словацкого посла при Святом Престоле. Тщательно обдумав этот трудный вопрос, он сделал следующие личные заметки:

«1) Еврейский вопрос – это вопрос гуманности. Преследования, которым подвергаются евреи в Германии и в оккупированных странах… это надругательство над справедливостью, милосердием, человечностью. Такому же бессердечному обращению подвергаются крещеные евреи. Поэтому католическая Церковь имеет полное право вмешаться во имя божественного права и законов природы.

2) В Словакии государство возглавляет священник, от чего ситуация становится еще более вопиющей, и велика опасность того, что ответственность за его действия возложат на саму католическую Церковь. По этой причине было бы уместно, чтобы Ватикан снова выступил с протестом и более четко повторил то, что уже объяснялось год назад в дипломатической ноте, направленной Его Превосходительству Сидору.

3) Поскольку в последнее время участились обращения представителей еврейского народа за помощью к Святому Престолу, было бы разумно сделать так, чтобы новая дипломатическая нота Ватикана незаметно стала известна общественности (не столько ее текст, сколько сам факт ее передачи и содержание).

Речь идет о том, чтобы показать миру, что Святой Престол выполняет свои обязанности печься о милосердии, а не пытается заигрывать с евреями на тот случай, если они позднее окажутся в рядах победителей. (Учитывая, что евреи – насколько нам дано предугадывать будущее – никогда не будут… близкими друзьями Святого Престола и католической Церкви.)

Однако это лишь сделает достойней труд во имя милосердия»103.

Слова Тардини были столь же рассудительными, сколь и пророческими. Они показывают, что католическая Церковь действовала не для того, чтобы заслужить чью-то симпатию, но исключительно из христианского милосердия. Тардини понимал, что в определенные моменты истории отношения между евреями и католической Церковью складывались непросто. Но он твердо верил, что прошлое не должно становиться препоной человеколюбивым деяниям Святого Престола.

На следующий день, 8 апреля 1943 года, Тардини снова сел писать свои личные заметки, готовясь обсудить с папой словацкий вопрос. В ходе аудиенции папа Пий XII решил, что нужно тщательно подготовить новую вербальную ноту и отправить ее словацкому правительству. Положительный результат этой вербальной ноты (а я ее считаю дипломатическим шедевром), равно как и судьба этих двадцати тысяч человек, чья жизнь оказалась под угрозой, стали достоянием Истории.

2. История о беглецах и их молчаливых спасителях

События, о которых рассказывают документы Исторического архива Государственного секретариата, отражают повседневную жизнь Святого Престола в годы войны и прежде всего ход политических и дипломатических переговоров на самом высоком уровне со всем миром. В столь серьезной бюрократической атмосфере удивительно находить сведения о тех, кто, будучи в тени и занимая самые разные должности в различных частях земного шара, пытался спасать людей или содействовать их спасению своим упорным и кропотливым трудом. По моему скромному мнению, сама по себе возможность доступа к такого рода документам – это нечто уникальное для архива «министерства иностранных дел». Я постараюсь впервые осветить этот вопрос.

Если точнее, то речь пойдет о Serie Ebrei («Серия евреев»), подборке сотен и сотен личных дел и еще большего количества прочих документов. Каждое досье связано с какой-либо семьей или группой лиц, чем объясняется разнообразие и количество источников. Каждое повествует о людях, которые, оказавшись в беде, лично писали папе и были рекомендованы ему через посредников.

Изучение этой архивной серии будет интересно не только историкам, экспертам по проблеме Холокоста, но и тем, кто занят поиском пропавших без вести лиц, а также исследователям в области генеалогии.

По неизвестным причинам существование Serie Ebrei оставалось в тайне до наших дней. Часть её содержимого, охватывающую период до 1939 года, обнаружил историк Роберт Александр Марыкс. Однако он не получил доступа ни к оригиналам документов Государственного секретариата, ни к материалам, относящимся ко Второй мировой войне^1.

Какова структура Serie Ebrei, насчитывающей сотни документов?

Все прочие фонды Исторического архива Государственного секретариата названы по той стране, к которой они относятся, например «Россия», «Англия», «Перу» или «Аргентина». Каждый из них органичен, выстроен и классифицирован в хронологическом порядке в соответствии с бюрократической административной логикой.

В контексте Исторического архива Serie Ebrei обладает особой структурой прежде всего потому, что её костяк составили старые досье, которые Бюро собрало в годы войны и к которым позднее были добавлены досье из других фондов архива. В этом можно быть уверенными, поскольку заметно, что многие документы Serie Ebrei, упорядоченные по фамилиям, начиная с анонимов, в алфавитном порядке, были извлечены из уже существовавших фондов^2.

Причины существования Serie Ebrei станут понятнее, если учесть важнейшее решение, принятое руководством Государственного секретариата в начале Второй мировой войны. Согласно этому решению в ведение Первой секции (иностранных дел), той самой, которую мы называем Бюро и которую возглавлял Тардини, передавались «все дела, касающиеся неарийцев». Уже поддерживая тесные связи с иностранными дипломатами и правительствами, Первая секция могла воспользоваться ими для того, чтобы предоставить помощь беженцам и всем тем, кто хотел бежать. Предоставление пособий и прямой финансовой помощи евреям и другим людям, попавшим в трудное положение, находилось в ведении Второй секции (общие дела), которой руководил заместитель госсекретаря монсеньор Монтини. Куратором обоих отделов был кардинал Мальоне^3.

Не исключено, что Вторая секция располагает собственным реестром. Это означало бы, что подобные документы, касающиеся евреев, могут храниться в других архивах Святого Престола, например в Апостольском архиве.

Этот фонд персональных досье красноречиво свидетельствует об интересе Ватикана к положению евреев, крещеных и некрещеных, которых расовые законы лишили статуса граждан. Можно смело предположить, что и среди документов других фондов Исторического архива, например в «Венгрии», «Словакии», «Польше» и «Нидерландах», есть бесчисленное количество просьб о помощи со стороны людей, считавшихся евреями.

Serie Ebrei насчитывает две тысячи восемьсот просьб о помощи или вмешательстве. По большей части они исходили лично от евреев, но в некоторых случаях их отправляли доброжелатели от своего имени. Ходатайства подавали отдельные лица, женатые пары, целые семьи или группы. Эта серия дает представление о судьбе более четырех тысяч евреев – некоторые из них исповедовали иудаизм, но по большей части это были христиане еврейского происхождения. Легко понять почему. С юридической и дипломатической точки зрения – нацисты любили представлять себя законниками – Святой Престол мог вступаться только за католиков, из какой бы страны они ни были родом.

Ходатайства по большей части относятся к периоду с 1938 по 1944 год^4. Для Апостольского дворца в Риме это были годы напряженной работы: в среднем в Бюро поступало по два запроса ежедневно, а в самый острый период, с 1939 по 1942 год, по пять.

Поскольку во время войны коммуникации значительно замедлились, когда запрос поступал в Святой Престол, человек мог быть уже арестован, депортирован или убит. Людей арестовывали и депортировали в концентрационные лагеря, а то и казнили. Этим объясняется тот факт, что многие досье закрыты без какого-либо результата. Бывало и так, что проситель находил другой выход. Также возможно, что в некоторых деликатных ситуациях команда Пия XII не оставила сведений о том, как именно ей удавалось добиться спасения.

Многие думают, что помощь из Рима могли получать только крещеные, потому что Бюро работало на папу, главу католической Церкви. Такой подход устроил бы нацистов и их сообщников, даже если вскоре они перестали обращать внимание на факт крещения и еврейское происхождение стало единственной причиной для депортации и смертного приговора. Тем не менее Serie Ebrei доказывает, что Церковь пыталась помочь всем людям, вне зависимости от их расы или вероисповедания.

Нужно помнить, что нацисты и фашисты с самого начала разделили евреев на категории. К первой относились приверженцы иудаизма, которые с самого начала рассматривались как «первостепенная цель» депортаций.

Вторую группу составляли обратившиеся в христианство евреи, которые, в свою очередь, делились на тех, кто крестился задолго до войны, и тех, кто сделал это накануне или в первые годы конфликта. Надежды и тех и других, обращенные на то, что им удастся избежать депортации, рухнули, когда были приняты законы против евреев, постепенно дополнявшиеся все более репрессивными положениями. Не стоит забывать и о том, что расовые меры вводили не только нацисты. Некоторые страны, c которыми Ватикан заключил соглашения о выдаче виз католикам неарийского происхождения, уточняли, что их получателями могли быть только давно крещенные евреи. Очевидно, что это условие было добавлено во избежание дипломатических инцидентов и трений с Германией и ее союзниками.

Таков случай Альбера Каца. В июле 1941 года он подал в нунциатуру во Франции ходатайство об эмиграции в Бразилию. Крещение он принял всего годом ранее. Тардини хватило одного взгляда на его досье, чтобы вынести окончательный вердикт «невозможно» со словами: «[Бразильское] посольство недавно заявило, что не может делать исключений ни для кого»5.

Другой пример – Оскар и Гизела Лакатош, венгерская семья. В 1941 году они получили рекомендацию от почетного церковного консула из представительства Венгрии при Святом Престоле в Риме. Консул написал непосредственно минутанту Бюро, монсеньору Делл’Акве: «Семья не может оставаться в Венгрии. Она состоит из четырех пар. Оскар и Гизела и две их дочери крещены. Креститься им посоветовал я. Их деньги хранятся в Швейцарии и могут быть переведены в другие страны»6. Дальше в досье сообщается, что «документы, касающиеся четы Лакатош, Оскара и Гизелы, были переданы посольству Бразилии при Ватикане». Из этого можно сделать вывод, что бразильское посольство, вероятно, выдало визу. Но невозможно узнать, смогли ли спастись остальные члены семьи.

Евреев-христиан начали депортировать с 1941 года. Даже если они были крещены при рождении, но или один, или оба родителя, или кто-то из бабушек и дедушек был евреем, этого было достаточно, чтобы попасть в поле зрения нацистов и фашистов.

К сожалению, хотя все предпринятые Ватиканом действия вроде выдачи виз тщательно фиксировались, в досье не всегда четко указывается, чем завершилась та или иная ситуация и добрались ли люди, о которых идет речь, до места назначения.

Тяжелее всего знакомиться с делами, когда Бюро, а зачастую и лично государственный секретарь, кардинал Мальоне, откровенно признавали, что их вмешательство вряд ли сможет привести к положительному исходу. Так было в случае Херберта Йорыша, еврея из Бреслау – сегодняшнего Вроцлава, исторической столицы Нижней Силезии, которая была присоединена к Польше в 1945 году. Его ходатайство поступило в Рождество 1938 года^7. От имени всей своей семьи он просил Ватикан получить у правительства Германии разрешение эмигрировать. Семья была лишена немецкого гражданства и переживала «сильную нужду из-за того, что была лишена паспортов». Бюро отметило: «Безнадежный случай». Но команда Пия XII никогда не опускала руки, с какими бы трудностями ей ни приходилось сталкиваться. К Чезаре Орсениго, нунцию в Берлине, был немедленно отправлен курьер. Однако, как и следовало ожидать, положительного результата, вероятно, добиться не удалось.

* * *

Постепенно нацисты захватывали все новые европейские страны, и Бюро было вынуждено признать, что заступничество за преследуемых на оккупированных территориях становилось непосильной задачей, особенно если ходатайства исходили от некрещеных евреев. Линия фронта между СССР и Германией превратилась в невидимую, но мощную стену, отгородившую от Европы огромные пространства. В ряде угнетенных стран католическое духовенство и миряне, которые могли бы помочь беженцам, сами становились жертвами преследования.

Заметки на полях двух писем, написанных на идише и отправленных из Польши, убедительно свидетельствуют о растущем отчаянии, которое команда Пия XII испытывала из-за невозможности помочь жертвам преследований. Их авторы обратились за помощью к Ватикану, чтобы эмигрировать в Палестину. На первом письме Тардини написал: «Что мы теперь можем сделать?» А на втором, от 20 июля 1939 года, но доставленном в Бюро только 18 октября, Делл’Аква оставил похожую исполненную отчаяния пометку: «Что касается ситуации в Польше, то тут ничего нельзя сделать»8.

Письмо Х. Кусовицкого из Польши на идише, 20 июля 1939 года^9

Среди этих тысяч писем, хотя и очень редко, можно встретить обращения попавших в беду неевреев. Речь идет о таких же безотлагательных и исполненных надежды просьбах от людей, которые хотят эмигрировать, получить защиту или что-нибудь разузнать об исчезнувших членах семьи.

К их числу относится Антон Каличинский, австрийский католик. Из его досье мы узнаем, что по матери он приходился племянником монсеньору Фердинанду Павликовскому, ординарию австрийской епархии Грац-Зеккау. В 30-х годах ХХ века Антон принимал активное участие в деятельности католических организаций и состоял в «Отечественном фронте», австрийской фашистской партии^10. После аншлюса Австрии в 1938 году «Отечественный фронт» был распущен. Журналистская деятельность Антона в «Фольксблатт», католическом журнале Граца, вызвала подозрения у нацистов и навлекла на него опасность. Так австрийский националист стал жертвой религиозных преследований со стороны нацистов. Оказавшись в отчаянной ситуации, он не испытывал иллюзий относительного судьбы, которая ждала его, останься он в Австрии, поэтому он отправился в Рим, где нашел поддержку в католических кругах. У Ватикана Антон попросил три вещи: «Рекомендательное письмо для англичан и французов, чтобы пройти международный контроль, рекомендацию для скорейшего получения бразильской визы и деньги, чтобы добраться из Генуи в Рио-де-Жанейро, а затем в Лажис, в Бразилии». Ему повезло – он знал четырех клириков, которые располагали связями в Риме и поддержали его просьбу^11. Однако окончательно чашу весов в его пользу склонила рекомендация от епископа бразильского города Лажис, францисканца, который предложил Антону совместно отправиться в Южную Америку^12. Можно представить себе, какое облегчение он испытал, узнав эту новость.

В подобной ситуации оказался композитор Сергей Куфферов, православного вероисповедания. После начала войны он попытался пересечь французскую границу, но столкнулся с трудностями лишь потому, что был русским. Кардинал Джованни Баттиста Назали, архиепископ Болонский, сообщил о нем Делл’Акве, уточнив, что не знает лично этого человека, но не может оставаться равнодушным к его положению. На той же неделе кардинал Мальоне написал письмо Валерио Валери, нунцию во Франции, с просьбой вступиться за 76-летнего композитора^13.

Польская еврейка Эрика Кадиш обратилась в Ватикан в сентябре 1942 года в поисках сведений о судьбе ее родителей, Рихарда и Эльзы Сарне, и сестры (имени которой она не приводит), оставшихся в Польше. В 1941 году они были арестованы и отправлены в гетто города Избицы, близ Люблина, и об их дальнейшей судьбе она ничего не знала^14. Эрика жила в Риме по адресу Пьяцца Сикули, 2. Она крестилась в 1939 году, явно чтобы не попасть под действие дискриминационных законов, введенных фашистским режимом. В 1941 году она получила диплом медика в римском университете Ла-Сапьенца. Тардини написал на ее досье: «Монсеньор Делл’Аква, можем ли мы сделать что-нибудь (Кадиш)?»15 Из данных, собранных Делл’Аквой, мы узнаём, что Государственный секретариат уже выделил Эрике 500 лир (около 320 евро), которые она должна была отправить родителям, и попытался получить разрешение на переезд в Италию членов семьи, оставшихся в лоне иудаизма. К сожалению, эти усилия оказались напрасными. В конце июля 1941 года Эрика выслала деньги в юденрат, еврейский совет Избицы, с просьбой передать их семье, находившейся в лагере. Через некоторое время она получила печальный ответ: ни ее сестры, ни родителей в лагере не было. С тех пор она ничего о них не знала. Казалось, они бесследно исчезли в нацистской черной дыре.

В 1942 году она снова обратилась в Ватикан с просьбой помочь разузнать, что с ними сталось. Тогда от ее имени Бюро запросило у Орсениго, нунция в Берлине, «любую достоверную информацию о ее родителях и сестре, которые не так давно находились в концентрационном лагере в Избице»16.

В досье Эрики нет больше никакой информации о ее семье после этой даты. В Ватикан не было доставлено никаких сведений об их судьбе, и нам остается только предположить, что она была трагичной. Но можно надеяться на то, что сама Эрика выжила. В интернете мы узнаем, что некая Эрика Кадиш, вдова Дзумальини, скончалась в Италии, в генуэзской больнице, 28 сентября 2012 года, в возрасте девяносто семи лет^17. Наша Эрика, окончившая в 1941 году медицинский факультет в Риме, родилась 14 февраля 1915 года, ровно девяносто семью годами ранее. Возможно, речь идет о той самой Эрике?

* * *

Serie Ebrei неоспоримо доказывает, что Пий XII и его команда сделали все возможное, чтобы оказать помощь и евреям, исповедовавшим иудаизм. Однако зачастую эти искренние и последовательные усилия наталкивались на внешние препятствия и не приносили результата. В такой ситуации оказалась еврейка Эльза Кац, мать четырех детей, которая попросила помочь ей с эмиграцией в Палестину. Вот что она написала 9 февраля 1940 года из Вроцлава, находившегося тогда под немецкой оккупацией:

«Ваше Святейшество, смиренно прошу меня простить за то, что я осмеливаюсь обратиться к вам со следующей просьбой: я немецкая еврейка (мои бабушки и дедушки были римскими католиками). Мой муж, участник Первой мировой войны, после долгих страданий скончался в 1920 году от тяжелого ранения – ему прострелили легкие. Мои дети Макс, Отто, Иоганн и Дитрих, а также невестка Анна и внук Михаэль уже несколько лет живут в Палестине.

У меня имеется консульское удостоверение – я прилагаю его, – которое по причине войны не было включено в мой паспорт.

Я опасаюсь, что срок действия удостоверения истечет. Я уже сообщила об этой проблеме в палестинские бюро, расположенные в Берлине, Женеве и Триесте – последнее располагается по адресу Виа дель Монте, 7, – но не добилась никакого результата.

Ваше Святейшество уже помогли многим моим собратьям по вере, и сегодня к вашему заступничеству обращается отчаявшаяся мать, чье единственное желание заключается в том, чтобы воссоединиться со своими детьми.

Быть может, Ваше Святейшество сможет получить для меня “королевское удостоверение” от короля Англии [в те годы Палестина была подмандатной территорией Великобритании].

Все наши усилия – мои и моих детей – добиться возможности эмигрировать потерпели неудачу, и заступничество Вашего Святейшества для нас – последний луч надежды. Эльза Кац, вдова ветерана войны»18.

Монсеньор Делл’Аква немедленно подготовил послание монсеньору Орсениго, апостольскому нунцию в Германии, в котором сообщал, что «Ватикан скорбит о том, что не может выдать [г-же Кац] запрашиваемые документы. Дело в том, что иммиграция в Палестину регулируется нормами, которые нельзя нарушать и которые британские власти не могут изменить»19.

* * *

Некоторые ходатайства ставили Ватикан перед непростым выбором, иногда связанным с вопросами нравственности. Таким был случай Лилли Вейсс, католички еврейского происхождения из Парижа. Она была разведена, жила со своим возлюбленным и работала в театральной труппе. Лилли обращалась за помощью ко многим людям, в частности к викарному епископу Парижа, который связался с монахом-бенедиктинцем Одо фон Вюртембергом, возглавлявшим организацию католической помощи в Швейцарии. Судя по всему, фон Вюртемберг знал, что посольство Бразилии в Ватикане могло предоставить Святому Престолу три тысячи виз, и написал в диппредставительство от имени Лилли^20. Но в досье указано, что посол ответил, что «сначала документы нужно направить в Государственный секретариат Его Святейшества». Эта деталь раскрывает последовательность процедуры: во избежание риска посольство Бразилии при Святом Престоле не принимало прошения о визах, не связавшись предварительно с Государственным секретариатом, потому что, хотя визы выдавало бразильское правительство, распоряжался ими Пий XII по своему усмотрению.

Лилли и ее возлюбленный направили подобные запросы в другие консульства, но и там столкнулись с бюрократическими проволочками. Когда их ходатайство было доставлено в Ватикан, Бюро, следуя обычной процедуре, поручило нунцию в Париже заняться их делом. Однако нунций, у которого, по-видимому, были причины сомневаться в нравственности Лилли и ее возлюбленного, написал в Рим, что «они не заслуживают помощи». Такой вердикт может показаться жестоким, особенно сегодня. Но слишком уж силен был страх того, что один спорный случай может стать препятствием для удовлетворения других запросов на получение паспорта. Бразильское правительство уже вежливо отказывалось выдавать документы под предлогом того, что Святой Престол слишком активно предоставлял их некатоликам. Мы знаем, что Пий XII какое-то время держал у себя этот отчет и письмо Лилли^21. В апреле 1940 года, пока шло рассмотрение ее запроса, Лилли была арестована полицией Виши по обвинению в том, что она произносила «пораженческие речи относительно Франции», и отправлена в концентрационный лагерь. Несколько недель спустя, 5 июня 1940 года, прибыл новый запрос, который на этот раз был передан через посредника и в котором она ходатайствовала о получении одной из тех виз, «что предоставлялись католикам еврейской расы, проживающим в Лиможе», для въезда в Бразилию. В этом запросе содержатся сведения о театральной труппе, в которой она работала, и о довольно своеобразном образе жизни, который она вела до того, как ее жизнь оказалась под угрозой. У Лилли, которой тогда было сорок лет, был сын. Она жила с одной из своих коллег по сцене, шестидесятивосьмилетней Матильдой Эрманн, с ее дочерью и со своим возлюбленным тридцати четырех лет от роду, по имени Макс Кундерграбер. Все пятеро ходатайствовали о получении визы.

В первом запросе не говорилось, что их было пятеро. Впрочем, просители часто опускали детали. Но в отсутствие полной и честной картины выдача виз могла застопориться и поставить под удар репутацию Святого Престола. Именно поэтому нунциям часто поручалось оценить досье. К сожалению, их изучение часто требовало много времени, а как раз его у беженцев было крайне мало.

Последнюю запись в досье Лилли сделал монсеньор Делл’Аква: «Стоит принять к сведению, что́ нунций во Франции написал об этих людях». Тем самым он давал понять, что гражданское состояние Лилли – в те времена оно считалось спорным с точки зрения нравственности – могло повредить окружающим ее людям^22. На этом архивное досье Лилли закрывается.

* * *

Запросы поступали даже из самого Рима, особенно ближе к концу войны. Мы обнаруживаем письмо, написанное итальянкой по имени Инес Стаме в ноябре 1943 года, через месяц после облавы в римском гетто, в ходе которой гестапо схватило 1259 евреев – 1023 из них были немедленно депортированы в Освенцим, и лишь 16 из этих несчастных выжили.

Когда Инес обратилась к Пию XII, ее, наверное, мучила мысль о том, что скоро придут и за ее семьей. Письмо как будто написано второпях, в исступлении, как если бы она переживала сильное потрясение. Чувства вполне понятные, ведь ее спокойная и, по-видимому, безопасная жизнь вдруг оказалась разрушена. Инес объясняла, что она замужем за арийцем, а ее семья и сама она исповедовали католицизм. Но мать, уже полвека как в могиле, была еврейкой – именно поэтому ее тоже зарегистрировали как еврейку^23. Вот ее письмо:

«Нашему горячо любимому Святому отцу, нашему верховному понтифику.

В самое отчаянное, самое страшное мгновение, когда самый дикий и бесчеловечный ужас терзает мой дух, меня, перепуганную мать, настигает худшее из несчастий. Я совершенно теряю голову от страха перед грядущей несправедливостью, ведь скоро меня ждет депортация!

Быть депортированной в шестьдесят четыре года, оказаться невинной жертвой, мне, католичке от рождения, с 1907 года в христианском браке с арийцем из очень набожной католической семьи, матери двух замечательных детей, Габриэллы и Раффаэлло, – я дала им имена двух божьих архангелов, которые защищают и ведут их по жизни!

Габриэлле 36 лет, она чудесная мать, мы воспитали ее в духовной чистоте и в соответствии с христианскими принципами. Как и моего Раффаэлло, который еще малышом пошел в начальный класс школы Святого Иосифа на площади Испании и проучился там все семь лет, а потом окончил Институт де Мероде.

Вся моя семья католическая и очень набожная. Я много лет состояла в конгрегации Сан-Винченцо^24при приходе Санта-Мария-делле-Грацие, в районе Трионфале.

С великой болью я выражаю свою веру и свою благочестивость: мои постоянные молитвы и обеты, моя вера в благого Господа принесли мне “нежданное число милостей”от Мадонны делле Грацие [Милостивой Богоматери], перед которой столько раз заступалась за меня святая Рита.

Тревога, слезы и страх – мои постоянные спутники на протяжении этих трех лет жизни, потому что мой Раффаэлло в далекой Хорватии; исчез много месяцев назад. Около восьми дней назад надежда было оставила меня насовсем… Но Мадонна делле Грацие привела ко мне моего драгоценного Раффаэлло совершенно здоровым, несмотря на бесчисленные опасности, которые ему пришлось преодолеть во время путешествия, продлившегося восемнадцать дней.

Душа моя преисполнилась радости и умиротворения… однако очень скоро кошмар и неистовство начавшейся расовой трагедии ввергли мою семью в самое жестокое отчаяние, и все из-за иудейского вероисповедания моей матери Эриастины, скончавшейся пятьдесят лет назад!

Недавние жестокие расовые законы затрагивают нас напрямую. Посреди этого ужаса лишь один луч света иногда освещает непроглядную тьму моего страха: это ласковый, чистый лик нашего любимого понтифика. И я вижу его руку, поднятую в знак благословения, ободрения и помощи! Именно перед этим ангельским понтификом я осмеливаюсь преклонить колени и ухватиться изо всех сил за единственный, божественный, якорь спасения.

Святой отец, сжальтесь над двумя моими детьми, от которых они хотят оторвать их старую мать, чтобы подвергнуть пыткам. Смилуйтесь, спасите меня, Святой отец, примите меня там, где это будет возможно, дайте мне убежище в Вашем “неприкосновенном городе Ватикане” или в монастыре, неважно в каком. Не оставляйте меня в руках этих безжалостных палачей…»25.

К письму Инес приложила личную рекомендацию от монсеньора Бруньолы. Архивные документы показывают, что ее запрос обсуждался со Святым отцом 21 ноября 1943 года и что Пий XII поручил Бюро определить, что может предпринять монсеньор Делл’Аква.

На следующий день Делл’Аква объяснил, что ответил монсеньору Бруньоле, что «она не может приехать в Ватикан, но может обратиться к сестрам из конгрегации Мария-Бамбина [Марии-Ребенка] или из конгрегации Аддолората [Богоматери Скорбящей]. Бруньола поблагодарил за эти советы и заявил, что сделает все возможное. Он встретится с сестрами, поговорит с ними и найдет убежище, где Инес сможет провести хотя бы несколько дней». В архивных документах не указывается, согласились ли сестры принять Инес и ее детей, чтобы успеть спасти их жизни. Но это возможно, ведь так было во многих других случаях.

В связи с наличием Serie Ebrei возникает множество других вопросов. Почему эта деятельность Ватикана до сих пор оставалась засекреченной? Почему Святой Престол не воспользовался ею, чтобы защитить Пия XII от несправедливых обвинений в том, что он проявлял симпатии к нацистам? Истории, заключенные в архивных досье, сотни фотографий, портретов, рассказов о семьях, о пропавших близких – это свидетели лишь нескольких из миллионов жизней, перемолотых жерновами расизма. На фоне одного из крупнейших нравственных кризисов в истории важно и нужно рассказать о нескольких человеческих судьбах, потонувших в пучине хаоса. О Пауле Оскаре Кристеллере, Мине Куттен, Марии Герде и Оскаре Ференци, Марии Адлер и восьмилетней девочке Майе Ланг. Речь о них пойдет в «Рассказах», которые основаны на материалах, собранных в Serie Ebrei. Само их наличие в Историческом архиве Государственного секретариата проливает свет на другую тайную историю – историю Пия XII и его деятельного молчания, преисполненного отваги и сострадания.

3. Рассказ о двух детях света

17 февраля 1940 года, Нью-Йорк.

Сегодня в полдень г-н Тейлор на борту лайнера «Рекс», на котором он следует к новому месту службы в Ватикане, заявил о своей уверенности в том, что «координация усилий двух великих лидеров может способствовать достижению полезных целей»1.

Это лаконичное коммюнике для прессы от Национального католического совета по социальной помощи, основанного в 1919 году, открывало новую эру в дипломатических отношениях между Соединенными Штатами Америки и Святым Престолом: президент Рузвельт назначил Майрона Тейлора, одного из своих ближайших друзей, личным специальным посланником в Ватикане.

Прежде дипломатические отношения между США, страной по большей части протестантской, и Святым Престолом были, мягко говоря, сложными. Их основы были заложены в 1784 году торговым договором, который обеспечивал доступ американским судам в итальянские порты Чивитавеккья и Анкона[4]. В 1867 году американская миссия была закрыта, «но не по вине или вмешательству Святого Престола. Американский конгресс просто отказался продлевать бюджет американской миссии»2.

Однако в конце 30-х годов ХХ столетия, когда уже чувствовалось приближение войны, началось восстановление отношений. В 1939 году, за год до назначения Тейлора, конгрессмен Эмануэль Селлер писал:

«На мой взгляд, решение, принятое нашим правительством [в 1867 году], было несколько поспешным и неблагоразумным. Это была неподобающая реакция на добрую волю, которую Святой Престол всегда проявлял к нашему народу и его руководителям. Я считаю, что настал момент восстановить дипломатические отношения, прерванные без каких бы то ни было причин. Такой шаг возвестил бы цивилизованным народам мира, что религиозные и личные свободы являются неотъемлемой частью нашей демократии»3.

Действительно, на неделе, предшествовавшей Рождеству 1939 года, президент объявил о восстановлении отношений в личной телеграмме, в которой он называл папу своим «давним добрым другом»4.

Так и было. Папа Пий XII и Рузвельт сильно сдружились в 1936 году, в ходе пастырского визита Пачелли, тогда кардинала и государственного секретаря, в Америку.

Они сразу нашли общий язык и заложили основы стратегической и личной дружбы, которая продолжилась и после избрания Пачелли понтификом. Во время торжеств по случаю интронизации Пачелли сблизился и с другим американским политиком – Джозефом П. Кеннеди, отцом Джона и Роберта Кеннеди, тогда занимавшим должность американского посла в Великобритании: «Присутствие г-на Кеннеди позволило подчеркнуть тесные дружеские связи, которые всегда существовали между нашим правительством и Святым Престолом».

Рузвельт и Пачелли регулярно переписывались. После войны их письма были опубликованы в мемуарах Майрона Тейлора^5.

Их переписка свидетельствует не только об искренней взаимной симпатии, но и о том, что оба прекрасно осознавали исключительную историческую ответственность друг друга. Ясно читается огромное желание морально поддерживать друг друга и при этом работать для достижения общей цели – защиты цивилизации от варварства.

Эта дружба представляется тем более неожиданной, что один из них возглавлял католическую Церковь, а другой был протестантским лидером «свободного мира». Но именно их близость помогает понять, почему Рузвельт выбрал Тейлора на непростую должность посланника в Ватикане.

Тейлор был не только старым другом президента, но и могущественным промышленником, сначала президентом, а затем генеральным директором US Steel Corporation. Его назначение для президента было исключительно личным решением, которое встретило сильное сопротивление как в правительстве, так и в американских СМИ. На том берегу Атлантики Ватикан не любили, особенно представители мощного протестантского лобби, о чем сообщали и апостольский нунций^6, и пресса фашистской Италии, например газета «Мессаджеро», которая вышла с заголовком «Американские протестанты выступают против возобновления отношений с Ватиканом»7.

Сегодня Исторический архив Государственного секретариата раскрывает новые детали, касающиеся невероятной дружбы между американским президентом и папой. Кроме того, они показывают, что внутри администрации и в США, и в Ватикане – особенно в Бюро – их совместные шаги приветствовались не всеми. В стенах Апостольского дворца их тесные отношения рассматривались как угроза для политической беспристрастности Ватикана. Некоторые боялись, что американские власти воспользуются ими для того, чтобы навязать Святому Престолу свою позицию.

Опубликованная переписка показывает, что Рузвельт лично разделял желание папы, чтобы Соединенные Штаты принимали больше беженцев, но был вынужден отступить, поскольку отдельные представители его администрации противились увеличению квот.

Вот что заявил Майрон Тейлор Национальному католическому совету по социальной помощи^8 на борту судна, на котором он плыл в Рим:

«Президент Рузвельт попросил меня отправиться в Италию как его личного представителя при папе Пие XII, который согласился меня принять в этом качестве.

Мы рассмотрим все возможности, которые откроются перед представителем, с тем чтобы выполнить стремление Соединенных Штатов и лично президента к восстановлению мира на основе свободы и независимости всех народов. Не только живая заинтересованность, которую выразил Его Святейшество во всех шагах на пути к этой цели, но и его заявления от имени страдающего человечества, вне зависимости от расы или религии, позволяют нам надеяться, что координация наших усилий послужит осуществлению этих полезных задач.

Настал важный, переломный в истории мира момент, и я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы положить конец дальнейшим страданиям».

Для только что назначенного дипломата было очевидным, о чем говорил Пий XII, выступая «с заявлениями от имени страдающего человечества, вне зависимости от расы или религии». Проще говоря, по мнению Тейлора, не могло быть сомнений в том, что папа имел в виду все народы, попавшие в беду, прежде всего евреев. Тот факт, что американское правительство «намерено» сделать все, «чтобы положить конец дальнейшим страданиям», показывает, что оно видело в сотрудничестве с Ватиканом наилучший инструмент для достижения этой цели.

Действительно, если бы у президента США или его администрации возникли малейшие подозрения в том, что Пий XII испытывает симпатии к Гитлеру или к нацистской идеологии, они бы никогда не пошли на установление дипломатических отношений с ним. Тем, кто в наши дни верит в мифы и критику в адрес Пия XII, стоит над этим задуматься. Но даже если не брать в расчет дружбу между папой и президентом, оттепель в двусторонних отношениях началась намного раньше.

Это дипломатическое потепление напоминает события 1914 года, когда британское правительство впервые за несколько столетий направило своего дипломатического представителя в Ватикан. Пачелли в то время был «министром иностранных дел» Святого Престола. До Второй мировой войны было предпринято по меньшей мере две попытки наладить диалог между Ватиканом и Соединенными Штатами, но каждый раз переговоры заканчивались безрезультатно. По мнению Кристины Росси, причиной тому могли быть особенности «американского менталитета, который не был расположен признавать Ватикан вследствие присущих ему сильных антикатолических предубеждений»9.

Однако и в рядах католической Церкви многие в те годы считали протестантов еретиками и полагали, что папа действует слишком решительно. Их раздражало все, в том числе и титул Тейлора, который именовался «личным специальным посланником», а не «государственным послом», как того требуют дипломатические нормы.

В Историческом архиве Государственного секретариата хранится немало оригиналов писем Рузвельта Пию XII (а также машинописных распечаток и фотокопий). Особое внимание обращает на себя одно письмо, которое Рузвельт написал присущим ему изысканным слогом через несколько часов после утверждения Тейлора в новой должности:

«Я поручаю эту особую миссию г-ну Тейлору, моему старому другу, которому я всецело доверяю. Его гуманитарная деятельность в пользу тех, кто лишился крова из-за политических столкновений, хорошо известна Вашему Святейшеству.

Я рад тому, что у нас появится канал общения, по которому мы сможем обмениваться идеями в интересах достижения согласия между народами мира.

Я прошу г-на Тейлора передать мои сердечные приветствия Вам, моему давнему доброму другу, и мои искренние надежды на то, что общие религиозные и гуманистические идеалы смогут объединиться в деле установления длительного мира на основе свободы и надежды на жизнь и целостность для всех народов, опекаемых Господом.

С уважением, Ваш друг

[Подпись] Франклин Д. Рузвельт»10.

Это письмо отличает то, что, будучи двумя мировыми лидерами, здесь они общались просто, как два человека, которые испытывают глубокое и искреннее уважение друг к другу. Письмо словно служило продолжением их личных встреч и бесед.

Если же учесть их положение, нельзя не удивиться, что оба они смогли перешагнуть через теоретические и догматические устои своих религиозных убеждений, чтобы найти почву для сближения. Для обоих Бог был источником человеческой жизни и целостности. Сегодня эта мысль не кажется такой уж уникальной, однако в 30–40-х годах ХХ века она была довольно радикальной и для протестантов, и для католиков.

Эти письма раскрывают Пия XII с неизвестной стороны и показывают, насколько глубоким было его понимание экуменизма. На мой взгляд, именно оно проложило путь для некоторых из тех масштабных изменений, касавшихся диалога между различными христианскими конфессиями, которые были одобрены в 60-х годах Вторым Ватиканским собором. Это заслуживает более детального анализа.

По прибытии в Рим Майрон Тейлор и его жена Анабель поселились на окраине Рима, на вилле эпохи Возрождения, украшенной прекрасными фресками и пропитанной ароматами большого сада. После приезда первой обязанностью для Тейлора было личное посещение государственного секретаря, кардинала Мальоне.

Кардинал хотел быть уверенным, что все встречи и беседы с новым послом будут протекать в положительном ключе. Поэтому он поручил молодому американскому священнику Джозефу П. Хёрли, смышленому и расторопному, взять на себя роль главного связующего звена для Тейлора, быть его переводчиком и посредником. Это было еще одним новшеством: Хёрли стал первым американцем, получившим официальную должность в Ватикане.

Хёрли тщательно записывал все переговоры и передвижения Тейлора. Эти скрупулезные отчеты, хранящиеся в Историческом архиве, дают полную картину повседневной работы Тейлора в Риме, в том числе и дипломатических действий. Среди стенографических записей Хёрли есть и подробный отчет о первой беседе Тейлора с кардиналом Мальоне, состоявшейся 8 марта 1940 года^11. Тейлор рассказывает, что непосредственно перед его отъездом из Вашингтона президент Рузвельт вручил ему записку об антисемитском движении в Бруклине, Балтиморе и Детройте. Начало этому движению положил отец Чарльз Кофлин, человек с неоднозначной репутацией: откровенный антисемит и популярный в 1930-х годах скандальный радиоведущий. В этих городах Кофлина поддерживали многие католики, и Тейлор высказал опасение, что там поднимутся антикатолические настроения, если его не одернуть.

Мальоне попросил Тейлора предоставить ему информацию об антисемитской деятельности Кофлина и торжественно пообещал изучить вопрос.

Из стенографических отчетов Хёрли мы узнаём, что в ходе этой первой встречи посол Тейлор упомянул о судьбе трех сотен евреев, бежавших из Польши и застрявших в Триесте, на севере Италии. Эти беженцы хотели получить разрешение на выезд в Палестину, которая тогда была британским протекторатом. Тяжело вздохнув, Мальоне ответил, что «проблема беженцев значительно усугубилась после объявления войны». Кардинал подчеркнул, что лишь немногие страны, в том числе США, проявляли готовность принимать больше беженцев. Американский дипломат нашелся что ответить: «Я знаю, что это прежде всего проблема британского правительства, но я хотел донести ее до сведения Святого Престола»12.

Почему Тейлор поднял вопрос о беженцах, просивших разрешения у англичан, в то время как американцы отказывались увеличить собственные квоты на въезд? Несколько цинично высказывать заботу о беженцах, не предпринимая при этом конкретных действий. Ответ кардинала указывает на то, что это противоречие не ускользнуло от его внимания.

После долгого насыщенного разговора Тейлор попрощался с кардиналом Мальоне и пригласил его на ужин с участием всех послов, аккредитованных при Святом Престоле, с целью «укрепления сотрудничества». Тейлор явно не желал терять драгоценное время. Кардинал, человек всегда серьезный, с радостью принял приглашение, уточнив, что он предпочел бы прийти на обед, а не на ужин.

Слово свое Мальоне сдержал. На следующий же день, во время аудиенции у папы он поднял вопрос о радиопроповеднике Кофлине, сбившемся с пути истинного. Внутренняя стенограмма их беседы свидетельствует о том, что понтифик был в ярости и выразил «явственное желание, чтобы Кофлина призвали к порядку»13.

Пий XII охарактеризовал Кофлина как «смутьяна», чьи выступления на радио «лишь разжигают страсти определенных классов, оказавшихся в бедственном положении. За ним идут не честные люди, а лишь те, кто охоч до скандалов»14.

С первых же дней своего пребывания в Риме специальный представитель Тейлор трудился без устали, ежедневно организуя на своей вилле или в римских ресторанах завтраки и ужины, на которых собирались послы, дипломаты и другие ключевые персонажи международной политики.

Однако вскоре к дипломату, прибывшему в Рим с искренней надеждой воспрепятствовать расширению войны, пришло чувство разочарования. Он признался Мальоне, что его многочисленные встречи внушали ему глубокий пессимизм: «У меня складывается отчетливое впечатление, что на настоящий момент почти все они убеждены, что ничего невозможно предпринять для достижения мира»15.

Несмотря на то, что уже год назад, в мае 1939 года, Италия и Германия заключили военно-политический союз, получивший название «Стального пакта», специальный посланник Тейлор все еще наивно верил, что участие Италии в войне может носить ограниченный характер. Он даже спросил у Мальоне: «Если в данный конкретный момент ничего нельзя сделать, как президент Рузвельт может способствовать тому, чтобы Италия не столкнулась с опасностью вовлечения в войну на стороне Германии?»

В стенограммах Хёрли сохранилась примечательная история, произошедшая в бельгийском посольстве при Святом Престоле во время одного ужина, на котором Тейлор долго беседовал с Андре Франсуа-Понсе, послом Франции в Италии^16. Дегустируя превосходное итальянское вино, Франсуа-Понсе сказал Хёрли, что «французское правительство готово обсуждать с итальянцами все проблемы, возникающие между двумя странами. Нет никаких неразрешимых вопросов, за исключением Туниса. В остальном французы готовы общаться с итальянцами в духе взаимопонимания»17.

Из этого заявления Тейлор сделал вывод, что союзные страны «готовы пойти на серьезные уступки ради того, чтобы предотвратить участие Италии в войне на стороне Германии»18.

Этот разговор доказывает, что вплоть до апреля 1940 года союзники все еще пытались идти на уступки для того, чтобы не допустить превращения уже начавшейся войны в мировой конфликт.

В конце марта неутомимый Тейлор давал ужины повсюду в Риме и, пытаясь воплотить в жизнь свою идеалистическую стратегию, обсуждал идею, которая, судя по всему, исходила от президента Рузвельта: организовать конференцию премьер-министров Франции, Италии, Великобритании и Германии. Тейлор предполагал, что «конференция могла бы состояться на корабле близ Азорских островов, а Рузвельт присутствовал бы на ней в качестве представителя нейтральных стран. Перед созывом конференции Рузвельт обратился бы за поддержкой к Его Святейшеству, нейтральным державам и протестантским церквям»19.

Отметим, что Рузвельт хотел заручиться поддержкой основных церквей, прежде чем приступать к осуществлению своего плана. Тейлор прямо сказал, что план пока находится в зачаточном состоянии, и предлагал узнать мнение понтифика относительно его целесообразности в ходе аудиенции, назначенной на следующий день. При этом Тейлор дал понять, что сам он не очень верит в идею Рузвельта, и даже заявил: «Такую конференцию мы соберем не сегодня».

В эти сумасшедшие дни римские гостиные стали сетью, внутри которой велись международные переговоры. Несмотря на строгую непредвзятость в своей политике, Ватикан так или иначе оказывался вовлеченным в этот водоворот событий.

Хёрли, молодой американский священник, очутившийся в новом для себя мире благодаря знанию языков, пытался понять все, что он видел и слышал. В служебном отчете, который он подготовил для руководства 24 апреля 1940 года^20, он сообщает детали своих личных бесед со специальным посланником Тейлором (о себе он говорит в третьем лице):

«В ходе одной из бесед с монсеньором Хёрли Тейлор высказал предположение, что Соединенные Штаты могут быть вовлечены в войну, если в ответ на расширение конфликта в Европе Япония решит попытаться изменить статус-кво на Тихом океане. Результатом подобного вмешательства стало бы присоединение США к союзникам в европейской войне. Владеющие ситуацией американские генералы полагают, что подобное вмешательство ограничится военно-морскими операциями»21.

Тейлор предугадал бомбардировку Перл-Харбора. Удивительно, ведь это позволяет предположить, что уже в марте 1940 года у американцев мог быть план, суть которого заключалась в провоцировании конфликта с Японией на море, чтобы получить предлог для вступления в войну на стороне союзников. Кроме того, тот факт, что Тейлор доверял Хёрли настолько, что откровенно разговаривал с ним вне официальных встреч, подсказывает, что их связывали дружеские отношения и что они придерживались близких взглядов.

Молодой Хёрли обладал блестящим умом, но характер у него был довольно вспыльчивый. Перед тем как стать священником, он почти попал в Вест-Пойнтскую военную академию. Неудачная попытка вступить в ряды вооруженных сил, должно быть, стала для него сильнейшим разочарованием. Однако теперь возможность быть свидетелем того, как у него на глазах вершится история, и участвовать в дипломатических переговорах на самом высоком уровне будоражила его и внушала чувство гордости. Точность его отчетов позволяет предположить, что он вел не только официальные записи, но и свой личный дневник.

Вдали от все более бурной римской дипломатии американские СМИ оживленно обсуждали назначение Тейлора. Обозреватели высказывали диаметрально противоположные мнения. Тогда некоторые американские католические епископы начали кампанию по завоеванию сердец и душ. В открытом письме главному редактору газеты «Нью-Йорк Таймс» Джеймс Х. Райан, епископ Омахи, штат Небраска, восторженно оценил новые прямые дипломатические отношения между Ватиканом и Соединенными Штатами:

«Конфликт уже достиг финальной стадии и обещает стать одной из крупнейших в истории битв за человеческую свободу. Нацистская и фашистская идеологии, беспрестанно поощряющие расизм, бросают перчатку католицизму, который верит в единство человечества. Капитуляция перед этими новыми теориями означала бы для католиков отказ от основополагающего принципа веры, столь же древней, как и само христианство. Демократия и католическая Церковь объединены в противостоянии тоталитарным доктринам – этот факт был твердо установлен в выступлениях и покойного папы Пия XI и провозглашен в первой энциклике вновь избранного понтифика Пия XII в качестве базового положения его политики. Никто не знает, чьи принципы в конечном итоге возьмут верх в этой борьбе»22.

Письмо стало прямым ответом методистской церкви, заявившей незадолго до того о том, что она «решительно выступает против» установления отношений между США и Ватиканом.

В одном из эпизодов кампании «за сердца и души» Национальный католический совет по социальной помощи процитировал заявление нью-йоркского судьи Джона Ф. О’Брайена, специалиста по международному праву, который считал, что только Ватикан, придерживающийся принципа равноудаленности, может поддерживать связи со всеми сторонами.

«По мере падения одной за другой “великих протестантских стран” в Европе религия оказывается во все более опасном положении. Разве для Америки не важно поддерживать дипломатические отношения с древнейшим институтом, который обладает большим международным весом и придерживается принципа беспристрастности в своих интересах? Лига Наций мечтала возложить эту роль на Постоянную палату международного правосудия, однако данный институт значительно превосходит ее по благородности своих целей, древности, личным качествам, стабильности и доверию, которое он внушает всем странам.

Католическая Церковь последовательно утверждала, что человек обладает достоинством, личностью и неотъемлемыми наднациональными правами, которыми наделил его Господь»23.

Эта беспристрастность и наднациональность Ватикана объясняет, почему Рузвельт, пусть даже и связанный личной дружбой с Пием XII, счел оправданной политическую стратегию, направленную на восстановление отношений со Святым Престолом. Созданная после Первой мировой войны Лига Наций оказалась не у дел после того, как ее покинули Германия и Италия. Не существовало никакого другого международного органа, помимо Ватикана, который был бы способен поддерживать отношения со всеми воюющими сторонами в Европе.

Рузвельт был непоколебимо убежден в том, что присутствие Тейлора в Риме могло сыграть важную роль в предотвращении дальнейшей эскалации конфликта.

Однако судьба распорядилась иначе.

* * *

На протяжении первых трех месяцев после прибытия в Рим Тейлор трудился не покладая рук. Однако в июне 1940 года он тяжело заболел – сказались осложнения после операции на мочевом пузыре^24. Растерянный Хёрли сообщил кардиналу Мальоне: «Тейлор в клинике, завтра утром его прооперируют. Надежд на то, что он выживет и справится с болезнью, мало»25.

Бюро неустанно молилось о спасении Тейлора. Американец был приветлив и дружелюбен и, хотя в профессиональном плане к нему могли быть нарекания, в личном плане его ценили все.

Тейлор выжил, но был слишком слаб для того, чтобы продолжать свою миссию.

Спустя месяц после обострения болезни Тейлор, охваченный горьким разочарованием, сидел в саду своей виллы. Вдыхая воздух, напоенный ароматом летних цветов, он писал письмо Тардини, министру иностранных дел Ватикана:

«Болезнь прервала столь приятное мне общение с Вами. Я не смогу навестить Вас в Ватикане до моего отъезда в Америку. Однако я хочу, чтобы Вы знали, как я ценю тот дух сотрудничества, который в последние месяцы проявляли Вы и Ваши соратники».

Не имея возможности лично попрощаться с Тейлором, Тардини направил ему телеграмму с выражением своей «искренней благодарности»26.

По жестокой иронии истории Тейлор отбыл на той же неделе, когда Италия окончательно вступила в конфликт, – американец так настойчиво пытался этого не допустить^27. Обязанности Тейлора временно взял на себя посол Соединенных Штатов в Италии Бенджамин Уэллс, которому помогал Гарольд Титтман, генеральный консул в Женеве и одновременно атташе при миссии Тейлора^28. Оба сделали все, что могли, но кипучая энергия, которую продемонстрировал Тейлор за несколько недель своего мандата, просто улетучилась.

Однако дружба и личная переписка между папой и президентом США продолжилась. В письме от 1 октября 1940 года Рузвельт писал:

«Мы особенно оценили заверения в том, что Ваше Святейшество и далее будет стремиться изыскивать пути к миру, который обещает быть не только вечным, но и свободным от постоянного беспокойства и обеспечит духовный и материальный прогресс человечества. Крайне важно, чтобы эти поиски не прерывались, какими бы тяжелыми ни представлялись нынешние испытания… Весь мир нуждается в Вашем содействии на пути к миру и доброй воле»29.

А подпись он сопроводил словами «с моими наилучшими личными пожеланиями».

Однако Бюро это не успокоило, наоборот. В архиве мы находим клочок бумаги с заметкой Тардини, который со свойственным ему сарказмом отмечает: «Ничего, что г-н Тейлор – лишь личный представитель Рузвельта и что отношения между Рузвельтом и Его Святейшеством носят личный (а не официальный) характер. Но такой клочок бумаги… micragnoso [жалкий], в адрес папы… на мой взгляд, это уже слишком…»30

Гнев Тардини вызвал неформальный характер, который приобретали эти отношения, развивавшиеся в обход официальных путей и норм. Он еще мог допустить, что Тейлор был специальным посланником, но откуда такая фамильярность по отношению к папе у президента, как если бы речь шла о дружеской переписке? По мнению Тардини, это было на грани дозволенного.

С другой стороны, это, возможно, отчасти отражает давление и одиночество, с которыми сталкивались папа и президент, – посредством переписки эти люди пытались приободрить друг друга.

Обмен письмами продолжился. 3 марта 1941 года Рузвельт, незадолго до того переизбравшийся на новый срок, писал:

«Пользуясь этой возможностью… я вновь выражаю надежду на то, что благодаря дружескому сотрудничеству тех, кто повсеместно стремится к свету и миру, удастся воссоздать в мире прочную основу для долговременного согласия между людьми и нациями. Лишь тогда, когда утвердятся принципы христианства и право всех народов на то, чтобы жить, не опасаясь внешней агрессии, будет установлен мир, которого мы – Ваше Святейшество и я – так страстно желаем»31.

Читая эти письма, я всегда поражался силе духовной связи, объединявшей католического папу и протестантского президента. Их отношения зиждились на доверии, уважении и взаимопонимании. Однако именно в этот насыщенный событиями период на сцене появляется Джозеф Хёрли, который в будущем станет одним из самых ярых обличителей беспристрастной политики Пия XII.

Столкнувшись с хитросплетениями военной дипломатии, темпераментный юноша не мог понять позицию, которую занимал понтифик в определенных ситуациях. Непосредственно после войны он громко заявил об искреннем разочаровании в том, что он воспринимал как бессилие Пия XII, воздерживавшегося от четких заявлений. Его пламенная критика может рассматриваться как пролог к пьесе «Наместник» Рольфа Хоххута, получившей широкое распространение.

Ни один из членов ближнего круга Пия XII не присоединился к хору обличителей. Из основных участников событий той поры лишь Хёрли обвинил понтифика в бездействии. Этот воодушевленный молодой человек, который, прежде чем стать священником, хотел быть солдатом, дошел до того, что впоследствии опубликовал свои личные дневники и превратился в одного из главных обличителей Пия XII.

Главный упрек Хёрли заключался в том, что папа мало выступал с заявлениями против Гитлера. В своей книге «Тайная дипломатия Ватикана: Джозеф П. Хёрли и папа Пий XII» иезуит Чарльз Р. Галлахер приводит такие высказывания Хёрли:

«Перед лицом столь очевидного зла папа должен был без всяких колебаний указать путь тем, кто был готов идти за ним. Ему следовало бы занять четкую позицию относительно происходившего и без обиняков осудить зло. Перед лицом массовых убийств, достигших беспрецедентных масштабов, неверие и отрицание – естественные человеческие реакции. Однако понтифик – высший нравственный авторитет на Земле – должен был бы прямо осудить их, чтобы простые смертные могли осознать происходящее и следовать нравственному христианскому долгу»32.

Однако недовольство Хёрли, возможно, обусловлено личными причинами и берет свое начало с отъезда Майрона Тейлора. Ровно через два месяца после отъезда специального посланника в Соединенные Штаты Хёрли также пришлось уехать из Рима во Флориду, где он стал епископом города Сент-Огастин.

Вспыльчивый Хёрли все чаще настораживал Ватикан своей неуправляемостью. После отъезда Тейлора его перевели работать в газету «Оссерваторе романо», однако на новой должности он рьяно принялся писать тексты, направленные против фашистов и в поддержку союзников, что Бюро посчитало крайне рискованным для стратегии нейтралитета Ватикана. Хёрли этот принцип не разделял, поэтому его «повысили» и отправили подальше от Рима. Впрочем, некоторые историки утверждают, что во Флориду его перевели, чтобы он мог поддерживать связь с болевшим Тейлором^33.

В рецензии на книгу Галлахера о Хёрли Эндрю Палмер предлагает более комплексный анализ:

«Трудно положить конец спорам о политике папы Пия XII в отношении диктаторов стран “оси”. Для Хёрли все было ясно. Его удручала противоречивая позиция папы. В начале 30-х годов, работая в Государственном секретариате Ватикана, он был пламенным сторонником папы Пия XI, выступавшего против зарождавшейся фашистской угрозы. Когда в 1939 году Пий XII был избран понтификом, Ватикан стал проводить более гибкую политику, отражавшую его убежденность в том, что коммунизм представлял собой куда более серьезную угрозу.

Хёрли тоже был решительным противником коммунизма, но он по-прежнему воспринимал фашистов как более непосредственную угрозу и намеревался действовать соответствующим образом. В той относительной свободе, которой пользовался “Оссерваторе романо”, печатный орган Ватикана, он увидел возможность распространять пропагандистские сообщения. После тайной встречи в посольстве США в Италии, состоявшейся уже после завершения его миссии при Святом Престоле, Хёрли добился того, что в газете, традиционно придерживавшейся умеренной позиции, появились материалы и против фашистов, и за союзников, за что удостоился личной благодарности президента Рузвельта. Поэтому в 1940 году Пий XII отправил Хёрли на “повышение” подальше от Рима – в далекую епархию Сент-Огастин, штат Флорида»34.

Выражение «тайная встреча» несколько преувеличенно. Хёрли участвовал в дипломатических дискуссиях по решению госсекретаря кардинала Мальоне, второго человека в иерархии Ватикана. Это было бы невозможно, если бы Пий XII и кардинал Мальоне не доверяли ему.

Следует отметить, что намного позднее, уже после войны, Хёрли вернулся в Европу, став апостольским нунцием на Балканах. Коварство и двуличие политики в этом регионе его шокировали и несколько открыли ему глаза. Здесь он понял, что дипломатия не так проста, как может показаться на первый взгляд. И, возможно, он по-иному взглянул на ту тонкую грань, на которой Пий XII был вынужден балансировать в течение всей Второй мировой войны.

* * *

В 1941 году Майрон Тейлор выздоровел. В сентябре он вернулся в Рим ради частной аудиенции у папы, но написал заранее, что собирается прибыть в компании трех других представителей американского правительства. Личная аудиенция Тейлора превращалась в официальный дипломатический визит, который американские власти пытались скрыть. Разгневанный Тардини отметил по этому поводу:

«Приедет Тейлор, личный представитель президента – по крайней мере, так говорят; прибудет также г-н Уильямс, тайный посланник Рузвельта, которого будут сопровождать г-да Стаффорд и Уэст, судя по всему, желающие нанести папе частный визит. Я задаюсь вопросом: почему вдруг… тут высаживаются все эти американцы? Что скажет итальянское правительство, которое уже высказало беспокойство относительно прибытия Тейлора? Разве они не могут делать все с меньшей оглаской? Эти американцы, которые на самом деле уже воюют со странами “оси” (Рузвельт публично говорит о том, что хочет покончить с тоталитаризмом), должны понимать, что Ватикан находится в непростом положении – он стоит над политическим и военным конфликтом, но при этом не может быть равнодушным к ошибкам учения и к практическим последствиям для Церкви»35.

В результате Тейлор приехал один. Тардини не без удовлетворения отметил внизу того же документа: «В итоге эти господа так и не приехали».

И ответ на вопрос о том, что скажет итальянское правительство, Тардини тоже получил. В 11 часов утра того же дня итальянский посол, г-н Аттолико, который узнал из газет о возвращении Тейлора, немедленно обратился к Тардини, чтобы «выразить свое беспокойство относительно возвращения г-на Тейлора, о котором было заявлено в прессе». Итальянское правительство опасалось, что Рузвельт использует Тейлора для того, чтобы склонить Ватикан к союзу с Великобританией, США и Советским Союзом.

Заметки, сделанные Тардини в ходе беседы с послом Италии, показывают, как трудно было Святому Престолу придерживаться официальной политики беспристрастности в то время, как разные стороны пытались использовать его, чтобы заработать себе очки в противоборстве с врагами. Тардини записал то, что пришло ему в голову: «Как заявил мне… посол… не лучше было бы, если бы [Святой Престол] выступил против большевизма? Тем более что война против России обещает быть долгой и трудной. Гитлер сообщил Муссолини, что надеется взять Ленинград до начала зимы… Не было бы правильнее, чтобы итальянский народ, борющийся с большевизмом, услышал слово Святого Престола по этому поводу?»36

Очевидно, что, требуя от папы высказаться против большевизма, посол пытался добиться, чтобы Ватикан помог его правительству в пропаганде против СССР. Хитрый Тардини не попался в эту ловушку:

«Я ответил послу, что нет нужды в том, чтобы Святой Престол снова выразил свое отношение к большевизму. Святой Престол отверг, осудил и предал анафеме большевизм и все его заблуждения. К сказанному нельзя ничего ни добавить, ни отнять. Любое осуждение сейчас будет иметь политический характер, в то время как Святой Престол уже ясно высказался – tempore non suspecto»37.

Тардини воспользовался возможностью, чтобы изложить послу свою личную точку зрения: «Что касается меня, то теперь… я был бы рад, если бы коммунизм вышел из игры. Это худший враг Церкви, но не единственный. Нацизм подверг и продолжает подвергать Церковь настоящему преследованию. Поэтому свастика – это… не совсем тот крест, под которым ведутся крестовые походы. Справедливости ради, первыми термин… “крестовый поход” [против коммунизма] использовали немцы (а не Муссолини)»38. Здесь Тардини открыто и отважно осуждает нацизм перед итальянским послом. Аттолико не отступал, продолжая настаивать на том, что папа должен подтвердить доктринальную позицию католической Церкви относительно большевизма. Не поддаваясь давлению, Тардини заметил, что «если бы Святой Престол публично перечислил ошибки и ужасы коммунизма, он не смог бы… оставить в стороне заблуждения и преследования нацизма».

С каждой минутой спор становился все более ожесточенным. Атмосфера в кабинете царила крайне напряженная. Посол Аттолико ответил, что «в Москве религиозная ситуация намного хуже, чем в Германии: там запрещено отправление обрядов, а в Берлине нет». На этом Тардини завершил встречу, сказав напоследок: «Ходят слухи, что в ближайшем будущем Германия придет к тому же и даже пойдет еще дальше»39.

Рукописные комментарии к этой беседе были отправлены в личные покои Пия XII. Папа прочитал их полностью и сделал свои замечания. Он согласился с мнением Тардини, что «со времени [последнего] визита Е[го] П[ревосходительства] Аттолико в Берлин положение религии в Германии ухудшилось».

Однако посол Аттолико и все правительство Италии по-прежнему были крайне обеспокоены возвращением Майрона Тейлора. Тардини отмечал: «Я успокоил его, сказав, что временное и краткосрочное возвращение не имело… особого значения. Что нельзя забывать, что г-н Тейлор – друг президента Рузвельта и был его личным представителем при Святом Престоле. Что президент США с глубоким почтением и искренней – для протестанта – привязанностью относится к августейшей персоне Его Святейшества. Кроме того, ему нужно было уладить некоторые личные дела в Италии…»40

Разумеется, к этому времени Тейлора уже связывала дружба с Тардини, однако последний, будучи опытным дипломатом, не знал себе равных в умении скрывать свою точку зрения и свои чувства к американцам, когда общался с итальянцами.

Из безупречных заметок Тардини мы также узнаем, что Тейлор действительно воспользовался возвращением для того, чтобы уладить личные дела – он подарил свою прекрасную виллу XV века во Фьезоле, близ Флоренции, Святому Престолу, который пообещал в будущем преобразовать ее в культурное пространство, где могли бы проживать американские студенты, оказавшиеся в Италии на стажировке.

В сентябре 1941 года Тейлор дважды подолгу разговаривал с кардиналом Мальоне (10-го и 11-го числа) и три раза лично встретился с Пием XII (11-го, 16-го и 21-го числа), после чего 22 сентября уехал в Великобританию^41. Эти беседы в Апостольском дворце легли в основу программы поездки Тейлора в Лондон. Совершенно очевидно, что у Святого Престола, американцев и союзников было много тем для обсуждения.

В ходе одной из этих встреч в кабинете кардинала Мальоне Тейлор сказал:

«В США все без исключения убеждены, что Гитлер проиграет войну… и американцы единодушно желают не вступать в войну, если только: 1) Гитлер не спровоцирует США посредством какого-нибудь инцидента, 2) союзникам (Великобритания и т. д.) не будет грозить поражение, которое означало бы конец христианской цивилизации”.

Здесь, подобно своему итальянскому коллеге, требовавшему от папы публичного выступления против коммунизма, Тейлор стал настаивать на том, чтобы Святой Престол официально осудил нацизм:

“Для Ватикана настало время высказаться – в США все ждут открытого заявления, потому что только два человека могут призывать к триумфу справедливости: папа и президент США”.

Мальоне и Тейлор пустились в такую долгую дискуссию, что налитый им чай успел полностью остыть. От Мальоне не укрылся истинный смысл слов Тейлора: США пытаются перетянуть Святой Престол на свою сторону и получить от него поддержку своим военным и политическим замыслам – ровно этого же ранее добивались итальянцы. Мальоне отметил: «Если коротко, то, по-видимому, цель миссии Тейлора заключалась в том, чтобы добиться от Его Святейшества одобрения англо-американской декларации»[5]42.

Спустя неделю в разговоре с Тардини Тейлор упомянул о возможности вступления США в войну на стороне Великобритании и союзников. Не видя ничего хорошего в такой эскалации, Тардини с грустью ответил: “Это приведет к бесконечной и трудной войне”.

«Долгой и трудной», – согласился Тейлор.

Сохраняя осторожность, Тардини сначала высказал гипотезу:

«Предположим, что коммунизм выживет, а нацизм будет разгромлен. Тогда Европа окажется в следующем положении: все страны (балканские, латинские и Германия) будут на коленях. Торжествующий коммунизм закрепится повсюду. В континентальной Европе мы будем иметь дело с новой огромной военной державой (потому что коммунизм показал свое желание и умение вооружаться), которая будет не менее агрессивна, чем нацисты (потому что прекрасно известно, что коммунизм имеет склонность распространяться повсеместно).

Осознают ли Соединенные Штаты вероятность такого развития событий? Смогут ли они ему воспрепятствовать? А если они этого не сделают, не окажутся ли они через несколько лет лицом к лицу с новым врагом, возможно, более могущественным и намного более опасным, чем Гитлер?

Тейлор был удивлен моими вопросами. Казалось, он никогда о них не задумывался. Тогда он спросил меня: “Вы полагаете?” Я ответил: “Убежден в этом”. Пораженный Тейлор не нашелся, что сказать или добавить»43.

Слова Тардини оказались пророческими: он предугадал и будущую холодную войну между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и, прежде всего, создание Организации Варшавского договора.

Едва Тейлор покинул Рим 22 сентября, как итальянский посол Аттолико поспешил к Тардини, который и на этот раз остудил его пыл. Кардинал писал об этой встрече:

«Посол хочет составить довольно пространный отчет для своего правительства, он крайне обеспокоен. Судя по всему, я развеял его опасения, вызванные возвращением Тейлора. По-видимому, итальянцы боялись, как бы его неожиданный приезд не стал прелюдией к вступлению Америки в войну»44.

Цель визита заключалась не в этом, но, как предугадал Тейлор, Америка действительно вскоре вступила в войну.

* * *

Другим острым дипломатическим вопросом, который обсуждался на аудиенциях Тейлора у папы в сентябре 1941 года, была вероятная бомбардировка Рима англичанами.

Тейлор сообщил Тардини, что англичане «в очередной раз» заявили, что если страны «оси» (Германия, Италия и присоединившаяся к ним несколько позднее Япония) подвергнут бомбардировке Афины или Каир, то они в качестве ответного удара будут бомбить Рим. В своих очень подробных записях Тардини отмечал: «Тейлор объяснил мне так: “Каир… такой же священный город для мусульман, как Рим для католиков”. Он назвал мне точное количество каирских мечетей (я уже не помню сколько…). “Так вот, – добавил г-н Тейлор, – в последние дни страны «оси» бомбили пригороды Каира… Англия хотела бы избежать бомбардировок Рима, однако для этого страны «оси» не должны бомбить Каир”. Так просто воздержаться от бомбардировок Каира!»

Тардини не мог удержаться от язвительных замечаний относительно этих политических игр во время войны. Он ответил Тейлору, что сообщит послу Италии о своих опасениях относительно ударов по Каиру. «Однако, – добавил он, – я не могу сказать это немцам, потому что они воспримут это как повод для бомбежек Каира…»

И, продолжал Тардини, «Святому Престолу следует рассматривать этот вопрос в другом свете. Ватикан – это самое сердце Рима, где также находятся учреждения, произведения искусства и здания, которые принадлежат не Италии, а Святому Престолу. Разве папа сможет хранить молчание, если по одному из этих зданий будет нанесен удар? Можно ли избежать подобных действий, учитывая хорошие отношения, сложившиеся между Великобританией и Святым Престолом?»45 Тейлор пообещал обсудить эти вопросы с президентом Рузвельтом.

Позднее, когда Тейлор готовился покинуть Рим, он получил от Пия XII личное послание для президента, в котором папа напоминал об ужасной участи всех людей, подвергавшихся преследованиям и депортации и оставшихся без крова:

«В этих трагических обстоятельствах мы прикладываем все имеющиеся силы для того, чтобы обеспечить материальное и духовное утешение множеству невинных и безоружных жертв. Мы хотели бы воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить Вашему Превосходительству наше сердечное признание за великодушную поддержку, которую американский народ оказал и продолжает оказывать в осуществлении этой милосердной миссии. Тем самым он еще раз проявляет милосердное понимание нужд своих страждущих и благородное желание облегчить их участь»46.

Опасность разрушения черной тучей нависла над Римом еще в самом начале войны, когда англичане пригрозили Италии воздушными налетами, если она вступит в войну на стороне нацистской Германии^47. Тогда бомбежек удалось избежать лишь благодаря тому, что Пий XII попросил Францию пощадить «город Рим в случае войны»48.

Черновик личного послания папы Пия XII Франклину Рузвельту, президенту Соединенных Штатов^49

Вопрос вновь всплыл в ходе личной аудиенции в октябре 1940 года, на которой Пий XII передал через британского представителя Д’Арси Осборна^50«просьбу к Лондону воздержаться от воздушных атак на Рим», подчеркнув, что речь шла о «папской епархии, богатой памятниками старины и истории всемирного значения…»51.

Месяц спустя, в ноябре 1940 года, в Бюро из Афин была доставлена телеграмма с просьбой, чтобы папа защитил греческую столицу от вероятной бомбардировки со стороны Италии^52.

Папа поручил Тардини организовать встречу британского представителя Д’Арси Осборна и итальянского посла Аттолико для «достижения желаемого результата»53.

Однако британское правительство не оценило этот шаг и заняло жесткую позицию по отношению к Ватикану. В одной памятной записке точка зрения посла излагается следующим образом:

«Поскольку итальянские пилоты приняли участие в бомбардировке Лондона, мы оставляем за собой свободу действовать против Рима. Усилия Ватикана достойны сожаления не только потому, что наше правительство нисколько не намерено поддаваться его уговорам, но и потому, что вмешательство Ватикана, желающего защитить город Рим (который следует отличать от Ватикана), создает неблагоприятное впечатление, будто папа заступается за итальянское государство, чтобы уберечь фашистское правительство от последствий… предпринятых им бомбежек Лондона…

En passant [заодно] стоит отметить, что Лондон сильно разочарован тем, что папа публично не осудил немецкие бомбардировки – в которых неоднократно участвовала итальянская авиация – таких англиканских святынь, как собор Св. Павла в Лондоне, Вестминстерское и Кентерберийское аббатства, Ковентри и т. д. и т. п.»54.

В своих записях Тардини так передал содержание своего напряженного разговора с Осборном:

«1) То, что британское правительство, раздраженное реальными бомбардировками немцев и… устными нападками Муссолини, намеревается бомбить Рим, вполне понятно.

2) То, что оно выговаривает папе за попытки защитить Рим – епархию, пастором которой он является, – непонятно.

3) Обвинять папу в том, что он таким образом поддерживает фашистское правительство, недопустимо, потому что это совершенно не соответствует действительности»55.

В третьем пункте Тардини отмечает, что британский посол Д’Арси Осборн ответил, что «не задумывается об этом».

Явно взбешенный Тардини сделал выпад в сторону англичан, сказав Осборну: «Если вы хотите сделать что-то, чтобы помочь Муссолини и навредить самим себе, пожалуйста, бомбите Рим».

Также он напомнил Д’Арси Осборну, что Ватикан дает пристанище множеству неитальянских церковных и папских учреждений (базиликам, семинариям, дикастериям и дворцам). На что Д’Арси Осборн ответил с чисто британским сарказмом: «Но если епископ позволяет бандиту обретаться в своей епархии…»56

Мне шутка Осборна представляется неуместной с учетом того, что британская миссия и сам он пребывали в зданиях, принадлежавших Ватикану.

Препирательства между Великобританией и Святым Престолом на этом не закончились. Осборн передал некоторые новые сведения, которые якобы получило его правительство:

“Итальянские власти держат наготове орудия и снаряды, судя по всему, британского производства, при помощи которых они могут нанести удар по Ватикану в том случае, если королевские ВВС подвергнут бомбардировке Рим. Так они смогут обвинить англичан в этой бомбежке и предоставить “доказательства”»57.

У Тардини эти данные вызвали сомнения: “Чего хотят англичане? Найти любой повод, чтобы разбомбить Рим”58.

Вернувшись в свой кабинет, Тардини расположился в кресле и стал размышлять. Затем он инстинктивно вытащил из ящика рабочего стола чистый лист бумаги и взялся за перо, самое мощное оружие, имевшееся в его распоряжении… Прошли минуты, часы. На страницах, покрытых множеством черных строк, папский министр иностранных дел постарался вспомнить все факты и комментарии последних дней и предложить свою интерпретацию:

“Святой Престол (если быть точнее, то сам папа) заступился за Рим, священный город и папскую епархию, где сосредоточено столько произведений искусства, памятников истории и папских учреждений. Английское правительство не проявляет… понимания к таким доводам, поскольку, по его мнению (как и по мнению всех… англикан), Лондон важнее Рима. Поскольку первый подвергся бомбардировке, они не видят причин, по которым нельзя бомбить второй”.

У него в ушах все еще звучал угрожающий тон Осборна. Он продолжил: “Но в этом деле есть и другой аспект. Поскольку Италия отправила своих пилотов через Ла-Манш, британское правительство открыто заявляет о своем праве бомбить Рим. Однако эти итальянские пилоты вернулись обратно… не причинив особого вреда Лондону… Затем началась война между Италией и Грецией. Британское правительство опять заявило: если итальянцы будут бомбить Афины, то королевские ВВС будут бомбить Рим… Итальянцам хватило ума… не бомбить Афины”.

Тем самым почти что детская настойчивость англичан становилась логичной, а их угрозы в адрес Рима приобретали исключительную отчетливость. Тардини отметил в присущем ему телеграфном стиле:

«Однако в настоящее время между Германией и Грецией идет война. Поэтому Англия просит Ватикан донести до сведения Италии, а через нее – Германии: если немцы будут бомбить Афины, королевские ВВС будут бомбить Рим.

Когда несколько дней назад британский посланник поделился со мной мыслью (которая показалась мне личной!) о том, что англичане подвергнут бомбардировке Рим, если немцы разбомбят Афины, я был ошеломлен. Затем я спросил: “А при чем тут Рим?”

Посол объяснил мне, что поскольку немцы – союзники итальянцев, а англичане – союзники Афин… Я заметил ему, что такие рассуждения звучат не очень убедительно и годятся разве что в том случае, если это просто повод разбомбить Рим».

Тардини, разумеется, понимал, что Ватикан подвергается все большей угрозе:

«Теперь предположите, что немцы, мастера разрушать города, начнут бомбить Афины, после чего англичане подвергнут бомбежкам Рим: что произойдет? Итальянцы возложат ответственность на англичан, которые, в свою очередь, обвинят немцев, а немцы переложат все на греков… и снова нанесут удар по Афинам. В ответ англичане опять будут бомбить Рим. Какая участь ждет Ватикан при таком развитии событий? Возможно, разрушение церквей и базилик… и превращение Ватикана в руины?»

Стремясь положить конец этим переговорам, усталый Тардини написал:

«Если предположить, что под давлением британского правительства Святой Престол через итальянцев сообщит Германии, что в случае бомбежки Афин англичане будут бомбить Рим, спасет ли это Рим или, напротив, станет причиной его разрушения? Город был бы спасен:

если бы немцы проявили особое почтение к достославному городу Афины;

если бы немцы действительно заботились о благе Италии;

если бы немцы были благожелательно настроены по отношению к Ватикану;

если бы немцы были заинтересованы в том, чтобы не подталкивать англичан к совершению варварских поступков.

А кто может ответить ДА на все эти ЕСЛИ?»59

В своем анализе Тардини особо выделяет два пункта. Во-первых, англичане пытались использовать Святой Престол, чтобы передать сообщение Германии. Во-вторых, немцы, «разрушители городов», ни при каких обстоятельствах не стали бы соблюдать базовые правила дипломатии; они не вызывали ни малейшего доверия, и никто не думал вовлекать их в переговоры относительно возможных бомбардировок. Все четыре «если», разумеется, предполагали отрицательный ответ. Наконец Тардини встал, оставив на столе листы бумаги, на которых он изложил свои мысли, чтобы в будущем их могли прочитать другие люди, такие как мы. Кардинал взял плащ и черную шляпу и вернулся в гущу повседневной жизни, размышляя о том, как американцы могут повлиять на всю эту историю.

* * *

В августе 1941 года американский поверенный в делах Гарольд Титтман, сменивший Тейлора, посетил Тардини. Титтман должен был отправиться в Швейцарию, в Женеву, чтобы перевезти оттуда в Рим жену и детей. Тардини, никогда не упускавший возможности подтрунить над собеседником, сказал ему шутливым тоном: «Опасайтесь бомбежек!»

Тардини рассказывает:

«Я поделился с ним своей обеспокоенностью, уточнив, что, несмотря на наши хорошие отношения с Великобританией, папа заявит протест, если под удар попадет какое-либо учреждение или базилика. Это причинит страдания католикам всего мира… и… мне показалось, что г-н Титтман также сразу забеспокоился (я думаю, скорее о своих дочерях, чем о базиликах) и спросил, может ли он передать это своему правительству, чтобы оно обсудило этот вопрос с англичанами… Я разрешил ему это (именно с этой целью я и пригласил его на встречу)»60.

Разумеется, Тардини был тем, кем был: его уловка, равно как и решение провести встречу с Титтманом перед отбытием последнего, были хорошо просчитаны заранее.

Тардини действительно был талантливым дипломатом, как никто умевшим сообщить о пожеланиях и намерениях Ватикана в неформальном ключе, не прибегая к официальным каналам.

* * *

В сентябре 1941 года Майрон Тейлор ненадолго вернулся в Рим; проблема вновь обострилась, когда радиостанция Би-би-си заявила о неминуемой бомбежке города британской авиацией^61.

В дипломатической ноте на имя Тейлора Святой Престол предельно ясно обозначил свою позицию:

«Государственный секретарь сообщил господам Осборну и Титтману, что, если град-государство Ватикан или принадлежащие ему здания, базилики, церкви или иные строения на территории Рима (их очень много, и они обладают большой исторической и художественной ценностью) подвергнутся удару, Святой Престол не сможет хранить молчание. Это будет тем более досадно, что может повлиять или испортить существующие сердечные отношения между Святым Престолом и Великобританией».

Тейлор пообещал передать эту ноту президенту Рузвельту^62.

Пий XII лично затронул этот вопрос в ходе аудиенции, предупредив устно Тейлора, что «если бомбы упадут хотя бы на одно здание, принадлежащее Ватикану, папа не сможет хранить молчание».

Тейлор ответил лаконично: «Это может стать проблемой»63.

Тем не менее угрозы не прекратились; англичане были на редкость прямолинейны: «Премьер-министр [Черчилль] не видит причин, по которым следовало бы церемониться с Римом, который стал столицей фашистского государства»64.

Пий XII, ожидавший скорой бомбардировки британских ВВС, приказал фиксировать, классифицировать и архивировать каждое устное или письменное слово, касавшееся этого вопроса. Задача была возложена на монсеньора Сиджизмонди^65. Результатом его труда стали «Белые тома» (Volumi Bianchi), которые содержат всю важную документацию по выступлениям Ватикана в защиту Рима в период с 1939 по 1945 год. Потому что эта история продолжилась.

Сегодня можно рассказать обо всех деталях этих дипломатических переговоров, которые оставались неизвестными до настоящего времени.

23 ноября 1941 года в Государственный секретариат была доставлена строго конфиденциальная вербальная нота^66 американского правительства: «В телеграмме, которую Его Превосходительство г-н Тейлор отправил из Лиссабона 1 октября, т. е. после возвращения из Лондона и непосредственно перед возвращением в США на самолете “Клиппер”, сообщалось, что у г-на Тейлора сложилось впечатление, что Рим не будет подвергаться бомбардировке английской авиации в том случае, если страны “оси” не будут [снова] бомбить Каир».

Далее в ноте сообщалось: «Тем не менее г-н Тейлор добавляет, что, по его мнению, итальянцам стоило бы воздержаться от налетов на Лондон».

Англичане демонстрировали сдержанность, но, судя по всему, не отступали от своей позиции по вопросу – на это указывают и другие фрагменты переписки, относящиеся к последующим месяцам и хранящиеся в архиве^67.

Неизвестно, что побудило Тардини четыре года спустя, когда война подходила к концу, сесть за стол и вернуться к вопросу, который ставился в этом последнем документе.

Он собственноручно записал: «Тейлор выехал из Рима в Лиссабон. Затем из Лиссабона он отправился в Лондон, где разговаривал с правительством о бомбежках Рима»68.

Легко представить, что этой записью Тардини хотел сообщить своим преемникам, что миссия Тейлора в Лондоне была напрямую обусловлена действиями Ватикана, стремившегося воспрепятствовать разрушению Рима и всех сокровищ, произведений искусства и исторического наследия, хранящихся в Вечном городе.

* * *

Ближе к концу Второй мировой войны, 26 мая 1944 года, Тардини и Титтман снова встретились в приемной Государственного секретариата. В тот день американский поверенный в делах назначил официальную встречу на 11:15. В программе их встречи значилась проблема преследований евреев – американцы снова обратились к Ватикану с просьбой выступить с заявлением против Гитлера. Вопреки обыкновению Тардини не стал прибегать к саркастическому тону. Он отмечал:

«Я ему говорю:

1. что Святой Престол по-прежнему заинтересован в оказании помощи преследуемым евреям. Пий XI начал эту благотворительную деятельность, а Пий XII ее продолжает;

2. что Ватикан всегда охотно принимает советы и рекомендации американского правительства. Однако даже если его действия будут параллельны действиям США, Святой Престол по разным причинам все же должен сохранять независимость»69.

Эта встреча, состоявшаяся на завершающем этапе войны, важна потому, что отражает все то, что произошло между США и Ватиканом в годы войны. На мой взгляд, здесь Ватикан в очередной раз напомнил американцам: «мы сотрудничаем с вами, но действуем по отдельности».

И президент, и папа были убеждены, что на них, «сынов света», была возложена общая миссия борьбы с силами Зла. Их переписка, равно как и подробные отчеты Хёрли показывают, что оба последовательно пытались воспрепятствовать эскалации конфликта. Кроме того, они испытывали одинаковое отвращение и ужас по отношению к бесчинствам нацистов.

Их мнения расходились относительно того, должен ли был папа высказываться против Гитлера. На протяжении всей войны американцы требовали от папы выступить с заявлением, игнорируя обязанность Святого Престола хранить беспристрастность.

Многие люди не понимают, почему Святой Престол так и не согласился выполнить это требование американцев.

Однако, возможно, детали разговоров, приведенные в этой главе и раскрывающие тонкость дипломатического искусства, в определенной степени прояснят причины, по которым Ватикан старательно избегал ловушек, которые расставляли ему другие страны – даже те, чьи ценности он разделял, – чтобы сохранить свой беспристрастный имидж и тем самым иметь возможность общаться со всеми сторонами конфликта и оказывать на них влияние. Кроме того, Ватикан должен был заботиться о том, чтобы не выдать свои сети и отважных людей, которые спасали чужие жизни.

Святой Престол не располагал ни вооруженными силами, ни возможностью накладывать экономические санкции на другие страны. В его арсенале, помимо ежедневных молитв и негласной деятельности по установлению мира между народами, были лишь тихие коридоры и залы Ватикана, где постоянно бывали дипломаты. И возможность шепнуть на ушко нужным людям, когда представится случай.

То есть «мягкая дипломатия» в ее самом ярком проявлении.

4. Рассказ о добре, которое «делается без лишнего шума»

1940-й год. Непривычно холодная и тоскливая осенняя погода, стоявшая в Бухаресте, словно отражала трагическую ситуацию, в которой оказался нунций Кассуло. Уже больше месяца он был занят проблемой Трансильвании, предметом конфликта между Румынией и Венгрией. Его был призван решить Венский арбитраж 30 августа 1940 года. Однако принятое на нем соглашение, – если его можно так назвать (Румыния, по словам ее посла, была вынуждена подписать документ, чтобы не лишиться независимости^1) – только усугубило проблему как для Румынии, так и для Венгрии^2 и усилило напряженность в двусторонних отношениях.

В середине октября государственный секретарь кардинал Мальоне попросил нунция Кассуло проверить поступившую в Рим информацию о «травле, которой румыны подвергаются со стороны Венгрии»3. На следующий день монсеньор Кассуло составил отчет о «весьма трудной ситуации, которая местами приобретает трагический характер» ввиду того, что «многочисленные акты хищения и жестокости стали практически регулярными и весьма серьезными»4.

Отправление состава, на котором были депортированы трансильванские румыны^5

В отчете нунция речь шла не только о преследованиях духовенства, но и румынского населении региона. Он приводил примеры очевидного насилия, в частности эпизод, когда представителей Церкви и «сотню, а то и больше других арестованных людей заставили пройти по улицам города, среди ошеломленной толпы, до вокзала, где их без всякой жалости погрузили в товарный поезд. Я не привожу деталей путешествия, равно как и телесные и нравственные страдания, которым подверглись эти люди»6. Нет, на этот раз он не стал пускаться в длинные описания, а лишь приложил фотографию поезда, на который, скорее всего, погрузили арестованных^7.

Поразительная фотография, подумал Кассуло, ведь, будучи совершенной с эстетической точки зрения, она рассказывает о массовом выселении куда больше, чем тысячи слов. Молчаливо, но красноречиво она говорит о людях, вынужденных внезапно все бросить и погруженных в поезд, словно скот, для отправки в «неизвестном» направлении. В то же время это просто поезд. Однако он напоминает о других поездах, например тех, на которых депортировали евреев по всей Европе. Преследования евреев, которые уже давно возмущали монсеньора Кассуло, осенью 1940 года были еще одной раной его души.

Месяц спустя, 14 ноября 1940 года, Кассуло сделал целый ряд записей в своем дневнике. Он вспоминал одну особенно непростую ситуацию, получившую развитие «после праздника в честь короля в бельгийской миссии, состоявшегося в узком кругу… В ходе беседы были затронуты различные темы, которые вызывали интерес у архиепископа [Чисара]. В частности, обсуждался вопрос о крещении маленьких бельгийцев перед отъездом и целой еврейской семьи, прежде проживавшей в Иране. В первом случае требовалось согласие родителей и обязательство прилагать все усилия, чтобы дети получили христианское воспитание. Но что касается еврейской семьи, то от нее следовало потребовать подтверждения, что она получает надлежащее образование».

Как он писал в своем дневнике, «я попросил архиепископа подготовить для меня записку о школьниках из семей крещеных евреев, которую я мог бы представить главе правительства»8.

Спустя несколько недель нунций Кассуло добавил: «Некая г-жа Маноли вернулась вместе с еврейской девушкой, желавшей креститься. Я им передал ответ, полученный из Рима, и подтвердил наше согласие на то, чтобы этим вопросом занялся отец Мантика [приходской священник итальянской католической Церкви]. После г-жи Маноли и девушки пришел отец Клемент Корен с семьей обращенных евреев: пять братьев и их тетушка. Образование, которое они получили в школе и от тетушки (она уже была католичкой), стало тем средством, которое благодать избрала, чтобы привести семью к католической вере. И, поскольку в эти трудные для евреев времена я, по просьбе отца Клемента, согласился заверить их свидетельство о крещении, они пришли поблагодарить меня и получить мое благословение. Кроме того, они подарили мне букет гвоздик. Дав им несколько отеческих советов, я пригласил их посетить часовню. Цветы были поставлены перед дарохранительницей в знак благодарности. После благословения они ушли очень довольные»9.

* * *

9 декабря 1940 года нунций Кассуло вновь взялся за перо и продолжил записи в своем дневнике: «После прогулки, около 18 часов я принял отца Мантику. Мы поговорили о еврейской девушке Михаловичи, которая хотела креститься. Я сообщил ему ответ из S. Officio[6]и добавил, что работа нунция заключается в том, чтобы помогать архиепископу. Поэтому через отца Мантику я передал просьбу монсеньору Дурковичу прийти в нунциатуру, чтобы обсудить крещение девушки»10. Монсеньор Дуркович был генеральным викарием Бухареста, и Кассуло ценил его «компетентность в гражданских делах и вопросах канонического права»11. На следующий день Кассуло продолжил: «Приходил монсеньор Дуркович, я ему рассказал обо всем, что было сделано. Мы договорились и впредь толковать – со всеми необходимыми предосторожностями – в благоприятном ключе дух Церкви, единственная цель которой заключается в спасении душ»12.

Монсеньор Кассуло энергично взялся за дело. Уже на следующий день он запишет, что «посетил монсеньора архиепископа. На встрече также присутствовал каноник Шуберт [член капитула собора], мы обсудили дальнейшие процедуры, касающиеся крещения новообращенных»13. Последующие дни были очень насыщенными, ему приходилось заниматься самыми разными вопросами: «Каноник Шуберт был здесь, со мной. Ознакомившись с документами для крещения Михаловичи, мы согласовали порядок процедуры. Девушка, желавшая принять крещение, попросила позволить ей не спрашивать beneplacet – согласие – ее отца»14. На следующий день «о[тец] Мантика представил мне молодую женщину по имени [Равина] Фейнгольд. Я отправил ее к турецкому послу с просьбой помочь ей добраться до Палестины. Она новообращенная католичка, из самых ревностных. Она не хотела бы отправиться вместе с семьей, все члены которой придерживаются иудаизма, в Бессарабию, где затруднительно исповедовать католическую веру»15. На следующий день Кассуло снова принял «миссис Равину Фейнгольд, желающую отправиться в Палестину. Я ободрил ее, но полагаю, что ничего большего для нее я сделать не мог»16.

* * *

К декабрю 1940 года проблемы, связанные с правовым статусом евреев, стали предметом насущных забот: «Юрист Эудженио Капплер снова напомнил мне о положении учеников из еврейских семей, которые не могут посещать католические школы. Я ответил, что занимаюсь этим вопросом и надеюсь дать ему ответ в ближайшее время»17. Однако монсеньора Кассуло в первую очередь беспокоили происшествия на улицах Бухареста, о которых он писал в своем дневнике: «Проходя по рабочим кварталам, где в основном живут евреи, я лицезрел следы вандализма, учиненного погромщиками. Многие магазины разграблены, подожжены и уничтожены. По-видимому, жертв много, но сколько их, в настоящее время трудно установить, и боюсь, мы никогда не узнаем. Таковы последствия движения, возникшего много лет ранее. Злоупотребления и прочие беды, наносившие ущерб стране, копились годами. Было бы разумнее постепенно исправлять ситуацию, не провоцируя ненависть к народу»18.

Для нунция социальные и юридические вопросы, связанные с евреями, быстро превращались в сложную и деликатную проблему. 20 февраля 1941 года благодаря вмешательству Кассуло румынское правительство приняло декрет-закон, который пересматривал принятую незадолго до того меру против евреев, касавшуюся католических Церквей и образования^19. Генерал Ион Антонеску лично известил монсеньора Кассуло в письменной форме, что подписал декрет, «благодаря которому ученики-христиане будут наделены правом посещать конфессиональные христианские школы, невзирая на их этническое происхождение»20. Однако Кассуло не успел насладиться плодами своей победы: месяц спустя, 21 марта 1941 года, румынское правительство приняло закон, имевший явно отрицательные последствия для обращения евреев и в целом для свободы исповедания католической веры^21. В новом законе пересматривались принципы, утвержденные конкордатом между Святым Престолом и Румынией, который был заключен в 1927 году и обеспечивал свободу католического вероисповедания^22. В законодательство о религии вносилась новая статья, согласно которой – в изложении генерального викария монсеньора Дурковича – «отныне в гражданском законодательстве народ религии Моисея – евреи – будет рассматриваться как исповедующий Моисееву веру, даже если они крестились, что может противоречить истине и конкордату, потому что их больше не будут считать католиками, коими они на самом деле являются… закон явно не запрещает евреям креститься, но лишает их права менять религию; в то же время закон не позволяет вносить в метрические книги записи о крещении тех, кто не выполнил гражданские формальности, связанные с этим обращением… Закон автоматически ставит под удар католических священников»23.

Монсеньор Барбетта, минутант Бюро, которому было поручено заняться этим делом, охарактеризовал действия румынского правительства кратко, но красноречиво: «Это, безусловно, серьезный удар по свободе католической Церкви в Румынии, хотя никакого дурного умысла в этом не было, как уверяли нунция [Кассуло], который попался на эту удочку…»24 Это интересное замечание подчеркивает, что Кассуло допустил ошибку (дипломатично обозначенную как «легкомыслие») – неизвестно, по наивности, небрежению или по какой-либо другой причине.

В конце того же месяца, 26 марта 1941 года^25, Кассуло, действуя в качестве дуайена дипломатического корпуса явился «в полдень… в министерство иностранных дел. Министр [Джордже] Кретциано[7] [министр по делам вероисповеданий] принял меня с обычной доброжелательностью, и мы разговаривали в течение часа». В ходе беседы были затронуты самые разные вопросы: церкви, румынский колледж в Риме, религиозные ордена. Но был среди них и один особенно острый: «Запрет евреям переходить в другую веру под страхом сурового наказания как для них самих, так и для тех, кто позволяет им обращение… Министр принял все к сведению, мы вместе подвели итог беседы и согласились в том, что он доложит по каждому пункту»26. Судя по всему, эта встреча не сказалась непосредственно на обращенных евреях, но несколько облегчила положение других преследуемых христиан. В апреле Кассуло сообщал, что «после моего обращения к правительству перестали преследовать армянских католиков». Однако о евреях он ничего не сказал^27.

Из отчета от 31 марта 1941 года, в котором Кассуло сообщал кардиналу Мальоне подробности своего разговора с министром Кретциану, мы узнаём, что последний «заявил, что министр иностранных дел никак не повлиял на это положение закона»28.

Помимо объективных политических проблем того времени перед нунциатурой стояла задача исполнения дипломатических обязанностей. Она находилась под постоянным давлением со стороны министерства иностранных дел и министерства по делам вероисповеданий, чьи функции непосредственно пересекались с деятельностью Святого Престола по целому ряду вопросов. Так, в одном отчете нунция, датированном серединой апреля, говорится следующее: «Трудности, Ваше Высокопреосвященство, возникавшие до настоящего времени, были связаны не столько с министерством иностранных дел, сколько – почти всякий раз – с министерством по делам вероисповеданий. В конце марта я отправил министру Кретциано записку с жалобой [sic], и как раз вчера он мне сказал, что учел мои замечания и сообщил министру по делам вероисповеданий, что настало время признать усилия нунция, направленные на достижение общего блага»29.

Все тот же отчет середины апреля представляет интерес не столько из-за текста, отправленного Кассуло, сколько из-за замечаний, добавленных внимательными читателями из Государственного секретариата. В частности, двое из них всего несколькими словами – а в одном случае вообще без слов – высказывают суждение о личности нунция. Там, где Кассуло пишет, что за последние две недели он не встречался с министром Кретциано, «потому что мое здоровье было несколько подорвано увеличением объема работы и серьезностью текущих проблем», кто-то из Бюро – почти наверняка секретарь Тардини – подчеркнул синими чернилами слова «увеличением объема работы» и поставил большой восклицательный знак на полях, который словно кричал: «Это уже слишком! Какое увеличение объема работы?!» Кассуло разленился? Судя по всему, в Государственном секретариате он не был известен ни рвением, ни проницательностью. Далее нунций пишет: «Слава небесам, теперь я поправился и смог посетить министерство иностранных дел, чтобы передать мои поздравления в связи с Пасхой и осведомиться о текущих делах, которые развиваются в положительном ключе, насколько я мог заметить». Кто-то другой, возможно сотрудник Бюро монсеньор Барбетта, подчеркнул карандашом: «которые развиваются в положительном ключе, насколько я мог заметить», причем слова «развиваются в положительном ключе» были подчеркнуты дважды, а на полях кто-то написал: «В добрый путь!» Этот лаконичный, полный сарказма комментарий, по-видимому, подчеркивал, что, сталкиваясь с трудностями, на которые он намекал (декрет-закон, ущемлявший права Святого Престола, был принят менее чем за месяц до этого!), нунций не торопится что-либо предпринимать. Склонность Кассуло недооценивать ситуацию отмечал и Барбетта в своей записке от 2 апреля: «нунций, который попался на эту удочку»30.

У тех, кто знакомится с документами Бюро по этой деликатной юридической проблеме, часто возникает неизбежный вопрос: был ли Кассуло достаточно энергичен и хитроумен, чтобы выполнять возложенные на него задачи? 12 мая 1941 года он составил новый отчет для начальства (кардинала Мальоне и, разумеется, папы), касавшийся одного документа от министра Кретциану относительно обращения евреев^31. Нунций Кассуло описывал этот документ следующим образом:

«Мы получили достаточно удовлетворительный ответ, как следствие неоднократных обращений монсеньора нунция [т. е. самого Кассуло] к министру иностранных дел, в которых деликатность и важность вопроса, возможно непреднамеренно, затрагивали декрет-закон от 18 марта сего года [sic]32. Я говорю это потому, что, после того как были сделаны замечания, генерал Антонеску ознакомился с вопросом, и теперь я с удовлетворением вижу, что принятые меры не предусматривали ограничений свободы Церкви в Румынии. Кроме того, сейчас Ваше Высокопреосвященство, как никогда ранее, располагает всеми необходимыми документами, чтобы решить, стоит ли удовлетвориться уже сделанным заявлением или нужно запросить дополнительные гарантии»33. Здесь Кассуло ошибался, причем дважды. Прежде всего, кардинал Мальоне не «располагал всеми необходимыми документами», что явствует из шифрованной телеграммы, которую он отправил нунцию 23 мая:

«Получен отчет № 7418 [т. е. упомянутый выше отчет] с письмом министра Кретциано. Не имея возможности ознакомиться с письмом Вашего Преосвященства № 7348, я не могу в полной мере понять ответ министра». Иными словами, Кассуло не передал содержание письма, направленного Кретциану, чтобы получить документ, который он приобщил к отчету. Далее в телеграмме кардинал пишет: «Прошу Ваше Преосвященство удостовериться в том, что обращенные в католичество евреи будут пользоваться правами, которые закрепляет за румынскими католиками конкордат, а именно свободное исповедание католической веры, допуск в католические школы, религиозное образование, духовная поддержка в армии, больницах и т. д.»34.

Почему кардинал Мальоне продолжает настаивать на этом вопросе? Чтобы найти на него ответ, необходимо прочесть документ, составленный министром Кретциану. В нем утверждается на французском языке, что «декрет-закон от 21 марта 1941 года^35, меняющий закон об общем режиме для религий, никак не ущемляет признанных должным образом прав католической Церкви в Румынии. Наши власти не препятствуют обращению евреев в католицизм, если переход в другую веру не затрагивает их семейного положения согласно законам нашей страны»36.

В этом заключается вторая ошибка Кассуло, которая нам представляется серьезной и очевидной. Не требуется особых усилий, чтобы его понять или объяснить, – текст Кретциану предельно ясен. Минутант монсеньор Барбетта объясняет его нам так: «К сожалению, письмо министра Кретциано нас не обнадеживает: хотя кажется, что он признает права, закрепленные конкордатом за католической Церковью, он, как представляется, при этом не признает за обращенными в католицизм евреями гражданских прав верующих, вопреки тому, что они уже принадлежат к католической Церкви. Иными словами, намерено ли правительство признавать крещеных евреев католиками или нет? И как католики могут быть уверены, что им предоставлена свобода вероисповедания, духовная поддержка в армии, больницах и т. д., доступ в католические (по крайней мере) школы, религиозное образование и т. д.? Если они могут быть в этом уверены, то слава Богу, однако ответ, данный министром монсеньору Кассуло (который не отправил текст своего письма министру, а значит… ignotum per ignotum [неизвестное объясняется неизвестным] …), отказывает им во всех [подчеркнуто дважды!] гражданских правах»37. Возникает вопрос, почему нунций переслал ответ Кретциану своему начальству, назвав его «достаточно удовлетворительным» и не забыв подчеркнуть предпринятые для его получения усилия? Быть может, нунций не понял очевидной двусмысленности приложенного к отчету письма и не заметил двойной игры министра? Такой вывод кажется странным. И тем не менее именно такое впечатление складывается после прочтения страниц его дневника, где он рассказывает о своей беседе с министром Кретциано сразу после составления письма с отчетом.

17 мая 1941 года Кассуло первым делом записывает, что лично посетил министра по делам вероисповеданий и обсудил с ним восемь пунктов: «Я поблагодарил министра за [его] письменное заявление касательно перехода евреев в иное вероисповедание [об обращении в католицизм]. Я спросил у него, будет ли достаточно в будущем подобного заявления министра или же заявлению стоит придать силу и основательность за счет декрета-закона».

Монсеньор Кассуло знал, что письмо министра не обладало весом и долговечностью, присущими законам. «Он ответил, что письма достаточно и что в случае возникновения проблем министр готов защищать принятое им решение. Возможным вариантом является и декрет-закон, однако он создал бы неудобства для правительства, поскольку возникло бы впечатление, что власти настроены против евреев, даже если закон будет им помогать. Учитывая это, я сказал себе, что мне стоит не упорствовать, а согласиться с министром Кретциано…»38

Вместе с тем решение Кассуло можно было бы объяснить и тем, что он сам находился в критическом положении. Он знал, что экстремистское и расистское крыло в румынском правительстве набирало силу и жаждало принять все политические меры, необходимые для преследования евреев. По этой причине он не хотел создавать впечатления, будто он требует «слишком многого», поскольку это было чревато окончательной утратой католической Церковью всех прав в стране, а это лишило бы ее возможности оказывать помощь жертвам преследований.

* * *

Намного позднее, в новом отчете, составленном в 1944 году, Кассуло так выскажется о просьбе защитить евреев Транснистрии: «Мне кажется, что не следует вновь обращаться к румынскому правительству, которое со своей стороны всякий раз внимательно относится к словам апостольского нунция [т. е. его самого], ныне известного всем как самый высокопоставленный и действенный заступник множества бедных семей, находящихся в концентрационных лагерях или нуждающихся в помощи. Разумеется, невозможно знать все. Но можно сказать, что румынское правительство в целом намерено сообразовывать принятые распоряжения с духом широкого понимания и было бы еще более склонно действовать таким образом, если бы не опасалось реакции тех, кто противится любым шагам навстречу евреям. Посему Ваше Высокопреосвященство может быть уверен в том, что здесь мы делаем все возможное, чтобы двигаться в желаемом направлении»39.

Здесь Кассуло вновь в неявной форме признает, что ему не хватает ресурсов и что он опасается требовать слишком много, чтобы не потерять все. Несомненно, некоторые аспекты его поведения остаются неясными, но из прочтения его дневников не следует, что он устранился от дел. Как мы увидим далее, за время его пребывания в Бухаресте, судя по всему, было спасено множество евреев.

* * *

Вернемся в 1941 год. В отчете от 28 июля Кассуло сообщил госсекретарю кардиналу Мальоне, что выполнил его поручение и «запросил у румынского правительства дополнительные сведения и разъяснения относительно декрет-закона об обращении евреев в католическую веру. В специальной ноте, в которой я указал основные пункты, угрожающие конкордату и свободе Церкви… равно как и неоднократно я в устной форме запрашивал у правительства дополнительные объяснения и официальные гарантии по этому вопросу…»40. На этот раз нунций добился своего. Неделей раньше он получил вербальную ноту, в которой министр иностранных дел давал четкие объяснения по незадолго до того принятым законам относительно евреев и утверждал, что права, признанные конкордатом, будут распространяться и на евреев, перешедших в католичество^41. Как мы увидим далее, эта вербальная нота надолго запомнилась Барбетте.

Для Кассуло тот июль выдался очень насыщенным. Как раз тогда он сообщил в Рим, что генерал Антонеску, глава государства и председатель совета министров, принял на себя командование войсками в Буковине и Бессарабии и назначил временным заместителем председателя совета Михая Антонеску (министра иностранных дел), одного из самых молодых членов румынского правительства.

Не теряя времени, нунций нанес ему визит уже 25 июля. Вот как он описал свой разговор с министром: «Прежде я никогда его не встречал, но, поскольку ранее он был доверенным лицом председателя Совета министров, он был прекрасно осведомлен о моих с ним отношениях… Министр сказал, что он глубоко привержен своей вере, прекрасно осознаёт, каким влиянием пользуется католическая Церковь в разных странах, и вместе с генералом работает над сближением между Румынской и Римско-католической Церквями. У министра очень острый ум, сильные религиозные чувства и, несмотря на свой юный возраст, он был профессором международного права в Бухарестском университете и министром юстиции, а теперь он также возглавляет министерство пропаганды»42.

В августе 1941 года, сообщая о военных успехах румынских войск на стороне Германии, Кассуло упомянул о «еврейской проблеме, которая еще не решена». По словам Кассуло, правительство обнаружило, что евреи помогали коммунистической партии, поддерживая тем самым Советский Союз, что и вызвало жестокие репрессии^43. «Время от времени меня просили вмешаться, чтобы ослабить давление в отдельных случаях, но я считаю эти вопросы слишком деликатными и полагаю, что хороших результатов можно добиться, только если руководствоваться милосердием. В плане религиозного образования главная цель была достигнута: на крещеных евреев были распространены права и свободы, закрепленные в конкордате»44.

Вскоре после написания этих строк Кассуло представилась возможность вернуться в Рим, где 6 сентября 1941 года он лично встретился с Пием XII. Из записей в его дневнике мы можем узнать о его впечатлениях – очень теплых – об этой встрече, состоявшейся солнечным утром:

«Перед входом во двор Св. Дамасия швейцарская гвардия остановила меня. Святой отец возвращался в свои покои после утренней прогулки. Стоя там, я увидел, как он проезжает на машине. Мне назначили встречу в половину одиннадцатого. Поднявшись в приемную понтифика, я был радушно встречен персоналом».

Очевидно, что возвращение в Вечный город вызвало у Кассуло радостное возбуждение. Подобно солдату, вернувшемуся домой после долгого изнурительного сражения, он не мог скрыть своей радости и ностальгии, видя старых товарищей и коллег, служащих папского дворца, – он словно был частью семьи и возвращался домой.

«Cameriere Segreto Partecipante [Тайный камергер] Назалли Рокка ненадолго задержал меня, после чего прибыл дежуривший в тот момент маркиз Пачелли. После разговора с этим благородным, добрым и очень элегантным человеком я был допущен к августейшему присутствию Его Святейшества, который принял меня по-отечески и обнял.

Я по меньшей мере час пробыл у Святого отца, который с интересом и благосклонностью выслушал мой отчет о том, что произошло в Румынии с 1939 года по сей день. Мы затронули все важные вопросы: трагические смерти министра Калинеску и его преемников… Захват Бессарабии и Северной Буковины… Венский арбитраж, польских беженцев, статус католиков и юридических лиц, отречение короля Кароля, личность генерала Антонеску, землетрясение, немецкое вмешательство, послание заместителя председателя Совета и советско-славянскую опасность…»45

Кажется несколько странным, что в своих личных воспоминаниях Кассуло никак не упоминает проблему крещеных евреев, которой уделялось много внимания в его разговорах с правительством в Бухаресте. Чем это объясняется? Нунций Кассуло просто не упомянул этот вопрос в своем дневнике или вовсе не обсуждал его с понтификом? А во втором случае было ли это упущение намеренным или нет? Учитывая огромное количество сохранившихся рукописных страниц из дневников нунция, в которых крайне подробно освещается его повседневная работа и указываются его встречи и основные предметы обсуждения, представляется сомнительным, что он мог не коснуться столь важного вопроса просто по забывчивости. Кажется более вероятным, что нунций, будучи дипломатом, прекрасно знал, что ему можно говорить, а чего лучше избегать, чтобы получить положительный в политическом плане отклик на свои действия. Хотя речь идет о личных дневниках, в своих записях он очень редко давал место эмоциям. Он предпочитал излагать факты почти так же, как в официальных отчетах. Без сомнения все, что Кассуло пережил, все, что он попытался сделать и все человеческие страдания, которые он видел своими глазами, оставили глубокий, неизгладимый след в его душе. Этот человек в полной мере проявлял чувство христианского сострадания, которое можно ожидать от искреннего и преданного приверженца католической Церкви, к тому же священника. И очевидно, что, когда он брался за перо, он прекрасно осознавал, что его дневники попадут в Ватиканский архив и однажды кто-то их прочитает. Возможно, именно по этой причине он благоразумно не высказывал потенциально “опасные” суждения, не выражал своих чувств и не упоминал компрометирующие факты и действия. В любом случае, завершив отчет о своей аудиенции у папы, он дал бо́льшую свободу чувствам: «В конце нашей беседы я поблагодарил папу за присланные священные предметы для часовни нунциатуры. Я мог бы воспользоваться этой возможностью, чтобы обсудить с ним другие вопросы, связанные с моей миссией, но вдруг Maestro di Camera [камергер] монсеньор Ди Сант-Элиа возвестил о прибытии группы немецких солдат, которые надеялись получить благословение. После короткого разговора Святой отец благословил меня и всех моих близких, снова обнял меня и присоединился к служителям, ожидавшим его в покоях со стороны Зала Климента.

Я вышел, миновал немецких солдат, ожидавших в одной из комнат, и отправился в Государственный секретариат. Там я пообщался с минутантом монсеньором Саморе и с монсеньором Сиджизмонди. Затем спустился в кабинет заместителя, монсеньора Монтини. Пока я находился у него, меня представили английскому посланнику при Ватикане г-ну Осборну; я имел удовольствие обменяться с ним воспоминаниями о людях, с которыми познакомился в ходе моих миссий в Египте и Канаде…» Типичный для дипломатов разговор…

«С Монтини я обсудил ряд вопросов, касавшихся нунциатуры и требовавших несколько большего времени. Поскольку нам нужно было рассмотреть эти дополнительные вопросы, он попросил меня вернуться вечером, около 19 часов».

Сентябрь – идеальное время для приезда в Рим. Лето еще не закончилось, но что-то в воздухе дает знать о скором наступлении осени. Древность и современность сливаются в единой гармонии, а в городе так много чего посмотреть! Наслаждаясь красотами города, Кассуло провел довольно насыщенные, но очень приятные каникулы. Вот что он писал: «Во второй половине дня, в 15:30, [полномочный посланник при Святом Престоле] румынский дипломат Папп приехал в Сан-Панталео и предложил мне вместе осмотреть руины древней Остии. Новая дорога, ведущая к морю, памятники, которые мы посетили, новый город, возведенный на этом милом римском пляже. В 18 часов мы вернулись в Сан-Панталео, где я встретил настоятельницу [Конгрегации] Мадри-Пие. В 19 часов я вернулся в Ватикан, где меня уже ожидал монсеньор Монтини. Мы беседовали примерно около часа. Вновь вернувшись в Сан-Панталео, я обнаружил визитную карточку посланника Базилио Григореко, который зашел ко мне ранее. Я расстроился оттого, что не смог с ним увидеться»46.

* * *

Но у всего есть конец, даже у отпуска. Важнейшие вопросы не терпели отлагательства. 15 октября 1941 года Кассуло вернулся в Бухарест. В его кабинет стали приходить многие еврейские семьи, настаивавшие на том, чтобы он встретился с генералом Ионом Антонеску, маршалом и премьер-министром, и Михаем Антонеску, министром иностранных дел. Кассуло организовал аудиенцию, которая состоялась неделей позже при содействии министра Михая Антонеску и маршала Иона Антонеску^47. Тогда он узнал о назначении нового министра по делам вероисповеданий. В отчете, отправленном в Рим, он не смог скрыть легкого замешательства:

«Недавно мне сказали, что Александр Кретциано подал в отставку и что его сменил министр Давидеску [sic]… Министр Кретциано всегда проявлял большое уважение к нунцию [т. е. к самому Кассуло] и сотрудничал с ним в поисках решений для самых деликатных вопросов. Очень открытый человек, с острым умом, он взвешенно подходит к самым разным проблемам и добивается умиротворения. Он всегда искренне расстраивается, когда желаемая цель оказывается недосягаемой»48.

О новом же министре Давидеску Кассуло писал так:

«Что до наших многочисленных проблем, то я думаю, что он не обладает преимуществами, которые мы отмечали у Кретциано. Он легко склоняется на сторону инакомыслящего большинства, частью которого является и с которым тесно связан. Вместе с тем со мной он обходителен, и я надеюсь, что мне не придется сталкиваться с трудностями в осуществлении моей миссии. Как и всегда, я буду говорить предельно ясно и недвусмысленно и твердо отстаивать права католической Церкви». Чрезмерное уважение и восхищение, которые Кассуло испытывал к Кретциано, могли объяснить, почему в начале он оставался слеп и глух к двойной игре министра вокруг декрета-закона от 21 марта 1941 года.

В месяцы, последовавшие за его поездкой в Рим и приемом у папы, Кассуло письменно фиксировал все многочисленные уступки, которое правительство делало в отношении обращения и крещения евреев. Он был доволен, что добился вербальной ноты от 21 июля 1941 года, ставшей гарантией безопасности для многих отчаявшихся людей. Этим, по мнению Кассуло, объяснялись просьбы о крещении, начавшие поступать в массовом порядке с конца ноября 1941 года. Но ближе к Рождеству новые обстоятельства и неотложные требования, касавшиеся таинства крещения, вынудили Кассуло снова связаться с Римом. На этот раз он запрашивал у Ватикана четкие инструкции относительно надлежащего толкования канонического права. Ведь даже если ситуация в Румынии сейчас была спокойной, она могла измениться в любой момент. Причина обращения к Риму была в следующем: раньше подготовке к крещению отдельных лиц можно было уделять достаточное время, но теперь «крайняя опасность, которой подвергаются евреи, означает для них кошмарное будущее без всякой надежды выжить, если их, например, отправят в далекие концентрационные лагеря. Креститься хотят очень многие, тем самым надеясь спастись или, по крайней мере, рассчитывая на менее ужасное отношение»49.

Одна из причин, по которым ситуация, казалось, выходила из-под контроля, была связана с возникшими слухами, будто Святой Престол, осознавая нависшую над евреями опасность, распорядился организовать массовое обращение даже без короткой подготовки, которую предполагалось проводить уже после крещения. Кассуло утверждал, что, когда он узнал об этой ложной новости, тут же опроверг ее и твердо придерживался инструкций, полученных ранее из Рима. Кроме того, он лично проверял, как проходил обряд крещения, тогда как «приходской священник в Бухаресте подтверждал, что предусмотренный период подготовки соблюдался, а исключения не допускались»50. Кассуло также встретился с архиепископом, монсеньором Чисаром, который «в прошлом довольно строго относился к крещению евреев». Архиепископ сказал, что раньше подготовка евреев к крещению обычно занимала шесть месяцев. Но, учитывая нынешние обстоятельства, он созвал капитул архиепископства, чтобы решить, что делать с растущим числом евреев, просивших о крещении. «Насколько я смог понять, решение было примерно следующим: для тех, кто подает прошение о крещении, проводить краткую подготовку по догматам католической веры и проверять семейное положение на предмет правильности брака и т. д. После этого их допускают к крещению с обязательством регулярно посещать мессу [регулярно ходить в Церковь] и выполнять все основные требования для доступа к святому причастию».

Монсеньор Кассуло продолжал держать ситуацию под контролем. Попросив Святой Престол рассмотреть этот щекотливый вопрос, он, выдвигая собственные проницательные предложения, заключает: если его руководство одобрит, решение может оставаться полностью на усмотрении священников, которые оценивали бы ситуацию самостоятельно, а значит, продолжали бы крестить евреев: «На самом деле, новым стало то, что эти евреи – служащие, коммерсанты – приходят к священнику в любое время и высказывают готовность пройти религиозную подготовку. Очевидно, что им невозможно отказать по гуманитарным соображениям, но столь же очевидно, что само Провидение использует естественные средства, чтобы обеспечить их спасение. Священник сам со всей нравственной ответственностью рассматривает каждый отдельный случай и решает, следует или нет допускать их в лоно католической Церкви»51.

* * *

Сентябрь 1942 года был на исходе, становилось заметно прохладнее. В Риме монсеньор Барбетта, член Бюро, открыл окна, глубоко вдохнул утренний воздух и вновь сел за рабочий стол. Взяв перо, он стал составлять для Бюро служебную записку, в которой анализировал расовые законы в Румынии. Ситуация была тревожной и в дальнейшем могла усугубиться.

В Бухаресте нунций Кассуло в течение нескольких месяцев пытался создать барьер против пагубных антиеврейских законов, принятых правительством. Прошло около года с тех пор, как Бюро серьезно обеспокоилось сопротивлением, которое румынское правительство оказывало обращению евреев. Об этом свидетельствуют и вся переписка Кассуло, и записи в его дневнике, и записки Барбетты, хранящиеся в Историческом архиве. Несколькими месяцами ранее Барбетта пришел к выводу, что румынские правоведы считали обращение евреев в католицизм второстепенным вопросом, подобно чисто внешней гражданской процедуре, которая должна соответствовать полицейским регламентам. Это предопределяло их невосприимчивость к шагам, предпринятым Церковью в данном направлении. Желая удостовериться в том, что он хорошо помнит все факты, Барбетта просмотрел записи по этому вопросу, которые он сделал в ноябре 1941 года. Тогда он посчитал, что после всего того, что сделали Бюро и нунций, «нельзя предпринять ничего большего». Он остановился на замечании нунция о том, что он «сказал г-ну Давидеску [главе военного кабинета Антонеску], что его “миссия заключалась в согласовании интересов государства и прав Церкви”». Забавно вспоминать, – подумал Барбетта с грустной улыбкой, – что я сам положил этому начало несколько месяцев назад, когда сказал: «Красивая формулировка, но на практике ее применить не получится. На самом деле мы говорим о злоупотреблениях, совершенных государством, и… согласовать их ни с чем нельзя»52.

Теперь, почти год спустя, сидя в своем кабинете, Барбетта размышлял над все тем же тревожным и по-прежнему актуальным вопросом. Он отложил перо, потер лоб и задумался: вопреки заявлениям румынских властей о том, что они не намерены нарушать признанные конкордатом права католической религии, действие расовых законов в Румынии создало, выражаясь дипломатическим языком, некоторые «неудобства». А недавно те же власти провозгласили новый принцип: «Перемена вероисповедания не отменяет еврейского происхождения». Отныне считалось, что евреи, и крещеные при рождении, и недавно обращенные в католичество, принадлежат к еврейской расе^53.

Когда румынских евреев лишили гражданских прав, нунций столкнулся с серьезным вызовом. На его плечи была возложена огромная ответственность: добиться от правительства официального заявления о том, что евреям-католикам предоставляются равные права с прочими гражданами-католиками. К числу этих прав относились свобода исповедания своей веры, доступ к религиозному воспитанию и к духовной помощи от католических священников, будь то в армии, больницах, тюрьмах и т. д., как это провозглашалось в конкордате.

Барбетта помнил о вербальной ноте от 21 июля 1941 года^54, в которой румынское правительство заверяло Кассуло, что «евреи, обратившиеся в католическую веру, во всех религиозных вопросах пользуются правами, признанными конкордатом, в частности правом на религиозное воспитание, духовную помощь со стороны католических священников и на доступ ко всем начальным и средним католическим школам. Хотя это заявление было неполным, нунций и епископы сочли его удовлетворительным». Можно было бы подумать, что после этого официального обещания монсеньор Кассуло успокоился, уверившись в том, что новообращенным будет обеспечена защита. Однако это было не так.

На самом деле часть румынской политической элиты, желавшая начать преследования евреев, еще не отказалась от своих намерений. Она явно искала другую уловку, стремясь выявить какую-нибудь ошибку, допущенную духовенством при обращении евреев. От внимания монсеньора Барбетты не ускользнул тот факт, что «почти год спустя, т. е. 18 апреля 1942 года, Папп, посланник при Святом Престоле, попросил кардинала Мальоне [т. е. государственного секретаря] передать папе просьбу своего правительства… ограничить случаи перехода евреев в католицизм, поскольку они вызывали подозрения, или, по крайней мере, отложить их до окончания войны»55. На встрече с Мальоне румынский посол в Ватикане настаивал на том, чтобы формальный запрос Бухареста был лично передан папе для того, чтобы «ввиду огромного потока просьб о крещении со стороны такого количества евреев, которое вызывает подозрение, принятие евреев в лоно католической Церкви было отложено на время (например, до конца войны)». В ходе этой встречи кардинал Мальоне ответил румынскому дипломату, что «румынские Церковные власти сделали все возможное, чтобы не дать сбить себя с толку, посему, на мой взгляд, излишне советовать им быть внимательными и осторожными в этом вопросе. Вместе с тем, чтобы удовлетворить правительство, мы тактично попросим нунция придерживаться обычных рекомендаций: он не имеет обыкновения выходить за рамки»56. Разумеется, папу Пия XII держали в курсе этого вопроса.

Далее в служебной записке монсеньор Барбетта писал следующее:

«Кардинал Мальоне, дав все разъяснения относительно странного предположения властей, спросил нунция, сталкивался ли тот со злоупотреблениями в толковании правил, установленных Священной канцелярией». Это перекликается с полученной Бюро несколькими месяцами ранее информацией о том, что, «поскольку румынские евреи массово просят об обращении в католичество, церковные власти приняли меры в этом отношении»57.

Кардинал Мальоне был несколько удивлен странным требованием румынского правительства, но ему было известно, что вопросы толкования находятся не в его компетенции. Он немедленно приказал сообщить, что Святой отец согласен и, «оставив у себя копию отчета, просил монсеньора Кассуло направить его отчеты в Священную канцелярию»58.

Через неделю Священная канцелярия подтвердила содержание данного ранее ответа, но уточнила следующее:

«Вместе с тем, когда достоверно установлено, что крещение невозможно без особых трудностей отложить до завершения обучения и когда совесть священника этим отягощена, разрешается крестить тех – но только их – о ком известно, что они, с одной стороны, должным образом наставлены в основах веры, необходимых для христианской жизни, а с другой, искренне желают вести жизнь согласно заповедям католической веры и в дальнейшем освоят весь катехизис, чтобы быть допущенными к святому евхаристическому причастию»59. Скорее всего, прочитав это особое заявление, Кассуло вздохнул с облегчением.

Передав разъяснения в ответ на довольно странную просьбу румынского правительства о приостановке крещений до окончания войны, кардинал Мальоне резко спросил Кассуло, были ли ему известны случаи нарушения правил крещения, установленных Священной канцелярией. Нунций, разумеется, ответил отрицательно и напомнил Мальоне его собственные слова: «Нельзя чинить препоны, когда обращение есть творение божьей благодати. И это главный предмет дискуссии с самого начала, когда усилилось движение евреев к Церкви»60. В свою защиту Кассуло ссылался на то, что «епископы и священники, как правило, соблюдали все инструкции, которые им были даны, хотя и были отмечены некоторые исключения. Я знаю, что архиепископ Бухареста был вынужден вмешаться, чтобы положить конец злоупотреблениям, допущенным одним или двумя небрежными священниками, которые порой слишком легко допускали к крещению лиц, не прошедших должную подготовку и не направляемых благодатью»61.

После этого он повторил то, что писал в конце предыдущего года:

«Этот факт дает пищу для размышлений. Важные люди, специалисты, коммерсанты хотят получить наставление в католической вере. Они в любое время суток оставляют свои занятия, чтобы получить наставление в вере и подготовиться к крещению… Когда румынское правительство, в своей мудрости и почтении, уступило нашим настояниям о признании прав Церкви, особенно тех, что касаются религиозного образования и поддержки новообращенных, евреи нашли опору и утешение, а это было очень полезно для их обращения. Многие из них не смогли его получить, это верно, но сам факт, что они могут называть себя католиками, уже сам по себе важное наставление. Тем не менее учту при рассмотрении подобных случаев указания Вашего Высокопреосвященства»62.

* * *

Кассуло должен был одновременно продвигаться по двум направлениям. Атмосфера встречи с министром Раду Давидеску 19 июня 1942 года не очень отличалась от предыдущих встреч. В своих дневниках Кассуло пишет, что «обратил внимание министра на положение обращенных евреев, особенно в Черновцах [в Буковине]. Он сказал, что это очень тонкий вопрос и что, по мнению правительства, в настоящее время обращение в католичество во многом было обусловлено материальными соображениями, вследствие чего он рекомендовал католическому духовенству быть крайне осторожным». Вернувшись к себе, Кассуло «принял меры, чтобы католическая Церковь в этом важном вопросе придерживалась, как и всегда, самых строгих инструкций»63. В дальнейшем он неоднократно предостерегал духовенство в этом отношении.

Именно в таком ключе он общался с сестрами из ордена Богоматери в Сионе, посетивших нунциатуру 15 июля. Он их «проинструктировал относительно допуска евреев к крещению, чтобы исключить злоупотребления»64. Однако тем же вечером монсеньора Кассуло, по-видимому, охватили легкие сомнения. В своем дневнике он отметил, что во время встречи «мисс Нану, обращенная, которая показалась мне [Кассуло] доброй католичкой, спросила, что я думаю о нынешнем обращении евреев. Я ответил, что обращение должно быть актом Божьей благодати и что, прежде чем крестить кого-либо, Церковь обыкновенно проявляет сдержанность и внимательно относится к этому вопросу. Она поняла и обратила мое внимания на злоупотребления как со стороны тех, кто принимает и наставляет их, так и тех, кто просят принять их в лоно Церкви исключительно из практических соображений»65. Было ли замечание мисс Нану лишь предупреждением? Или угрозой? Или, быть может, католики вроде мисс Нану, особенно недавно обращенные, проявляли нетерпимость к своим бывшим единоверцам? Кассуло, разумеется, прекрасно осознавал, какую опасность представляли слухи, озвученные мисс Нану. «Добро не делает шума, а шум не делает добра». Кассуло часто записывал на форзацах своих дневников большие выдержки из религиозных текстов, афоризмы, максимы и другие цитаты, которые считал актуальными. В данном случае особенно уместной ему показалась цитата из Франциска Сальского о том, что шум не приносит ничего хорошего, – он записал ее в конце одного из своих дневников^66.

Совпадение или нет? Едва мисс Нану покинула Бухарест, как начали происходить удивительные вещи. В ходе личного визита в нунциатуру в июле 1942 года монсеньор Дуркович, генеральный викарий бухарестского архиепископства, и священник прихода Св. Марии Милостивой (Бэрэция) сообщили Кассуло, «что инспектор министерства по делам вероисповеданий и офицер полиции пришли провести осмотр приходских записей с целью установления количества крещеных евреев, их имен, имени крестившего их священника и проверить соответствующие документы». Кассуло порекомендовал обоим священникам «крайне внимательно отнестись к столь важному и деликатному делу и призвал их проявлять вежливость, разговаривать с инспектором в дружелюбном тоне, но распоряжениям его не подчиняться и ожидать инструкций»67. Более подробно монсеньор Дуркович изложил дело в письме Кассуло от 17 июля. «Он доложил о фактах, касающихся расследования, которое министерство по делам вероисповеданий намерено провести в отношении крещения евреев. Ответ последует через несколько дней»68, сообщал Кассуло.

Через день после получения отчета от монсеньора Дурковича нунций отправился к Давидеску, недавно назначенному министром по делам вероисповеданий. Встреча началась в половине первого. Первым вопросом, который они обсудили, стало «крещение евреев»69. Они договорились о том, что, во избежание ухудшения ситуации такие инспекции проводиться больше не будут, но при этом для соблюдения требований новых, еще более суровых расовых законов, в министерство по делам вероисповеданий будет передана записка с данными о новообращенных^70. Кассуло сообщил об этом в Рим^71.

Сразу после встречи с министром Кассуло объяснил монсеньору Дурковичу, на какие именно уступки румынским властям может пойти Церковь: передать им список с одними именами крестившихся. Любые дополнительные требования будут отвергнуты. Полицейский инспектор и его правая рука были лично приняты архиепископом, который вежливо, но твердо дал им понять, что «в том, что касается таинств, католическая Церковь располагает полной свободой и никакие государственные ведомства, включая полицию, не могут вмешиваться в эти вопросы. Я могу согласиться на передачу властям списка с именами крещеных, которые соблюли все канонические правила»72. Затем властям действительно был передан список, в котором были указаны только имена евреев, принятых в лоно католической Церкви.

* * *

В Риме член Бюро Барбетта не без опасения воспринял информацию о том, что «инспектор провел осмотр приходских записей в поисках имен и фамилий крещеных евреев и крестивших их священников»73. По счастью, это вмешательство было смягчено вежливостью и, насколько нам сообщают, незваным гостям был вручен лишь краткий перечень крещеных. Во всяком случае, в этот раз.

Однако всего через несколько недель опасения Барбетты оправдались. В конце августа из Бухареста пришли очень плохие новости. У него на столе оказалась копия памятной записки министерства по делам вероисповеданий, в которой говорилось следующее: «касательно расследования, проведенного уполномоченным министерства по делам вероисповеданий в записях [о крещениях] генерального викария Бухареста, министр иностранных дел имеет честь известить апостольскую нунциатуру о том, что в текущих обстоятельствах компетентные ведомства не могут отказаться от права надзора и контроля. Ввиду чрезвычайности нынешней ситуации, а также на основании положений статьи 6 конкордата министр иностранных дел просит апостольскую нунциатуру не расценивать меры контроля, которые уже приняты компетентными ведомствами или могут быть осуществлены в будущем, как посягательство государства на исповедание католической веры [sic] в Румынии»74.

Через десять дней Кассуло ответил министерству иностранных дел вербальной нотой, но воздержался на время от того, чтобы дать официальный ответ на содержание памятной записки^75. Сначала Рим должен был ему сказать, что делать.

Как и монсеньор Барбетта, мы тоже можем задаться вопросом, что скрывалось за выражением «компетентные ведомства»76. Шла ли речь о министерстве иностранных дел или о министерстве по делам вероисповеданий? Барбетта догадался, что два этих ведомства противоречили друг другу, и опасался, что, если они начнут сводить между собой счеты, это отрицательно скажется на попытках Святого Престола добиться мер, благоприятствующих евреям.

От внимания Бюро не ускользнул тот факт, что нунций Кассуло ограничился сообщением, что приказ поступил из министерства по делам вероисповеданий и что правительство полагало, будто евреи обращались в католичество, чтобы на них не распространялось действие новых «законов». Барбетта задался вопросом: «О каких законах говорит монсеньор Кассуло? Касаются ли они гражданских прав, занятости, торговли, военной сферы… Евреи уже исключены из всех этих областей. И вместе с тем он [Кассуло] ничего не говорит о главном: в чем заключается цель, явная или скрываемая, этого правительственного расследования? К каким последствиям привел первый обыск? Почему они хотели знать имена священников, осуществлявших обряд крещения? В чем могут заключаться меры, которые “могут быть осуществлены в будущем”?..»77 Предложение Барбетты состояло в том, чтобы «на настоящий момент ответ Святого Престола ограничился официальным визитом нунция в Бухаресте к генералу Антонеску, в ходе которого он четко заявит, что новые меры противоречат положениям конкордата и что, если они будут применены на практике, у Святого Престола не останется иного выхода, кроме как выразить протест. Тем временем он должен будет установить цели, которые преследовало правительство в своем запросе». Кардинал Мальоне полностью поддержал это предложение.

В Бухаресте монсеньор Кассуло был крайне разочарован. Больше года он жил с надеждой, что предыдущие соглашения с министром иностранных дел положили конец этой грустной главе в истории Румынии.

Все радужные иллюзии Кассуло улетучились после неожиданного изменения закона о румынских евреях. Монсеньор Барбетта получил сведения о том, что румынское правительство готовило закон, по которому трансильванские евреи подлежат депортации в Транснистрию, а их дома будут предоставлены немцам, лишившимся крова в результате бомбардировок. Среди «венгров еврейской расы» три или четыре тысячи обратились в католицизм более двадцати лет назад. Тардини записал, что «нунций пообещал поговорить с Антонеску: теперь эти евреи хотели бы, чтобы Святой Престол поддержал работу нунция, чтобы хотя бы обращенным удалось избежать депортации»78. Это «хотя бы» может создать впечатление, будто Тардини не заботила судьба остальных евреев, но на самом деле он хорошо осознавал, что Рим и католическая Церковь могли заступаться только за крещеных евреев. Его комментарий, довольно сухой, звучит как четкий приказ Барбетте: «Поддержите работу нунция!»

Тревогу забил и нунций в Швейцарии, монсеньор Бернардини, который осенью 1942 года передал в Рим отчет, полученный от председателя швейцарской еврейской общины^79. Из документа следовало, что подобные ограничительные меры в ближайшем будущем могут быть приняты властями Испании и Венгрии. Он подтверждал отчет, который еще раньше составили на латыни евреи из Черновцов^80, а Кассуло переправил в Рим. Даже крайне осмотрительный кардинал Мальоне хотел проверить все новые или неизвестные детали этих отчетов^81. Что и было поручено коллеге Барбетты, минутанту монсеньору Бафиле – он курировал Швейцарию и получил для работы все эти отчеты. Описывая депортацию 185 тысяч евреев осенью 1942 года и преследования, которым подверглись румынские евреи, Бафиле придал ключевое значение недавнему сборнику под названием «Статут евреев».

В этом статуте евреи разделялись на четыре категории. Первая называлась «привилегированные евреи» (награжденные ветераны войны и т. д.). Во вторую группу были помещены «потомки смешанных браков и крещеных евреев», с которыми надлежало обращаться так же, как и с первыми. Третью категорию составляли «терпимые евреи», которые родились в прежних границах Румынии и были помещены властями в гетто. К четвертой группе относились самые злополучные из всех – «нежелательные евреи», проживавшие на аннексированных территориях (в Бессарабии, Буковине и Транснистрии) и подлежавшие скорейшей депортации^82. Бафиле записал слова нунция Кассуло: «Отчаянная ситуация объясняет эту разновидность психоза [sic!], заключающуюся в неистовом стремлении креститься в надежде избежать депортации благодаря снисхождению государства и защите Церкви»83. 8 ноября 1942 года Тардини потребовал от монсеньора Барбетты «сравнить данное Бафиле описание ситуации со всеми прочими имеющимися сведениями».

* * *

Мальоне и Тардини со всей энергией стали направлять работу Бюро по румынскому вопросу, сосредоточившись на крещеных евреях. 11 декабря 1942 года Михай Антонеску, министр иностранных дел, официально заявил, что румынское правительство никогда не откажется от устоев христианской веры как из уважения к закону божьему, так и вследствие обязательств, закрепленных в конкордате. Тем самым в Румынии евреи будут иметь возможность обращаться в католичество и получать духовную помощь и права, которые закон обеспечивал всем католикам. К числу этих прав относилась свобода вероисповедания, доступ к католическим школам, духовная поддержка в армии и т. д. По крайней мере, так утверждало министерство иностранных дел. Реальность была иной, если не сказать полностью противоположной, как явствует из циркуляра, который министерство по делам вероисповедания отправило католическому архиепископу Бухареста. Нунций Кассуло жестко отреагировал на него в вербальной ноте на имя заместителя премьер-министра Румынии^84.

Как и подозревал Барбетта, вопрос о «крещеных евреях» стал поводом для столкновения между умеренным и фундаменталистским крылом марионеточного нацистского правительства. Однако, как он тонко подметил несколько недель спустя в Риме, «на гражданском уровне государство игнорирует это обращение индивида [в католицизм] и устраняет евреев из своих ведомств, общественных служб и т. д., откуда они исключаются на основании расовых законов». Барбетта спросил свое начальство, может ли он передать свой служебный отчет о крещеных евреях Румынии монсеньору Арате, советнику Конгрегации по делам восточных церквей^85. Кардинал Мальоне ответил: «Хорошо». Перед тем как запечатать конверт, Барбетта снова сел в кресло и посмотрел через окно на мир, полный сражений и успехов, грусти и радости, ужаса и освобождения. Он понимал, что он всего лишь человек, часть огромной и влиятельной системы, боровшейся с ужасом и стремившейся принести утешение и облегчение. Он прекрасно осознавал, что там, в Румынии, это было совсем не просто. Он поменял чернила в ручке и, прежде чем вложить письмо в конверт 13 февраля 1943 года, в заключение добавил другим цветом: «Святой Престол неоднократно пытался заступиться за крещеных евреев, чтобы смягчить действие распространявшихся на них расовых законов»86.

* * *

В тот же день «там, в Румынии», монсеньор Кассуло поздно вечером прибыл в министерство иностранных дел на официальную встречу с министром и с заместителем премьер-министра. Кассуло составил краткую вербальную ноту, в которой выражал недовольство и удивление и требовал от министра пересмотра предшествующих нот и ответов; он также просил гарантий, учитывая, что Ватикан считал дело закрытым. И теперь, сидя перед Кассуло, министр Михай Антонеску взял трубку телефона и позвонил своему коллеге из министерства образования и вероисповеданий, министру Петровичи. Когда этот последний услышал о циркуляре, отправленном его министерством бухарестскому архиепископу, «возникло впечатление, – сообщает Кассуло в Рим, – будто он с луны свалился и ни о чем не знал… Мы договорились, что на следующий день министр Петровичи направит мне подтверждение, что циркуляр отозван и что власти придерживаются директив, принятых советом министром ранее, в соответствии с договоренностями, достигнутыми между правительством и монсеньором апостольским нунцием». Затем они кратко поговорили о помощи евреям, депортированным в Транснистрию: «Министр Антонеску ответил, что он уже об этом размышлял и не намеревался превращаться в гонителя, несмотря на то, что должен был обеспечить, чтобы все шло гладко»87. Пока что Кассуло удалось снова разрядить ситуацию.

На этом этапе Кассуло, кажется, был уверен, что ответ, данный министром Антонеску в декабре, получил benestare (благословение) Святого Престола^88. Со стороны нунция это было некоторое преувеличение, которое не ускользнуло от внимания Барбетты, отметившего в одной служебной записке: «В нашем ответе мы говорили, что министру Антонеску, заявлявшему, что в еврейском вопросе румынское правительство соблюдало христианские принципы, “делают честь” божественный закон и положения конкордата. Мы также говорили, что нужно сохранять бдительность, ибо важно, чтобы слова претворялись в дела»89. К словам «делают честь» Тардини оставил такой комментарий: «Видите ли, Барбетта, когда вы пишете монсеньору Кассуло, нужно быть крайне осторожным, в том числе когда речь заходит о… чести!» Ниже кардинал Мальоне объяснил в нескольких словах это неуклюжее и наивное заявление Барбетты: «С монсеньором Кассуло никогда не знаешь, куда попадешь. Именно поэтому я запросил сведения по этому делу. И что теперь делать?»90

Пометка Тардини служит прекрасным примером его знаменитых едких, полных сарказма, присущего уроженцам Рима, комментариев. В свойственной ему манере он оставляет сегодняшнему читателю ломать голову над вопросом, что именно имел в виду секретарь Конгрегации по чрезвычайным церковным делам под этой игрой слов о «чести»? Вспомним также о почти что недоверчивом вопросе о процедуре крещения, который Мальоне задал Кассуло, и о том, что Кассуло поспешно счел за одобрение ответ Святого Престола, упомянутый Барбеттой в начале текста. Самое логичное объяснение заключается в том, что нунций, стремившийся оказать максимальную помощь румынским евреям, прибегал к хитрости, чтобы преодолеть политические препятствия, обращая себе на пользу бюрократические тонкости и тщательно подбирая слова в переписке со своим римским начальством для того, чтобы механизм спасения, основанный на крещении, продолжал работать.

Такую интерпретацию подтверждает и тот факт, что в дневниках Кассуло повторяется мысль о том, что «обращение есть деяние не столько человеческое, сколько божественное»91. Между строк, на наш взгляд, просматривается его положительное отношение к массовому обращению евреев, которое создавало немалые проблемы румынским властям. И тем не менее нунций, прекрасно осознававший, что scripta manent (написанное остается), никогда не высказывал это открыто, предпочитая писать, что его долг – следовать правилам, установленным Священной канцелярией.

* * *

Как бы то ни было, благодаря совместным усилиям Кассуло, Барбетты, Тардини и Мальоне, действовавшим по поручению Пия XII, были достигнуты некоторые положительные результаты для евреев, о чем свидетельствует благодарность, которую доктор Шафран, главный раввин Бухареста, высказал лично следующей весной 1943 года. В первую неделю марта он пришел в нунциатуру в Румынии с целью поприветствовать и передать наилучшие пожелания общине по случаю годовщины понтификата Святого отца. Монсеньор Кассуло рассказывает нам:

«Отметив, что Его Святейшество обеспечивал и до сих пор обеспечивает защиту его единоверцам, он [д-р Шафран] попросил передать Святому отцу выражение их благодарности. Когда я спросил его о положении интернированных гражданских лиц, раввин сразу же понял, что я откликнулся на его желание затронуть этот вопрос. Действительно, он передал мне меморандум о множестве несчастных сирот и попросил Святой Престол и румынское правительство уделить им благосклонное внимание. Маленькая фотография, снятая на месте, показала мне ужасное положение множества несчастных. Я попросил д-ра Шафрана сообщить мне в кратком отчете о положении депортированных взрослых и о месте их сосредоточения. В конце он тепло попрощался со мной и ушел, взволнованный и благодарный»92.

Тем не менее на горизонте по-прежнему сгущались мрачные тучи. Всего через два дня, «по возвращении в нунциатуру, я принял д-ра Шафрана, который вручил мне второй меморандум о депортации неарийских гражданских лиц в Транснистрию. В нем рекомендовалось обратиться к румынскому правительству с целью не допустить, чтобы чуждые элементы настраивали местное население против евреев. По всему городу были незаконно развешаны плакаты, и есть опасение, что в ближайшие месяцы простые угрозы претворятся в действия. Приняв во внимание переданные им сведения, я снова рекомендую, чтобы эта община спокойно и мирно содействовала благу страны, оставаясь верной закону и божественным заветам»93.

Ситуация продолжала усугубляться. Меньше чем через неделю, «после обеда, в 16 часов, монсеньор Шуберт пришел ко мне от имени группы евреев австрийского происхождения, от которых потребовали покинуть Румынию в течение апреля. Я пообещал, что займусь этим вопросом»94.

«Затем ко мне снова пришел д-р Шафран, раввин Бухареста, и рассказал мне о все возрастающих трудностях. Румынское правительство согласилось, чтобы значительное число еврейских детей было переправлено через территорию страны в Палестину, но, судя по всему, этому воспротивились немецкие власти. Трое детей, ехавших с остальными, уже были арестованы на болгарско-турецкой границе… Раввин Шафран посоветовал мне написать апостольскому делегату в Софии, чтобы так или иначе их защитить»95. Записи в дневниках нунция свидетельствуют о взаимопонимании и уважении, которое сохранялось в отношениях между ним и раввином Шафраном. Кассуло, в свою очередь, дал ему очень полезные рекомендации. «Я посоветовал ему написать мне письмо и изложить в нем все данные по этому прискорбному делу, которыми он располагал. После того как я заверил его в том, что Святой отец и его нунций сделают все, что в их силах, для улучшения положения евреев, особенно депортированных (или “интернированных”, или “задержанных”), и для того, чтобы румынское правительство благосклонно приняло наши предложения, д-р Шафран покинул мой кабинет, крайне признательный за отеческое отношение, которое я проявил к представителям его народа»96.

Некоторые положительные последствия деятельности Святого Престола были отмечены даже за пределами Румынии. 8 апреля 1943 года нунций Бернардини в Берне (Швейцария) передал Бюро отчеты о положении евреев в Польше, Румынии и Транснистрии. Приславший их д-р А. Зильбершейн, председатель Комитета помощи еврейскому населению, пострадавшему от войны, добавил следующий комментарий: «В этом [отчете] о Румынии утверждается, что на какое-то время ситуация улучшилась, возможно, вследствие шагов, предпринятых Ватиканом»97. А в Бухаресте 11 апреля, «около 11 часов, монсеньор [Анджело] Принетто принес добрые вести от монсеньора Ронкалли и монсеньора Маццоли»98. Нам остается только предположить, что за этой таинственной формулировкой «добрые вести» скрывалось сообщение о том, что им удалось привести евреев, детей и / или взрослых, к свободе и спасению. Чтобы узнать об этом больше, стоит услышать и прочитать слова главного раввина Бухареста.

В 1944 году он высказал свое мнение в «Послании Его Высокопреосвященства д-ра Александра Шафрана, главного раввина Румынии, к евреям повсюду по воле представителей иностранной прессы в Бухаресте»99.

Газетная статья с интервью с главным раввином Бухареста, д-ром Шафраном^100

Выразив свою благодарность Михаю I, последнему королю Румынии, который спас жизнь ему и многим другим, Шафран ставил перед своими читателями следующий вопрос: «Оглядываясь назад, в совсем недавнее прошлое, и вспоминая цепи гнета, память о которых еще так свежа, как не думать с глубокой признательностью о наших благодетелях? Мое постоянное общение с Его Превосходительством апостольским нунцием, дуайеном дипломатического корпуса в Бухаресте, и единение наших душ сыграли решающую роль для судеб нашей несчастной общины. В доме высокопоставленного прелата, перед его добрым сердцем, я плакал горючими слезами, как плакал бы отчаявшийся отец, за мою общину, которая лихорадочно билась в тисках между жизнью и смертью. Я не могу забыть наши драматические встречи и сочувствие, которое проявлял на них Его Превосходительство, той осенью, два года назад, когда было принято решение о депортации арестованных в Румынии евреев. После наших встреч Его Превосходительство вмешался и сумел предотвратить непоправимое несчастье»101.

Несколько позднее в газетном интервью, опубликованном 27 сентября 1944 года, Шафран утверждал: «Среди тех, к кому я обратился в поисках защиты для моих соплеменников, был апостольский нунций, который проявил понимание и любезность и через посредничество которого мои усилия увенчались успехом. Один еврейский философ учит нас, что благодарность – это память сердца. Должен сказать, что в том трудном положении, в котором мы оказались, после всех предпринятых мной попыток помочь представителям моего народа, мне ничего не оставалось, кроме как ввериться благосклонности монсеньора апостольского нунция. Во времена большой опасности Его Превосходительство не мог предложить мне встречу, поэтому, пренебрегши всеми правилами протокола, я отправился к нему без приглашения. И впоследствии он всякий раз встречал меня с открытым сердцем и проявлял интерес и сочувствие. Заступничество Его Превосходительства сыграло решающую роль в борьбе с опасностями, которым подвергалось само наше существование. Когда наше положение казалось отчаянным, его чудесное вмешательство избавляло нас от горя.

В течение двух лет, в те ужасные дни, когда уже началась депортация румынских евреев за пределы Румынии и депортированные были обречены на каторжные работы, нас спас высокий нравственный авторитет монсеньора нунция. С Божьей помощью он добился того, чтобы депортации прекратились. Я не забуду трогательные разговоры, которые я вел с Его Превосходительством в те дни. Его слова ободрения сопровождали меня даже после того, как мы расставались».

Далее он в деталях описывает усилия Кассуло. «Его Преосвященство предпринял правовые меры, чтобы облегчить участь евреев, депортированных в Транснистрию: он всегда занимался этим трудным делом во всех мелочах. Он отправился в Транснистрию, посетил концентрационные лагеря и принес людям значительное облегчение. Все время его доброе сердце было занято положением сирот. Он активно пытался вернуть из Транснистрии всех евреев, но особое внимание уделял сиротам, как любящий отец. С глубоким удовлетворением он сообщил, что добился согласия на отправку сирот на Святую Землю! Признаюсь, помощь такой масштабной личности в подобных условиях стала для нас даром Божьим…»102

Кроме того, документы из Исторического архива свидетельствуют о том, что, проводя эту операцию помощи евреям Транснистрии Кассуло получил поддержку своего коллеги из Стамбула, нунция Анджело Ронкалли. В ответ на прямой запрос Ицхака Герцога, главного раввина Иерусалима, об оказании помощи 55 тысячам евреям Транснистрии, Бюро организовало еще одну линию связи между апостольскими нунциями в Бухаресте и Стамбуле^103. После частного визита главного раввина в стамбульскую нунциатуру Ронкалли сообщил кардиналу телеграммой следующее: «Судя по всему, можно предпринять благое дело… Румынское правительство могло бы выполнить его немедленно или хотя бы позволить им эвакуироваться»104.

Это подлинные свидетельства того, что в самые мрачные моменты человеческой истории апостольские нунции и посланники Пия XII во всем мире отстаивали добро и боролись со злом. Люди, сумевшие добиться лучших результатов в обретении добра, служили католической Церкви со смирением – Кассуло словно говорит нам об этом сегодня со страниц своего любимого списка цитат и максим: «Нет никого богаче, могущественнее и свободнее, чем тот, кто может забыть себя, бросить все и встать в последние ряды»105. Его действия были подобны каплям дождя, которые раз за разом точат камень, – в местной политике он действовал умело, хитро и «без шума», потому что, как он сам напоминает, «добро не делает шума, а шум не делает добра».

5. История о милосердных

Опатия. Сегодня этот красивый хорватский город на адриатическом побережье – процветающий курорт. Дома XIX века, напоенные ароматом цветов бульвары полны энергии, привнесенной туризмом. Живописная горная цепь Учка, у подножия которой лежит город, испещрена тропами для любителей пеших и велосипедных походов.

Однако в политическую и общественную историю города вписаны и мрачные страницы. После окончания Первой мировой войны значительную часть Хорватии, бывшей провинции Австро-Венгерской империи, аннексировала Италия. Начиная с 1922 года фашистское правительство Муссолини подвергало местное население насильственной итальянизации. Эта беспощадная политика преследовала цель ассимилировать хорватов, лишая их этнического и культурного своеобразия. Хорватское общество подлежало уничтожению ради итальянского. Без знания итальянского невозможно было занять руководящую должность в гражданской администрации, итальянский также был единственным языком обучения в школах. Это был жестокий гнет.

В 1939 году фашизм, погрузивший в насилие остальную Европу, непосредственно затронул аннексированную Италией Опатию: сюда стали прибывать корабли с продрогшими, истощенными, запуганными беженцами.

Среди них были Мария Герда Ференци, ее муж Оскар и их восемнадцатилетняя дочь Манон Гертруда. Австрийская семья еврейского происхождения бежала в поисках спасения, как и тысячи других. Их некогда благополучная жизнь была исковеркана, скудные семейные пожитки помещались в один чемодан. Их сердца, должно быть, были охвачены страхом, раз они решили бежать из Австрии в отчаянной надежде обрести однажды хоть какую-то безопасность.

Досье семьи Ференци, одно из тысяч, хранящихся в Историческом архиве Государственного секретариата, очень подробное. За это нужно поблагодарить Марию Герду, очень образованную женщину, которая регулярно отправляла письма папе и членам Бюро. Официально досье называется «Signora Gerda Maria Ferenczy – Israelita» – «Синьора Герда Мария Ференци – еврейка».

Разумеется, семья Ференци были евреями по происхождению, однако они сами евреями себя не считали. И Мария Герда, и Оскар происходили из семей, усердно исповедовавших католицизм на протяжении по меньшей мере трех поколений. Оба были крещены в католическую веру при рождении, а Мария Герда еще и ходила в начальную католическую школу ордена Богоматери в Сионе, вероятнее всего ту, что находится в Вене. Членов своей семьи она описывала как «католиков из Австрии… обреченных на страдания по той лишь причине, что их предки не были крещены»1.

Однако в те мрачные дни 1939 года нацисты и их расистские эпигоны не утруждали себя выяснением того, какой образ жизни вели поколения семей, во что они верили и как молились. Решая, кого считать достойным звания человека, а кого нет, нацисты и им подобные пользовались очень специфической, искажающей линзой, которая фокусировала взгляд исключительно на генетическом наследии.

Когда ее семья подпала под действие антисемитских законов, все больше ограничивавших свободу, Мария Герда, «журналист и успешный писатель», как она сама представилась, решила покинуть Австрию, пока не поздно. Чашу терпения переполнило исключение из последнего класса школы ее дочери Манон, блестящей ученицы, на том основании, что отныне евреям воспрещался доступ к государственному образованию. Уехав из Австрии, семья сначала нашла убежище в Загребе, столице Хорватии.

Мария Герда пишет, что «благочестивый епископ д-р Степинац весьма любезно позволил нам проживать до мая 1939 года, пока местные власти не обратились во все ту же нацистскую идеологию, вследствие чего все неарийцы вне зависимости от их вероисповедания, были изгнаны и переправлены по ту сторону итальянской границы»2. Семья была вынуждена переехать из Загреба в Опатию, где она с первых же мгновений оказалась в плену ужаса и с трудом выживала изо дня в день. Из одежды у них осталась лишь та, что была на них. Чтобы прокормиться, они продали все, что у них было, в том числе обручальные кольца.

Однажды после причастия, пишет Мария Герда, она стояла на коленях перед Девой Марией, раздавленная отчаянием, когда вдруг на нее словно снизошло озарение: она должна открыть «свое отягощенное сердце Его Святейшеству папе Пию XII и попросить у него сил и совета, как найти место, чтобы выстоять… Я сказала себе, что, даже если весь мир меня оставит, Святой отец не бросит свою измученную дочь, хотя бы не выслушав ее, Святой отец поможет нам обрести вечное спасение»3. В своем первом письме к папе она признается в том, что как раз перед этим сильным озарением она продала свою любимую Библию, чтобы купить хлеба.

В первом письме, от 16 ноября 1939 года, Мария Герда сообщает, что в Австрии ее семья была «зажиточной» и «уважаемой». Оскар сначала был армейским офицером, а затем сделал карьеру в банке Wiener Grossbank, дослужившись до директора. Мария Герда и Оскар вместе воспитывали дочь «в духе смирения и благочестия». Однако Манон «изгнали из школы посреди учебы, а семья в последние годы живет в такой нищете, что, если бы Господь не сотворил чудо, [ее] скоро выбросили бы на улицу»4. Она добавила, что в Опатии немало благотворительных учреждений, помогающих иудеям. Однако евреи-христиане вроде нее и ее семьи были «полностью брошены… Моя дочь и я начинаем испытывать проблемы со здоровьем. Все наши попытки получить паспорта, чтобы перебраться через океан, окончились провалом. Теперь мы возлагаем нашу единственную надежду на милость Божью. Нам поможет только чудо»5.

Затем она подписала письмо, приложив к нему рекомендательное письмо от 4 сентября 1939 года, которое ей выдал от имени Католического комитета Загреба по делам беженцев Франьо Шепер, его глава и личный секретарь загребского архиепископа Алоизия Степинаца. Спустя годы Франьо Шепер станет кардиналом и префектом Конгрегации доктрины веры. Рекомендательное письмо подтверждало, что Ференци жили под защитой комитета, и содержало просьбу к властям, которые его прочтут, принять дело семьи во внимание. Несколько месяцев Мария Герда надежно хранила это драгоценное письмо, не сомневаясь, что однажды оно принесет пользу.

Письмо Марии Герды было не только доставлено в канцелярию адресата – вероятнее всего, Пий XII лично его прочел и воспринял близко к сердцу. Об этом свидетельствует служебная записка от 20 ноября 1939 года: «Семья Ференци, неарийская, католическая (отец, мать и восемнадцатилетняя дочь), бежавшая в Опатию, умоляет Святого отца о помощи. Отчаянный случай».

Внизу записки высказывается рекомендация: «Быть может, пособие?»6 Монсеньору Делл’Акве было поручено заняться этим «отчаянным случаем». Однако его начальник, госсекретарь кардинал Мальоне толком не знал, что можно сделать. Он подчеркнул, что Мария Герда не пояснила, на какую именно помощь она рассчитывает.

Рекомендательное письмо католического комитета Загреба по делам беженцев, выданное семье Ференци^7

Поэтому 22 ноября, через два дня после того, как папа дал распоряжение заняться этим делом, епископу епархии Фьюме, монсеньору Уго Камоццо, была отправлена депеша за подписью кардинала Мальоне с просьбой «осведомиться, какого рода помощь можно было бы оказать этой семье»8.

Ответа он не получил.

Месяц спустя, 20 декабря 1939 года, Мария Герда Ференци снова написала папе Пию XII письмо, в котором сообщила, что ее семья запросила разрешение на выезд в Абиссинию (сегодняшнюю Эфиопию), но у них нет необходимых виз. При этом ее предупредили, что, если они рискнут отправиться без виз, их остановят на границе и передадут немецким властям. Ничего хуже и представить было нельзя.

После этого предупреждения она обратилась в немецкое консульство, которое ей подтвердило, что, если семья предпримет такое путешествие, их задержат на границе и депортируют в один из концентрационных лагерей в Польше. Письмо Марии Герды – один из первых документов Исторического архива, дающий представление, когда именно Ватикан узнал о депортациях в Польшу. Отметим и тот факт, что немецкое консульство сочло возможным сообщить об этом семье.

Мария Герда писала о «сильной вере в Бога, благодаря Которому у нас есть силы выдержать эти ужасные невзгоды. Сегодня утром Дева Мария, Богоматерь, которой я молилась на коленях, снова направила меня к стопам Его Святейшества». Она умоляла папу проявить «сострадание к своим верным чадам» и помочь им остаться в Италии до тех пор, пока они не получат возможность эмигрировать в Абиссинию или куда-либо еще, чтобы «избежать ада немецких концлагерей»9.

Пий XII и его сотрудники отметили настойчивость просьбы Марии Герды, о чем свидетельствуют пометки красными чернилами на левом поле приведенного здесь письма. А на маленьком клочке бумаге выражена суть просьбы Марии Герды: «Мария Герда Ференци умоляет Святого отца добиться для нее и ее семьи (мужа и дочери) разрешения остаться в Италии до тех пор, пока они не получат возможность эмигрировать в ИВА [Итальянскую Восточную Африку] или куда-либо еще. Она знает, что в случае возвращения в Германию всех троих депортируют в Польшу»10.

Служебная записка с сутью запроса, направленного Марией Гердой Ференци Пию XII

Монсеньору Делл’Аква немедленно было поручено подготовить новую телеграмму для епископа Фьюме, Уго Камоццо. Целый месяц прошел с тех пор, как к нему обратились по этому вопросу, а он так и не ответил. Теперь ему был дан конкретный приказ добиться от итальянских властей продления разрешения на пребывание для семьи Ференци^11. В депеше недвусмысленно давалось понять, что не может быть оправданий бездействию, и сообщалось, что Государственному секретариату известно, что с 15 декабря все итальянские префектуры уполномочены дозволять немецким и польским евреям, проживающим на территории Италии, оставаться на ней до тех пор, пока они не найдут другого места пребывания. На черновике письма епископу Камоццо, подписанном кардиналом Мальоне, Делл’Аква в последний момент добавил: «Учитывая это новое распоряжение, кажется излишним, по крайней мере на настоящий момент, запрашивать вмешательство Святого Престола по этому вопросу, потому что… оно распространяется и на семью Ференци, которая родом из Вены»12. Тем не менее епископ Камоццо должен был передать сведения, изложенные в письме, семье Ференци, по-прежнему проживавшей в Опатии, в гостевом доме «Эремитаджо» («Дом отшельника»).

Бюро отправило эти четкие инструкции 31 декабря 1939 года. Наступал 1940-й. Зима сковала мир в ледяных объятиях, пока, наконец, не наступила весна. Однако теплые дни не принесли с собой добрых вестей. Европа все дальше погружалась в хаос и насилие, а епископ Камоццо так и не ответил. Причины его молчания остаются неясными и по сей день.

В конце апреля 1940 года на имя папы пришло новое письмо. Мария Герда снова просила Пия XII помочь им эмигрировать, неважно куда. Вот что она писала:

«Благодаря “спасительному” вмешательству Вашего Святейшества эмигрантам было дозволено вести свою жалкую жизнь в покое под итальянским солнцем в течение первых месяцев этого года. Но сегодня, 20 апреля 1940 года, было объявлено, что ввиду политических осложнений старый и ужасный призрак преследований вновь поднимает голову. Говорят, что, как только Италия откажется от нейтралитета, нас выгонят на границу, которая проходит по перевалу Бреннер»13.

После аншлюса – аннексии немецким рейхом Австрии – перевал Бреннер, горная граница между Италией и Австрией, перешел под контроль Германии и превратился в скоростную дорогу в ад для беженцев. Марии Герде было прекрасно об этом известно. Она сообщила папе, что ее семья неоднократно пыталась получить визы в Бельгию, Францию, Португалию или Швейцарию, но все напрасно. Застряв в Опатии, несчастная женщина не могла знать, что и в этих странах положение беженцев быстро ухудшалось.

Благодаря архивным документам очевидно, что Бюро внимательно следило за делом Ференци, – об этом свидетельствует служебная записка заместителя, монсеньора Монтини, от 1 июля, в которой оно упоминается^14.

* * *

Однако худшие вести были еще впереди. Оскар был арестован на том основании, что он не был арийцем. Охваченная ужасом Мария Герда писала, что его поместили в тюрьму Торретта-ди-Фьюме. Монсеньор Делл’Аква немедленно подготовил новое письмо, на этот раз адресованное отцу Такки Вентури, на Пьяцца-дель-Джезу в Риме. Вентури поддерживал много полезных связей, и было известно, что у него есть прямой выход на Муссолини и на официальные круги^15.

Делл’Аква объяснил отцу Такки Вентури, что жена Оскара Ференци обратилась за помощью непосредственно к папе, и попросил его попытаться получить разрешение на то, чтобы Оскара в тюрьме смог посетить священник: передать ему сообщение от жены и утешить его святым причастием.

Такки Вентури выполнил просьбу. В письме на имя начальника римской полиции он заявил, что префектуре Фьюме было дано распоряжение разрешить священнику посетить г-на Франческо Оскара Ференци. Информация была передана в Бюро 19 июля^16.

По счастью, в тот момент управление по делам иностранцев в префектуре Фьюме возглавлял некто Джованни Палатуччи. Тогда никто не знал, что Палатуччи, сегодня почитаемый в Италии как национальный герой, участвовал в Сопротивлении. Он отважно подделывал и подписывал всевозможные документы, помогавшие евреям бежать из этих мест. Впоследствии его арестовали и депортировали в Дахау, где он был убит.

Несколько недель спустя, 7 августа, срочной почтой было доставлено новое письмо от Марии Герды, которая сообщала, что настоятельница сестер Богоматери Сионской в Триесте сообщила ей, что папа может получить для нее визы для выезда в Бразилию. Поэтому она обращалась к нему с этой просьбой и уточняла: «Если бы только я могла предоставить свидетельство о моем вероисповедании, подписанное епископом Уго Камоццо».

Предусмотрев все заранее, Мария Герда сообщала, что она уже отправила «срочной почтой» доказательства монсеньору Делл’Акве. Теперь это «вопрос жизни и смерти для [ее] мужа», потому что «Оскар хотя и пережил все невзгоды до настоящего момента, сейчас очень болен». После четырех лет военной службы в Первую мировую войну у него были сильно повреждены легкие. И теперь «отсутствие свежего воздуха и ухода [ставят] его жизнь под угрозу». Наконец, она писала, что надеется «скоро оказаться вместе с дочерью в другой части света, где мы обретем спасение и свободу от преследований, которые нам, христианам от рождения, вдвойне тяжело переносить».

На ее письме монсеньору Делл’Акве стоит архивный штамп, сообщающий, что оно было доставлено в середине августа. В начале Мария Герда придерживается очень формального тона, прося о «скорейшей… выдаче виз для выезда в Бразилию»17. К письму также приложено свидетельство о крещении, выданное епархией Фьюме и подтверждающее, что «г-н Оскар Ференци, его жена Мария Герда и их дочь Манон были при рождении крещены в католической вере в Вене»18.

Однако тон быстро меняется, отражая все более подавленное состояние и глубокую тревогу относительно будущего семьи: «Вследствие расовых законов мы потеряли все наше состояние. И в течение этих двух лет изгнания мы испили чашу горечи до дна. Если бы нас не поддерживала глубокая вера и упование на Деву Марию и ее божественного Сына, нас уже не было бы в живых. Последние шесть недель практически ввергли нас на дно бездны, и за одной головоломкой меня поджидает другая…

Когда мы получим визу, все это кончится. Поэтому я умоляю вас, во имя нашего Господа, распорядиться, чтобы нам выдали визу по телеграфу, потому что даже час промедления может определить судьбу трех верующих, сохранить им жизнь или нет. Если это возможно, прошу вас, сообщите в квестуру (полицейское управление) Фьюме по телеграфу.

Так вы спасете целую семью.

Я молю Святую Деву, чтобы она дала крылья моей мольбе и благословила вас».

Внизу она приписала имена и даты рождения мужа, дочери и свои собственные. «Франц Оскар Ференци, 25 августа 1889 года, католик, Мария Герда, 19 марта 1894 года, Вена, католичка, Манон Гертруда Ференци, 4 декабря 1920 года»19.

В течение долгого и бурного лета 1940 года разгорающаяся война приковала к себе все внимание Бюро, которому приходилось заниматься одним кризисом за другим. Но оно не оставило эту семью.

Сразу после письма, отправленного Марией Гердой Делл’Акве, семье Ференци перевели срочное пособие в размере 800 лир (около 600 долларов), половину этой суммы – через монсеньора Уго Камоццо, епископа Фьюме. Из досье семьи, хранящегося в Историческом архиве, выясняется, что Мария Герда обратилась непосредственно в бразильское посольство с просьбой о выдаче виз, но так их и не получила^20. 12 августа бразильское консульство в Триесте ответило ей, что процедура оформления виз не начнется до тех пор, пока не будет получено разрешение от посольства Бразилии при Святом Престоле^21. Эти сведения были столь же противоречивы, сколь и тревожны. Однако дон Анджело Коморетти, священник епархии Фьюме, заверил ее, что узнал от епископа Камоццо, что бразильское посольство выдало разрешение.

Ошеломленная и обеспокоенная полученной информацией относительно выдачи виз, Мария Герда 17 августа снова написала Делл’Акве в надежде получить разъяснения по этому вопросу. Когда Делл’Аква узнал, что ее оповестили о положительном ответе посольства, он был крайне недоволен, потому что это, к сожалению, было не так. В действительности Святой Престол лишь сообщил фьюмскому епископу, что они «привлекли внимание посольства Бразилии»22 к ее просьбе, а не что было выдано разрешение. Судя по служебным запискам, Делл’Аква опасался, как бы эта неточная информация или ложные слухи не привели к задержке или полному отказу.

Однако 19 августа 1940 года кардинал Мальоне получил возможность подписать письмо, в котором сообщалось, что посольство Бразилии при Ватикане разрешило выдачу виз семье Ференци. Он сообщил об этом епископу Камоццо и приказал ему немедленно известить Марию Герду^23.

Наконец, семья могла строить планы на новую жизнь на другом конце света. Ференци сели на корабль под говорящим названием «Мыс Доброй Надежды» и пересекли Атлантический океан. Хорошо все, что хорошо кончается.

Так, по крайней мере, тогда казалось.

Почти год спустя, в июле 1941 года, в Бюро была доставлена срочная телеграмма, отправленная капелланом «Мыса Доброй Надежды»: «polizia riojaneiro respinge sbargo oscar ferenzi non riconosce visto intervenite urgentissimo per mezzo nunciatura presso polizia riojaneiro ferenzi rimane a bordo cabo esperanza». Под телеграммой стояла подпись: «capellano»24.

Вот ее перевод: «Полиция Рио-де-Жанейро не разрешает высадку Оскара Ференци, поскольку не признает его визу. Срочно обратитесь через нунциатуру в полицию Рио-де-Жанейро. Ференци остается на борту судна “Мыс Доброй Надежды”».

Можно ли представить себе отчаяние Марии Герды и ее семьи? Бразилия была так близка, что они почти могли ее коснуться. Вне всякого сомнения, они могли видеть берега, которые для них были землей обетованной. В их ситуации возвращение к итальянским берегам было равнозначно кораблекрушению в открытом море. Вновь, когда они думали, что уже находятся в безопасности, их надежды оказались обмануты.

Бюро сразу приступило к действиям. Немедленно была отправлена телеграмма, подтверждавшая действительность виз. На телеграмме Тардини карандашом набросал маленькое, исполненное надежды послание: «Пусть все закончится хорошо!»25

На этот раз так и случилось.

Вечером 29 июля 1941 года Мария Герда, Оскар и Манон Ференци ступили на бразильскую землю. Их будущее было неясным, но эти три члена семьи были вместе и живы^26.

* * *

Случай Марии Герды, Оскара и Манон Ференци дает богатую пищу для размышлений.

Очевидно, что крещеные евреи-католики оказывались в смертельной ловушке двух своих идентичностей. По мере того как усиливалась расовая дискриминация, различия между крещеными и некрещеными евреями стирались. С холодным безразличием законы учитывали лишь расовую принадлежность и еврейское происхождение.

Герда четко и неоднократно объясняла это в своих письмах папе Пию XII. Ее семья сталкивалась с нетерпимостью везде, где искала поддержки, будь то Вена, Загреб, Опатия, Фьюме и даже у берегов Рио-де-Жанейро. А там, где им не препятствовали расовые законы, они увязали в бесконечной трясине бюрократических проволочек.

Интересна еще одна деталь этой истории. Заметив, что фьюмский епископ Камоццо не ответил сразу на первую депешу государственного секретаря, Бюро, крайне недовольное, направило ему вторую депешу, призывая его к немедленным действиям.

Столь же интересна и дальнейшая история фьюмской префектуры. Я упоминал имя тогдашнего главы управления по делам иностранцев, Джованни Палатуччи. Он стал мучеником Дахау и героем Сопротивления, чья память увековечена деревом, посаженном в «Яд ва-Шем», мемориале Холокоста в Иерусалиме. А в архиве хранится послевоенная газетная заметка, озаглавленная «Улица в Рамат-Гане переименована в честь священника».

Вот эта заметка, напечатанная в «Джерусалем Пост» в четверг, 17 июля 1952 года:

«Рамат-Ган, среда. Улица близ Тель-Биньямина будет переименована в честь итальянского священника, который спас жизнь многим евреям в годы войны, после чего был депортирован и убит в Дахау. Этим священником был д-р Джованни Палатуччи. Улица будет названа Рехов Хаподим (д-р Джованни Палатуччи). Хаподим означает “искупители”»27.

Журналист ошибочно назвал Джованни Палатуччи священником. Он был сотрудником полиции и католиком. Возможно, путаница возникла из-за того, что Джованни был племянником другого Палатуччи, францисканца и епископа Салерно, про которого также было известно, что он помогал евреям.

В случае Марии Герды и ее семьи легко представить всю череду действующих лиц, которые успешно помогали им из-за кулис. Хотя некоторые из них не общались непосредственно с семьей или между собой, эта история предполагает существование широкой сети лиц, принимавших в деле решительное участие. Никто из них не добился бы результата самостоятельно. Все они руководствовались общим католическим, христианским духом.

Всех, кто помогал этой семье, можно считать героями. Однако, перефразируя Джорджа Оруэлла, можно сказать, что некоторые – более герои, чем другие. Так, память Палатуччи, работавшего в префектуре Фьюме, увековечена деревом, посаженном на холме Яд ва-Шем, а память Пия XII – нет. Вместо этого на протяжении нескольких десятилетий его репутацию очерняли, представляя приспешником Гитлера, хотя женщина по имени Мария Герда могла бы уверенно подтвердить, что это было не так.

6. Рассказ о тайных осведомителях

В течение нескольких лет мрачная тень нацизма наводила на евреев и католиков все больший страх. Однако с самого начала Второй мировой войны не менее тревожной была и угроза большевизма, который преследовал католиков. Тысячи документов, хранящихся в Историческом архиве, рассказывают об ужасах нацистской и большевистской оккупации, особенно в Польше, и свидетельствуют о том, что Пий XII и его государственный секретариат постоянно уделяли внимание этому вопросу. Однако они не довольствовались лишь благодушной констатацией фактов. Для сбора достоверной информации о том, что действительно происходило на почти закрытых для внешнего доступа территориях на востоке Европы, нужно было создать сеть осведомителей, которым можно было доверять – а иногда не очень.

В октябре 1940 года Бюро задокументировало ad futuram memoriam (в качестве свидетельства для будущего), что у некоего отца Ежи (Жоржа) Москвы была длительная встреча с Пием XII, государственным секретарем кардиналом Мальоне^1, секретарем Конгрегации по делам восточных церквей кардиналом Тиссераном, секретарем по иностранным делам монсеньором Тардини и заместителем Монтини. На аудиенции обсуждались притеснения верующих, оказавшихся под железной рукой коммунистического правительства. Отец Москва некоторое время инкогнито находился в России, представляясь обычным гражданином и ведя нелегкую повседневную жизнь русского рабочего.

* * *

Но кем был отец Москва?

Он родился в Цюрихе в 1910 году и обучался философии в Краковском университете, где получил диплом в 1935 году. Затем он приступил к изучению теологии в григорианском университете в Риме, который закончил в 1939 году. В возрасте 29 лет он был рукоположен в священники восточного обряда. Человек, чья смелость могла сравниться лишь с его благочестием, отец Москва сначала был отправлен в миссию в Альбертине, близ Слонима (сегодня этот город находится на территории Белоруссии, но в те годы был польским), где иезуиты проводили период послушничества. Затем стал профессором и ректором семинарии в Дубно, на Украине. В декабре 1939 года он нелегально отправился во Львов, который уже заняли большевики (сегодня это украинский город, но тогда входил в состав Польши), где по подложному паспорту сумел устроиться на работу на нефтяной склад компании «Нефтегаз».

Отец Москва находился в постоянной опасности, поскольку за ним неусыпно следили советские власти. Когда он вернулся в Рим в 1940 году, он не только побывал на упомянутой выше аудиенции, но и попросил у понтифика благословения для себя и своих товарищей. Вместе с просьбой он передал приветствия от Андрея Шептицкого, архиепископа Львовского.

Шептицкий проявил большой интерес к тайной миссии отца Москвы, «пока что очень скромной, но значение которой, с Божьей помощью, будет возрастать с каждым днем»2. Тем не менее аудиенция отца Москвы у папы и его сподвижников не обошлась без затруднений.

Нам известно, что несколько ранее, в конце января 1940 года, отец Москва въехал в Польшу по итальянской визе, поставленной в паспорт, который ему выдали при посредничестве Государственного секретариата^3. Из документов, хранящихся в Историческом архиве, мы узнаём, что затем он вернулся во Львов. Несколько месяцев спустя, поздним вечером 23 августа, Государственный секретариат получил телеграмму от нунция Ротты из Будапешта, в которой сообщалось, что Москва остался без паспорта и просил о немедленной встрече со Святым Престолом в лице епископа Андрея Шептицкого. Он также ждал инструкций перед «своим возвращением в Польшу-Россию»4.

Немного ранее, 15 августа 1940 года, отец Москва был арестован венгерскими пограничниками при попытке тайно перейти границу и помещен в тюрьму в Будапеште. При посредничестве тюремного священника он сумел известить об аресте не только собратьев-иезуитов, о чем говорится во многих публикациях^5, но и официальные каналы Святого Престола, о чем прямо свидетельствует телеграмма Ротты. Благодаря их совместным усилиям месяц спустя отец Москва вышел на свободу.

Однако ему пришлось преодолеть целый ряд препятствий, чтобы выехать из Венгрии и попасть в Италию. Война набирала обороты, и проезд через Германию становился слишком сложным и опасным предприятием. Какое-то время он планировал ехать через Венецию^6. После дипломатического вмешательства министерство иностранных дел Италии 28 сентября 1940 года известило Бюро о том, что «вышеозначенный» отец получил разрешение прилететь в Рим на самолете^7.

Поскольку отсутствие его затягивалось, 4 октября заместитель Монтини послал в Будапешт еще одно шифрованное сообщение с целью выяснить, сможет ли «вышеозначенный» отец прибыть в Рим или будет проще отправить кого-нибудь в Будапешт, чтобы поговорить с ним. Наконец 5 октября отец Москва сел на самолет и оказался в бурлящей атмосфере итальянской столицы^8.

В последние дни осени 1940 года, уже находясь в безопасности в Риме, отец Москва принялся за работу над исчерпывающим секретным отчетом. В ходе различных бесед с представителями Бюро он заявлял, что «если бы Его Святейшество пожелал узнать некоторые сведения, то отец Москва счел бы своим долгом представить их ему с максимально возможной точностью»9.

Шестнадцатистраничный секретный отчет, переданный в Бюро 28 декабря 1940 года, касался в первую очередь проблем, с которыми сталкивалась Церковь, и очень подробно освещал катастрофическое положение верующих в той части Польши, которая находилась под большевиками, и в самой России, а также содержал некоторые наблюдения относительно Красной армии^10. В те времена в Польше и Украине большевики вели жестокую борьбу с католиками и с церковными институтами.

Однако усилия отца Москвы, хотя и пользовались большим доверием, были оценены далеко не всеми. В Риме многие из его собратьев-иезуитов поспешили высказать сомнения в достоверности отчета и добросовестности самого отца Москвы. Мы обнаруживаем письмо из головного учреждения римских иезуитов, в котором он подвергается критике. Внизу страницы можно увидеть написанные от руки коварные комментарии такого рода: «P. S. Ваш почтенный отец очень хорошо знает о[тца] М[оскву], и вы прекрасно осведомлены, что эти сведения следует воспринимать cum grano salis [критически]!»11 Эти три последних слова подчеркнуты красным, что должно было усилить их эффект.

Письмо с критическим отзывом об отце Москве^12

Это замечание проливает свет на атмосферу, царившую в определенных церковных кругах. Недооценивая всю серьезность ситуации в Европе, в них без колебаний отметали отчеты священников и других людей Церкви, писавших прямо и с риском для жизни о разграбленных и закрытых церквях, о массовых депортациях католиков и т. д., усматривая в этих сведениях всего лишь фантазии. Хотя, возможно, иезуиты просто завидовали близости отца Москвы к Святому отцу…

В своем отчете отец Москва рассказал все без прикрас. Он писал, что большевики депортировали более полумиллиона украинцев, но при этом, несмотря на антирелигиозную пропаганду, церкви были полны истово молившихся верующих^13.

«Особенно жестокой, – поясняет он, – была депортация студентов львовского Университета Святой Магдалены. Бедные дети пришли на занятия, как обычно, и даже не смогли известить родителей, когда их посадили на грузовики, отвезли на вокзал, заперли в вагонах, продуваемых ледяным ветром, и депортировали. Часто случается, что по прибытии девушек заставляют выходить замуж за местных мужчин. Это произошло с племянницей профессора Воланчика из Львова, утонченной девушкой с университетским образованием. Ее депортировали, по прибытии изнасиловали, а потом выдали замуж за животновода. Во избежание подобного унижения депортируемые молодые люди часто женятся друг на друге, иногда в возрасте четырнадцати лет»14.

Несмотря на презрительное отношение иезуитов к данным отца Москвы, Святой Престол, судя по всему, отнесся к ним серьезно и пожелал, чтобы он продолжил свою миссию. Его попросили вернуться в советскую зону, чтобы завершить свое «пасторское служение», что фактически означало продолжение его расследований под прикрытием.

* * *

Епископы, оставшиеся в Польше, оказались в крайне опасной ситуации. В конфиденциальной ноте польский посол при Святом Престоле сообщал следующие сведения о вильнюсском архиепископе Ромуальде Ялбжиковском: «В последние дни нас заставили явиться в отделение большевистской полиции, где подвергли множеству допросов и угрожали депортацией. Эта угроза столь серьезна, что монсеньор Ялбжиковский стал ходить на допросы с маленьким чемоданом, заявляя советским властям, что ожидает ареста в любой момент. Судя по всему, вильнюсский архиепископ пользуется все большей популярностью как среди католиков, так и среди православных, евреев и даже большевиков. Это одна из причин, почему у него столько проблем с властями»15.

До лета 1941 года Польша была разделена на две зоны, большевистскую и нацистскую, и ситуация в последней вызывала у Ватикана не меньше тревог, чем в первой. От апостольского делегата в Лондоне Государственный секретариат получил меморандум, составленный достопочтенным Сигизмундом Качиньским, в котором рассказывалось следующее:

«В последние месяцы немецкая пресса и радио распространяли за рубежом информацию о том, что в Германии нет религиозных гонений и что католическая Церковь как в рейхе, так и в оккупированных странах пользуется полной свободой. Согласно этим заявлениям, религиозная жизнь может развиваться и пускать еще более глубокие корни, а католическое духовенство и миряне совершенно свободны.

В радиопередачах от 16 и 17 ноября Ватикан полностью это опроверг и заявил о том, что германское правительство, вопреки непрерывно расхваливающей терпимость нацистских властей пропаганде, заняло “жесткую” позицию по отношению к Церкви в Польше.

В последние дни польское правительство[8]снова получило из Польши информацию о более жестоких, чем обычно, гонениях на видных и всем известных католиков»16.

Далее он упоминал «особенно ужасный случай Владислава Темпки, юриста из Кракова, и его жены Софии, которые были жестоко избиты и сегодня находятся за решеткой. По последним сведениям, г-н Темпка был депортирован из Кракова в концентрационный лагерь, а его беременная жена София находится в тюремной больнице в Кракове. Двое их детей остались одни, без родителей, без ухода и без каких-либо средств к существованию. Г-н Темпка известен всей Польше благодаря своему замечательному и образцовому труду на пользу “Католического действия”, которому он себя посвятил и верно служил на протяжении многих лет. Все единодушно отмечают его исключительную любезность, самоотверженность и готовность жертвовать собой. Даже после вторжения немецких войск в Польшу он отправлял указанные ниже суммы для оказания помощи нашим злополучным священникам и Церквям. Католические священники и миряне оплакивают судьбу г-на Темпки и его жены, но в текущей ситуации они слишком запуганы, чтобы прийти им на помощь»17.

Далее в своем отчете Качиньский пишет:

«Через меня они умоляют Ваше Превосходительство проявить доброту и попросить Святой Престол заступиться за чету Темпка перед немецким правительством, чтобы они могли вновь обрести свободу и воспитывать своих детей».

Польшу сковывал леденящий страх. Многие страстно желали прийти на помощь католикам, подвергавшимся ужасным преследованиям, таким как Владислав Темпка и его жена, но все знали, что поднять голос за них было равнозначно самоубийству. Такова была жестокая реальность; при всех своих различиях советская и нацистская идеологии внушали одинаковый ужас. В Польше и на Украине шли депортации и людей лишали возможности удовлетворять всякие человеческие потребности. Отец Качиньский не мог знать, что отношения между Святым Престолом и посольством Германии были крайне натянутыми, вследствие чего его просьба могла остаться лишь благим пожеланием. Он также сообщил о множестве конкретных случаев, каждый из которых отражал реалии существования миллионов польских католиков в условиях нацистской оккупации.

«Попутно я беру на себя смелость попросить о том, чтобы Святой Престол заступился за тридцать пять профессоров Краковского университета, которые уже год томятся в концентрационных лагерях Ораниенбурга и Дахау. Некоторые из них широко известны в польских католических кругах. В Ораниенбурге содержатся Александр Биркенмайер, Владислав Семкович, отец Мариан Михальский, отец Ян Саламуха, Ян Мёдонский. При этом Биркенмайер, Семкович и Мёдонский больны. Лучшие представители молодого поколения краковских профессоров более года пребывают в заточении в концентрационном лагере в Дахау. Некоторые из них пользуются особым уважением в католическом мире и среди членов Католического действия: Казимеж Пиварский, преподаватель современной истории Польши на кафедре философии Ягеллонского университета; Казимеж Лепший, преподаватель всемирной истории на кафедре философии Ягеллонского университета»18.

* * *

В то время страх в Польше приобрел такие масштабы, что для его описания трудно подобрать слова. Множество безвинных людей – мужчин, женщин и детей – стали жертвами ужасных истязаний и массовых убийств, совершавшихся сначала большевиками, а потом нацистами. В письме, отправленном Пию XII в начале апреля 1941 года, президент Польской Республики в деталях описал все это:

«Восемнадцать месяцев спустя после победы агрессоров над последними частями регулярной польской армии, сражавшимися за свободу своей родины, в стране развернулись беспрецедентные в европейской истории гонения… Картина проста: институты и национальное достояние Польши систематически уничтожаются, а миллионам людей грозит истребление»19.

С одной стороны, польский президент Рачкевич предупреждал папу, что немцы публично заявили, будто Святой Престол одобряет и даже поддерживает их политику; они не гнушались никакими средствами, чтобы убедить польскую общественность в том, что Его Святейшество относится благожелательно и с симпатией к построению «нового порядка» в Европе под эгидой Германии. С другой стороны, по словам Рачкевича, они выставляли Святого отца врагом демократии и свободы народов. Вот что еще писал по этому поводу польский президент:

«Интересно было бы узнать, сколько устных деклараций такого рода произносится членами немецкой администрации и в целом немцами, находящимися в Польше. Если коротко, то какова роль “флюстерпропаганды” [сарафанного радио], мастерами которой стали немцы?»20 В Бюро уже были хорошо знакомы с этой двуличной идеологической тактикой, которую нацисты выработали для Польши: сарафанное радио и дезинформация, распространяемая нацистской прессой, наряду с богохульной кампанией, выставляющей на посмешище католическую веру^21.

Письмо президента Польши вызвало огромное беспокойство, и Пий XII не оставил его без ответа. После составления трех черновиков, содержащих добавления членов Бюро и самого папы, 15 июня 1941 года польскому президенту было направлено личное, но торжественное письмо. В этом уникальном документе Пий XII уверяет в своей поддержке и ту часть польского народа, что оказалась под нацистской оккупацией, и тех, кто отправился в изгнание или нашел убежище за рубежом:

«Препятствия и кривотолки никогда не смогут остановить или замедлить работу, которая сегодня является существенной частью нашего отеческого и апостольского служения. Мы намерены продолжать ее всеми средствами, имеющимися в нашем распоряжении, пока будут длиться страдания Наших сынов. Мы не будем пренебрегать ничем, что может облегчить их тяготы или принести им утешение, и не перестанем обращать к Господу наши горячие молитвы и увещевания. Именно на них Наше сердце возлагает свои надежды. Они дарят Нам больше пропитания, чем Наш хлеб насущный; и именно по этой причине Мы верим, что божественное милосердие и длань Всевышнего сократят дни мучений»22.

Фотографии устроенной эсэсовцами пародии на мессу, которые посольство Польши отправило в Государственный секретариат Святого Престола в мае – июне 1941 года. Один из снимков был опубликован в газете «Таймс» 20 мая 1941 года^23

Разумеется, немцы тщательно отслеживали любые инициативы папы, стремясь воспользоваться ими, чтобы заставить его следовать их дипломатической повестке. Поэтому в декабре того же года они отправили телеграмму протеста против писем папы польским епископам и против его личного послания – президенту Польши Рачкевичу. Задача передать сообщение Святому Престолу была возложена на советника германского посольства, однако хитроумный минутант монсеньор Саморе обезоружил его, заявив, что «Святой отец в своих письмах лишь отвечал на полученные приветствия и не касался политических вопросов…»24.

В Риме Бюро попыталось собрать больше информации о профессорах Краковского университета, но после долгих поисков монсеньор Саморе, которому это было поручено, признал, что не смог раздобыть ни единого документа, касавшегося университета^25.

Газетная статья, в которой сообщается о том, что православный архиепископ Краковский и Лемковский Палладий присягнул на верность нацистам^26

Тем временем нацисты, полные решимости добиться своих целей любой ценой, нашли «простой», но крайне губительный способ раздавить оппозицию православной Церкви в стране. И сегодня, глядя на фотографию, опубликованную 13 февраля в польской газете «Кракауэр Цайтунг», которую контролировали немцы, можно подумать, что православный епископ и его внушительный ареопаг были благожелательно настроены к нацистским оккупантам. На фотографии мы видим, как епископ зачитывает декларацию верности нацистам.

Посольство Польши переправило газетную вырезку Святому Престолу, сопроводив ее пояснением о том, что «в Кракове прошла церемония, положившая конец трудностям, которые создавали оккупантам православные пастыри страны». В присланном фрагменте говорится о давлении, которое немцы оказали на предстоятеля Польской православной церкви митрополита Варшавского и Волынского Дионисия (Валединьского):

«Он был арестован, “добровольно” отказался от своего служения, был освобожден, потом снова арестован, освобожден и опять арестован. Видя, что за это время его епархия была передана епископу Серафиму Ладе, нацистской марионетке, митрополит Валединьский сдался и окончательно покорился немецким властям. Нацисты устроили специальную церемонию, чтобы предать огласке его подчинение»27.

Простой способ сломить сопротивление, обеспечивающий стопроцентный успех. А пропаганда довершит дело.

* * *

В феврале 1941 года Анджело Ротта, нунций в Венгрии, сообщил Бюро, что, обзаведясь благодаря Государственному секретариату новой визой, отец Москва сумел перейти венгерскую границу и проникнуть в часть Польши, находившуюся в зоне советского влияния. Эти сведения передал венгерский иезуит, получивший их от человека, который сопровождал священника и помог ему перейти через границу. Затем отец Москва отправился во Львов. Будапештскому нунцию он пообещал, что передаст весточку о своем благополучном прибытии в пункт назначения^28. Несмотря на все опасности, созданная нунцием Роттой сеть информаторов работала весьма эффективно. В середине апреля 1941 года он отправил в Рим такое сообщение: «Находящиеся в Венгрии польские беженцы наладили нелегальную радиосвязь для общения со львовским [архиепископом]»29.

Несколько недель спустя, 30 июня, в новом письме Ротта извещал государственный секретариат о том, что Вильк-Вилькославский, товарищ отца Москвы, о котором речь пойдет ниже, получил от него новости:

«Достопочтенный иезуит отец Москва пересек русско-венгерскую границу, но был арестован русскими властями в Сколе. С тех пор о нем ничего не известно»30.

Из отчетов следует, что он, вероятно, был отправлен в львовскую тюрьму, а затем переведен в Киев, в более крупную тюрьму. В течение многих месяцев его зверски пытали за шпионаж и предательство. Понимая, что должен бесстрашно защищать Церковь, он упорно повторял своим истязателям, что был нанят венгерской разведкой для шпионских операций. Несмотря на ужасные безостановочные пытки, которым его подвергали, он так и не выдал, кто он такой, в надежде, что следователи примут его за шпиона и не поймут, что он на самом деле священник, – иначе он наверняка попал бы на публичный процесс или подверг опасности своих собратьев по вере.

По данным из внешних источников Ватикана, 7 июля 1941 года отец Москва был приговорен к смерти как враг народа и был казнен в тот же день в киевской тюрьме^31. Можно было бы подумать, что проект тайной сети, занимавшейся сбором информации в оккупированной Польше и в большевистской России, погибнет вместе с ним. Но это не так.

В Историческом архиве хранятся другие сведения об отце Москве. Пока еще не изданные, они заслуживают более пристального внимания.

Впрочем, отец Москва был не единственным тайным информатором Пия XII…

* * *

Впервые мысль о создании особой сети, позволявшей поддерживать контакт с поляками, была высказана 12 декабря 1940 года в письме нунция Ротты кардиналу Мальоне. В нем упоминался польский священник, достопочтенный Жепко-Ласки. Ротта указывал, что этот священник предлагал услуги по передаче тайной корреспонденции в Польшу и из нее, причем как из районов, оккупированных нацистами, так и из тех, что находились под советским господством.

К письму нунций приложил первый отчет, составленный на латыни этим новым кандидатом в «информаторы», и указал на необходимость иметь связного между Будапештом и Польшей: для обеспечения связи с Римом лучше всего было бы, чтобы он не был ни официальным, ни публичным лицом^32. Кроме того, нунций высказал идею о создании сети осведомителей, которые будут передавать информацию за пределы Польши^33. Начав с малого, сеть можно будет расширить, когда удастся обеспечить безопасность ее участников^34.

Ввиду деликатности операции в нее оказался непосредственно вовлечен госсекретарь кардинал Мальоне. В феврале он просил своих подчиненных оценить, насколько осуществима эта затея: «Сегодня утром мы говорили об этом проекте: не был бы кто-нибудь из вас столь любезен, чтобы предоставить мне соответствующую информацию?»35

Однако когда Бюро изучило вопрос, выяснилось, что Жепко-Ласки, лично знавший как отца Ледоховского, генерала Общества Иисуса, так и отца Москву, был исключен из ордена иезуитов в 1938 году^36. Минутанты указали, что официальные причины этого решения «неизвестны»37. Все это ставило Святой Престол перед серьезной дилеммой: можно ли доверять этому потенциальному осведомителю? Нужно было найти другого кандидата. Выбор пал на францисканца Петера Вильк-Вилькославского, на которого с начала 1941 года была возложена пасторская миссия среди поляков, депортированных в Венгрию^38. Эти поляки, католики в большинстве своем, находились в крайне уязвимом положении, а венгерское население, как правило, относилось к ним враждебно.

Итак, по рекомендации отца Ледоховского, генерала ордена иезуитов, эта задача была возложена на Вильк-Вилькославского^39. Затем было решено, что отец Жепко-Ласки, репутация которого вызывала вопросы у Государственного секретариата, будет действовать под его началом. Было ли это решение рискованным?

В письме, отправленном нунцию Ротте, кардинал Мальоне предупреждал, что отец Вильк-Вилькославский должен действовать предельно осторожно и не возлагать никакой серьезной ответственности на Жепко-Ласки. Он также приложил письмо, которое следовало передать львовскому архиепископу и в котором он четко просил, чтобы отец Москва по возможности тщательно его хранил или хотя бы затвердил его содержание, чтобы передать его изустно в случае необходимости. Если отец Москва уже не находился в Венгрии, письмо можно было передать Вильк-Вилькославскому. По-видимому, среди агентов существовала своего рода иерархия, а наибольшим доверием в Риме пользовался отец Москва.

Вильк-Вилькославский быстро доказал, что находится на своем месте. В длинном отчете на латыни он ссылается на энциклику «Summi Pontificatus», выпущенную Пием XII в 1939 году. В этом послании епископам и католическим верующим папа подробно описывал ужасные последствия кризиса веры и распространения антихристианских идеологий и призывал польский народ держаться перед лицом трудностей. Вильк-Вилькославский утверждал, что немцы подправили энциклику. Если папа оплакивал вторжение в Польшу и осуждал – косвенно, разумеется, – нацистский тоталитаризм, то текст, обработанный немецкими пропагандистами, превратился в прямое обращение к немецким солдатам, восхвалявшее величие германской нации. А польскому населению внушал, что нацистская идеология гармонично сочетается с идеями Святого отца^40, – обыкновенная фальшивка, которую некоторые до сих пор считают правдой. Нацистская пропаганда работала прекрасно.

* * *

О России, советской власти и Польше Святой Престол получал информацию из других источников. Например, в сентябре 1946 года в двух чемоданах, принадлежавших монсеньору Антонию Квятковскому, была доставлена потрясающая подборка документов из Зальцбурга. В первом чемодане содержались различные документы, письма, дагерротипы и личные записки, которые так и не попали в Исторический архив^41. Во втором находились тысячи первоклассных, строго засекреченных документов из НКВД: инструкции для разведки, сведения о методах и процедурах проведения арестов и выбивания признательных показания, а также о пересылке и депортации политзаключенных. Фотокопии всех этих оригинальных документов в настоящее время находятся в Историческом архиве – их можно было бы назвать настоящей «шпионской коллекцией», которая, безусловно, заслуживает тщательного изучения.

О монсеньоре Квятковском нам известно мало. Из некоторых документов биографического свойства, содержавшихся в чемоданах, мы знаем, что в 1939 году он пребывал в Румынии и в сентябре проехал через город Ватра-Дорней, что в Буковине^42, по пути в Кэлимэнешти. Там он устроился работать в управление польской армии, бежавшей от нацистских захватчиков. В брошюре, датированной 1941 годом, указывается, что в Риме он был автором передач на польском языке для ватиканского радио^43. В мае 1942 года монсеньор Квятковский писал кардиналу Мальоне, что намеревается составить пространный отчет для Пия XII о коммунизме^44. Святой Престол даже предложил ему пособие в размере двухсот лир на покупку «средств, необходимых для проведения научных изысканий о коммунизме»45. Исследования требовали пребывания с риском для жизни на территории, оккупированной СССР. К сожалению, имеющиеся данные о его жизни после окончания войны остаются туманными и противоречивыми. Возможно, в 1946 году он еще был в Риме и провел несколько месяцев в Польском папском институте на Виа Каваллини^46. В любом случае для Бюро он уже был мертв. Когда в сентябре 1946 года был доставлен чемодан, в записке при нем указывалось: «Вероятно, отец К[вятковский] был внезапно арестован советскими властями после 1942 года, в Польше или в Германии, и казнен»47. Возникает соблазн закрыть дело монсеньора Квятковского этой эпитафией, однако выясняется, что это известие о предполагаемой смерти не соответствует действительности.

Первый документ, опровергающий казнь Квятковского, содержится в деле, которое относится к другой архивной серии, посвященной России. Речь идет о статье, опубликованной 1 июля 1950 года в газете «Трибуна Люду», официальном печатном органе Польской объединенной рабочей партии, с кричащим заголовком «Гитлеровский агент, руководитель польскоязычной программы на ватиканском радио». В статье разбиралась незадолго до того изданная книга Стефана Урбанского под названием «Государство Ватикан», и Антоний Квятковский был назван «директором передачи радио Ватикана на польском языке, персонажем, подыгрывающим американскому империализму и вместе с тем являвшимся одним из главных осведомителей секретных служб Ватикана о Советской России и странах народной демократии»48.

В статье «Трибуна люду» кратко описывалась биография отца Квятковского: «После обучения в школах Острога и Вильнюса [в те времена эти города входили в состав Российской империи, а сегодня находятся соответственно в Украине и Литве] он продолжил учебу в Санкт-Петербургской семинарии, где в 1914 году получил степень доктора богословия. В том же году он стал священником прихода святых апостолов Петра и Павла в Москве и начал преподавать религию. В Москве он оставался до декабря 1917 года, когда бежал в Харьков [в Украине], где служил военным священником и преподавателем религии. 16 марта 1920 года он был арестован большевиками и провел в тюрьме больше года». Из статьи мы узнаём, что, обосновавшись в Варшаве в 1921 году, он отправился в Москву в качестве эксперта при польской делегации и участвовал в выработке Рижского договора, определившего новые границы между Россией и Польшей. «До 1925 года он оставался в Москве, где собирал сведения антикоммунистического характера и передавал их Пию XII, который возвел его в ранг прелата. С 1925 по 1930 год он работал с документами»49. Здесь его «путь» приобретает для нас больший интерес: «В 1930 году он основал институт научных исследований большевизма, опубликовал пятнадцать книг и основал журнал “Борьба с большевизмом”. В 1936 году он вступил в контакт с антикоминтерном [Специальное антикоммунистическое ведомство при министерстве пропаганды Йозефа Геббельса] и начал передавать ему информацию».

И тут в биографической статье нас ждет сюрприз:

«Он принял участие в международной конференции руководителей антисоветских разведывательных служб в Фельдафинге. Он передал материалы для антикоммунистической выставки, которую Геббельс устроил в Берлине и которая впоследствии, в годы нацистской оккупации, проводилась во всех покоренных Германией странах. В 1939 году он покинул Польшу, проехал через Румынию и вернулся в Рим. Он собрал материал для довольно примитивного исследования по истории, стратегии, тактике и влиянию большевизма на человеческую психологию. Завершив свой труд в 1943 году, он отправился в Сан-Ремо, где продолжил работу на основе документов, привезенных из Рима».

А вот и вишенка на торте: не зная, что произошло с монсеньором Антонием Квятковским, Бюро полагало, что он умер, однако коммунистическая газета сообщала, что «в 1943 году он отправился в Берлин». Истинность своих утверждений автор статьи обосновывает тем, что «рассказ о жизни Квятковского составлен на основе официальных документов, хранившихся в архивах гестапо».

И это еще не все. Напряжение в статье продолжает нарастать:

«В 1944 году, когда последние крысы уже покинули объятое пламенем гитлеровское судно, Квятковский по приказу гестапо поехал во Францию с задачей убеждать французское духовенство, при этом контакты с Францией обеспечивал другой немецкий шпион, архиепископ монсеньор Боссар». И, наконец, апофеоз: «Недостойная деятельность Квятковского продолжилась с благословения пап Пия XI и Пия XII»50. В общем, Квятковский, бывший директор вещания радио Ватикана на польском языке, с 1943 года был «шпионом-пособником» на содержании у гестапо, нацистов и самого Гитлера… и действовал с личного благословения Пия XII.

* * *

На Бюро утверждения автора о Квятковском не произвели особого впечатления. Его члены усмотрели в статье порочную журналистскую практику, заключавшуюся в том, чтобы связывать Пия XII с нацистским руководством через католическое духовенство. К тому же это не соответствовало информации, которой располагало Бюро. Но основания для беспокойства у них все же были. Примерно за два месяца до публикации просоветской польской статьи Католический комитет беженцев в Нью-Йорке провел расследование о преподобном Антонии Квятковском, «проживавшем по адресу Хиллмартон-Роуд, дом 32, квартира 7, Лондон, Англия. Прежде чем предпринимать какие-либо действия по этому делу, мы хотели бы подтвердить имеющиеся у нас сведения о деятельности отца Квятковского в Англии и Польше». Далее в письме утверждалось, что у Квятковского проблемы со здоровьем и что Комитет не намерен «вывозить его в Соединенные Штаты, если этого не позволяет его здоровье и без согласия Церковных властей»51.

Минутант Луиджи Поджи заявил, что «в Архиве никакой информации о нем нет». Это, разумеется, было ошибкой. Мог ли архивариус совершенно забыть о тысячах документов из таинственного чемодана, присланного в Рим из Зальцбурга всего тремя годами ранее? Возможно. Как бы то ни было, монсеньор Поджи запросил сведения у номинального польского епископа, монсеньора Юзефа Гавлины, который с 1947 года занимал должность ректора костела Санто-Станислао-дей-Полакки, польского прихода в Риме^52. Секретарь монсеньор Тардини дал разрешение на это расследование^53, и ответ вскоре последовал.

Монсеньор Гавлина ответил на той же неделе, подтвердив то, что нам уже известно: «Достопочтенный отец Квятковский, которому должно быть около пятидесяти семи лет и который относился к могилевской епархии, некогда был студентом Римско-католической духовной академии в Петербурге. После революции 1917 года он жил насыщенной событиями жизнью в Советской России». Подробности, подтверждающие сведения о его молодых годах, предоставляют дополнительную информацию и о его пребывании в Румынии. Гавлина продолжает: «Польское правительство назначило его членом комиссии по репатриации документов и актов из России. В этой связи он неоднократно действовал в пользу Святого Престола и Польши».

Новые данные мы узнаем и о его возведении в сан прелата: «В 1922 году он передал из Москвы в Ватикан важные исторические документы и был назначен Cameriere Segreto sopranumerario», секретным камергером.

Далее Гавлина упоминает, что Квятковский основал в Варшаве Антикоммунистический институт, который был хорошо известен сменявшим друг друга апостольским нунциям в Польше: Лаури, Мармаджи и Кортези. Гавлина добавляет: «В сентябре 1939 года он эвакуировался из Польши вместе с армией и увез с собой многие документы. Во время войны он жил в Риме, после чего… отправился в Англию, где тайно проживает и по сей день».

В краткой биографии Квятковского, составленной Гавлиной, ни словом не упоминаются ни Германия, ни Геббельс. Тем не менее в последнем абзаце письма, адресованного Тардини, Гавлина признает, что получил другие сведения, заставившие его пересмотреть свое восторженное отношение к Квятковскому. Так, он узнал, что «с 1939 года его титул монсеньора не обновлялся и службы он проводил редко, что могло быть обусловлено почечной болезнью, а также чрезмерной тягой к скрытному образу жизни»54.

В любом случае, удивительно констатировать, что детали, касающиеся связей между Квятковским и Геббельсом или между папой и нацизмом, отсутствуют в других биографических описаниях.

* * *

Здесь стоит рассказать еще одну историю, произошедшую в начале Второй мировой войны. В конце июля 1940 года мужчина, именовавшийся «графом» Джованни Мальвецци, вернулся из поездки в Польшу, где он проводил проверку итальянских промышленных объектов Института промышленной реконструкции (ИРИ), основанного в 1933 году. Мальвецци, судя по всему, ревностный католик, представлялся как знаток гражданских и религиозных реалий Польши. В своем первом отчете, подготовленном для Пия XII, он рассказывает о ситуации в стране и о положении польской церкви и пишет, что поляки «живут в страхе… перед гестапо, зондердинст, арбайтсдинст, голодом и зимой. Они совершенно пали духом. Радио запрещено, а все еще существующие издания и ротаторы гестапо закрывает со все большей яростью. Разграблены все художественные ценности, все библиотеки»55.

30 сентября 1940 года минутант Джулио Барбетта предупредил руководство Бюро, что граф Мальвецци вернулся в Рим через Париж и Брюссель, где он передал несколько писем местным нунциям, и что по прибытии в Вечный город «он предоставит более подробные объяснения и, возможно, передаст конверт»56.

Барбетта напомнил своим руководителям, что после первого, июльского отчета Мальвецци передал новые сведения о ситуации в Польше. Минутант рекомендовал организовать ему встречу как с госсекретарем кардиналом Мальоне, так и с секретарем по иностранным делам Тардини.

Казалось очевидным, что Мальвецци был готов помочь Церкви, и Тардини ответил, что «был бы рад с ним встретиться, “хотя он ничего не знает об отчете, присланном ранее”». Далее он спрашивал: «С кем он уже общался?»

Монсеньор Барбетта объяснил, что «в последний раз он был у монсеньора Монтини, через которого передал отчет для кардинала, который поступил в Первую секцию Госсекретариата. Все должно было быть передано в архив»57.

Действительно, три отчета, присланные Мальвецци и датированные летом 1941 года, сегодня находятся в Историческом архиве^58. Однако он продолжал свою деятельность в течение всей войны^59. В этих административных досье и переписке особого внимания заслуживают две памятные записки от 1943 года. Первая, очень длинная, была передана 26 марта 1943 года в 9:15 утра в ходе встречи с государственным секретарем кардиналом Мальоне^60. Второй документ датирован июнем 1943 года, когда Мальвецци выступил посредником при передаче сорока тысяч злотых от Пия XII монсеньору Андрею Шептицкому, митрополиту Галицкому и архиепископу Львовскому^61. Судя по всему, Мальвецци приносил немалую пользу Святому Престолу.

Тем не менее через много лет после окончания войны профессор-экономист Паоло Леон поделился с корреспондентом итальянской газеты «Репубблика»62 противоречивой историей:

«В 1954 году мы в составе примерно двадцати человек основали кружок вокруг “Эспри”, католического журнала Эмманюэля Мунье. Однажды к нам обратился Джованни Мальвецци, руководитель ИРИ, и рассказал, как в 1942 году, во время поездки по оккупированным нацистами странам, один прелат объяснил ему, что евреев можно освобождать в обмен на звонкую монету или на любые ценные предметы. Вернувшись в Рим, Мальвецци добился встречи с папой, на которой рассказал о насилии и истреблении, о чем папа уже был осведомлен, и призвал начать сбор средств для освобождения максимального числа людей. В ответ Пий XII сказал, что у Церкви нет ни копейки денег. Тогда Мальвецци предложил продать часть сокровищ Святого Петра. Папа вышел из себя, закричал, что собственность Церкви священна, и выставил его за дверь. Мальвецци напомнил нам, что дурные поступки не делают миссию Церкви менее святой. Но начиная с того дня я постепенно полностью утратил веру и потерял к папе всякое уважение».

* * *

В эти трудные времена пишущие машинки в апостольском дворце, должно быть, раскалялись добела. Зычное эхо стука клавиш отражалось от стен, когда печатались, иногда лихорадочно, секретные записки и документы, чтобы держать в курсе событий высшие органы власти в Риме и за его пределами, а также собирать информацию по определенным вопросам. Имя графа Мальвецци фигурирует во многих из этих отчетов.

В машинописной записке, вероятно составленной минутантом монсеньором Саморе 23 января 1941 года, резюмируется один из недавних рукописных отчетов Мальвецци. Ситуация в Лодзи и Варшаве, сообщал Мальвецци, ухудшается и в материальном, и в религиозном отношении, в связи с чем необходимо оказать верующим духовную поддержку. Он просил отправить туда священника, который бы пекся о духовной жизни поляков, проводя религиозные и благотворительные мероприятия.

Мальвецци, как пишет далее Саморе, настаивает на необходимости, «используя все доступные каналы, обратиться к заслуживающим доверия посредникам, которые не подставят Святой Престол под удар, и переправить через них финансовую помощь. На возражение Святого Престола о том, что он никогда не пойдет на нелегальные действия, следует ответить, что нельзя быть такими щепетильными, когда люди умирают с голода и теряют веру из-за отсутствия материальной поддержки. Он всегда готов выступить посредником, несмотря на сопряженный с этим риск».

Здесь монсеньор тонко подмечает, что «эта настоятельная рекомендация, возможно, связана с желанием продать польскую валюту, которой располагает Società Poznanski (текстильное предприятие, которым он [Мальвецци] управляет от имени ИРИ), не имея возможности ее обменять. Он хотел бы, чтобы эта сумма, около 70 тысяч злотых, там была выдана на благотворительные цели и здесь Святой Престол без особого шума выплатил ему эквивалент в лирах»63.

Святой Престол отказался от финансового посредничества Джованни Мальвецци во время войны. Не потому ли Мальвецци впоследствии изложил эту историю в совершенно ином контексте, представив себя человеком, который изыскивал средства для оплаты свободы евреев, и измыслив, что Пий XII пришел от этого в ярость? Быть может, он пытался таким образом облегчить свою совесть?

Кто может дать ответ? В любом случае, в свете созидательной и благой работы, которая велась во время войны, этот отчет 1954 года выглядит необычным, если не сказать сомнительным.

* * *

Возвращаясь к шпионам папы, действовавшим втайне, по собственной инициативе или по его заданию, мы видим, что среди них есть как хорошие, так и плохие, как отважные, так и те, чьи мотивы остаются неясными. Однако очевидно, что по окончании войны их репутация и отвага зачастую приобретали иную окраску.

7. Рассказ о чашке кофе и двуязычии

Карта разделенной на две части Франции, раскрашенная монсеньором Джулио Барбеттой

На письменном столе минутанта монсеньора Джулио Барбетты, которому было поручено изучить политическую ситуацию во Франции после немецкого вторжения в мае 1940 года, лежала карта, раскрашенная красным карандашом^1. Барбетта составил личную служебную записку, в которой высказал недоумение, что столицей нового режима стал город Виши, настолько маленький, что он даже не указан на карте Франции. Карта сопровождалась безымянной записью от руки, выражающей торжественный протест:

«Посольство Франции имеет честь привлечь внимание Его Высокопреосвященства кардинала государственного секретаря к навязанным Франции условиям перемирия после победы Германии. Эти условия представляют собой вопиющее злоупотребление силой и не имеют прецедентов в истории»2.

Стремившаяся к господству Германия считала захват Франции решающим шагом. Немцы обрушили на нее свою жажду мщения сразу после капитуляции Нидерландов. После унизительного поражения Германии на полях Первой мировой Франция была для Гитлера своего рода трофеем. Взятие Парижа имело огромное символическое значение для нацистов и лично для Гитлера, очарованного Францией и большого поклонника ее архитектуры, особенно Опера́ Гарнье.

В июне, после захвата Парижа немцами, 84-летний маршал Филипп Петен возглавил правительство Франции в Виши. Этот человек, взявший верх в битве под Верденом и приведший Францию к победе в Первой мировой войне, считался национальным героем.

Так установился новый политический порядок, в рамках которого Франция оказалась разделена надвое. Север и стратегически важное атлантическое побережье находились под прямым контролем Германии. Юг, простиравшийся вплоть до берегов Средиземного моря и границы с Италией, ключевого союзника Германии на данном этапе, назывался свободной зоной и тесно сотрудничал с нацистами.

Сугубо авторитарное правительство Виши под руководством Петена пыталось выставить себя защитником частной собственности, социальной гармонии и общественного порядка. Петен и его ключевые министры из числа правых консерваторов полагали, что Францию прельстили и развратили беспорядок и моральная деградация, и утверждали, что для борьбы с ними правительству необходима абсолютная, ничем не ограниченная исполнительная и законодательная власть.

Берлин сразу же стал вмешиваться в политику и законотворчество Виши, демонстрируя всем марионеточный характер этого правительства.

* * *

В конце 1939 года во Франции проживало 300 тысяч евреев, из них 200 тысяч в Париже. Еврейское население значительно выросло за счет большого притока беженцев из Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. Этот феномен приобрел еще бо`льшие масштабы после аннексии Германией исторически спорных Эльзаса и Лотарингии и прежде всего города Страсбурга; изгнанные оттуда евреи отправились искать убежища на территории Франции.

Значительные еврейские общины проживали во французских колониях и заморских территориях: 200 тысяч человек в Марокко, 120 тысяч в Алжире и 80 тысяч в Тунисе. Нацисты открыто заявили об истреблении европейских евреев, однако и по сей день остается малоизвестным тот факт, что они депортировали евреев и с этих африканских территорий.

Летом 1941 года во Франции возросло количество арестов и политических убийств. Тысячи евреев оказались за решеткой – они не совершили никаких преступлений, но нацисты считали их бесполезными. В Париже многие опасались, что их вынудят покинуть свои жилища, некоторых лишала сна мысль о том, что к ним могут прийти на рассвете, выломать дверь и увезти. Год спустя, летом 1942 года, началась депортация. Сначала хватали и вывозили только евреев-иностранцев, однако затем очередь дошла и до французских евреев и других граждан, в том числе многих католиков.

Тем не менее поначалу французская церковь призвала верующих не протестовать против правительства Виши. Петена все еще считали достославным героем войны.

* * *

17 мая 1940 года, во время стремительного наступления немецкой армии, апостольский нунций во Франции Валерио Валери отправил кардиналу Мальоне в Рим меморандум: «Здесь мы переживаем ключевой момент войны… Дипломатический корпус, за редким исключением, стремится покинуть Париж, который будет занят врагом в ближайшие дни. Что до меня, то я заявил министру иностранных дел о своей готовности остаться или последовать за правительством, когда оно уедет из Парижа… Если у Вашего Высокопреосвященства есть какие-то предпочтения в этом отношении, я был бы признателен их получить»3. Далее он описывает официальный торжественный молебен в Нотр-Дам, «после которого состоялся крестный ход во имя победы вооруженных сил Франции и ее союзников, которые защищают духовное наследие человечества от коалиции всех сил зла»4. В течение еще нескольких дней ситуация оставалась напряженной и неопределенной.

Наконец по зрелом размышлении кардинал Мальоне счел целесообразным чтобы нунций Валери и его советник, монсеньор Альфредо Пачини, последовали за правительством в Виши с целью поддержания связей со Святым Престолом, тем более что работа дипмиссий Ватикана в Бельгии и Нидерландах была прекращена. Данное решение не было продиктовано, вопреки расхожим суждениям, ни молчаливой благодарностью Святого Престола этому правительству, ни политическими и дипломатическими соображениями. Документы свидетельствуют, что решение было принято из более простых, практических мотивов.

В свою очередь, и в Париже должна была остаться нунциатура. Ее возглавил монсеньор Бертоли, который за свою дипломатическую карьеру успел побывать лишь удиторе, т. е. референтом второго класса, и секретарем нунциатуры^5. Схожее решение было принято в подобных условиях, когда Германия вторглась в Бельгию во время Первой мировой войны. В 1914 году апостольский нунций в Бельгии, аккредитованный также при правительстве Нидерландов, последовал за бельгийским правительством в изгнание во французский Гавр, тогда как брюссельская нунциатура была оставлена на попечение удиторе, а второй секретарь выехал в Гаагу, чтобы обеспечить там присутствие нунциатуры.

Пий XII, разумеется, не был удовлетворен положением дел во Франции, но выбора у него не было. Папе ничего не оставалось, кроме как поддерживать хорошие дипломатические отношения с новым правительством Виши. В то же время строгий моральный кодекс Петена приносил свои плоды и пользовался поддержкой множества католиков. Католические школы были официально признаны и получали финансовую поддержку от государства. Власти считали семью основой общества. Общественная мораль находилась под защитой, а всякое отступление от нее каралось законом.

В первые месяцы правительства Виши Церковь сохраняла оптимизм, надеясь, что сможет сотрудничать с министрами, разделявшими многие из ее ценностей. Однако, по мере того как война принимала все больший масштаб, надежда угасала и в конце концов окончательно улетучилась. Очень скоро зловещие дела правительства Петена перевесили те редкие привилегии, которые оно предоставило Церкви.

* * *

Когда нацисты избрали своей мишенью низшее духовенство и начали преследовать священников, монахов и монахинь, правительство Виши закрыло на это глаза^6. А темная сторона вишистских властей стала проявляться осенью 1940 года, когда был принят первый из длинной череды антисемитских декретов. Сначала евреям было запрещено работать на госслужбе и заниматься определенными профессиями, а затем были ограничены их права и конфисковано имущество и предприятия. Исключение было сделано для тех, кто мог доказать, что исповедует другую веру – пока что к их числу относились и евреи-христиане. Одновременно правительство Виши провело перепись всех евреев, находившихся на французской территории.

В январе 1941 года минутант Барбетта подготовил письмо нунцию Валери в Виши. Поводом послужили газетные статьи, в которых сообщалось о новых законопроектах, касавшихся добрачных освидетельствований. Особое внимание обращала на себя редакционная статья газеты «Пти Дофинуа»:

«Не стоит напоминать, что одной из первейших забот правительства маршала Петена после прихода к власти стала борьба с опасностями, грозящими самому существованию нашей расы. Ведь здоровая, полная сил молодежь – это залог будущего Франции. Увы, некоторые страны за наш же счет преподнесли нам пример, который нельзя оставить незамеченным. Регулирование продажи алкогольных напитков стало первым здравым шагом в борьбе с опасностью алкоголизма. За ним последуют другие решения, и уже сейчас мы можем обозначить одно из них – добрачное освидетельствование здоровья»7.

Для кардинала Мальоне Барбетта добавил черными чернилами следующие замечания: «Эта статья вызывает некоторое удивление. И вместе с тем она несколько таинственна. Впрочем, очевидно, что эта добрачная проверка похожа на ту, что проводится в Германии, Дании и т. д. Хотят ли они дойти до крайних мер? На настоящий момент это похоже на законопроект. Не стоит ли сообщить об этом нунцию?»

Кардинал Мальоне согласился, написав красными чернилами: «Va bene» – «Хорошо».

Барбетта ничего об этом не говорил, но его беспокоили эти добрачные освидетельствования, которые, как он указал в дневнике, проводились в таких странах, как Германия, Дания, Швеция и Турция, и в семи штатах США. За этими псевдосанитарными мерами он ясно видел повод для расовой дискриминации по немецкому образцу. Поэтому он передал письмо нунцию Валери, который заверил его в ответ, что закон «не имеет оснований в реальности»:

«Ваше Высокопреосвященство, пишу Вам касательно вашего достопочтеннейшего послания от 16 числа этого месяца. Я осведомился о намерении ввести медицинское освидетельствование для молодых перед браком. Подобное сообщение было опубликовано в прессе 25 числа сего месяца, но оно было очень кратким и никак не освещало позицию Германии по этому вопросу. Вчера я разговаривал с одним из министров, который уверил меня, что как раз утром кратко обсудил этот вопрос с маршалом Петеном. Министр также сказал мне, что мы можем быть спокойны, ибо не будет сделано ничего, что могло бы нанести какой-либо ущерб учению или нравственности Церкви»8.

Заверения, полученные Валери от вишистского министра, чье имя не уточняется, носили дипломатический характер и были призваны уверить Церковь в том, что евреям не будет причинено никакого вреда. Но если прочитать то, что написано между строк, то становится очевидным, что в своем письме министр на самом деле не отвечает на вопрос о том, будут ли приняты законы относительно брака или нет.

Действительно, ближе к лету 1941 года были провозглашены новые законы об ариизации, которые подразумевали проведение периодических переписей евреев во Франции.

Статут французских евреев (закон от 2 июня 1941 года)9

В первой статье нового закона о евреях от 2 июня 1941 года провозглашалось:

«1) Евреем будет считаться лицо любого вероисповедания, у которого есть по меньшей мере три бабки и деда еврейской расы или всего два, если и у его супруга есть два деда и бабки еврейской расы»10.

Кто-то, возможно сам кардинал, сделал на статье пометку красными чернилами. Такое развитие событий вызывало у Святого Престола глубокое беспокойство, поскольку свидетельствовало об изменении отношения Франции к евреям, которых стали считать представителями определенной расы, а не приверженцами определенной религии, что ухудшило их и без того ужасное положение. Отныне вероисповедание мало на что влияло; человек еврейского происхождения считался евреем. Ватикан выступил с энергичным, но, как показывают документы из Исторического архива Государственного секретариата, бесплодным протестом. В июле 1941 года статуты об ариизации Франции и ее колоний были приняты окончательно.

В конце сентября нунций Валери отправил в Рим новый отчет, в котором рассказал о тревожном обмене репликами на ужине, устроенном маршалом Петеном для дипломатического корпуса. Когда подали кофе, маршал подошел к нему и стал обсуждать этот вопрос в присутствии послов Бразилии и Испании: «Он [Петен] сменил тему и заговорил о новом законодательстве относительно евреев. Он сказал мне, что недавно получил письмо от Леона Берара [посла Франции при Святом Престоле], в котором тот утверждал, будто Святой Престол счел некоторые положения жесткими и несколько бесчеловечными, но в целом у него не было замечаний»11.

Помешивая сахар в кофе, нунций Валери, которого задело это заявление, дал понять маршалу Петену, что он в это не верит. Далее в отчете он пишет:

«Я отреагировал довольно живо, прежде всего из-за присутствия других людей, и заявил, что Святой Престол уже высказал свое мнение относительно расизма, который лежит в основе всех мер, принятых против еврейского народа. И что в этом смысле г-н Берар в своих высказываниях это мнение упростил до крайности.

Г-н маршал Петен ответил в шутливом тоне, что я, возможно, не согласен со взглядами моего начальства. Он пригласил меня к себе, чтобы показать мне письмо г-на Берара и обсудить этот вопрос. Когда я посетил маршала Петена 26-го [сентября 1941 года], он дал мне прочитать письмо. Я также снял с него копию, которую прилагаю к сведению Вашего Высокопреосвященства. Как может заметить Ваше Высокопреосвященство, в меморандуме Берара есть намного больше нюансов, чем в изложении, которое мне дал маршал»12.

По прочтении меморандума Берара нунцию Валери стало ясно, что посол Франции при Святом Престоле обратился к редактору-богослову, чтобы составить отчет, в котором подчеркивался бы католический подход к еврейской вере. Стиль и религиозные аспекты отчета убедили Валери в том, что его мог написать отец Мартен Станислас Жилле, тогдашний глава доминиканского ордена, проживавший в Риме. Далее Валери пишет следующее:

«Я со своей стороны вручил ему [Петену] небольшую записку, в которой указывал на огромные неудобства, порождаемые такой упрощенной религиозной точкой зрения относительно данного законодательства, которое, кроме того, было довольно сумбурным.

Маршал ответил мне, что и сам сожалеет о многих мерах против евреев, но что они были приняты под давлением оккупационных сил. Вместе с тем, даже если бы он захотел, он не имел возможности отменить или изменить эти законы до заключения мира.

Из этого легкого намека я сделал вывод, что маршал Петен обращался к г-ну Берару, чтобы найти некоторые аргументы в пользу возможного изменения данного законодательства»13.

Тем самым нунций указывал, что маршал Петен дал понять, будто антисемитские законы он ввел не по своей воле, а по настоянию Гитлера. Исторические исследования установили, что это была ложь, но в то время у монсеньора Валери было мало оснований сомневаться в его словах. И в этих усилиях, сколь тщетными они ни были, нунций усмотрел положительный знак. Валери, казалось, искал повод для надежды всякий раз, когда считал, что у него есть возможность воспрепятствовать законодательным мерам. Или, если это было невозможно, хотя бы найти способы их смягчить.

И отчет, запрошенный у Леона Берара, посла Франции при Святом Престоле, и тот, что Петен вручил Валери, хранятся в Историческом архиве в разделе под названием «Отношение Святого Престола к проблеме расизма». Они позволяют до определенной степени понять, почему Петен сказал Валери, что Святой Престол не выступает против расовых законов. В первом же абзаце своего отчета посол Берар пишет, что в Ватикане не было сказано ничего, что могло бы быть истолковано как критика или осуждение предложенных законов. Он даже подтверждает, что ему никогда не казалось, что Ватикан «когда-либо занимался этой стороной французской политики или беспокоился по ее поводу»14.

Как и Петен, Берар лгал, уверяя, что отношение Ватикана к расизму было «очень сложным»:

«До настоящего времени я не смог получить документы, определяющие положение евреев в фашистском государстве: это легко объяснимо, если принять во внимание, что у нас нет никаких прямых отношений с итальянскими властями… Поэтому мне потребуется дополнительное время, если вы желаете получить [эту информацию]. Вместе с тем я могу высказаться относительно главного предмета вашего письма от 7 августа – отношения Святого Престола к еврейской проблеме – и проанализировать противоречия или разночтения, которые прослеживаются между учением Церкви по этому вопросу и фашистским законодательством с одной стороны и учением Церкви и французским законодательством с другой. Вопрос сложный»15.

В своем отчете Берар заверяет Петена в том, что все сообщаемые им сведения подтверждены ему лично высокопоставленными представителями католической Церкви в Риме. Далее он касается официального отношения Церкви к расизму:

«Есть глубокое неустранимое противоречие между учением Церкви и “расовыми” теориями. Будучи вселенской по определению, Церковь проповедует единство человеческого рода. Искупитель умер за всех людей; Евангелие обращается к каждому, и каждому будет возвещено. У любого человека есть бессмертная душа, которая пользуется милостью и может спастись так же, как и души ему подобных… Все эти установки несовместимы с концепцией, предполагающей, что строение черепа и качество крови влияют на способности и призвания народов и даже на их религию и что существует иерархия рас, во главе которой находится чистая или королевская раса, называемая “арийской”»16.

Далее Берар цитирует энциклику Mit brennender Sorge («С большой обеспокоенностью») от 14 марта 1937 года. Ее текст составил кардинал Эудженио Пачелли, бывший в то время государственным секретарем, вместе с немецкими епископами. Эта первая и единственная энциклика на немецком языке отважно провозглашала о неприятии католической Церковью расизма. Она была тайно распространена по всем приходам Германии, где ее зачитали с кафедр в то же воскресение. Нацисты, не терпевшие никакой критики или вызова в свой адрес, пришли в ярость. Сразу после публикации энциклики и ее чтения в Церквях Гитлер в отместку приказал сжечь все экземпляры. В мае 1937 года было арестовано 1100 священников, а три месяца спустя 304 из них были отправлены в Дахау. Эти события запечатлелись в памяти Пачелли. Он знал, что всякое открытое сопротивление нацистам могло привести к крайне тяжелым последствиям для его католических собратьев. Берар цитирует фрагмент энциклики, где заявляется, что национал-социализм «переворачивает и подрывает порядок вещей, созданный и предписанный Богом: он далек от истинной веры в Бога и от понимания жизни, соответствующего этой вере».

И предлагает свою собственную интерпретацию: «Тем не менее этих высказываний относительно расистских идей недостаточно, чтобы сделать вывод о том, что церковь осуждает любые меры, предпринятые тем или иным государством против так называемой еврейской расы. В ее рассуждениях есть оттенки и нюансы, на которые стоит обратить внимание. Вопрос следует трактовать иначе».

Дальше Берар делит свой отчет на подразделы, чтобы сделать его максимально ясным и понятным для Петена.

В подразделе «Церковь и проблема антисемитизма» он пишет: «Первый и наиболее очевидный с точки зрения церкви принцип заключается в том, что еврей, прошедший обряд крещения, перестает быть евреем и присоединяется к “пастве Христовой”»17.

Здесь Берар обращается к общей истории Церкви, которая показывает, что, хотя она часто защищала еврейский народ от жестокости и несправедливости преследователей, она также заключала его в гетто. Он излагает своими словами Петену учение средневекового философа святого Фомы Аквинского:

«…осуждая любую политику угнетения по отношению к евреям, святой Фома [Аквинский] тем не менее советует применять к ним ограничительные меры, чтобы сократить их влияние на общество… Из этого вытекает, что законно запрещать им доступ к государственным должностям, равно как и допускать их лишь в ограниченном количестве (numerus clausus) в университеты и к занятию свободными профессиями».

Иначе говоря, Берар предполагает, что если один из великих католических философов опасался присутствия евреев в общественной жизни, то ход его мысли не очень отличался от того, которого придерживалось вишистское правительство.

Но в отчете Берара никак не отражено, что позиция церкви по этому вопросу сильно изменилась со времен Средневековья, когда жил и писал Фома Аквинский. Разумеется, этот доминиканец вошел в историю католической мысли, однако с тех пор последняя не стоит на месте, а постоянно развивается вместе с человечеством. Этот контекст Берар сознательно предпочел опустить.

Далее он перечисляет разногласия, которые возникли между Святым Престолом и фашистским правительством Италии в связи с антисемитскими законами, и обращает внимание маршала Петена на то, что схожие трения стоит ожидать и во Франции. Об этом он пишет в подразделе «Разногласия между Святым Престолом и Италией в связи с фашистским законодательством относительно евреев»: «Меры, принятые фашистским правительством, не только не обсуждались и не были согласованы со Святым Престолом, но и вызвали жесткую критику со стороны папских властей. Крайне важно точно определить природу и суть этих разногласий»18.

Берар добавляет, что не располагает итальянскими документами, «но в Ватикане мне дали четкие разъяснения относительно ключевого пункта, который я здесь изложу… Фашистский закон о евреях содержит правовые нормы заключения брачных союзов. Он запрещает… брак между итальянскими “арийскими” гражданами и лицами еврейской расы, даже если последние исповедуют католицизм. Церковь, в свою очередь, считает совершенно законными союзы не только между католиками и обращенными евреями, но и между католиками и необращенными евреями, если они заключены в установленном порядке священником и если церковные власти выдали соответствующее разрешение, именуемое dispense. Новые нормы, введенные в итальянское законодательство без согласования с Ватиканом, не получили одобрения последнего»19.

На протяжении всего отчета Берар намеренно коверкал некоторые положения католицизма, чтобы выстроить рассуждение, которое, как он знал, хотел услышать маршал Петен, и чтобы убедить его в том, что в Ватикане никто не будет критиковать его предложения. Ровно противоположным образом вели себя представитель папы во Франции нунций Валери и французский кардинал Жерлье, вручивший Петену письмо протеста в Лионе.

Нунций рассказал об этом эпизоде, произошедшем несколькими днями ранее: «В прошлое воскресенье в ходе посещения маршалом Петеном ярмарки в Лионе кардинал Жерлье вручил ему ноту [протеста] относительно еврейского законодательства. Кроме того, он вручил ему письмо председателя Федерации протестантов Франции пастора Бонье, который попросил вопроса кардинала выступить в роли посредника»20.

Кардинал Жерлье, архиепископ Лиона и примас Галлии, был в то время самым высокопоставленным представителем католической Церкви во Франции. Намерение Жерлье подвергнуть маршала Петена публичной критике было проявлением необычайного мужества. А тот факт, что протестантские церкви попросили его передать подобное письмо протеста, еще раз показывает, что еврейский вопрос и расовые законы зачастую сближали христианские Церкви.

* * *

Вопрос о неоднозначном отчете Берара вновь всплыл уже после войны, в 1946 году, когда на фоне «чисток»[9] во Франции воцарилась атмосфера гнева, отвращения и упреков. Полный текст отчета был напечатан на первой полосе журнала «Монд Жюиф» как доказательство вины Ватикана и его потакания расовым законам и преследованиям. Заголовок гласил: «Ватикан глазами Виши». Внимание монсеньора Доменико Тардини на эту статью обратил Анджело Джованни Ронкалли, бывший апостольский делегат в Турции и Греции, нунций в Париже и будущий папа Иоанн XXIII^21.

В статье звучат обвинения, но при этом полностью опускается контекст. В ней не говорится, что Берар служил Виши. И не упоминается о сопротивлении Валери, папского нунция.

Статья «Ватикан глазами Виши» в журнале «Монд Жюиф» (1946), 2^22

Статья вызвала возмущение в Бюро, которое в 1946 году приказало провести служебное расследование. Минутант Делл’Аква так вспоминал последовательность событий 1941 года: «Посла Берара евреи явно не считают [своим] защитником. Если я правильно помню, Святой Престол высказал протест против французских расовых законов. Если это так, для опровержения было бы правильно подготовить статью для публикации в каком-нибудь итальянском и французском католическом журнале, а также в какой-нибудь газете. Его Преосвященство монсеньор Валери и монсеньор Барбетта (мой предшественник на этой должности), занимавшиеся этим вопросом, могли бы предоставить более точные данные»23.

Тардини в свойственном ему язвительном тоне приписал ручкой: «И они могут!»24

Он приказал монсеньору Делл’Акве вновь поговорить об этом с Валери и Барбеттой.

В длинном и подробном служебном отчете от 13 октября 1946 года приводятся воспоминания Валери о тех событиях: «В 1941 году на одном фуршете маршал Петен в присутствии некоторых послов заявил, что Ватикан согласен с мерами, которые правительство приняло против евреев. Я высказал протест, и он вызвал широкий резонанс в американской прессе…»25

Во время этого расследования Берара считали предателем и коллаборационистом. Хотя он создал путаницу и ввел маршала Петена в заблуждение относительно позиции Ватикана по французским расовым законам, ему удавалось оставаться в безопасности в Риме, в помещениях, находившихся в собственности Ватикана. Он не торопился покинуть свою квартиру в резиденции Санта-Марта, чтобы выехать во Францию и предстать перед правосудием. Валери объяснял: «Берар прекрасно помнит об отправленном им отчете [по еврейскому вопросу] и именно поэтому не спешит вернуться во Францию… Как я полагаю, страхи Берара сильно преувеличены с учетом того, что обсуждаемый документ по своей сути не настолько компрометирующий»26.

Были ли преувеличены опасения Берара относительно возвращения во Францию или нет, но в архивах хранятся свидетельства постоянных дипломатических споров между французским правительством и Святым Престолом, вызванных тем, что Ватикан защищал людей, которых французы считали военными преступниками и коллаборационистами. Французское правительство требовало, чтобы Ватикан выдал ему всех таких людей, которые искали у него убежища.

Письмо 1946 года, которое кардинал Тиссеран, незадолго до того возведенный в сан кардинала-епископа, отправил Жаку Маритену, новому послу Франции при Святом Престоле, показывает, какая пропасть пролегла между Францией и Ватиканом:

«Я только что узнал, что Ваше Превосходительство приказал к 11-му числу текущего месяца вывести из церкви Святого Людовика Французского беженцев из Франции, нашедших там убежище… Вашему Превосходительству известно, что я нисколько не потворствую ни в какой форме коллаборационизму, вишизму или Петену. Но я полагаю – и я уже говорил об этом Вашему Превосходительству, – что в наших соотечественниках, оказавшихся в Италии, стоило бы усматривать попавших в нужду братьев за исключением тех случаев, когда имеются доказательства совершенных преступлений, которые бы оправдали необходимость экстрадиции»27.

В этом письме интересно то, что его пишет один француз другому и что в нем нашли отражение острые дебаты, которые велись тогда между французами и в самой Франции относительно того, как поступать с коллаборационистами.

Вот ответ посла Жака Маритена:

«Ваше Высокопреосвященство, дорогой кардинал,

Спешу незамедлительно ответить на ваше письмо от 8 марта. Не думаю, что вашему Высокопреосвященству были предоставлены полные сведения о сложившейся ситуации… Совершенно очевидно, что учреждение подобного рода не может предоставлять кров людям, которые не являются жертвами, бежавшими от преследований, а разыскиваются в судебном порядке в своей стране за преступления, совершенные против нации; и если они невиновны, им должна быть предоставлена возможность оправдать себя перед ней…

Прошу Ваше Высокопреосвященство принять заверения моего глубокого почтения и преданности.

Жак Маритен»28.

Позицию Тиссерана проясняет другое письмо монсеньору Тардини, хранящееся в Историческом архиве. Тиссеран был просвещенным человеком, библиотекарем, специалистом по восточным церквям. Девиз его герба, отпечатанного на именной карточке, на которой было написано письмо, служил этому доказательством: «С Востока и с Запада». А вот его текст:

«Вашему Превосходительству небезызвестно, что на протяжении нескольких месяцев в Италии в Риме обретаются французские беженцы. Первый из них прибыл в ноябре 1942 года, когда немцы оккупировали Юг Франции. Итальянцы, с присущей им человечностью, открыли границы большой группе евреев, которых во Франции тогда считали вредными элементами. Существовал риск, что вишистское правительство передаст их в руки немцев со всеми вытекающими последствиями.

В то время в Риме различные французские религиозные или церковные общины полагали, что этим французам нужно помогать, невзирая на отношение к ним правительства… Вследствие обстоятельств [во время и после войны] люди, принимавшие у себя беженцев, старались не сообщать об этом послу, однако наш новый посол Его Превосходительство Маритен немедленно высказал свое неодобрение милосердных действий, которые наши сограждане предприняли в отношении присутствующих здесь беженцев. Я уже дважды обсуждал этот вопрос с ним и не оставил его в неведении относительно того факта, что я всеми силами приободрял тех, кто предоставлял им помощь…

В начале этого месяца Его Превосходительство Маритен распорядился, чтобы шесть или семь беженцев, находящихся в Сан-Луиджи-дей-Франчези, в обязательном порядке покинули это место проживания до 11 марта. Учитывая, что это благочестивое учреждение было основано не французским правительством, а французскими куриалистами с целью предоставлять кров бедным французам, оказывающимся проездом в Риме, я счел своим долгом выразить протест в письме от 9 марта, копию которого я прилагаю вместе с ответом, полученным от посла 11 марта… В письме г-н Маритен настаивает на своем мнении, что эти беженцы являются преступниками, преследуемыми французским правосудием. Если это так, то почему теперь он не действует в соответствии с предписанием закона и международных соглашений и не выдает обычный ордер на арест?..

Прошу Вас извинить меня за долгий ответ и принять мои сердечные приветствия,

Кардинал Эудженио Тиссеран»29.

Слова Тиссерана лишены всякой двусмысленности и четко дают понять, что всего несколькими месяцами ранее само французское правительство занимало не ту сторону.

1 апреля 1946 года это письмо с пометкой V. S.P. (Visto Santo Padre, прочитано Святым отцом) было прочитано папой Пием XII, который ставил идеалы милосердия выше любых идеологических или политических соображений.

8. История о гениях, которых потеряла Европа

Каково было мое удивление, когда в Serie Ebrei я обнаружил имя Пауля Оскара Кристеллера, видного специалиста по Возрождению, занимавшегося изучением философии той эпохи! Можете себе представить, какое разочарование я испытал, увидев, что досье было почти пустым, а ведь его история поистине увлекательна^1.

Из биографий Кристеллера мы знаем, что он был родом из Германии и бежал из Италии в Соединенные Штаты. Но в папке с его именем есть некоторые дополнительные сведения. Так, она содержит длинное и подробное, но недатированное curriculum vitæ, которое он сам напечатал на машинке и адресовал папской администрации. Это интересное описание жизни молодого университетского преподавателя-еврея в Европе 1930-х годов и того, как резко и необратимо изменился его мир, не оставив ему иного выбора, кроме как покинуть Старый Свет. Вот как Оскар представился Святому отцу^2:

«Я родился 22 мая 1905 года в Берлине, в семье торговца Оскара Грефенберга и его жены Алисен, урожденной Магнус. В том же году мой отец скончался, а мать в 1911 году вышла замуж за промышленника Генриха Кристеллера, фамилию которого я взял в 1919 году с разрешения властей.

Я учился в гимназии имени Моммзена в берлинском районе Шарлоттенбург, где на Пасху 1923 года сдал итоговые экзамены. Далее я изучал философию, историю и математику в университетах Гейдельберга, Фрайбурга, Берлина и Марбурга, где в числе моих преподавателей были Хайдеггер, Эрнст Хоффман, Ясперс, Кронер и Риккерт, а в 1928 году я получил в Гейдельберге докторскую степень magna cum laude [с отличием]. Затем я изучал классическую филологию в Берлине у профессоров Дейбнера, Вернера Йегера, Мааса, Эдуарда Нордена и в 1931 году защитил в Берлине диссертацию по греческому и латинскому языкам и философии, также с отличием.

В 1929 году я опубликовал свою докторскую диссертацию, которая была посвящена понятию души в этике Плотина и получила множество положительных отзывов, прежде всего в Германии. В октябре 1931 года я приступил к изучению платонизма в эпоху итальянского Возрождения под руководством профессора Хайдеггера и начал университетскую карьеру в должности старшего преподавателя.

В 1932–1933 годах я получил грант от Немецкого исследовательского фонда (Notgemeinschaft der Deutschen Wissenschaft), который позволил мне начать исследования в Италии.

В 1933 году антисемитские законы национал-социалистического правительства разом прервали мою карьеру в Германии. Я провел год у родителей, продолжая самостоятельно заниматься исследованиями. В 1934 году я выехал в Италию и сначала обосновался в Риме, где стал проводить обширные исследования, в первую очередь в библиотеке Ватикана. С октября 1934 по октябрь 1935 года я жил во Флоренции, где преподавал немецкий язык в R[eale] Istituto Superiore di Magistero (Высшем королевском педагогическом институте, ныне это университетская кафедра), а также в частной немецкой школе.

В 1935 году я получил трехмесячный исследовательский грант от лондонского Academic Assistance Council (Совета по оказанию поддержки академической среде, сегодня Общество защиты науки и преподавания). В ноябре 1935 года я стал доцентом немецкого языка в R[eale] Scuola Normale Superiore (Королевской высшей нормальной школе, чей статус соответствует университетскому институту) и в университете Пизы, где провел последующие три года. В феврале 1937 года я получил докторскую степень по итальянскому языку в университете Пизы. В последние годы я продолжал мои исследования, прежде всего в области философии и литературы итальянского Возрождения, и опубликовал множество очерков в итальянских журналах, а также подготовил трехтомное критическое издание неопубликованных трудов Марсилио Фичино под эгидой Высшей нормальной школы и с предисловием сенатора [Джованни] Джентиле. К публикации готовы также другие очерки и издания, а также монография по философии Фичино. Кроме того, сенатор Джентиле предложил мне принять участие в издании нового сборника произведений гуманистов. Работая со сборниками рукописей в различных библиотеках, я собрал много неизданных материалов по гуманизму и Возрождению и надеюсь опубликовать эти документы в будущем.

Ввиду недавних событий меня лишили должности на следующий год, хотя ранее мне подтвердили, что я смогу ее сохранить. Через несколько месяцев я должен буду прервать свои исследования и уехать из Италии практически без средств, при этом в Германию мне вернуться не разрешают.

Учитывая сложившуюся ситуацию, я хотел бы отправиться в Америку, где я знаю многих эрудитов [sic] и где надеюсь найти должность в каком-нибудь университете, исследовательском институте, колледже, школе или библиотеке. У меня есть весомые подтверждения моей преподавательской и исследовательской деятельности как в Германии (Хоффманн, Кронер, Кассирер, Эдуард Норден и Вернер Йегер, который ныне находится в Чикаго), так и в Италии (Джентиле, Паскуали, Бертони)»3.

К счастью для нас, молодой и талантливый еврейский ученый из Германии также приложил полный список, насчитывающий двадцать одну публикацию и еще восемь работ, готовившихся к изданию^4, благодаря чему мы можем датировать письмо концом 1938-го или, что более вероятно, 1939 годом.

Жизненный путь Кристеллера перекликается с биографией еще одной известной немецкой еврейской ученицы Мартина Хайдеггера – Ханны Арендт. Вполне вероятно, что эти два блестящих ученых встречались в годы учебы в университетах Германии, где преподавали Хайдеггер и Ясперс. Примечательно, хотя и не удивительно, что в списке своих профессоров Кристеллер не упоминает Мартина Хайдеггера, который был его первым научным руководителем и наставником. Чем это объясняется? Знаменитый философ, специалист по метафизике Хайдеггер стал ректором университета Фрайбурга в 1933 году. В мрачном, роковом году, когда Гитлер стал канцлером Германии. Судя по всему, ни сам новый канцлер, ни его омерзительная риторика не вызывали неприятия у Хайдеггера, который был членом национал-социалистической партии. Известно, что с этого времени студенты еврейского происхождения уже не пользовались поддержкой Хайдеггера, чьи отношения с нацизмом и по сей день остаются предметом оживленных споров.

Досье Кристеллера содержит лишь его длинную автобиографию, напечатанную на машинке. Однако оно рождает странный вопрос: вмешались ли в его дело службы Пия XII? Или же покинуть Германию, пребывание в которой становилось все более опасным, Кристеллеру помогли другие посредники, вследствие чего потребность в заступничестве Святого Престола отпала?5

Биографы Кристеллера указывают, что бежать ему помог итальянский сенатор Джованни Джентиле, упомянутый в его письме, однако остается вопрос о том, смог ли он воспользоваться дополнительной поддержкой, которую ему закулисно оказывал Ватикан. Краткое досье в Историческом архиве Государственного секретариата дает мало сведений по этому пункту, но вместе с тем показывает, что Пауль Оскар Кристеллер доверял Пию XII и его Бюро и рассчитывал на их помощь, чтобы вырваться из личного и профессионального кошмара.

По иронии судьбы до войны и до начала преследований евреев нацистами Германия и Италия занимали ведущие позиции в исследовании культуры европейского Возрождения, и в этих странах еще не знали, что отвратительные догмы приведут к бегству одного из лучших европейских специалистов по Средним векам и Возрождению. То, что потеряла Европа, приобрела Америка. Кристеллер получил американское гражданство и стал профессором Йельского и Колумбийского университетов.

* * *

Кристеллер был не единственным университетским профессором, который в эти бурные годы опасался за свою жизнь. Среди просьб о помощи, ежедневно поступавших в Ватикан, есть письмо, доставленное в марте 1939 года и касавшееся судьбы другого известного ученого, профессора Туллио Либмана, обращенного в христианство еврея. Написанное монсеньором Франческо Роберти, специалистом по гражданскому и каноническому праву и профессором Папского института Сант-Аполлинаре, оно адресовано заместителю госсекретаря монсеньору Монтини^6.

Роберти объяснял, что, «хотя Туллио Либман был крещен, после провозглашения расовых законов 1938 года он был вынужден покинуть кафедру гражданского права и уголовного судопроизводства в Пармском университете.

Благодаря вмешательству одного благожелателя он получил должность на факультете права университета Монтевидео. Но, поскольку для въезда в Уругвай ему необходимо получить особую визу министерства иностранных дел, он обратился ко мне, своему старому школьному другу, чтобы заручиться протекцией Святого Престола в этом начинании»7.

Однако из досье совершенно очевидно, что проложить Либману путь к свободе в Южной Америке оказалось непростой задачей, потребовавшей много времени. Чтобы заступиться за него, Бюро пришлось преодолеть бюрократические препоны в двух разных концах света – в Южной Америке и Италии. 25 марта 1939 года Тардини отправил шифрованную телеграмму монсеньору Фьетте, нунцию в Буэнос-Айресе, столице Аргентины, в которой поручил ему заняться этим делом^8.

В Риме же монсеньор Делл’Аква обратился к монсеньору Роберти, чтобы проверить детали биографии. Однако Либман не знал, на какой стадии находился его запрос на получение визы: «Профессор попросил меня выразить от его имени самую горячую благодарность Вашему Превосходительству, однако он, к сожалению, не может предоставить более точные сведения, помимо тех, которые он уже передал для облегчения поисков его досье. Он надеется, что уже сообщенные данные позволят ему достичь желаемой цели»9.

Как показывают пометки на досье от 22 апреля, Роберти сообщил Делл’Акве, что запрос, направленный Либманом в Уругвай, «был поддержан самим ректором университета Монтевидео и должен находиться в министерстве иностранных дел»10. Получив эти важные данные, Мальоне передал обновленные сведения нунцию Фьетте в Буэнос-Айресе^11.

Расшифровка ответа монсеньора Фьетты монсеньору Тардини с пометками монсеньора Делл’Аквы, 26 марта 1939 года^12

Однако к этому времени нунций Фьетта уже направил новую просьбу о помощи архиепископу Монтевидео, который, не теряя времени, лично встретился с министром иностранных дел Уругвая. Ему было сказано, что Либман «должен лично явиться в уругвайское консульство в Риме или скорее в Генуе (последний вариант предпочтительнее), чтобы изложить свое дело. При наличии особой рекомендации запрос, разумеется, будет принят к рассмотрению министром, который немедленно выдаст визу, благодаря чему Либман сможет сесть на пароход в том же городе»13. Судя по всему, личное вмешательство архиепископа ускорило процесс^14. Бюро сообщило Либману через его старого друга монсеньора Роберти, что дело улажено^15. Либман с облегчением отправился в Уругвай, где его ждала должность в университете и новая жизнь.

Дело профессора Либмана крайне важно во многих отношениях. Из Уругвая он перебрался в Аргентину, затем в Бразилию, в Рио-де-Жанейро, где занял должность профессора гражданского права. Впоследствии этот талантливый человек стал основателем Бразильской школы гражданского судопроизводства, совокупности основ процессуального права, которые до сих пор преподаются во всем мире, а бразильский кодекс гражданского права и сегодня носит его имя – O código Liebman.

После разгрома фашизма и окончания войны Либман вернулся в Италию, где смог снова преподавать в различных университетах, не опасаясь постоянных преследований или угроз. Ввиду вклада в развитие права и образования, а также уважения, которое он заслужил, его именем была названа улица в Риме. Так Бюро Пия ХII спасло ему жизнь и сохранило для человечества гения юриспруденции.

Интересное замечание напоследок: в существующих биографиях Энрико Туллио Либмана говорится, что он покинул Италию в 1938 году. Однако в документах, хранящихся в архивах Святого Престола, четко указывается, что он выехал не раньше мая 1939 года. Кроме того, ни в одной биографии Либмана не упоминается о помощи, которую ему оказали его старый школьный друг монсеньор Роберти, команда Пия XII, архиепископ и нунций в Аргентине – а ведь все они приложили большие усилия, чтобы обеспечить его отъезд в Уругвай.

* * *

Талант Виктора ван дер Рейса раскрылся в области медицины. До 1919 года он учился в университетах Вюрцбурга, Лейпцига и Мюнхена и сдал германский государственный экзамен с наивысшим отличием, получив диплом врача. Когда разразилась Первая мировая война, он служил Германии военным врачом, талантливо и самоотверженно, и был трижды ранен. В 1918 году он женился на Маргарет Эрнст, одной из первых немок, окончивших медицинский факультет. В их семье родились трое детей: старший сын Эрнст в 1922 году, дочь Аннамария в 1925-м и младший сын Дирк в 1928-м^16.

В период после мрачных лет Великой войны и вплоть до рождения младшего сына Виктор преподавал в Университете Грейфсвальда, а после стал внештатным профессором и директором терапевтического отделения в государственной городской больнице Данцига, в Восточной Пруссии.

Будучи буквально заражен вирусом науки, Виктор специализировался на патологиях и микробиологии тонкого кишечника.

Он мог бы вести тихую и спокойную жизнь уважаемого специалиста по медицине в Данциге, наслаждаться всеми благами, которые давала ему должность, и проводить свободное время с женой и детьми. Но Виктор был устроен иначе. Он был активным членом немецкой Партии Центра, иногда именуемой Партией католического Центра. И хотя он был крещеным католиком, по происхождению он был евреем.

В силу двух этих особенностей его биографии – партийной принадлежности и происхождения – с 1935 года время от времени он попадал ненадолго в тюрьму. Но нацистские тиски сжимались все сильнее, и он был вынужден отказаться от практики в данцигской больнице. Ему дозволили руководить из дома одной частной клиникой, но это длилось недолго. Чувствуя, что ему самому и его семье теперь угрожала смертельная опасность, он убедил Маргарет бежать из Данцига вместе с детьми. Им удалось добраться до Дюссельдорфа. Для врача это, конечно, было облегчением, но, когда он попытался бежать сам, его схватило гестапо и отправило в немецкий концентрационный лагерь Нойфарвассер близ Данцига. Затем Виктора перевели в более крупный концлагерь в Штуттхофе, откуда он сумел бежать осенью 1939 года.

Движимый страхом и надеждой, с польским паспортом на руках Виктор смог добраться до итальянской границы и пересечь ее. До настоящего времени детали этого эпизода его жизни оставались неизвестными, однако Исторический архив проливает свет на эти события. 11 мая 1940 года Виктор ван дер Рейс нашел убежище в Риме, в доме по адресу Виа деи Петтинари, 57, принадлежащем Конгрегации паллотинов. Здесь же находилась римская штаб-квартира «Рафаэльсферайн», католической организации помощи беженцам из Германии. Неизвестно, как Виктор получил польский паспорт и как добрался до Рима^17. Отец Хехт, директор «Рафаэльсферайн», рекомендовал отважного немецкого исследователя и врача Святому Престолу, описав его как «неарийского католика, который желает получить визу для выезда в Бразилию по предоставленной Ватикану квоте»18.

Виктор отправил написанное по-французски письмо «Государственному секретарю Его Святейшества», в котором изложил события, произошедшие в Германии. «Ввиду случившегося в Германии я был вынужден покинуть мою родину. Я придерживаюсь католического вероисповедания, но не принадлежу к арийской расе. У меня католическая семья, а моя жена – арийка»19. Затем он попросил визы в Бразилию для всей семьи^20.

Согласно архивным данным, Виктор ван дер Рейс сам отнес письмо в Бюро и передал его монсеньору Делл’Акве. Это был довольно смелый поступок, если учесть, какие опасности таились для беглеца еврейского происхождения в фашистском Риме.

Вот что отмечал Делл’Аква 11 мая: «Прочие члены семьи еще находятся в Германии. Тем временем я сказал г-ну ван дер Рейсу, что им следовало бы связаться с “Рафаэльсферайн”»21. Очевидная постоянная опасность, которой подвергался Виктор, заставила минутанта Делл’Акву действовать быстро. На следующий день, 12 мая, в посольство Бразилии при Святом Престоле была отправлена Appunto (записка) с запросом на получение виз. Все прошло гладко, однако бразильское посольство предупредило, что, хотя визу ему выдадут, по прибытии в Бразилию «ему будет строго запрещено» заниматься медициной^22.

Покровитель Виктора, отец Хехт из «Рафаэльсферайн», придумал другой план. 25 мая 1940 года он отправил кардиналу Мальоне следующее предложение: «Г-н профессор д-р Витторе [sic] ван дер Рейс, польский гражданин, уже находился в концлагере в Польше, но добился разрешения на выезд из страны и хотел бы отправиться в Соединенные Штаты, потому что его имя уже несколько лет в списке подавших заявление на визу. Однако из-за расовых законов Италии он не может ждать американскую визу в Риме. Поэтому он хотел бы отправиться в Лиссабон, чтобы там дождаться визы, и просит Ваше Высокопреосвященство дать ему благожелательную рекомендацию с целью скорейшего получения португальской визы. Упомянутый здесь профессор хорошо знаком Его Высокопреосвященству кардиналу Хлонду и Его Преосвященству епископу Оконевскому, которые дали ему рекомендацию»23.

Быть может, поддавшись нетерпеливости, отец Хехт снова написал ему два дня спустя и снова подчеркнул тот факт, что Виктор ван дер Рейс с 1938 года находится в списке лиц, подавших заявление на американскую визу, которая могла быть ему выдана через несколько месяцев. Он предупреждал: «Учитывая обстоятельства, представляется, что он не может оставаться [в Италии] в течение всего необходимого для этого времени, но для спасения жизни (он уже побывал в концлагере) ему необходимо выехать в Лиссабон или в Бразилию, чтобы дождаться там визы для въезда в Соединенные Штаты, при условии, что ему немедленно оформят португальскую или испанскую визу. Для сокращения сроков ожидания американской визы я прошу Ваше Высокопреосвященство дать ему рекомендацию для г-на Тейлора [специального посланника при Святом Престоле], чтобы тот мог ему посодействовать»24.

Судя по всему, Делл’Аква не оценил это давление и обилие советов. Он уже приложил немало усилий, чтобы Виктор как можно скорее добрался до Бразилии. Делл’Аква отметил: «Я уже сказал, что тут ничего нельзя сделать»25 и «Я сказал отцу Хехту, что не было возможностей в Португалии и что было бы хорошо, если бы г-н ван дер Рейс немедленно выехал в Бразилию»26. Делл’Аква понимал, какое разочарование ждало Виктора в Бразилии, если бы он не смог там заниматься медициной. Тем не менее там он был бы в безопасности и позднее мог бы выехать куда-то еще.

Следующие десять лет Виктор ван дер Рейс провел в Бразилии. Он так и не смог оттуда уехать и умер в Сан-Паулу в 1957 году. Трагическую ноту этой истории добавляет тот факт, что Виктор не только был вынужден прервать свою профессиональную деятельность, – остается неизвестным, смогли ли с ним воссоединиться жена и дети. Несмотря на этот грустный конец, его труды сохранились и он считается пионером в исследовании тонкого кишечника и микроэкологии, которую мы сегодня называем кишечной флорой^27.

* * *

Знакомство с этими воодушевляющими свидетельствами стремления оказать помощь и спасти людей, которые столкнулись со смертельной опасностью, кое-что рассказывает нам об «утечке мозгов», о бегстве европейских интеллектуалов в Америку и другие страны. Беспощадное преследование евреев способствовало обеднению культуры и замедлению интеллектуального прогресса в послевоенной Европе. Эта масштабная радикальная дискриминация выходила за рамки религии и обрушивалась на тех, кого относили к низшей «расе».

Тем не менее некоторым счастливчикам удалось выжить и в послевоенные годы стать видными деятелями в своих новых странах и во всем мире, хотя их биографии и по сей день хранят молчание о том, как это стало возможным.

9. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 1

Нет ничего нового под солнцем. И снова поезда, под завязку забитые депортированными, потянулись «на восток».

Во время Первой мировой войны секретарь Конгрегации чрезвычайных церковных дел Эудженио Пачелли часто слышал зловещее выражение «На восток!». В январе 1918 года, за три месяца до окончания боевых действий в Восточной Европе и подписания 3 марта 1918 года Брест-Литовского мирного договора между Германией и Россией, Пачелли – ему тогда был 41 год, и незадолго до того его назначили нунцием в Баварию – писал в Рим: «Германское правительство вынуждено приступить к объявленным ранее репрессиям. 6-го числа этого месяца 600 известных французов были депортированы на оккупированную территорию России… а через несколько дней в лагерь Хольцминден в Германии будут депортированы 400 женщин»1. Выглядело все это так, как если бы действовавшая германская армия рассматривала «восток» как идеальное место для содержания пленных. В депортации «на восток» был еще и сильный символический аспект. Изгнанники навсегда исчезали с приятного и комфортного Запада и оказывались очень далеко от глаз и сердец, в холодном, пугающем мире славян, иной части человечества, по отношению к которым германцы в 1914–1918 годах, а позднее нацисты испытывали презрение и враждебность. Депортации возобновились в 1930-х годах, когда вся территория Германии превратилась в архипелаг концлагерей самого разного рода. Эудженио Пачелли, занимавший должность государственного секретаря с 1930 по 1939 год, был хорошо осведомлен об этих реалиях.

* * *

По численности и жестокости обращения евреи были на первом месте, но еще в довоенные годы под удар нацистов попало и немецкое духовенство. В выдержках из писем польского посольства мы читаем, что «почти тридцать профессоров Краковского университета были отправлены в германские лагеря, прежде всего в Дахау, Ораниенбург и Маутхаузен»2. В отчетах 1940 года, которые подтверждаются другими документами Исторического архива, в глаза бросаются многие фразы, свидетельствующие о том, что судьба некоторых представителей духовенства была столь же незавидной, как и евреев. Власти не только не разрешали им проводить богослужения, вопреки заверениям германского министерства иностранных дел, изложенных в вербальной ноте^3, но и обращались с ними, как со злостными преступниками, подвергая их беспрерывным истязаниям^4. Монсеньор Чезаре Орсениго, нунций в Берлине, использовал все дипломатические каналы, чтобы добиться освобождения заточенных в концлагерях польских священников и переправить их в нейтральные страны. Этот рискованный план дал «скромные результаты», как он сам сообщал в Рим^5. В апреле и июне 1940 года он выразил протест властям Германии в связи с жестоким обращением в концлагерях, прежде всего в Заксенхаузене, что близ Ораниенбурга, кошмарном месте, где регулярно проявляли насилие по отношению к священникам. В этом концлагере содержались не только католические клирики, но и находился в изоляции протестантский пастор Нимёллер. Впоследствии его перевели в Дахау, где он чудом выжил. После войны он сурово критиковал бездействие протестантов, когда нацисты преследовали и истязали евреев. Монсеньор Бернардини, нунций в Швейцарии, подчеркивал, что в статье, опубликованной им в 1945 году, Нимёллер вопрошал: «Как, например, так получилось, что в Дахау было всего 45 евангелических пасторов и 450 немецких католических священников?»6

Нацистские власти отказывались освобождать польских священников из опасений, что те займутся антинацистской пропагандой за рубежом. Однако на небольшую «уступку» они все же пошли, заключив всех священников в одном лагере – Дахау^7. Бюро отнеслось к этому делу со всей серьезностью. Предлагались различные решения, но никакого конкретного плана так и не появилось^8. В конце декабря 1940 года нунций Орсениго сообщил папе, что 1200 представителей духовенства скоро будут переправлены в Дахау^9. Многие священники погибли или были депортированы: к апрелю 1941 года в Польше были арестованы от 2500 до 3000 священнослужителей, из которых 900 уже скончались и (только) шестьдесят девять были освобождены^10. И хотя в конце 1940 года нунций в Берлине заявил, что в Дахау, «как считается, режим менее строгий»11, всего через несколько месяцев обнаружилось, что он ошибался. Стало известно, что два иезуита, переведенные в Дахау, вскоре умерли один за другим: в феврале 1941 года отец Калужа, а в марте отец Болеслав Шопиньский^12. Вскоре после этого посольство Польши вербальной нотой сообщило Святому Престолу о судьбе польского священника по фамилии Прокопович, который сначала провел пять лет в заточении в Советском Союзе, а 27 августа 1940 года был арестован нацистами вместе с десятью другими священниками. Его несколько месяцев продержали в Ораниенбурге, где он сумел выжить, несмотря на высокую смертность среди священников. Затем его перевели в концлагерь Дахау, условия в котором, «судя по всему, для некоторых категорий заключенных еще более суровы; в мае 1941 года он все еще находился там под номером 2218, L / 3, Блок 28 / 3. Его семья просит спасти его»13. Помня о пустом обещании нацистских властей, что через несколько месяцев содержавшиеся в Дахау священники будут освобождены от принудительных работ, минутант монсеньор Саморе попытался уладить дело и попросил нунция Орсениго вмешаться^14.

В ноябре 1941 года в Историческом архиве появилось – уже не в первый раз – название Освенцим. Оно фигурировало в запросе, направленном Святому Престолу посольством Польши, которое в те годы размещалось на территории Ватикана. Посольство просило вмешаться, чтобы, «если еще не поздно, спасти жизнь более ценную, чем все прочие». Речь шла о вспомогательном епископе Плока, монсеньоре Ветманьском. Он был заключен в Освенцим и, будучи «очень больным, медленно умирал»15. Нунций Орсениго также постоянно заступался за других польских епископов и их викариев, которые с трудом выживали в различных немецких концентрационных лагерях^16. Посольство Польши впервые обратило внимание Бюро на название Освенцим в одном письме, отправленном в декабре 1940 года: «Рядом с Освенцимом есть большой концлагерь. Жизнь в нем ужасна. Там есть большой крематорий, в котором каждую неделю сжигают сотню трупов»17. На Западе этот лагерь станет известен под зловещим названием Аушвиц.

Отличительный знак для евреев, созданный в Хорватии (буква Ž обозначала židov, «еврей» по-хорватски)18

* * *

Бюро также получало сведения о депортации и интернировании евреев. Хотя эти отчеты иногда были менее содержательными и надежными, чем те, что касались католического духовенства, они не оставляли никаких сомнений в том, какая участь ожидала еврейское население Европы. Приехав в Ватикан 9 июня 1941 года, монсеньор Алоизие Степинац, архиепископ Загреба, привез с собой «звезду Давида» с буквой Ž (обозначающей židov, т. е. «еврей» по-хорватски), отличительный знак, который должны были носить евреи в Хорватии. Архиепископ вмешался в ситуацию, но смог добиться только того, чтобы такому обращению не подвергались одни лишь обращенные евреи^19.

В ноябре того же года, благодаря отчету некоего д-ра Шлефенберга стали известны подробности положения евреев в Румынии. Автор полагал, что из 300 тысяч евреев Бессарабии и Буковины к октябрю 1941 года в живых оставалось всего 80–90 тысяч. По его предположению, в ходе операции «Барбаросса» немецкая армия расправилась на месте с 90 тысячами евреев, другим удалось бежать во время отступления советских войск^20. Исторический архив показывает, что под большевистской властью их ждала ничуть не лучшая участь. На фото, хранящемся в Историческом архиве, можно видеть, какой нелегкой была их судьба.

Тюрьма на улице Лонцкого во Львове. Люди, расстрелянные большевиками 15, 23 и 25 июня 1941 года^21

Д-р Шлефенберг, свидетель этих событий, продолжал: «Выживших в Черновцах и Кишиневе собрали в маленьком, окруженном колючей проволокой гетто в пригороде, посреди развалин и без водопровода. Им не разрешается выходить даже затем, чтобы раздобыть себе продовольствие. Их собственность конфискована, под страхом каторжных работ запрещается оказывать им помощь, давать деньги и т. д. Их выкашивают болезни и самоубийства; девушки занимаются проституцией за краюху хлеба и т. д.». Хотя это кажется невозможным, но положение евреев было еще хуже в других местах, например в лагерях в Маркулештах, Единцах и Вертюжени в Молдавии (в последнем из них 22 тысячи евреев были размещены в 350 разрушенных домах) и в Сокирянах на Украине. В отчете приводятся и другие детали, касающиеся искоренения евреев в Румынии, и делается вывод о том, что «цель всей этой политика предельно ясна: полное разграбление, а возможно и физическое истребление всех евреев Румынии. В Транснистрии утверждают, что все евреи уже казнены»22.

Депортация «на восток»… Неслучайно кто-то из Бюро подчеркнул это словосочетание в вырезке из выпуска журнала «Дойчланд» за июль 1942 года. В этой статье немецкий журналист говорил о том, как была упущена предложенная Германией возможность амнистировать политзаключенных. Потому что «ни бельгийцы, ни поляки, ни чехи, ни словенцы, ни норвежцы, ни голландцы не дали положительного отклика на предложение. В связи с этим депортации следует рассматривать как новую вынужденную фазу в европейском сотрудничестве. Тысячи французов, норвежцев и голландцев уже депортированы в страны на востоке. Все поляки в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет обязаны трудиться в “баудинст” [службе строительства], где царит военная дисциплина. 65 тысяч словенцев были “уже депортированы”, чтобы расчистить сорок километров на германо-хорватской границе»23. Статья показывает, что в некоторых странах Европы общественное мнение протестовало против этой «депортации на восток».

* * *

Тогда же, в июле 1942 года, произошла депортация евреев из Лиона, на которую резко отреагировали французские епископы. В Париже арест 12 тысяч евреев и их интернирование на велодроме «Вель д’Ив» в середине июля 1942 года вызвали живое возмущение у парижан. Перед епископатом встал вопрос, будет ли разумно выразить публичный протест. Однако возобладало противоположное решение, чтобы «не допустить огласки работы “Католического действия”, которая до настоящего времени не встречала препятствий». Кардинал Сюар отправил из Парижа главе государства письмо с осуждением, которое нунций Валери расценил как «скорее платонический протест»24. В Лионе были депортированы все евреи-иностранцы, прибывшие во Францию после 1936 года. В это же время кардинал Жерлье спасал сотни детей, разлученных с родителями, через ассоциацию христианской дружбы – в ней состояли католики и протестанты, а возглавлял ее сам кардинал^25.

* * *

В августе в Бюро поступили следующие новости из Словакии: «Депортация началась 20 марта 1942 года, к этому времени уже были приняты административные меры: полный запрет на путешествия, а также запрет на перемещение внутри сел или городов, комендантский час после 18 часов, маркировка домов евреев желтой звездой Давида, на дверях – список проживающих в них евреев. В первом конвое, отправленном 25 марта 1942 года, находилось 8500 человек, причем мужчины и женщины были разделены. Через четыре недели было объявлено, что разделять семьи больше не будут. Так начались “семейные перемещения”, при которых не делалось исключения для младенцев, больных, пожилых людей и беременных женщин. К середине июля таким образом было депортировано 45 тысяч человек… Эту бесконечную и трагическую главу в истории перенесенных евреями страданий дополняют невообразимые мучения, которые ожидают польских евреев»26.

Оригинал письма монсеньора Андрея Шептицкого Пию XII, 29–31 августа 1942 года^27

Если еще оставались какие-то сомнения относительно того, действительно ли Германия ступила на дьявольский путь, их окончательно развеивало письмо, которое монсеньор Шептицкий, львовский митрополит Греко-католической церкви, отправил папе в конце августа 1942 года: «Сегодня вся страна согласна в том, что Германия на порядок хуже большевистского режима, она почти достигает дьявольского уровня. На протяжении по меньшей мере года не проходит и дня без самых ужасных преступлений, убийств, краж и грабежей, конфискаций и вымогательства. Евреи – главные их жертвы. Число убитых евреев в нашей маленькой стране, несомненно, превышает 200 тысяч. И по мере продвижения армии на восток количество жертв растет. В Киеве за несколько дней было казнено 130 тысяч мужчин, женщин и детей. В последний год все украинские деревни стали свидетелями подобных массовых расправ. Поначалу [немецкие] власти пребывали в замешательстве в связи с проявлениями подобной бесчеловечной несправедливости и старались представить документы, доказывающие, что исполнителями этих убийств были местные жители или вражеские солдаты. Однако со временем они стали убивать евреев на улицах на глазах у населения и безо всякого стыда. Разумеется, жертвами бессудных убийств стали множество христиан – не только крещеных евреев, но и “арийцев”, как они их называют»28.

* * *

Из заголовков некоторых досье той эпохи, хранящихся в Историческом архиве, явствует, что было трудно, а то и невозможно получить надежные сведения о «неарийцах», депортированных за пределы Германии^29. В одном отчете, составленном в июле 1942 года в связи с поиском сведений об этих «неарийцах», нунций в Берлине был вынужден признать, что у него было «тяжело на сердце от того, что здесь, к сожалению, никто не может получить достоверных сведений о неарийцах, даже проявлять такой интерес не рекомендуется, потому что они, судя по всему, стремятся к тому, чтобы пропал всякий след депортированных. Опасно даже просто разговаривать с неарийцем, носящим звезду… В последнее время ситуация только ухудшилась… Нам запрещают задавать простейшие вопросы, касающиеся неарийцев… Все попытки защитить католиков-неарийцев также отклоняются под тем предлогом, что вода крещения не меняет неарийскую расу и что германский рейх защищает себя не от вероисповедания крещеных евреев, а от неарийской расы»30. Тем не менее посольство Польши регулярно сообщало новые, сильно тревожившие Святой Престол сведения о ликвидации гетто и об «убийствах евреев во многих городах. В Варшавском гетто, методически опустошаемом…. И каждый день евреев увозят поездами за Люблин, на восток…»31 В Бюро вспомнили о сведениях из Польши, которые ранее передал один из информаторов Ватикана, граф Джованни Мальвецци, писавший, что «расправы над евреями принимают все более ужасные формы и масштабы»32. Эта неясность, наряду с тем, что дипломатические представители были лишены возможности собирать информацию, вынудила Бюро обратиться к руководству Католической миссии в Швейцарии, которая принимала участие во многих добровольных действиях по защите евреев в Европе^33.

В августе – сентябре 1942 года под контролем Бюро была осуществлена одна из самых масштабных операций по спасению. В то время нацистам были выданы 20 тысяч евреев, проживавших в оккупированной части Франции, что сопровождалось душераздирающими сценами неописуемой жестокости. Монсеньор Луи Вебер, бывший тогда генеральным викарием епархии Лозанны, Женевы и Фрибура, сообщил нунцию в Берне^34 о встрече, в которой приняли участие десять человек. Речь шла о представителях протестантской и иудейской религий, а также ассоциаций из Швейцарии и нейтральных стран, занимавшихся спасением еврейских детей, прежде всего во Франции. «Совещание, – писал швейцарский информатор, – было нацелено на спасение скорее не взрослых – в этом случае оно было бы совершенно бесполезным, – а детей. Те, кто старше шестнадцати лет, должны следовать за своими родителями; те, кто младше шестнадцати лет, могут остаться. Именно эту группу примерно в 3500 человек мы обсуждали в ходе нашей встречи»35. На ней, говорил монсеньор Вебер, «меня как представителя католической Церкви попросили, чтобы нунциатура в Берне написала Святому Престолу, дабы он предупредил нунциатуры в Португалии, Бразилии, Уругвае, Аргентине и, возможно, Венесуэле и Чили и передал через них епископам, что они должны подготовить католические общины. Португалия должна будет принять на временной основе, а другие страны на постоянной этих бедных еврейских детей, разлученных в ходе душераздирающих сцен со своими родителями, которых они, безо всякого сомнения, больше никогда не увидят…» Вебер прибавлял к этому еще одно требование: «Совершенно необходимо действовать очень быстро: речь идет о днях, а то и часах». Монсеньор Тардини подчеркнул эту фразу синими чернилами. Генеральный викарий Вебер принял вызов, взяв на себя ответственность за то, чтобы при посредничестве католической Церкви и прежде всего Святого Престола «двери заморских стран оставались открытыми для этих несчастных детей. Протестантские, католические и нейтральные круги приняли на себя эту христианскую миссию во имя жертв еврейской расы»36. Бюро приняло это к сведению, а кардинал Мальоне собственноручно добавил на документе: «Дело срочное, но чего мы можем добиться? Прошу вас известить об этом Святого отца»37.

В конце августа из нунциатуры была доставлена неразборчивая телеграмма, расшифровка которой заняла некоторое время. В ней упоминалось протестное письмо кардинала Жерлье, архиепископа Лиона, в котором рассказывалось о напряженной атмосфере, воцарившейся в городе в связи со все новыми мерами против евреев, вводившихся правительством Виши. Некоторые епископы, в частности монсеньор Пьер-Мари Теа, возглавлявший епархию Монтобана, также написали письма, предназначенные для публичного оглашения, в которых отстаивалось «уважение к человеческой личности»38. Эти письма нунций монсеньор Валери не стал называть «платоническими» – это определение он ранее употребил применительно к официальному посланию кардинала Сюара. Письма, зачитывавшиеся с церковной кафедры, были более смелыми и «даже производили большее впечатление», чем ранее.

Некоторые газеты, связанные с правительством Виши, расценили поведение епископов как попытку саботировать деятельность маршала Петена, который добивался единства французского народа. В другом отчете, отправленном в форме телеграммы, представитель папы во Франции, нунций Валери, сообщал Бюро о том, что «этих [епископов], которые продолжают выступать против правительства, обвиняют в том, что они англофилы и деголлисты [sic], саботирующие великое начинание маршала Петена»39. В телеграмме уточнялось, что многие дипломаты передали своим правительствам письмо кардинала Жерлье^40. В это время монсеньор Барбетта, минутант и эксперт Ватикана по французским делам, выполнял свои обязанности в Бюро. По его мнению, сведения, переданные генеральным викарием Вебером из Лозанны, не соответствовали информации, полученной от нунция Валери; имелись расхождения относительно точного числа евреев и участи их детей. «Действительно, генеральный викарий говорил о 20 тысячах “уже депортированных” евреев по состоянию на 30 августа. Между тем монсеньор Валери 31 августа упоминает о 4500 уже депортированных евреях и еще 12 тысячах, “сосредоточенных” на велодроме 4 августа»41. Кроме того, швейцарский генеральный викарий заявлял, что «дети старше шестнадцати лет “должны последовать” за родителями, те же, кто младше шестнадцати лет, “могут” остаться. Монсеньор Валери не проводит этого различия, однако считает безусловно возможным, что г-н Лаваль [глава французского правительства с 18 апреля 1942 года по 19 августа 1944 года, после отставки маршала Петена] получил от г-на Гитлера согласие на то, чтобы “дети последовали за своими родителями”, причем как в оккупированной, так и в свободной зоне. Было бы целесообразно отправить монсеньору Валери телеграмму, чтобы узнать, действительно ли по его данным от трех до пяти тысяч еврейских детей оказались брошены и что собирается в этой связи предпринимать французский епископат»42.

Сообщение монсеньора Вебера было предельно ясным: «Совершенно необходимо действовать очень быстро». Напряженность во Франции между епископатом и правительством Петена все нарастала, однако, как это часто случается, бюрократия следует своему ритму. Но прошло еще десять дней, прежде чем нунцию Валери и монсеньору Пачини в Виши была отправлена телеграмма за подписью кардинала Мальоне с просьбой предоставить сведения о еврейских детях^43.

Тем не менее умеренная международная дипломатическая огласка произвела ожидаемый эффект. 19 сентября 1942 года апостольская нунциатура в Гаити передала кардиналу Мальоне добрые вести: «Газеты двух республик [Доминиканской и Гаити] неоднократно сообщали о протесте, который Святой Престол заявил через нунция в Виши французскому правительству относительно недавних законов, введенных в этой стране против евреев. В этой связи президент Доминиканской Республики, генерал Трухильо, гостеприимно предложил принять 3500 еврейских детей в возрасте от трех до четырнадцати лет из числа еврейского населения свободной зоны. Тот же президент возьмет на себя организацию и покрытие транспортных расходов»44. Через несколько недель добрую волю проявил целый ряд стран. Соединенные Штаты согласились принять тысячу детей, столкнувшихся с угрозой депортации. Доминиканская Республика также должна была принять тысячу человек. Канада сначала согласилась принять пятьсот, затем еще пятьсот. Появилась надежда, что несколько сотен смогут отправиться в Швейцарию^45. По крайней мере, эти три тысячи детей могли отправиться на Запад, а не «на восток».

* * *

27 сентября 1942 года личный посланник президента Рузвельта Майрон Тейлор отправился в апостольский дворец на встречу с кардиналом Мальоне. В своем кожаном портфеле он нес важнейший документ. Но Мальоне отсутствовал, поэтому Тейлор вручил конверт какому-то сотруднику Бюро, который передал его непосредственно Пию XII^46. Открыв конверт, папа обнаружил там два разных документа: письмо на имя кардинала Мальоне и приложенный к нему меморандум, в котором сообщалось, что два заслуживающих доверия арийских свидетеля отправили в женевское представительство Палестинского еврейского агентства отчет о последних событиях в Польше. Читая меморандум, папа со всей ясностью представил себе положение в далекой стране – на его глазах словно разворачивался фильм: «Идет ликвидация Варшавского гетто. Всех евреев вне зависимости от возраста и пола выводят группами и расстреливают. Их тела используются для получения жира, а кости – для производства удобрений. Для этих целей даже эксгумируют трупы»47. Папа прочитал следующую страницу: «Эти массовые казни проводятся не в Варшаве, а в специально отведенных для этого лагерях. Один из них расположен в Белжеце. В течение последнего месяца около 50 тысяч евреев были казнены прямо на месте в Лемберге [Львове]. Согласно другому отчету, сто тысяч были убиты в Варшаве. На всем востоке Польши и в оккупированной части России не осталось ни единого еврея». Очевидец также сообщал, «что было перебито все нееврейское население Севастополя». Особенность этих действий заключалась в том, что, дабы «не привлекать внимание иностранных государств, расправа над еврейским населением Польши была осуществлена не за один раз»48. Европейская трагедия продолжалась: «Евреи, вывезенные из Германии, Бельгии, Голландии, Франции и Словакии, обречены на уничтожение, тогда как арийцы, депортированные на восток из Голландии и Франции, прямо эксплуатируются». Затем старый рефрен «депортация на восток» явился в своем новом, страшном обличии: «Подобная расправа привлекла бы всеобщее внимание на Западе, поэтому им пришлось сначала депортировать их на восток, откуда стороннему наблюдателю труднее получить сведения о происходящем. Значительная часть еврейского населения, депортированная в Литву и Люблин, уже казнена в последние недели».

Теперь была совершенно ясна причина, по которой нунций Орсениго в течение нескольких месяцев метался по всему Берлину, тщетно пытаясь выяснить, куда именно следовали поезда, отправлявшиеся «на восток». Отчет не оставлял никаких сомнений в факте массовых казней: «Решение о новых депортациях принимается, когда посредством казней освобождаются места. Часто можно видеть, как толпы депортированных перевозятся в вагонах для скота, в каждом из которых находится примерно по сорок человек. Особенно показателен тот факт, что отбор кандидатов в Варшавском гетто смерти возлагается на литовцев-неевреев». А заканчивался отчет такими словами: «Трагедия заключается в том, что немцы настраивают польское население против евреев. Отношения между поляками и евреями ухудшились до крайней степени»49. Ввиду множества жертв и жестокостей нацистов может создаться впечатление, будто в Варшаве никто не пытался положить конец депортациям и убийствам, никто их не замечал и никого это не заботило. Тем не менее документы, пусть даже настолько короткие, что их легко упустить из виду, свидетельствуют о наличии героических личностей, которые не закрывали глаза на происходившее вокруг. Я обнаружил написанную на скорую руку записку, в которой польский архиепископ Галл перечисляет свои устные и письменные попытки вступиться за евреев перед теми, кто распоряжался судьбой Варшавского гетто, – впрочем, он сам признает, что никакого результата ему добиться не удалось^50.

Излагая эти факты, американский посланник Майрон Тейлор хотел задать вопрос отсутствовавшему в тот момент кардиналу Мальоне. Его интересовало, «может ли [Его] Высокопреосвященство сказать, располагает ли Ватикан информацией, которая подтверждает сведения, приведенные в меморандуме». В случае положительного ответа «я хотел бы знать, если ли у Святого отца какие-то мысли относительно того, как использовать силу общественного мнения, чтобы воспрепятствовать продолжению этих зверств»51. Итого два вопроса: есть ли у вас сведения, подтверждающие это? И, если да, можете ли вы что-нибудь предложить для исправления ситуации? Пий XII, в чьи руки непосредственно попало это письмо, переправил его в канцелярию госсекретаря, который обнаружил его по возвращении.

Когда кардинал Мальоне смог ознакомиться с этим посланием, он поставил следующие вопросы: «Не думаю, чтобы у нас были сведения, подтверждающие эти печальные новости, не так ли?» Кто-то из Бюро, возможно Тардини, ответил на этот вопрос 30 сентября 1942 года: «Есть данные синьора Мальвецци»52 – итальянского промышленника, который передал свой отчет о положении в Польше.

1 октября в Бюро неожиданно явился г-н Титтманн, помощник Майрона Тейлора, и настоятельно попросил дать ответ на меморандум, переданный Майроном Тейлором несколькими днями ранее. Во время краткого визита Титтманн обронил несколько слов относительно самого документа, отметив, что «содержание меморандума ему передало по телеграфу правительство с просьбой обсудить его с папой. Однако это распоряжение поступило через два часа после аудиенции, поэтому он не смог сообщить об этом непосредственно папе». Тардини, которого это явно не впечатлило, оставил заметку для Бюро: «Господину Титтманну не стоит так торопиться… мы наведем справки…»53 Нетерпение, с которым г-н Титтманн добивался заявления от Святого Престола, противоречило дипломатическим обычаям и выглядело подозрительно.

Наконец досье попало на стол к монсеньору Делл’Акве, который начал свой анализ следующим образом: «Нет никаких сомнений в том, что сведения, содержащиеся в письме посла Тейлора, крайне печальны». Однако, как всегда, «нужно удостовериться, соответствуют ли они действительности, ведь евреи склонны преувеличивать…». По его мнению, ни информации, которую русинский католический митрополит передал в письме, адресованном непосредственно папе («К тому же люди с востока не могут служить образцом искренности!»), ни отчетов графа Мальвецци не было достаточно, чтобы сделать выводы. По-видимому, Делл’Аква не был готов довольствоваться проведением расследования, а следовал установленной строгой процедуре Бюро, которую можно выразить через афоризм из личного дневника монсеньора Кассуло, нунция в Бухаресте: «Никогда не доверять всему, что говорят, и, даже когда сведениям можно доверять, мы не обязаны им верить»54. И даже если бы сведения оказались верными, нужно было действовать крайне осторожно, прежде чем давать подтверждение г-ну Титтманну, «потому что у меня такое впечатление, что в действиях американского правительства есть политическая цель (пусть она и не исключительно политическая). Оно не замедлит предать гласности подтверждение, которое может дать Святой Престол, а это может иметь очень неблагоприятные последствия не только для Святого Престола, но и для евреев, находящихся в руках немцев, которые воспользовались бы им как предлогом для дальнейшего ужесточения своей дикой и отвратительной политики по отношению к евреям»55.

Нельзя отрицать, что нетерпение, с которым г-н Титтманн требовал заявления от Святого Престола, выглядело довольно странно.

Сомнения относительно возможной склонности к преувеличению, присущей некоторым евреям, у Делл’Аквы вызвал такой пассаж из письма Тейлора кардиналу Мальоне: «Их тела используются для получения жира, а их кости – для производства удобрений. Для этих целей даже эксгумируют трупы». Впоследствии оказалось, что его недоверчивость была вполне оправдана. К догадке Делл’Аквы о том, что американцы могли использовать еврейскую проблему как инструмент или манипулировать ею, стоит отнестись серьезно. Его комментарий также выявляет главную с точки зрения Святого Престола задачу, связанную с евреями: любой ценой избежать резкого усугубления их страданий. «Не следует упускать из виду, – отмечал Делл’Аква, – что недавнего протеста, выраженного французскими епископами в связи с депортацией евреев (предполагается, что за этим протестом стоял Святой Престол), оказалось достаточно, чтобы показать неприятие католической Церковью столь бесчеловечных действий. А англо-американцы не упустили возможности – и не будут упускать в будущем – извлечь выгоду из этого протеста». В конце он почти с отчаянием заявил, что «по этому вопросу стоило бы выслушать нунция в Берлине, но разве этот бедняга может сказать что-то более определенное!..»

Через четыре дня папа Пий XII ознакомился с делом и пошел еще дальше того, что предлагал Делл’Аква, приказав «подготовить короткий меморандум, в котором будет сообщено прежде всего, что Святой Престол получил сведения о жестоком обращении с евреями, но не смог проверить точность полученной информации. С другой стороны, он незамедлительно заступался за евреев всякий раз, когда это представлялось возможным»56.

Выполняя поручение папы, Делл’Аква взял лист бумаги и записал его слова. При этом он позаботился о том, чтобы это был лист без номера протокола и водяного знака – тем самым снижался его официальный характер. 10 октября 1942 года лист был вручен непосредственно г-ну Титтманну^57. В том же месяце Бюро получило дополнительные донесения об ужасной судьбе евреев. В отчете, составленном итальянским священником доном Скавицци, сообщалось: «Уничтожение евреев посредством массовых убийств носит практически тотальный характер, пощады нет ни к кому, даже к детям и младенцам. Вместе с тем все евреи носят белый браслет и лишены возможности вести нормальную жизнь. Они не могут ходить на рынок, заходить в магазины, садиться в трамваи и использовать инвалидные кресла, ходить в театр или навещать неевреев. Перед депортацией или расправой их приговаривают к каторжным работам – даже интеллигенцию. Немногие выжившие евреи выглядят безмятежно и даже проявляют своего рода гордость. Говорят, уже убито более двух миллионов евреев… Полякам разрешено занимать в гетто дома, наконец освободившиеся после расправы над евреями»58.

Но на этой грешной земле ничто не должно нас удивлять. В тот же день исполнительный комитет Лиги Наций (из которого впоследствии возникла Организация Объединенных Наций) в лице своего почетного председателя Уинстона Черчилля передал апостольскому делегату в Лондоне следующую «резолюцию»:

«Исполнительный комитет Лиги Наций с возмущением узнал о недавних отчетах, касающихся кампании по уничтожению, которую хладнокровно проводят командование германской армии и нацистские должностные лица в оккупированных ими странах, прежде всего в Польше, трактуя это как политический вопрос. Крайне важно, чтобы те, кто может говорить от имени всех народов, чья совесть еще не умерла, выразили свое отвращение перед этим возвращением к варварству»59.

Тем самым обретают правдоподобность предположения Делл’Аквы и Тардини о том, что англо-американцы могли попытаться манипулировать заявлением Святого Престола о совершенных нацистами убийствах. Тем не менее хранящиеся в Историческом архиве документы указывают на то, что Бюро получило письмо апостольского делегата и копию текста только после 29 ноября, т. е. через несколько недель^60, а ответ за подписью кардинала Мальоне был доставлен не раньше 7 января. Вот что в нем заявлялось: «Страдания, причиняемые текущей войной, тяжелым грузом ложатся на сердце Святого отца. Вашему Превосходительству прекрасно известно, что понтифик неоднократно публично подчеркивал, что у сражающихся сторон есть обязательства по отношению к населению оккупированных стран»61.

* * *

В конце октября 1942 года г-н Салли Майер, председатель еврейской общины Швейцарии, прислал доскональный отчет о положении евреев в Румынии, который был доставлен в Бюро через апостольскую нунциатуру в Берне^62. Кардинал Мальоне поручил Бюро внимательно ознакомиться с документом и отметить в нем все, что до того времени не было известно^63. Читая отчет, монсеньор Барбетта провел полный анализ разных сведений и свел их воедино (см. главу «Рассказ о добре, которое “делается без лишнего шума”»). Он писал о своего рода «психозе [sic!], проявлявшемся в стремлении креститься, чтобы избежать депортации благодаря вмешательству государства и защите Церкви. Этим обусловлена просьба румынских евреев о вмешательстве Красного Креста, Ватикана и всех соответствующих учреждений. Для такого вмешательства должна быть создана совершенно нейтральная комиссия Красного Креста, которая будет призвана оказать минимальную материальную и моральную поддержку прежде всего тем, кто был депортирован в Транснистрию»64. Барбетта пришел к выводу о том, что, по сравнению с тем, что происходило в Хорватии и Словакии, создавалось впечатление, что положение евреев в Румынии было, «по крайней мере на настоящий момент, несколько менее трагичным, чем в этих двух странах»65.

Капеллан итальянцев, работавших в Вене, отец Сильвино Адзолини, по просьбе папы Пия XII также собрал сведения о преследованиях на религиозной почве в Австрии, Чехословакии и Люксембурге. Вот выдержка из его доклада: «Среди многочисленных священников в концентрационном лагере Дахау есть четыре каноника Пражского собора. 14 сентября сего года бывший секретарь нунция был отправлен в лагерь Маутхаузен… В лагере Маутхаузен содержится около 42 тысяч человек. Помимо евреев, есть также священники и политические заключенные. Это место страданий, где людей подвергают жестокому, бесчеловечному обращению, в том числе травят газами»66.

Монсеньор Орсениго, нунций в Берлине, в своем отчете подчеркивал, что посредством депортаций нацисты уничтожают всякий след ненавистного им народа и что скоро расовые законы, вероятно, будут изменены и депортации затронут не только неарийцев, находившихся в разводе с христианами, но и тех, кто состоит в браке, неважно, незаконном или заключенном по христианскому обряду. Немецкие епископы с тревогой вопрошали, как им выйти на Гитлера, а сам Орсениго уже обращался с жалобами к нацистским властям^67.

* * *

Папу и его сподвижников постоянно просили вмешаться, оказать помощь, добиться смягчения этих мер. Нацисты сеяли все больше ужаса в Европе и, казалось, насмехались над теми, кто был решительно настроен защищать невинных. Примерно в то же время Бюро стало известно о зловещей судьбе преподобного отца Раба из австрийской епархии Санкт-Пёльтен. Он был обезглавлен, а сестра милосердия из Третьего францисканского ордена была приговорена к смертной казни. Ужасная судьба была уготована и другим молодым священникам, которых арестовали и вывезли в Дахау только за то, что застали их за прослушиванием иностранных радиопередач^68.

Среди всей этой жестокости и страданий жизнь продолжалась, и в ней иногда случались неожиданные развязки всякий раз, когда провидение раскрывало перед человечеством свои загадочные планы. Примером тому могут служить два молодых священника из Краковской семинарии. Кардинал Сапега настойчиво рекомендовал обоим продолжить свое обучение в Риме. Один из них попросил госсекретаря обратиться к итальянским властям для подготовки документов, благодаря которым они смогли бы выехать из Польши в Италию^69. Делом занялся монсеньор Антонио Саморе, и менее чем через два месяца проблема была решена: оба молодых священника оставались в Бельгийском колледже в Риме до конца войны.

Машинописный лист с именем Кароля Войтылы, будущего папы Иоанна Павла II^70

Этими молодыми священниками были Станислав Старовейский и не кто иной, как Кароль Войтыла, будущий папа Иоанн Павел II. Ни государственный секретарь, ни кардинал Мальоне, ни Тардини, ни Саморе и не догадывались, что спасли будущего папу и святого «родом с востока».

Оставаясь в Польше, молодой Кароль Войтыла готовился к путешествию в Вечный город. Он на всю жизнь запомнил зверства, которым подвергалось еврейское население. В вербальной ноте польского посольства при Святом Престоле, отправленной в декабре 1942 года, говорилось: «Немцы уничтожают все еврейское население Польши. Сначала перемещают пожилых, больных людей, женщин и детей, что доказывает, что евреев не вывозят на работу, и подтверждает сведения, согласно которым депортированных казнят различными способами в местах, специально отведенных для этой цели. Молодых трудоспособных мужчин зачастую заставляют работать до тех пор, пока они не умирают от истощения или недоедания»71. Слова подтверждались цифрами: «Считается, что уничтожено более миллиона польских евреев. В одном лишь Варшавском гетто в середине июля проживало 400 тысяч евреев. За июль – август 250 тысяч было вывезено на восток…»

* * *

30 ноября 1942 года Ваад Леуми – Избранная ассамблея палестинских евреев – направила правительствам Великобритании, Соединенных Штатов, Советского Союза и других стран-союзников, а также властям нейтральных стран и главам церквей телеграмму с просьбой предупредить национал-социалистическое правительство Германии о жестких санкциях, которые после войны будут наложены на авторов и исполнителей зверств, совершавшихся по отношению к евреям^72.

Всего через три дня Ицхак Герцог, главный раввин Иерусалима, лично знакомый с папой Пием XII и кардиналом Мальоне, осудил по радио совершавшиеся нацистами массовые убийства. Некоторых жертв сжигали живьем, других зашивали в мешки и бросали в реки. Призыв палестинских раввинов, собравшихся в Великой синагоге Иерусалима, был обращен ко всем странам. Монсеньор Тардини поручил минутанту монсеньору Ди Мельо задачу подготовить стенограмму этого призыва, в котором раввины заявляли «с болью, что страны не проявляют должного интереса к положению евреев. Они призывают все страны применить все имеющиеся в их распоряжении средства для того, чтобы прекратить уничтожение еврейского народа»73. Кто-то из Бюро указал стрелкой на полях на несколько строк, в которых раввин Герцог говорил следующее: «Тем не менее помните, что, как бы ни важны были протесты и предупреждения, их одних недостаточно. Они должны сопровождаться быстрой и эффективной помощью. Создайте немедленно международный институт, который будет заниматься поиском способов для оказания практической помощи». А Тардини приписал синими чернилами такую фразу: «Откройте двери, в том числе и двери Земли наших Отцов, всем тем, кто ищет убежища от нацистской тирании»74.

* * *

Весьма примечательны и дружба, связывавшая главного раввина Герцога с Пием XII и кардиналом Мальоне, и его тесное общение с Бюро. Все началось с посещения главным раввином кардинала Мальоне в марте 1940 года. Чуть позже, в мае, раввин написал о положении евреев в Испании, которые бежали из Германии несколькими годами ранее и которым теперь грозил арест и выдача немцам, если они не получат визы для выезда в другие страны. Еврейским детям, проживавшим в Испании, теперь было запрещено ходить в школу, а мадридская синагога была закрыта. Не зная, насколько были точны эти сведения, Герцог все же попросил, чтобы испанское правительство немедленно вмешалось во избежание ухудшения ситуации^75.

Второй запрос поступил через несколько дней через ирландского кардинала Джозефа Макрори, архиепископа Армы, который передал телеграмму главного раввина Герцога.

Телеграмма главного раввина Герцога кардиналу Макрори, переданная Пию XII, 12 мая 1940 года^76

Принимая во внимание военные действия между Германией и Советским Союзом на этой территории, Пий XII дал следующие советы своим сподвижникам. Он приказал им действовать «очень осторожно», а что касается нунция в Литве, монсеньора Луиджи Санто, то, по словам папы, «он мало что может сделать и лучше ему не вмешиваться в это дело»77. Тем не менее, получив ответ папы, главный раввин не отчаялся и впоследствии обращался с новыми запросами. Один из них, очень трогательный и важный, был составлен осенью 1942 года и адресован Луиджи Мальоне^78.

«Ваше Высокопреосвященство, без сомнения, помнит мой приезд в феврале 1940 года. Я никогда не забуду, с какой глубокой симпатией вы говорили с нами об ужасных страданиях нашего народа, и я надеюсь, что Его Святейшество папа сделает все, что сейчас возможно, для спасения наших несчастных друзей в Польше, откуда мы получаем самые ужасные новости. Ежедневно ведется систематический холокост тысяч людей, прежде всего детей и стариков. Гиммлер приказал тому, что он называет Die Vernichtungskommission [Комиссией по истреблению], работать непрерывно. Его Превосходительство нунций передаст нашу просьбу Святому отцу. Во имя Господа, во имя человечества я умоляю вас сделать все, что будет в ваших силах. Спасите нас!

С благословением Сиона и Иерусалима и с самыми сердечными чувствами,

Исаак Герцог,

Главный раввин Палестины».

В феврале 1944 года, посетив Анджело Ронкалли, апостольского делегата в Стамбуле, Ицхак Герцог выразил желание лично отблагодарить папу Пия XII «за многочисленные благотворительные действия по отношению к евреям в последние годы» и попросил Святой Престол обратить внимание на 55 тысяч евреев Транснистрии (Румыния). Мальоне потребовал от апостольского делегата Ронкалли вмешаться и добиться любыми доступными средствами их эвакуации. Это он и сделал^79.

Письмо Ицхака Герцога кардиналу Мальоне, Иерусалим, 23 ноября 1942 года

Несколько месяцев спустя, в июле 1944 года, главный раввин Герцог направил другую срочную просьбу, на этот раз об аудиенции. Бюро снова отреагировало крайне осторожно, не став отвечать на его телеграммы письменным сообщением, а дождавшись прибытия Герцога в Рим. Завершение этого дела могло бы стать интересным материалом для историков^80.

В рамках дружеских отношений с Ицхаком Герцогом обсуждалось и положение венгерских и словацких евреев, и даже раввинская школа в Шанхае. Поразительно, что всякий раз главный раввин считал необходимым «поблагодарить Святой Престол за все то, что он попытался и смог сделать для евреев Европы»81.

* * *

Однако вернемся в зиму 1942 года. Всю информацию о палестинских раввинах апостольская делегация, дипломатическое представительство Святого Престола в Иерусалиме, передало 10 декабря 1942 года. Бюро получило ее с задержкой, скорее всего после Нового года^82.

17 декабря 1942 года Лига Наций и Французский национальный комитет выпустили совместную декларацию о массовом истреблении европейских евреев на землях, оккупированных немцами. «Подобные события лишь усиливают решимость всех народов, ценящих свободу, уничтожить варварскую гитлеровскую тиранию… Отказывая представителям еврейской расы в самых элементарных человеческих правах на всех территориях, куда распространяется ее варварская власть, она уже осуществляет часто повторяемое Гитлером намерение истребить еврейский народ в Европе… В Польше, ставшей главной нацистской бойней, из создаваемых немецкими захватчиками гетто систематически вывозятся все евреи, за исключением отдельных высококвалифицированных рабочих, необходимых для военной промышленности. Следы вывезенных теряются навсегда. Те, кто не обладает квалификацией, умирают от истощения в трудовых лагерях. Больные гибнут от холода и голода или их намеренно уничтожают в ходе массовых казней. Количество жертв этих кровавых зверств оценивается в сотни тысяч ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей»83.

Заявление подтверждало решимость Лиги Наций покарать нацистов за это преступление против человечества и цивилизации. Но почему британский посланник Д’Арси передал официальную стенограмму текста Святому Престолу лишь 29 декабря, т. е. через две недели?84 Это произошло через четыре дня после обращения Urbi et Orbi, зачитанного Пием XII и переданного Ватиканским радио.

24 декабря 1942 года Пий XII получил телеграмму от главного раввина Горовица и всемирной организации «Агудат Исраэль»85: «Почтительно умоляем о вмешательстве Ваше Святейшество ради спасения от уничтожения евреев Восточной Европы». Союз ортодоксальных раввинов США и Канады «желает выразить Его Святейшеству глубокое признание за его усилия по спасению наших преследуемых собратьев. Берем на себя смелость обратить внимание Его Святейшества, что трагедия наших единоверцев в покоренных нацистами странах разрослась настолько, что опасность полного уничтожения миллионов наших братьев неминуема. Были хладнокровно убиты сотни тысяч невинных еврейских мужчин, женщин и детей, и меч теперь занесен над головами миллионов других. Мы понимаем, как это беспокоит Ваше благородное сердце. Теперь мы умоляем Ваше Святейшество воспользоваться своим большим влиянием и религиозным авторитетом и заявить о том, что этому пора положить конец. Мы убеждены, что Ваш голос будет услышан во всем мире и Бог, Отец всего человечества, укажет Вам путь спасения тех, кого еще можно спасти – раввин Исраэль Розенберг Элиэзер Сильвер бен Левинталь председатель»86.

В ответ Осборну и Горовицу папа поручил апостольскому делегату «дать, если это возможно, устный ответ и заверить их, что Святой Престол делал и делает все, что может»87.

* * *

Накануне Рождества 1942 года нунций Валери отправил из Виши новые сведения. Один еврей, проживавший в Ницце и иногда подписывавший свои корреспонденции «Еврей» или «Преследуемый», оказался в таком же ужасном положении, что и другие французские евреи. В своем последнем письме он рассказывал о новых угрозах, возникших после аннексии Свободной зоны войсками стран «оси». Он спрашивал, «сможет ли Святой отец оказать честь и рекомендовать итальянским властям не умножать страдания неарийцев, проживающих на оккупируемых ими территориях»88.

В своем ежегодном отчете монсеньор Де Мельо, удиторе нунциатуры в Берлине, рассмотрел еврейскую проблему, стоявшую перед немецкими епископами. Он констатировал: «Некоторые представители духовенства и миряне, к своему удивлению, обнаружили, что до сего дня немецкий епископат не предпринял никаких коллективных действий в связи с ужасным обращением, которому подвергаются евреи. Между тем французский епископат незамедлительно выступил против расовых законов, введенных во Франции маршалом Петеном, следуя примеру других стран, где была возможность высказать протест»89. Папа предпочел не присоединяться к союзникам, однако это не означало, что он решил отдать все на откуп другим.

Пий XII и его сподвижники решили не отклоняться от курса, которого они придерживались до сих пор, и остались верными заявлению папы о том, что он «делал, делает и будет делать все, что может». Его план заключался в том, чтобы выступить с публичным заявлением по этому вопросу в свое время и по собственной инициативе.

Пий XII пожелал сделать исторический жест, который был бы хорошо воспринят как прессой, так и дипломатическими кругами.

Папа решил, что подобный шаг нужно осуществить в два этапа. Сначала – ad internum [для внутреннего пользования]: он произнесет речь перед привилегированной аудиторией из числа кардиналов и представителей римской курии. Затем – ad externum [для мира]: он обратится с речью ко всему миру. Эти две речи были произнесены в один и тот же декабрьский день, после совместного заявления союзников, и предоставили папе возможность повторить, усилить и дополнить протест и осуждение преследований и истребления евреев, высказанные в заявлении союзников.

Первое выступление, состоявшееся утром 24 декабря^90 только перед кардиналами, папа начал с извинений и сообщил, что счел необходимым отказаться от традиционной рождественской речи, поскольку «нынешний кризис, изменивший многие порядки и обычаи, отчасти повлиял и на этот милый обычай; потому что созданные войной препятствия для нормального общения между пастырем и его паствой привели к необходимости дать верующим всего мира столь долгожданную возможность услышать голос общего отца в преддверии торжественных рождественских празднеств…».

Он призвал всех кардиналов и прелатов римской курии не отказываться от защиты истины и добродетели в мире, погрузившемся в хаос.

Папа перед микрофоном в своей библиотеке произносит рождественскую речь 1942 года

Вторую рождественскую речь, обращенную к миру, он произнес перед огромным микрофоном Ватиканского радио.

«Для нас слова Misereor super turbam[10]стали священным, неприкосновенным девизом, он подходит в любое время, в любой жизненной ситуации, как это было и во времена Иисуса. И Церковь отреклась бы от самой себя, перестала бы быть матерью, если бы была глуха к крику отчаяния, который доносится от ее детей из всех классов человечества. Она не намеревается принимать одну из тех особых и конкретных форм, при помощи которых различные народы или государства пытаются решить огромные проблемы своего внутреннего устройства и международного сотрудничества, если эти решения соблюдают божественный закон. Но, с другой стороны, будучи “столпом и утверждением истины” (1 Тим, 3:15), хранительницей естественного и сверхъестественного порядка по воле Божьей и по поручению Христа, Церковь не может не провозгласить перед своими детьми и перед лицом всего мира нерушимые основополагающие законы, чтобы защитить их от любых искажений, от любого мрака, от любой порчи, от любого заблуждения или от любого ложного толкования».

Далее папа перешел к глубокой и яркой части своего обращения – «О достоинстве и правах человека»: «…да будет уважать и деятельно соблюдать основные права личности: право вести и развивать жизнь телесную, умственную и духовную, в особенности право на религиозное воспитание и образование; право на поклонение Богу, как частно, так и публично, в том числе совершая религиозные благотворительные дела; право на заключение брака и на достижение его цели; право быть вместе с супругами и близкими; право на труд как необходимое средство для поддержания семейной жизни; право на свободный выбор профессии, а значит и священнического и духовного служения; право на пользование материальными благами с осознанием собственных обязанностей и ограничений, налагаемых обществом».

Тщательные изыскания и тонкий юридический анализ, проведенные монсеньором Делл’Аквой, монсеньором Сиджизмонди и другими минутантами по вопросу о новых расовых законах относительно брака, были обобщены и выражены в следующей части «О защите единства общества и в особенности семьи».

Однако риторика речи, произнесенной твердо и отважно, еще не достигла своей кульминации, которая наступила тогда, когда папа заговорил об ужасах действительности. В финале радиообращения папа призвал человечество «принести торжественный обет, что оно не будет знать покоя до тех пор, пока среди всех народов и стран на земле не приумножится число тех, кто, стремясь вернуть общество к неколебимому центру гравитации божественного закона, желает посвятить себя службе человеческой личности и облагороженной Богом жизни.

Человечество обязано принести этот обет во имя бесчисленного количества павших на полях сражений; их самоотверженность при исполнении своего долга – это жертва ради нового и лучшего общественного порядка.

Человечество обязано принести этот обет во имя сонма скорбящих матерей, вдов, сирот, жизнь которых лишилась света, силы и поддержки.

Человечество обязано принести этот обет во имя легиона гонимых, которых ураган войны унес с родины и рассеял по чужбине и которые могли бы повторить вслед за пророком: “Наследие наше перешло к чужим, домы наши – к иноплеменным” (Плач, 5:2).

Человечество обязано принести этот обет во имя сотен тысяч людей, которые, будучи ни в чем не повинны, иногда лишь в силу их происхождения или расы, приговорены к смерти или к долгому увяданию»91.

В обращении ко всему человечеству, в словах из пророка Иеремии заключалось открытое признание сотен тысяч ни в чем не повинных людей, которые иногда «лишь в силу их происхождения или расы приговорены к смерти или к долгому увяданию».

* * *

Послание папы произвело огромный эффект и нашло отклик в прессе всего мира^92, если судить по сотням документов, газет, писем и телеграмм, хранящихся в Историческом архиве^93. Официальная газета Ватикана, «Оссерваторе романо», вышла двухсоттысячным тиражом, а ее главный редактор оценил речь папы как «невероятный шаг»94. Комментарий одной канадской газеты точно и емко выразил суть радиопослания: «Беспристрастно связанный со всеми народами, ввергнутыми в водоворот войны, папа Пий XII находится в особом положении. Он говорит не как политический лидер – это и невозможно, учитывая саму природу его положения, – и не как командующий одной армии, которая сражается с другой. Тем не менее, как духовный лидер, он без колебаний высказывает свое суждение о проблемах, и беспристрастность его позиции только придает авторитетность его мнению…»95.

Теперь можно задаться вопросом об эффективности слов, произнесенных перед микрофоном.

Нацисты прекрасно осознавали, какое действие может оказать это радиообращение. Они сделали все, что было в их силах, чтобы получить текст послания до его обнародования. Советник германского посольства при Святом Престоле Карл Густав Волленвебер пришел в Бюро 21 декабря и попросил копию, а 23 декабря повторил свою просьбу по телефону^96. Он спрашивал: 1) «может ли он получить речь Святого отца несколько заранее, до того как она будет передана журналистам», на что Бюро ответило: «Сразу же после речи»; 2) «когда он сможет прийти в Государственный секретариат, чтобы получить копии речи», на что Бюро ответило: «В 12.30»; 3) «может ли он получить восемь экземпляров на немецком языке и три на итальянском», на что Бюро ответило: «Надеемся, что да, предупредим монсеньора Монтини»; 4) «может ли он получить копию речи, произнесенной папой перед кардиналами», на что Бюро ответило: «К сожалению, нет; он может найти ее в “Оссерваторе романо”».

Однако в Берлине царило спокойствие. Нунций монсеньор Орсениго пригласил итальянского посла в Берлине, Микеле Ланцу, и его семью в нунциатуру, чтобы рождественским вечером вместе прослушать радиообращение. Итальянский посол слушал с «почтительным вниманием и глубоким интересом». Тем не менее неделю спустя пришло следующее сообщение: «С сожалением вынужден добавить, что до сего дня немецкая пресса ни словом не обмолвилась о послании папы»97. Иными словами, нацисты получили сообщение папы Пия XII и, как нетрудно догадаться, оно им не понравилось.

* * *

В последние дни 1942 года британское посольство передало в Государственный секретариат Святого Престола вербальную ноту, к которой прилагалась копия совместного заявления о преследованиях евреев в Германии, которое было выпущено 17 декабря от имени Лиги Наций в Лозанне, Вашингтоне и Москве. И снова в ноте повторялся знакомый рефрен: «Было бы желательно, если бы Его Святейшество Папа мог одобрить заявление в публичном выступлении. В противном случае правительство Его Величества будет настоятельно призывать Его Святейшество использовать свое влияние либо через публичное заявление, либо через немецких епископов, чтобы побудить немецких христиан и, в частности, немецких протестантов сделать все, что в их силах, чтобы пресечь эти вопиющие нарушения»98.

Пару недель спустя Д’Арси Осборн, британский посол при Святом Престоле, приехал в Бюро с новой вербальной нотой, в которой не было ни слова о «публичном выступлении». В ней лишь говорилось, что «было бы желательно, если бы Его Святейшество мог бы использовать свое влияние в таких странах, как Италия, Франция и Венгрия, где преследования евреев еще не достигли высокого уровня, с тем, чтобы не допустить ухудшения положения и усилить сопротивление этих стран перед лицом возможного давления со стороны Германии с целью добиться усиления антисемитских мер»99. Это точно отражает ту политику, которую Пий XII проводил до этого времени.

* * *

Едва наступил новый, 1943 год, как стали поступать новые экстренные сообщения о преследованиях евреев и других народов и их истреблении. Через два дня после вербальной ноты Осборна Бюро получило маленькую машинописную записку на французском языке, в которой говорилось: «По информации Лондонского радио (за точность которой я не ручаюсь), 77 % еврейского населения Словакии было вывезено в неизвестном направлении – вероятно, это означает, что их отправили на смерть»100.

От посольства Польши при Святом Престоле Бюро получило шифрованные сведения об ужасающем обращении, которому подвергали женщин нацисты и их подельники. В списке перечислялись сотни и тысячи изнасилованных и изуродованных женщин и девушек. Одного примера будет достаточно, чтобы стало понятно, о каких зверствах идет речь в этом сборнике отчетов о положении в оккупированных странах: «Чехословакия. В Рузине несколько студенток были выведены из убежища во время ночного налета, отведены на пустошь и изнасилованы немецкими солдатами, причем некоторых насиловали по несколько человек по очереди, на глазах у связанных студентов. О грудь некоторых девушек прижигали сигареты, других заставляли пить из наполненных мочой плевательниц. Тех, кто отказывался, расстреливали или пронзали штыками»101.

Приводились и конкретные подробности о тайных евгенических экспериментах: «В Хеленово, под Лодзью, создан экспериментальный лагерь “по улучшению нордической расы”. Более пятисот юношей и девушек в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет размещены в хижинах попарно – немецкий юноша с польской девушкой безупречной физической формы. Их отменно кормят и обеспечивают полный комфорт. Юношей и девушек настойчиво подталкивают к половым отношениям, за которыми наблюдает лагерный врач. Когда девушки беременеют, они исчезают из лагеря. Их отправляют в Германию для рождения ребенка, после чего они пополняют число “армейских жен”»106.

Нунциатура в Берне приложила также памятную записку, подготовленную той же Швейцарской лигой, о положении евреев в Германии и на оккупированных территориях. «Массовые казни в Польше теперь подтверждаются различными источниками. В одном докладе утверждается, что только в одном месте в Польше каждый день казнят по шесть тысяч человек. Перед казнью евреи должны раздеться, а их одежда затем отправляется в Германию». Далее следуют ужасающие сведения, ныне печально известные: «…некоторое число польских евреев и евреев, депортированных из других стран, сконцентрированы в трудовых лагерях в Польше и Силезии. Сведения об этих лагерях, равно как и о Терезиенштадте, поступают изредка и случайно, тогда как о [55] городских гетто нет никаких данных… Отчеты, доставляемые из Берлина и Праги, подтверждают, что к концу марта оба эти города должны быть полностью “очищены” от евреев…».

Отчет завершается подробным описанием бесчеловечного обращения с евреями, депортированными из Румынии^107.

То, что последовало далее, является хорошим примером, подтверждающим надежность помощи и заступничества, о которых Бюро всегда упоминает в своих ответах. В феврале 1943 года Пий XII отправил нунцию в Бухаресте монсеньору Кассуло пожертвование на нужды неарийских заключенных, т. е. евреев, однако нунций все никак не находил подходящего повода, чтобы распределить эти средства^108. Монсеньор Кассуло воспользовался этим случаем, чтобы обсудить упомянутую выше памятную записку Швейцарской лиги с министром иностранных дел Михаем Антонеску и с главным раввином Румынии д-ром Шафраном. Антонеску попросил выразить свою благодарность Святому отцу^109.

Теперь на кону была судьба проживавших в Словакии двадцати тысяч евреев, половина из которых были крещеными. Их пощадили во время первых волн депортации благодаря своевременному вмешательству Святого Престола, но, как написал монсеньор Ротта, нунций в Будапеште, «в настоящее время им грозит неминуемая опасность, их ждут мученичество и смерть»110.

Сообщение нунция выявляет отсутствие у Святого Престола возможности проводить операции по спасению такого масштаба: «Я отлично знаю, что дело, конечно же, не в отсутствии желания прийти на помощь этим несчастным; вне всякого сомнения, Святой Престол уже сделал для них все возможное. Но я не мог не отправить эту памятную записку хотя бы для того, чтобы показать тем, кто интересуется судьбой этих отчаявшихся людей, что нунциатура не глуха к голосам, умоляющим о помощи Святого отца, чьи доброта и отеческое милосердие к страждущим хорошо известны»111.

Из памятной записки мы узнаём и другие детали. Что сведения о депортации евреев были собраны благодаря шпионам. Что депортация евреев из Словакии – восьмидесяти тысяч человек в 1942 году – осуществлялась в направлении польского города Люблина. Что после прибытия на станцию депортированным приходилось преодолевать сорок километров пешком до концентрационного лагеря^112.

Но худшее было еще впереди – на сверхсекретной конференции 1942 года в Ванзее нацистское руководство приняло решение об окончательном уничтожении еврейского народа, которое привело к катастрофическим последствиям.

10. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 2

Нацисты взяли под прицел не только Польшу. Бюро получило сведения о мерах по истреблению берлинских евреев. В донесении, составленном на английском языке, указывается, что «с 26 февраля по 2 марта 15 тысяч евреев, в том числе из смешанных браков, были забраны из домов или с рабочих мест и препровождены в четыре концентрационных центра в Берлине. Говорят, там были убиты сотни взрослых. Согласно все тому же надежному источнику информации сотни арестованных детей были разлучены с родителями и оставлены без пищи»1. Источник, который, судя по всему, был очень хорошо осведомлен, добавлял: «Говорят, что группа высших офицеров СС, предпринявших эти меры, хочет избавить Берлин от всех евреев к середине марта. Представляется, что восемь тысяч берлинских евреев все еще скрываются, находя защиту у друзей и сочувствующих лиц. СС не обращает никакого внимания на указания властей о том, что им следует воздерживаться от мер против смешанных браков и полуарийцев»2. На самом деле немцы проявляли все меньше терпимости по отношению к евреям, а судьба смешанных браков между евреями и христианами, а также их детей, Mischlinge («полукровок»), в германском рейхе и за его пределами стала новой огромной и, увы, неразрешимой проблемой для католической иерархии.

Помимо отчетов некоторых нунциев по данному вопросу, Бюро получило тревожные данные и от кардинала архиепископа Вены: «В 1941–1942 годах из Вены на восток было вывезено 50 тысяч евреев… Среди них было 1600 католиков. Сегодня в Вене остается около семи тысяч неарийцев, из них 2800 католиков. Большинство неарийцев, все еще пребывающих в городе, состоят в смешанных браках»3. В соответствии с новыми распоряжениями эти пары обязаны были развестись, после чего неарийский супруг подлежал депортации на восток.

Данная угроза повергла в отчаянное материальное и душевное состояние эти семьи, которые уже пережили огромные страдания в предшествующие месяцы, когда неарийцев лишили доступа на рынок труда. Сталкиваясь с оскорблениями в обществе и пренебрежением властей, они должны были бороться за пропитание детям и кров. Вмешательство кардинала Иннитцера, архиепископа Вены, надеявшегося, что нацисты пощадят хотя бы смешанные браки, в которых один из супругов был католиком, ни к чему не привело. И, несмотря на энергичный протест, с которым архиепископ Бреслау кардинал Бертрам выступил в декабре 1942 года, евреи и христиане, состоявшие в смешанных браках, должны были развестись^4.

* * *

В 1943 году ситуация изменилась. Положение Германии в войне ухудшалось, а жестокость нацистов усиливалась. Они были готовы привести в исполнение свою угрозу депортировать в концлагеря евреев из смешанных пар. Что и началось сразу после публичного выступления Йозефа Геббельса в Берлинском дворце спорта 30 января 1943 года. «Вооруженные эсэсовцы грузили их в вагоны для скота и увозили. Повсюду происходили душераздирающие сцены. Во многих случаях гражданские лица открыто вставали на защиту евреев, но иногда раздавались и оскорбления»5. Учащались случаи лишения более или менее защитного статуса и последующего ареста «полукровок первой степени»: злосчастных детей от смешанных еврейско-христианских браков, которые воспитывались в христианской вере. И хотя Адольф Эйхман устроил для них в городе отдельные места сбора, дав им надежду на лучшее будущее, очень скоро эта надежда угасла, потому что их тоже стали отправлять на восток вместе с другими евреями, т. е. на верную гибель^6. В одной только Германии речь шла о примерно трехстах тысячах христиан, отпрысков смешанных браков с евреями, которые воспитывались в христианской вере.

Бюро внимательно следило за радикализацией политики нацистов в отношении евреев. 8 апреля минутант монсеньор Ди Мельо сообщил о сложившейся ситуации своему руководству и попросил заступиться за этих «полукровок первой степени». В своей записке Ди Мельо предлагал переговорить об этом с итальянским правительством через посредничество иезуита Такки Вентури, который был связан с Бюро и вместе с тем имел доступ к высшим чинам муссолиниевского режима, в надежде на то, что Италия сможет вступиться за «полукровок» перед германским правительством. Цель заключалась в том, чтобы обеспечить максимально возможную защиту иудеям и евреям-христианам, которые проживали на оккупированной итальянцами территории Франции. Однако два дня спустя кардинал Мальоне ответил, что, «по крайней мере, на настоящий момент мы ничего не можем сделать»7.

Папе поступали все новые просьбы и свидетельства о том, что испытывали супруги и дети из смешанных семей. Эти обращения были полны отчаяния и надежды. Казалось, эмоции отделялись от бумаги и взвивались вверх, словно потоки горячего воздуха. Тем временем кошмар продолжался. Осужденным нацистами и схваченным эсэсовцами несчастным удавалось передавать послания, которые они роняли из пальто, юбок или брюк, прежде чем исчезнуть навсегда через несколько дней. Одна немка написала Пию XII: «Поскольку следует предположить, что эти меры связаны с запланированным истреблением еврейской расы и могут коснуться сотен тысяч смешанных браков и полукровок, настало время положить этому конец, иначе невообразимые страдания обрушатся на сотни тысяч или даже больше смешанных семей»8.

* * *

Несколькими неделями ранее, в марте, папа получил телеграммы от видных еврейских деятелей. 16 марта Союз ортодоксальных раввинов США и Канады во второй раз прислал из Лондона телеграмму, переданную из Варшавы. В этом ужасном сообщении говорилось следующее:

«в январе… немцы приступили к ликвидации остатков варшавского гетто тчк по всей польше ликвидация остатков гетто варшавы [sic] тчк по всей польше идет ликвидация тчк ликвидация остатков запланирована на середину февраля тчк сообщите миру тчк попросите папу выступить официально тчк мы ужасно страдаем тчк остается несколько сотен тысяч которым грозит немедленное уничтожение тчк только вы можете нас спасти на вас ложится ответственность перед историей // как религиозные лидеры евреев америки торжественно убеждены умоляем его святейшество во имя человечества предпринять положительные шаги в этот час ноль – союз ортодоксальных раввинов сша и канады роземберг элиэзер сильвер бен левинталь председатель»9.

Казалось, раввины наделяли папу уникальной властью что-то сделать, возлагая тем самым на его плечи ответственность перед историей и вверяя ему судьбу еврейского народа, погрузившегося в хаос.

В конце марта Ватикан получил телеграмму от монсеньора Чиконьяни, находившегося в Вашингтоне, округ Колумбия. Начав свое сообщение с извинений: «Я не должен был бы сметь обращаться к вам с новой просьбой», – он рассказал, что три раввина, каждый из которых представлял свою ассоциацию, «после тревожных новостей, поступающих прежде всего из Лондона, об объявленном Гитлером и начавшемся в Польше быстром и систематическом уничтожении пришли ко мне сегодня и со слезами на глазах стали умолять папу выступить с публичной просьбой и мольбой о прекращении убийств и депортации. Мне пришлось пообещать им, что я отправлю это сообщение»10. В ответ кардинал Мальоне послал телеграмму, в которой заверил Чиконьяни, что «Святой Престол продолжает предпринимать шаги для защиты евреев»11.

Бюро приняло к рассмотрению запрос трех американских раввинов. Он напоминает другую просьбу, быть может еще более важную, которая обсуждалась несколькими месяцами ранее и была выполнена в административном порядке монсеньором Ди Мельо. В январе 1943 года д-р Темпл, англиканский архиепископ Кентербери, предложил кардиналу Артуру Хинсли, католическому архиепископу Вестминстера, чтобы епископы Римско-католической церкви Англии обратились к папе с просьбой выступить в защиту евреев, находившихся в Восточной Европе и на оккупированных территориях.

Пий XII прекрасно помнил, каким особенно активным и полезным был Хинсли в деле помощи беженцам, которую оказывала католическая Церковь, и придерживался очень близких ему взглядов. Несколькими годами ранее, в письме, датированном ноябрем 1938 года, Хинсли настаивал «на том, чтобы папа [Пий XI] публично провозгласил принцип, согласно которому во Христе не существует дискриминации по расовому признаку, а большая семья человечества должна жить в мире, объединенная уважением к личности каждого индивида»12.

К этому письму он приложил сообщение от лорда Ротшильда, который был представлен госсекретарю Эудженио Пачелли как «самый известный и уважаемый еврей Англии». В последнем абзаце лорд Ротшильд выражает желание услышать слова поддержки от Святого отца, Пия XI, и упоминает о переписке, которую его дед вел с кардиналами курии^13. И хотя на имя Пия XI, к тому времени уже больного, поступали и другие просьбы о помощи евреям, например, со стороны ирландских католиков^14, именно адресат Ротшильда, государственный секретарь Эудженио Пачелли, в январе 1939 года подготовил проект циркуляра с призывом к католикам мира помогать евреям всеми возможными способами. Этот проект был отправлен в форме депеши кардиналам-архиепископам Вестминстера, Армы, Квебека, Бостона, Чикаго, Филадельфии и Буэнос-Айреса, всем апостольским делегатам и кардиналам-архиепископам мира. Непосредственно перед своим избранием папой под именем Пия XII кардинал Эудженио Пачелли также подверг критике тайно готовившегося к войне рейхсканцлера, вызвав немалое раздражение у нацистов, и призвал к всеобщей мобилизации католического мира на защиту евреев.

Три года спустя Пий XII прекрасно помнил об этом начинании, предпринятом совместно с английским кардиналом. Однако в этот январский день 1943 года ситуация была совсем другой. Англиканский архиепископ д-р Темпл «задавался вопросом, уместно ли римско-католическим епископам Англии обратиться к Его Святейшеству папе» с просьбой заступиться за евреев, находившихся в Восточной Европе и на оккупированных территориях. «Нет никакого сомнения, что папа уже делает многое, но, возможно, получив заверения в поддержке, он сочтет возможным принять еще более решительные меры, например дать советы католикам Германии относительно того, что им следует предпринять»15.

Кардинал Хинсли пообещал своему англиканскому собеседнику, что он «сделает все от него зависящее для практического воплощения этой рекомендации… В то же время я уверен, что Святой отец уже предпринимает все практические меры для защиты евреев и других жертв нацистских преследований»16.

На эту просьбу монсеньор Годфри, апостольский делегат в Лондоне, ответил, что «папа делал и продолжает делать все, что было в его силах, для защиты страждущих во всем мире». После этого д-р Темпл «спросил, не соблаговолит ли Святой отец принять приглашение видных религиозных деятелей выступить с публичным обращением в защиту преследуемых».

В конце февраля 1943 года Годфри ответил следующее: «На мой взгляд, для нас пока что будет предпочтительнее воздержаться от любых формальных обращений к папе во избежание проблем. Я скорее предложил бы [это он сообщает и в Рим] довести это до вашего сведения… передав вопрос на просвещенное рассмотрение Святого Престола»17.

При подготовке ответа апостольскому делегату Годфри монсеньор Ди Мельо не проявил особой спешки, депеша была отправлена из Рима не ранее 10 июня. У кардинала Мальоне это вызвало раздражение: «Депеша написана со значительным опозданием. Надеюсь, такого больше не повторится»18.

Черновик несет на себе следы глубоких, даже избыточных размышлений. Действительно, изначально в центральной части говорилось: «Вашему Превосходительству хорошо известно, что Святой Престол ведет широкомасштабную и многоплановую работу в отношении евреев, которая, несмотря на нынешние трудности, уже увенчалась успехами. Святой Престол не откажется продолжать подобную работу со всем тщанием и вниманием, которого заслуживает данная тяжелая проблема».

Тот факт, что Ди Мельо сначала написал в скобках слова «несмотря на нынешние трудности, уже увенчалась успехами. Святой Престол не откажется», затем вычеркнул некоторые слова, а потом удалил весь этот фрагмент, позволяет предположить, что он мог опасаться, что эта фраза отдает самоуспокоенностью. На предложение выступить с публичным протестом он ответил, как Годфри уже объяснял д-ру Темплу, что «…по очевидным причинам мы не видим возможности сделать такой запрос. В будущем, как и поныне, Святой Престол не преминет отстаивать права угнетенных всеми располагаемыми средствами и в наиболее подходящей форме»19.

* * *

Еще одно телеграфное сообщение из США поступило в марте 1943 года. В нем Дженерозо Поуп, редактор информационного журнала Italo-American Progress, обращался к Пию XII:

«Во имя христианства и человеческой порядочности умоляю вас снова поднять ваш священный вселенский голос против усиления нехристианских преследований, которым нацистский режим подвергает еврейский народ. Американцы всех конфессий и рас исполнились ужаса, узнав о зверствах, обрушившихся на миллионы евреев.

Проповедуемый нацистами дикий национальный культ представляет собой жестокое переиначивание христианской совести и человеческого духа. Особое отвращение у меня вызывает варварский антисемитизм, потому что до вмешательства Гитлера Италия, в которой я родился, была свободна от подобной жуткой нетерпимости и предоставляла некатоликам и евреям полную свободу вероисповедания, а принявшая меня и обожаемая мною Америка на протяжении всей своей истории была мирной гаванью для жертв нетерпимости и религиозных и расовых преследований.

Я умоляю Святой Престол, который всегда был местом терпимости и духовной и расовой справедливости, и надеюсь, что его посредничество разбудит совесть мира и поможет положить конец дикой оргии нацистов»20.

Три дня спустя Пий XII приказал отправить ответную телеграмму через апостольского делегата в Вашингтоне. В частности, там говорилось: «Святой Престол делал, делает и будет делать все, что в его силах»21.

* * *

Изучая множество донесений об ужасном положении евреев в Польше, Румынии и Транснистрии, полученных от д-ра А. Зильбершейна, председателя Комитета помощи пострадавшему от войны еврейскому населению, монсеньор Бернардини из Швейцарии отметил редкую положительную деталь^22: «Донесение из Румынии подтверждает, что в последнее время положение улучшилось, возможно вследствие шагов, предпринятых Святым Престолом». Вместе с тем отчет по Румынии не указывает, стало ли это смягчение следствием ноты протеста, отправленной правительством Соединенных Штатов и переданной при посредничестве представительства в Швейцарии, или обращения папского нунция к властям Румынии.

Согласно другому объяснению, глава румынского правительства маршал Антонеску, ошеломленный известием о том, что первые депортированные евреи были расстреляны нацистами, засомневался и начал задерживать последующие депортации^23.

В кабинеты государственного секретариата со всего мира продолжали стекаться телеграммы с мольбами. Евреи австралийского Сиднея выражали тревогу в связи со зверствами, учиненными Германией, и просили Святой Престол вмешаться. Кардинал Мальоне отвечал им: «Святой Престол делал и будет делать все, что в его силах, чтобы помочь евреям»24.

* * *

Случайно ли 12 апреля 1943 года Пий XII и его сподвижники обратили внимание на копию тайного отчета от 30 октября 1942 года, отправленного итальянским посольством в Берлине в министерство иностранных дел Италии? В отчете речь шла о речи нацистского министра Геббельса «в “Фельдхернхалле”, в которой он подверг нападкам “народ церкви” и друзей духовенства и говорил о религиозных войнах, опустошивших Германию в последние века, не произнеся при этом ни единого дружеского слова в адрес христианства в целом». Генеральный консул Италии в Мюнхене Луиджи Петруччи решил «выяснить, как отреагировали на речь Геббельса в католических кругах Мюнхена»25. Его отчет не оставлял никаких сомнений в том, что любые контакты с представителями католической Церкви грозили ему серьезной опасностью. Генеральный консул объяснял: «Не будучи в состоянии нанести личный визит кардиналу Фаульхаберу по очевидным политическим причинам, я решил отправить советника-посланника, кавальере Грилло, чтобы попросить у кардинала о частной аудиенции». Полная сводка беседы между советником Грилло и немецким кардиналом-архиепископом была включена в отчет.

Первое важное замечание Петруччи относительно этой беседы касалось того, что кардинал Фаульхабер подтвердил, что «немецкая полиция отказала ему и всем немецким епископам в выдаче визы для выезда в Италию, вследствие чего были прерваны всякие личные контакты между высшим духовенством Германии и Святым Престолом в Риме».

В другом абзаце Петруччи приводил слова Фаульхабера, критиковавшего нунция Орсениго за «бездействие и отсутствие энергии». Это замечание не ускользнуло от внимания кардинала Мальоне. Продолжая комментировать беседу между кавальере Грилло и кардиналом Фаульхабером, Петруччи сообщал министру иностранных дел Италии следующее: «Однако в Баварии мосты между национал-социализмом и католицизмом сожжены, и практически не осталось никаких надежд на то, что им удастся прийти к какому-то компромиссу. В программе национал-социализма, прежде всего, наиболее активными его течениями было принято решение об уничтожении “семитских” сил, которые некогда действовали в Германии, а никакой другой институт не имел такого влияния на историческую эволюцию Германии, как католицизм и в целом христианство, которое Розенберг и его ученики считают чисто семитским феноменом…

Не сумев искоренить религию в Баварии силой, нацистские власти перешли к политике окружения, ослабления и удушения, которая в долгосрочной перспективе должна была подорвать основы католицизма и привести к его полному исчезновению. Эти меры хорошо известны: 1) постепенное уменьшение численности духовенства путем закрытия семинарий и сокращения богословского обучения; 2) закрытие монастырей, школ и колледжей религиозных орденов и “атеизация” образования новых поколений, последствия которой уже заметны… 3) поэтапное отдаление всеми средствами трудящихся мужчин и женщин от церквей, прежде всего за счет введения обязательного труда по воскресеньям; 4) постепенный развал религиозных орденов… 5) поэтапное отчуждение католического духовенства от Рима, в частности посредством запрета поездок священников в столицу католицизма; 6) предоставление помощи и привилегий семьям, которые могут доказать, что они отказались от религиозных практик и примкнули к новым идеологическим концепциям, предложенным режимом; 7) и, наконец, попытка создать новую религию».

Итальянский дипломат подчеркивал, что церковные власти пытались найти способы сопротивляться, тайно привлекая новых священников из подпольных семинарий, и приходил к выводу, что, судя по всему, несмотря на войну и все связанные с ней ужасы, антикатолические меры пробуждали и усиливали религиозные чаяния народа, а не подавляли их. Он добавлял, «что, хотя можно констатировать, что католики успешно сопротивляются национал-социалистическим мерам, практически отсутствует какая-либо реакция со стороны протестантов, которых оказывается проще склонить даже к отказу от христианства. Это еще больше осложняет боевые позиции католической Церкви»26.

Почему через несколько месяцев, в апреле 1943 года, для Бюро было так важно снова обратиться к этому тайному отчету, который генеральный консул Италии в Мюнхене и его помощник составили в октябре 1942 года? Пометки синими и красными чернилами на полях и подчеркивание важных фрагментов показывают, что Тардини и Мальони размышляли над отчетом и что они также изучили другие источники, касавшиеся тактики нацистов в отношении католической Церкви в Германии. Сведения, казалось, подтверждали полный разгром католической Церкви, которая лишилась в рейхе права на существование.

Кардинал-архиепископ Фаульхабер практически находился на положении заключенного и мало что мог сделать, кроме как выдерживать нападки нацистского руководства на церковь и на него самого. Оказавшись перед лицом врага, который вцепился в него мертвой хваткой, он пребывал в ужасном душевном состоянии. И тем не менее Фаульхабер не желал мириться с такой участью. Еще значимее то, что в своих наблюдениях за повседневной политической и общественной жизнью в Германии Петруччи – гражданское лицо и член фашистской партии – на этот раз отмечал, что нацисты относились к католической Церкви с такой же ненавистью, как и к евреям.

В этом генеральный консул Петруччи был совершенно прав. Предложенный им анализ напомнил Тардини, Мальоне и Пию XII слова генерала иезуитов отца Ледуховского, который годом ранее предупреждал их о том, что нацисты «явно намерены после устранения всех [верующих] из армии с еще большей жестокостью взяться за здания, религиозные общины и отдельных индивидов, чтобы никто не увидел параллелей с методами, использованными против евреев… Все это явно предвещает преследования… Хорошо осведомленные люди истолковывают эти меры следующим образом: после коммунистов, масонов, евреев наступит черед иезуитов – передового отряда папы и католической Церкви. В школах они постоянно бросают обвинения в наш адрес: наш благочестивый обет может заставить нас предать родину в любой момент [подразумевается обет подчинения папе]; они в самых черных красках описывают формулу подчинения perinde ac cadaver^27, генерал ордена – поляк, и это все объясняет, а в самом ордене царит дух и влияние иудаизма. Этим ярлыком они пытаются оправдать все, вплоть до физического уничтожения»28. И это говорилось еще в 1941 году.

* * *

И словно этой череды угроз было еще не достаточно, на мельницу человеческих страданий добавил воды другой осведомитель – венгерская монахиня по имени Маргит Шлахта, занимавшаяся оказанием гуманитарной помощи в Будапеште. Время от времени ей доводилось бывать в кабинетах папы и его сподвижников в Риме. Незадолго до описываемых событий она стала заниматься судьбой словацких евреев, в связи с чем в марте 1943 года приехала в Рим для встречи с американским монсеньором Френсисом Джозефом Спелманом, который впоследствии стал знаменитым кардиналом.

Сестра Шлахта надеялась, что предоставленные ею сведения вызовут в Соединенных Штатах интерес и сочувствие и побудят попытаться спасти 25 тысяч словацких евреев, которым, как отмечало Бюро, «угрожала депортация (и ужасная смерть)»29. 8 марта, после встречи со Спелманом, она передала несколько отчетов и различные документы монсеньору Ди Мельо. Изучив документы, Бюро сразу поручило поверенному в делах Бурцио вмешаться и по возможности организовать операцию по спасению. В то время как «продолжают поступать отчеты о неминуемой депортации двадцати тысяч словацких евреев, не мог бы Его Преосвященство навести справки у властей и, если эта информация подтвердится, сделать все возможное и целесообразное для предотвращения исполнения задуманного. Ожидаю новых сведений»30.

По возвращении в Венгрию сестра Шлахта отправила новые данные о волнах преследований, которым подвергались евреи в Центральной Европе. Поддерживая постоянный контакт с монсеньором Делл’Аквой, она написала ему 3 апреля 1943 года письмо, в котором поделилась радостью в связи с обращением словацких епископов к католикам и гражданам страны. Они напоминали об основополагающих правах всех словаков, что «законы обеспечивают каждому гражданину Словакии полное равенство вне всякой зависимости от расы или вероисповедания. В этом же письме отражена точка зрения Церкви на естественные права человека, которая применима и к еврейскому вопросу».

Вместе с тем она с тревогой отмечала, что «Болгария, со своей стороны, приступила к депортации своего еврейского населения. Первый конвой из четырех судов, на которые погрузили несчастных, отправился по нашему Дунаю в Братиславу, где этих бедных депортированных должны будут пересадить на поезда… в Польшу»31.

Она рассказала, что венгерские власти даже не были оповещены об этом транспорте и что «эти несчастные пересекли нашу страну под немецким флагом». Сестра Шлахта справедливо отмечала, что до этого времени Болгария оставалась единственной страной, которая сопротивлялась немецкому давлению в вопросе депортаций, несмотря на оккупацию всей страны. Поэтому она еще надеялась, что «Святой Престол сможет попросить высшее духовенство обеспечить защиту этих несчастных. Филов и его сорок пять депутатов поддержат это благое действие».

Такая поддержка со стороны премьер-министра Болгарии Богдана Филова и его соратников может показаться противоречивой, если учесть германофильскую в целом политику, проводившуюся им и болгарским царем Борисом III. Однако факт депортации евреев из Болгарии придает иную, неожиданную, окраску исполненным надеждой словам сестры Шлахты – для тех, кто готов им поверить.

Монсеньор Делл’Аква предложил «обратиться к апостольскому делегату с просьбой предоставить дополнительную информацию и предпринять действия, которые он сочтет возможными и целесообразными». Папа согласился, и кардинал Мальоне отправил телеграмму в Софию, столицу Болгарии:

«Согласно сведениям полученным Святым Престолом, началась депортация евреев, проживающих в Болгарии. Если эта новость верна, прошу Ваше Преосвященство обратиться к правительству с заявлениями, которые Вы сочтете возможными и целесообразными в защиту такого количества несчастных. Жду от Вас точных сведений по этому вопросу»32.

Через пять дней монсеньор Джузеппе Маццоли, апостольский делегат в Софии, написал:

«В ответ на запрос германского рейха с 4 по 24 число сего месяца правительство страны эвакуировало из оперативных районов в Македонии и Фракии около 11 300 евреев бывших граждан Югославии и Греции и передало 4000 из них на границе по Дунаю, тогда как другие, находившиеся на сербской территории, были переданы немецким властям, депортировавшим их в Польшу… 20 марта у меня состоялся разговор с министром внутренних дел, который признал что… данная мера отвечает требованиям внутренней и внешней политики. Палата депутатов обсудила 24 числа прошлого месяца внесенное сорока членами предложение об отмене ограничений против евреев. После долгого обсуждения, в ходе которого правительство потребовало вотума недоверия, предложение было отклонено, но уже решенная депортация 6000 евреев, проживающих в Болгарии, была приостановлена. На настоящий момент ничего нового»33.

Папа Пий XII сразу обратил внимание на обращение сестры Шлахты. В конце письма монсеньору Делл’Акве она обещала прислать фотографию, «которая даст более точное представление об адском ужасе данного дела», и через несколько недель снимок был доставлен^34.

Трупы евреев, убитых нацистами в Каменце-Подольском 22 декабря 1941 года

Фотография свидетельствует о еще одной расправе, произошедшей в украинском городе Каменце-Подольском через несколько месяцев после ужасающих убийств августа 1941 года, в ходе которых за один раз погибло 23 600 евреев. На снимке сестры Шлахты видны пять из ста пятидесяти человек, расстрелянных в декабре после четырехнедельного заточения в тюрьме, во время которого несколько человек скончались от болезней и голода.

Ситуация в Болгарии растянулась на несколько месяцев. По разным, до сих пор до конца не выясненным причинам (было ли дело в том, что в это время немцы уже задумывались о своем возможном поражении? или в протестах внутри страны? или в настойчивых просьбах митрополита Стефана I, главы православной Церкви? или в угрозах, которые союзники высказывали в адрес военных преступников?), но депортации из Болгарии прекратились. Нет никаких исследований, в которых говорилось бы, что Святой Престол сыграл в этом деле хоть какую-нибудь роль^35. Тем не менее основания искать истину есть, ведь в Бюро поступали новые просьбы об оказании помощи болгарским евреям.

Например, в июне Центральный еврейский комитет Уругвая отправил телеграмму Святому Престолу^36 и письмо в апостольскую нунциатуру^37. Папа Пий XII немедленно отреагировал, приказав нунцию 27 июня 1943 года заверить еврейский комитет Уругвая, что «Святой Престол делал, делает и будет делать все, что в его силах»38, а также проинформировать апостольского делегата в Софии и призвать его действовать. Бюро подтвердило, что последнее распоряжение уже исполнено^39. Может ли это вмешательство Святого Престола стать дополнительным объяснением, почему прекратились депортации?

Однако вернемся к тому, о чем шла речь. В начале мая 1943 года Бюро провело расчеты – возможно, ими занимался монсеньор Ди Мельо: «До войны в Польше было около 4,5 миллионов евреев. Сейчас их насчитывается (вместе с теми, что прибыли из других оккупированных стран) не более ста тысяч. В Варшаве было создано гетто, где было 65 тысяч евреев, теперь их, должно быть, осталось 20–25 тысяч. Разумеется, многим евреям удалось ускользнуть от проверок, но нет сомнения в том, что подавляющее большинство было уничтожено. После многомесячной депортации о судьбе многих тысяч человек более ничего не известно – это может объясняться только их смертью, если учесть предприимчивую природу евреев, вследствие которой те из них, что остаются в живых, передают и получают известия. Говорят, что в специальных лагерях смерти рядом с Люблином (Треблинка) и Брест-Литовском их загоняют сотнями в большие камеры, где они гибнут от воздействия газа, а перевозят их в наглухо закрытых вагонах для скота, по полу которых рассыпана негашеная известь»40.

Эта сводка датирована маем 1943 года, и, даже несмотря на то, что читавшие ее не могли в это поверить (как явствует из использования оборота «говорят, что»), реальность газовых камер превращалась в неоспоримый факт, по крайней мере, для дипломатических кругов.

Посольство Польши при Святом Престоле предупредило папу о директивах, отправленных Германией румынскому правительству относительно польских граждан, проживавших на его территории. Румыния была вынуждена отправить «в Германию польских “специалистов” [интеллектуалов и эрудитов], которые проявляли враждебность по отношению к немцам, на каторжные работы, а те из них, кто принадлежал к еврейской расе, должны немедленно быть выданы немецким властям»41. Папа отнесся к этому со всей серьезностью. В ходе обычной аудиенции с Бюро, состоявшейся 26 июня 1943 года, он решил, что это дело должно «быть передано Первой секции^42(еврейская раса!)», где в нем смогут тщательнее разобраться.

Бюро настояло на том, чтобы монсеньор Кассуло немедленно занялся этим вопросом в Бухаресте и вмешался, что тот и сделал. В последующие месяцы он неоднократно оказывал честь румынским властям личными посещениями, в ходе которых обсуждались депортация евреев и возможные послабления для них. Нельзя не восхититься дипломатической тонкостью монсеньора Кассуло, который сумел до этого времени обеспечить защиту небольшой доле обращенных в католицизм и крещеных евреев, постоянно настаивая на необходимости соблюдения фундаментальных прав, предоставленных католической Церкви румынским законодательством.

* * *

Жарким римским летом 1943 года член ордена капуцинов, отец Мари-Бенуа дю Бург-д’Ире передал папе Пию XII очень подробную записку «о положении евреев во Франции, их обращении в католицизм, чувстве признательности, которое они питают по отношению к католической Церкви за ее милосердие по отношению к ним, и о некоторых просьбах, которые они хотят передать папе»43. Этот детальный документ включал в себя приложения со списками депортированных, сведения о лагерях в Верхней Силезии и заметки о лагерях и депортациях во Франции.

Проведя три предыдущих года в монастыре капуцинов в Марселе, отец Мари-Бенуа дю Бург-д’Ире оказал помощь пятидесяти одному еврею, обращенному в католицизм. Архиепископ Марселя дал ему на это разрешение, а монахини ордена Богоматери в Сионе оказали непосредственную поддержку. Большая часть крещений проводилась в часовне монахинь^44.

Монах сообщил папе, что в условиях преследований, которым во Франции подверглись французские и иностранные евреи, «мое духовное служение естественным образом подтолкнуло меня изыскать различные способы защиты тысячи этих несчастных обращенных и необращенных евреев, являющихся предметом христианского милосердия. Я занимался этим вместе с другими священниками, монахинями из ордена Богоматери в Сионе, мирянами из “Католического действия” и, разумеется, с еврейскими организациями, которые отважно и самоотверженно защищают своих единоверцев».

В ходе этих операций спасения он вступил в контакт с итальянскими властями на оккупированной ими территории Франции. «Италия действует очень человечно, защищая евреев как от немецкой, так и от французской полиции, что делает ей честь. В этом отношении я имел дело с г-ном Ло Спинозо, представителем итальянского правительства по еврейским делам в Ницце, которого я поблагодарил за все это как католик и как француз».

Далее отец Мари-Бенуа дю Бург-д’Ире сообщил папе, что он может говорить в качестве своего рода делегата от имени французского еврейства и других европейских евреев во Франции. Тем самым в своей записке он «очень осторожно, ожидая возможности сделать это публично и торжественно, выражает глубокую благодарность от имени всех евреев верховному понтифику и их веру в его доброту…»45. Далее приводятся некоторые их просьбы, обращенные к папе.

Приложенные к этому письму документы показывают, что немецкая полиция уже вывезла около пятидесяти тысяч евреев за пределы Франции. Далее он задал папе следующие вопросы: возможно ли получить сведения о депортированных, указанных в его списках? Сможет ли Святой Престол не только призвать к тому, чтобы с ними лучше обращались в лагерях, но и добиться для французских и международных организаций разрешения на доступ к этим лагерям? В случае отказа со стороны немцев сможет ли Святой Престол порекомендовать правительствам союзников добиться этого от нацистов посредством тех или иных акций возмездия?

Вопросы, поставленные отцом дю Бург-д’Ире в июле 1943 года, могут показаться пустыми фантазиями. Но кардинал Мальоне обратил внимание на один конкретный абзац, отметив его красной чертой на полях, – возможно, он подумал, что в тот момент имелась хоть какая-то надежда на то, что удастся добиться минимального результата. В абзаце шла речь о просьбе оказать содействие вывозу из Франции испанских евреев. Испания пообещала их впустить, но бюрократия работала медленно и испанским евреям грозил скорый арест со стороны немецкой полиции.

«Не мог бы Святой Престол замолвить о них слово перед испанским правительством?» – спрашивал монах-капуцин. Помимо пугающего положения, в котором оказались испанские евреи, была и еще одна неотложная проблема: что станется с восемью-десятью тысячами евреев, живущих в настоящее время под надзором во французской зоне, занятой Италией, когда немцы решат ее оккупировать? Они сразу же окажутся в катастрофическом положении. «Поскольку они проживают всего в нескольких километрах от итальянской границы, – просил отец дю Бург-д’Ире, – нельзя ли пустить их на территорию Италии? Возможно ли предложить это итальянскому правительству?»46 Как показывают пометки на полях, кто-то из Бюро серьезно отнесся к этой идее.

Нам остается лишь молча и с тяжелым сердцем читать «список интернированных из Нексона, вывезенных в неизвестном направлении^47(март 1943 года)», затем «список интернированных в Дранси, вывезенных в неизвестном направлении^48… 12 и 19 / 4 / 43» и далее список депортированных в Биркенау, Терезиенштадт и в Arbeitslager (трудовые лагеря) в Травниках, Томашуве, Моновице, Влодаве и Явишовице^49.

Очень подробное описание французских лагерей и следующая за ним глава о депортации «в неизвестном направлении» – хотя все указывает, что речь идет о востоке, – дает представление о положении французских евреев на протяжении трех предшествующих лет. Это интересное, но обескураживающее досье, подготовленное отцом дю Бург-д’Ире, завершает список данных о лагерях в Верхней Силезии и об условиях, в которых находились мужчины, женщины и дети^50.

Здесь невозможно привести все сведения о зверствах и ужасах из многочисленных папок, хранящихся в Историческом архиве. Одно такое досье, представляющее собой, возможно, одно из самых подробных свидетельств очевидца, содержит два документа. Оба датированы ноябрем 1943 года^51, но второй поступил в Бюро не ранее апреля 1944 года^52. Его составил неизвестный 24-летний польский еврей, который до войны обучался медицине в Италии. Одним солнечным днем 1939 года, когда он был на каникулах у своей матери в Польше, его застало врасплох нацистское вторжение.

Его донесение начинается с воспоминаний о том, как нацисты использовали евреев в качестве заложников против советских властей, а затем убили их^53. Позднее, рассказывает он, нацисты устроили охоту на евреев, всеми способами пытавшихся бежать в советскую зону. Некоторые даже пытались купить себе свободу путем уплаты нацистам огромных сумм. Но все было напрасно. Такие отчаянные действия не спасли ни единой жизни.

Молодой еврей рассказывает о том, как из осажденной Варшавы он перебрался к русской границе, провел три недели в советской тюрьме, а затем был возвращен на оккупированную немцами территорию, где его и арестовали. Он испытал на себе жестокое обращение, которому нацисты, а порой и местное население подвергали евреев. Хотя у него не было разрешения и он не носил обязательной желтой звезды, в марте 1940 года ему удалось добраться до польского города Хрубешува, рядом с Люблином.

Там он начал работать помощником хирурга в Обществе здравоохранения евреев (ОЗЕ) под пристальном надзором нацистов^54. ОЗЕ оперативно подготовило больницу на тридцать шесть коек, двенадцать из которых отводились под инфекционных больных. Но вскоре этого оказалось недостаточно. Молодой хирург подробно описывает, как плохо обращались с евреями в концентрационном лагере Белжец. Позднее нацисты использовали его как гаранта общественного порядка в еврейской общине.

В той части донесения, где убийства евреев обозначаются как «акции», этот отважный молодой еврейский хирург рассказывает, что «немцы называли эти убийства “перебазированием на восток”»55. Вот как «На восток!», старый призыв времен Первой мировой войны, передался новому поколению военных.

«В 1941 году немецкие власти заставили всех евреев покинуть местечки и собраться в городах. В больших провинциальных городах евреев было проще опознавать. Вскоре стало ясно, что такая концентрация облегчала депортацию людей в лагеря Белжец, Треблинка и Собибор, где евреев массово уничтожали.

Так называемые акции осуществлялись неумолимо, их планировали в разной форме в зависимости от городов, где были сосредоточены евреи. Иногда их проводили поэтапно, иногда за один раз. Первая “акция” состоялась в Люблине 15 марта 1942 года. Тогда евреи еще могли питать иллюзии, что их действительно отправляют “на восток…”, как говорили немцы. Эта акция, за которой последовали и другие, продолжалась шесть недель и осуществлялась следующим образом: из ста тысяч обитателей еврейского “резервуара” в Люблине сначала были выделены те, кто работал в домах немцев. Им вручили Judenkarten (еврейские карточки), которые, как предполагалось, должны были защитить их от депортации. Позднее обладателей этих Judenkarten перебили.

Бойня была учинена в еврейской больнице, где самые богатые евреи города нашли убежище под предлогом болезни. Больных расстреливали в койках, даже не давая им встать. Гестапо, украинская и литовская полиция и – по приказу властей – еврейская полиция собрали или арестовали всех прятавшихся евреев. Тех, кто не хотел покидать убежище, убивали на месте. Других сначала собирали во дворах, а затем отводили в еврейские молельные дома. Оттуда их перегоняли как скот на маленькие вокзалы и сажали в поезда, отправлявшиеся в Белжец.

Зачастую люди сопротивлялись и отказывались садиться в вагоны. В этом случае пьяные литовцы и украинцы, стоявшие в стороне, бросались на евреев, истязали их и в конце концов убивали самыми жестокими способами, а тела расчленяли на куски. Таким способом каждую ночь убивали тысячи евреев, вследствие чего через шесть недель из ста тысяч евреев в живых оставалось не более четырех тысяч.

Зрелище в люблинском гетто было неописуемым. Улицы были усеяны трупами, по водостокам текла кровь. Душераздирающие крики депортируемых потрясали христиан, свидетелей этих сцен, которые утверждали, что никогда не забудут этих кровавых дней. Дорога, которая вела к люблинскому железнодорожному узлу, тоже была загромождена трупами, которые христианское население должно было грузить на грузовики.

Остававшиеся в живых 4 тысячи люблинских евреев, среди которых было много женщин и детей, были отправлены в Майданек-Татарский, в четырех километрах от Люблина, где было образовано гетто. Через несколько месяцев это гетто постигла та же участь, что и люблинское».

Далее он описывает убийство евреев в районе Люблина. Рассказав о самых ужасных расправах над детьми (их брали за ноги и разбивали голову о стену кладбища), мужчинами (их расстреливали из автоматов в спину) и женщинами (которые сначала должны были присутствовать при убийстве их близких), наш свидетель пишет: «Я не могу описать отчаяние этих несчастных женщин»56.

В своем свидетельстве молодой человек не обходит стороной и ключевой вопрос: «А что сказать о том, в каком физическом и нравственном состоянии пребывал при всем этом я? Я был вынужден присутствовать при этих убийствах, но никакие попытки выразить протест ни к чему бы не привели. Среди трехсот жертв были и члены моей семьи… Все мы знали, что наши дни сочтены, и думали о будущем со смирением. К тому же поляки говорили нам, что, по их сведениям, остальных евреев ждала та же участь в течение ближайших трех месяцев^57…

Нет ничего удивительного в том, что отчаяние населения и наивность некоторых людей принимала абсурдные формы. Некоторые евреи, обессилев от голода, приходили на открытую площадь, откуда отправлялась депортация “на восток” и умоляли нацистов отправить их туда, но немцы с презрением отталкивали их»58.

Эти истории о депортации «на восток», выходящие за рамки того, что может воспринять нормальная психика, показывают нам, насколько узким было поле для маневра повсюду, где нацисты устанавливали свою власть, сначала для евреев, а с 1941 года и для христиан. Они не могли укрыться ни от зверств эсэсовцев, ни от вездесущего гестапо и были настолько наивны, что чувствовали себя защищенными, когда у их дверей рыскали дышавшие ненавистью коллаборационисты.

А отчеты все продолжали поступать, порой с задержкой в несколько месяцев, с рассказами об Освенциме и Биркенау^59; к некоторым из них прилагались схемы расположения газовых камер и печей крематория, например в Биркенау.

На фоне этих безотрадных, шокирующих сведений об этих мрачных и зловещих местах «на востоке» можно только удивляться, что в Ватикане и в его представительствах по всему миру продолжали писать, анализировать, вмешиваться, реагировать и изыскивать способы для спасения и освобождения.

Схема расположения газовых камер и крематория в Биркенау^60

Нельзя отрицать, что даже до начала войны количество людей, которых папа и Бюро сумели спасти, кажется лишь каплей в океане ужаса и отчаяния. Но разве не евангельское слово пылало в сердцах и душах людей, выступивших против дьявольского плана массового уничтожения людей и молчаливо пытавшихся использовать всякую возможность, чтобы защитить и спасти сокровище человеческой жизни?

11. История одной транзитной визы для матери

Мина Куттен^1

В сентябре 1939 года братья Давид и Якоб Куттен написали из Лондона в английское консульство в Милане от имени их матери Мины Куттен. Они объяснили, что ей посоветовали обратиться в консульство для получения визы на выезд в Великобританию. Запрос молодых людей был заверен неким Джоном Мэттьюсом, директором лондонской трикотажной фирмы Matthews Ltd (возможно, это был их работодатель), и неким Комитетом помощи евреям^2.

Сама Мина Куттен впервые написала папе Пию XII 29 февраля 1940 года. О своем положении она поведала на безупречном немецком языке. Мина родилась в 1869 году в Польше и в девичестве носила фамилию Голдберг. В июне 1939 года нацистский режим выдворил ее вместе с двумя сыновьями из Германии. Сыновьям удалось добраться до Лондона, где они проживали в настоящий момент. По причинам, оставшимся невыясненными, семья была разделена, и Мина оказалась одна в Милане.

В своем первом письме она обращалась к папе с вполне очевидной просьбой: чтобы ей помогли выехать из Италии в Англию. К письму было приложено свидетельство о добропорядочности, выданное на ее имя капуцином Джаннантонио Ромалло, священником прихода Святой Феклы, в котором находится Миланский собор. Отец Ромалло писал, что она «гражданка Польши еврейской расы и исповедания, женщина большой нравственной отваги, далекая от любых политических вопросов и примерная мать для всей ее семьи». Папа и Бюро поручили заняться запросом Мины монсеньору Делл’Акве.

Это было в феврале 1940 года. На протяжении всего следующего года мы не встречаем никаких упоминаний о действиях, предпринятых в ее отношении, что удивительно, как и тот факт, что у Бюро ушел целый год на подготовку ответа. Как бы то ни было, досье Мины показывает нам, что она использовала это время очень активно и эффективно, собрав все возможные документы, которые могли помочь ее делу.

Наконец, кардинал Мальоне лично ответил на письмо Ромалло, написав, что, к сожалению, Святой Престол «крайне расстроен тем, что не может предложить своих добрых услуг» по этому вопросу, потому что «эмиграция людей “еврейского происхождения” в Англию подчинена строгим правилам, из которых для них не делается исключения»3. Мальоне имел в виду крайне ограниченные британские квоты для еврейских беженцев. Это, конечно, звучало удручающе, но у Святого Престола не было волшебной палочки, при помощи которой можно было бы обеспечить въезд в Великобританию Мине или любому другому беженцу, если на то не было доброй воли британского правительства.

Однако Мина была не из тех, кто сразу опускает руки. 10 марта 1941 года она снова взялась за перо и составила новое подробное письмо в надежде получить необходимую ей помощь, на этот раз на имя кардинала Шустера, архиепископа Милана. Она рассказала ему, что уже более года ожидает возможности покинуть Италию, чтобы воссоединиться со своими сыновьями. За это время оба они переехали из Лондона в Нью-Йорк. На протяжении всего этого года ее жизнь в Италии все больше усложнялась, прежде всего из-за расовых законов, становившихся все более суровыми. Мина подтвердила, что у нее имелись все требуемые документы, начиная с американской визы. Она ожидала новостей о португальской визе из Лиссабона, откуда она могла сесть на корабль, отправляющийся в Соединенные Штаты. Мина просила у кардинала Шустера помощи в получении необходимой португальской транзитной визы^4.

Три дня спустя личный секретарь кардинала Шустера написал кардиналу Мальоне. Как и отец Ромалло годом ранее, он заверил, что «госпожа Куттен, всегда бывшая примером добрых нравов и образцового поведения, просила помощи у Государственного секретариата»5.

Монсеньор Делл’Аква немедленно подготовил ноту для португальского посольства, в которой объяснялось, что для своего путешествия через Атлантику мадам Куттен хотела лишь получить «португальскую транзитную визу, к чему [они проявляли] благожелательный интерес»6.

Узнав об этом шаге, кардинал Шустер, архиепископ Милана, поставил в известность Мину^7. Она уже заплатила за билет до Нью-Йорка на корабле, отправлявшемся из Лиссабона, и единственным нерешенным вопросом оставалось получение транзитной визы, однако решить его нужно было как можно скорее, потому что времени оставалось немного. Ее корабль отплывал из лиссабонского порта 15 апреля, хотя сам билет имел срок действия до 15 мая – это позволяет предположить, что были и другие суда. Кроме того, Мина снова обратилась к Святому Престолу с просьбой связаться с португальским посольством от ее имени^8. Если бы ей не удалось решить проблему, все ее усилия пошли бы прахом, и она никогда не смогла бы воссоединиться со своими сыновьями.

Давид и Якоб Куттены^9

11 апреля, всего за четыре дня до того, как корабль должен был сняться с якоря, охваченный нетерпением Тардини дал Бюро строгое поручение предпринять последнюю попытку помочь Мине. Из-за спешки пришлось пренебречь привычными дипломатическими процедурами. Тардини приказал своим сотрудникам не теряя ни секунды позвонить напрямую в португальское посольство при Святом Престоле с его аппарата. Такая настойчивость была из ряда вон выходящей, но для бедной Мины каждый час был на счету, а Бюро твердо решило ей помочь^10.

Однако срочные звонки не принесли никакого результата. Корабль отправился из Лиссабона в Нью-Йорк без Мины на борту.

Тем не менее Святой Престол не бросил эту женщину в отчаянном положении. В конце апреля кардинал Мальоне заверил кардинала Шустера, что «по отношению к португальским властям были предприняты новые шаги»11.

Хотя ко времени отправления судна вопрос не удалось решить, но, судя по всему, телефонный звонок из Государственного секретариата в посольство Португалии при Святом Престоле все же возымел действие. Сотрудники Бюро с облегчением вздохнули 14 мая, когда получили копию телеграммы, отправленной советником португальского посольства международной полиции в Лиссабоне. Советник попросил лиссабонских коллег дать ответ в кратчайшие сроки, потому что без португальской визы он не мог запросить транзитные визы, необходимые Мине для проезда в Португалию через Францию и Испанию^12.

17 мая отец Ромалло снова обратился к Тардини в письме: «Эта бедная пожилая женщина хочет всего лишь воссоединиться со своими детьми в Америке. Она, конечно, еврейка, но мы всецело надеемся, что перед отправлением ее озарит свет Святого Духа». В своем письме Ромалло словно задается вопросом, не вызвана ли задержка в оказании помощи Мине тем фактом, что она еврейка. Он ничего не знал о том, что Тардини и его помощники денно и нощно трудились ради того, чтобы жизнь этой женщины не рухнула.

Увы, для португальцев и итальянцев действительно представляло проблему то, что Мина была еврейкой. Выдача проездного разрешения оставалась полностью на их усмотрение, а Святой Престол мог лишь продолжать слать настойчивые просьбы о предоставлении ей транзитной визы. На письме Ромалло Тардини сделал пометку: «Я ему ответил, что мы уже дважды дали ей рекомендацию»13.

Больше в досье Мины Куттен ничего нет. Маловероятно, что ей удалось добраться до своих сыновей в Соединенных Штатах. Ее дальнейшая судьба остается загадкой.

12. Рассказ о девяти мудрецах, собравшихся за столом

Хранящиеся в Историческом архиве Государственного секретариата документы по Польше – это пронзительная череда человеческих трагедий с самого начала войны. И чем сильнее разгоралась война, тем ужаснее становилась картина, которую рисуют перед нами архивы, иногда лишь легкими мазками, но с неизменно нарастающим страхом. Свидетели отправляли в Рим рассказы о конвоируемых СС поездах или о вагонах для скота, до отказа забитых людьми, которых везли «в неизвестном направлении», как мы рассказывали в «Рассказе о зловещих и мрачных местах».

В период оккупации польский народ намеренно подвергался беспощадному насилию со стороны нацистов, которые с самого начала обозначили свое стремление истребить польских католиков – как духовенство, так и мирян, – а также всю интеллектуальную элиту и множество обычных граждан. О трагедии нацистского вторжения рассказывают тысячи документов. Вторым этапом должно было стать уничтожение всех европейских евреев, кульминацией которого стало провозглашенное Гитлером «окончательное решение». Миллионы людей были перевезены в Польшу, где их убивали в газовых камерах, а тела сжигали в печах печально известных лагерей смерти: Аушвица-Биркенау, Собибора, Майданека, Белжеца и двух лагерей в Треблинке.

В сердцах Пия XII и его сподвижников поляки занимали особое место. Исторически этот глубоко католический народ был тесно связан с римским понтификом. Одновременно с немецким вторжением начались гонения, в основе которых – две неотъемлемые черты нацизма: ненависть к полякам (которых нацисты считали своими основными врагами среди славян) и неприятие католической веры, которую исповедовало большинство польского населения и которая издавна питала национальное самосознание и стремление к независимости как от советских коммунистов, так и от немецких нацистов. Нацисты рассматривали Польшу не как оккупированную страну, которую можно манипуляциями превратить в союзника, как это происходило в других странах, а исключительно как врага, которого нужно безжалостно сокрушить.

Архивы, посвященные Польше, и сложная дипломатическая деятельность Святого Престола в ее отношении заслуживают тщательного и детального изучения – я лишь приподниму эту завесу, но это пойдет на пользу всему миру. История, изложенная ниже, представляет собой лишь один эпизод. Однако я надеюсь, что этот краткий фрагмент немного прояснит подлинное отношение католических иерархов к нацистам.

* * *

В январе 1940 года, через несколько месяцев после захвата Польши, очевидец сообщил в Рим, что «уничтожены распятия и изображения святых в школах, сиротских приютах и больницах. Монахинь прогнали из приютов и больниц и не дают им заниматься никакой работой. Их место заняли так называемые Hitlerschwestern (“Сестры Гитлера”), чье постыдное поведение вызывает возмущение, разумеется бесплодное, со стороны больных, врачей и населения. Монастыри ликвидируются без каких-либо судебных процедур»1.

До конца 1940 года, а затем и в 1941-м в Бюро непрерывно стекались многочисленные сведения такого рода. Был проведен анализ, судя по всему в служебном порядке, относительно событий в рейхсгау Вартеланд, немецком округе, сформированном из аннексированных провинций Польши. Составленный отчет охватывает период от немецкого вторжения 1939 года до лета 1942-го^2.

Рейхсгау Вартеланд относился к архиепархии Познани, в нем проживало четыре миллиона католиков и не менее двух тысяч священников. Католическая Церковь находилась под защитой конкордата, дипломатического соглашения, подписанного в 1925 году Святым Престолом и Польшей.

Однако немецкое вторжение 1939 года нарушило это положение дел. Практически сразу польской католической церкви было запрещено поддерживать связь с Римом. Любые контакты с апостольской нунциатурой в Берлине оказались прерваны. В последующие два года в стране методично велось тотальное уничтожение католической Церкви. В архивах хранятся сведения о дискуссиях вокруг нацистского плана из тринадцати пунктов, широко распространенного в Вартегау в первые месяцы 1940 года. В заключении этого плана заявлялось, что рейхсгау Вартеланд – это «экспериментальное поле: все, что будет применено и осуществлено в этой области, станет нормой для всех территорий, аннексированных Германией»3.

Таким образом, оккупация этой области была частью более широкого плана, который должен был воплощаться в жизнь и на других оккупированных территориях по мере продолжения войны, в соответствии с поставленными Гитлером целями. В Польше этот «эксперимент» осуществлялся с ужасающей эффективностью. Страна оказалась в тени мрачной и зловонной тучи в форме свастики.

Из шести епископов, проживавших в Вартегау на момент вторжения, вскоре остался только один. Двоих вынудили покинуть округ, запретив им возвращаться. Еще двоих арестовали и заставили мыть полы на вокзале, а потом отправили в ссылку. Пятый епископ был задержан осенью 1939 года, провел два месяца в тюрьме, а затем был депортирован в Дахау, первый и один из самых известных концлагерей^4.

В Плоцке, в Восточной Пруссии, были арестованы и депортированы восьмидесятилетний епископ и его помощник. Епископ скончался два года спустя, в 1941 году, в концентрационном лагере Зольдау на северо-востоке Польши. Более пятидесяти священников Плоцка были застрелены или убиты иным способом. Сотни представителей духовенства были брошены в тюрьмы и приговорены к каторжным работам. Их ежедневно унижали, например заставляли вставать на колени, наклоняться к земле и повторять: «Мы – польские свиньи»5. Эти издевательства служат отталкивающей иллюстрацией стремления нацистов перемолоть дух тех, кого они оставляли в живых, чтобы превратить в рабов. Нескольким священникам удалось сбежать, но большинство погибло в концлагерях. Время от времени до Бюро доходили извещения об их смерти, в архиве даже есть список с их именами.

К октябрю 1941 года, через два года после нацистского вторжения, из двух тысяч священников, ранее проживавших в Вартегау, осталась всего тысяча. Более семисот из них были депортированы в Дахау, а в одном лишь трудовом лагере Бараново, на западе Польши, около четырехсот польских монахинь были обращены в рабство.

В конце 1941 года были арестованы или убиты, брошены в тюрьму или депортированы еще сотни представителей духовенства. В Познани, где проживало двести тысяч поляков, продолжали служить всего четыре священника, остальных так или иначе устранили^6.

Резиденции епископов и дома священников были реквизированы, а все исторические ценности конфискованы. Нацисты брали штурмом семинарии и дома послушников, выбрасывали их постояльцев на улицу и опечатывали двери. Множество зданий были осквернены и превратились в «склады, где хранилась краденая мебель или запрещенные книги, или в зрительные залы, предназначенные только для нацистов»7. Некоторые церкви, представлявшие историческое наследие, были взорваны динамитом и снесены, чтобы освободить место для новых зданий. Почти все монастыри с их нередко ценной мебелью, все епархиальные музеи и библиотеки также были реквизированы. Католические издательства были запрещены, а их печатные материалы конфискованы. От этого грабежа страдало не только духовенство, но и ордена иезуитов, францисканцев, доминиканцев и многие другие.

Католические школы, в которых с давних пор массово обучались польские дети, были закрыты, а их здания конфискованы и отданы на откуп нацистам. Любой намек на католическую веру в польской системе образования был нежелательным. Согласно декрету от 19 августа 1941 года католическое религиозное обучение «может осуществляться только в местах, отведенных для отправления культа, в отношении молодежи от десяти до восемнадцати лет, только один час в неделю, в промежутке от трех до пяти часов пополудни (за исключением дней, отведенных для обучения гитлерюгенда – гитлеровской молодежи); время, место и имена людей, проводящих занятия, [следует] заранее сообщать полиции. Движение Католического действия [подлежит] роспуску, а все культурные, благотворительные или общественные католические ассоциации запрещаются»8.

Разумеется, необходимость извещать полицию о времени и месте проведения занятий у всех вызвала оторопь. Многие поняли, что это ловушка, – и не ошиблись.

Представителям духовенства прекратили выплачивать вознаграждение, предусмотренное конкордатом. Закон также накладывал запрет на любой сбор денег для благотворительных католических мероприятий.

В сентябре 1941 года Бюро узнало, что три священника, Дешч, Брандыс и Карчмарчик, были расстреляны, а отец Бутковский умер от голода. Бюро также получило ужасный отчет, в котором сообщалось, что провинциальный руководитель монахов-салезианцев, отец Курак, умер в тюрьме, а епископ Лодзи был арестован.

Однако расправы устраивали не только нацисты. В июне 1941 года, после нарушения германо-советского пакта о ненападении, советские войска, отступая с территории Польши, также убивали представителей духовенства. В ноябре 1941 года Святой Престол был извещен о том, что во Львове советские войска казнили множество священников Русинской грекокатолической церкви^9.

Иллюстрация «Распятие» Жана-Луи Шанселя (Париж, 25 августа 1899 года – 28 июля 1977 года), опубликованная в журнале «Матч» 28 сентября 1939 года^10

Такие крупицы крайне тревожной информации поступали в Бюро ежедневно, зачастую пройдя через осведомителей и других посредников. Например, в январе 1942 года кардинал Мальоне принял итальянского юриста по имени Адольфо Лукат, который привез сведения о монсеньоре Адамском, епископе катовицкой епархии в Силезии: «Треть священников, т. е. около ста тридцати человек, покинули епархию, остается всего две трети. Семинарии закрыты, а семинаристы рассеяны по различным семинариям в Германии. Оккупационные власти осведомлены обо всем этом, но действуют так, как если бы это не имело значения. Поскольку священникам удалось покинуть свою епархию, губернаторство [имеется в виду Генерал-губернаторство, область в Польше, которая была оккупирована, но не аннексирована напрямую] не выказывает беспокойства. Число священников, арестованных по всей Польше до апреля 1941 года, колеблется от двух с половиной до трех тысяч. Из их числа семьдесят освобождены, девятьсот умерли. Остальные либо находятся в заключении, либо бежали»11.

В начале 1942 года епископат был практически уничтожен. И белое, и черное духовенство было сведено к минимуму. Проект Гитлера осуществлялся полным ходом.

Две нарисованные от руки географические карты Польши, на которых указано количество священников на территории страны в 1942 году по сравнению с 1939 годом, епархий без епископов и епархий, все еще управлявшихся епископами^12

Поскольку Святой Престол никак не мог вмешаться, священные и фундаментальные права католической Церкви оказались попраны тяжелым нацистским сапогом. Протест Церкви был бессилен перед жестокостью оккупанта. Для нацистов это была лишь часть их программы по полной дехристианизации региона, где католицизм процветал на протяжении столетий^13.

Если резюмировать, то рейхсгау Вартеланд был лишь опытной лабораторией для преследования католиков, подготовительным этапом к тому, что собирался делать нацистский режим впоследствии. Пий XII прекрасно это осознавал, и его внимание было всецело поглощено поиском способов противостоять этому плану и обеспечить безопасность верующих.

За пределами Польши многие поляки критиковали Ватикан, который, по их мнению, был недостаточно активен. Посол Польши при Святом Престоле часто наведывался в Бюро, чтобы выразить свое недовольство. А в оккупированной стране нацисты использовали все имевшиеся в их распоряжении пропагандистские средства, чтобы убедить запуганное население, что папа безразличен к их участи и совершенно о них забыл. Иногда они шли на еще более дьявольские поступки – кардинал Хлонд, оказавшись в ссылке в Лондоне, передавал через нунциатуру во Франции: «Нацисты распространяют среди населения ложные сведения о том, что папа готовится публично попросить католиков прекратить во имя мира всякое сопротивление и отказаться от своей свободы во благо Европы, подчинившись добровольно и с евангельским смирением потребностям нового порядка, который строят страны “оси”…»14. Но это была неправда. В Бюро велись бесконечные острые споры о том, что следует предпринять.

Сложившаяся ситуация не давала ни минуты покоя секретарю Бюро Тардини, который все пытался придумать какой-нибудь способ, чтобы передать послание польским католикам. В мае 1942 года он предложил Святому Престолу действовать несколько более напористо^15 и спросил, не мог ли он «оказать нравственную помощь кардиналу Сапеге [краковскому архиепископу] и поддержать поляков, сообщив им, что Святой Престол по-прежнему твердо стоит на защите самых священных и христианских прав человека»16.

Однако, хотя Тардини не видел никаких препятствий для того, чтобы отправить письмо Сапеге, он считал «вредным публичное осуждение всех страданий, причиненных польскому народу. Разумеется, свидетельств этих несправедливостей предостаточно и такое осуждение вполне соответствует праву и долгу Святого Престола, но по соображениям практического характера представляется разумным воздержаться от каких-либо публичных выступлений, по крайней мере, в настоящий момент. Ввиду текущих обстоятельств публичное осуждение со стороны Святого Престола может быть использовано в политических целях одной из сторон конфликта. Кроме того, германское правительство, почувствовав угрозу, наверняка предприняло бы два шага: еще больше усилило бы гонения против католицизма в Польше и всячески препятствовало бы связям между Святым Престолом и польскими епископами. Более того, это помешало бы благотворительной деятельности, которой могут заниматься епископат и Святой Престол, пусть даже и в нынешних ее ограниченных формах. Так что, подводя итог: публичное заявление Святого Престола имело бы пагубные последствия и дало бы правительству повод для новых преследований»17.

Но если Тардини полагал, что публичное заявление лишь усугубит ситуацию, что он рассматривал в качестве альтернативы? Он предложил Святому Престолу подготовить идеальную дипломатическую ноту для германского правительства:

«А когда я говорю идеальную, я имею в виду возвышенную, благородную, изысканную по своей форме, но беспощадную по содержанию, т. е. по приведенным в ней доводам. Нужно будет дать общую картину сложившейся ситуации и потребовать от немецкого правительства положить ей конец. Нота должна походить скорее на отчаянный призыв, а не на протест (что касается протестной части, то описание фактов будет говорить само за себя). Конечно, все это проще предложить, чем осуществить»18.

Тем не менее Тардини прекрасно знал, что нота вряд ли произведет на нацистов сколько-нибудь заметное впечатление:

«Нота (пусть даже… идеальная) немцев не остановит. Но этот документ рано или поздно прольет свет (потому что рано или поздно все станет явным, как преступления, так и их осуждение!) – он покажет осторожность и твердость Святого Престола»19.

Монсеньор Саморе, минутант Бюро, занимавшийся Польшей, начал составлять документ и собирать доказательства – на этот долгий и сложный труд у него ушло несколько месяцев. Саморе готовил черновики, взвешивая каждое слово, затем их вычитывал Тардини – вместе они с блеском справились с задачей, создав дипломатический шедевр:

«Нота дает ясное и полное представление об ужасающем положении католицизма в Польше. Она отражает истину… не представляется желательным менять тон некоторых фраз… Мягкость слов лишь еще больше подчеркнет жестокие факты… Нужно обобщать… смягчать тон… используя слово “польский”, я задаюсь вопросом, не создаст ли это впечатление, что мы взяли сторону поляков против немцев? Следует выпукло показать, что для Святого Престола речь идет прежде всего не о политических, а о религиозных вопросах… и т. д. и т. п.»20.

Рекомендации Тардини были приняты к сведению при составлении трех следующих редакций документа, а над получившейся чрезвычайно длинной нотой затем работал еще и кардинал Мальоне. Хранящиеся в архивах черновики свидетельствуют о кипучей интеллектуальной и административной работе по Польше зимой 1942–1943 года^21. 21 января Тардини все еще записывал идеи и замечания для вводной и заключительной частей, взвешивая дипломатические последствия и риски ноты: «Чтобы избежать опасности, что посольство Германии отклонит ноту, нужно позаботиться о том, чтобы отправить ее целиком министру иностранных дел в Берлин. Кроме того, следует придать большей важности самому документу, представив его (по форме) как последнюю (или почти последнюю) попытку Святого Престола.

Я размышляю над тем, не было бы целесообразнее оформить эту ноту как письмо в министерство иностранных дел? В этом случае, возможно, следовало бы вычеркнуть первую часть, потому что я не уверен, что было бы… стратегически правильно… начинать текст с протеста на ответ правительства [последний полученный от Германии документ, в котором Святому Престолу отказывалось в каких-либо полномочиях на оккупированных территориях Польши], чтобы затем сразу перейти к выводам – причем весьма прямолинейным, – относящимся к той сфере, в которой, согласно их ответу, мы более не располагаем полномочиями.

Иными словами, если министр иностранных дел примет нашу ноту, это будет означать аннуляцию предыдущего документа и негласное признание полномочий Святого Престола на польских территориях; высказывание сожалений по поводу их ответа или простое его упоминание могут сослужить недобрую службу правительству [в изгнании] и оказаться контрпродуктивными.

Одно из двух:

Либо министерство иностранных дел Германии примет нашу ноту [негласно признавая наш авторитет], либо германское правительство отклонит нашу ноту и подтвердит предыдущий документ. Наш протест в преамбуле ноты может подтолкнуть его выбрать второй вариант»22.

* * *

Утром 23 января Тардини обсудил этот вопрос с Пием XII, который одобрил его предложения^23. Десятью днями ранее, 13 января 1943 года, Гитлер подписал приказ о всеобщей мобилизации в немецкую армию по всей Европе. Германия начинала проигрывать войну, и фюрер пытался обратить вспять ход событий. Его инициативы, с каждым разом все более отчаянные, шли рука об руку с расизмом и самыми жуткими зверствами, которые нацисты чинили в Германии и в оккупированных странах. Тяжелые военные потери и политическая неопределенность усиливали ярость и нетерпимость охваченных отчаянием нацистских руководителей в Берлине.

Монсеньору Саморе было также поручено подготовить разные варианты вводной и заключительной частей ноты для высокопоставленных кардиналов, которым предстояло определить окончательное содержание документа^24. Он предложил два варианта: первый, очень оптимистичный, был еще исполнен надежды, что немцев можно убедить прекратить ужасные действия, противоречащие естественному и божественному праву, и восстановить религиозную свободу; вторая содержала то же предложение, но формулировала его более прямо и настоятельно и подразумевала, что если Германия не даст ответа на выраженную в ноте просьбу, то Святой Престол будет вынужден отказаться от присущей ему сдержанности^25.

С момента своего учреждения Священная Конгрегация чрезвычайных церковных дел^26, группа высокопоставленных кардиналов, собирается раз в месяц за круглым столом. Кардиналов выбирают на основании их юридических, богословских и церковных компетенций в международных вопросах. На своих заседаниях, проводимых в одном из кабинетов апостольского дворца, они обсуждают самые важные текущие проблемы, с которыми сталкивается католическая Церковь во всем мире. Каждому кардиналу, участвующему в sessioni dei cardinali («заседаниях кардиналов»), доставляют на дом папку с повесткой дня и основными документами по вопросам повестки, чтобы он мог составить свое мнение и подготовить выступление. Во время заседания кардиналы по очереди – следуя строгому порядку – высказывают свою личную точку зрения по обсуждаемому вопросу. В зависимости от обстоятельств порядок может устанавливаться по возрасту, старшинству или значимости представляемой кардиналом дикастерии – эквивалента министерства в Ватикане.

На этих заседаниях, которые проводятся и по сей день и имеют историческое значение, всегда председательствует кардинал – государственный секретарь, в нашем случае им был кардинал Мальоне. Функции секретаря заседания, которому поручено вести протокол, возлагаются на министра иностранных дел, коим в те времена был монсеньор Тардини. В этой группе, похожей на консультативный совет по самым важным текущим вопросам, сосредоточен весь опыт Святого Престола. Ее можно сравнить с президентским советом в кризисные времена.

Итак, 11 февраля 1943 года, в 10:30 утра, девять мудрецов собрались на пленарное заседание. Пройдя по длинным коридорам, они вошли в величественный зал и заняли места вокруг стола. В папках кардиналов лежали материалы по текущей повестке: «Польша. Религиозная ситуация. Проект ноты Министру иностранных дел рейха»27.

Убеленный сединами кардинал Гранито Пиньятелли ди Бельмонте – его фамилия указывала, что он происходил из высшего неаполитанского общества – торжественно открыл заседание следующими словами:

«К сожалению, долготерпение, которое Святой Престол проявлял к немецкому правительству, было плохо расценено. На мой взгляд, ответ, полученный от правительства через его представителя при Святом Престоле, ужасен и оскорбителен. Я полагаю, что любая нота или предложение Святого Престола относительно отдельных территорий не возымеет действия. Это моральная пощечина, и мне кажется, что сейчас не время подставлять другую щеку.

В Германии и других странах мира многие задаются вопросом, почему Святой Престол не возвышает свой голос, чтобы его услышали верующие не только немцы, но и все народы. Только доведение этих фактов до всеобщего сведения может встревожить немецкое правительство. Протест должен быть направлен непосредственно главе правительства, которому следует дать понять, что мы отказываемся от привычных дипломатических практик и традиций, потому что некоторые дипломатические представители Германии не проявили уважения к этим нормам. Я бы настаивал на том, чтобы в документе между строк напомнить о лояльности католиков государству, которая тем более необходима в эпоху, когда текущие события вызывают в Германии некоторое уныние…»

Затем поднялся пользовавшийся большим уважением кардинал Энрико Гаспарри, чей дядя занимал должность государственного секретаря в годы Первой мировой войны. Он заявил: «Я полностью согласен с этим мнением и этим предложением»28.

Кардинал Раффаэле Карло Росси, с изможденным лицом, в очках, высказал несколько иное мнение:

«Очевидно, что ситуация очень серьезная. Мы словно имеем дело с Антихристом и его эпигонами. Никто не может сомневаться в том, что они лишь выполняют пожелания своего вождя. Если русские действуют более грубо, то немцы умеют организовать преследования с большим упорством, прячась под разными личинами. Святой Престол проявил поистине невероятную снисходительность, вдохновленную его возвышенным вселенским милосердием. Но сегодня его терпение – вполне обоснованно – на исходе. Эта нота, богатая по содержанию и уважительная по форме, представляет собой нашу последнюю попытку.

Нет никакой надежды, чтобы так или иначе удовлетворить поляков. Хотя они заслуживают нашего полного понимания и сочувствия за страдания, которые им несправедливо причиняют, в их душах живет ненависть, которую только разжигает их стыд. Со своей стороны, Святой Престол исполняет свой долг, хотя некоторым это может быть не по нутру. На первый вопрос – должны ли мы отправить ноту? – я отвечаю утвердительно.

Мы отправим ноту без промедления. Что же до двух вариантов заключительной части, я предпочитаю второй; а если немецкое правительство отклонит ноту, мы в дальнейшем решим, как на это реагировать».

Выступление Росси давало богатую пищу для размышлений. Выслушав его с должным вниманием, кардинал Фумазони Бьонди, префект Конгрегации пропаганды веры (Конгрегации католических миссий), высказал свое мнение:

«Я полагаю, что нота безупречна. Что касается заключения, то второй вариант лучше…

Тем не менее я не могу не задаваться вопросом, целесообразно ли будет для Святого Престола предпринимать публичные действия в столь затруднительный момент».

Кардинал Росси прервал его следующим замечанием:

«Разумеется, есть вероятность, что немецкое правительство отклонит ноту Святого Престола – [поскольку Германия проигрывает войну] дальнейшие задержки в подготовке публикации создадут впечатление, будто это лишь еще один удар по побежденному. Это не создаст хорошего впечатления о Святом Престоле».

В зале явственно чувствовалось напряжение, пока кардиналы, рациональные, образованные, верующие люди, продолжали обсуждать серьезнейший вопрос повестки. Затем слово было предоставлено кардиналу Федерико Тедескини, заместителю государственного секретаря в годы Первой мировой войны (теперь эту должность занимал монсеньор Монтини):

«Ситуация исключительно тяжелая. Святой Престол проявил всю возможную выдержку и терпение. Но сегодня он должен отказаться от свой сдержанности. Поляки выказывают беспокойство, поскольку не знают, что Святой Престол делает и уже сделал. Но не можем ли мы через посла Польши сообщить этому правительству, какой позиции придерживался и придерживается в настоящее время Святой Престол?»

Мнение – о котором говорил Тедескини, – что Святой Престол оставался безучастным, и по сей день распространено в некоторых польских кругах.

Тедескини продолжил:

«Нота великолепна, и ее стоит отправить без промедления».

Предложив несколько незначительных поправок к ноте, он сказал:

«Если немецкое правительство не станет принимать во внимание эту ноту, я полагаю, что Святому Престолу следует прервать свое молчание. Если Святой отец примет такое решение, он может высказаться в свойственном ему возвышенном тоне.

Можно также подумать о том, чтобы отправить письмо кардиналу Бертраму^29, дать публикацию в “Оссерваторе романо”, издать белую книгу[11]или предпринять иные действия, которые прояснят ситуацию верующим и сохранят престиж Святого Престола».

Что же до двух вариантов заключения ноты, он призвал к осторожности:

«Из двух предложенных вариантов завершения ноты я предпочитаю первый: хотя я убежден в том, что Святой Престол должен высказаться, я не считаю целесообразным делать это открыто в дипломатическом документе, поскольку это походило бы на угрозу и лишь раздразнило бы германское правительство. Пусть Святой Престол отойдет от прежней сдержанности, но нет никакой необходимости открыто заявлять об этом в ноте»30.

Далее настал черед кардинала Франческо Мармаджи. Уроженец Рима, ранее он был апостольским нунцием в Румынии, в Чехословакии и, вплоть до начала войны, в Польше. По возвращении в Рим он был назначен префектом Конгрегации собора^31.

«Мы находимся в трагических условиях. Уже более трех лет в Польше разрушаются самые священные для несчастных католиков места. Особенно тяжелое положение сложилось в Вартегау. Святой Престол сделал все возможное в отношении германского правительства, отправляя ему меморандумы и ноты и проводя беседы. Святой отец даже удостоил беседы Риббентропа». Здесь кардинал Мармаджи сделал небольшое напоминание. 11 марта 1940 года у папы состоялась частная встреча с германским министром иностранных дел. Их беседа была полностью записана Государственным секретариатом в виде стенограммы и другими способами, что свидетельствует о том, что в 1940 году этой встрече не только придавалось большое значение, но с ней также связывали надежду на то, что нацисты пересмотрят свою политику^32.

«Что мы получили взамен? Положение только все время ухудшалось вследствие стремления германского правительства установить свой гнет. В октябре прошлого года оно дало оскорбительный ответ на послание Святого Престола. Теперь составлена нота, исчерпывающая по содержанию и возвышенная по форме. Она заслуживает всяческих похвал прежде всего потому, что в ней емко резюмировано огромное количество документов. Думаю, было бы целесообразно отправить ее без промедления. Более того, я позволю себе сделать несколько предложений, чтобы сделать ее еще более действенной и добиться того, чтобы германское правительство не отделалось общим ответом, а было вынуждено принять решение, в котором действительно проявится хоть немного доброй воли. Германскому правительству следует предложить освободить арестованных представителей духовенства, открыть церкви в преддверии Пасхи, когда верующие должны соблюдать некоторые религиозные обязанности. Это дало бы нам возможность объективно оценить распоряжения германского правительства. Что касается заключения ноты, я предпочитаю второй вариант с теми поправками и дополнениями, которые я предлагаю…

То, как поведет себя Святой Престол, будет зависеть от того, какую форму и мотивацию изберет германское правительство в том случае, если оно отклонит ноту».

Затем слово взял кардинал Эрменеджильдо Пеллегринетти, апостольский нунций в Польше и Югославии в межвоенный период. Посмотрев на каждого из своих коллег кардиналов, сидевших за столом, он вздохнул и заявил^33:

«Положение, в котором мы находимся, очень напоминает тупик. Германское правительство полностью показало себя, запретив своему послу принимать от Святого Престола дипломатические документы, касающиеся оккупированных Германией территорий. А ведь самая элементарная и основная задача посольства состоит именно в этом – передавать дипломатические документы. С другой стороны, Святой Престол сделал все, что было в его силах. Он проявил большое терпение и чрезвычайную сдержанность, прежде всего потому, что публичные действия и выступления – на которых так пылко настаивали поляки, проживающие вдали от своей родины, – могли бы побудить массового убийцу подвергнуть еще большим истязаниям своих жертв, т. е. поляков, оставшихся в стране».

Он продолжал: «Нота, которая была подготовлена, носит ясный, полный, емкий и спокойный характер. Ее нужно отправить. Из двух вариантов заключения я предпочитаю второй. Названия мест указаны по-латыни или по-польски. Если бы нота была составлена на немецком языке, можно было бы подумать о том, чтобы использовать немецкие названия».

Кардинал Джузеппе Пиццардо, префект Конгрегации семинарий и учебных заведений, согласился, высказавшись примерно в таком тоне:

«Я поддерживаю отправку этой ноты, которую считаю справедливой, тщательно продуманной и поистине своевременной. После всех мудрых предложений, сделанных другими кардиналами, я не предлагаю каких-либо еще изменений. Вплоть до самого конца, до страницы 22, где утверждается [во втором варианте заключения, которому отдает предпочтение Пиццардо], что Святой Престол должен отказаться от своей сдержанности, если не хочет провалить свою миссию, я бы добавил мысль о том, что Святой Престол также будет вынужден высказаться публично, чтобы сохранить свой престиж».

Наконец, поднялся государственный секретарь, кардинал Луиджи Мальоне, который поблагодарил своих коллег за их мудрые слова:

«Благодарю Ваши Превосходительства за ваши мудрые наблюдения и блестящие советы. Могу утверждать, что после всего сказанного я готов предоставить некоторые выводы в качестве заключения. Кардиналы верно отметили, что множество людей призывают Святого отца выступить с публичным заявлением^34. Эту просьбу очень настойчиво выражают поляки, которые находятся вдали от своей родины и пребывают в безопасности. Посол Польши при Святом Престоле постоянно повторяет этот запрос. Иногда, следует это признать, с чрезмерным нетерпением.

Хотя я счел необходимым любезно заметить, что ему легко требовать осуждения со стороны Святого отца, поскольку он находится далеко от Польши, которую с такой жестокостью терзает разъяренная Германия.

Впрочем, присутствующие здесь кардиналы прекрасно знают, что Святой отец в торжественных обстоятельствах уже выступал с осуждением тех, кто повинен в попрании священных прав граждан, и взывал к высшим нормам милосердия и справедливости. Но полякам этого недостаточно, они хотели бы услышать открытое осуждение. В частности, посол Польши при Святом Престоле недавно принес Его Святейшеству послание от президента Польской Республики, который настаивал на том, чтобы папа высказался^35. С другой стороны, Святой Престол должен принять во внимание мучительное положение поляков, оставшихся у себя на родине. Святой отец пытался и продолжает пытаться оказать им поддержку, материальную и духовную. Он старается, насколько это возможно, поддерживать связь с епископами и следит за тем, чтобы они слышали его слово. Сегодня те же епископы – среди них в первом ряду стоит ревностный и отважный монсеньор Сапега^36 – предупреждают нас, что они не могут обнародовать слова папы, поскольку это может дать немцам предлог для дальнейшего усиления гонений. Это подтверждает мудрость и благоразумие Святого Престола.

Вместе с тем нельзя умолчать и о другой опасности: в Польше, среди страдающего населения, о Святом Престоле разносятся ложные слухи, согласно которым папа не заботится о судьбе польского народа, никогда не приходил ему на помощь и даже пребывает в согласии с силами “оси”.

Эти клеветнические утверждения (умело распространяемые немцами) усиливают неприязнь к Святому Престолу и укрепляют движение за польскую национальную церковь. В этой тяжелой и сложной ситуации я с радостью вижу, что мои коллеги кардиналы одобряют идею отправки ноты, предоставленной им на рассмотрение в полном объеме.

Как уже было сказано, это сжатый и вместе с тем очень полный документ, излагающий взгляд Святого Престола на сложившуюся ситуацию. Поступая таким образом, Святой Престол не только выполняет свой долг, но и защищает свой престиж и выражает готовность прийти на помощь, насколько это возможно, несчастному польскому народу».

И в завершение кардинал Мальоне произнес слова, которые оказались пророческими – ведь вы в данное мгновение держите в руках эту книгу:

«Однажды документы Святого Престола будут обнародованы, и, когда улягутся сегодняшние страсти, каждый увидит, что Святой Престол придерживался линии поведения, которая была “провидческой” и вместе с тем благоразумной.

Примерно то же рассказывалось и в годы Первой мировой войны, когда бельгийцы думали и говорили, что Святой Престол безразличен к их судьбе. Теперь, когда та война закончилась, каждому известно, что́ именно Святой Престол сделал для Бельгии. Обвинения и утверждения развеялись сами собой. При этом нужно отметить: то, что немцы творят в Польше, несравнимо с тем, что в те годы происходило в Бельгии. Сегодня несправедливость и насилие достигли таких масштабов, каких тогда никто не мог даже представить»37.

Мальоне продолжил:

«Некоторые мои коллеги кардиналы отметили, что если война пойдет по неблагоприятному для немцев пути, то Святому Престолу будет неразумно делать публичные заявления, когда Германия окажется на пороге поражения. Было бы вредно создать впечатление, будто Святой Престол молчал, пока немцы были сильны, и заговорил лишь тогда, когда они ослабли.

Не думаю, что стоит разделять эти опасения. Сегодня Святой Престол обращается напрямую к германскому правительству со всей необходимой ясностью, посредством дипломатического документа. Даже если это правительство проявит безразличие или враждебность к столь сдержанному и продиктованному чувством долга поступку Святого Престола, ему некого будет винить кроме самого себя в тот день, когда Святой Престол будет вынужден придать своему поведению публичный характер»38.

Очевидно, что нота была для кардиналов актом дипломатической стратегии, который, по настоянию Мальоне, должен был быть облечен в правильную форму. Все прочие процедуры были исчерпаны, альтернатив не оставалось. Но если бы этой ноте сопутствовал успех, у Святого Престола появилась бы формальная основа для того, чтобы публично критиковать немецкую политику. В то время как остальные кардиналы придерживались осторожного подхода, Мальоне, напротив, настаивал на том, чтобы идти дальше. Он был убежден, что, поставив немцев перед выбором, Святой Престол получит возможность перейти в дипломатическое контрнаступление. И даже если кардиналы не питали особых надежд на то, что им удастся изменить политику нацистов, было необходимо испробовать все, чтобы сохранить или несколько расширить простор хотя бы для гуманитарной деятельности.

«Тем не менее мне трудно согласиться с предложением кардинала Мармаджи, который предлагает прямо попросить германское правительство освободить к Пасхе епископов и священников. Это могло бы создать впечатление, что Святой Престол выдвигает “ультиматум”, и поставить его в трудное положение, если немцы откажутся выполнять эту просьбу.

В остальном заключение ноты представляется достаточно четким, поскольку в нем содержится просьба к германскому правительству отказаться от нарушений основных божественных и человеческих прав и соблюдать высшие нормы справедливости и свободы».

В конце кардинал Мальоне обобщил основные положения, которые были обсуждены во время заседания:

«1) предпочтительно отправить ноту без промедления;

2) в текст будут внесены предложенные кардиналами изменения;

3) мы будем наблюдать за развитием ситуации в будущем»39.

Все кардиналы выразили свое согласие. Заседание закончилось.

12 февраля Тардини передал протокол заседания^40 кардиналу Мальоне, который отдал его Пию XII на следующий день^41. В то же время в Берлине нунций Орсениго заканчивал свой очередной отчет об арестах католических священников, монахинь и мирян в Германии и Польше. Головокружительная статистика не могла заглушить боль этого человека, которому было поручено фиксировать на бумаге все жестокости, перенесенные его братьями и сестрами по вере. Должно быть, у него дрожали руки от гнева и ужаса каждый раз, когда он печатал новое имя, место ареста и заключения. В списке оказались монсеньор Якоб Вейнбахер, секретарь кардинала Иннитцера, архиепископа Вены, и монсеньор Карл Ламперт из Австрии, убежденный противник нацистов. Судьба последнего особенно печальна. Нацистские тюремщики, смакуя тот факт, что у них в руках оказался один из их противников, несколько месяцев методично истязали его, держа в карцере, после чего переправили в тюрьму, где ему отрубили голову на гильотине^42. В 2011 году папа Бенедикт XVI причислил его к лику блаженных.

Пий XII изучал протокол заседания кардиналов в течение трех дней. Можно представить, что он долго обсуждал его с Тардини и Мальоне, проанализировал самую его суть и высказал ряд глубоких суждений относительно выработанной стратегии. Он добавил несколько заключительных поправок и приказал отправить ноту со следующим комментарием: «Значимость документа определяется не силой слов, а серьезностью фактов». Он попросил, чтобы в тексте был оставлен первый вариант заключения, который оставлял возможность для диалога.

19 февраля 1943 года Бюро оттачивало последние практические и формальные детали ноты^43. Предполагалось, что она будет отправлена монсеньору Орсениго, нунцию в Берлине, который должен будет передать ее г-ну фон Риббентропу, министру иностранных дел Третьего рейха. В итоговой версии ноты, подписанной кардиналом Мальоне, все цитаты были переведены на немецкий язык и всякий раз, когда упоминалось название какого-либо города по-итальянски, приводился также его немецкий вариант. Это в очередной раз показывало, что в сложившихся обстоятельствах Святой Престол пытался сохранять максимальную дипломатичность и вежливость.

Наконец кардинал Мальоне сел за свой письменный стол, чтобы внести последние штрихи. Он снова перечитал текст объемом в пять страниц, заявил, что тот готов, и приказал напечатать его на разных языках^44 и немедленно отправить монсеньору Орсениго в Берлин с указанием доставить его получателю, т. е. министру фон Риббентропу^45.

Можно представить, какие противоречивые чувства обуревали монсеньора Орсениго, когда он направлялся в министерство, чтобы передать ноту барону фон Вайцзеккеру, германскому статс-секретарю. Должно быть, он ощущал смесь тревоги и надежды – тревоги, так как он очень хорошо знал менталитет нацистов; надежды, потому что нота была настолько четкой и лишенной двусмысленности, что не могла не произвести действия. Фон Вайцзеккер принял ноту и пообещал Орсениго передать ее министру фон Риббентропу 15-го числа^46. Каково же было удивление Орсениго, когда 17 марта его вызвали в кабинет фон Вайцзеккера! Статс-секретарь встретил его улыбкой, а затем произнес фразу, произведшую эффект разорвавшейся бомбы: несмотря на данное обещание, он не передал ноту. Орсениго передал в Рим дальнейшее содержание разговора. Фон Вайцзеккер сказал: «Я подумал, что мне следует открыть конверт, адресованный г-ну фон Риббентропу. Я прочитал содержание. Оно касается только Вартегау и Генерал-губернаторства. Как вы знаете, в июне прошлого года я сообщил вам об ограничениях, касающихся территорий, которые не входят в состав Альтрейха [Альтрейхом назывались исходные немецкие территории, т. е. до начала нацистских завоеваний]. Ваша аккредитация, выданная Святым Престолом, распространяется только на эту территорию. Поэтому я полагаю, что мы не можем принять подобный документ»47.

Это был настоящий холодный душ. Однако Орсениго, не теряя хладнокровия, ответил:

«Мне поручено убедиться в том, что документ будет передан непосредственно в руки министра иностранных дел. Поскольку он не был доставлен конечному адресату, считаю своим долгом отказаться его забирать. Я воздержусь от того, чтобы критиковать дерзость, которую вы проявили, ознакомившись с его содержанием, потому что ваш поступок вполне может быть следствием телефонного разговора [с фон Риббентропом], но я полагаю, что могу поставить вопрос о том, осознаете ли вы чрезвычайную тяжесть вашего поступка и готовы ли вы принять всю ответственность».

Фон Вайцзеккер ответил, что он абсолютно «уверен в своей ответственности и что ему нечего добавить»48.

Но Орсениго проявил настойчивость:

«Оставим в стороне различие между территориями, являющимися предметом верительных грамот [они выдаются дипломату, направленному в другую страну], и теми, которые таковыми не являются, – вне зависимости от статуса этих территорий, часть их жителей исповедуют католицизм. И на этих территориях Святой Престол имеет право гарантировать свободу вероисповедания своим верующим не в силу особых дипломатических договоров, а на основании своей божественной миссии. В случае же нарушений Святой Престол может и должен обратиться к властям, чтобы способствовать прекращению этих нарушений и добиться восстановления религиозной свободы. Для этого, – продолжил Орсениго, – Святому Престолу не требуется иметь ни дипломатических отношений, ни апостольских нунциев. Он может напрямую обратиться к руководству государства, и, насколько мне известно, у него будут другие возможности это сделать, особенно на тех территориях, где присутствуют его миссии»49.

Его собеседник попытался оспорить эти слова, заявив, что речь шла о документе, отправленном не одним главой государства другому, а кардиналом государственным секретарем министру иностранных дел. Но у Орсениго оставался в запасе еще один сильный довод. Он ответил, что в Ватикане обычай требовал, чтобы все вопросы, касающиеся иностранных государств, находились в ведении государственного секретаря вне зависимости от того, поддерживают ли эти страны дипломатические отношения со Святым Престолом или нет. «Как бы то ни было, – подытожил он, – я вручил вам письменное сообщение. Ответьте мне также письменным сообщением, в котором вы сможете свободно обосновать ваш отказ его принимать».

Отчет, который Орсениго отправил в Рим, рассказывает о том, что произошло дальше в кабинете фон Вайцзеккера.

«Тогда барон фон Вайцзеккер попросил меня больше не настаивать. Он напомнил о том, что всегда был благожелателен к Святому Престолу (что правда, на это я возразить не могу). Он заверил меня, что, если не будет письменного уведомления об этом письме, он со своей стороны сохранит его в тайне»50.

Несмотря на возражения фон Вайцзеккера, Орсениго отказывался сдаваться. Рискуя вызвать раздражение своего собеседника, он ответил, что ему придется известить Святой Престол о произошедшем. Тогда барон фон Вайцзеккер предупредил его, что подобный шаг вынудит его официально вернуть в нунциатуру послание в запечатанном конверте, и в конце высказал скрытую угрозу:

«Это лишь усилит напряженность. Я предлагаю умолчать обо всем этом, т. е. сделать вид, что никто никогда не слышал о передаче этого документа и о его принятии, притвориться, что ничего подобного не происходило»51.

Нацистам эти старые затасканные методы были привычны. Пытаясь сделать вид, что этой встречи и вручения ноты никогда не было, они просто пытались нейтрализовать и похоронить протест Святого Престола против ужасов, творившихся в Польше. При этом они утверждали, что такой шаг будет выгоден всем.

Открыто игнорируя официальную жалобу Святого Престола, нацисты тем самым выводили его из дипломатической игры и принуждали к молчанию, отказывая ему в каком-либо законном праве вмешиваться в происходящее. Как и ранее, на этот раз дипломатия влияния была единственным инструментом, имевшимся в распоряжении Святого Престола. Столкнувшись с такого рода ситуацией, некоторые страны могли бы избрать путь военной или экономической эскалации или обратиться за помощью к своим политическим союзникам. Однако Святой Престол, придерживаясь принципа беспристрастности, не мог прибегнуть к подобным инструментам.

С учетом слов фон Вайцзеккера, для Орсениго было очевидно, что министр иностранных дел фон Риббентроп, а возможно, и сам фюрер ознакомились с содержанием ноты. Орсениго связывал стремление нацистов замолчать это дело со «стремлением приуменьшить значение того, что ее отклонили».

Прежде чем покинуть министерство иностранных дел, Орсениго оставалось лишь повторить то, что он сказал ранее:

«Повторяю, что никакая держава, оккупирующая ту или иную территорию, не может оспаривать право Святого Престола на защиту религиозных интересов проживающих на ней католиков посредством прямого обращения к властям, которым эта территория подконтрольна. Это как раз случай Вартегау и Генерал-губернаторства»52.

Однако затем, несомненно, вследствие напряженности, царившей в ходе этой по меньшей мере неприятной беседы, Орсениго допустил серьезную ошибку. Вместо того чтобы оставить ноту, он взял ее и унес с собой.

Конечно же, он сразу все понял. В своем отчете, где дается точное описание событий, он словно пытается защитить себя, приуменьшая значимость своего просчета. Так, рассказав о том, что фон Вайцзеккер предупредил его, что отказ забрать ноту лишь усугубит ситуацию, Орсениго ограничился лишь тем, что написал: «Мне это не показалось столь уж пагубным»53.

* * *

В Риме отчет Орсениго вызвал смятение. То, что произошло, было совершенно непредвиденно. Монсеньор Саморе бросился к печатной машинке, вставил в нее лист бумаги и стал стучать по клавишам с максимальной скоростью. Он сообщал руководству Государственного секретариата о том, что в своем последнем отчете нунций Орсениго, не говоря этого expressis verbis (открыто), довольно ясно давал понять, что случилось, фразой на предпоследней странице, которой «стремился приуменьшить значение того, что она [нота] была ему возвращена…».

Саморе нисколько не сомневался в том, что произошло на самом деле: «Орсениго согласился забрать ноту…»

Саморе продолжал неистово колотить по клавишам. Орсениго допустил ужасную ошибку при исполнении своей дипломатической миссии. Ему ни в коем случае не следовало забирать ноту.

«Он поступил так, не имея на то разрешения из Рима! Если министерство иностранных дел было бы вынуждено вернуть этот документ в иной форме, у Святого Престола сейчас было бы на руках веское доказательство в виде официального документа, который подтверждал бы случившееся. Для Святого Престола это был бы очень ценный аргумент»54.

21 марта 1943 года Бюро решило немедленно телеграфировать нунцию в Берлине следующие инструкции: «Отправьте снова ноту министру иностранных дел (возможно, заказным письмом?) и дайте понять, что, если Святому Престолу более не дозволяется передавать свои жалобы правительству рейха через дипломатические документы, у него не остается иного решения, кроме как высказываться публично»55.

Однако минутант Саморе начал догадываться о том, что на самом деле произошло… и стал задаваться вопросом, не слишком ли быстро он дал оценку сложившейся ситуации. Он помнил, что Орсениго получил ноту 10 марта, а значит, она несколько дней пролежала в министерстве. Это нужно было учитывать, поскольку это означало, что ноту увидела и прочитала верхушка нацистского руководства.

Папа Пий XII, которого известили об этом в тот же день, решил:

«Было бы хорошо, если бы кардиналы получили копию всего этого. Вопрос будет поставлен на обсуждение на ближайшем заседании кардиналов 8 апреля»56.

Судя по всему, монсеньор Саморе по-прежнему сомневался в том, как следовало истолковывать версию Орсениго о событиях в Берлине. Однако здесь нужна была полная ясность.

Через несколько дней он написал в служебной записке: «Его Превосходительство монсеньор Орсениго дает нам понять, что он унес ноту, предназначенную министру. Он говорит об “отклонении” и “возвращении” (на пятой странице своего отчета), но его объяснения выглядят двусмысленно. Не пора ли отправить – в целях подготовки полного отчета для кардиналов – телеграмму нунцию и попросить его четко ответить на вопрос “забрал ли он ноту” (и, возможно, добавить: “Не забирайте ее в том случае, если вы этого еще не сделали”)?»57

Кардинал Мальоне испытывал меньше сомнений относительно действий молодого дипломата. Вот что он написал своей рукой на обратной стороне служебной записки:

«Для меня очевидно, что нунций уже забрал документ».

24 марта папа Пий XII, желая разобраться в этой истории, дал Бюро приказ прояснить ситуацию. Он попросил Тардини лично осведомиться у Орсениго, имело ли место возвращение ноты или нет^58. Интересно отметить крайне спокойный характер обсуждения, в том числе и с Орсениго, которого никто напрямую не обвинял даже в служебных документах. Бюро прекрасно понимало, что его телефон прослушивался, а письма легко могли перехватить. Еще в 1941 году Орсениго предупредил свое руководство о ненадежности почтовой связи нунциатуры в Берлине и отправил в Рим доказательства того, что нацистские власти ставили свои штемпели поверх печатей на почтовых мешках^59.

Годом позже он предупредил их о дальнейших перехватах корреспонденции и подозрительных фактах и заверил, что «апостольская нунциатура принимает максимальные меры предосторожности, не отправляя курьерской почтой все то, что можно послать почтой обычной, чтобы не вызывать подозрений у гестапо»60.

Присутствие дипломата в такой враждебной стране, как нацистская Германия, требовало соблюдений предосторожностей, чтобы враг не получал сведений о внутренних разногласиях, о его ошибках и провалах. Если бы немцы заподозрили, что Рим был недоволен Орсениго, они воспользовались бы этим в целях пропаганды или с тем, чтобы оказать давление на Ватикан.

Видоизмененные нацистами печати на почтовых ярлыках апостольской нунциатуры в Берлине

Поэтому Тардини дальновидно решил отправить небольшое сообщение на визитной карточке, в котором он просто спрашивал, в каком ключе нужно понимать определенные вещи. Запрос был сформулирован так:

«Ваше Превосходительство,

Из отчета Вашего Превосходительства № 2431 (51 587) от 17-го числа сего месяца остается неясным, был ли вам возвращен указанный документ. Здесь хотели бы узнать, имел ли место этот возврат. С моими наилучшими пожеланиями. Считайте меня всегда вашим слугой в Господе.

Доменико Тардини»61.

Сознательно составив сообщение в уклончивом ключе с минимальными деталями, Тардини ни разу не упомянул саму ноту. Однако его слова «здесь хотели бы узнать» были лишены двусмысленности и явно указывали на папу Пия XII.

Черновик маленькой личной карточки монсеньора Тардини монсеньору Орсениго, нунцию в Берлине, 24 марта 1943 года^62

Более недели спустя в Бюро был доставлен ответ Орсениго, который подтвердил все в столь же осторожных тонах:

«Документ был мне возвращен. Я не счел целесообразным сразу переправлять его Святому Престолу. Я поместил его в свой архив в ожидании…»63.

Опасения оправдались – он забрал ноту. Это была катастрофа.

* * *

Несмотря на всю эту путаницу, предельно ясно, что произошло дальше. Кардиналов пригласили собраться на пленарное заседание 8 апреля 1943 года. Каждый заранее получил все документы, касающиеся повестки дня: последнюю ноту кардинала государственного секретаря министру иностранных дел рейха, письмо, в котором нунция Орсениго просили вручить ноту лично фон Риббентропу, и отчет Орсениго, в котором он подробно изложил свою беседу с Вайцзеккером^64.

В полдень девять кардиналов собрались за круглым столом, чтобы обсудить текущую ситуацию. Место почившего Пеллегринетти теперь занимал кардинал Канали. Монсеньор Тардини, представленный как секретарь a secretis, был обязан хранить молчание обо всем том, чему он станет свидетелем во время заседания.

Без церемоний и преамбулы слово взял кардинал Гранито, который едва скрывал свою холодную ярость:

«Нацистское правительство сначала приняло ноту (исключено, что министр иностранных дел ее не видел), а затем вернуло ее нунцию. Это весьма прискорбно»65.

Государственный секретарь, кардинал Мальоне, постарался восстановить спокойствие.

«У нашего сегодняшнего заседания две цели: прежде всего, осведомить всех вас о том, что произошло после возвращения ноты, которую вы рассматривали на нашем предыдущем заседании, а затем попросить у вас разумных советов относительно того, что следует предпринять в нынешних обстоятельствах. Для Святого Престола поведение германского правительства поистине оскорбительно. Святой Престол, несомненно, имеет право и обязан защищать интересы католиков всех стран. Если германское правительство не разрешает Святому Престолу вмешиваться в ситуацию на оккупированных немцами территориях, расположенных за пределами изначального рейха, то Святой Престол усматривает в этом несправедливость и оскорбление. Вместе с тем германское правительство не упускает случая адресовать Святому Престолу критику и упреки всякий раз, когда церковные власти говорят или делают что-либо, что ему не нравится. В данном случае германское правительство отклонило ноту Святого Престола, составленную в спокойном и вежливом тоне и касающуюся религиозных интересов католического народа, который сегодня находится под немецкой оккупацией.

Нунций принял возврат документа, о чем явственно свидетельствует его доклад. Но, поскольку он использовал несколько… длинные фразы, мы попросили его в конфиденциальном ключе уточнить этот момент. Поведение нунция усложнило и без того деликатную ситуацию. Рекомендации кардиналов, которые смогут свободно высказывать свое мнение, будут крайне необходимы»66.

Совершенно очевидно, что все кардиналы, собравшиеся за этим столом, понимали, что Орсениго совершил ужасную ошибку. В зале ощущалось напряжение.

Первым слово вновь взял кардинал Гранито:

«Следует признать, что сложилась тяжелая и деликатная ситуация. Предание гласности произошедшего, разумеется, оправдало бы поведение Святого Престола в глазах всего мира, но привело бы к болезненным последствиям, прежде всего для польских католиков. На самом деле я не знаю, как нужно реагировать и что посоветовать. Возможно, стоило бы предать огласке тот факт, что Святой Престол делал все возможное для защиты интересов польских католиков, в том числе высказал протест. Это общая идея. Но где именно обнародовать эту информацию? На этот вопрос у меня нет никакого ответа. Возможно, в Швейцарии? Как бы то ни было, я склоняюсь к тому, чтобы об этом было заявлено публично, но в расплывчатой и сдержанной форме».

Кардинал Гаспарри кивнул. «Я согласен. Предадим дело огласке, но в подобающей форме и с необходимыми предосторожностями»67.

Кардинал Сибилиа пошел дальше: «На мой взгляд, этого недостаточно. Я бы предпочел, чтобы Святой Престол защитил свою честь. Поэтому я предлагаю полностью опубликовать ноту (которая представляет собой спокойный и описательный текст) в Acta Apostolicae Sedis [официальный бюллетень Ватикана] и объяснить в предисловии причины, по которым Святой Престол вынужден опубликовать этот документ. Это произведет хорошее впечатление на католиков всего мира. А репрессий со стороны немцев бояться бессмысленно. В том, что касается религии, ничего худшего они сделать уже не могут. Тем более что сегодня мощь немцев клонится к упадку».

Все прекрасно понимали, что в войне уже происходил перелом.

Кардинал Росси начал говорить с беспокойством:

«Ситуация тяжелая. Поведение германского правительства – это пощечина Святому Престолу. В то же время это самое правительство хочет, чтобы Святой Престол к нему прислушивался и… проявлял уважение. Мы не можем оставить это без внимания. Нам следует предпринять ответные меры, чтобы те, кто не ведает, что сделал Святой Престол, не считали его бессильным. Однако нужно опасаться репрессий со стороны немцев, если дело будет предано огласке. Нацисты могут не только усилить гонения на католическое население Польши, но и попытаться нанести удар по Святому Престолу и государству Ватикан. Посему не может быть речи о широком обнародовании истории, но и замалчивать ее нельзя. Поэтому я предлагаю предать ее дипломатической огласке: дипломатам, аккредитованным при Святом Престоле, следует сообщить, что его ноты, касающиеся интересов католиков на оккупированных территориях, просто отклоняются германским правительством, как это произошло с последним документом Святого Престола. Такие шаги позволили бы избежать рискованных последствий, связанных со слишком широкой оглаской»68.

С этим мнением согласился кардинал Фумазони.

«Я полностью согласен: нужно что-то сделать, но избежать при этом слишком широкой огласки, особенно учитывая нынешнее военное положение. Следует сообщить германскому правительству, что Святой Престол искренне убежден в том, что нота была передана и прочитана ее получателями. В то же время мы могли бы задаться вопросом, не стоит ли отозвать нунция из Берлина, что, впрочем, создаст неопределенность: кто примет у него нунциатуру? С другой стороны, было бы неплохо подождать некоторое время, поскольку в течение месяца военное положение может значительно измениться»69.

Кардинал Мармаджи не мог простить Орсениго его проступок. С мрачным лицом и голосом, исполненным справедливого гнева, он сказал:

«Германское правительство ведет себя тиранично и оскорбительно. Но я сожалею о том, что сделал нунций Орсениго. Ему ни в коем случае не следовало забирать эту ноту! Очевидно, что Святой Престол должен действовать, в противном случае его молчание будет расценено как негласное согласие. Но что предпринять? Это не должно быть публичное действие, которое в нынешней обостренной ситуации привело бы к серьезным последствиям как на религиозном, так и на политическом уровне. Я предлагаю, чтобы нунций Орсениго, чье присутствие оказалось бесполезным, а действия – не на высоте, взял временный отпуск. Затем я рекомендую Государственному секретариату отправить меморандум или ноту близким к Германии или нейтральным странам [Швейцарии, Испании и Португалии]. Этот документ я не стал бы передавать союзникам, поскольку они воспользовались бы им в политических и военных целях в своей борьбе с врагом. В этом документе мы могли бы:

1) вновь заявить о праве и обязанности Святого Престола защищать интересы католиков во всех странах;

2) перечислить основные жалобы в отношении Германии и подчеркнуть, что до настоящего времени Святой Престол проявлял к ней терпение и снисхождение. Кроме того, я думаю, что необходимо так или иначе сообщить страдающим народам о том, что Святой Престол внимательно отслеживает ситуацию и делает для них все, что в его силах, и упомянуть в том числе этот последний эпизод. Передав ноту представителям дружественных Германии или нейтральных стран, мы не выйдем за рамки дипломатии и избежим публичного заявления, а значит, у германского правительства не будет никакого законного предлога, чтобы отреагировать»70.

Берлинского нунция сурово критиковал не только Мармаджи. Еще до того, как Орсениго допустил грубейший промах с нотой, он вызвал глубокие разногласия в Церкви, вследствие чего высокопоставленные немецкие католики поставили под сомнение целесообразность его пребывания в должности. Так, епископ Берлина, монсеньор фон Прейсинг пожаловался на Орсениго несколькими месяцами ранее, отметив, что нунций не справляется со своими задачами. Фон Прейсинг также заявил:

«Я спрашиваю себя, разумно ли, чтобы в такие времена (еврейский вопрос, преследования и т. д.) Его Святейшество был представлен послом при немецком правительстве»71.

При этом ошибки, допущенные Орсениго, и распри, которые они вызывали, возможно, объяснялись постоянным огромным и настойчивым давлением, которое германское правительство оказывало на Церковь, и его уничижительным презрением к человеческим и христианским ценностям. Разве Орсениго не писал сам в Рим с тяжелым сердцем, что теперь у евреев не осталось даже теоретической возможности покинуть Германию и оккупированные страны, объясняя, что те, кто был крещен или имел иное гражданство, в некоторых случаях еще могли уехать, но даже для них это становилось все труднее? Разве тот же монсеньор не сообщал еще задолго до проблем, связанных с нотой, что нунциатура не переставала и никогда не перестанет оказывать помощь семьям, стремящимся получить сведения о своих близких? Не он ли рассказал жестокую правду о том, что для людей еврейского происхождения почти невозможно получить хоть какую-то информацию в берлинских министерствах? Все эти запросы наталкиваются на «нацистскую стену молчания». Это он писал, что многие немецкие священники продолжают помогать нуждающимся, пряча их или предлагая финансовое вспомоществование тем, кто пытался бежать. Но такие действия становились все более рискованными. Орсениго также взялся за перо, чтобы рассказать грустную историю заточения францисканца Одило Герхарда: по просьбе Орсениго, он отправился на пасторское служение в Краков, к немецкоязычным священникам и мирянам. Летом 1942 года за оказание помощи неарийцам, а именно за то, что он давал им деньги, отец Герхард был арестован и отправлен в Дахау. Орсениго попытался добиться его освобождения, но немцы захлопнули перед ним все двери.

И в то время как содержание посольства в Германии становилось для Ватикана невозможным, ситуация в странах, оккупированных нацистами и их союзниками, только усугублялась, прежде всего в Польше, где развернулась бесконечная череда беспощадных убийств католиков и продолжалось уничтожение всего еврейского населения.

Однако вернемся в Рим, к столу, за которым кардиналы обсуждали приемлемое решение. Кардинал Росси решил выступить повторно:

«Не стоит отвергать тихие и тайные дипломатические шаги, но следует также рассмотреть и публичные действия. Например, если бы в одной из своих блестящих речей Святой отец подчеркнул, что в некоторых странах Церковь подвергается преследованиям, а католики страдают. Что Святой Престол действовал, действует и будет действовать. Что, к сожалению, его выступления плохо воспринимаются, а шаги встречают противодействие. Не упоминая при этом имен, все и так поймут. А католическая пресса могла бы получить инструкции о том, чтобы уделить особое внимание этим заявлениям понтифика»72.

Это выступление Росси рассердило кардинала Мальоне, который прервал его: «Вы предлагаете ровно то, что папа и так постоянно делает, с большим достоинством и отдачей…»

Кардинал Пиццардо согласился с Мармаджи в том, что нунций в Берлине совершил грубую ошибку:

«Я думаю, что следовало бы отозвать нунция и распространить (таким образом, чтобы германское правительство так или иначе об этом узнало) информацию и объяснения относительно обстоятельств, при которых нота была отклонена. Далее, стоило бы известить всех нунциев о поведении Германии и о ее борьбе против религии и Святого Престола».

Кардинал Канали также возложил всю вину на нунция: «Нота Святого Престола была идеальна. У германского правительства не было никаких оснований ее отклонять. Но, к сожалению, нунций ее забрал. Поэтому прежде всего необходимо заявить о том, что Святой Престол не одобряет этот поступок нунция. Я согласен с Его Высокопреосвященством в том, что нужно отозвать нунция, чтобы он предоставил нам свои объяснения. Что касается сложной текущей ситуации [в Польше], я полагаю, что публичные действия Святого Престола были бы крайне нежелательны».

Мальоне выслушал мнения коллег-кардиналов, тщательно их обдумал и выработал свое мнение. Затем он также обрушился с критикой на своего дипломата в Берлине:

«Я согласен с последним замечанием кардинала Канали о том, что, согласившись забрать ноту, нунций Орсениго усугубил ситуацию. Монсеньор Орсениго не должен был позволять себе так поступать. Разумеется, германское правительство могло бы отослать обратно ноту, но в этом случае вся ответственность легла бы на него.

Кроме того, поддавшись давлению со стороны правительства и дав себя впечатлить ложными отговорками, нунций, к сожалению, согласился забрать ноту, чем взял на себя тяжелую ответственность – что полностью отвечало интересам германского правительства! Rebus sic stantibus [при таком положении дел] что мы можем предпринять? Ваши Высокопреосвященства совершенно справедливо заметили, что в настоящий момент было бы неблагоразумно публиковать ноту Святого Престола или какое-либо другое заявление или публичный протест. Впрочем, даже конфиденциальные дипломатические документы Святого Престола, в том числе эта нота, однажды будут доведены до сведения публики и покажут всему миру, что Святой Престол не оставался безмолвным и всегда исполнял свой долг.

Мы слышали, что кардинал Пиццардо предложил предупредить нунциев, чтобы они, в свою очередь, сообщили мировым правительствам об отношении германского руководства к религии и Святому Престолу. Это уже было сделано и может делаться и впредь. В частности, представителям папы были направлены сведения, сколько раз Святой Престол действовал в интересах поляков. А в ответ на жалобы о том, что Святой Престол хранил молчание об этих несчастных, нунциям было сообщено, что Святой отец неоднократно в публичных выступлениях и в ходе торжественных церемоний высказывает слова утешения и выражает боль своего сердца. Кроме того, Святой отец отправлял бесценные личные письма все еще находящимся в Польше епископам, чтобы подбодрить и благословить их самих и их прихожан. Сегодня эти документы не могут быть обнародованы, поскольку сами польские епископы считают такие меры крайне опасными. Все это уже было сообщено нунциям и будет сообщаться впредь в соответствии с мудрыми советами присутствующих здесь кардиналов.

Если вернуться к печальному эпизоду с забранной нотой, то кардиналы здесь единодушны: его нельзя оставить без внимания, необходимо принять меры. Было высказано предложение отозвать нунция. Если он ограничится временным отпуском, я восприму это благосклонно. Германскому же правительству можно было бы прямо или косвенно сообщить, что нунций был отозван, чтобы дать объяснения относительно произошедшего. Однако я полагаю, что, ввиду огромных трудностей и особой сложности текущего момента, не следует предпринимать ничего большего».

Кардинал Мармаджи одобрительно кивнул: «Я полностью согласен, но ко всему этому я бы еще добавил отправку дипломатических посланий различным правительствам».

Но, как подчеркнул кардинал Мальоне:

«Правительства уже оповещены. В ходе моих бесед с дипломатами, прежде всего с послами Италии и Испании, я не преминул упомянуть об обеспокоенности, которую испытывает Святой Престол в связи с религиозным положением в Германии. Кроме того, несколько дней назад, во время аудиенции у Святого отца посол Испании был поистине впечатлен спокойными, но твердыми словами Святого отца, который, признавая серьезность коммунистической угрозы, указал на то, что нацизм представляет собой не меньшую угрозу для религии и католической Церкви. Кроме того, нунции, в соответствии с полученными инструкциями, передали эти доводы некоторым правительствам. Союзники также оповещены».

Однако кардинал Мармаджи, не желая поступаться своим мнением, порекомендовал отправить правительствам еще одно дипломатическое коммюнике, чтобы еще больше осветить тяжесть религиозных преследований.

После этого кардинал Пиццардо предложил компромиссный вариант, заключавшийся в том, чтобы придать коммюнике устную, а не письменную форму^73.

Тем не менее кардинал Мальоне остался непреклонен и отклонил оба предложения. Другие кардиналы, поворчав, все же высказали свое согласие относительно мер, которые следовало предпринять. Девять мудрецов собрали свои записи, затем по очереди поднялись со своих мест и покинули зал.

В свой кабинет Тардини вернулся опустошенным, но у него не было ни минуты, чтобы передохнуть. Он подготовил письменный отчет о заседании и на следующий день передал его в руки кардинала Мальоне, который отправился обсудить его с папой.

В воскресенье, 11 апреля, папа сделал следующие распоряжения, которые было необходимо передать нунцию Орсениго в Берлин. Прежде всего:

«1) он должен будет в письменной форме однозначно заявить германскому правительству, что его действия в отношении Святого Престола носили недружественный характер».

На дипломатическом языке это звучало очень категорично, больше, чем уведомление о простом оскорблении. Отказ немцев принять ноту почти приравнивался к объявлению войны.

Затем:

«2) он должен будет добавить, что Святой Престол в любом случае считает, что нота была отклонена».

В Риме считали, что высшее нацистское руководство внимательно прочитало ноту. Поэтому высказанная папой критика религиозных преследований, за которые несло вину германское правительство, неизменно оставалась в силе.

Это упоминание представляло собой простое и ясное утверждение. В действительности папа Пий XII говорил немцам: «Вы можете сколько угодно делать вид, что не прочитали ноту, но она от этого никуда не денется. Мы знаем, что вы ее получили. Что вы ее видели. Что вы ее прочитали».

И, как пророчествовал кардинал Мальоне, однажды в будущем эта нота будет найдена и прочитана и все узнают, что Рим обращался к Германии. Содержание документа и важные дискуссии, которые велись вокруг нее, сегодня впервые становятся достоянием общественности на этих страницах.

Однако и вторая дипломатическая попытка Святого Престола была отвергнута. Фон Риббентроп снова заявил, что религиозная ситуация в завоеванных странах не относится к компетенции Святого Престола^74. В этих условиях у Святого Престола не оставалось более никаких возможностей для поддержания дипломатических контактов с Германией по вопросам, связанным с Польшей или любой другой территорией, оккупированной нацистами. На самом деле такое положение длилось уже несколько месяцев, но Святой Престол всегда полагал – или, по крайней мере, надеялся, – что нацисты заинтересованы в сохранении хотя бы видимости дипломатического диалога. К сожалению, кризис вокруг Вартегау со всей очевидностью показал, что это не так.

Тем не менее, как заключил Пий XII: «Ответ фон Риббентропа подтверждает, что документ был получен и прочитан… Святому Престолу этого достаточно, если учесть серьезность фактов, к которым было привлечено внимание германского правительства»75.

Эти события апреля – мая 1943 года важны, потому что они показывают отношение нацистов к папе. Для осуществления своих подлых, дьявольских планов нацистскому правительству нужно было исключить присутствие посторонних. До этого времени Святой Престол сделал все возможное для сохранения маленького окна, чтобы сохранять дипломатические контакты с нацистами в надежде на продолжение гуманитарной деятельности, пусть и в скромных масштабах.

Ошибка нунция Орсениго, согласившегося забрать ноту, официально закрыла это узкое дипломатическое окно и окончательно развеяла иллюзии о том, что с нацистской Германией можно вести разумный диалог.

Последние слова, произнесенные Пием XII после завершения дипломатического кризиса и известные нам благодаря уникальному историческому источнику, в котором изложены протоколы заседаний кардиналов, показывают, что для него уважение к дипломатическим принципам было последним доводом, на который мог рассчитывать Ватикан: «[Поскольку] документ был получен и прочитан…»

Для Бюро стало окончательно ясно, что нацисты объявили католической Церкви войну. И все, что Церковь могла бы сказать или сделать, ни в коей мере не повлияло бы на нацистскую политику и преследования. Неспособность это признать, возможно, отчасти объясняет, почему ложь о Пие XII в годы Второй мировой войны получила такое широкое распространение в последующие десятилетия.

13. Рассказ о торговце дымом

Франк ван Гильдеместер был видной фигурой в эмиграционных вопросах и деле оказания помощи беженцам. На своей профессиональной карточке он с гордостью печатал «Gildemeester Auswanderer-Hilfsaktion» («Дело Гильдеместера. Оказание помощи мигрантам»). Его штаб-квартира находилась в Вене, в здании, которое носило его имя: Гильдеместерхаус. На фирменном бланке перед его именем перечислялись почетные титулы. Он очень пристрастился к каучуковому штампу с красными чернилами «Gildemeester Auswanderungshilfsaktion» и украшал им свою переписку, что ему казалось очень красивым. Респектабельный голландец, он любил не только хвастаться своим статусом в обществе, но и использовал отличную репутацию своей семьи. Его отец, уже покойный, был капелланом при дворе нидерландской королевы Вильгельмины. С самого юного возраста Франк ван Гильдеместер вращался в высших кругах гаагского общества^1.

Но основатель и руководитель «Дела Гильдеместера по оказанию помощи европейской эмиграции», которое также действовало под вывеской Международной организации содействия еврейским беженцам, столкнулся с необычной ситуацией. Приехав в Рим осенью 1939 года, он забронировал комнату в «Пенсьоне идеале», очаровательном особняке с милым названием, расположенном в доме 66 на живописной Виа Национале в центре города. Но у него не было времени ни любоваться красотами Рима, ни даже отдыхать. Он сразу же взялся за написание статьи, которую намеревался подать – в том числе в рекламных целях – в папскую газету «Оссерваторе романо»2.

19 октября 1939 года Гильдеместер лично передал статью в Государственный секретариат и побеседовал с заместителем секретаря Бюро монсеньором Джузеппе Малузарди. Гильдеместер также воспользовался своим визитом, чтобы вручить рекомендательные письма от венской архиепархии – все они были адресованы заместителю госсекретаря монсеньору Монтини^3.

Цель визита Гильдеместера, разумеется, заключалась в том, чтобы попросить Святой Престол одобрить его деятельность^4. Но статья, переданная монсеньору Малузарди во время их беседы, отправилась не в типографию, а на рабочий стол монсеньора Делл’Аквы, который долго и внимательно изучал сведения, сообщенные посетителем о себе и своей организации^5: «Г-н Франк ван Гел Гильдеместер, основатель и руководитель “Дела Гильдеместера по оказанию помощи европейской эмиграции”» прибыл в Рим, чтобы обсудить с Бюро решение вопроса эмиграции евреев и неарийцев. В своей статье Гильдеместер, который говорил о себе в третьем лице, утверждал, что в прошлом помог примерно тридцати тысячам человек покинуть Германию, выделив на покрытие расходов порядка двух миллионов рейхсмарок. Он добавлял, что под его надзором и руководством помощь получали все нуждавшиеся, вне зависимости от вероисповедания или политических взглядов. Вместе с тем Гильдеместер полагал, что проблему европейских евреев, которая только усугублялась ввиду мер, принятых в нацистской Германии, можно было решить только в том случае, если евреям будет предоставлена возможность основать колонию за пределами Палестины. Дальнейшее содержание статьи, которую просматривал Делл’Аква, было еще интереснее: «…Именно поэтому в 1938 году после речи главы правительства г-н Гильдеместер обратился к итальянским властям с предложением предоставить евреям и неарийцам разрешение на переселение в Эфиопию. Итальянское правительство уже согласилось, чтобы Гильдеместер отправил туда комиссию для предварительного изучения. Эта комиссия находилась в пути, когда разразилась война». Затем следовала самая удивительная часть истории: «Сегодня г-н Гильдеместер прибыл для того, чтобы перенести центральное представительство своего предприятия из Вены за рубеж, в нейтральную страну, а именно сюда, в Рим».

Разумеется, Гильдеместер добавил, что он планировал возобновить переговоры с итальянским правительством об эмигрантах, находившихся в Италии, а также обсудить судьбу евреев, которые могли бы колонизировать определенный регион Эфиопии.

Последний абзац, несомненно, показался Делл’Акве самым важным: «Эта деятельность велась г-ном Гильдеместером из его центрального представительства в Вене, где он тесно взаимодействовал с архиепископской организацией “Каритас” и с еврейской общиной». Прочитав похвалу, которую Гильдеместер адресовал самому себе, Делл’Аква раскрыл небольшую брошюру, приложенную к статье. Это было первое издание Mitteilungsblatt, информационного бюллетеня на четырех языках. На обложке красовалась звезда Давида, наложенная на крест Христа.

Гильдеместер отпечатал информационный бюллетень в Риме. В итальянской версии Делл’Аква отметил карандашом тот абзац, в котором излагалось желание Гильдеместера «получить концессию на землю Абиссинии [Итальянской Восточной Африки]. Итальянское правительство дало свое согласие на то, чтобы комиссия провела предварительную проверку для изучения вопроса».

Информационный бюллетень Гильдеместера^6

Архивисты Бюро сумели выудить переписку более чем годичной давности – это были письма, которые Гильдеместер отправлял в 1938 году монсеньору Монтини. В них он объяснял, что уже говорил с итальянским правительством об эмиграции евреев в Эфиопию^7. Замысел казался серьезным и правдоподобным. Мысль об отправке в Эфиопию пятисот семей из четырех человек каждая заслуживала внимания.

Но не стоило ставить телегу впереди лошади. Монсеньор Делл’Аква должен был навести справки о посетителе, чья личность и облик внушали большие надежды. Для начала он отправил срочное сообщение монсеньору Орсениго, апостольскому нунцию в Берлине, с просьбой предоставить «достоверные сведения» о крайне убедительном и элегантном г-не Франке ван Гел Гильдеместере^8. Ответ Орсениго не заставил себя ждать. Нунций осведомился у кардинала Иннитцера, архиепископа Вены, и у монсеньора Тонгелена, руководителя венской «Каритас», и получил следующую информацию: «Г-н Франк ван Гел Гильдеместер, 60 лет, сын протестантского пастора при дворе в Гааге, сам является протестантом и возглавляет Gildemeester-Europaeische-Auswanderungshilfsaktion». Нунций подтверждал, что работа «Каритас» связана с деятельностью Гильдеместера. Но в последнее время, в связи с ростом издержек на эмиграцию, в «Каритас» оставался один-единственный сотрудник, который сотрудничал с организацией Гильдеместера и деятельность которого теперь ограничивалась лишь обращенными евреями. Директор «Каритас» считал, что Гильдеместер выполняет важную работу, но вместе с тем предупреждал, что «в том случае, если Святой Престол вознамерится предложить ему денег, безусловно, будет благоразумно передать эти субсидии через “Каритас”, чтобы они не были использованы в иных целях»9.

Эта последняя фраза озадачила монсеньора Делл’Акву, но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Ранее Бюро толком не рассматривало «итальянские проекты» Гильдеместера, поэтому на втором этапе проверки было подготовлено письмо нунцию в Италии, монсеньору Боргонджини Дука, папскому дипломату, поддерживавшему самые тесные контакты с итальянским правительством. Письмо, подписанное кардиналом Мальоне, было отправлено в римскую нунциатуру 19 ноября со всеми необходимыми приложениями. Нунций Боргонджини Дука получил все данные, которые к этому времени собрало Бюро. Он также был предупрежден о том, что Гильдеместер находился в Риме и обратился к Святому Престолу с просьбой одобрить его деятельность. Мальоне просил монсеньора Дуку собрать максимум сведений о проекте еврейской колонии в Эфиопии и сообщить о том, что ему удастся выяснить^10.

Получив письмо, Боргонджини Дука встретился с министром иностранных дел Италии Чиано и спросил его личное мнение относительно проекта отправки евреев в Эфиопию и шансов на успех^11.

Оказавшись в кабинете министра, Боргонджини Дука смог ознакомиться с самой сутью дела. Если верить последующему отчету нунция, «министр пожал плечами и резко прервал меня, сказав: “Да нет, это просто мысль, которая давно у нас возникла, но не получила никакого продолжения”». В этот момент монсеньор Боргонджини Дука протянул Чиано письма, переданные Гильдеместером в Бюро, и информационный бюллетень, который Гильдеместер, по его же словам, разослал тысячам частных лиц, видным деятелям и вовлеченным в дело властям по всей Италии. Министр Чиано бросил взгляд на документы и вернул их нунцию. С гримасой отвращения он тряхнул головой и произнес сквозь зубы: «Торговцы дымом».

После этого важного посещения министра нунцию Боргонджини Дуке еще нужно было составить отчет кардиналу Мальоне:

«Вчера, гуляя по Риму, я встретил монсеньора Густаво Теста, апостольского делегата в Египте, которому я показал пресловутый информационный бюллетень. К моему большому удивлению, Теста только что оставил мне следующую записку: “Г-н Гильдеместер находился в Руре в 1923–1924 годах. Он возглавил нейтральную голландскую организацию, которая симпатизировала немцам и пыталась создать впечатление, будто она сотрудничает со Святым Престолом в благотворительной деятельности. Он также утверждал, что очень близок с Пуанкаре, президентом Французской Республики, и другими деятелями. Согласно сведениям, полученным от французских властей, этот человек является «большим мошенником», который рано или поздно будет изгнан с оккупированных территорий”»12.

Боргонджини Дука также добавил: «Передавая мне эту записку, монсеньор Теста ничего не знал о словах, произнесенных незадолго до этого министром иностранных дел. Эти сведения подтверждают друг друга».

Завеса тайны над Гильдеместером поднималась. Как так получилось, спрашивал себя Делл’Аква, вставляя белый лист в печатную машинку, что Бюро тратит свое драгоценное время на этого напыщенного негодяя, пока в Европе так много вопросов жизни и смерти не терпят отлагательства? Глубоко вздохнув, педантичный Делл’Аква напечатал свой отчет. Его записка для Бюро была составлена следующим образом:

26 ноября 1939 года

СПРАВКА

Г-н ФРАНЦ [sic] ван Гильдеместер, из Вены, прибыл в октябре этого года в государственный секретариат с рекомендательным письмом от венской архиепархии.

А) он утверждал:

1) что был основателем и председателем ассоциации Gildemeester-Europaeische [sic] Auswanderungshilfaktion, оказывающей содействие беженцам еврейского происхождения;

2) что тесно сотрудничал с проектом «Каритас» в Вене, оказывая помощь католическим беженцам.

Б) он просил:

чтобы Святой Престол выразил моральную поддержку действиям, которые ассоциация намеревается предпринять в Риме, особенно относительно отправки в Эфиопию лиц еврейского происхождения.

Тот же господин Франц [sic], или одно из его доверенных лиц, передал в редакцию «Оссерваторе романо» перечень действий, которые ассоциация Гильдеместера намеревается предпринять, и попросил его подготовить публикацию по этой теме.

Редакция «Оссерваторе романо» сообщила об этом деле в Государственный секретариат, который попросил ее дождаться инструкций, прежде чем упоминать о деятельности Гильдеместера в газете.

Запрос о личности г-на Франца и деятельности его ассоциации был направлен монсеньору Орсениго, апостольскому нунцию в Берлине, и Боргонджини Дуке, апостольскому нунцию в Италии.

6 ноября монсеньор Орсениго сообщил то, что он узнал от монсеньора Тонгелена, руководителя «Каритас» в Вене, а именно, что ассоциация Гильдеместера сотрудничает с католической ассоциацией «Каритас», но сотрудничество это затрагивает только обращенных евреев.

Как бы то ни было, в настоящее время совместная работа «Каритас» и «Гильдеместер» крайне ограничена, ею занимается лишь один секретарь «Каритас», работающий в ассоциации^13.

Упомянутый выше монсеньор Тонгелен заключил, что, «по его мнению, деятельность, которой Гильдеместер намеревается заняться, заслуживает внимания», но добавил, что, «если Святой Престол собирается помочь ему субсидиями, будет благоразумно передать их “Каритас”, чтобы они не были использованы в иных целях».

Сведения, переданные Его Преосвященством монсеньором Боргонджини, отрицательны на 100 % (отчет от 23 ноября).

Среди прочего он передает слова министра Чиано относительно колонизации в Эфиопии: «Да нет, это просто мысль, которая давно у нас возникла, но не получила никакого продолжения».

Сам министр Чиано охарактеризовал г-на Франца [sic] и его сотрудников как «торговцев дымом».

Тот же монсеньор Боргонджини приложил к своему отчету записку Его Превосходительства Густаво Тесла, апостольского делегата в Египте, который встречал г-на Франца в Руре. В записке говорится, что французским властям, от которых он получил эту информацию, было сообщено, что г-н Франц был «большим мошенником» и что он будет изгнан с оккупированных территорий.

Было бы целесообразно, чтобы:

1) Святой Престол игнорировал ассоциацию «Гильдеместер».

2) «Оссерваторе романо» воздерживался от упоминания о нем.

На меня г-н Франц Гильдеместер произвел впечатление авантюриста, который пытается использовать Святой Престол для получения денег.

Делл’Аква

Под меморандумом кардинал Мальоне приписал чернилами: «Полностью поддерживаю, Святому Престолу не следует обращать на него внимания, а “Оссерваторе” должен хранить молчание»14. Заместитель секретаря Малузарди немедленно предупредил редакцию ватиканской газеты.

Но Гильдеместера этим было не испугать, он не хотел мириться с отказом. Для него все средства были хороши, чтобы добиться своих целей. В декабре он передал копию запроса, которую ранее отправил в Верховный комиссариат по делам беженцев в Лондоне^15. Бюро немедленно ее отсортировало и отправило в архив. 26 января 1940 года он снова постучал в двери государственного секретариата в надежде увидеться с кардиналом Мальоне. На этот раз г-на Франка ван Гел Гильдеместера сопровождал священник из ордена кармелитов. Но в отсутствие Мальоне Гильдеместер и кармелит встретились с заместителем секретаря, монсеньором Малузарди, который, хотя и принял их вежливо, хорошо понимал, что они были «прекрасно известны. Первый – торговец дымом и настоящий жулик, как сообщил апостольский нунций после беседы с Его Превосходительством Чиано, министром иностранных дел. Он говорил, что занимается иммиграцией евреев. Второй, кармелитский священник, наивный бедняга, никто не может понять, почему он ввязался в такое туманное мероприятие».

Эти двое добивались от Святого Престола рекомендации, благодаря которой Гильдеместер смог бы получить кредит от итальянских банков, потому что ему срочно требовались деньги на личные нужды и на оплату счетов, не терпевших отлагательства. Заместитель секретаря просто ответил, что «Государственный секретариат не может давать подобные финансовые рекомендации». Затем добавил: «Как вы сами сказали, у вас есть все необходимые рекомендации, так что вы можете подать запрос в соответствующие административные органы для ведения подобных дел»16.

Когда вопрос был улажен и торговец дымом наконец развеялся на горизонте, Тардини отметил: «Монсеньор Малузарди был слишком добр с ними»17.

Он был прав: в худших трагедиях всегда сыщется свой Гильдеместер, готовый на все, чтобы погреть руки на несчастьях других.

14. История о любви и лобстерах

Большинство имен, упомянутых в Serie Ebrei, принадлежит христианам еврейского происхождения, досье которых содержат обращения о помощи, иногда с щемящими подробностями. Но есть там и имена мужчин и женщин, исповедовавших иудаизм и обратившихся за помощью и защитой к Святому Престолу.

Как, например, некая Мария Адлер. В досье она охарактеризована как иудейка и немка по рождению. Она проживала в Милане по адресу Пьяцца Чинчиннати, 1, вместе со своим мужем Симоном, евреем 62 лет, когда итальянские фашистские власти арестовали его из-за происхождения и отправили в концентрационный лагерь Сфорцакоста близ Мачераты.

Этот переполненный концлагерь был местом отчаяния и страданий, где людей жестко ограничивали даже в самых элементарных потребностях. Голод напоминал всем, кто там находился, что теперь они ничего не значащие единицы, лишенные всякой ценности. Мария же отправила министру внутренних дел Италии очень необычный запрос. Она просила не об освобождении, а о том, чтобы ее, наоборот, заключили в тюрьму или концлагерь. Эта исполненная нежности женщина хотела, чтобы ей разрешили воссоединиться с мужем Симоном и быть с ним, «куда бы он ни отправился»1. Этот удивительный запрос был сродни современной версии истории Филемона и Бавкиды из «Метаморфоз» Овидия. Можно лишь восхищаться невероятной самоотверженностью, проявившейся в смелом решении Марии, любовь которой оказалась сильнее страха.

Как и следовало ожидать, итальянское правительство, проводившее беспощадную политику, не обратило на ее просьбу никакого внимания. В начале сентября 1940 года Мария решила попросить помощи у итальянского епископата и связалась с кардиналом Шустером, миланским архиепископом, в надежде на то, что он сумеет убедить Святой Престол выступить на ее стороне.

Кардинал Мальоне был извещен об этом письмом достопочтенного отца Джузеппе Маино, главы отдела по делам беженцев в миланской епархии. Через несколько дней Мальоне ответил, что государственный секретариат приступил к рассмотрению дела, и добавил, что «сумел передать запрос Марии Адлер авторитетному лицу»2.

Кем было это «авторитетное лицо», которое, по мнению Бюро, могло помочь Марии Адлер и имя которого Мальоне сознательно умалчивал? Его личность нигде не упоминается, даже в комментариях и служебных записках сотрудников Бюро.

Тем не менее кардинал Мальоне последовал обычной процедуре и обратился к иезуиту Пьетро Такки Вентури, личному исповеднику Муссолини, который был важнейшим связующим звеном между Ватиканом и итальянскими властями^3. Это было правильное решение, поскольку на удивительный и благородный запрос Марии был дан положительный ответ. Вскоре Святой Престол получил сухое машинописное сообщение о «переводе немецкого гражданина еврейской расы Симона Адлера из концентрационного лагеря Урбисалья в один из городов провинции Козенца, где он [сможет] воссоединиться со своей супругой»4. Исторический архив не всегда точно сообщает истину: согласно официальным итальянским документам, Симон Адлер находился в лагере Урбисалья, тогда как ватиканские упоминают концентрационный лагерь Сфорцакоста, примерно в двадцати километрах от города Мачераты. Более детальные исследования могли бы прояснить эту несостыковку.

Как бы то ни было, Симона перевели в новое место, где его супруге было разрешено с ним воссоединиться. Какой была их жизнь в лагере? Безусловно, они столкнулись с лишениями, тревогами и страданиями, но они были вместе, и это должно было согревать их души и сердца.

Остается открытым вопрос о таинственном и анонимном «авторитетном лице», которое обеспечило их встречу. Неужели оно навсегда останется неизвестным?

Внимательный взгляд позволяет довольно легко найти подсказку и определить этого человека. В досье есть копия письма, отправленного «достопочтеннейшему отцу» 26 сентября 1940 года. В те времена письмо должно было пройти через руки Мальоне. Почти точно можно сказать, что «достопочтеннейшим отцом», которому было адресовано письмо, был ни кто иной как иезуит Такки Вентури.

На этом документе мы обнаруживаем, что разрешение на перевод Симона было подписано неким Боккини^5.

Специалистам по новейшей истории Италии это имя хорошо знакомо: Артуро Боккини был ключевой фигурой при фашизме, самым могущественным человеком после Муссолини – в некоторых книгах его даже именуют вице-дуче^6. Он начал свою карьеру в должности префекта полиции, а с 1926 по 1940 год руководил национальной полицией. В начале 1933 года он возглавил ОВРА, тайную полицию фашистской партии, а также итальянские специальные службы. На этой должности он поддерживал тесные контакты со вторым по значимости человеком Третьего рейха Генрихом Гиммлером.

Копия ответа Боккини отцу Такки Вентури, 26 сентября 1940 года^7

В биографии Боккини объясняется, что «ему был присуще настоящее чувство долга, подкрепленное лидерскими качествами» и что, как это ни удивительно, «он унаследовал уравновешенный характер, который, в сочетании со здравым смыслом и с изрядной долей гуманности, позволял смягчать последствия некоторых исторических решений, обусловленных безжалостными мерами немецких союзников»8.

Боккини неожиданно скончался 20 ноября 1940 года, всего через два месяца после того, как разрешил Марии Адлер воссоединиться с мужем. Считается, что он стал жертвой расстройства желудка после обеда в знаменитой гостинице «Амбашатори» на Виа Венето, где за один присест съел десять лобстеров.

Но по иронии судьбы, приказав перевести Симона Адлера из Урбисальи или Сфорцакосты в другой лагерь, Боккини, возможно, спас жизнь ему и его жене Марии по крайней мере на какое-то времени. В 1943 году заключенные лагерей Урбисалья и Сфорцакоста были депортированы в лагеря смерти в Германии – мало кто из них остался в живых.

Эта потрясающая история показывает, что даже среди итальянских фашистов находились те, кто порой проявлял человечность, и что, когда у кардинала Мальоне и Бюро появлялась возможность помочь кому-то, они были готовы воспользоваться всеми своими связями, даже самыми спорными.

Но история Марии и Симона – это прежде всего история вечной любви пожилой пары, которая хотела оставаться вместе в жизни и в смерти.

15. Рассказ о тайных убежищах

3 февраля 1944 года, базилика и аббатство Сан-Паоло-фуори-ле-Мура.

Оккупированный Рим, в котором действует комендантский час, дремлет. В это время никто, кроме военных, не может находиться на улицах.

23 часа 30 минут. У ворот бенедиктинского аббатства Сан-Паоло-фуори-ле-Мура звенит звонок, настойчиво и непрестанно^1.

Брат Витторино, дежурный привратник, спрашивает: «Кто там?» Мужской голос отвечает по-итальянски: «Наконец-то! Мы два монаха из монастыря Святой Пракседы во Флоренции, очень устали с дороги. Весь вечер ходили по городу, пока вас не нашли. Наконец-то мы добрались».

Брат Витторино вглядывается в темноту. Их словам он не доверяет – что-то тут нечисто. Он спрашивает: «Вы ходили по городу вечером во время комендантского часа? После восьми часов вечера запрещено выходить».

Брат Витторино делает шаг вперед и рассматривает путников в глазок. Несмотря на темноту, он замечает, что хотя бы один из них облачен в монашескую рясу. Двое гостей настаивают: «Нас ждет аббат».

Подозрения брата Витторино рассеиваются, он берет ключи и открывает тяжелые ворота аббатства. Внезапно несколько вооруженных людей отталкивают его и бросаются внутрь с оружием в руках.

Ошеломленный брат Витторино кричит, пытаясь их остановить: «Вы находитесь на территории Ватикана. Вы не имеете права входить». Один из нападающих отвечает с иронией: «Да мы знаем. Нам все известно».

Палатинская гвардия, обеспечивающая безопасность аббатства, застигнута врасплох, ее быстро окружают, связывают и бросают на землю, а оружие конфискуют. Нападающие немедленно перерезают телефонные провода, чтобы не дать поднять тревогу. В то же время на подмогу им спешит около сотни итальянских полицейских в штатском. Они бегут вверх по лестнице к комнатам, где все еще спят монахи, студенты и гости, и кричат, что все должны подняться с кроватей. Вооруженные люди бегают по коридорам, колотят в двери и требуют открыть, а в случае неподчинения выламывают двери. Они начинают обыскивать комнаты, переворачивают ящики, повсюду расшвыривают личные вещи и одежду.

Все постояльцы, будь то монахи или гости, обязаны спуститься на первый этаж, где их распределяют по возрасту и приказывают идти в большую красную залу или в желтую. Палатинская гвардия заперта в маленькой телефонной комнате. Все это длится два часа.

Продолжая рыскать по аббатству, вооруженные люди обнаруживают приходское здание, примыкающее к церкви. В одной из самых больших спален еще спят гости – кто знает, сколько среди них беженцев. Здесь размещено сорок восемь человек^2.

Общая спальня монастыря Сан-Паоло-фуори-ле-Мура после рейда в феврале 1944 года^3

Захватчики на всех кричат, оскорбляют и угрожают, стреляют в воздух, чтобы запугать людей. Царит паника. Некоторые выскакивают из кроватей и пытаются убежать через внутренний двор, но их преследуют, сбивают с ног, избивают прикладами. Пойманных затаскивают в залу, где находятся монахи и остальные постояльцы. Многие избиты до крови и плачут^4.

Одного человека полицейский ударил по животу дубинкой. Они перевернули кровати и разбросали чемоданы и личные вещи по спальне. Все сколько-нибудь ценные вещи выброшены во внутренний двор, где военные собрали все имевшееся золото и серебро. Добыча конфискована и распределена по машинам, которые после этого уехали^5.

Другие свидетели рассказывают, что нападению подверглись и административные помещения базилики, содержимое ящиков выбрасывалось на землю, а документы тщательно просматривались. Согласно официальному отчету Ватикана, составленному после случившегося, около пятнадцати свидетелей видели среди нападавших по меньшей мере двух человек в униформе, которые говорили по-немецки и, судя по всему, руководили операцией. Но все были настолько испуганы, что некоторые свидетели, в том числе монахи, не захотели, чтобы их имена упоминались в официальном отчете, и согласились давать показания только на условиях анонимности.

Впоследствии нацисты выступили с протестом, заявив, что цель этого рейда заключалась в поимке некоего итальянского генерала Адриано Монти, известного дезертира, прятавшегося в аббатстве. Это могло бы объяснить тот факт, что немцев сопровождала столь внушительная группа итальянских полицейских.

В показаниях одного свидетеля указывается: «Был допрошен отец Берарди. Они настойчиво его спрашивали: “Где Монти? Где Монти?” Отец Берарди ответил, что ничего об этом не знает. Тогда они приставили ему пистолет к виску»6.

По другим показаниям, отец Берарди пытался выиграть время, делая все возможное, чтобы задержать полицию. Но когда ему пригрозили убийством, у него не осталось иного выбора, кроме как показать комнату, где скрывался генерал Монти. Они взломали дверь, чтобы схватить его, и обнаружили, что он был одет в рясу монаха-бенедиктинца. Его выволокли наружу и арестовали^7.

Один свидетель рассказывает: «Его избивали и все время называли синьор Монти, а не генерал. Его оскорбляли и насмехались над тем, что он был в монашеском облачении». При всем этом хаосе некоторые монахи пытались спорить с итальянской полицией. Как и брат Витторино несколько ранее, они указывали нападавшим, что те находятся в экстерриториальной зоне Ватикана, не имея на это права.

Полицейские несколько раз очень спокойно ответили, что у них на это имелось разрешение Святого отца и правительства^8. Это, разумеется, было ложью. Они продолжали допрашивать и оскорблять людей.

Комната генерала Монти и его племянника в монастыре Сан-Паоло-фуори-ле-Мура после обыска, февраль 1944 года^9

Они смеялись и издевались над всеми, кого подвергали допросам. Полицейские начали есть, подтрунивая над своими пленниками^10.

Помимо генерала Монти, в монашеской одежде прятались и многие другие: эту деталь потом особенно смаковала итальянская фашистская пресса^11.

Полиции было непросто отличить настоящего монаха от мнимого. Чтобы узнать истину, пленникам приказывали читать «Аве Марию» и «Отче наш». Те, кто оказывался неспособен это сделать, выдавали себя – они не были ни монахами, ни католиками. Затем полиция потребовала от аббата дона Ильдебрандо Винченцо Ваннуччи поклясться, что все постояльцы действительно были верующими, но он отказался и не стал ничего говорить^12. Той долгой ночью полицейские обнаруживали все новых беженцев, которых укрывали монахи.

Хватая очередную жертву, полицейские снова начинали кричать: «Трусы, предатели, мерзавцы, негодяи, сволочи!» И продолжали: «Пока ваши соотечественники умирают за вашу страну, вы прячетесь тут. Всем стоять смирно, иначе буду стрелять», – после чего палили в воздух.

Монах Бартолуччи рассказывал: «Я посмотрел в окно моей комнаты, которое выходит во внутренний двор, и увидел группу молодых людей, бежавших со всех ног. Большинство были полуголыми. Но у ворот их поджидали четыре или пять полицейских, которые стали обращаться с ними очень грубо, раздавая направо и налево удары дубинками и оттесняя их в залы. Молодые люди кричали от боли. С ними обращались очень жестоко, как с животными. Итальянские и немецкие полицейские оскорбляли их, используя непристойные выражения и богохульства»13.

Другой свидетель, молодой бенедиктинец, изучавший богословие, тоже рассказывал, что видел очень жестокие сцены: «Вопли несчастных, исполненные боли, с одной стороны, и неистовство полицейских, кричавших слова вроде “бандиты”, “предатели” и т. д., с другой. А после этих оскорблений слышались удары ногами, кулаками и палками по спине. Полуголые молодые люди хотели сбежать из гостиной. Когда они пытались ускользнуть, на них наставляли оружие. В этом туманном сумраке зловещий свет мощных прожекторов выхватывал тут и там подобные сцены, показывая нам, в какую глубокую пропасть пало человечество. Десять молодых евреев и других людей связали, погрузили на грузовики и увезли»14.

Неудивительно узнать, что худшему обращению подвергались те, кого подозревали в том, что они евреи: «один полицейский заявил, что они способны распознать всех евреев, потому что те обрезаны. Они заставляли их раздеваться и проверяли».

Ранним утром запуганных пленников собрали вместе.

«Немцы крайне непочтительно сказали аббату: “Вы замарали ваше достоинство священника, укрывая в монастыре евреев и итальянских дезертиров. Вы также допустили распространение подрывных газет, которые мы обнаружили в комнатах некоторых монахов”»15.

Когда занималась заря нового зимнего дня, последнюю партию из шестидесяти шести пленников погрузили на грузовики и увезли в Реджина-Чели^16 (центральная тюрьма Рима). Судьба многих из них остается неизвестной.

* * *

Точное число людей, укрывавшихся в монастыре в ночь с 3 на 4 февраля 1944 года, установить трудно. Даже непосредственные очевидцы не знали всех укрытий и не видели всего, что происходило в аббатстве и рядом с ним. Судя по всему, гвардейцы, у которых в монастыре были свои квартиры, тоже укрывали людей. Как и монсеньор Джулио Фабри, секретарь папской администрации, проживавший в одной из монастырских пристроек. Его арестовали на квартире и привели в монастырь вместе с группой из восемнадцати человек, схваченных в небольшом флигеле, где находилась его квартира. Из тех, кто был пойман, он смог выделить шестнадцать человек. «В одной группе были четыре гостя, трое из которых – все христиане – сумели убежать; еще три человека, все евреи, были гостями семьи Луцци – одного из них удалось освободить. В другой группе из четырех человек, гостей семьи Торсани, все были евреями; один из них был освобожден. Из еще троих, проживавших вместе с Паллоттой, один был братом его жены, другой, еврей, называл себя христианином и сменил себе имя в документах. Наконец, еще двое были членами семьи Рубимарка и жили вместе с ней»17.

Таким образом, в группе из шестнадцати человек, о которой сообщает Фабри, насчитывалось пять евреев, в том числе один, который «называл себя христианином».

Однако с показаниями Фабри расходится версия Пьетро Луцци, командира гвардейцев базилики. Он говорит о «трех евреях, находившихся у него^18, четырех евреях у семьи Торсани (из которых были спасены двое), двух в доме Оливери (из которых был спасен один), тогда как Паллотта дал кров двоим евреям и кормил еще несколько…»19.

Далее из показаний Луцци мы узнаём, что некоторые евреи, скрывавшиеся в пристройке к монастырю Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, ранее нашли убежище в Ломбардской семинарии в Риме при базилике Санта-Мария-Маджоре. В семинарии был совершен рейд, и за два месяца до описываемых событий евреи были переведены в бенедиктинский монастырь, где им должна была быть обеспечена безопасность. Когда свидетеля спросили, кто разрешил этим евреям перебраться в аббатство, он ответил: «Дон Джулио Фабри, секретарь папской администрации. Всех этих гостей привел г-н Рубимарка после того, как испросил разрешения для каждого из них от монсеньора Фабри»20.

В ходе допроса, который проводила папская комиссия под председательством аббата фон Штотцингена из ордена бенедиктинцев, Пьетро Луцци был задан вопрос о том, поставлял ли кто-то продовольствие гостям или оно приобреталось на складах Ватикана.

Луцци дал довольно расплывчатый ответ: «Я ничего не знаю. В то же время я заметил, что иногда, например, счет за мясо семей Торсани и Рубимарка оказывался заметно больше обычного. Семья Торсани состоит из четырех человек, как и моя, а семья Рубимарка – из трех. Тем не менее их счета были намного выше, чем у меня. Я покупал мясо на четырех человек на 19 лир, а у них счет доходил до 26–27 лир на семью…»21

Затем Луцци поведал, что Торсани тратил значительную часть денег тех, кому предоставлял кров, на закупки на черном рынке, а затем перепродавал купленное по более высокой цене, наживаясь на этом. Торсани и семью Рубимарка просили лишь предоставлять беженцам ночлег, но они, несомненно, извлекали из этого выгоду. Со своей стороны Луцци утверждал, что никогда не просил денег у тех, кому давал кров, но однажды евреи предложили его дочери 400 лир (примерно 30 евро в современном эквиваленте). Луцци не выбирал выражений, обличая поступки своих коллег Рубимарка и Торсани по отношению к евреям, находившимся под их защитой. Он упомянул и другого гвардейца, Оливьери, который собрал четырех человек, но взамен потребовал денег: «Он получал по две тысячи лир в месяц за проживание и питание. А от других он получал от 50 до 60 лир в сутки на человека. В начале у Торсани был гость, с которого тот брал 55 лир в день. Затем этот постоялец пришел в монастырь, где ему предоставили пропитание и ночлег за 900 лир в месяц»22.

Эти обрывочные сведения отражают практику, которая имела место не только в Риме, но и по всей Европе. Были альтруисты, которые из христианского милосердия пытались спрятать тех, кто попадал в беду, а были и те, кто без зазрения совести пытался на них нажиться.

* * *

Однако в ту долгую ночь, когда состоялся рейд, соседи услышали шум и сумели известить Святой Престол. По ватиканским коридорам началась беготня, стали стучать в двери руководителей. Вскоре была образована папская делегация, которая должна была прояснить ситуацию.

Возглавить ее было поручено команданте ди Гран-Кроче (кавалеру ордена Большого Креста) Энрико Пьетро Галеацци, делегату папской комиссии при государстве Ватикан. Его сопровождали монсеньор Амброджо Маркьонни, секретарь апостольской нунциатуры в Италии, и комендаторе Адольфо Солети, управляющий папской жандармерией^23.

Втроем они прибыли в аббатство на рассвете, когда оно все еще было оцеплено, а итальянская полиция в красной и желтой гостиных фотографировала перепуганных плеников с помощью магниевых ламп. Галеацци и его сподвижники были ошеломлены, узнав, что пленниками стали не только монахи и их гости, но и защитники аббатства, палатинские гвардейцы, которые были связаны и заперты в маленькой телефонной комнате.

Со всей уверенностью, которую придавал ему титул, команданте Галеацци потребовал разговора с начальником. Ему навстречу сделал шаг невысокий блондин и представился лейтенантом Кохом из СС. Смерив Галеацци надменным взглядом, он не дал ему сказать ни слова и сразу обвинил Ватикан в том, что он укрывал «евреев и предателей итальянского государства» в аббатстве и, «что еще хуже, переодел их монахами», чтобы их было невозможно найти. Кох также заявил, что в кельях монахов его люди нашли секретный радиопередатчик и стопки коммунистических газет и публикаций. Впоследствии монахи это отрицали, утверждая, что им подбросили эти материалы во время рейда.

Галеацци спокойно выслушал этот поток лжи, но отказался продолжать беседу с лейтенантом Кохом. Вместо этого он потребовал разговора с команданте Каруццо из итальянской полиции, о присутствии которого ему было сообщено. Каруццо подошел к нему. Скрывая свою ярость под маской церковной сердечности, Галеацци спокойно напомнил Каруццо, что вторжение в Ватикан, представляющий собой экстерриториальную зону, является нарушением международного права. Он попросил Каруццо объяснить свое присутствие во владениях Святого Престола и сказать, кто разрешил им войти. Имелся ли у него письменный ордер?24

Каруццо стушевался. У него не было ни разрешения, ни какой-либо обоснованной причины находиться во владениях Ватикана. Он мог лишь пробормотать несуразные ответы.

Через несколько часов новость о нападении на аббатство опубликовала газета «Оссерваторе романо»25. Очень скоро история «ареста генерала Монти, множества дезертиров, высокопоставленных офицеров и евреев»26 была подхвачена всей итальянской и международной прессой^27.

Через 24 часа последовало первое опровержение со стороны Германии. Комендант рейха в Риме, капитан Майер, попытался минимизировать участие Германии, сделав следующее заявление:

«В обыске в монастыре в ночь с 3 на 4 февраля 1944 года не принимал участие ни один немецкий солдат и ни одна немецкая машина. Видимо, речь идет об ошибке тех, кто утверждает, что их видели»28.

* * *

Монсеньора Тардини сильно раздражала эта шумиха в прессе. Он понимал, насколько возмутительным было немецкое вторжение на территорию Ватикана, но подозревал, что в аббатстве был предатель, и опасался последствий этого дела, прежде всего того, как немцы могут повернуть его против Святого Престола.

7 февраля Тардини собрался с духом и сделал несколько записей о том, как Святой Престол мог бы наилучшим образом справиться с этой историей: «Публикация опровержения в “Оссерваторе романо” окажет мощное воздействие на всех честных людей (не знаю, сколько их!). Но следует ожидать и другой реакции, когда публике станет известно обо всем том и обо всех тех, кто был обнаружен в Сан-Паоло».

Предчувствуя, что публичный протест такого рода может привести к нежелательным последствиям, Тардини написал: «Есть большой риск оказаться на стороне тех, кто заблуждается, потому что… враждебная пропаганда может запутать простого смертного». При этом он признавал, что «в генерале итальянской авиации, переодетом монахом, есть что-то… комичное!

Можно ли исправить – хотя бы частично – ситуацию? Полагаю, что да. Но как? Вот что я об этом смиренно думаю.

В “Оссерваторе романо” нам следует:

1) подчеркнуть, что, если бы компетентные органы узнали, что в экстерриториальной зоне происходит что-то неподобающее, они должны были сообщить об этом властям Ватикана, а не нарушать священные права экстерриториальности».

По мнению Тардини, если итальянцы и немцы испытывали какие-то сомнения, они должны были первым делом осведомиться у Святого Престола.

«2) заявить, что Святой Престол уже назначил комиссию, которой поручено провести серьезное расследование относительно всего того, что произошло (до и во время нарушения экстерриториальности)… Разумеется, эта комиссия придет к выводу о том, что для этого… вторжения не было никакого повода, но она покажет всему миру, что Святой Престол… поспешил бы принять меры, если бы был извещен заранее».

Назначив комиссию и допросив свидетелей, Святой Престол действительно пожертвовал собой ради мелкой дипломатической игры, ведь все это было не более чем маскарадом. В записях Тардини четко указывалось, что «разумеется, эта комиссия придет к выводу о том, что для этого… вторжения не было никакого повода».

«3) или же в том, что касается церковных дел, комиссия могла бы прийти к целому ряду выводов (бенедиктинцы [аббатства Сан-Паоло], судя по всему, допустили немало промахов – если не сказать, глупостей!). Так, один монах признался… в поразительных фактах. Например, один из… нападавших буквально накануне играл в футбол во внутреннем дворе того же монастыря. Приложенные здесь показания дона Д’Амато весьма поучительны – если не сказать иначе. Кто знает, не было ли среди самих монахов… предателя! Как бы то ни было, если в монастыре нужно… восстановить дисциплину, то сейчас есть прекрасный повод этим заняться»29.

В последующие несколько дней после нападения на бенедиктинское аббатство Ватикан допросил десятки очевидцев. Святой Престол должен был узнать, не было ли предателя в его рядах. Тардини был убежден, что какой-то шпион сообщал итальянцам и немцам о тайной деятельности аббатства и прежде всего о том, что в нем скрывались высокопоставленные лица.

Подозрения пали на дона Ильдефонсо Трою, монаха, прибывшего из Флоренции всего несколькими неделями ранее, в начале января 1944 года^30. Троя говорил, что симпатизировал фашистскому правительству Италии, и во время своего пребывания в монастыре Сан-Паоло не скрывал своих политических пристрастий. Он не посещал церковных служб так часто, как следовало, и говорили, что талант проповедника у него был весьма посредственный. Но во время войны многое кажется не тем, чем является на самом деле. До того, как произошла эта история, его собратьям было неизвестно, что на самом деле дон Троя активно боролся с фашистским режимом. Во Флоренции он принял участие в антифашистской манифестации, за что был арестован. Можно предположить, что его нещадно пытали и освободили при условии, что он займет должность капеллана в Национальной республиканской армии, т. е. поступит непосредственно на службу к фашистскому правительству.

У бывших начальников во Флоренции Троя стал вызывать все больше подозрений. Они были убеждены, что он стал шпионом – что его заставили им стать – на службе у республиканской фашистской полиции^31. Некоторые свидетели утверждали, что во время рейда он говорил: «Il mio colpo è riuscito» – «Моя операция прошла успешно». А спустя неделю, когда дон Троя находился в Субьяко, другой очевидец слышал, как он говорил одному бригадиру: «Я покажу вам, кто я есть. Это я организовал нападение на монастырь Сан-Паоло. Я прибыл в Субьяко, чтобы устроить то же самое в монастыре Святой Схоластики, который впал в те же заблуждения, что и аббатство Сан-Паоло»32.

Для бенедиктинцев из монастыря святого Павла, еще не оправившихся от той кошмарной ночи, присутствие дона Трои стало серьезной проблемой. Руководители аббатства отправились в апостольский дворец, чтобы встретиться с Тардини и обсудить дальнейшие действия. Тардини заверил их, что «результаты этой комиссии далеко не благоприятны для дона Трои», но призвал их подождать с выводами до тех пор, пока комиссия не предоставит окончательный отчет. Было решено, что Троя, проживавший теперь в гостинице, должен быть немедленно переведен в монастырь, который укажет его начальство и в котором будет решаться его судьба. Его изгнание было неизбежным^33.

Представленные 12 мая 1944 года выводы расследования были неутешительны для Трои.

«1) Дон Ильдефонсо Троя организовал нападение на монастырь Сан-Паоло (экстерриториальная зона), действуя как настоящий агент полиции (potestas laicalis [светской власти]). При нападении были нарушены права аббата, управляющего монастырем, поскольку он был заперт в комнате вместе с другими монахами, в то время как полиция обыскивала все комнаты, арестовывала всех укрывавшихся и уводила всех, кого хотела. Тем самым, дон Троя заслуживает отлучения от церкви согласно “Latae sententiae speciali modo Sedi Apostolicae reservata” (can. 2334 n°2).

2) Своими действиями дон Ильдефонсо Троя спровоцировал большой скандал и нанес большой ущерб своему ордену, что подпадает под действие правила 668 [Кодекса канонического права 1917 года] и карается немедленным изгнанием из ордена и лишением монашеского облачения».

Кроме того, по просьбе руководства Делл’Аква провел расследование относительно личности Трои:

«Некоторые данные дают пищу для размышлений о… монахе доне Трое. В своем отчете следственная комиссия установила, что он расположился в отеле “Бернини”, где проживает небезызвестный лейтенант Кох; также было доказано, что дон Троя отправился в город Субьяко. Однако, предупреждал Делл’Аква, физическое описание ему не соответствует. В отчете комиссии описывается человек с черными волосами, тогда как в газетной статье речь идет о священнике со светлыми волосами… Поэтому было бы целесообразно узнать, где проживал дон Троя, в монастыре или за его пределами»34.

На тексте Делл’Аквы Тардини сделал пометку от руки, словно показывая, что эту головоломку никогда не удастся решить: «Говорили также о человеке, переодетом священником (который, однако, был не один). Д. Т.».

Хотя Тардини лично занимался делом дона Трои, из архива мы узнаем, что последнее слово осталось за папой^35. «Согласно прямому приказу Пия XII^36, 10 сентября 1945 года дон Троя был переведен в миряне»37.

Налет на аббатство Сан-Паоло-фуори-ле-Мура показывает, что церковные институты, подобные Дому Святой Марты, предоставляли кров во время войны и служили надежным убежищем до тех пор, пока нацисты соблюдали правила территориальности. Для Святого Престола было крайне важно поддерживать видимость нейтралитета и дипломатической беспристрастности, чтобы избегать вмешательства нацистов. Но дело аббатства Сан-Паоло-фуори-ле-Мура показывает, что в ситуациях, когда нацисты попирали границы Ватикана, эта видимость не спасала, – в этом случае Святой Престол уже не мог гарантировать защиту лицам, которым он оказывал помощь.

Продолжая расследование, Тардини узнал, что неделей позже полиция планировала провести другие рейды во владениях Ватикана, в том числе в Латеранской базилике и в зданиях римской епархии. Немецкий командующий и начальник римской полиции Карузо выступили против этих замыслов. Это показывает, что некоторые высокопоставленные итальянцы, следуя примеру дезертировавшего генерала Монти, отвернулись от фашистского правительства, когда то стало союзником нацистов. Нас не должно удивлять, что Святой Престол и его римские структуры предоставили убежище Монти: его двери всегда открыты для нуждающихся.

Твердое отстаивание этой позиции – не просто вопрос веры или дипломатической стратегии. Это политика, которой Святой Престол придерживался и тогда, и сейчас, как бы ее ни критиковали те, кто не может или не хочет ее понять.

16. Рассказ о героях, трусах и двух львах дипломатии

После рейда в монастыре Сан-Паоло-фуори-ле-Мура в феврале 1944 года произошел еще один maioris momenti (очень важный эпизод), а именно немецкое вторжение на территорию Ватикана, на этот раз на ступени базилики Санта-Мария-Маджоре. Возможно, это событие носило меньший размах, но было чревато даже еще большим вредом и более опасными последствиями, поскольку могло раскрыть деятельность римского «Эскейп лайн» («пути ухода») и тайное участие в нем Пия XII.

Сегодня об «Эскейп лайн», устроенном людьми Ватикана и руководимом знаменитым монсеньором Хью О’Флаэрти, хорошо известно. В 1983 году на экраны вышел фильм «Алое и черное» о рискованных подвигах ирландского прелата с Грегори Пеком в роли О’Флаэрти. За этим монсеньором постоянно следили эсэсовцы, чем, возможно, обусловлен тот факт, что он постоянно менял обличие, представая то монахиней, то разносчиком угля. В течение по меньшей мере трех месяцев эсэсовцы расставляли ловушки в надежде его поймать, но безуспешно.

Однако монсеньор Хью О’Флаэрти работал в Риме не один, а полагался на целую сеть, которая раскинулась по всему Вечному городу. Эта тайная сеть действовала на основе обета молчания, принятого ее участниками, отважными женщинами и мужчинами. Как мы увидим ниже, они хранили молчание, даже когда смотрели в лицо смерти.

Еще одним ключевым персонажем этой сети спасения, о котором сегодня знают намного меньше, но который всецело заслуживает признания, был голландец по имени Ансельмус Мустерс. У этого монаха-августинца был свой позывной, которые дали ему другие участники «Эскейп лайн» – «Датчпа».

Каждый день, рискуя жизнью, Мустерс следил и обеспечивал безопасность путей отхода. В Историческом архиве хранится большое досье, из которого можно узнать, как отвага оказавшегося в критической ситуации Мустерса вызвала дипломатический конфликт между оккупировавшими Рим нацистами и Святым Престолом, который поставил под удар «Эскейп лайн» и всех его участников.

* * *

1 мая 1944 года по мощеным улицам Рима разливалось весеннее тепло, а руины стародавней Империи просыпались от зимней спячки к новой жизни. Через трещины в древних кирпичных стенах пытались пробиться молодые зеленые побеги, тут и там виднелись свежие почки. Рим никогда не бывает так красив, как в славном месяце мае.

Однако над городом нависала мрачная тень. Вековая какофония римской весны звучала подавленно, ее заглушало эхо сапог, чеканивших шаг по брусчатке площадей, а из-под закрытых ставней домов сочился неприметный молчаливый страх.

В тот напоенный ароматами вечер двое эсэсовцев в штатском неприметно охотились за своей добычей – мужчиной, облаченным в монашеское одеяние. Они тихо и незаметно следили за «монахом», который шел по улицам Рима.

«Монах» не сразу догадался, что за ним ведется слежка. Однако, завернув в очередной раз за угол, он почувствовал их присутствие. У него свело живот. Не нужно было оборачиваться, чтобы в этом убедиться.

Он попытался унять усиливавшийся страх и, обдумывая ситуацию, изменил направление движения. Преследователи на мгновение остановились. У него замерло сердце. Неужели ушли? Но потом и они сменили направление. Ускоряя шаг, он нырнул в более узкие боковые торговые улочки в надежде оторваться. Однако он по-прежнему слышал, как приближаются их шаги – они ждали подходящего момента, чтобы нанести роковой удар.

«Монах» знал, что в его распоряжении было в лучшем случае несколько секунд. Плавным шагом он пересек запруженную людьми площадь перед базиликой Санта-Мария-Маджоре. Когда на него на мгновение пала тень ее знаменитой колокольни (самой высокой в Риме, построенной в 1377 году в честь возвращения папского престола из Авиньона), он бросился вперед, чтобы смешаться с толпой. Его преследователи поспешили за ним. Когда эсэсовцы догнали его, он был уже на противоположной стороне площади. Понимая, что у него оставалось всего несколько секунд, чтобы спасти свою жизнь, «монах» бросился на травертиновые ступени базилики.

Крепкие руки схватили его и потащили назад по ступеням, пытаясь вернуть его на площадь. Разъяренные голоса кричали, что он должен предъявить документы. Перед его носом замаячил пистолет. Отбиваясь изо всех сил, он смог вырваться и оказался за заставой палатинских гвардейцев^1, расположенной у входа в базилику. Там он закричал, что должен укрыться внутри.

Эсэсовцы попытались последовать за ним, но палатинские гвардейцы преградили им путь. Теперь человек находился во владениях государства Ватикан, в экстерриториальной зоне, на которую распространялся такой же дипломатический иммунитет, как и на любое посольство или другую страну, и немцы не имели права туда проникать. Увидев, как добыча ускользнула от них в последний момент, офицеры СС пришли в ярость. Стоя перед деревянными вратами, они требовали у гвардейцев «выдать им монаха, который убежал от них и вошел в базилику»2.

Этим монахом был не кто иной, как отец Ансельмус Мустерс, он же Датчпа.

Относительно того, что произошло после, есть несколько версий.

Самым точным свидетельством, должно быть, являются написанные после войны хроники и стихотворения Мустерса, которые были впоследствии опубликованы его семьей и основывались на его личных дневниках. Они подтверждают следующую версию событий.

Согласно этим записям, находившийся внутри базилики кардинал провел его в свой кабинет. «<…> В этом месте меня не могли тронуть, но всего четверть часа спустя я услышал доносившиеся со ступеней запыхавшиеся голоса, произносившие проклятия. Внезапно кабинет кардинала заполонили вооруженные до зубов эсэсовцы»3.

Они арестовали отца Мустерса, выволокли его из церкви и затолкали в поджидавшую машину, которая увезла его в тюрьму на Виа Тассо, штаб-квартиру гестапо в Риме.

Мустерс догадался, что за ним следят, потому что ждал ареста в любую минуту. В начале 1944 года немцы узнали про деятельность «Эскейп лайн», возможно от какого-то осведомителя, и О’Флаэрти предупредил Мустерса, что ему нужно быть осторожным, потому что гестапо его разыскивает. В послевоенных дневниках Мустерс писал об этом предупреждении: «Не драматизируя сложившуюся ситуацию, я продолжал заниматься своим делом с большей осторожностью, разумеется, стараясь никогда не носить с собой списки с именами или адресами, которые могли бы создать кому-нибудь серьезные неприятности»4.

И сегодня все сведения о событиях того солнечного дня мы черпаем из хроник семьи Мустерс. Однако досье Бюро, обнаруженные в Историческом архиве, позволяют намного подробнее осветить детали событий и бурю, вызванную его арестом. Сразу после того, как Мустерс ворвался в базилику, эсэсовцы побежали жаловаться командиру палатинской гвардии и комиссару ватиканской полиции, находившимся за пределами базилики. В ходе ожесточенного спора те попытались не допустить СС в церковь, поскольку речь шла о пересечении международной границы. Эсэсовцам повторили, что вход в базилику им воспрещен, потому что она относится к граду-государству Ватикан и обладает экстерриториальным статусом на основании Латеранских соглашений, заключенных с Италией в 1929 году. Хотя немцы и оккупировали Италию, они не оккупировали Ватикан. Тем, кто плохо знает Рим, покажется необычным, что многие здания, дворцы, церкви и даже парковки, разбросанные по городу, принадлежат Ватикану. Граница начинается, прерывается и вновь продолжается вокруг мест расположения этих зданий.

Однако эсэсовцы никогда не славились умением слушать. Они ворвались в священное место и выволокли оцепеневшего отца Мустерса, которого ждали допросы и неминуемые пытки.

* * *

Архивные папки содержат бесчисленные машинописные отчеты о показаниях свидетелей, собранных после произошедшего. Здесь невозможно привести все их, но вот что рассказал об увиденном палатинский гвардеец Филиппо Каннидзаро:

«Священник (по крайней мере, он так выглядел) находился в ризнице под защитой двух гвардейцев. Священник заявил им, что его преследуют или, по его собственному выражению, за ним “охотятся”.

За четверть часа до того некие лица задержали его на площади Санта-Мария-Маджоре между обелиском и церковной папертью. Его попросили предъявить документы. Пытаясь этого избежать, священник предложил им последовать за собой в базилику, если они того пожелают, и сказал, что предъявит им документы внутри. Так они и сделали. Но едва войдя в базилику, священник по неизвестной мне причине всеми силами попытался отдать себя под защиту гвардейцев.

Видя, что другие лица пытаются вывести монаха, гвардейцы сочли разумным провести его в ризницу и предупредить монсеньоров, находившихся в базилике. Тем временем сотрудник тайной службы СС… настаивал, чтобы им выдали человека, и утверждал, что тот был английским шпионом.

Однако г-н Герджи, начальник гвардейцев, приказал эсэсовцу немедленно покинуть базилику, поскольку это экстерриториальная зона, куда он не имел права заходить. В то же время они оставили монаха под присмотром палатинской гвардии и заверили эсэсовцев, что не спустят с него глаз, чтобы он не смог убежать»5.

В том же досье есть по меньшей мере семь столь же подробных показаний, представляющих собой версии различных гвардейцев, находившихся в тот момент на службе. Их свидетельства схожи, но есть в них и хронологические расхождения – нормальная для полицейского расследования вещь.

Непростая задача собрать воедино детали этой головоломки была поручена Тардини^6. Он был известен своим острым умом и умением идти прямо к цели, и ему пришлось применить все эти качества, чтобы распутать клубок. Учитывая, что инцидент произошел вскоре после вторжения итальянцев и немцев в монастырь Сан-Паоло, Ватикан должен был сделать все возможное для защиты своих границ и экстерриториальной зоны. Если бы немцы начали регулярно вторгаться во владения государства Ватикан, это создало бы серьезную угрозу для жизни тысяч людей, в том числе сотен евреев. Впрочем, и для жизни отца Мустерса.

Отчеты и заметки Тардини, которые тот делал по ходу разрастания скандала, показывают, что Пий XII активно участвовал в разбирательстве и принял ключевые решения относительно того, как вести переговоры с немцами. Это позволяет также до определенной степени понять, почему осторожная негласная дипломатия и тщательно подобранные слова, которые успокаивают, а не распаляют страсти, порой позволяют добиться наилучшего результата.

Длинный и исчерпывающий отчет Тардини начинается с титульной страницы, написанной его рукой ярко-синими чернилами «S. M. Maggiore I–V-44 Cattura del P. Muster[s] Agostiniano»7 («С. М. Маджоре I–V-44 задержание августинца Мустерса»). Работа над отчетом началась 3 мая 1944 года, через сорок восемь часов после того, как Мустерса выволокли из базилики.

В 11 часов утра кардинал Мальоне вызвал Тардини в свой кабинет и приказал подготовить ноту протеста для посольства Германии – ее первую версию подготовил монсеньор Делл’Аква. Подробности, которые Тардини расписал по часам, дают нам понять, что Бюро работало днем и ночью.

«В 20 часов я отправил проект Делл’Аквы Его Высокопреосвященству [Мальоне]. На следующий день, 4 мая, в 9:45 Его Высокопреосвященство вернул проект с некоторыми исправлениями и приказало передать его Святому отцу.

Между 9:45 и 10:00 монсеньор Монтини известил меня, что Святой отец хотел бы опубликовать сведения в “Оссерваторе романо”. Я попросил монсеньора Делл’Аква заняться этим.

В 10:45 я отправил новый проект ноты протеста Его Святейшеству. В 11:00 Его Святейшество позвонил мне по телефону… чтобы передать обратно одобренный им проект…

В 11:30 нота протеста была одобрена Его Высокопреосвященством и отправлена германскому послу.

В 12:15 посол Германии пришел ко мне на личную встречу. Он заявил, что палатинский гвардеец Санта-Мария-Маджоре ступил на итальянскую территорию и вырвал Мустерса из рук СС. И что гвардеец так поступил, несмотря на то что священник виновен в очень тяжелых преступлениях.

Поэтому, по его словам, у СС не оставалось другого выбора, кроме как constitutio in integrum, т. е. восстановить исходную ситуацию.

Посол добавил, что он провел личное расследование и посетил место происшествия. Наконец, он заявил, что располагает свидетельствами как итальянцев, так и немцев, которые подтверждают его версию произошедшего»8.

Будучи прекрасно осведомлен об умении германского посла лгать и искажать действительность – все нацисты блестяще владели искусством придумывать предлоги для скандалов, порочивших образ Святого Престола, – Тардини ответил послу осторожно и с ноткой сарказма:

«Я ответил ему, что даже если бы я признал… нарушение… палатинского гвардейца, тем не менее, с точки зрения международного права, имело место нарушение экстерриториальных прав. И что этот вопрос необходимо было решить дипломатическими средствами.

Я объяснил ему, что, насколько мне известно, в действительности Мустерс находился на ступенях.

Что касается… показаний… итальянцев, я в шутку спросил его, не были ли они… республиканцами».

* * *

«Республиканцами» иначе называли фашистов Муссолини, которые, разумеется, поддержали бы версию нацистов. Эту деталь Тардини подчеркнул в своем тексте. В своих размышлениях и заметках он часто использует многоточия, чтобы передать шутку, подавленность или иронию и показать, что ему только что бесстыдно соврали. Когда я читаю его заметки, то всегда чувствую, что он пишет и для своего будущего читателя. Словно в надежде, что в будущем потомки опубликуют его заметки и разберутся, что есть что, даже если все выглядит ровно наоборот. Разумеется, в служебных записках он не может раскрываться полностью и называть информацию ложной. Но то, как он использует многоточия, прекрасно показывает, что он думает… на самом деле.

Из всех действующих лиц, чей голос сейчас ясно звучит в архивных досье, именно этот римлянин, сын мясника, четко передает между строк то… что происходило… на самом деле.

* * *

Далее в отчете он пишет:

«Посол покинул кабинет. Я позвонил Святому отцу, чтобы проинформировать его обо всем, что было сказано. Тем временем Святой отец получил черновик статьи для “Оссерваторе романо” и одобрил его вскоре после полудня. Однако после моего звонка, в ходе которого ему была передана… версия… посла, Его Святейшество решил перенести все на следующий день, прежде всего коммюнике, касавшееся бомбардировки Кастель-Гандольфо»9.

Кастель-Гандольфо – это летняя резиденция папы под Римом. Многие люди, проживавшие в окрестностях, нашли в ней убежище, в том числе несколько евреев. Силы союзников совершенно неожиданно и безо всякой причины 10 февраля 1944 года подвергли его бомбардировке, которая нанесла серьезный материальный ущерб и привела к гибели более чем пятисот невинных людей. Для Государственного секретариата это предвещало напряженные, насыщенные событиями дни. Так, в эти месяцы Бюро пришлось заниматься сразу двумя случаями насилия на территории Ватикана, один из которых был связан с немцами, другой с союзниками.

Что касается Санта-Мария-Маджоре, то, узнав о заявлениях германского посла, согласно которым палатинские гвардейцы повинны во вторжении на итальянскую территорию, Пий XII понял, что ситуация быстро разрастется до серьезного международного дипломатического инцидента с чередой взаимных протестов. Именно поэтому он передумал давать сразу публикацию в ватиканской газете «Оссерваторе романо» и приказал подождать сутки. Сначала нужно было проследить за развитием событий.

Тем временем Тардини продолжал свое расследование. К 18 часам он намеревался получить в письменном виде показания гвардейцев относительно того, где именно палатинский гвардеец арестовал отца Мустерса^10.

Однако вскоре расследование превратилось в фарс. Командир Солети посоветовал Тардини связаться с неким Ноченте, доминиканским монахом и пенитенцьере (исповедником), который утверждал, что все видел. Солети получил приказ привести его.

Схема входа в базилику Санта-Мария-Маджоре, нарисованная командиром Солети^11

Фантастическая версия отца Ноченте немало позабавила Тардини:

«13:30. Приходит отец Ноченте (судя по всему, в полдень он еще только завтракал!) и рассказывает мне очень долгую историю. Из нее следует, что Ноченте (а весит он от силы килограмм пятьдесят) прыгнул на эсэсовцев в штатском, когда они находились между колоннами и ступенями базилики. В этот момент августинец [Мустерс] упал на первые ступеньки, откуда его увели палатинские гвардейцы.

Командир Солети нарисовал план, на котором отец Ноченте указал точное место, где разыгрались первый и второй акты драмы».

Остается надеяться, что Тардини сумел сдержать смех, пока Ноченте щедро украшал свой рассказ цветистыми описаниями и пририсовывал несуществующие колонны к схеме командира Солети. Он продолжает:

«Я вызвал командира Фоджани, который немедленно принес примечания к Латеранским соглашениям и карты, где указаны ступеньки, но не колонны. Так… этих колонн в экстерриториальной зоне нет».

Но если история отца Ноченте была сдобрена несуществующими колоннами, то противная сторона выдвинула не менее опасную гиперболу.

Отчет Тардини становится еще более странным, когда в нем появляется рассказ о том, как князь Карло Пачелли, племянник папы с широкими связями, находившийся на его личной службе, принес ему клочок бумаги со вторым, совершенно другим рисунком:

«13:45. Князь Карло Пачелли принес мне рисунок и рассказал, откуда он взялся. Вкратце: эсэсовцы, если точнее, синьор Каплер, заместитель начальника СС по городу Риму, вызвали отца Панкрацио Пфейфера. Каплер заявил Пфейферу, что берет на себя личную ответственность за случившееся, потому что палатинский гвардеец вырвал отца Мустерса из рук эсэсовцев на итальянской территории.

В подтверждение своих слов Каплер набросал схему яркими синими чернилами, на которой точки, обозначенные им маленьким крестиком, находились за пределами лестницы (действительно, не так уж далеко, потому что… клочок бумаги, на котором он рисовал, не позволял поместить крестик дальше!)»12.

Здесь мы снова видим хладнокровный юмор и проницательность Тардини. Он понимает, что, воспользовавшись ограниченностью масштаба, Каплер намеренно сделал рисунок неточным, чтобы подтвердить ошибочную немецкую версию событий.

Далее Тардини объясняет, что рисунок Каплера пошел гулять по Риму и прошел через разные руки, прежде чем попасть к нему в кабинет^13.

«Отец Пфейфер отнес рисунок Каплера кардиналу Канали, который, в свою очередь, передал его князю Карло Пачелли, а Пачелли принес его мне».

Почему эсэсовский начальник пустил свой рисунок по такому широкому кругу вместо того, чтобы передать его непосредственно в Государственный секретариат? Судя по всему, это произошло потому, что Государственный секретариат Святого Престола и СС избегали прямых контактов между собой.

Схема входа в базилику Санта-Мария-Маджоре, нарисованная генералом Гербертом Каплером^14

Посредник Тардини, отец Панкратиус Пфейфер из ордена сальваторианцев, член «Эскейп лайн», старательно поддерживал связи с итальянским фашистским правительством и немецкими властями в Риме. В целом и те и другие ему доверяли, при этом он, как мы видели, участвовал в деятельности «Эскейп лайн». Тот факт, что Каплер лично вызвал его, чтобы передать рисунок, показывает, что гестапо его ни в чем не подозревало. Тем не менее все это время он действовал прямо под носом у гестапо.

Отец Пфейфер, неоднократно встречавшийся с Каплером, действовал как посредник, который вел переговоры об освобождении заключенных. Несколькими неделями ранее именно через Пфейфера Бюро получило просьбу об освобождении гражданских лиц, арестованных нацистами 23 марта 1944 года. Эти аресты были проведены в качестве акции возмездия за убийство немецких солдат на Виа Разелла в Риме. Эта просьба не принесла желаемых результатов – все арестованные были казнены на следующий день в ходе массового убийства в Ардеатинских пещерах.

Не стоит преуменьшать опасность, которой отец Пфейфер подвергал себя всякий раз, когда приходил в кабинет Каплера. Если бы эсэсовец обнаружил, что его доверенный посредник на самом деле был соратником О’Флаэрти, человека, которого СС отчаянно пыталась поймать, последствия для Пфейфера были бы самыми ужасными.

Кардинал Канали, который первым увидел рисунок Каплера еще до того, как тот оказался у Тардини, возглавлял Апостольскую пенитенциарию, один из трех трибуналов Святого Престола. Он придерживался консервативных взглядов и симпатизировал фашистам, поэтому нетрудно понять, почему ему поручили передать этот рисунок князю Карло Пачелли.

Итак, попутешествовав по городу, рисунок Каплера наконец попал на письменный стол к Тардини, который, бросив на него циничный взгляд, сравнил его со схемой отца Ноченте: «14:15. В этот момент командир Солети и отец Ноченте возвращаются в Санта-Мария-Маджоре».

Дальнейшие записи Тардини делает наспех, их трудно прочитать. Это целый поток комментариев, подчеркнутых и перечеркнутых. Он работал весь день без остановки и не удержался от шутки по поводу терзавшего его голода:

«К счастью, во всей этой суматохе я нашел время – буквально час назад – позвонить домой и попросить, чтобы там дождались моих указаний, прежде чем… ставить суп на плиту»15.

Среди всех перипетий этого дня прагматичный Тардини еще и успевает пошутить насчет того, что рискует не вернуться домой к ужину. Он словно представлял, как мы улыбаемся, стоя у него за спиной и читая его прозу.

Наконец, он ставит под отчетом подпись «Д. Т.» (Доменико Тардини), возможно, мечтая о тарелке горячего супа, но, судя по дополнительным чернильным пометкам под его инициалами, позднее он получит новые данные, и этот длинный день закончится еще не скоро.

Тардини не говорит, в котором часу он наконец вернулся домой на ужин и о каком именно супе шла речь. Но можно не сомневаться, что в его голове роились тысячи мыслей и он провел беспокойную ночь.

Утром следующего дня, 5 мая, он вновь приступил к расследованию:

«9:25. Прибыл командир Солети. Накануне я поручил ему собрать свидетельства других людей, слышавших, как офицер СС говорил, что Ватикан одобрил операцию. Разумеется, из их слов я никаких выводов сделать не смог, а один из двоих снова повторил, что он слышал, как эсэсовец это говорил и т. д., и т. д. <…>

9:57. Статья монсеньора Делл’Аквы для “Оссерваторе романо” готова.

10:02. Готов другой черновик коммюнике, подготовленный моими стараниями.

10:08. Я увижусь с Его Высокопреосвященством [кардиналом Мальоне] в вестибюле, чтобы передать ему короткое донесение о деле.

10:12. Его Высокопреосвященство ведет меня к Его Святейшеству. Его Святейшество решает, что нужно подождать с публикацией ввиду возражений со стороны немцев. Его Высокопреосвященство с ним согласен.

Его Святейшество просит меня сказать заместителю [Монтини], что не нужно ничего публиковать, в том числе и касательно Кастель-Гандольфо»16.

Взяв ситуацию под свой контроль, Пий XII решил, что, ввиду сложности ситуации и попыток немцев переложить ответственность на Святой Престол, оба инцидента нельзя делать достоянием общественности. Это полностью противоречило его изначальному желанию сделать заявление в прессе. Первоначальный гнев уступил место стратегическому анализу ситуации.

«10:30. Я передаю заместителю распоряжения Его Святейшества».

Разумеется, пока продолжалось расследование и бушевали споры, Каплер лично пытал и допрашивал несчастного отца Мустерса в камере. Каждый час, проведенный им за решеткой, мог стать для него последним.

Но как ему помочь? Было бы странно, если бы Святой Престол заступился за простого монаха, тем более что это выдало бы его подлинную роль. Как указывается в служебной записке:

«Немецкая полиция с применением насилия арестовала отца Мустерса 1 мая на территории базилики Санта-Мария-Маджоре. Причины этого ареста неизвестны. Поскольку отец Мустерс голландский гражданин, а Швеция взяла на себя обязательство защищать интересы Голландии и ее граждан, не было бы разумно, чтобы нунциатура в Италии обратилась к шведскому посольству в Риме с просьбой заняться этим делом?»17

Минутант монсеньор Делл’Аква положительно отнесся к этому предложению и попросил шведов вступиться за Мустерса. Однако в этой связи возникал вопрос: почему каждый раз делами такого рода должно было заниматься Бюро и почему отцы-августинцы не могли сами подать такой запрос?

Делл’Аква подчеркнул, что необходимо на сто процентов убедиться, что Мустерс – голландский гражданин, потому что, по некоторым данным, у него было мальтийское происхождение. В этом случае шведы никак не смогли бы ему помочь.

Два дня спустя Пий XII прочитал эту служебную записку и своим хорошо узнаваемым почерком приписал внизу одну строчку:

«О[тец] М[устерс] голландец, но родился на Мальте»18.

Как уже было сказано, в Историческом архиве Государственного секретариата трудно найти заметки, написанные лично Святым отцом. Однако здесь и там слова, произнесенные им во время аудиенций, немедленно отмечались в форме коротких фраз или отдельных слов его сподвижниками – кардиналом Мальоне, монсеньором Тардини и монсеньором Монтини. Эта короткая ремарка внизу служебной записки говорит больше, чем само ее содержание. Как Пий XII мог так, на первый взгляд, уверенно подтвердить личность и происхождение отца Мустерса? Не означает ли это, что он лично знал отца Мустерса? Из этого могла бы получиться интересная теория, ведь в данном случае это могло бы означать, что Пий XII знал и других членов «Эскейп лайн», помимо О’Флаэрти, и, возможно, встречался с ними^19.

* * *

В эти смутные времена другие участники «Эскейп лайн» затаились. Всем им грозила смерть, а судьба их зависела от Мустерса, от того, выдаст ли он их под пытками или нет.

И словно всего этого было мало, 9 мая в кабинет монсеньора Делл’Аквы было доставлено письмо, написанное элегантным почерком Марко Мартини, управляющего Датарией^20. Этот синьор советовал допросить привратника дома причта Санта-Мария-Маджоре, некоего Эудженио Буссотти. По словам монсеньора Мартини, Буссотти запер дверь причтового дома, «несмотря на то что я дал распоряжение оставить ее открытой»21.

Монсеньор Мартини явно пытался бросить тень на Буссотти, фактически давая понять, что тот мог быть соучастником всего этого дела.

Понимая, что он может стать жертвой отвлекающего маневра, Тардини стал размышлять:

«Мы можем допросить г-на Буссотти, не вызывая его в Государственный секретариат. Кто-нибудь может встретиться с ним… но мы точно не должны доверять сплетням, в которые монсеньор Мартини хочет заставить нас поверить. Он говорит: “Я приказал (или, вернее, я дал распоряжение) закрыть дверь”. Теперь можно задать вопрос: почему она осталась открытой? Можно также спросить Мартини: “А почему вы не добились исполнения вашего распоряжения? Теперь все выставляют себя… героями. Пока что”. Но ответ легко понять – все они просто хитрецы!»22

Делл’Аква действительно встретился с Буссотти и пришел к выводу, что, как и подозревал Тардини, в этой истории с дверью было «много шума из ничего»23.

Тем временем на Виа Тассо грозный Каплер нещадно истязал бедного отца Мустерса.

10 мая из германского посольства прибыл посыльный с вербальной нотой, предназначенной Святому Престолу^24. В этом официальном дипломатическом документе громогласно заявлялось, что ответственность за инцидент полностью лежит на палатинских гвардейцах, которые вторглись на итальянскую территорию и увели Мустерса, опасного преступника, на ступеньки базилики, не оставив СС иного выбора, кроме как вернуть его на итальянскую территорию и арестовать.

Затем германский посол при Святом Престоле фон Вайцзеккер лично посетил Тардини, который записал: «12:15. Немцы со своей стороны говорят, что не будут придавать ни малейшей огласке историю, по крайней мере до тех пор, пока ее не предаст огласке Святой Престол».

Со стороны немцев это был вопиющий шантаж: молчание Святого Престола в обмен на их молчание. Пий XII, должно быть, понял, в чем дело, и потому решил воздержаться от публикации в ватиканской газете.

Далее в жалобе немцев указывалось следующее:

«1) Арестованный монах признал свою вину – (un criminel [преступник], добавил германский посол).

2) В Риме находится множество иностранных священников из стран, с которыми Германия ведет войну. Ситуация очень деликатная. Посол насилу сумел договориться с военными властями. И он продолжит это делать… Но…»

Со стороны фон Вайцзеккера это была скрытая угроза, что против этих иностранных священников из стран, находящихся в состоянии войны с Германией, могут быть приняты меры. Он делает вид, что сдерживает военных, и при этом обвиняет Святой Престол.

Тардини отмечает дословно слова посла и указывает в скобках свои ответы:

«3) Ситуация в экстерриториальных зонах Рима довольно сложная и становится все более “текучей” (именно так он и выразился). Необходимо действовать с большим bon sens [здравым смыслом] … (“и соблюдая закон”, заметил я)»25.

Итоговый обмен репликами показывает, что Тардини реагирует откровенно. Тогда фон Вайцзеккер слегка усиливает нажим, пытаясь его запугать:

«Посол также передал мне письменные показания. По совершенно случайному стечению обстоятельств, их дал… республиканский офицер! (В другой раз, когда посол говорил мне, что у него есть показания от итальянцев, я спросил его, не получил ли он их… от республиканцев!)

Я сказал послу следующее:

1) Просмотрев его ноту, я заметил, что Rückführung [репатриация] представляет собой… элегантный термин, означающий, что эсэсовцы с автоматами наперевес вошли в Санта-Мария-Маджоре и насильственно вывели несчастного избитого и окровавленного монаха.

2) Согласно полученным нами показаниям, палатинская гвардия забрала отца-августинца на лестнице базилики. Стычка между отцом и эсэсовцами (в штатском) началась раньше. Но палатинская гвардия ни в какой момент… не переступала границу.

3) Даже если предположить (хотя мы этого не признаем), что такое… пересечение границы имело место, остается факт нарушения эсэсовцами права экстерриториальности. Они могли и должны были прибегнуть к другим средствам, чтобы решить это дело.

4) Государственный секретариат не располагает информацией о личности священнослужителя. Мы рекомендуем обращаться с ним благосклонно и милосердно. Однако международный вопрос состоит в другом. События, произошедшие в Санта-Мария-Маджоре, теперь известны всему Риму. О них писали в газетах, поэтому Святой Престол тоже должен о них высказаться».

Что касалось присутствия в Риме иностранных священников из враждебных государств, то Тардини ответил так:

«5) Священники иностранного происхождения всегда пользовались уважением в Риме, прежде всего потому, что многие из них находятся на службе у Святого Престола или работают в органах управления различных религиозных орденов».

Относительно четвертого пункта Тардини лгал – или, по крайней мере, говорил полуправду. В Бюро не все были в курсе подлинной деятельности Мустерса, но папа точно о ней знал. А в последнем пункте Тардини тонко, но отчетливо напоминал немцам, что иностранные священники участвовали в жизни Рима задолго до нацистской оккупации Италии. Хотя в частном порядке Тардини подшучивал над избыточной храбростью отца-исповедника Ноченте, он мог превратить показания последнего в эффективное оружие:

«6) Свидетельство республиканского лейтенанта меня не убеждает, потому что он не увидел доминиканского монаха (отца Ноченте), который первым бросился вперед и… помог отвести обоих мужчин (офицера СС и августинского монаха) на ступеньки базилики».

Коснувшись этого момента, Тардини ставит под сомнение достоверность показаний итальянских офицеров.

И так далее. Два льва дипломатии продолжили обмениваться ударами, скрывая за вежливыми фразами взаимную неприязнь. В таком обмене репликами важно каждое слово, каждый нюанс.

И хотя слова были вежливыми, сильное подспудное напряжение никуда не девалось. Немцы были в шаге от публичных обвинений Ватикана в том, что он принял сторону союзников. Чтобы сохранить видимость нейтралитета, которая позволяла ему на протяжении всей войны действовать на местах, Ватикан должен был убедить немцев смягчить тон. К концу встречи стало ясно, что Тардини взял верх.

Теперь ему оставалось только проверить различные показания и завершить свое расследование.

В этом ему помог новый ключевой свидетель, девушка по имени Валерия Фабрици, которая в тот день была в толпе на площади, «видела все, что произошло, и подтвердила нашу версию, рассказав то, что нужно было рассказать»26.

Будучи независимым очевидцем всего инцидента, эта девушка заявила, что палатинская гвардия помогла убегавшему отцу Мустерсу на верхних ступеньках, у входа на паперть собора – в церкви и совершенно не на итальянской территории^27.

На следующий день, т. е. через целых девять дней после ареста, Делл’Аква наконец смог подтвердить, что у Мустерса был-таки голландский паспорт и что руководство августинского ордена, к которому он принадлежал, уже написало в шведское посольство (защищавшее голландских граждан в Италии) с просьбой о помощи. Не очень ясно, по какой причине, но до этого шведское посольство, судя по всему, и пальцем не пошевелило^28.

Канцелярии Святого Престола теперь нужно было попытаться добиться освобождения Мустерса, однако при этом не вызвать подозрений относительно того, насколько это для него важно, – непростая задача.

Встреча между государственным секретарем, кардиналом Мальоне и германским послом была назначена на следующую неделю^29.

* * *

Перед этим разговором состоялась подготовительная встреча между г-ном фон Кесселем, советником посольства Германии (представлявшего посла фон Вайцзеккера) и Тардини. Перед ними стояла задача договориться о вопросах, которые будут обсуждать посол и кардинал^30.

Согласно рукописным записям Тардини, фон Кессель испытывал «quelque inquiètude [некоторое беспокойство] в связи с инцидентом в Санта-Мария-Маджоре. Посольство, как объяснил фон Кессель, держало Берлин à l’écart [в стороне] и не передавало ему ноты, которыми обменивались стороны».

Тот факт, что Берлин не был с самого начала поставлен в известность о деле, для Тардини был важен. Объяснялось ли это тем, что посольство Германии опасалось, что зашло слишком далеко? Тардини именно это и предполагал, и это давало ему преимущество.

Но теперь, по словам фон Кесселя, «Берлин вмешался довольно энергично». Затем Тардини понимает, что его «собеседник использует очень расплывчатые фразы. <…> Он добавил, что посольство хотело бы избежать сообщений, которые были бы désagréables [неприятны] Государственному секретариату. Поэтому, добавил фон Кессель, было бы хорошо, чтобы посольство могло немедленно сообщить в Берлин, что инцидент [est] clos [исчерпан]»31.

Тардини немедленно воспользовался этой возможностью.

«Я ответил ему: я не понимаю подхода Берлина… Г-н фон Кессель отмечает, что у его правительства есть “юрисконсульт” (юридический советник). Тут он делает жест, который означает “отличный”… Я отвечаю, что да, если это настоящий юрисконсульт, он сможет разобраться в правах Святого Престола, это совершенно очевидно. Тогда г-н фон Кессель смотрит на меня и заявляет – делая еще один недвусмысленный жест, – что речь идет о нацисте. (Это слово произносится без… симпатии.)

На мой взгляд, у берлинского правительства сейчас должны быть другие заботы. Г-н фон Кессель отвечает, что эти заботы – более значимые и неотложные – désagréables, и через некоторое время он произносит как бы сквозь зубы: “Какие они тупицы!”»

Эта искренняя и недвусмысленная фраза может означать, что, по крайней мере на личном уровне, фон Кессель не был согласен с программой нацистов.

Тардини выслушал все это и выразил позицию Ватикана.

«Я заявил ему: государственный секретарь готов дать письменный ответ на документ германского посольства. Святой Престол а) подтверждает на основании собранных свидетельств, что палатинская гвардия… не совершала нарушений; б) вновь заявляет, что вооруженное вторжение СС в экстерриториальное здание ничем не оправдано, и в) с удовлетворением принимает заверения посольства».

Весь этот разговор представлял собой торг: сначала выдвинуть аргументы, в которых сторона была уверена, а потом оставить дверь открытой для достижения компромисса. Между Тардини и фон Кесселем разгорелся настоящий бой. Последующая встреча между Мальоне и послом, по сути, должна была санкционировать то, что обсуждалось в рамках этой предварительной беседы.

«Г-н фон Кессель говорит мне, что посольство тоже будет придерживаться своей версии: присутствующие здесь немецкие власти совершенно точно намерены и впредь уважать экстерриториальные зоны».

Разграничив посольство и власти СС, Тардини сделал более тонкий и умный ход, призванный показать фон Кесселю, что он услышал и понял его обеспокоенность. Это разграничение он провел еще дальше, чтобы укрепить свою позицию:

«Я выразил мои сомнение относительно властей СС. Однако г-н фон Кессель заверил меня in camera caritatis [как в исповедальне] (он выразился так, но это не… veritatis [правда]), что у властей СС те же намерения».

Теперь фон Кесселю уже не нужно было доводить дело до конца. Исходя из его слов, становится ясно, что он пришел на встречу, стремясь не допустить, чтобы Святой Престол писал напрямую в Берлин.

«И он настоял на необходимости того, чтобы весь инцидент был исчерпан устным заявлением».

На следующий день во время встречи с послом кардинал Мальоне повторил доводы Тардини, а именно, что инцидент имел место на ступенях базилики и что палатинский гвардеец отказался выдавать монаха, уже находясь в базилике, потому что в этот момент немцы врывались в экстерриториальную зону, что ничем нельзя было оправдать^32.

Кардинал Мальоне потребовал от германского посольства формальных заверений в том, что неприкосновенность экстерриториальных владений отныне будет соблюдаться. Получение таких заверений было крайне важно, чтобы обеспечить защиту всех, кто в тот момент скрывался во владениях Ватикана.

Мальоне ни разу не упоминает имя отца Мустерса и прямо не требует его освобождения. Это может показаться тем более удивительным, что в этом заключалась главная причина, по которой Бюро вызвало посла. Возможно, Бюро получило новые (хотя и ложные) сведения о том, что Мустерс сломался под давлением. Кроме того, если бы немцы заподозрили, как важен этот августинский монах, то весь римский «Эскейп лайн» оказался бы под ударом, причем не только смельчаки, которые обеспечивали его надежность, но и все, кому они помогали бежать. Одна из суровых реалий войны заключается в том, что солдат зачастую приносят в жертву на алтарь дипломатии. Возможно, не стоит искать более изощренных объяснений.

Через месяц после ареста избитого, окровавленного и покрытого синяками отца Мустерса выволокли из камеры, отвезли на вокзал и посадили в поезд, отправлявшийся в один из концлагерей в Германии.

Поезд остановился во Флоренции, чтобы пополнить запасы угля. Пленников под дулами вывели из вагонов и на время согнали во двор старого палаццо. Охранники ненадолго утратили бдительность, и Мустерс воспользовался этим, чтобы сбежать. Он добрался до монастыря августинцев близ Флоренции, где монахи укрыли его и вылечили раны.

Со дня его ареста Бюро, друзья и товарищи по «Эскейп лайн» не получали от него вестей и сочли, что он умер во время допросов у Каплера. В память о нем была проведена поминальная служба.

Каково же было их удивление, когда два месяца спустя отец Мустерс, или «Датчпа», вернулся в Рим живым и невредимым!33

И настоящим героем.

17. История об одном обычном человеке и восьмилетнем ребенке

Чем занимается во время войны «обычный, заурядный человек», как сам себя называл доктор Марио Финци?1

Одни включаются в борьбу, политическую или вооруженную. Другие, как Финци, отдают свои силы поиску способов оказания помощи нуждающимся. Во время Второй мировой войны он, действуя от имени Делегации помощи еврейским эмигрантам^2 (Delegazione per l’Assistenza degli Emigranti Ebrei, DELASEM), помогал в Болонье тем, кто отчаянно пытался эмигрировать.

Он заметил, что, по мере того как разгоралась война, пути отступления для беженцев закрывались один за другим. Вот почему летом 1942 года Финци написал личное письмо Пию XII, умоляя его помочь в одном конкретном случае:

«Прошу прощения за чрезмерную вольность, обращаясь к Вам напрямую с призывом использовать Ваш огромный авторитет ради акта христианского милосердия и спасти несчастное восьмилетнее создание, ставшее жертвой людской ненависти и жестокости»3.

Несчастным созданием, о котором идет речь, была еврейская девочка из Югославии по имени Майя Ланг. Ее старший брат Владимир, которому было 17 лет, судя по всему, находился под домашним арестом в городе Сассо-Маркони, в провинции Болонья. Он сам связался с Финци в отчаянной надежде, что тот сделает все, что в его силах, чтобы спасти его сестренку Майю, которая вместе с родителями скрывались в Хорватии. Тронутый этой историей, Финци подготовил запрос. Однако за несколько дней до того, как Финци обратился к папе, три члена семьи были арестованы и отправлены на хорватский остров Брач в Адриатическом море.

Еще в январе 1942 года маленькая Майя получила разрешение на выезд в Венгрию к своей тете, проживавшей в городе Секешфехерваре по адресу улица Ракоци, дом 4, где она находилась несколько месяцев. В то время в Венгрии к евреям еще относились терпимо. Но, как объяснял Финци в своем письме Пию XII, «срок действия ее визы истекает, и продлевать ее больше уже невозможно, а это означает, что на неделе с 10 по 15 октября девочку должны будут вернуть на хорватскую границу».

Финци составил убедительное прошение за девочку: «Святой отец, от вашего сведения, разумеется, не ускользнул тот факт, что хорватские евреи подвергаются преследованиям, которые выходят за рамки любых человеческих и божественных законов. Я твердо уверен в том, что брат девочки говорит правду, утверждая, что для нее возвращение в Хорватию будет означать верную смерть: ее отправят в концлагерь, где существование становится невозможным из-за голода, эпидемий и садистского обращения».

Финци предложил план. Единственный способ спасти Майю – переправить ее в Италию, где она могла бы жить со своим братом Владимиром. Это, разумеется, было нелегко, учитывая, что Владимир находился под домашним арестом в Сассо-Маркони. От читателя не должно ускользать и то, что Финци не уточняет, где и в каких условиях жил юноша. Но раз он мог переписываться с дотторе, значит, он мог поддерживать связь, пусть и ограниченную, с друзьями во внешнем мире.

По замыслу Финци, следовало обратиться к советнику итальянского посольства в Будапеште за разрешением на выезд девочки в Италию. Финци, разумеется, знал, что эта просьба столкнется с препятствиями. Советнику потребуется одобрение от итальянского министерства внутренних дел через МИД. Итальянские власти «довольно хорошо» обращались с беженцами, оказавшимися на их территории, но «проявляют меньше внимания к доводам человечности, когда речь идет о том, чтобы допустить их на свою территорию». Будучи реалистом, Финци понимал, что, если он сам обратится в министерство внутренних дел, его усилия пропадут втуне, и что лучшим – и наиболее благоприятным для Майи – вариантом будет обращение к папе.

Отец Майи тоже подал итальянским властям прошение о выдаче его дочери разрешения на воссоединение с братом, пребывавшим в изоляции в Сассо-Маркони. Он также попросил, чтобы и им с женой была предоставлена возможность воссоединиться с их «горячо любимым ребенком».

Финци перечислил все это в обращении на имя Пия XII и заключил: «Требуется вмешательство высокого морального авторитета, и я не вижу, кто может помочь несчастной, если не Вы, чья отеческая любовь и братское христианское милосердие распространяются на все создания вне зависимости от их веры. Святой отец, я знаю, что мою просьбу отнюдь не просто исполнить, но и поступать по-христиански в мире, который в значительной мере являет собой отрицание Христа, – удел незаурядных людей. Я уверен в том, что у Вас есть возможность действенно вмешаться»4.

Папа и его окружение не теряли ни минуты. Они знали, что среди тех, на кого у них был выход, только один человек мог спасти Майю – иезуит Такки Вентури, ключевая фигура в их отношениях с фашистским правительством. 23 сентября 1942 года Мальоне направил ему письмо с просьбой «оценить с присущим ему благоразумием и милосердием, какие есть средства для удовлетворения этой мольбы»5. Напрашивается вопрос, почему упоминалась только Майя – а как же ее родители, которые желали добра своей дочери, но и сами хотели к ней присоединиться? Бюро рассудило, что на данном этапе включение родителей в эту просьбу увеличило бы риск отказа со стороны властей, а это поставило бы под удар главное – спасение маленькой Майи.

Письмо кардинала Мальоне отцу Такки Вентури, 17 января 1943 года^6

Прошли недели, потом месяцы. Вот уже минул еще один военный год, полный тревог. Наконец, 17 июня 1943 года (двадцать первого и последнего года фашистского режима в Италии) отец Пьетро Такки Вентури сообщил кардиналу Мальоне, что, «учитывая чрезвычайную сложность, с которой было сопряжено получение разрешения, он счел разумным обратиться напрямую к министру внутренних дел, г-ну Гуидо Буффарини Гуиди». Буффарини Гуиди дал распоряжения начальнику государственной полиции «разрешить супружеской паре Ланг и их маленькой дочери Майе въехать в королевство и поселиться в Сассо-Маркони вместе с другим членом их семьи, Владимиром»7. Такки Вентури потребовалось много времени, но он все-таки добился разрешения не только для ребенка, но и для его родителей.

Остается один важный вопрос. Оказались ли распоряжения министра внутренних дел своевременными для Майи и ее родителей? Воссоединилась ли семья? По-видимому, да. Нет смысла изучать списки иностранных евреев, интернированных в итальянских концлагерях: фамилия Ланг в сочетании с именем Владимир появляется в них два раза, но ни в одном из них не имеет отношения к брату Майи^8. В этих же списках нет ни Майи, ни ее родителей, и никогда и быть не могло, потому что – что удивительно – Владимир не был интернирован в лагере – его укрывала семья Канова в Сассо-Маркони^9. А из воспоминаний, которые он написал о годах, проведенных в Италии, мы узнаем, что его родители сумели бежать из Сараево в Сплит, успев ускользнуть в последний момент.

Но, поскольку Майя ни разу не упоминается в автобиографических записках брата, мы не знаем, что сталось с ней. Тем не менее в этой истории есть интересный урок: стоит поразмыслить о том факте, что д-р Финци из Болоньи счел папу Пия XII единственным лицом, способным добиться результата в этом сложном гуманитарном случае. Судя по всему, Финци прекрасно знал, что значили для Пия XII деятельные принципы милосердия и христианского сострадания и как строго он их придерживался. Однако Марио Финци сам был евреем^10. Владимир описывает его как «очень молодого юриста и талантливого музыканта», которого, увы, в марте 1944 года арестовали и депортировали в Освенцим, – он скончался от болезни вскоре после освобождения из лагеря. Со своей стороны, семья Ланг смогла вернуться в Югославию в 1945 году, а в 1948-м эмигрировала оттуда в Израиль.

При помощи героев из Сассо-Маркони, память которых чтится в «Яд ва-Шем», и Марио Финци, этого обычного человека иудейского вероисповедания, ставшего жертвой нацистского террора, Пий XII и его сподвижники смогли спасти целую семью. Владимир так никогда и не узнал – во всяком случае, он об этом нигде не упоминает – о молчаливой силе, благодаря которой это стало возможным.

18. Рассказ об одном противоречивом слове

Апрель 1940 года. Монсеньор Паоло Джоббе, интернунций в Голландии, отправил письмо в Рим кардиналу Мальоне. Члены Международного католического бюро по делам беженцев (International Catholic Office for Refugee Affairs), расположенного в голландском городе Утрехте^1, узнали, что «вопрос… об иммиграционных бразильских визах для католических беженцев по квоте, полученный Святым отцом… в настоящее время рассматривается [Его] Высокопреосвященством [Мальоне] совместно с послом Бразилии при Святом Престоле с целью окончательного определения процедуры их выдачи».

Совместно с «Рафаэльсферайн», католической организацией помощи беженцам из Германии, расположенной в Гамбурге, Голландский комитет по делам беженцев организовал выезд первой группы из порта Антверпен в Бразилию. Когда мы изучали вопрос о том, добралась ли она до места назначения, из этого письма мы узнали, что множество организаций просило у папы Пия XII объяснений относительно процедуры получения бразильской визы. Одна из них, квакерский Германский комитет помощи при обществе друзей (German Emergency Committee of the Society of Friends) из Лондона, попытался получить сведения через своего секретаря, назначенного кардиналом Хинсли^2. Представительство Американского комитета друзей на службе обществу (American Friends Service Committee) в Риме и Верховный комиссариат Лиги Наций по делам беженцев также хотели подробнее узнать о визах в Бразилию. Вот что писало кардиналу Мальоне Международное католическое бюро по делам беженцев:

«Мы были бы еще больше признательны, если бы католические беженцы в транзитных странах Европы (не только в Нидерландах и Бельгии, но и в Италии, Англии, Франции и других странах) смогли эмигрировать в Бразилию. Мы знаем, что благодаря милостивому вмешательству Святого Престола католический комитет в Утрехте получил 217 виз для выезда в Бразилию»3.

Три тысячи бразильских виз для евреев-католиков, которые были выделены папе Пию XII, давали луч надежды тысячам людей, проживавших в странах, которым грозила нацистская оккупация. Однако всего через месяц, вследствие нацистского вторжения в Нидерланды, Бельгию и Францию, выдача виз значительно усложнилась.

Когда католическая Церковь заступается за беженцев, она действует на основе соглашений и договоров, подписанных с каждым государством в отдельности. Это позволяет Святому Престолу защищать католиков и помогать им до тех пор, пока он не вмешивается во внутренние дела страны их проживания. Но для оказания помощи необходимо и сотрудничество со стороны правительства, прежде всего потому, что рассмотрение запросов от иммигрантов со всей Европы и распределение виз требовало больших усилий и забот, значительно увеличивавших объем работы Бюро. Нужно было вести непрерывный учет кандидатов, тщательно проверять личные данные и статус, равно как и квоты, выделенные каждой страной, одновременно улаживая трения между различными комитетами, каждый из которых пытался добиться максимума для «своих кандидатов». Наконец, эти действия были сопряжены и с финансовыми издержками. Чтобы вывезти в Бразилию две тысячи семей, каждая из которых состояла в среднем из трех человек, нужно было выделить по меньшей мере 100 тысяч долларов^4. Руководство всеми этими процессами было возложено на монсеньора Делл’Акву: именно он должен был заниматься этой административной и финансовой головоломкой.

* * *

20 апреля 1940 года монсеньор Делл’Аква в своем кабинете вывел ручкой на бумаге результат, который он получил из списков, разложенных на его письменном столе: 248. Двести сорок восемь жизней. Двести сорок восемь беженцев. Перечень их имен и адресов занял двадцать шесть страниц, приложенных к письму, в котором секретарь Комитета уверял Делл’Акву в том, что все указанные лица были «немецкими католическими беженцами», которых отличали блестящая репутация и безупречное поведение и которые желали «отправиться в Бразилию, чтобы начать новую жизнь».

Монсеньор Делл’Аква вставил лист бумаги в пишущую машинку и начал готовить для своего руководства меморандум под названием «Неарийские католические беженцы в Голландии», использовав эвфемизм из нацистского иносказательного языка: под «неарийскими католическими беженцами» подразумевались, конечно же, обращенные и крещеные евреи. А в данном конкретном случае речь шла о гражданах Германии, которые больше таковыми не считались. Цель меморандума заключалась в определении того, сколько оставалось виз из начальных трех тысяч^5. В нем Делл’Аква объяснял, что интернунций в Нидерландах хотел, чтобы эти 248 неарийских католических беженцев, находившихся под защитой Национального католического комитета Голландии, были включены в те три тысячи человек, которым разрешалась эмиграция. Распределение виз он резюмировал следующим образом:

«а) 1000 виз, переданных послом Бразилии в распоряжение Святого Престола, предназначены для неарийских католиков, которых рекомендует Государственный секретариат. Ими должны стать лица, проживающие в Европе, за исключением Германии и оккупированных немцами территорий». Это значительное число давало монсеньору Делл’Акве определенный простор при оказании помощи людям, обращавшимся непосредственно к Пию XII.

«б) 2000 виз будут выданы посольством Бразилии в Берлине, они предназначены для неарийских католиков, проживающих в Германии или на оккупированных немцами территориях. Их должен будет рекомендовать либо нунций в Берлине, либо “Рафаэльсферайн” в Гамбурге».

Эти визы, как полагал Делл’Аква, будут самыми востребованными и на них будет самый высокий спрос.

Письмо Х. Кёйпера монсеньору Джоббе, 20 апреля 1940 года (приложено к отчету интернунция)6

Однако, продолжал он, стуча по клавишам машинки, с этими двумя тысячами виз «возникли новые трудности: посол Бразилии в Берлине отказывается их выдавать. Судя по всему, до настоящего момента он либо не выдавал их вовсе, либо выдал всего несколько. Десять дней назад мы написали об этом бразильскому послу при Святом Престоле и попросили сделать все возможное, чтобы эти визы были немедленно и без проволочек предоставлены неарийским католикам, которых рекомендовал апостольский нунций в Берлине или “Рафаэльсферайн” в Гамбурге. Но мы все еще ожидаем ответа.

Что касается непосредственно этих 248 беженцев, то для 156 из них, проживающих в Нидерландах, Бюро подготовило ноту с просьбой о том, чтобы представителю Бразилии в Гааге было дозволено выдавать визы. Для тех, кто не проживает в Нидерландах, Германии или на оккупированных немцами территориях, мы составим отдельные ноты на имя бразильского посла при Святом Престоле.

Однако в настоящий момент те, кто находится в Германии или на оккупированных территориях, должны обращаться в “Рафаэльсферайн” в Гамбурге или в апостольскую нунциатуру в Берлине. Так решило посольство Бразилии при Святом Престоле. 156 неарийских католических беженцев из Нидерландов должны обязательно быть включены в число тысяч получателей виз, учитывая, что до сего дня их было выдано всего 700»7.

Меморандум Делл’Аквы показывает не только то, что Бюро поддерживало предпринимаемые голландцами усилия, но и что, когда нужно, его сотрудники были готовы стучаться в разные дипломатические двери. Выражение «неарийские католики» было использовано тут неспроста: ведь так ни одно правительство не могло критиковать Ватикан или обвинить его во вмешательство во внутренние дела, потому что эти обращенные теперь были частью католической паствы, хотя бы на бумаге. Кроме того, такая формулировка удовлетворяла требованию бразильского правительства рассматривать прошения только от католиков. Очевидно, что, в то время как священники и миряне рисковали своей жизнью, Святой Престол – генеральный штаб, если можно так выразиться, – использовал все имевшиеся в его распоряжении юридические механизмы, чтобы их спасти.

Отстаивание интересов беженцев было и остается медленной, бюрократической работой, к которой относится и мягкая дипломатия с послами различных стран. Но эти внутренние отчеты доказывают, что Бюро действовало активно везде, где только могло.

* * *

События последующих месяцев стремительно и радикально изменили военную географию Европы. В августе 1940 года монсеньор Джоббе, апостольский интернунций в Голландии, снова отправил в Рим письмо с подробным описанием ужасного положения, в котором оказались многие нидерландцы после захвата страны. Евреи, бежавшие из Германии в Нидерланды, снова оказались в опасности. Монсеньор Джоббе писал: «После оккупации Нидерландов немецкими войсками положение неарийских католических беженцев, принятых с распростертыми объятиями, стало крайне шатким и опасным»8.

Интернунций рассказал об обысках гестапо в помещениях Национального католического комитета и Международного католического бюро в Утрехте, в ходе которых председатель бюро профессор Шмутцер и его жена были арестованы и провели в гестапо целый день. «И после очень грубого и детального допроса, который, по их словам, сопровождался тщательным личным обыском, как если бы они были настоящими преступниками, их все же освободили. Но 12 июля Шмутцер был снова арестован на основании распоряжений, которые, как говорят, поступили непосредственно из Берлина. Профессор Шмутцер был очень щедр к испанским националистам, которые в годы гражданской войны искали убежища в Нидерландах. Он даже получил благодарственное письмо от генерала Франко.

Я немедленно потребовал от испанского поверенного в делах в Нидерландах обратиться к его правительству с просьбой сделать все возможное, чтобы добиться освобождения Шмутцера. Но результаты его действий мне не известны.

В начале июня Шмутцер пришел в нунциатуру и сказал мне, что ввиду нового положения вещей он и архиепископ Утрехта решили закрыть Международное бюро по делам беженцев и рекомендовать нью-йоркскому комитету открыть его там»9.

Через несколько недель монсеньор Джоббе также переправил в Рим письмо, полученное им от Католического бюро по делам беженцев в Нью-Йорке. Оно было подписано неким доктором Ф. В. Гессом. Четко описав уже известные нам цели и средства данного комитета, Джоббе сообщил: «Д-р Гесс спросил, могу ли я попросить Ваше Высокопреосвященство поддержать некоторые инициативы, о которых размышляет организация по делам беженцев. Первая заключается в том, что Международное бюро хочет найти в республиках Венесуэле и Чили структуры для оказания помощи беженцам. Они намерены открыть местные комитеты в столицах этих стран. Поэтому он спрашивает, может ли принять в этом участие Государственный секретариат и могут ли папские представительства [нунциатуры и апостольские делегации] в этих странах предоставить помощь и защиту этим вновь создаваемым комитетам»10.

Очевидно, что Гесс просил у Святого Престола прямой поддержки, как политической, так и дипломатической, чтобы получить помощь и защиту для этих комитетов. Сам факт обращения с этой просьбой означает, что Гесс знал, что может добиться поддержки. Монсеньор Джоббе продолжал: «Международное бюро – г-н Гесс – хотело бы использовать 3000 виз, которые республика Бразилия предоставила Святому отцу, чтобы некоторое количество неарийских католических беженцев получили разрешение на временный въезд в Соединенные Штаты на правах посетителей, откуда они смогли бы отправиться в республики Венесуэлу и Чили».

Далее Джоббе спрашивал, сколько виз – если все это верно – могут быть выданы и каковы необходимые для этого процедуры.

Этот специфический запрос нашел отражение в служебном отчете, составленном монсеньором Тардини и находящемся в Историческом архиве^11. Он отмечал:

«Будьте очень осторожны! Мы должны учитывать следующее:

1. Этот международный комитет со штаб-квартирой в Нидерландах появился в странном виде; он хотел бы взять на себя намного более широкую и возвышенную миссию, чем та, что с самого начала была определена Государственным секретариатом в письме монсеньору Годфри.

2. Американский комитет опаснее нидерландского, потому что Америка – это страна беспорядка и протеста, два явления, в которых в нынешней ситуации Святому Престолу не стоит участвовать. Поэтому было бы целесообразно попросить нунция ответить на письмо г-на Гесса следующее: 1. утрехтский комитет выполняет лишь координационную функцию, прежде всего в Европе; 2. поэтому, учитывая последние события и текущее положение, его миссия подошла к концу.

3. В Соединенных Штатах у нас есть комитет, находящийся под эгидой епископов и управляемый ими, поэтому нет необходимости создавать еще один или переносить туда комитет извне. Того, что уже существует, вполне достаточно для тех действий, которые мы должны предпринимать. Действительно, очевидно, что, если епископы в Соединенных Штатах будут связываться с одним из епископов в странах Южной Америки, они встретят понимание и поддержку с их стороны.

Поэтому нам больше нет нужды говорить об этом международном комитете. Обо всем этом нам следовало бы также известить апостольскую делегацию в Вашингтоне. Таково мое мнение».

Поскольку Тардини не видел надобности в создании новых комитетов, запрос д-ра Гесса был немедленно отклонен. Тем не менее это не означает, что Тардини не хотел помогать – просто он не видел смысла создавать новый комитет, чьи задачи совпадали бы с теми, которыми занимался уже существующий.

Как ни странно, несмотря на то что Тардини дал исчерпывающий ответ и изложил свое решение, в конце своих записей он добавил: «Тем не менее я прошу монсеньора Ломбарди, который знает лучше меня о положении евреев, высказать свое мнение по этому вопросу»12.

* * *

Итак, по просьбе Тардини монсеньор Армандо Ломбарди, сотрудник Бюро, ответил в «куриальном стиле», который один мой друг называет «ватиканским наречием», характерным для римской курии: «Я не думаю, что обладаю достаточной компетенцией по вопросу о евреях, которую мне приписывает Ваше Превосходительство. В этих евреях очень трудно разбираться. Опыт последних сорока дней, которые я провел… в их обществе, показал мне, что Церковь с полным правом характеризует их так, как она это делает в каждую Страстную пятницу»13. Ломбарди подразумевал весьма противоречивые слова, которые произносили во время католической литургии в Страстную пятницу, когда христиане в своих молитвах взывали к божественному милосердию по отношению к «неверным»[12] евреям, повинным в смерти Христа. Тем самым Ломбарди одобрял эту фразу и ее теологическую подоплеку. Тем не менее далее он добавил: «В отеческом милосердии, который Святой отец проявляет по отношению к ним, есть нечто возвышенное и героическое». Что ж, в его фразе отразилась совсем иная точка зрения и иное отношение к евреям, чем то, которого придерживались его коллеги и руководители. Монсеньор Ломбарди выражает архаичную теологическую точку зрения, согласно которой евреев следует оценивать такими, какими они были в первую Страстную пятницу, и считать их виновными в том, что они выдали Христа и приговорили его к смерти. Когда я наткнулся на этот документ в архивах, он меня поразил: последний комментарий Ломбарди отчетливо показывает, что Пий XII не разделял его мнения. Более того, он намекает на то, что папа в каком-то смысле взял на себя «миссию» помогать евреям.

Впрочем, Ломбарди был полностью согласен с Тардини, полагавшим, что не было никакой необходимости в создании нового комитета, а в критике деятельности утрехтского комитета в Нидерландах он зашел еще дальше. Так, он упомянул недавние споры относительно некоторых беженцев, отправленных в Бразилию. После их отъезда Бразилия немедленно закрыла въезд для остальных.

Ломбарди продолжал: «Что касается утрехтского бюро, позволю себе напомнить об очень плохой услуге, которую оно оказало Святому Престолу, и о том, почему так случилось. Как сообщает нунций в Рио-де-Жанейро и как заявляет apertis verbis бразильское посольство, отправленные в Бразилию 156 лиц (многие из которых не были крещены и состояли в коммунистической партии) произвели там очень плохое впечатление. И в самом деле это очень плохая услуга Святому Престолу, ведь именно он рекомендовал этих лиц. Несомненно, это нанесло ущерб делу беженцев, потому что “очень плохое впечатление” подтолкнуло бразильское правительство к принятию ограничительных мер, в результате чего теперь заблокированы все процедуры иммиграции, ранее действовавшие между посольством и Святым Престолом»14.

Ломбарди заявлял, что, в конце концов, «все мы можем быть уверены, что жертвами этого обмана стали “Рафаэльсферайн”, епископы, нунции и государственный секретариат. Несколько дней назад отец Хехт из “Рафаэльсферайн” в Германии говорил мне, что, по его мнению, среди неарийцев, рекомендованных бразильскому посольству, более сотни не были крещены. У меня сложилось впечатление, что больше всего пострадали миланская и генуэзская епархии. Некоторые из этих случаев были обнаружены государственным секретариатом, но тут у нас нет ни средств, ни времени на проведение детального расследования по отдельным случаям, о которых нам сообщают. Поэтому единственным утешением нам служит то, что tutto è carità – всё есть милосердие».

Что можно сказать о точке зрения Ломбарди? Ее можно объяснять по-разному. Возможно, он был антисемитом и в теологическом плане был сильно обеспокоен крещением тех людей, которые, как он думал, не принадлежат католической вере и никогда не смогут ее принять. Возможно, он лишь опасался, что если власти Бразилии или других стран обнаружат, что беженцы не являются истинными католиками, то это может привести к дипломатическим проблемам, которые поставят под удар всю систему оказания помощи, созданную Бюро. Быть может, доля истины есть в обоих объяснениях. Очевидно, что Ломбарди утратил терпение. Вместе с тем, хотя он и не разделял точку зрения папы по этим вопросам, он включил в свой ответ выражение tutto è carità – «всё есть милосердие», – которое явно было главным пунктом программы понтификата Пия XII. Эти слова в качестве постскриптума выглядят как попытка Ломбарди скрыть свое недовольство.

Однако ответ на этом не заканчивается, и его продолжение устраняет сомнения относительно того, что он на самом деле думал. Его антисемитизм проявляется в едва скрываемой критике папы: «Теперь, что касается благодарности, рождающейся в сердце этих евреев, которым мы предоставили нашу помощь, то беглый анализ показывает, что количество тех, кто поистине признателен за полученную милость, составляет всего 5 %… Это меньше даже того процента благодарности, которую Наш Господь (Иисус) получил, излечив десять прокаженных. Очевидно, что за последние девятнадцать столетий “раса” ухудшилась.

Но всё есть милосердие: милосердие, в котором, в данном случае, есть нечто возвышенное и героическое».

Без комментариев.

Следует помнить, что дело происходило в 1940-м, в первый год войны. Массовые депортации в концентрационные лагеря станут реальностью в ближайшие месяцы. Но из этого обмена мнениями по практическому вопросу в рамках Бюро вытекает, что некоторые люди в римской курии (да и было ли когда-то иначе и будет ли?) не были согласны с мыслями и представлениями папы. Новый подход Пия XII к некоторым проблемам вступал в прямое противоречие с традициями и верованиями консерваторов в римской курии, которые продолжали клеймить еврейский народ.

Саркастические слова Ломбарди предельно ясны: он знал, что папа не разделял его антисемитских взглядов. Папа верил, что евреи – наши братья и друзья, что для той эпохи было удивительно современной мыслью. Но была ли она такой уж новой?

* * *

Разговаривая с друзьями и коллегами, я часто советовал им рассматривать роль Пия XII во время Второй мировой войны через призму его действий в ходе Первой мировой, когда он был министром иностранных дел Святого Престола, находясь в должности руководителя Бюро, которую во время Второй мировой занимал Тардини.

До настоящего времени малоизвестным оставался документ, который дает ясное представление об отношении Пачелли к еврейскому народу. Речь идет об официальном письме, которое 9 февраля 1916 года отправил из Государственного секретариата кардинал Пьетро Гаспарри в ответ на обращенную к Святому Престолу просьбу нью-йоркского Комитета американских евреев[13] выступить в защиту евреев, которых преследовали и убивали на охваченных войной землях Восточной Европы, прежде всего в Польше (да, они подвергались гонениям уже в Первую мировую войну)15. Вот что писал кардинал Гаспарри:

«Верховный понтифик не может лично высказаться о тех конкретных фактах, которые приводятся в меморандуме [Комитета американских евреев], но в принципе, будучи главой католической Церкви, которая остается верной божественному учению и своим славным традициям и потому считает братьями всех людей и учит их любить друг друга, он не перестанет следить за тем, чтобы как отдельные личности, так и целые страны воспринимали эту ценность как принцип естественного права, и осуждать его нарушения. Это право должно уважаться и в отношении сынов Израиля, как и для всех других людей, поскольку ни правосудие, ни религия не должны пренебрегать им на основании различий в вероисповедании»16.

Это письмо не осталось незамеченным в Комитете американских евреев, члены которого усмотрели в нем «Скрытую энциклику»17, а газета The American Hebrew and Jewish Messenger заявила:

«За всю историю Ватикана ни в одной из папских булл, касавшихся евреев, не утверждалось настолько четко и ясно равенство евреев и не осуждались предрассудки на религиозной почве. Булла Иннокентия IV, заявившего о том, что евреи неповинны в использовании христианской крови в ритуальных целях, хотя и является значительным документом, на деле лишь отражала подлинное положение дел, тогда как заявление Бенедикта XV направлено против религиозных предрассудков и любых преследований»18.

Эудженио Пачелли был соавтором (если не основным автором) письма Гаспарри: его досье хранится в Историческом архиве. Могла ли такая точка зрения, такое мировосприятие, согласно которому все люди братья, а религиозная вера учит безоговорочной любви, радикально измениться в последующие двадцать лет? Я в этом сильно сомневаюсь – думаю, все было ровно наоборот. Более внимательное чтение показывает, что этот текст мог предвосхищать декларацию Второго Ватиканского собора Nostra ætate.

Именно в этом свете стоит рассматривать декларацию Nostra ætate, в которой речь идет о нехристианских религиях и особое внимание уделяется отношениям католической Церкви с еврейским народом. О проведении Второго Ватиканского собора было объявлено в октябре 1959 года, всего через год после смерти папы Пия XII. Он начался в 1962 году, в понтификат Иоанна XXIII – Анджело Ронкалли, бывшего дипломата Пия XII. Саму декларацию Nostra ætate провозгласил в 1965 году его преемник, Павел VI, он же Джованни Баттиста Монтини, который ранее был заместителем государственного секретаря и годом ранее, в 1964 году, посетил Святую Землю. В ходе этого исторического визита, в котором участвовал и монсеньор Делл’Аква, были зажжены шесть свечей в память о шести миллионах евреев, убитых нацистами. Анджело Ронкалли остался в нашей памяти и как апостольский делегат и нунций в понтификат Пия XII – оказываясь в трудных местах в это тяжелое для Европы время, он помогал евреям.

Далее, в 1965 году, девиз «Всё есть милосердие» нашел отражение в виде теологической декларации в рамках значимого церковного документа. В этом нет ничего удивительного, ведь так выглядит католическая логика и эволюция в чистом виде. Выработка документов, касающихся деятельности Церкви, требует много времени – лет, а то и десятилетий. В данном случае эти десятилетия охватывают жизнь и понтификат Пия XII, в ходе которого определялось, как именно практикующие католики должны относиться к еврейскому народу.

Во второй половине ХХ века наметилось обесценивание роли и целостности решений Второго Ватиканского собора зачастую из-за действий людей, которые ранее были самыми преданными его сторонниками. Они действуют и высказываются так, как если бы итоги собора были изобретены спонтанно, а в действиях пап был deus ex machina, который совершал неожиданные повороты в истории церкви. Это не так. Участники Второго Ватиканского собора принадлежали тем кругам, которые служили еще при Пие XII. В грозные военные годы и последующий период они находились под сильным влиянием идей Пия XII о евреях и о том, что христиане должны были их уважать и помогать им во имя Господа. Именно этого и не хотели принимать монсеньор Ломбарди и более восьмидесяти епископов, которые проголосовали против этого документа на Втором Ватиканском соборе.

На мой взгляд, документ Nostra ætate представляет собой официальное издание или, вернее, «фиксацию» идей папы Пия XII, суть которых заключается в том, что милосердие превыше всего. Ронкалли, бывший апостольский делегат и нунций, Джованни Баттиста Монтини, бывший заместитель государственного секретаря, Тардини, секретарь Бюро, и, кстати, бывший сотрудник бюро Делл’Аква – все они стояли у истоков великолепной декларации Nostra ætate, которая занимает важное место в истории католической Церкви, коей присуще нечто возвышенное и героическое.

Биографические справки

Барбетта, Джулио (13 мая 1890, Орбетелло [Гроссето], Италия – 14 января 1976 года), минутант Конгрегации чрезвычайных церковных дел (эквивалент министерства иностранных дел в римской курии) при Государственном секретариате. В 1962 году рукоположен в епископы Фарана.

Бафиле, Коррадо (4 июля 1903, Л’Акуила, Италия – 3 февраля 2005, Рим), кардинал Римско-католической церкви. Родился в городе, теперь известном ужасным землетрясением 2009 года. Был младшим из двенадцати детей в семье врача. В двадцать три года получил докторскую степень в Римском университете Ла-Сапьенца, после чего стал поверенным в суде (разновидность адвоката). В возрасте двадцати девяти лет решил принять постриг. Став сотрудником Государственного секретариата, также вел пасторскую деятельность в Риме с 1939 по 1960 год, когда Иоанн XXIII рукоположил его в архиепископы и назначил нунцием в Германии. С мая 1975 по июнь 1980 года был префектом Конгрегации по канонизации святых. В 1976 году он был возведен в сан кардинала и на момент своей смерти, наступившей в возрасте почти ста двух лет, был деканом Коллегии кардиналов.

Делл’Аква, Анджело (9 декабря 1903, Милан – 27 августа 1972, Лурд, Франция) поступил на службу в римскую курию в 1938 году в качестве минутанта Государственного секретариата, где ему была поручена координация текущих действий Святого Престола по оказанию помощи евреям по всей Европе. Его деятельность особенно хорошо отражена в Serie Ebrei из фонда AA.EE.SS Исторического архива Государственного секретариата. 17 февраля 1953 года был назначен заместителем государственного секретаря (эквивалент министра внутренних дел), а 26 июня 1967 года был возведен в сан кардинала. С 1968 года до самой смерти служил генеральным викарием Рима.

Ди Мельо, Джузеппе (15 августа 1907, Барано-д’Искья, Италия – 19 июля 1994, Рим), специалист по каноническому, гражданскому и международному праву, был рукоположен в священники 21 декабря 1929 года и поступил на службу в Государственный секретариат в качестве скриптора (редактора) в 1933 году. Два года спустя Пий XI направил его в апостольскую нунциатуру в Вене, как раз когда Германия аннексировала Австрию, затем в нунциатуру в Германии, когда Третий рейх проводил религиозные преследования. В мае 1939 года был отправлен лично Пием XII вместе с апостольским нунцием монсеньором Джованни Чиконьяни в Берхтесгаден на встречу с немецким канцлером Гитлером и министром иностранных дел фон Риббентропом с предложением провести международную мирную конференцию для избежания вторжения в Польшу. Во время Второй мировой войны служил минутантом в Конгрегации чрезвычайных церковных дел при Государственном секретариате. Его юридические познания, классическая культура и самоотверженность заслужили ему высокую репутацию, он получил множество наград. Вследствие глаукомы лишился зрения и оставался слепым на протяжении последних двадцати семи лет своей жизни.

Ломбарди, Армандо (12 мая 1905, Черчепикколе [Кампобассо], Италия – 4 мая 1964, Рио-де-Жанейро, Бразилия) поступил в Папскую церковную академию, дипломатическую школу Ватикана, в 1934 году, а в 1940-м начал дипломатическую карьеру, войдя в Государственный секретариат в качестве минутанта Конгрегации чрезвычайных церковных дел. После войны был назначен апостольским нунцием: в 1950 году – в Венесуэлу, в 1954-м – в Бразилию, в течение почти пятнадцати лет занимался дипломатической и пасторской деятельностью по всей Латинской Америке.

Мальоне, Луиджи (2 марта 1877, Казория [провинция Неаполь], Италия – 22 августа 1944, Казория) стал кардиналом Римско-католической церкви в 1935 году. С марта 1939 года работал на службе у Пия XII, став его преемником на должности государственного секретаря. Бывший одноклассник Эудженио Пачелли, ставшего Пием XII, он был настолько близок ему, что итальянцы шутили: «Папа простужается всякий раз, когда выходит без Maglione» (свитер по-итальянски). От имени Пия XII выступал с различными инициативами по смягчению расовых законов и организовывал помощь преследуемым и крещеным евреям. После его смерти в 1944 году Пий XII не стал назначать его преемника, взяв на себя его обязанности, выполнять которые ему помогали монсеньор Тардини, секретарь секции иностранных дел, и монсеньор Монтини, возглавлявший секцию внутренних дел.

Монтини, Джованни Баттиста (26 сентября 1897, Кончезио [провинция Брешиа], Италия – 6 августа 1978, Кастель-Гандольфо [провинция Рим]), папа Павел VI (1963–1978), 19 октября 2014 года был причислен к лику блаженных и канонизирован 14 октября 2018 года. 13 декабря 1937 года был назначен заместителем государственного секретаря, а 15 декабря 1958 года возведен в сан кардинала. Будучи одним из самых близких советников Пия XII, сыграл ключевую роль в «Pontificia Commissione di Assistenza», папском комитете, также известном под названием Комиссии по спасению, которая оказывала прямую и быструю помощь беженцам войны и пленным. Будучи избран папой 21 июня 1963 года, принял имя Павла VI.

Пий XII, настоящим именем которого было Эудженио Мария Джованни Пачелли (2 марта 1876, Рим, Италия – 9 октября 1958, Рим), выходец из знатной папской семьи. До избрания папой служил секретарем Конгрегации чрезвычайных церковных дел. В 1917 году был назначен апостольским нунцием в Баварию, а в 1920 году – в Германию. При папе Пие XI Пачелли стал кардиналом и государственным секретарем, обязанности которого исполнял с 9 февраля 1930 по 10 февраля 1939 года. Много путешествовал, выполняя папские миссии, посетил Южную Америку (1934) и Северную Америку (1936), где ему дали прозвище «летающий кардинал», потому что он перемещался по Соединенным Штатам на самолете. Побывал также во Франции (1935, 1937) и Венгрии (1937). Был избран папой 2 марта 1939 года под именем Пия XII и оставался в должности до самой смерти. На время понтификата этого осторожного и дипломатичного папы пришлись ужасы Второй мировой войны (1939–1945), преступления нацистского режима, фашистов и коммунистов, ужас Холокоста, трудности послевоенного восстановления и коммунистическая угроза в годы холодной войны.

Поджи, Луиджи (25 ноября 1917, Пьяченца, Италия – 4 мая 2010, Рим), дипломат и кардинал Римско-католической церкви. Был рукоположен в священники в своем родном городе в возрасте двадцати трех лет, в 1944 году получил диплом по каноническому и гражданскому праву в Риме. Затем, до 1946 года, он учился на дипломата римской курии в Папской церковной академии, одновременно посвящая себя пасторской деятельности. В 1945 году был принят в Конгрегацию чрезвычайных церковных дел при Государственном секретариате. Двадцать лет спустя был назначен архиепископом. Служил в различных апостольских нунциатурах (в Центрально-Африканской республике, Камеруне, Габоне, Перу, Польше и Италии) с 1965 по 1992 год. В 1970-х и первой половине 1980-х годов папа Павел VI и папа Иоанн Павел II обращались к опыту Поджи в польских делах в рамках Ostpolitik (Восточной политики), которая была направлена на улучшение отношений Ватикана с коммунистическими странами – членами Организации Варшавского договора. В 1994 году был назначен кардиналом и стал архивариусом и библиотекарем Святой Римской Церкви. Ушел с постов в 1998 году и умер в возрасте девяносто двух лет, оставаясь почетным архивариусом и библиотекарем Святой Римской Церкви.

Саморе, Антонио (4 декабря 1905, Барди [провинция Пьяченца], Италия – 3 февраля 1983, Рим), дипломат и кардинал Римско-католической церкви. Долгое время служил в Прибалтике, затем, в 1938 году, был отправлен в нунциатуру в Берне в качестве поверенного в делах. Далее был определен монсеньором Тардини в Государственный секретариат, где оставался с 1938 по 1947 год. В 1947–1949 годах работал вместе с монсеньором Амлето Чиконьяни в апостольской делегации в Вашингтоне, округ Колумбия. В 1959 году был рукоположен в архиепископы и назначен апостольским нунцием в Колумбию, а три года спустя стал секретарем Конгрегации чрезвычайных церковных дел. В 1967 году Павел VI возвел его в сан кардинала. В следующем году был назначен префектом Конгрегации богослужения и соблюдения таинств, а в 1974 году – архивистом и библиотекарем Святой Римской Церкви.

Сиджизмонди, Пьетро (23 февраля 1908, Вилла-д’Альме [провинция Бергамо], Италия – 25 мая 1967) работал на дипломатической службе Святого Престола с 1934 по 1954 год. Был апостольским делегатом в Конго и Руанде, после чего Пий XII назначил его секретарем Конгрегации пропаганды веры. На этой должности Сиджизмонди оставался с 1954 года до самой смерти, которая наступила в возрасте пятидесяти девяти лет.

Тардини, Доменико (29 февраля 1888, Рим, Италия – 30 июля 1961, Рим) родился в районе Трастевере, в семье мясника. До 17 ноября 1958 года был про-государственным секретарем папы Пия XII. Известный своей харизмой, вспыльчивым характером и чувством справедливости, возглавлял Конгрегацию чрезвычайных церковных дел, ключевое ведомство для папской дипломатии. Тардини был присущ крайне личностный стиль ведения дипломатии: прямой и ловкий, который он часто сдабривал чисто римским сарказмом. Пользуясь большим авторитетом в римской курии, считался доверенным лицом папы. 17 ноября 1958 года Иоанн XXIII назначил его государственным секретарем.

Словарь

Serie Ebrei

Архивная серия, обладающая неизмеримой исторической ценностью и хранящаяся в Историческом архиве государственного секретаря – отдела отношений с государствами. В ней содержатся запросы, которые со всей Европы отправляли папе Пию XII евреи (ebrei по-итальянски) как обращенные в католицизм, так и необращенные.

Ариец

В нацистской интерпретации этот термин представлял собой идеологическое понятие, в основе которого лежало стремление к чистоте германской «расы». Идеальным арийцем был голубоглазый светлокожий блондин-европеоид. «Неарийцами» считались те, кому были присущи биологические «недостатки»: евреи, цыгане, гомосексуалы, инвалиды, лица, страдающие психическими расстройствами или наследственными заболеваниями, и т. д.

Вербальная нота

Короткое, составляемое от третьего лица сообщение от одного учреждения другому, без подписи, но со штемпелем и инициалами руководителя.

Второй Ватиканский собор

Собор представляет собой съезд всех епископов, который папа созывает и проводит для обсуждения доктринальных и дисциплинарных вопросов католической церкви. Второй Ватиканский собор официально был открыт 11 октября 1962 года, в понтификат Иоанна XXIII, и завершен 8 декабря 1965 года при папе Павле VI. Одним из обсуждавшихся ключевых вопросов были отношения между католической церковью и современным миром, экуменическое измерение католической веры и диалог между религиями.

Государственный секретариат

Центральный орган Святого Престола, помогающий папе в выполнении повседневных политических и административных обязанностей, а также в отношениях с дикастериями римской курии, апостольскими нунциатурами и иностранными государствами. Во время Второй мировой войны Государственный секретариат был разделен на две секции: первая занималась внешней политикой и была под управлением секретаря и его заместителя; второй, под руководством заместителя госсекретаря и его советника, были поручены общие дела. После реформы папы Павла VI данный порядок был изменен: Вторая секция Госсекретариата стала секцией по отношениям с государствами, в то время как Первая стала заниматься общими делами.

Депеша

Документ внутренней переписки между руководством Государственного секретариата и папскими представителями за рубежом.

Дикастерия

Министерство или департамент римской курии (речь может идти о папской конгрегации или папском совете), посредством которого папа осуществляет текущее управление Римско-католической церковью.

Кавальере (кавалер)

Почетный титул, который папа присуждает некоторым членам католической церкви в знак признания их заслуг.

Каноник

Монах, входящий в состав капитула или конгрегации; должен посвящать себя молитве и быть советником приходского священника или епископа. Также может участвовать в обучающих миссиях, благотворительной деятельности и т. д.

Кардинал

Один из высших чинов в Римско-католической церкви и ближайший помощник папы. Все кардиналы помогают папе в осуществлении его функций. Кардиналы младше семидесяти пяти лет имеют право участвовать в выборах папы.

Конгрегация чрезвычайных церковных дел

Официально основанная Пием VII в 1814 году, эта конгрегация выполняла функции министерства иностранных дел. Во время Второй мировой войны ее возглавлял секретарь монсеньор Тардини. Ее название неоднократно менялось, в настоящее время она называется Отделом отношений с государствами (Второй отдел).

Курия / Куриалист

Курия включает в себя учреждения и органы власти, составляющие административный аппарат Святого Престола и помогающие папе в повседневном осуществлении юрисдикции над Римско-католической церковью. Куриалистами называют членов римской курии.

Меморандум

Односторонний дипломатический документ, похожий на памятную записку (pro memoria), но более полный.

Минутант

Сотрудник Бюро, государственного секретариата, чьи первостепенные обязанности заключаются в составлении «минут» (протоколов). Часто эту должность занимает священник, который, находясь на дипломатической службе, занимается составлением официальных нот, подробных отчетов, черновиков публичных текстов и т. д.

Митрополит

В православной церкви епископ, обладающий властью над другими епископами провинции и в иерархическом плане находящийся между архиепископом и патриархом.

Монсеньор

Почетный титул епископов, архиепископов и некоторых священников, выполняющих особые функции.

Нунциатура

Постоянное дипломатическое представительство Святого Престола, располагающееся в столице иностранного государства и возглавляемое апостольским нунцием, папским послом. Оно выполняет двойную функцию представительства перед иностранным правительством и местной церковью.

Отчет

Служебный документ, составляемый представителями папской дипломатии для руководства государственного секретариата.

Памятная записка (pro memoria)

Односторонний дипломатический документ, без подписи, официальный, но не имеющий обязательной юридической силы.

Папа

Наследник святого Петра, первого из апостолов, и викарий Христа в мире. Папа, которого также называют римским понтификом или Святым отцом, воплощает высшую власть в католической церкви и руководит ею. Также является епископом Рима.

Превосходительство

Почетный титул, предназначенный для епископов, архиепископов, принцев и послов.

Примас

Церковный титул, присуждаемый епископам, которые обладают старшинством по отношению к некоторому числу других епископов и власть которых распространяется на целые области или страны.

Раввин

Доктор еврейского права, может быть духовным главой общины и обучать иудейской вере.

Святой Престол

Юридическое лицо, обладающее правосубъектностью, признанное международным правом и управляемое папой.

Удиторе (аудитор) нунциатуры

Дипломатический служащий, помощник апостольского нунция. В иерархическом плане представляет собой более высокий ранг, чем секретарь, но более скромный, чем советник нунциатуры.

Энциклика

Торжественный папский документ наивысшей важности, имеющий памятное, призывное или догматическое измерение. Энциклика называется по двум или трем первым словам текста, например, «Rerum novarum» (1891) или «Laudato si» (2015). Среди папских документов энциклика представляет собой редкую разновидность письма и используется для воздействия на отдельную группу людей или рассмотрения конкретного вопроса. Как правило, она составляется на латыни, но есть и исключение – энциклика «Mit brennender Sorge» («С огромной обеспокоенностью») 1937 года, провозглашенная Пием XI в период укрепления власти нацистов.

Благодарности

Я искренне рад, что на протяжении жизни мог встречаться и разговаривать с авторами, специалистами и друзьями о Пие XII и об истории Второй мировой войны. Особо следует упомянуть моих наставников из Римского иезуитского университета, в том числе отцов Паулиуса Рабикаускаса, Пьера Бле и Петера Гумпеля, которые, вне всякого сомнения, неслучайно оказались на моем пути. Я должен был бы назвать и многих других людей, которые помогли мне лучше понять Пия XII и его окружение, хотя мы не всегда сходились с ними во мнении. Некоторые, к сожалению, уже покинули нас, но я храню о них благодарные воспоминания. Вот те люди, которых я благодарю за их присутствие, за вдохновение, которое я от них черпал, и за оживленные дискуссии, которые мы вели на протяжении последних сорока лет: кардинал Вальтер Брандмюллер, Гизела Хайденрайх, Йобст Книгге, Катрин Бёкх, Петер Пфистер, Карл-Йозеф Хуммель, Михаэль Хеземан, Михаэль Фельдкамп, Томас Брехенмахер, Хуберт Вольф, Доминик Буркхард, монсеньоры Штефан Хайд, Хартмут Бенц, Герд Веспер, Лутц Клинкхаммер, Штефан Замерски, Филипп Вебер, Хорст Х. фон Вехтер (Германия), кардинал Джеймс Френсис Стэффорд, Рональд Рыхлак, Сьюзен Цуккотти, отец Джеральд П. Фогарти из ордена иезуитов, Уильям Дойно, Гэри Крупп, Марк Риблинг (Соединенные Штаты), Роберт Вентреска (Канада), сестра Сабина Шратц из конгрегации доминиканок (Ирландия), Гай Уолтерс, Филипп Сэндс (Великобритания), Жан-Батист Амадьё, Мари Леван, Жан-Мари Тикки, Жак Превота, Франсуа-Ксавье де Мон-де-Савасс (Франция), Робрехт Буденс, Лив Жеверс, Жан Пюрай, Пьер Ромен, Йохан ван Каннейт, Доминик Оверстейнс из Священнического братства ораторианцев, Ливен Саренс, Дрис Ванисаккер, Ян де Волдер, Жан Корне д’Эльциус, Ги Деплуаж (Бельгия), Ян Банк, отец Петер ван Мейл из ордена сальваторианцев, Стийн Фенс, Роб Моску, Сес ван Нейнаттен, Пауль ван Гест, Виктор Брурс, Рафал Хюнсюккер (Нидерланды), Руберт Клибер, Андреас Готсманн, Петер Рорбахер, Штефан Миссине (Австрия), Джорджиа Пачелли, сестра Маргерита Маркьоне, Массимильяно Валенте, Маттео Наполитано, Андреа Риккарди, Андреа Торньелли, Альберто Меллони, Мартино Патти, монсеньор Франческо Мария Ташотти, Джованни Риццарди, Джованни Коко, Алехандро Дьегес, Агостино Джованьоли, Массимо де Леонардис, Эмилио Артильери, Джанкарло Каронелло, Пьер Луиджи Гуидуччи, Андреа Пагано, Кристина Росси, Алессандро Беллино, отец Ливио Полониато из ордена францисканцев-конвентуалов, Пьетро Гауденци, Агостино Риккобелли (Италия), Филипп Шено (Швейцария), отец Адам Соморьяй из ордена сальваторианцев, Андраш Феерди (Венгрия), Эмилия Храбовец (Словакаия), Юре Кришто (Хорватия), Жанин Бёрнс (Новая Зеландия).

В заключение я хотел бы поблагодарить издателей Эльзу Лафон и Пауля ван ден Хёвела за доверие, которое они оказали этому увлекательному проекту, а также издательский дом «Книжники» в лице Ольги Патрушевой и Екатерину Шебалину за внимательную вычитку текста и редакторскую работу. Моих руководителей в Государственном секретариате Его Высокопреосвященство кардинала Пьетро Паролина, Его Преосвященство монсеньора Пола Ричарда Галлахера и достопочтенного монсеньора Мирослава Станислава Ваховского, которые, даже не видя прочтенных вами страниц, негласно одобрили мое намерение их написать. Моих коллег из государственного секретариата и сотрудников Исторического архива за их энтузиазм. Я также особо благодарю Кателейне Вандепютте, Феликса и Лутгарта Вольфов за их гостеприимство и ободрение, которые они мне дарили, пока я вел эту работу. Наконец, я благодарю мою жену и дочерей за их каждодневное терпение, моих сестер и моего брата за их неизменную поддержку и всех моих друзей по всему миру, к которым я испытываю великую признательность.

Примечания

Введение

1 Toschi, Tommaso, Giovanni Battista Montini, archevêque de Milan, discours et écrits milanais (1954 –1963), Institut Paul VI, Brescia, p. 5843.

2 Ibid., p. 5844.

3 Wolf, Hubert e. a. Der Papst, der wusste und schwieg. Dokumente aus den gerade geöffneten Archiven des Vatikans zeigen, dass Papst Pius XII. persönlich über den Holocaust informiert war – und dass Akten

unterschlagen wurden // Die Zeit, 23 april 2020, p. 13 –14.

1. Рассказ о двух безумцах, пропавших девушках и посреднике

1 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 164, f. 5r, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, Братислава, 07 августа 1940.

2 Ibidem.

3 Ibid., f. 13.

4 Ibid., f. 18, письмо монсеньора Войташшака папе Пию XII, 13 августа 1940.

5 Ibid., f. 5, рукописная пометка монсеньора Тардини, 20 августа 1940.

6 Ibid., f. 7r, черновик телеграммы кардинала Мальоне монсеньору Бурцио, 21 августа 1940.

7 Ibid., f. 17, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 21 августа 1940.

8 Ibid., f. 18, письмо монсеньора Войташшака папе Пию XII, 13 августа 1940. Доставлено в Рим после 21 августа, вероятно, в конце месяца.

9 Ibid., f. 19, рукописная пометка Мальоне.

10 Кодекс канонического права 1917 года, также именуемый Кодексом Пия-Бенедикта, (правило 139, §§ 3 и 4).

11 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 164, f. 10v, отчет монсеньора Бурцио, Братислава, 31 июля 1940.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 26, отчет монсеньора Бурцио, Братислава, 15 января 1941.

14 Ibid., f. 36v, отчет монсеньора Бурцио, Братислава, 5 сентября 1941.

15 Ibidem.

16 Ibid., f. 37, отчет монсеньора Бурцио, Братислава, 5 сентября 1941.

17 Ibid., f. 39r, черновик депеши, подписан кардиналом Мальоне, написан рукой монсеньора Саморе, минутанта. Отправлен 5 октября 1940.

18 Ibid., ff. 41r/v, речь монсеньора Тисо.

19 Лев, 25: 10 –28.

20 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 164, ff. 41r/v, речь монсеньора Тисо.

21 Ibidem.

22 Blet, Pierre, Pie XII et la Seconde Guerre mondiale d’après les archives du Vatican. Paris, 2005, pp. 122, 146, 237.

23 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 164, ff. 55 –59, машинописные отчеты, переданные командором Франческо Бабушо Риццо, 28 октября 1940; f. 61, машинописные сведения, переданные итальянским посольством 28 ноября 1941; ff. 64 –68, машинописный отчет, переданный посольством Италии, январь 1941.

24 Ibid., f. 58, машинописные отчеты, переданные командором Франческо Бабушо Риццо, 28 октября 1940.

25 Ibid., f. 81, «Slowakische Rundschau» 4 (1941), p. 16.

26 Ibid., f. 65, машинописный отчет, переданный посольством Италии [Бабушо], январь 1941.

27 Ibid., f. 67, машинописный отчет, переданный посольством Италии [Бабушо], январь 1941 (сс. 3 –4).

28 Ibid., f. 75, «Slowakische Rundschau» 2 (1941) 4, p. 5.

29 Ibid., f. 86, «Der Grenzbote» от 16 февраля 1941 (перепечатка из «Völkischer Beobachter») и f. 92, «Der Grenzbote» от 22 февраля 1941.

30 Ibid., f. 88, «Katolícky Noviny» от 16 февраля 1941.

31 Ibid., f. 94, «Slovak» (газета партии Глинки) от 2 февраля 1941; «Gardist» (словацкая национал-социалистическая газета) от 21 февраля 1941.

32 Ibid., f. 94, машинописная копия статьи, напечатанной в газете «Slovak» от 21 февраля 1941.

33 Т. е. Гитлеру, имперскому канцлеру и главе правительства.

34 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 164, ff. 97 –98, машинописная копия послания Тисо Гитлеру (взято из газеты «Slovak» от 20 апреля 1941, p. 3).

35 Ibid., f. 101.

36 Ibid., ff. 109 –112.

37 Ibid., ff. 113 –114.

38 Ibid., f. 123, L’eco della parola del Santo Padre nel popolo Slovacco (октябрь 1941).

39 Ibidem.

40 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, ff. 238 –241v, отчет монсеньора Бурцио для кардинала Мальоне, 18 сентября 1941.

41 Нюрнбергские законы, как их стали называть впоследствии, лишали евреев всех прав. Они были составлены в соответствии с указаниями Адольфа Гитлера и приняты НСДАП на съезде в Нюрнберге 15 сентября 1935.

42 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 241.

43 Ibid., f. 471, отчет монсеньора Бурцио для кардинала Мальоне, 11 марта 1942. Бурцио сообщает подробности злодеяний, совершенных СС на оккупированной территории Советского Союза: в одной деревне евреев посадили на грузовики, вывезли в сельскую местность и расстреляли из автоматов.

44 Ibid., f. 242.

45 Ibid., ff. 405r/v, письмо монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, 20 марта 1942.

46 Ibid., f. 411, телеграмма монсеньора Ротты государственному секретарю, отправлена 24 марта 1942 в 18:14.

47 Ibid., f. 413, служебная записка Ex Aud. SS. mi 24 marzo 1942.

48 Ibid., f. 412, телеграмма монсеньора Бурцио, 25 марта 1942.

49 Ibid., f. 414, служебная записка 25 марта 1942 года (12:30).

50 Ibid., f. 413, служебная записка Ex Aud. SS. mi 24 marzo 1942, написанная рукой кардинала Мальоне.

51 Ibid., f. 416, телеграмма монсеньора Бурцио (отправлена 25 марта 1942 в 18:10, получена 26 марта в 09:30).

52 Ibid., f. 415, письмо Осборна кардиналу Мальоне, 25 марта 1942.

53 Ibid., f. 417, служебная записка монсеньора Тардини, 27 марта 1942.

54 Ibid., f. 465, отчет монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, 17 апреля 1942.

55 Ibidem.

56 Ibidem.

57 Ibid., ff. 445 –447r, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне «О депортациях евреев», 31 марта 1942.

58 Ibid., ff. 445v–446r, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 31 марта 1942.

59 Ibid., f. 446r, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 31 марта 1942.

60 Ibidem.

61 Ibid., f. 446v, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 31 марта 1942.

62 Ibid., f. 496, черновик депеши монсеньору Бурцио, 21 марта 1942.

63 Ibid., ff. 490r/v, отчет монсеньора Бурцио, 9 апреля 1942.

64 Ibid., f. 468, свидетельство очевидца, присланное монсеньором Роттой в 1942 году.

65 Ibid., f. 424, рукописные записи кардинала Мальоне, 11 апреля 1942.

66 Ibid., ff. 435 –436v, рукописные записи кардинала Мальоне на отчете о встрече с послом Сидором, 11 апреля 1942.

67 Ibid., f. 436, рукописные записи кардинала Мальоне на отчете о встрече с послом Сидором, 11 апреля 1942.

68 Ibidem.

69 Ibid., ff. 440 ss., речь от 27 марта 1942; f. 454, машинописный отчет, переданный командором Бабушо, 8 мая 1942.

70 Ibid., f. 455, расшифровка речи, переданная командором Бабушо, май 1942.

71 Ibidem.

72 Ibidem.

73 Ibid., f. 498, статья из газеты «Piccolo» (Триест) от 17 марта 1942; f. 499, статья из газеты «Corriere della Sera» от 17 марта 1942.

74 Ibid., ff. 460 –462v, свидетельское показание, отправленное с письмом архиепископа Генуи, кардинала Боэтто из ордена иезуитов, 16 апреля 1942.

75 Ibidem.

76 Ibid., ff. 474 –475, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 27 апреля 1942.

77 Ibid., f. 427, письмо Осборна кардиналу Мальоне, 6 июля 1942.

78 Ibid., f. 430, машинописная служебная записка монсеньора Делл’Аквы «Ebrei in Slovacchia» [ «Евреи в Словакии» – ред.], 13 июля 1942.

79 Ibid., f. 431, рукописная пометка монсеньора Тардини, 13 июля 1942.

80 Ibid., f. 502, машинописный отчет «итальянского посольства», 12 июня 1942.

81 Ibid., f. 504r/v, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 23 мая 1942.

82 Ibid., f. 508, черновик письма кардинала Мальоне монсеньору Бурцио, 19 июня 1942.

83 ASRS, AA.EE.SS., Ungheria 125, f. 130v.

84 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 636, письмо монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 7 марта 1943.

85 Ibid., f. 599, отчет, переданный командором Бабушо 29 сентября 1942.

86 Ibidem.

87 Ibidem.

88 Она жила на улице Джулия, дом 1. См. ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 596.

89 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 386, служебная записка монсеньора Ди Мельо, 8 марта 1943; более подробно: f. 593, служебная записка, 5 марта 1943; ff. 599–603, письмо и отчет сестры Шлахты, 22 марта 1943; ff. 606–610, отчет о «Конкретных фактах погрома…», 8 марта 1943.

90 Ibid., f. 593, служебная записка, 5 марта 1943.

91 Ibidem.

92 Ibid., f. 583, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 26 февраля 1943.

93 Ibid., f. 583, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 7 марта 1943.

94 Ibid., f. 637, копия и текст речи министра Маха от 7 февраля 1943.

95 Ibid., ff. 638 –639, копия письма словацких епископов правительству, 17 февраля 1943.

96 Ibid., f. 583, отчет монсеньора Бурцио кардиналу Мальоне, 26 февраля 1943.

97 Ibid., f. 585, черновик письма кардинала Мальоне монсеньору Бурцио, 6 марта 1943.

98 Ibid., f. 650.

99 Ibid., f. 650v.

100 Ibid., f. 651.

101 После образования Чехословацкой Республики в конце 1918 года Тука, бывший в то время профессором права, вступил в Словацкую национальную партию, выступавшую за автономию. В 1928 году он был обвинен в шпионаже и государственной измене, признан виновным и приговорен к пятнадцати годам заключения. В тюрьме он провел девять лет.

102 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 652.

103 Ibid., ff. 643r/v, рукописные заметки монсеньора Тардини, 7 апреля 194.

2. История о беглецах и их молчаливых спасителях

1 Maryks, Robert Aleksander, Pouring Jewish Water into Fascist Wine. Untold Stories of (catholic) Jews from the Archives of Mussolini’s Jesuit Pietro Tacchi Venturi // Studies in the History of Christian Traditions Leyde, 2012, p. 157.

2 В изначальный корпус документов «Ebrei» архивариусом были включены другие папки, относящиеся к отдельным случаям и позаимствованные из других серий архива, в основном из серий «Italia» и «Stati Ecclesiastici 575». Эти две серии, вероятно, содержат материалы, касающиеся спасения евреев в самом начале войны. Впоследствии эти случаи были помещены в «Serie Ebrei» в алфавитном порядке и собраны для ознакомления в тетради, каждая из которых содержит от одного до двадцати пяти случаев.

3 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 162, f. 40.

4 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 170, ff. 33–34b. Досье позже 1944 года мало, к их числу относятся две газетные статьи о крещении Дзолли, великого раввина Рима, и его жены. Их присутствие в серии, возможно, объясняется тем, что, по мнению Бюро, крещение было совершено в рамках деятельности Пия XII по спасению евреев.

5 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 68, f. 11.

6 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 75, ff. 19 –27.

7 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 66, ff. 24 –26.

8 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 74, ff. 66 –67.

9 Ibid., f. 67.

10 Австрийский «Отечественный фронт» возглавляли Энгельберт Дольфус и Курт Алоис фон Шушниг. Дольфус был убит в 1934 году.

11 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 67, f. 65. Трое из этих четырех клириков – монсеньор Алоис Худал, ректор папского института Санта-Мария-дель-Анима, личный секретарь Пия XII иезуит Роберт Лейбер и кардинал Сибилия.

12 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 67, f. 62.

13 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 167, ff. 2 –10v.

14 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 67, f. 6.

15 Ibid., f. 7.

16 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 67, f. 7. Интересная деталь: монсеньор Делл’Аква, исходя, безусловно, из соображений безопасности, советует отправлять все послания через некую Эвелину Боргоньини, которая проживала в Риме, на улице Пьяве, 29.

17 http://vercellioggi.it/dett_necrologio.asp?id=226&.

18 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 68, ff. 15 –16.

19 Ibid., ff. 18r/v.

20 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 162, 104.

21 Ibid., f. 108a.

22 Ibid., ff. 92 –108b.

23 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 143, ff. 12 –15.

24 Благотворительная католическая организация святого Викентия де Поля, действующая по всему миру.

25 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 143, ff. 13 –14v.

3. Рассказ о двух детях света

1 ASRS, AA.EE.SS., America 259, f. 10. National Catholic Welfare Council (NCWC), коммюнике пресс-службы.

2 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, America 237, f. 41.

3 Ibid., f. 42.

4 Ibid., ff. 69b–73, телеграмма президента Рузвельта от 23 декабря 1939. Письмо Рузвельта с тем же текстом хранится в: Extracta, America 237, 91 –95. Полный текст был опубликован целиком в ватиканской газете «L’Osservatore Romano» 26 –27 декабря 1939.

5 Taylor, Myron C., Pope Pius XII and Roosevelt – Wartime Correspondence Between President Roosevelt and Pope Pius XII, New York, 1947. О сохранившихся после войны документах относительно этой публикации на разных языках см.: ASRS, AA.EE.SS., America 301D.

6 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, America 237, f. 225v, отчет монсеньора Чиконьяни от 18 января 1940.

7 Там же, f. 174, статья, опубликованная в «Il Messaggero» 28 января 1940 («I protestanti americani contro la ripresa di relazioni con il Vaticano»).

8 ASRS, AA.EE.SS., America 259, f. 10 National Catholic Welfare Council (NCWC), коммюнике пресс-службы.

9 Rossi, Cristina, Santa Sede e Stati Uniti (1932 –1939), Aracne, Rome, 2017.

10 ASRS, AA.EE.SS., America 259, f. 17, две различные копии, переданные отделом писем президента Рузвельта Пию XII и датированные 14 февраля 1940, f. 16. Рукописное письмо на ff. 17 –18. Оригинал хранится в архиве государственного секретаря, в отделе общих дел. Оно уже было опубликовано в: Taylor, Myron C., Wartime Correspondence, p. 31.

11 Ibid., ff. 29 –30.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 129.

14 Ibidem.

15 ASRS, AA.EE.SS., America 259, f. 34, стенограммы Хёрли, 15 марта 1940.

16 Ibid., f. 39, стенограммы Хёрли, 24 апреля 1940.

17 Для Франции и Италии Тунис был спорной территорией, по которой впоследствии пролегла линия североафриканского фронта.

18 ASRS, AA.EE.SS., America 259, f. 39.

19 Ibid., f. 131, стенограмма встречи между Мальоне и Тейлором, 28 марта 1940.

20 Ibid., f. 40.

21 Ibidem.

22 Ibid., f. 46, письмо от 6 мая 1940 («New York Times»).

23 Ibid., f. 48.

24 Ibid., f. 137, запись Хёрли от 6 июня 1940.

25 Ibid., f. 49, служебная записка от 25 июня 1940.

26 Ibid., f. 52, телеграмма Тардини от 23 августа 1940.

27 Ibid., f. 138, записи Хёрли от 7 июня 1940.

28 Ibid., f. 143, записи Хёрли от 19 августа 1940.

29 Ibid., f. 57, письмо Рузвельта от 1 октября 1940.

30 Ibid., f. 59, рукописная заметка Тардини от 4 ноября 1940.

31 Ibid., f. 70, копия письма Рузвельта от 3 марта 1941.

32 Gallagher, Charles R., Vatican Secret Diplomacy: Joseph P. Hurley and Pope Pius XII, Yale University Press, New Haven. 2008.

33 Cohen, Raymond, Gallagher, Charles R., Vatican Secret Diplomacy: Joseph P. Hurley and Pope Pius XII, New Haven and London, 2008 // Studies in Jewish-Christian relations 4 (2009) № 1 (см.: https://ejournals.bc.edu / index.php / scjr / article / view / 1530 / 1384 (дата обращения 29.03.2022)).

34 Palmer, Andrew, Rec. Vatican Secret Diplomacy: Joseph P. Hurley and Pope Pius XII, by Charles R. Gallagher, New Haven, CT, Yale, University Press, 2008 // Cold War History 10 (2010) #1, p. 140.

35 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 20.

36 Ibid., f. 24.

37 Tempore non suspecto дословно означает «момент, не вызывающий подозрений». В юридическом смысле это латинское выражение обозначает сведения, полученные в момент, когда передающий их человек не может ни извлечь выгоду от них, ни потерпеть ущерб.

38 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 24v–25r.

39 Ibid., f. 26.

40 Ibid., f. 26v.

41 Ibid., f. 11; ff. 34 –48.

42 Ibid., ff. 38v–39, рукописный отчет о беседе Тейлора и кардинала Мальоне 10 сентября 1941. В англо-американском заявлении выражался протест двух стран против немецких завоеваний в Европе.

43 Ibid., f. 56, рукописный отчет о беседе Тейлора и монсеньора Тардини 16 сентября 1941; f. 59.

44 Ibid., f. 51.

45 Ibid., ff. 54 –55.

46 Ibid., f. 132, черновик личного послания папы Пия XII президенту Рузвельту (вручено Пием XII Тейлору 21 сентября 1941).

47 ASRS, AA.EE.SS., Volumi Bianchi 1, f. 25, выписка кардинала Мальоне из газеты «Giornale d’Italia» от 9 июня 1940.

48 Ibid., f. 26; ff. 29 –44, слова папы Пия XII, произнесенные в ходе аудиенции в июне 1940 года.

49 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 131, черновик личного послания папы Пия XII президенту Рузвельту (вручено Пием XII Тейлору 21 сентября 1941).

50 В тот период у Великобритании не было собственно посольства в Ватикане, а лишь миссия, располагавшаяся на территории самого Ватикана. Тем не менее в переписке, хранящейся в архиве, британского представителя Осборна иногда называют «послом».

51 ASRS, AA.EE.SS., Volumi Bianchi 1, f. 53, рукописная заметка Тардини. (Аудиенция с Осборном 6 октября 1941.)

52 Ibid., f. 59.

53 Ibid., f. 62.

54 Ibid., ff. 81 –82, памятная записка британской миссии при Святом Престоле от 5 декабря 1940.

55 Ibid., ff. 84 –89, рукописный отчет о встрече с британским представителем в Ватикане, декабрь 1940.

56 Ibid., ff. 90 –91, личные записи Тардини.

57 Ibid., f. 93.

58 Ibid., f. 105, рукописные записи Тардини, 25 марта 1941.

59 Ibid., f. 106v.

60 Ibid., f. 117v.

61 Ibid., f. 146, рукописные записи Тардини: «Secondo Radio Londra del 24 agosto…» («По данным лондонского радио от 24 августа…»)

62 Ibid., f. 147.

63 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 98.

64 ASRS, AA.EE.SS., Volumi Bianchi 1, f. 151, служебная записка о встрече между монсеньором Монтини и Осборном, 27 сентября 1941.

65 Ibid., f. 152, служебная записка от 2 октября 1941.

66 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 99. Вербальная нота представляет собой официальный дипломатический документ, на котором проставлена дата, но не фигурирует имя получателя. При помощи вербальной ноты одно учреждение передает другому важную информацию.

67 ASRS, AA.EE.SS., Volumi Bianchi 1, ff. 175 ss.

68 ASRS, AA.EE.SS., America 273, f. 99.

69 ASRS, AA.EE.SS., America 274, f. 29.

4. Рассказ о добре, которое «делается без лишнего шума»

1 ASRS, AA.EE.SS., Romania 142A, f. 644.

2 Ibid., f. 646.

3 Ibid., ff. 457r–463v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 15 октября 1940.

4 Ibid., f. 458r, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 15 октября 1940.

5 Ibid., f. 461v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 15 октября 1940.

6 Ibid., f. 458r, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 15 октября 1940.

7 Ibid., f. 461v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 15 октября 1940.

8 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 27, pp. 509 –510.

9 Ibid., pp. 558 –559.

10 Ibid., p. 560.

11 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 40r–49v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне на тему «Переход евреев в другую религию», 31 марта 1941.

12 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 27, p. 560.

13 Ibid., vol. 27, p. 565b.

14 Ibid., p. 572.

15 Ibid., p. 578.

16 Ibidem.

17 Ibid., p. 582.

18 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 28, pp. 81b–82.

19 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 22r–35v (декрет-закон от 20 февраля 1941 на f. 31r).

20 Ibid., ff. 29r и 61r, машинописные копии письма генерала Иона Антонеску монсеньору Кассуло, 21 февраля 1941.

21 Текст декрет-закона от 21 марта 1941 года подробно воспроизводится и анализируется в «Votum» (документе, содержащем машинописную оценку и суждение относительно некой проблемы) монсеньора Дурковича от 5 апреля 1941 года (ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 39r–49v, прежде всего ff. 42r–46r) и в служебной рукописной заметке монсеньора Барбетты от 2 апреля 1941 [в ней также упоминается «Votum» монсеньора Дурковича] (ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 55r–56v). 125.

22 В Историческом архиве хранится официальная документация, касающаяся этого конкордата между Ватиканом и королевством Румыния, подписанного 19 мая 1927 года и ратифицированного 7 июля 1929-го, а также различные его толкования. Кроме того, имеется серия архивных документов под названием «Новые переговоры по вопросу о Конкордате между Святым Престолом и Румынией (1921 –1936)», которая содержит восемнадцать сшитых тетрадей и сборник документов разного рода (отчетов, писем, аннотированных протоколов, записок, мнений и т. д.), которые свидетельствуют о том, что подписанию этого официального соглашения предшествовал длительный процесс критического изучения, внесения поправок и переговоров (ASRS, AA.EE.SS., IV periodo, Pos. 35 PO).

23 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 44r (цит. по: «Votum» монсеньора Дурковича).

24 Ibid., f. 55r, служебный рукописный отчет монсеньора Барбетты.

25 В отчете для своего руководства Кассуло написал, что нанес этот визит 25 марта (ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 40r–49v, отчет Кассуло кардиналу Мальоне, раздел «Обращение евреев в другую веру», 31 марта 1941 года).

26 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 28, pp. 219 ss.

27 Ibid., p. 242.

28 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 40r–49v (cit. from f. 40r), отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, «Переход евреев в другую веру» от 31 марта 1941.

29 Ibid., ff. 51r–54v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, «Посещение министра Кретциану», 14 апреля 1941 (цит. по f. 54r).

3 °Cм. выше, на с. 123.

31 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 63r–65v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, «Переход в другую веру», 12 мая 1941.

32 Он имеет в виду декрет-закон от 21 марта 1941.

33 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 63r–65v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, «Переход в другую веру», 12 мая 1941 (цит. по ff. 63r/v).

34 Ibid., f. 66r, шифрованная телеграмма кардинала Мальоне монсеньору Кассуло, 23 мая 1941.

35 В документе указана дата 18 марта 1941.

36 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 64r, копия письма министра Кретциану монсеньору Кассуло от 12 мая 1941.

37 Ibid., f. 67r/v, служебная записка монсеньора Барбетты о «Законе о переходах в иное вероисповедание в Румынии», 20 мая 1941.

38 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 28, pp. 357 ss.

39 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 79r/v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне «Евреи в Транснистрии», 16 марта 1944.

40 Ibid., f. 126r/v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне «Образование и религиозное воспитание крещеных евреев», 28 июля 1941.

41 Ibid., f. 127r, вербальная нота министра иностранных дел Румынии апостольскому нунцию, 21 июля 1941.

42 ASRS, AA.EE.SS., Romania 155, f. 79v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 28 июля 1941.

43 Ibid., f. 74v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 7 августа 1941.

44 Ibid., f. 74v–75, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 7 августа 1941.

45 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 29, p. 48.

46 Ibid., pp. 49–50.

47 ASRS, AA.EE.SS., Romania 155, f. 70, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 29 октября 1941.

48 Ibid., f. 68v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 29 октября 1941.

49 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 147v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 22 декабря 1941.

50 Ibidem.

51 Ibid., f. 149.

52 Ibid., f. 225, служебная записка монсеньора Барбетты, 9 ноября 1941.

53 Ibid., f. 218, рукописная записка монсеньора Барбетты.

54 Ibid., f. 127r, вербальная нота министерства иностранных дел Румынии апостольской нунциатуре от 21 июля 1941, приложенная к отчету монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне «Религиозное воспитание евреев» от 28 июля 1941 (f. 126r/v).

55 Ibid., f. 218v, рукописная записка монсеньора Барбетты.

56 Ibid., f. 153.

57 Ibid., f. 146, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 22 декабря 1941.

58 Ibidem.

59 Ibid., f. 158v, копия письма Священной канцелярии монсеньору Кассуло, 30 апреля 1942.

60 Ibid., f. 161, письмо монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 24 мая 1942.

61 Ibid., ff. 161 –161v, письмо монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 24 мая 1942.

62 Ibid., f. 161v, письмо монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 24 мая 1942.

63 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 31, p. 5.

64 Ibid., p. 56.

65 Ibid., pp. 56 –57.

66 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 32, p. 601.

67 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 31, p. 59.

68 Ibid., p. 63.

69 Ibid., p. 67.

70 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 198v, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 28 июля 1942.

71 Ibidem.

72 Ibidem.

73 Ibid., f. 219, рукописная записка монсеньора Барбетты.

74 Ibid., f. 203, копия памятной записки министерства иностранных дел апостольской нунциатуре в Бухаресте, 22 августа 1942.

75 Ibid., f. 204, вербальная нота нунциатуры министерству иностранных дел, 31 августа 1942.

76 Ibid., f. 219, рукописная записка монсеньора Барбетты, 27 сентября 1942.

77 Ibidem.

78 Ibid., f. 215, служебная записка монсеньора Барбетты, 11 сентября 1942.

79 Ibid., f. 198v, ff. 164 –180, машинописный отчет о положении евреев в Румынии, октябрь 1942.

80 Ibid., ff. 192 –193v, машинописный отчет евреев из Черновцов папе Пию XII, 24 июня 1942 (доставлен в Рим 6 июля 1942).

81 Ibid., f. 191, рукописная записка кардинала Мальоне, 31 октября 1942.

82 Ibid., f. 189r/v, служебная записка монсеньора Бафиле, 7 ноября 1942.

83 Ibidem.

84 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 254, копия вербальной ноты монсеньора Кассуло министру Антонеску, 5 февраля 1943.

85 Ibid., f. 246v, служебная записка монсеньора Барбетты, 12 февраля 1943.

86 Ibidem.

87 Ibid., f. 249, отчет монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, 14 февраля 1943.

88 Ibidem.

89 Ibid., f. 257, внутренняя записка монсеньора Барбетты, 4 марта 1943.

90 Ibidem.

91 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 31, p. 61.

92 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 32, p. 3.

93 Ibid., pp. 9 –10.

94 Ibid., p. 126a–127.

95 Ibid., p. 128.

96 Ibid., pp. 128 –129.

97 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 267, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, 8 апреля 1943.

98 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 32, p. 136.

99 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, ff. 92 –96.

100 Ibid., f. 90.

101 Ibid., f. 94.

102 Ibid., f. 89, перевод интервью с великим раввином Шафраном, опубликованного в газете «Mantuira», 27 сентября 1944.

103 Ibid., ff. 70 –76.

104 Ibid., f. 75, телеграмма нунция Ронкалли кардиналу Мальоне, 28 февраля 1944, 20:00.

105 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 30, p. 1f.

5. История о милосердных

1 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 37, f. 10.

2 Ibid., f. 10v.

3 Ibid., f. 11.

4 Ibid., f. 10v–11.

5 Ibid., f. 11.

6 Ibid., f. 9 bis.

7 Ibid., f. 12.

8 Ibid., f. 13.

9 Ibid., ff. 14 –15.

10 Ibid., f. 13 bis.

11 Ibid., f. 16.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 7r/v–8r.

14 Ibid., f. 17.

15 Ibid., f. 18.

16 Ibid., f. 20.

17 Ibid., f. 23v.

18 Ibid., f. 25.

19 Ibid., f. 24v.

20 Ibid., f. 31.

21 Ibid., f. 33.

22 Ibid., f. 32, рукописная пометка Делл’Аквы на полях.

23 Ibid., f. 34, черновик письма кардинала Мальоне монсеньору Камоццо.

24 Ibid., f. 36.

25 Ibidem.

26 Ibid., f. 38, телеграмма апостольской нунциатуры, 30 июля 1941.

27 ASRS, AA.EE.SS., Palestina 44, f. 1.

6. Рассказ о тайных осведомителях

1 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688A, f. 44 (pro memoria), 12 октября 1940.

2 Ibidem.

3 Ibid., f. 62.

4 Ibid., f. 74, шифрованное сообщение монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, 23 сентября 1940.

5 Book of Remembrance, Biographies of Catholic Clergy and Laity Repressed in the Soviet Union (USSR) from 1918 to 1953 (https://biographies.library.nd.edu / catalog / biography-1844 (дата обращения 29.03.2022)). Université de Notre-Dame.

6 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688A, f. 70, шифрованное сообщение, 23 октября 1940, с измененным ключом к шифру.

7 Ibid., f. 67, шифрованное сообщение от 28 сентября 1940.

8 Ibid., f. 65, шифрованное сообщение от 5 октября 1940.

9 Ibid., f. 44.

10 Ibid., ff. 46 –61.

11 Ibid., f. 45.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 52.

14 Ibid., ff. 52 –53.

15 Ibid., f. 92, конфиденциальная нота посольства Польши, направленная в Государственный секретариат 27 марта 1941.

16 Ibid., f. 24, отчет каноника Сигизмунда Качиньского, 28 января 1941.

17 Ibid., ff. 24 –25, отчет каноника Сигизмунда Качиньского, 28 января 1941.

18 Ibid., ff. 24 –27.

19 Ibid., f. 104, письмо президента Рачкевича Пию XII, 6 апреля 1941.

20 Ibid., f. 107, письмо президента Рачкевича Пию XII, 6 апреля 1941.

21 Ibid., f. 433, записка посольства Польши при Святом Престоле об «Антихристианской пропаганде в Польше», 8 марта 1941.

22 Ibid., f. 114r/v, письмо Пия XII президенту Рачкевичу, 25 июня 1941.

23 Ibid., f. 416; f. 621.

24 Ibid., f. 155, телеграмма посольства Германии при Святом Престоле в Государственный секретариат, 18 декабря 1941.

25 Ibid., f. 23.

26 Ibid., f. 87.

27 Ibid., f. 78.

28 Ibid., f. 62, отчет монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, 3 февраля 1941.

29 Ibid., f. 309.

30 Ibid., f. 38, отчет монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, 30 июня 1941.

31 Источники: Osipova (1996), p. 185; расследование об отце Москве, архив ЦГАОО (Украина); список составлен Р. Дзвонковским из Общества католического апостольства (R. Dzwonkowski, SAC, Madała, p. 111). Book of Remembrance (Книга памяти), Biographies of Catholic Clergy and Laity Repressed in the Soviet Union (USSR) from 1918 to 1953 (https://biographies.library.nd.edu / catalog / biography-1844 (дата обращения 22.03.2022)). Université de Notre-Dame.

32 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688a, f. 320.

33 Ibid., f. 315.

34 Ibid., f. 315v.

35 Ibid., f. 316.

36 Ibid., f. 324, записка монсеньора Марио Брини, 21 декабря 1940.

37 Ibidem.

38 Ibid., f. 310.

39 Ibid., ff. 312 –313.

40 Ibid., ff. 241 –242, отчет отца Петра Вилк-Вилькославского, францисканца, 7 января 1941.

41 «В Архиве оказался лишь один чемодан, возможно, тот, который был указан как второй». ASSR, AA.EE.SS., Extracta, Stati Ecclesiastici 474A, f. 613.

42 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Stati Ecclesiastici 474A, f. 608.

43 Ibid., f. 610r/v.

44 Ibid., f. 611, машинописное письмо кардиналу Мальоне, 30 мая 1942.

45 Ibid., f. 612, письмо монсеньору Монтини, 30 мая 1942.

46 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 739, f. 109, рукописная записка монсеньора Джоббе (без даты, возможно, 1946 год).

47 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Stati Ecclesiastici 474A, f. 613.

48 ASRS, AA.EE.SS., Russia 742, f. 265.

49 Ibidem.

50 Ibid., f. 266.

51 Ibid., f. 272, письмо монсеньора Эмиля Н. Коморы монсеньору Тардини, 11 мая 1950.

52 Ibid., f. 271.

53 Ibid., f. 272.

54 Ibid., f. 269, письмо монсеньора Гавлины монсеньору Тардини, 26 мая 1950.

55 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 207, f. 2, запись Государственного секретариата на отчете графа Мальвецци, 1 августа 1940.

56 Ibid., f. 12.

57 Ibidem.

58 Поручение государственного секретаря передать письмо епископу Лодзи от 16 июля 1941. Отчет, содержащий сведения о положении в Польше, июль 1941 (ff. 366 ss). Еще один отчет о положении в Польше в июле 1941 (ff. 355 ss).

59 В качестве примера см. ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 601, 27 сентября 1942.

60 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, ff. 315 –326, памятная записка, представленная Мальвецци, 24 марта 1943.

61 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 288, письмо монсеньора Шептицкого кардиналу Мальоне, Львов, 12 июня 1943.

62 https://ricerca.repubblica.it / repubblica /archivio / repubblica / 2008 /  11 / 08 /  dubbi-sulla-beatificazione-di-pio-xii. html (дата обращения 29.03.2022).

63 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688A, f. 397.

7. Рассказ о чашке кофе и двуязычии

1 ASRS, AA.EE.SS., Francia 876, f. 464.

2 ASRS, AA.EE.SS., Francia 876, f. 463r, записка из посольства Франции, адресованная Святому Престолу, 26 июня 1940.

3 ASRS, AA.EE.SS., Francia 857, f. 64.

4 Ibid., f. 67, статья, опубликованная в газете «Le Temps» от 20 мая 1940.

5 Ibid., f. 75, черновик телеграммы кардинала Мальоне монсеньору Валери, 26 мая 1940; f. 72, черновик телеграммы кардинала Мальоне монсеньору Валери, 27 мая 1940.

6 ASRS, AA.EE.SS., Francia 880.

7 ASRS, AA.EE.SS., Francia 892, f. 84, статья в газете «Le Petit Dauphinois» от 7 января 1941.

8 Ibid., f. 81, отчет монсеньора Валери кардиналу Мальоне, 28 января 1941.

9 Ibid., f. 230r.

10 Ibid., f. 232, Статут французских евреев (закон от 2 июня 1941).

11 Ibid., f. 240, отчет монсеньора Валери кардиналу Мальоне, 30 сентября 1941.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 240v–241, отчет монсеньора Валери кардиналу Мальоне, 30 сентября 1941.

14 Ibid., f. 212, памятная записка г-на Берара, 2 сентября 1941.

15 Ibidem.

16 Ibid., f. 213, памятная записка г-на Берара, 2 сентября 1941.

17 Ibid., f. 215 –216, памятная записка г-на Берара, 2 сентября 1941.

18 Ibid., f. 217, памятная записка г-на Берара, 2 сентября 1941.

19 Ibid., f. 217 –218, памятная записка г-на Берара, 2 сентября 1941.

20 Ibid., f. 241, отчет монсеньора Валери, 30 сентября 1941.

21 Ibid., f. 207, письмо монсеньора А. Дж. Ронкалли монсеньору Тардини, Париж, 25 октября 1946.

22 Ibid., ff. 191v–203 (ранее: Stati Ecclesiastici 575), статья из журнала «Le Monde Juif» (1946), 2.

23 Ibid., f. 224, служебная записка монсеньора Делл’Аквы.

24 Ibidem.

25 Ibid., f. 189, рукописная записка монсеньора Валери, 7 ноября 1946.

26 Ibid., f. 189v, рукописная записка монсеньора Валери, 7 ноября 1946.

27 ASRS, AA.EE.SS., Francia 910, f. 187, копия письма Тиссерана от 8 марта 1946.

28 Ibid., f. 188r/v, копия письма посла Маритена от 11 марта 1946.

29 Ibid., f. 186, письмо кардинала Тиссерана монсеньору Тардини, датированное 27 марта 1946.

8. История о гениях, которых потеряла Европа

1 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei, 73, ff. 55r–57v.

2 Текст представляет собой дословный перевод машинописного письма Пауля Оскара Кристеллера. В квадратные скобки заключены цитаты, приведенные самим автором.

3 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 73, ff. 56r/v.

4 Ibid., ff. 57r/v.

5 Возможно, что данные о его действиях также содержатся в других архивах Ватикана.

6 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 82, ff. 61r–62v.

7 Ibidem.

8 Ibid., f. 65, черновик телеграммы монсеньора Тардини нунцию Фьетте, отправленной 25 марта 1939.

9 Ibid., ff. 68r–69v, письмо монсеньора Роберти, 10 апреля 1939.

10 Ibid., f. 66, примечания монсеньора Делл’Аквы.

11 Ibid., f. 67r, телеграмма, подписанная Мальоне, 24 апреля 1939.

12 Ibid., f. 66, расшифровка стенограммы ответа монсеньора Фьетты монсеньору Тардини с примечаниями монсеньора Делл’Аквы.

13 Ibid., f. 71, копия письма монсеньора Хуана Франсиско Арагона, архиепископа Монтевидео, 28 апреля 1939.

14 Ibid., f. 70r, письмо нунция Джузеппе Фьетты кардиналу Мальоне, 3 мая 1939.

15 Ibid., f. 72, черновик письма монсеньора Тардини монсеньору Роберти, 16 мая 1939.

16 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei, 154, f. 55.

17 Ibid., f. 58, примечание Бюро: «Теперь польский паспорт».

18 Ibid., f. 57.

19 Ibid., f. 55.

20 Ibidem.

21 Ibid., f. 56v.

22 Ibid., f. 60, письмо отца Франческо Саверио Хехта кардиналу Мальоне, 27 мая 1940.

23 Ibid., f. 61r, письмо отца Франческо Саверио Хехта кардиналу Мальоне, 25 мая 1940.

24 Ibid., f. 60, письмо отца Франческо Саверио Хехта кардиналу Мальоне, 27 мая 1940.

25 Ibid., f. 60v, заметка монсеньора Делл’Аквы, 28 мая 1940.

26 Ibid., f. 61v, заметка монсеньора Делл’Аквы, 28 мая 1940.

27 Knoke, Manfred, Viktor Van der Reis – Wegbereiter der gastrointestinalen Mikroökologie des Menschen, Food / Nahrung, vol. 28, 1984, pp. 6 –7.

9. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 1

1 ASRS, AA.EE.SS., Francia 1282, f. 674 (1917 –1918), шифрованное письмо монсеньора Пачелли кардиналу Гаспарри, 16 января 1918 (доставлено 19 января).

2 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688a, f. 455, «Выдержки из многочисленных писем из Польши… (см. Письмо из Кракова)», декабрь 1940.

3 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688c, f. 336, вербальная нота германского министерства иностранных дел апостольской нунциатуре от 23 ноября 1940.

4 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 630, f. 280, отчет о положении в лагере в Силезии, датирован 29 января 1940.

5 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688c, f. 340, отчет монсеньора Орсениго кардиналу Мальоне, 13 ноября 1940.

6 ASRS, AA.EE.SS., Germania 899, f. 362, статья «Ответственность немецких христиан. Письмо пастора Нимёллера», опубликованная в газете «La Tribune de Genève» 22 декабря 1945.

7 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688c, f. 340v.

8 Ibid., f. 343, депеша кардинала Мальоне монсеньору Орсениго, Рим, 23 октября 1940.

9 Ibid., f. 327.

10 Polonia 208, f. 739.

11 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688c, f. 340v.

12 Ibid., f. 355, копия отчета Орсениго кардиналу Мальоне, 17 февраля 1941; f. 359, письмо генерала иезуитов Ледуховского кардиналу Мальоне от 2 марта 1941.

13 Ibid., f. 319, вербальная нота польского посольства, направленная государственному секретарю Святого Престола 4 июня 1941: «Судя по всему, для некоторых категорий заключенных были еще более суровыми; в мае 1941 года он все еще находился там под номером 22 518, К / 3, Блок 28 / 3. Его семья просит спасти его [sic]».

14 Ibid., f. 320, нота Бюро (монсеньор Саморе); f. 321, черновик письма монсеньору Орсениго.

15 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 208, f. 696, письмо посла при Святом Престоле, отправленное кардиналу Мальоне, 21 ноября 1941.

16 Ibid., f. 693, черновик письма кардинала Мальоне послу Польши при Святом Престоле, 30 ноября 1941.

17 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 688a, f. 455, «Выдержки из многочисленных писем из Польши… (См. письмо из Кракова)», декабрь 1940.

19 ASRS, AA.EE.SS., Jugoslavia 160, 231b.

18 Ibid., 231a.

20 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 135, отчет о евреях в Румынии, 11 ноября 1941, подписанный д-ром Шлефенбергом.

21 ASRS, AA.EE.SS., Russia 738, f. 485v.

22 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 136, отчет о евреях в Румынии, 11 ноября 1941, подписанный д-ром Шлефенбергом.

23 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 83, статья из журнала «Deutschland», 31 июля 1942.

24 ASRS, AA.EE.SS., Francia 892, f. 128v, письмо монсеньора Валери кардиналу Мальоне, Виши, 29 июля 1942.

25 Ibid., ff. 137 –139, «Некоторые замечания о недавних событиях в Лионе», 2 сентября 1942.

26 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 535.

27 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 444, оригинал письма монсеньора Андрея Шептицкого Пию XII, 29 –31 августа 1942.

28 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 11, выдержка из письма монсеньора Андрея Шептицкого Пию XII, 29 –31 августа 1942. Оригинал хранится в ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 444.

29 Ibid., f. 11, «Невозможность получить сведения о неарийцах, депортированных за пределы Германии», [карандашом (добавлено позднее?): сентябрь – октябрь 1942].

30 Ibid., f. 30, копия письма монсеньора Орсениго монсеньору Монтини, 28 июля 1942.

31 Ibid., f. 35, вербальная нота польского посла государственному секретарю Святого Престола, Ватикан, 3 октября 1942.

32 Ibid., f. 12.

33 Ibid., f. 29, записка Тардини, 11 октября 1942.

34 ASRS, AA.EE.SS., Francia 892, f. 99, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, 1 сентября 1942.

35 Ibid., f. 101, копия письма преподобного отца Л. Вебера монсеньору Бернардини, 31 августа 1942.

36 Ibid., f. 102.

37 Ibid., f. 104, регистрационный бланк в Бюро, 2 сентября 1942.

38 Ibid., f. 152, «Письмо монсеньора епископа Монтобана об уважении к человеческой личности», 26 августа 1942.

39 Ibid., f. 136v, отчет монсеньора Валери кардиналу Мальоне, 8 сентября 1942.

40 Ibid., f. 107, телеграмма государственному секретарю, Виши, 5 сентября (получена 6 сентября) 1942.

41 Ibid., f. 105, служебная записка монсеньора Барбетты, 11 сентября 1942.

42 Ibidem.

43 Ibid., f. 96, телеграмма кардинала Мальоне в нунциатуру в Виши, 17 сентября 1942.

44 Ibid., f. 109.

45 Ibid., f. 112, письмо монсеньора Вебера монсеньору Бернардини, Женева, 9 октября 1942.

46 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 14, служебная записка.

47 Ibid., f. 16, письмо Майрона Тейлора кардиналу Мальоне, 26 сентября 1942.

48 Ibid., f. 17, письмо Майрона Тейлора кардиналу Мальоне, 26 сентября 1942.

49 Ibid., f. 18, письмо Майрона Тейлора кардиналу Мальоне, 26 сентября 1942.

50 Ibid., f. 102, рукописная записка, переданная монсеньором Адамским в 1943 году.

51 Ibid., ff. 18 –19, письмо Майрона Тейлора кардиналу Мальоне, 26 сентября 1942.

52 Ibid., f. 14, служебная записка с рукописными комментариями.

53 Ibid., f. 24, служебная записка с рукописными комментариями монсеньора Тардини.

54 ASRS, AA.EE.SS., Romania 186, vol. 32, p. 600.

55 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 25, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, 2 октября 1942.

56 Ibid., f. 25, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, 2 октября 1942 (рукописные замечания папы Пия XII, 6 октября 1942).

57 Ibid., f. 27, черновик ноты, подготовленной монсеньором Делл’Аквой, 10 октября 1942.

58 Ibid., f. 26, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, после 7 октября 1942.

59 Ibid., f. 63, копия письма председателя и текст резолюции.

60 Ibid., f. 61, записка канцелярии, 29 ноября 1942.

61 Ibid., f. 64, черновик письма кардинала Мальоне монсеньору Годфри, 7 января 1943.

62 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 187, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, 29 октября 1942.

63 Ibid., f. 191, записка канцелярии с рукописными пометками кардинала Мальоне, 31 октября 1942.

64 Ibid., f. 189v, машинописный анализ монсеньора Барбетты, 7 ноября 1942.

65 Ibid., f. 190, машинописный анализ монсеньора Барбетты, 7 ноября 1942.

66 ASRS, AA.EE.SS., Germania 854, f. 34, отчет о текущей религиозной ситуации в Австрии и Люксембурге, составлен Ф. Адзолини, 11 октября 1942.

67 ASRS, AA.EE.SS., Germania 742, ff. 40–40v, отчет монсеньора Орсениго кардиналу Мальоне, 7 ноября 1942.

68 ASRS, AA.EE.SS., Germania 854, ff. 39–39v, отчет монсеньора Орсениго кардиналу Мальоне, 18 ноября 1942.

69 Polonia 210, ff. 7–7v, письмо кардинала Мальоне в посольство Италии при Святом Престоле, 4 октября 1946.

70 Ibid., f. 5.

71 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 42, вербальная нота польского посольства при Святом Престоле, 19 декабря 1942.

72 Ibid., ff. 85v–88, машинописная записка монсеньора Ди Мельо, декабрь 1942.

73 Ibid., ff. 89–90, стенограмма радиообращения главного раввина Герцога 2 декабря 1942.

74 Ibid., f. 90, стенограмма радиообращения главного раввина Герцога 2 декабря 1942.

75 ASRS, AA.EE.SS., Spagna 969, ff. 3–4, письмо Исаака Герцога кардиналу Мальоне, 8 мая 1940.

76 ASRS, AA.EE.SS., Paesi Baltici 113, f. 33, телеграмма главного раввина Герцога кардиналу Макрори (переданная Пию XII), 12 мая 1940: «Умоляю немедленном обращении Святого отца к правительству Литвы относительно еврейских беженцев в том числе многих известных раввинов находящихся в Вильнюсе которым грозит насильственная репатриация в области оккупированные Германией и Россией тчк Организации помощи евреям готовы предоставить поддержку и организовать постепенную эмиграцию в Палестину и за границу. Благодарю и приветствую. благодарю и передаю привет главный раввин герцог».

77 Ibid., f. 35, служебная записка Делл’Аквы, 27 мая 1940.

78 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 71, письмо И. Герцога кардиналу Мальоне, Иерусалим, 23 ноября 1942.

79 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 75, шифрованный отчет монсеньора Ронкалли Мальоне, 28 февраля 1944 (20:00).

80 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 247, служебная записка, 18 апреля 1944. Досье с документами, освещающими дальнейшее развитие событий, хранятся в апостольском архиве.

81 ASRS, AA.EE.SS., asterisco, Stati Ecclesiastici 575, f. 2069, отчет монсеньора Хьюза монсеньору Тардини, Каир, 12 сентября 1944.

82 Неясно, когда именно этот отчет и приложенные к нему документы оказались в одном из отделов Государственного секретариата. Одна маленькая деталь – входящий номер, поставленный Бюро, – 162 / 43, указывает, что Бюро получило этот отчет значительно позже Нового года, когда номера начались с 0001 / 43. Кроме того, ответ апостольской делегации датирован 27 февраля 1943. Либо Бюро получило его в декабре, но приняло к рассмотрению лишь через некоторое время, либо много времени заняла сама доставка из Иерусалима в Рим, куда, по моим предположениям, отчет попал в середине января. Учитывая четкость работы администрации Тардини в то время, я склоняюсь ко второму объяснению.

83 ASRS, AA.EE.SS. Extracta, Germania 742, ff. 45–46, машинописная копия «Совместного заявления о преследовании евреев со стороны Германии», выпущенного 17 декабря 1942 в Лондоне, Вашингтоне и Москве.

84 Ibid., ff. 47–49, вербальная нота министра Его Величества государственному секретариату Святого Престола, 29 декабря 1942.

85 Ibid., f. 53a.

86 Ibid., ff. 56b–57.

87 Ibid., f. 55, черновик телеграммы от 26 декабря 1942 (приписано от руки: передана в шифровальный отдел утром 28 декабря 1942).

88 Ibid., f. 66, письмо монсеньора Валери кардиналу Мальоне, 7 декабря 1942.

89 ASRS, AA.EE.SS., Germania 854, f. 136, отчет «Религиозное, политическое и военное положение в Германии», составленный монсеньором Ди Мельо, 9 декабря 1942.

90 «L’Osservatore Romano», 25 декабря 1942, p. 1.

91 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 740, ff. 34 –34v и «L’Osservatore Romano», 25 декабря 1942, pp. 1 –2.

92 Madrid (ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 740, ff. 142 –229), London (Ibid., f. 26), Roma (Ibid., ff. 250 –292), Bucarest (Ibid, f. 27), Basel / Bern (Ibid., ff. 356 –362), Malines (Ibid., ff. 363 –395), Leopoldville (Ibid., f. 30), Buenos Aires (Ibid., ff. 239 –242), and Ottawa (Ibid., ff. 239 –245).

93 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 740, ff. 142 –347.

94 Ibid., f. 25, письмо д-ра Фесты от 23 декабря 1942.

95 Ibid., f. 244, выдержка из письма монсеньора Ильдебрандо Антоньютти, апостольского делегата в Канаде и в Новом Свете, монсеньору Монтини, 30 января 1943.

96 Ibid., f. 14, заметка одного из архивистов Бюро, монсеньора Джованни Белардо.

97 Ibid., f. 397v.

98 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania, 742, f. 44, вербальная нота посла Великобритании Святому Престолу, 29 декабря 1942.

99 Ibid., f. 51, вербальная нота посла Великобритании при Святом Престоле, 7 января 1943.

100 Ibid., f. 50, машинописная записка (по-французски), 9 января 1943.

101 Ibid., f. 76v, Международное бюро по пресечению торговли женщинами и детьми, сборник некоторых отчетов из оккупированных стран…

102 Ibidem.

103 На оригинале вербальной ноты имеется пометка: «Visto dal S. Padre, 6. II. 1943» (Просмотрено Святым отцом, 6 февраля 1943 года). ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 73, вербальная нота посла Польши государственному секретарю Святого Престола, Ватикан, 2 февраля 1943.

104 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 93, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, Берн, 24 февраля 1943.

105 Ibid., f. 95, копия письма Швейцарской лиги прав человека и гражданина апостольской нунциатуре, 19 февраля 1943.

106 Ibid., f. 93, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, Берн, 24 февраля 1943, пометка от руки «28-2-1943…».

107 Ibid., ff. 98r/v, машинописный отчет Швейцарской лиги прав человека и гражданина (N. 1333 / 43).

108 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 247, копия письма монсеньора Кассуло монсеньору Мальоне, Бухарест 2 марта 1943.

109 Ibid., ff. 249–249v, письмо монсеньора Кассуло кардиналу Мальоне, Бухарест, 15 февраля 1943.

110 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 583, письмо монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, Будапешт, 26 февраля 1943.

111 Ibid., ff. 583–583v, письмо монсеньора Ротты кардиналу Мальоне, Будапешт, 26 февраля 1943.

112 Ibid., ff. 584–584v, «Просьба одного словацкого еврея» (1943).

10. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 2

1 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 140, анонимное недатированное донесение (по-английски) о берлинских евреях, 1943 год.

2 Ibidem.

3 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, ff. 110–111, письмо кардинала Иннитцера папе Пию XII, 3 апреля 1943.

4 Ibid., f. 117, отчет «Die Lage der Mischlinge in Deutschland Mitte März 1943» («Положение детей, рожденных в смешанных браках в Германии, середина марта 1943»), составленный Герхардом Лефельдтом, 16 марта 1943.

5 Ibid., f. 118, отчет «Die Lage der Mischlinge in Deutschland Mitte März 1943», составленный Герхардом Лефельдтом, 16 марта 1943.

6 Ibidem.

7 Ibid., f. 133, служебная записка монсеньора Ди Мельо, 8 апреля 1943.

8 Ibid., ff. 137r/v, письмо Гертруды Эйнштейн-Винтер, 21 мая 1943.

9 Ibid., ff. 184b–185, телеграмма Союза ортодоксальных раввинов США и Канады, 16 марта 1943.

10 Ibid., f. 100, телеграмма монсеньора Чиконьяни кардиналу Мальоне, 27 марта 1943.

11 Ibid., f. 101, черновик телеграммы кардинала Мальоне монсеньору Чиконьяни, 3 апреля 1943.

12 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 575 P. O., 606 bis, ff. 3–3v.

13 Ibid., 606 bis, ff. 4–5.

14 Ibid., 606 bis, ff. 59–82.

15 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 146, письмо монсеньора Темпла монсеньору Годфри, 27 января 1943.

16 Ibid., f. 147, копия письма кардинала Хинсли д-ру Темплу, архиепископу Кентерберийскому, 29 января 1943.

17 Ibid., f. 144v, письмо монсеньора Годфри кардиналу Мальоне, 22 февраля 1943.

18 Ibid., f. 148, рукописная заметка кардинала Мальоне, 10 июня 1943.

19 Ibid., f. 149v, черновик депеши монсеньору Годфри, подготовленный монсеньором Ди Мельо, 11 июня 1943.

20 Ibid., f. 177b, телеграмма г-на Поупа Пию XII, 5 марта 1943.

21 Ibid., f. 177a, рукописная записка папы Пия XII.

22 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 267, письмо монсеньора Бернардини кардиналу Мальоне, 8 апреля 1943.

23 Ibid., f. 272.

24 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 182b, черновик шифрованного сообщения, 16 апреля 1943.

25 ASRS, AA.EE.SS., Germania 854, f. 275, тайный отчет генконсульства в Мюнхене, составленный г-ном Петруччи, 30 октября 1942.

26 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, ff. 277–278, тайный отчет генконсульства в Мюнхене, составленный г-ном Петруччи, 30 октября 1942.

27 Perinde ac cadaver («точно труп») – иезуитская формула, выражающая беспрекословное подчинение правилам и воле руководства и отказ от собственных решений и желаний.

28 ASRS, AA.EE.SS., Germania 708, 305, ff. 47–48, машинописное сообщение от 18 декабря 1941 от В. Ледуховского, генерала ордена иезуитов.

29 ASRS, AA.EE.SS., Cecoslovacchia 175, f. 593, машинописная записка монсеньора Ди Мельо; f. 586, машинописная записка монсеньора Ди Мельо, 8 марта 1943.

30 Ibid., f. 588, телеграмма кардинала Мальоне, 9 марта 1943.

31 ASRS, AA.EE.SS., Bulgaria 29, f. 42, письмо сестры Шлахты монсеньору Делл’Акве, 3 апреля 1943.

32 ASRS, AA.EE.SS., Bulgaria 29, f. 46, черновик телеграммы кардинала Мальоне апостольской делегации в Софии, 7 апреля 1943.

33 ASRS, AA.EE.SS., Bulgaria 29, f. 47, телеграмма монсеньора Маццоли кардиналу Мальоне, 12 апреля 1943.

34 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, f. 151.

35 См., например: https://en.wikipedia.org / wiki / Rescue_of_the_Bulgarian_Jews (дата обращения 29.03.2022); Ragaru, Nadège, Contrasting Destinies: The Plight of Bulgarian Jews and the Jews in Bulgarian-occupied Greek and Yugoslav Territories during World War Two; Gerd, Hankel, Crime de génocide, Violence de masse et Résistance – Réseau de recherche [онлайн], опубликовано 16 февраля 2016, https://bo-k2s. sciences-po. fr / mass-violence-war-massacre-resistance / fr / document / crime-de-genocide, ISSN 1961–9898.

36 ASRS, AA.EE.SS., Bulgaria 29, f. 53, телеграмма Центрального еврейского комитета Уругвая, 26 июня 1943.

37 Ibid., f. 57, письмо монсеньора Альберто Леваме кардиналу Мальоне, 27 июня 1943.

38 Ibid., f. 54, черновик шифрованной телеграммы в нунциатуру в Монтевидео, 29 июня 1943.

39 Ibid., f. 56, рукописная записка с решением папы Пия XII, 27 июня 1943.

40 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania 742, ff. 141r/v.

41 ASRS, AA.EE.SS., Romania 149, f. 288.

42 Ibid., f. 291, рукописная запись о решении, принятом 26 июня 1943 года.

43 ASRS, AA.EE.SS., Francia 892, f. 56, письмо отца Мари-Бенуа дю Бург-д’Ире папе Пию XII, Рим, 15 июля 1943.

44 Ibid., f. 57, записка о евреях, составленная отцом Бург-д’Ире из ордена капуцинов.

45 Ibid., f. 58, записка о евреях, составленная отцом Бург-д’Ире из ордена капуцинов.

46 Ibid., f. 60, записка о евреях, составленная отцом Бург-д’Ире из ордена капуцинов.

47 Ibid., f. 61.

48 Ibid., ff. 62 –63.

49 Ibid., ff. 64 –69.

50 Ibid., ff. 76 –78.

51 ASRS, AA. EE. SS., Extracta, Germania 742, ff. 194–205, «Tears and blood in the tragedy of a circumcised Pole» («Слезы и кровь, трагедия одного обрезанного поляка»), ноябрь 1943.

52 Ibid., ff. 210–233, «Уничтожение польских евреев, рассказанное очевидцем», 1 ноября 1943.

53 Ibid., f. 210, «Уничтожение польских евреев, рассказанное очевидцем», 1 ноября 1943.

54 Ibid., f. 213, рассказ очевидца, 1 ноября 1943.

55 Ibid., f. 222, рассказ очевидца, 1 ноября 1943.

56 Ibid., f. 223, рассказ очевидца, 1 ноября 1943.

57 Ibid., f. 225, рассказ очевидца, 1 ноября 1943.

58 Ibid., f. 228, рассказ очевидца, 1 ноября 1943.

59 Ibid., ff. 75–108.

60 Ibid., f. 261.

11. История одной транзитной визы для матери

1 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 74, f. 72.

2 Ibid., f. 73.

3 Ibid., f. 79v.

4 Ibid., f. 74.

5 Ibid., f. 75a.

6 Ibid., f. 80.

7 Ibid., f. 83.

8 Ibid., f. 84r/v.

9 Ibid., f. 73, деталь.

10 Ibid., f. 85.

11 Ibid., f. 88. Черновик письма кардиналу Шустеру (отправлено 29 апреля 1941).

12 Ibid., f. 89.

13 Ibid., f. 90, 28 мая 1941.

12. Рассказ о девяти мудрецах, собравшихся за столом

1 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 630, f. 281, документ, отправленный кардиналом Хлондом, 29 января 1940.

2 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 208, ff. 576–582, служебный отчет монсеньора Саморе, 20 февраля 1940.

3 Ibid., f. 582, служебный отчет монсеньора Саморе, 20 февраля 1940.

4 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 532, статистические данные о католической иерархии и духовенстве Польши, 1942.

5 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 208, f. 577.

6 Ibid., f. 578.

7 Ibid., f. 580.

8 Ibid., f. 578.

9 Ibid., f. 742.

10 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 630, f. 70.

11 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 208, f. 739.

12 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 216, f. 532.

13 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 208, f. 581.

14 Ibid., f. 751r/v, копия письма кардинала Хлонда монсеньору Валери, 6 октября 1941.

15 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 236, f. 2.

16 Ibid., f. 2v.

17 Ibid., f. 3.

18 Ibidem.

19 Ibid., f. 3v. Подчеркнуто в тексте Тардини.

20 Ibid., f. 6, рукописные заметки Тардини, 5 декабря 1942.

21 Ibid., ff. 97–98, рукописные заметки Тардини, 21 января 1943.

22 Ibid., ff. 97v–98, рукописные заметки Тардини, 21 января 1943.

23 Ibid., ff. 97–98, рукописные заметки Тардини, 21 января 1943.

24 Ibid., ff. 99–106.

25 Ibid., ff. 100–103.

26 Сегодня она носит название отдела отношений с государствами Государственного секретариата.

27 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1428 (11 февраля 1943), ff. 3–4.

28 Ibid., заседание 1428 (11 февраля 1943), f. 5.

29 Кардинал польского города Вроцлав.

30 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1428 (11 февраля 1943), f. 6.

31 Сегодня Конгрегация по делам духовенства (дикастерия, занимающаяся вопросами, связанными с белым духовенством).

32 ASRS, AA.EE.SS., Germania 774.

33 Он скончался через месяц после пленарного заседания, 29 марта 1943.

34 Так, немецкий епископ фон Прейсинг отмечал в своем письме от 17 января 1943: «Внимание Вашего Святейшества уже было привлечено к положению евреев в Германии и соседних странах. Довожу до Вашего сведения, что евреи, равно как и католики и протестанты, спрашивали у меня, не может ли Святой Престол заступиться за этих несчастных?..» Фон Прейсинг Пию XII, Берлин, 17 января 1943. Это письмо приводится в издании Actes et Documents du Saint-Siège pendant la Seconde Guerre mondiale, vol. 9, pp. 82–83.

35 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1428 (11 февраля 1943), f. 8.

36 В то время он был краковским епископом. После войны папа Пий XII возвел его в сан кардинала.

37 Ibid., заседание 1428 (11 февраля 1943), f. 8v.

38 Ibidem.

39 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1428 (11 февраля 1943), f. 9.

40 Документ был подписан «Доменико Тардини, секретарь Святой Конгрегации чрезвычайных церковных дел».

41 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1428, f. 9.

42 ASRS, Germania 862, ff. 2–4, отчет монсеньора Орсениго кардиналу Мальоне, 13 февраля 1943.

43 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 236, ff. 118r/v.

44 Germania 771, ff. 344–357, печатная версия ноты кардинала Мальоне министру фон Риббентропу, 2 марта 1943.

45 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 236, ff. 119 ss; Ibid., ff. 222–223.

46 Ibid., ff. 224–225.

47 Ibid., f. 225v.

48 Ibid., f. 226.

49 Ibid., f. 226v.

50 Ibidem.

51 Ibid., f. 227.

52 Ibid., f. 227v, рейхсгау Вартеланд (Вартегау) и Генерал-губернаторство были двумя разными зонами в оккупированной немцами Польше. Первая была завоевана и впоследствии перешла под прямое управление СС, тогда как вторая находилась под оккупацией вермахта.

53 Ibid., f. 227.

54 Ibid., f. 228, рукописные пометки монсеньора Тардини.

55 Ibidem.

56 Ibidem.

57 Ibid., f. 229, служебная записка монсеньора Саморе.

58 Ibid., f. 230, черновик сообщения Тардини, адресованного Орсениго.

59 ASRS, AA.EE.SS., Fondo Spogli, Scatole Bianche Pio XII, 1, ff. 306–313.

60 ASRS, AA.EE.SS., Extracta, Germania, pos. 600, fasc. 110, f. 28.

61 ASRS, AA.EE.SS. Polonia 236, f. 230.

62 Ibidem.

63 Ibid., f. 231, карточка Орсениго, Берлин, 31 марта 1943.

64 Ibid., f. 234.

65 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1429 (8 апреля 1943), f. 63.

66 Ibid., f. 63 –64.

67 Ibid., f. 64.

68 Ibid., f. 65.

69 Ibidem.

70 Ibidem.

71 ASRS, AA.EE.SS., Germania scatole, 105, ff. 2 –4v, письмо монсеньора фон Прейсинга Пию XII, 23 января 1943.

72 ASRS, AA.EE.SS., Rapporti delle sessioni 100, заседание 1429 (8 апреля 1943), f. 66.

73 Ibid., f. 67v.

74 ASRS, AA.EE.SS., Polonia 236, ff. 266 ss.

75 Ibid., f. 280.

13. Рассказ о торговце дымом

1 ASRS, AA.EE.SS., asterisco, Stati Ecclesiastici 575, f. 62v, текст Германна Фурнберга, сентябрь 1939.

2 Ibid., f. 54.

3 Ibid., f. 59, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, 18 октября 1939.

4 Ibid., f. 62v, текст Германна Фурнберга, сентябрь 1939; Ibid., f. 60, черновик депеши монсеньору Орсениго, подготовленной 19 октября 1939 и отправленной 21-го.

5 Ibid., f. 54.

6 Ibid., f. 46.

7 Ibid., ff. 43 –47, письмо Гильдеместера монсеньору Монтини (с цитируемыми документами), 30 октября 1938.

8 Ibid., f. 60 –60v, черновик депеши монсеньору Орсениго, подготовленной 19 октября 1939 и отправленной 21-го.

9 Ibid., f. 64, отчет монсеньора Орсениго кардиналу Мальоне, 6 ноября 1939.

10 Ibid., ff. 65–65v, депеша кардинала Мальоне монсеньору Боргонджини Дуке, 19 ноября 1939.

11 Ibid., f. 67, отчет монсеньора Боргонджини Дуки кардиналу Мальоне, 23 ноября 1939.

12 Ibid., f. 67v, отчет монсеньора Боргонджини Дуки кардиналу Мальоне, 23 ноября 1939. Немецкая область Рур находилась под оккупацией французской армии с 1921 по 1925 год.

13 Ibid., f. 69.

14 Ibid., f. 69v, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, 26 ноября 1939.

15 Ibid., ff. 72–74.

16 Ibid., f. 75, служебная записка монсеньора Малузарди, 26 января 1940.

17 Ibid., f. 75v.

14. История о любви и лобстерах

1 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 3, f. 5, письмо каноника Джузеппе Манио, поверенного миланского архиепископства по делам беженцев, кардиналу Мальоне, 4 сентября 1940.

2 Ibid., f. 6.

3 Ibid., f. 3, черновик письма Мальоне отцу Такки Вентури, 10 сентября 1940.

4 Ibid., f. 7.

5 Ibidem.

6 Ibid., f. 7v.

7 Carafòli, Domizia. Bocchini Padiglione, Gustavo, Il Viceduce. Arturo Bocchini, capo della polizia fascista, Milano, 1987.

8 Zerella, Pietro, Arturo Bocchini e il mito della sicurezza (1926–1940), Benevento, 2002.

15. Рассказ о тайных убежищах

1 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 83, «Первый допрос брата Витторино Кароцци, францисканца-мирянина».

2 Ibid., f. 572, составленный аббатом «Отчет о прискорбных событиях, которые произошли… 3 и 4 февраля 1944».

3 Ibid., f. 149v.

4 Ibid., f. 309, «Отчет о событиях, произошедших в ночь с 3 на 4 февраля 1944 в экстерриториальной зоне [базилики – ред.] Св. Павла», p. 16.

5 Ibid., f. 192, «Допрос бенедиктинца дона Бонифачо Бартолуччи, исповедника базилики».

6 Ibid., f. 308, «Отчет о событиях, произошедших в ночь с 3 на 4 февраля 1944 в экстерриториальной зоне Св. Павла», p. 15, а также Ibid., f. 195, «Второй допрос дона Бенедетто Берарди, эконома монастыря Св. Петра».

7 Ibid., f. 195, второй допрос отца Берарди.

8 Ibid., f. 132, допрос преподобного Андреа Коломбо, студента-богослова.

9 Ibid., f. 145v.

10 Ibid., f. 309 и 101.

11 См., например, статью в «Tribuna» от 10 февраля 1944 (Ibid., f. 387 –391).

12 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 661, показания Пальмьери, палатинского гвардейца.

13 Ibid., f. 192, показания дона Бартолуччи.

14 Ibid., f. 611, допрос отца Андреа Коломбо, бенедиктинца, студента-богослова.

15 Ibid., f. 661, показания Пальмьери, палатинского гвардейца.

16 Одним из них был некий Окетто, бывший секретарь комиссара Карузо, который уже после выхода из тюрьмы утверждал, что во время рейда были обнаружены два немецких офицера, переодетых итальянскими полицейскими. См. Ibid., f. 26.

17 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, ff. 625r/v, первый допрос монсеньора Джулио Фаббри.

18 Речь шла о семье Спаньолетто – отце, сыне и зяте. Они входили в группу из семи евреев, проживавших у семьи Торсани, еще одного гвардейца базилики, который им предоставлял продовольствие на среднюю сумму 25 лир в сутки. См. ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 454. Допрос Пьетро Луцци, командира гвардейцев базилики. См. также рукописный оригинал: ibid., ff. 634–635v.

19 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 455. Допрос Пьетро Луцци, командира гвардейцев базилики.

20 Ibid., f. 635v.

21 Ibid., f. 456, допрос Пьетро Луцци, командира гвардейцев базилики.

22 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 456, допрос Пьетро Луцци, командира гвардейцев базилики. См. так же: там же, f. 174.

23 Ibid., f. 563, отчет командира папской жандармерии, 4 февраля 1944.

24 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 758B, f. 564, отчет главного штаба папской жандармерии.

25 Ibid., f. 387.

26 Ibid., f. 388.

27 Ibid., ff. 32–41; 46–53.

28 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 738.

29 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759AB, ff. 12r–13v.

30 Troia по-итальянски также означает и «свиноматка», и «шлюха». В своих неизменно едких комментариях Тардини иногда прибегает к игре слов, предполагая, что монаху с такой фамилией было предначертано «продаться» другим. ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 22.

31 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 759B, f. 643v, показания отца Эмилиано Луккези перед следственной комиссией.

32 Ibid., f. 640, допрос главного аббата бенедиктинской конгрегации, «субиакской провиции», Эммануэле Каронти.

33 Ibid., ff. 14r/v, рукописные записи, сделанные Тардини 15 апреля 1944, после встречи с Плачидо Лукини (состоявшейся 13 апреля 1944).

34 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 758B, f. 22, служебная записка монсеньора Делл’Аквы, 16 июня 1944.

35 «Parlo al S. P. di D.»

36 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici, 759B, f. 17.

37 Ibid., ff. 15 –16.

16. Рассказ о героях, трусах и двух львах дипломатии

1 Палатинская гвардия, охранявшая папу и Святой Престол, состояла из римских граждан, выходцев из знатных, высокопоставленных семей. Созданная в 1850 году как военный корпус, в 1944-м она занимала место между швейцарской гвардией и итальянской жандармерией. Палатинскую гвардию не следует путать со швейцарской, то есть эскортом папы, которая существует и поныне. Палатинская гвардия была распущена при папе Павле VI в 1970 году. Ее преемницей стала Ассоциация святых Петра и Павла, объединение добровольцев на службе у Святого Престола, в подчинении у кардинала – государственного секретаря.

2 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 763, f. 7, черновик статьи для «L’Osservatore Romano» (не опубликована).

3 Musters, Anselmus A., Jonge Bloei. Gedichten, Met een korte biografie en familieherinneringen, Uitgeverij Aan Het Park, Amsterdam, 2016 –2017.

4 Ibidem.

5 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 763, ff. 42 –43.

6 Ibid., ff. 19 –24v.

7 Ibid., f. 18.

8 Ibid., ff. 19 –23.

9 Ibid., ff. 20 –21v.

10 Ibid., f. 21v.

11 Ibid., f. 20.

12 Ibid., f. 21v; f. 23.

13 Ibid., f. 23.

14 Ibid., f. 22.

15 Ibid., f. 23v.

16 Ibid., f. 24r/v, рукописная запись монсеньора Тардини, 5 мая 1944.

17 Ibid., f. 78.

18 Ibidem.

19 Ibid., f. 81.

20 Ныне упраздненная конгрегация, которая занималась брачными вопросами.

21 ASRS, AA.EE.SS., Stati Ecclesiastici 763, f. 79r/v.

22 Ibid., f. 80.

23 Ibid., f. 102.

24 Ibid., f. 9.

25 Ibid., f. 8v.

26 Ibid., f. 100.

27 Ibidem.

28 Ibid., f. 103.

29 Ibid., f. 14.

30 Ibid., ff. 11r/v–12r/v, рукописный отчет о разговоре между фон Кесселем и монсеньором Тардини, состоявшемся 13 мая 1944.

31 Ibid., ff. 11 ss.

32 Ibid., f. 13r, рукописная заметка кардинала Мальоне, датированная 15 мая 1944.

33 Ibid., f. 16, статья «Побег из плена священника, арестованного в С. Мария М.» в газете «Il Quotidiano», 21 июля 1944.

17. История об одном обычном человеке и восьмилетнем ребенке

1 ASRS, AA.EE.SS., Ebrei 76, f. 60, письмо Марио Финци Пию XII, без даты (сентябрь 1942).

2 Ibidem.

3 Ibid., f. 59, письмо Марио Финци Пию XII, без даты (сентябрь 1942).

4 Ibid., f. 60, письмо Марио Финци Пию XII, без даты (сентябрь 1942).

5 Ibid., f. 61, письмо кардинала Мальоне иезуиту Такки Вентури, 23 сентября 1942.

6 Ibid., f. 62.

7 Ibidem.

8 См.: http://www.annapizzuti.it / database / ricerca.php (дата обращения 29.03.2022).

9 См.: https://it.gariwo.net / giusti / biografie-dei-giusti / shoah-e-nazismo / giusti-tra-le-nazioni-di-yad-vashem / alfonso-canova-20 507. html (дата обращения 29.03.2022).

10 Ibidem.

18. Рассказ об одном противоречивом слове

1 ASRS, AA.EE.SS., Olanda 77, f. 139, письмо International Catholic Office for Refugee Affairs (Международного католического бюро по делам беженцев) кардиналу Мальоне, 4 апреля 1940.

2 См. также главу «Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 2».

3 ASRS, AA.EE.SS., Olanda 77, f. 140, письмо International Catholic Office for Refugee Affairs (Международного католического бюро по делам беженцев) кардиналу Мальоне, 4 апреля 1940.

4 Ibid., f. 154v, отчет монсеньора Джоббе кардиналу Мальоне, 25 апреля 1940.

5 Ibid., f. 156.

6 Ibid., f. 155.

7 Ibid., ff. 155 –155v.

8 Ibid., f. 210, отчет монсеньора Джоббе кардиналу Мальоне, 26 августа 1940.

9 Ibid., ff. 210 –210v, отчет монсеньора Джоббе кардиналу Мальоне, 26 августа 1940.

10 Ibid., f. 210v, отчет монсеньора Джоббе кардиналу Мальоне, 26 августа 1940.

11 Ibid., f. 213, рукописные записи монсеньора Тардини, 3 сентября 1940.

12 Ibidem.

13 Ibid., f. 215, служебная записка монсеньора Ломбарди, 6 сентября 1940.

14 Ibid., f. 216.

15 ASRS, AA.EE.SS., America 1915 –1916, pos. 195, fasc. 109, f. 7, письмо Комитета американских евреев папе Бенедикту XV, 30 декабря 1915.

16 Ibid., f. 8, машинописная копия письма кардинала Гаспарри г-ну Льюису Маршаллу и членам исполнительного Комитета американских евреев, 9 февраля 1916.

17 Ibid., f. 6, заявление для прессы от Комитета американских евреев, 17 апреля 1916.

18 Ibid., f. 13, The American Hebrew and Jewish Messenger, 21 апреля 1916 (18 нисана 5676 года).

Примечания

1

Все примечания, отмеченные цифрой, см. в конце книги. Здесь и далее в постраничных сносках – примечания редактора.

2

Здесь и далее в квадратных скобках – примечания автора.

3

Почетный титул высокопоставленных священников римской курии, c 1968 года используется наименование «почетный прелат».

4

В то время оба города находились на территории Папского государства.

5

Т. е. Атлантической хартии.

6

Sancto Officio (исп.) – Священная канцелярия, имеется в виду Верховная Священная Конгрегация доктрины веры, чье прежнее название было Конгрегация священной канцелярии, более известная как инквизиция.

7

Здесь и далее сохранена авторская орфография в написании фамилии министра – Кретциано и Кретциану.

8

Имеется в виду польское правительство в изгнании.

9

Кампания по преследованию коллаборационистов.

10

Мк 8:2, в Синодальном переводе «Жаль мне народа…».

11

Здесь: официальное сообщение от имени правительства, поясняющее его политику.

12

С 1959 года решением папы римского слово «неверные» (лат. perfidies) удалено из текста молитвы на том основании, что оно может трактоваться как «вероломные, коварные, предательские».

13

Англ. American Jewish Committee.

Content

Йохан Икс
Бюро. Пий XII и евреи: секретные досье Ватикана

Уведомление

От издателя

Предисловие французского издателя

Введение

Бюро

1. Рассказ о двух безумцах, пропавших девушках и посреднике

2. История о беглецах и их молчаливых спасителях

3. Рассказ о двух детях света

4. Рассказ о добре, которое «делается без лишнего шума»

5. История о милосердных

6. Рассказ о тайных осведомителях

7. Рассказ о чашке кофе и двуязычии

8. История о гениях, которых потеряла Европа

9. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 1

10. Рассказ о зловещих и мрачных местах на востоке – 2

11. История одной транзитной визы для матери

12. Рассказ о девяти мудрецах, собравшихся за столом

13. Рассказ о торговце дымом

14. История о любви и лобстерах

15. Рассказ о тайных убежищах

16. Рассказ о героях, трусах и двух львах дипломатии

17. История об одном обычном человеке и восьмилетнем ребенке

18. Рассказ об одном противоречивом слове

Биографические справки

Словарь

Благодарности

Примечания

Примечания