Пушкин и финансы: сборник статей

Составитель А. А. Белых

© Белых А. А., составление, вступительная статья, 2021

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2021

Предисловие

Летом 1836 г. А. С. Пушкин с семьей жил на даче Ф.И. Доливо-Добровольского, на Каменном острове в Петербурге[1]. Недалеко от центра города, и до книжной лавки Ф.М. Беллизара (Невский проспект, д.20), где Пушкин продолжал, несмотря на долги, покупать книги, пусть и в кредит, – около 7 километров. Пешком это расстояние можно пройти меньше, чем за полтора часа, но у него была собственная карета, позволявшая добраться гораздо быстрее.

Пушкин занимался подготовкой третьего номера журнала «Современник», писал стихи, часто называемые «Каменноостровским циклом». 21 августа он закончил одно из самых известных стихотворений – «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Поэт понимал, что «к нему не зарастет народная тропа». Хотя в этом стихотворении уже дана итоговая оценка его творчества, у Пушкина – как у писателя, так и у историка – были большие планы. Но в тот же день, 21 августа, состоялся вечер у графини М.Г. Разумовской, на котором присутствовала Наталья Николаевна. Среди гостей была и графиня Н. П. Панина, которая потом записала в дневнике: «Мы едем на вечер графини Разумовской… Д’Антес очень занят Пушкиной»[2].

В это время Пушкин работал над статьей о Вольтере, которая будет опубликована в третьем номере «Современника»[3]. Поводом для нее послужило издание переписки Вольтера с Шарлем де Броссом, историком, литератором, президентом парламента Дижона. Переписка касалась земли, которую Вольтер купил у де Бросса в 1758 г. Пушкин начинает статью словами, которые впоследствии не раз цитировались исследователями:

Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов[4].

Значение этой публикации Пушкин видел, в частности, в том, что «несмотря на множество материалов, собранных для истории Вольтера (их целая библиотека), как человек деловой, капиталист и владелец, он еще весьма мало известен. Ныне изданная переписка открывает многое»[5]. Несомненно, что хотя Пушкин писал о Вольтере, он не мог не размышлять о своих делах – в 1836 г. он как «человек деловой» находился в очень сложном положении. Долги по разным причинам нарастали, с доходами были проблемы. Хотя надежда на успех издания «Современника» еще не угасла, финансовые итоги прожитых лет, в отличие от литературных, были неутешительны.

И о самом Пушкине собрано и опубликовано «множество материалов». Известно, где поэт жил, что читал, каковы были его взаимоотношения с друзьями и противниками, кто из женщин попал в его донжуанский список. Одна лишь библиография отечественных и иностранных работ, посвященных Пушкину, может составить много томов. Кажется, о жизни Пушкина известно все, и исследователям остается либо пытаться давать новые интерпретации хорошо знакомым фактам, либо заниматься отдельными деталями, которые все менее интересны сами по себе. Конечно, такая оценка ситуации ошибочна – достаточно вспомнить яркие нестандартные исследования Л. М. Аринштейна[6] или А. И. Рейтблата[7].

Тем не менее экономические события в жизни Пушкина до сих пор изучены недостаточно. Целью настоящей книги является переиздание наиболее значимых исследований по этой теме, а также публикация работ современных пушкинистов.

В нашем литературоведении заслуга постановки вопроса о влиянии экономических условий жизни писателя на его творчество принадлежит Б.М. Эйхенбауму. Впрочем, он в какой-то степени следовал самому Пушкину – не случайно эпиграфом к одной из своих статей[8] он взял фразу из черновика письма Пушкина к К. Ф. Рылееву: «Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей?»[9] Эйхенбаум писал: «перед литературной наукой встала новая теоретическая проблема – проблема соотношения фактов литературной эволюции с фактами литературного быта»[10]. Первые серьезные труды, посвященные этим вопросам на примере жизни Пушкина, появились в конце 1920-х гг. Прежде всего, это работы П. Е. Щеголева[11] и С. Я. Гессена [12] которые мы включили в наше издание. Однако в 1930-е гг. эти исследования, как и многие другие научные разработки, были прерваны[13].

Вместе с тем в 1930-е гг. произошло важное событие – было начато издание полного собрания сочинений Пушкина в 16 томах. Очень полезным для понимания экономических проблем в жизни поэта стало включение в это издание писем к Пушкину и некоторых деловых документов. Позднее, уже в 1960-е гг., Н.П. Смирновым-Сокольским была предпринята попытка оценить литературные доходы Пушкина[14], а в 1990-е гг. Г. Ф. Парчевский[15] изучил влияние игры в карты на финансы Пушкина. Отрывки из работ этих исследователей также вошли в настоящую книгу. В издание также включены документы, связанные с финансовыми аспектами жизни Пушкина.

В современных условиях первостепенное значение для пушкинистов и всех, интересующихся экономическими аспектами жизни Пушкина, имеют сборники «Рукою Пушкина»[16], Летописи Государственного литературного музея[17], а также публикации Института русской литературы Российской академии наук (Пушкинского Дома): «А. С. Пушкин: Документы к биографии (1799–1829)»[18], «А. С. Пушкин: Документы к биографии: 1830–1837»[19], другие материалы, размещенные на сайте Пушкинского Дома.

Существенно, что тема финансов Пушкина в последнее время становится популярной – была организована выставка «Деньги – Пушкин – Деньги»[20], московский ТеатрДос поставил спектакль «Пушкин и деньги»[21], появляются и научно-популярные издания[22]. В экономико-математической школе при экономическом факультете МГУ в 2019–2020 г. Анной Чаплыгиной школьникам был прочитан курс «ФинПушкин (или Обо Всем)».

Экономические условия жизни Пушкина не могли не повлиять на его творчество – они в той или иной степени отразились в его произведениях. Большой интерес представляет и эволюция его экономических взглядов. К сожалению, значимых работ, в которых изучалась бы эта тематика, совсем немного. Однако есть важные исследования С.Я. Борового[23] и А. В. Аникина, и прежде всего – его книга «Муза и мамона»[24]. Отметим, что они оба высоко ценили статью Щеголева «Пушкин-экономист», которая вошла в настоящее издание. Хотя эта статья не относится к основной тематике нашей книги, она дополнит остальные включенные работы Щеголева, а также послужит прологом к нашим будущим публикациям об экономических взглядах Пушкина.

Помимо переиздания ряда важных работ, в книгу включены впервые публикуемые ценные статьи современных пушкинистов– С. В. Березкиной, «Очерки материального быта Пушкина», и И. С. Сидорова «О „медной бабушке“». Отметим, что С. В. Березкина сыграла особую роль в подготовке двух томов документов к биографии А. С. Пушкина, а И. С. Сидоров завершает подготовку «Хроники жизни и творчества А. С. Пушкина»– он стал научным редактором этого издания, начиная со второй книги второго тома, и одним из составителей обеих книг третьего тома.

По нашему мнению, несмотря на все, порой выдающиеся достижения исследователей жизни и творчества Пушкина, как «человек деловой» и «владелец» (если использовать его же слова, сказанные о Вольтере) он, безусловно, «еще весьма мало известен»[25]. Надеюсь, что наше издание будет содействовать исправлению этой ситуации.

А. А. Белых

А. С. Пушкин: доходы и долги

А. А. Белых

Экономические условия жизни каждого человека можно рассматривать так же, как финансовый аналитик изучает баланс юридического лица. Человек владеет собственностью – квартирой, домом, участком земли, он зарабатывает и тратит деньги, дает в долг, берет кредиты. Вся эта информация содержится в соответствующих строках баланса[26]. Если это писатель, который занимается коммерческой деятельностью, например, издает свои произведения, построение баланса несколько усложняется – появляются дебиторская и кредиторская задолженности, запасы и т. д. Но зато появляются и дополнительные возможности содержательного анализа. Вспомним, например, стихотворение В. В. Маяковского «Разговор с фининспектором». Поэту, безусловно, было что обсудить с финансовым инспектором, и в итоге он потребовал: «Подведите мой посмертный баланс». Однако исследователю жизни писателя гораздо интереснее строить не итоговые, а ежегодные балансы, содержащие не только активы, долги, прибыли и убытки, но и движение доходов и расходов, динамику капитала. Но мы, по словам Б. Л. Пастернака, сказанным, правда, по другому поводу, «еще далеки от этого идеала».

Жизнь А. С. Пушкина как будто изучена досконально. Хорошо известны такие фундаментальные издания, как «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина» в 4 томах[27] и «Хроника жизни и творчества А. С. Пушкина» в 3 томах[28]. В этих работах, обобщающих то, что известно из публикаций и исследований по нашей тематике, также содержатся сведения и о материальной стороне жизни Пушкина. Но задача построения экономической хроники жизни Пушкина не только не решена – она даже не формулировалась. Между тем выяснение динамики доходов и расходов Пушкина, изучение его экономических решений позволило бы не только лучше понять его жизнь и условия творчества, но и дало бы дополнительные возможности для анализа его взглядов и художественных произведений.

Предполагается, что у читателя есть общее представление об основных событиях жизни Пушкина, поэтому в данной статье акцент будет сделан на экономических и финансовых факторах. Прежде всего, нашей целью является оценка доходов Пушкина и уточнение размеров долгов, оставшихся после его смерти.

В экономической жизни Пушкина можно выделить пять ипостасей: чиновник, литератор и книгоиздатель, карточный игрок, помещик, горожанин-семьянин. Именно так сгруппированы публикуемые в книге материалы, и под этим углом рассматривается жизнь Пушкина в этой вступительной статье. Конечно, главным в жизни Пушкина была его литературная деятельность, он был гениальным писателем. Поэтому определенная логика была бы в том, чтобы начать именно с этого аспекта. Однако учился Пушкин в Царскосельском лицее, готовившем юношей к гражданской службе, и жалованье чиновника он начал получать раньше, чем стал зарабатывать как писатель. С точки зрения влияния фактора денег на его жизнь, последовательность должна быть именно такой. Какое жалованье получал Пушкин?

Чиновник

Считается, что именно А. П. Чехову принадлежит шутка о том, что «настоящий мужчина состоит из мужа и чина». В этом высказывании есть только доля шутки – на самом деле система чинов имела огромное значение в Российской империи. И Пушкин после окончания Царскосельского лицея почти всю свою жизнь, за исключением периода с 1824 по 1831 г., был государственным служащим. Он, строго говоря, был чиновником, хотя в пушкиноведческих работах об этом упоминается нечасто, и о его службе обычно говорится лишь при рассмотрении сюжета с пожалованием ему чина камер-юнкера. Между тем статус чиновника во многом определял действия Пушкина в течение всей его жизни и, конечно, влиял на его материальное положение.

Собственно, сам Императорский лицей, который закончил Пушкин, готовил чиновников. Постановление о Лицее Александр I утвердил 12 августа 1810 г., и первый параграф гласил: «Учреждение Лицея имеет целью образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной»[29]. Первоначально предполагалось, что в Лицее будут учиться братья Александра I – Николай и Михаил. Лицей был размещен в здании, соединявшемся галереей с императорским дворцом.

Первую в своей жизни финансовую операцию Пушкин совершил, когда в 1811 г. отправлялся из Москвы в Санкт-Петербург для поступления в Лицей. Отвозил его дядя Василий Львович. Тетя Анна Львовна Пушкина и двоюродная бабушка Варвара Васильевна Чичерина подарили Пушкину 100 рублей, которые он одолжил дяде. Позднее, в августе 1825 г., Пушкин, в письме Вяземскому, рассказал, что «по благорасположению своему ко мне» дядя взял эти деньги «взаймы». В письме содержалась просьба: «Так как оному прошло уже более 10 лет без всякого с моей стороны взыскания или предъявления, и как я потерял уже все законное право на взыскание выше упомянутых 100 рублей (с процентами за 14 лет; что составляет более 200 рублей), то униженно молю его высокоблагородие, милостивого государя дядю моего заплатить мне сии 200 рублей по долгу христианскому– получить же оные деньги уполномочиваю князя Петра Андреевича Вяземского, известного литератора»[30]. Возвратил ли дядя долг – неизвестно. В этой истории есть что-то символичное – впоследствии, даже когда у взрослого Пушкина появлялись деньги, они быстро уходили.

Для оценки экономической деятельности Пушкина полезно знать, каковы были его познания в области финансов и как он умел считать. Изначально эти знания приобретаются при обучении. Вступительные экзамены в Лицей Пушкин сдавал 9 августа 1811 г. и получил следующие оценки: «В грамматическом познании языков: российского – очень хорошо, французского – хорошо, немецкого – не учился, в арифметике – знает до тройного правила, в познании общих свойств тел – хорошо, в начальных основаниях географии и начальных основаниях истории – имеет сведения»[31]. Понятно, что начальные познания Пушкина в математике были слабыми; тройное правило – это просто правило пропорции[32]. Но, во всяком случае, в постановлении об основании Лицея были зафиксированы требования к знаниям, которые должны быть «потребны для вступления». И в области арифметики было необходимо «знание по крайней мере до тройного правила» (п. 5). Значит, выставленная Пушкину оценка как раз давала возможность поступить.

В течение шести лет обучения ситуация с познаниями Пушкина в области математики не изменилась. И. И. Пущин, его лучший друг в Лицее, писал: «В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцов спросил его наконец: „Что ж вышло? Чему равняется икс?“ Пушкин, улыбаясь, ответил: нулю! „Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи“»[33]. Этим Пушкин, конечно, и занимался. Еще один лицеист, С. Д. Комовский, вспоминал: «Вообще он жил в мире фантазии. Набрасывая же свои мысли на бумагу, везде, где мог, а чаще всего во время математических уроков, от нетерпения он грыз перо и, насупя брови, надувши губы, с огненным взором читал про себя написанное»[34].

Будучи уже взрослым, Пушкин высказывает любопытную гипотезу: «Форма цифров арабских составлена из следующей фигуры:

Римские цифры составлены по тому же образцу»[35]. Но в Лицее математика Пушкина не интересовала. Неудивительно, что это отразилось и на итоговых оценках.

В свидетельстве об окончании Лицея говорилось:

Воспитанник Императорского Царскосельского Лицея Александр Пушкин в течении шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи: в Законе Божием и Священной Истории, в Логике и Нравственной Философии, в Праве Естественном, Частном и Публичном, в Российском Гражданском и Уголовном Праве хорошие; в Латинской Словесности, в Государственной Экономии и Финансах весьма хорошие; в Российской и Французской Словесности, также и в Фехтовании, превосходные; сверх того занимался Историею, Географиею, Статистикою, Математикою и Немецким языком. Во уверение чего и дано ему от Конференции Императорского Царскосельского Лицея сие свидетельство с приложением печати. Царское Село Июня 9 дня 1817 года[36].

К сожалению, у нас нет точной информации о том, как в Лицее преподавались государственная экономия и финансы. Более того, выпускной экзамен, который Пушкин сдавал 23 мая 1817 г., назывался весьма по-современному: «политическая экономия и финансы»[37]. Во всяком случае, знания в области государственной экономии и финансов были признаны «весьма хорошими». Однако о статистике и математике было сказано, что ими Пушкин всего лишь «занимался».

По успехам в учебе и по поведению выпускники лицея были разделены на два разряда. Те, кто попали в первый разряд, вскоре получили чин титулярного советника (9 класс в табели о рангах), а выпускники из второго разряда, в том числе и Пушкин, – чин коллежского секретаря (10 класс)[38]. Пушкин был определен на службу в Коллегию иностранных дел, подчинявшуюся образованному в 1802 г. Министерству иностранных дел. 15 июня 1817 г. он принял присягу[39] и дал подписку о неразглашении служебных тайн. Не дожидаясь назначения жалованья, Пушкин попросился в отпуск, который был ему предоставлен – с 8 июля по 15 сентября.

Пушкина можно понять – хотя он был зачислен в Коллегию иностранных дел, в Коллегии не было соответствующей должности, которую ему можно было бы занять, т. е. не было, в терминологии того времени, свободной «ваканции». Вполне логично было съездить на пару месяцев в Михайловское. Пока Пушкин был в отпуске, 23 июля 1817 г. вышел указ о награждении выпускников Царскосельского лицея чинами, в котором было определено их жалованье – титулярным советникам 800 руб. в год, коллежским секретарям – 700 руб. в год[40].

После возвращения Пушкина из отпуска его работа в Коллегии, по-видимому, сводилась к периодическому дежурству для приема срочной корреспонденции и дипломатической почты. Л. Б. Модзалевский в 1935 г. отметил, что единственными известными на тот момент документами, в которых запечатлелось перо Пушкина в 1817–1820 гг., были присяга и расписки – в ознакомлении с указами и в получении жалованья. При этом говорилось: «Трудно допустить, что в течение всей своей „службы“ поэт буквально не написал ни строчки»[41]. Однако автор комментариев к сборнику документов о жизни Пушкина С. В. Березкина была вынуждена констатировать: «Положение в пушкиноведении не изменилось по прошествии семидесяти лет, и в настоящий момент можно подтвердить отсутствие каких-либо деловых документов, вышедших из-под пера Пушкина в 1817–1820 гг…»[42].

В этот период доходы Пушкина были невелики – 700 руб. в год, т. е. меньше 60 руб. в месяц. Выплаты производились три раза в год и назывались январская, майская и сентябрьская трети. Формально одна треть от 700 руб. должна была составлять 233 руб. 33 коп., но реальная выплата, очевидно, в связи с какими-то вычетами, составляла несколько меньшую сумму—231 руб.[43] Прикинуть общий доход Пушкина за 1817–1820 гг. не очень сложно. Первое жалованье он получил перед уходом в отпуск – 53 руб. 90 коп[44]. После выхода из отпуска, 15 сентября, до конца 1817 г. оставалось 3,5 месяца, а не 4, следовательно, сентябрьская треть (без учета вычетов) составляла около 204 руб. Итак, в 1817 г. Пушкин получил около 258 руб. В 1818 г. – 700 руб. В июле 1819 г. Пушкин уходит в отпуск на 28 дней[45]. Оплачиваемых отпусков чиновники в то время не имели, значит, доход за 1819 г., по-видимому, следует уменьшить на соответствующую величину: он составит около 645 руб. В мае 1820 г. Пушкина отправляют на Юг, и последнее жалованье, январскую треть за 1820 г., он получить уже не успевал. Поэтому он взял соответствующею сумму взаймы у И. Алексеевского[46] и попросил, чтобы тому выдали его жалованье[47].

Итак, за первый период службы, до ссылки на Юг, Пушкин получил жалованье в размере:

258 (1817) + 700 (1818) + 645 (1819) + 233 (1820) = 1836 руб.

С учетом вычетов чистые выплаты, по-видимому, составили около 1820 руб.

Поведение Пушкина в этот период и его литературное творчество позволяют охарактеризовать его как оппозиционера. При этом он фактически не нес служебных обязанностей, но получал жалованье. В этом было определенное противоречие, на которое не могли не обратить внимание современники. Пушкин дружил со многими будущими декабристами, в частности, с Николаем Ивановичем Тургеневым. Знаменитую оду «Вольность» Пушкин «вполовину сочинил» в комнате Тургенева[48]. В то же время Тургенев критиковал Пушкина за эпиграммы против правительства и «не раз давал ему чувствовать, что нельзя брать ни за что жалованье и ругать того, кто дает его». Пушкин даже «вздумал вызвать» Тургенева на дуэль, но потом «письмом просил прощения»[49].

Оппозиционность Пушкина привела к тому, что его сослали на Юг. Правда, благодаря заступничеству друзей и литераторов, условия ссылки были достаточно мягкими. Формально ссылка была оформлена как командировка – в подорожной, выданной Коллегией иностранных дел, говорилось, что «Коллежский Секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к Главному попечителю Колонистов Южного края России, г. Генерал-Лейтенанту Инзову»[50]. Пушкин даже получил 1000 руб. на дорожные расходы[51]. Эта сумма, конечно, превышала плату за прогоны.

Когда Пушкин жил на Юге, он начал получать первые гонорары за публикации своих произведений. Но, конечно, средств ему катастрофически не хватало. При всей лояльности Инзова, предоставившего Пушкину возможность жить у него в доме, часто приглашавшего его на обед, Пушкину были нужны наличные деньги. Дело было не только в текущих расходах – после отъезда на Юг Пушкину перестали выплачивать жалованье. Наконец, почти год спустя после прибытия Пушкина на Юг, 28 апреля 1821 г. Инзов отправил в Петербург графу И.А.Каподистрии ходатайство о Пушкине: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании терпит, однако ж, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии». Инзов просил выплачивать Пушкину то же жалованье, что и раньше[52]. Служба у Инзова была, конечно, совсем не обременительной. В этом же письме Инзов упоминает о служебных обязанностях Пушкина: «Я занял его переводом на российский язык составленных по-французски молдавских законов, и тем, равно другими упражнениями по службе, отнимаю способы к праздности»[53]. Понятно, что, запрашивая о жалованье для Пушкина, Инзов был вынужден что-то сказать о его работе. Но были ли какие-либо переводы на самом деле выполнены – неизвестно[54].

Любопытно посмотреть, как работала административная машина империи. Отправленное 28 апреля письмо было зарегистрировано в Петербурге как полученное 1 мая[55]. Для принятия решения потребовалось немало времени – ответное письмо Инзову, подписанное министром иностранных дел графом К. В. Нессельроде, отправлено 10 июня и получено 4 июля[56]. Зато в письме сообщалось о том, что Пушкину следовало выдать майскую и сентябрьскую трети за 1820 г. и январскую треть за 1821 г. То есть ему было выплачено жалованье за весь период с момента отъезда из Петербурга. Пушкин получил эти деньги 9 июля[57]. При получении жалованья Пушкин писал расписки. Существовавшие в то время административные правила требовали, чтобы Инзов пересылал расписки Пушкина Нессельроде, сопровождая их своим письмом с отчетами о проведенных операциях – выдаче жалованья опальному поэту[58]. Эта процедура сохранялась несколько лет – вплоть до отставки Пушкина в 1824 г.

Стоит отметить еще один момент. Жалованье чиновникам, в том числе, естественно, и Пушкину, устанавливалось в ассигнациях. Но в письмах Нессельроде[59] говорится о промене ассигнаций на серебро. Что это значит? Дело в том, что минимальный номинал ассигнаций был 5 руб. Для выдачи суммы ассигнационных рублей, которая не была кратна 5, было необходимо конвертировать остальные рубли в серебро. Так, майская треть за 1821 г. составляла 231 руб.[60] Комиссия почты составила 2 руб. 28½ коп. Однако, выдать ассигнациями 228 руб. 711/ коп. было невозможно, можно выдать только 225 руб. Остальные 3 руб. и 71½ коп. можно было выдать медными монетами, но это было неудобно. Поэтому данная сумма конвертируется, получается 85 коп. серебром. Разница между 3 руб. 71½ коп. и 85 коп. составляет 2 руб. 86½ коп. – это и есть тот промен, о котором писал Нессельроде[61].

Такая интерпретация подтверждается другим документом – распиской Пушкина в получении жалованья от 4 февраля 1824 г. В тексте расписки говорится:

Оные деньги двести двадцать пять рублей Ассигнациями и вместо трех рублей медью, серебром один рубль выданы по принадлежности находящемуся в Одессе ведомства Государственной Коллегии Иностранных дел Коллежскому Секретарю Александру Пушкину.

Двести дватцатъ пять рублей ассигнациями получил Александр Пушкин[62].

Здесь прямо сказано, что три ассигнационных рубля, которые можно было выдать медью, переведены в серебро. Что же касается несовпадения суммы, обозначенной в документе, и суммы, за которую расписался Пушкин, то поэт, судя по всему, просто проявил небрежность, когда ставил свою подпись. Понятно, что рубль серебром он получил.

Пушкин пробыл в Кишиневе до июля 1823 г. 2 июля он уехал в Одессу для лечения морскими ваннами[63]. 21 июля в Одессу прибыл новый генерал-губернатор Новороссии граф М. С. Воронцов. О первой встрече с ним Пушкин написал брату Льву: «Приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляют мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе– кажется и хорошо»[64]. Как известно, хорошо не получилось. В августе Пушкин переезжает в Одессу. Он представлен начальнику канцелярии Воронцова А. И. Казначееву, происходит знакомство с другими чиновниками.

В описании жизни Пушкина в Одессе речь обычно идет о его литературных делах, о романах, о посещении театра, кофеен, ресторанов. Но, по вполне понятным причинам, ничего не говорится об исполнении служебных обязанностей. Сам Воронцов в марте 1823 г. в письмах к П.Д. Киселеву, в Петербург, сообщал: «Что же касается Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели»[65], «мне не в чем его упрекнуть, кроме праздности»[66]. Но в то же время, в конце марта, Воронцов просил Нессельроде перевести Пушкина в какое-то другое место. Быстрой реакции из Петербурга не последовало.

В мае 1824 г. наступает развязка. В Новороссийском крае происходит нашествие саранчи. Аналогичное нашествие саранчи уже было в 1823 г., в 1824 г. ситуация была очень тяжелой[67]. 22 мая Пушкин получает предписание Воронцова поехать в несколько уездов, собрать сведения о масштабах бедствия и оценить эффективность принятых мер по борьбе с саранчой. Собственно, это было первое значимое служебное поручение чиновнику Пушкину.

Он почувствовал себя оскорбленным и написал письмо Казначееву, в котором решил откровенно объяснить свое понимание сложившейся ситуации. Это фактически программное письмо заслуживает длинной цитаты. Пушкин пишет:

7 лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником. Эти 7 лет, как вам известно, вовсе для меня потеряны. Жалобы с моей стороны были бы не у места. Я сам заградил себе путь и выбрал другую цель. Ради Бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским тщеславием рифмача или как на отдохновение чувствительного человека: оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость. <…> Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить.

Вы знаете, что только в Москве или П[етер]Б[урге] можно вести книжный торг, ибо только там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2000 в. от столиц. Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалование чиновника, но как паек ссылочного невольника. Я готов от них отказаться, если не могу быть властен в моем времени и занятиях[68].

Аргументация Пушкина понятна, хотя некоторые комментарии уместны. И в Петербурге, когда 700 руб. были не «пайком ссыльного», он не занимался делами службы. От каких выгодных предложений Пушкин отказался из-за отдаленности от столиц – неясно.

Во всяком случае, 23 мая Пушкин получил командировочные[69] и отправился в путь. В Одессу он вернулся 28 мая, в среду, а в понедельник, 2 июня, подал в отставку. В качестве причины Пушкин сослался на «слабость здоровья», что не давало ему возможности «продолжать служение»[70]. Получив прошение[71], Воронцов запросил мнение Нессельроде, который, в свою очередь, доложил об этом императору. Для принятия Александром I решения о дальнейшей судьбе Пушкина в Министерстве иностранных дел была подготовлена справка «О доходах А. С. Пушкина и его родителей». В ней, в частности, говорилось: «Это фамилия мало состоятельная, и молодой Пушкин, ничего не получая от своих родителей, был вынужден жить на свое скромное жалование в 700 руб. в год и на доходы со своих сочинений»[72]. К несчастью, еще раньше (в апреле или первой половине мая 1824 г.) полицией было перехвачено письмо Пушкина, в котором он говорил о симпатии к атеизму[73]. В результате Пушкин был не только «уволен вовсе от службы»[74], но и сослан в Михайловское, в имение, принадлежавшее его матери.

Служба Пушкина была закончена. В соответствии с правилами, ему следовало получить жалованье за часть майской трети – за май, июнь и 7 дней июля (указ об увольнении был датирован 8 июля). Сумма составила 128 руб. 97½ коп[75]. Кроме этого, ему были выданы деньги на прогоны– 389 руб. 4 коп., исходя из маршрута от Одессы до Пскова в 1621 версту[76]. Из имеющихся документов неясно, какую точно сумму получил Пушкин на руки – о размене на серебро данных нет.

Отметим, что когда Пушкин отправлялся из С.-Петербурга в Екатеринославль, он получил на прогоны 1000 руб. По современным дорогам путь от Петербурга до г. Днепр (современное название Екатеринославля) – 1650 км, это длиннее, чем от Одессы до Пскова —1400 км. Во времена Пушкина соотношение было обратным. Дорога, по которой Пушкин ехал из Петербурга в Екатеринославль (через Киев), совпадает с современной и составляет 1545 верст[77]. Это меньше, чем 1621 верста от Одессы до Пскова, но на прогоны по более длинной дороге Пушкин получил в 2,5 раза меньше денег, чем по более короткой. Понятно, денежное обеспечение формально командированного было лучше, чем ссыльного.

Итак, за время южной ссылки Пушкин получил жалованье – две трети за 1820 г., полное жалованье за 1821–1823 гг., январскую треть за 1824 г. и часть майской трети.

700 × ⅔ (1820) + 700 × 3 (1821, 1822, 1823) + 700 × ⅓ (1824) + 128,975 = 2928,975 руб.

Понятно, что чистыми деньгами Пушкин получил несколько меньше. Так, при первом получении жалованья за две трети 1820 г. и треть 1821 г. к выплате причиталось 685 руб. 30 коп. серебром – в связи с вычетами и комиссией почты, составлявшей 1 %. Поэтому итоговую сумму нужно уменьшить – из расчета 685 руб. в год. Разумная оценка составит 2875 руб. Итак, 1820 руб. до ссылки на Юг и 2875 руб. – во время ссылки. Всего за время службы с 1817 по 1824 г. жалованье Пушкина составило около 3700 руб.

После отставки и ссылки в Михайловское Пушкин мог рассчитывать только на свои литературные доходы, правда, и расходы у него были минимальными. Положение ссыльного, естественно, тяготило поэта. Ситуация могла измениться после смерти в ноябре 1825 г. императора Александра I и вступления на престол Николая I. Весной 1826 г. Пушкин пишет ему прошение'[78], в котором говорит о необходимости лечения «аневризма» и просит «позволения ехать для сего в Москву, Петербург или в чужие края». При этом прошении Пушкин прилагает расписку: «Я нижеподписавшийся обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них»[79]. К прошению было также приложено свидетельство Псковской врачебной управы, в котором подтверждалось, что «Александр Сергеев сын Пушкин… действительно имеет на нижних оконечностях, а в особенности на правой голени, повсемественное расширение кровевозвратных жил (Varicositas totius cruris dextri); от чего коллежский секретарь Пушкин затруднен в движении вообще»[80].

Николай I еще до получения письма Пушкина, т. е. не позднее апреля 1826 г., интересовался его литературной деятельностью, в частности его отношениями с Плетневым, который был комиссионером при продаже сочинений поэта[81]. Прошение Пушкина проходило неизбежные инстанции – сначала оно поступило гражданскому губернатору Пскова Б. А. фон Адеркасу. 19 июля Адеркас передал его генерал-губернатору Ф.О.Паулуччи, который 30 июля переслал его Нессельроде. Между тем еще 19 июля в Михайловское по распоряжению Николая I, переданному через графа И. О. Витта, был послан сотрудник Коллегии иностранных дел А. К. Бошняк. Его целью было «тайное и обстоятельное [рассмотрение поступков] исследование поведения известного стихотворца Пушкина, подозреваемого в поступках, клонящихся к возбуждению к вольности крестьян, и в арестовании его и отправлении куда следует, буде бы он оказался действительно виновным»[82]. Бошняк ничего негативного о Пушкине не узнал, о чем честно написал в своем рапорте от 1 августа. Несомненно, содержание этого рапорта было доложено императору.

Коронация Николая I состоялась в Москве 22 августа 1826 г., а 28 августа он распорядился доставить Пушкина к нему[83]. Дальнейшие события хорошо известны. 8 сентября Пушкин прибыл в Москву, был принят Николаем I, аудиенция продолжалась около часа. Для Пушкина началась новая жизнь. Он получил свободу, а император вызвался быть его цензором. Впрочем, свобода была относительной – любые поездки по стране надо было согласовывать, и вскоре за ним был установлен тайный надзор. Цензура Николая I в чем-то облегчила, но в чем-то и осложнила литературную деятельность Пушкина.

Несколько лет Пушкин жил, занимаясь литературной деятельностью. Вопрос о государственной службе возник у Пушкина уже после женитьбы, в 1831 г. Он хотел заниматься историческими исследованиями и понимал, что для этого полезно иметь статус государственного служащего. В июле 1831 г. он обратился с письмом к А. Х. Бенкендорфу с просьбой о разрешении работать в архивах для написания истории Петра Великого. При этом он отметил, что его чин (коллежского секретаря)«представляет… препятствие на поприще службы». По его словам, хотя ему «следовали за выслугу лет еще два чина, т. е. титулярного и коллежского асессора; но бывшие мои начальники забывали о моем представлении». Он осторожно спрашивает: «Не знаю, можно ли мне будет получить то, что мне следовало» [84]. О причине такой забывчивости начальников Пушкин благоразумно умолчал.

О письме Пушкина было доложено Николаю I, и тот «велел принять его в Иностранную коллегию, с дозволением рыться в старых архивах»[85]. Пушкин был доволен. 22 июля 1831 г. в письме Плетневу он сообщил: «…царь взял меня в службу – но не в канцелярскую; или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там, и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли?»[86] Конечно, «рыться в архивах» вовсе не означало «ничего не делать», но по сравнению с другими видами службы такое занятие, действительно, предоставляло немалые привилегии.

Все же Пушкин рано радовался. Принятие решения, даже императором, не означает немедленного решения всех административных проблем. Дальше началась переписка, связанная с определением статуса Пушкина. Сначала Бенкендорф уведомляет Нессельроде о решении государя принять Пушкина на службу и просит назначить Пушкину жалованье[87]. Это письмо датировано 23 июля 1831 г. Понятно, что при негативном отношении Нессельроде к Пушкину он не торопился и только 14 ноября 1831 г. обратился к Николаю I с вопросом о чине Пушкина[88]. Государь распорядился определить Пушкина прежним чином[89].

Эта дата – 14 ноября 1831 г. – стала считаться началом второго этапа государственной службы Пушкина. Поначалу ему был возвращен чин коллежского секретаря, но уже 3 декабря Нессельроде напомнил Николаю I о том, что при решении о принятии Пушкина на службу император отложил производство в следующий чин до 6 декабря, и испросил соизволения о пожаловании Пушкину чина титулярного советника[90]. Соизволение государя последовало, и ход событий ускорился. Уже 4 декабря было издано определение о принятии Пушкина на службу[91], а 6 декабря ему был пожалован новый чин. Пушкин стал титулярным советником[92].

С момента окончания Лицея прошло 14 лет, и Пушкин только теперь получил чин, который присваивался тем из его однокашников, кто имел более высокую успеваемость. Но, во всяком случае, он вернулся на государственную службу. Более того, с него уже в январе 1832 г. сразу взяли некоторую плату – на пенсионное обеспечение (50 руб.), за получение чина (2 руб. 1 коп.), за гербовую бумагу (12 руб.), за напечатание патента (1 руб. 25 коп.), за пергамент (2 руб. 50 коп.), и, что особенно впечатляет – 4 руб. 50 коп. за приложение государственной печати и за воск. Всего – 72 руб. 26 коп.[93] При этом Пушкин дал обязательство не принадлежать к масонским ложам и тайным обществам[94].

Все складывалось хорошо, все необходимые комиссии Пушкин оплатил, оставался неясным только один вопрос – когда и где он может получать жалованье. Размер жалованья ему также не был известен, даже приблизительно. В октябре 1831 г. Пушкин писал Нащокину: «В Москве говорят, что я получаю 10000 жалованья, но я покаместь не вижу ни полушки; если буду получать и 4000, так и то слава богу»[95]. На самом деле величина жалованья вообще еще не была определена[96]. Пушкин терпеливо ждал – январская треть была пропущена, но, когда наступило время майской трети, он решил напомнить о себе.

3 мая 1832 г. Пушкин обратился к Бенкендорфу с вопросом – откуда и с какого дня ему следует получать жалованье [97]. Заметим, что Пушкин даже не спрашивал, сколько ему будут платить. Административная переписка началась. 10 мая Бенкендорф пишет письмо Нессельроде с просьбой назначить Пушкину жалованье[98]. 14 июня Нессельроде в ответном письме спрашивает– «в каком количестве… прилично было бы определить жалованье сему чиновнику»[99]. 20 июня Бенкендорф отвечает – можно назначить 5 тыс. руб.[100] Нессельроде, опытный чиновник, не захотел брать на себя ответственность и принимать самостоятельное решение о жалованье такому человеку, как Пушкин. Он полагал, что стоило подстраховаться, и 4 июля обратился к Николаю I с всеподданнейшим рапортом, в котором проинформировал императора о мнении Бенкендорфа – положить Пушкину жалование в 5 тыс. руб. Николай I повелел – «требовать из Государственного Казначейства с 14 Ноября 1831 г. по пяти тысяч в год на известное Его Императорскому Величеству употребление»[101].

Отметим, что жалованье Пушкину начислили не с того момента, когда была определена его сумма (4 июля 1832 г.), а с даты принятия решения о приеме на службу– с 14 ноября 1831 г. 6 июля Нессельроде информирует министра финансов Е.Ф.Канкрина о том, что «Государь Император Высочайше повелеть соизволил» отпускать из Казначейства в Министерство иностранных дел «на известное Его Величеству употребление 5000 руб. ассигнациями ежегодно, назначив отпуск сей суммы с 14 ноября прошлого 1831 г…»[102]. Первая выплата должна была составлять 2319 руб. 44⅓ коп., а затем следовало отпускать по третям. В эту первую выплату входили январская треть от 5 тыс. руб. – 1666 руб. 66⅔ коп. за 1832 г., а также оплата периода с 14 ноября до 31 декабря 1831 г. Любопытно, что в письме Нессельроде Пушкин даже не упоминался.

Так, Пушкин не только получил новый чин, но и жалованье в 5000 руб. в год, отличающееся, мягко говоря, от стандартного оклада титулярных советников. Напомним, что по окончании Лицея однокурсники Пушкина, имевшие чин титулярных советников, получали 800 руб. в год. Конечно, это был размер стартового оклада, дальнейший карьерный рост сопровождался увеличением жалованья и дополнительных выплат. Но даже оклад министров, установленный в 1802 г., составлял 12 000 руб. в год[103]. Санкт-Петербургский и Московский гражданский губернаторы в 1845 г. получали 2145 руб. жалованья и 2145 руб. дополнительных, всего – 4290 руб. в год[104]. Еще характерный пример: в 1827 г. жалованье титулярного советника, работающего в архиве Сената и имеющего стаж службы в 16 лет, составляло только 300 руб. в год[105].

В 1832 г. Пушкин сначала получил 2319 руб. 44⅓ коп. (за конец 1831 г. и январскую треть), а затем майскую и сентябрьскую трети от 5 тыс. руб., т. е. 3333 руб. 33⅓ коп. Итого – 5652 руб. 77 коп., округляя – 5650 руб.

Дальнейшая служба Пушкина не привела к изменению его жалованья. 31 декабря 1833 г. ему был пожалован придворный чин камер-юнкера. Принято считать, что Пушкин был обижен или даже оскорблен тем, что ему пожаловали такой чин. Часто цитируется запись в дневнике поэта за 1 января 1834 г.: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры – (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Н.[аталья] Н.[иколаевна] танцовала в Аничкове». Но в записи за ту же дату, через абзац, есть и другая оценка ситуации: «Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством. Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, а по мне хоть в камер-пажи, только бы не заставили учиться французским вокабулам и арифметике»[106]. Получение нового чина формально не имело для Пушкина финансовых последствий, но, конечно, увеличило его расходы (мундир, необходимость чаще появляться при дворе, посещение балов – совместно с женой, оплата ее нарядов и т. д.).

Как отмечалось выше, формально оплачиваемых отпусков чиновникам не полагалось. Пушкин неоднократно брал отпуск – данные об этом приведены в его посмертном послужном списке:

1832 г. сентября 12-го – на 28 дней, возвратился в срок;

1833 г. августа 12-го – на 4 месяца, возвратился 28 ноября того же года;

1834 г. августа 14-го – на 3 месяца, возвратился 14 ноября того же года;

1835 г. мая 3-го – на 28 дней, возвратился 24-го числа того же месяца, а того же года;

Августа с 27-го – на 4 месяца, возвратился 23-го декабря того же года[107].

Итого за пять лет и два с половиной месяца службы Пушкин был в отпуске чуть больше, чем 11 месяцев, т. е. в среднем – более двух месяцев в год. Впрочем, с учетом того, что его служба, собственно, заключалась в подготовке и написании исторических работ, было не так важно, находился ли Пушкин в Петербурге или в Болдино. В современной терминологии – он в основном работал дистанционно, обрабатывая собранные материалы, и это работа занимала у Пушкина гораздо больше времени, чем непосредственное нахождение в архивах. Кроме того, часть материалов он читал дома. Однако вряд ли это обстоятельство сыграло свою роль в том, что отпуска Пушкина не повлияли на выплату жалованья. Главным, по нашему мнению, было то, что у Пушкина не было штатной должности в Министерстве иностранных дел, и деньги ему выделялись необычным образом – они переводились из Казначейства в Министерство иностранных дел «на известное Его Величеству употребление».

Поэтому жалованье в 5000 руб. Пушкин получал в полном объеме, без вычетов, вплоть до августа 1835 г., когда он взял ссуду в размере 30 тыс. руб. После этого жалованье Пушкину начислялось, но не выдавалось, а шло в погашение ссуды[108]. (Этот сюжет тесно связан с другими финансовыми аспектами жизни Пушкина, поэтому он будет подробнее рассмотрен далее.) Таким образом, за второй период службы Пушкин получил:

5650 (1831, 1832) + 5000 × 4 (1833–1836) = 25 650 руб.

Подсчитаем финансовый результат служебной деятельности Пушкина. До сих пор в литературе существовала только одна оценка его жалованья, сделанная Смирновым-Сокольским, который писал о 25 тыс. руб[109]. Эта цифра, очевидно, была получена простым способом – годовое жалование в 5 тыс. руб. было умножено на пять (период с 1832 по 1836 г.) Этот расчет неточен даже для второго периода службы, а первый период вообще не учтен. На самом деле, за первый период службы Пушкин получил 3700 руб., за второй – 25650 руб., итого – 30350 руб.

За 12 лет службы получено 30350 руб., это немногим больше, чем 2,5 тыс. руб. в год. Для титулярного советника – безусловно, очень много, но для гениального писателя… [110] Сам Пушкин летом 1825 г. писал К. Рылееву: «Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? <…> Не должно русских писателей судить как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) для тщеславия. Там стихами живут, а у нас гр. Хвостов прожился на них. Там есть нечего – так пиши книгу, а у нас есть нечего – так служи, да не сочиняй»[111]. Однако, как мы видим, хотя Пушкин как раз служил, это не давало ему значительных доходов. Перейдем к пушкинским литературным делам.

Литератор и издатель

В 1834 г., 7 апреля, в письме М.П. Погодину Пушкин с горечью отмечал: «…пишу много про себя, а печатаю по неволе и единственно для денег; охота являться перед публикою, ко[то]рая Вас не понимает, чтоб чет[ыре] дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не поматерну. Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок»[112]. О том, что он пишет для себя, а печатает для получения денег, Пушкин писал и говорил неоднократно.

Часто встречается мнение о том, что Пушкин стал первым в России профессиональным писателем, т. е. первым писателем, который жил в основном на доходы от своих произведений. Сам Пушкин вряд ли согласился бы с тем, что он был первым. В своих письмах он отмечал: «Карамзин первый у нас показал пример больших оборотов в торговле литературной»[113]; «Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, Карамзин первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя»[114]. Современные исследователи Е.Корчмина и А. Зорин убедительно показали, что уже Карамзин фактически был профессиональным писателем и что его литературные доходы существенно превышали доходы от капитала, полученного при продаже имения[115].

В то же время нельзя отрицать, что именно Пушкин сыграл решающую роль в профессионализации литературного труда. Историю публикаций Пушкина первым исследовал С.Гессен, работа которого вошла в наше издание. Конечно, не имеет смысла пересказывать основные положения и выводы автора – они вполне обоснованы и документированы.

Отметим несколько моментов, характеризующих Пушкина как издателя, или, в современной терминологии, как менеджера. Прежде всего, он достаточно быстро нашел хорошего специалиста по книжному рынку, который действительно отстаивал его интересы. Выбор первого издателя – Н.И.Гнедича – оказался неудачным. Доходы от издания поэмы «Руслан и Людмила» были весьма значительными, но в итоге Пушкин получил 500 руб., а Гнедич – около 5000 руб.[116] Второй издатель– П. А. Вяземский, напечатавший «Бахчисарайский фонтан», уже действовал в интересах Пушкина и, по-видимому, не взял никаких комиссионных. Но князь Вяземский, находившийся в опале и под тайным надзором, вряд ли мог стать для Пушкина «коммерческим директором». В дальнейшем литературными делами Пушкина заведовал П. А. Плетнев. Как справедливо отметил Гессен, он стал для Пушкина «идеальным комиссионером».

Сам Пушкин тоже заботился о коммерческой выгодности своих изданий. Так, посылая Плетневу в августе 1831 г. рукопись «Повестей Белкина[117]», он формулирует «правила» для издания:

1) Как можно более оставлять белых мест и как можно шире расставлять строки.

2) На странице помещать не более 18-ти строк.

3) Имена печатать полные…

4) Числа (кроме годов) печатать буквами.

5) В сказке Смотритель назвать гусара Минским и сим именем заменить везде ***.

6) Смирдину шепнуть мое имя, чтоб он перешепнул покупателям.

7) С почтеннейшей публики брать по 7-ми рублей вместо 10-ти, ибо нынче времена тяжелые, рекрутский набор и карантины.

Думаю, что публика будет беспрекословно платить сей умеренный оброк [118].

При всех усилиях увеличить объем издания и, соответственно, гонорар, Пушкин был готов учесть, что во время эпидемии холеры и существования карантинов спрос на книги уменьшается, и предполагал снизить цену книги с целью увеличения сбыта.

Последовательное издание глав «Евгения Онегина» вряд ли можно считать маркетинговым ходом – Пушкин печатал главы по мере их написания. Но при этом каждая тонкая книжечка с очередной главой стоила 5 руб. – столько могла стоить отдельная большая книга. Пушкина часто упрекали в дороговизне этих изданий. Но он хорошо понимал, как устроен книжный рынок:

Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами. В отношении стихотворений число требователей ограничено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим, целое издание по рублю экземпляр, все-таки продавали б по пяти рублей. Правда, в таком случае автор мог бы приступить ко второму дешевому изданию, но книгопродавец мог бы тогда сам понизить цену, и таким образом уронить новое издание. <…> Мы знаем, что дешевизна книг не доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной, или совершенную остановку оной в продаже.

Затем Пушкин задает риторический вопрос: «Спрашиваю: что выгоднее – напечатать 20000 экземпляров книги и продать по 50 коп., или напечатать 200 экземпляров и продать по 50 рублей?»[119]

В целом издательская деятельность Пушкина была успешной. Об этом писал Гессен, а таже Н. Смирнов-Сокольский, первым сделавший попытку рассчитать суммарные литературные доходы Пушкина. Для того, чтобы понять, насколько верны эти расчеты, необходимо разобраться с двумя проектами, которые традиционно считаются неудачными. Это «История Пугачева» и журнал «Современник».

«История Пугачева»

Начнем с того, что обратимся к работе Гессена. Этот исследователь пишет: «Мы умышленно опускаем подробности издания „Истории Пугачевского бунта“, ибо оно было скорее не авторским, а правительственным. Но напомним, что книга эта потерпела полный материальный провал, благодаря чему Пушкин сильно запутался в своих денежных взаимоотношениях с Высочайшим двором. Эта досадная материальная зависимость сыграла не последнюю роль в том трагическом душевном состоянии поэта, которое разрешилось только выстрелом Дантеса»[120]. То, что материальные проблемы влияли на душевное состояние Пушкина в 1836 г., совершенно верно, но, по нашему мнению, Гессен допустил две неточности. Во-первых, как будет показано ниже, «денежные взаимоотношения с Высочайшим двором» складывались достаточно благоприятно для Пушкина, а во-вторых, издание «Истории Пугачева» было на самом деле весьма успешным.

Разберемся с историей издания этой книги. 26 февраля 1834 г. Пушкин обратился к А.Х.Бенкендорфу с просьбой о ссуде: «Не имея ныне способа, независимо от книгопродавцев, приступить к напечатанию мною написанного сочинения, осмеливаюсь прибегнуть к Вашему Сиятельству со всепокорнейшею моею просьбою о выдаче мне из казны заимообразно, за установленные проценты, 20000 рублей, с тем, чтоб я оные выплатил в два года, по срокам, которые угодно будет назначить Начальству»[121]. Отметим, что Пушкин готов брать ссуду с уплатой процентов – они могли составлять 5–6 % годовых. На письме Пушкина сохранилась написанная карандашом резолюция Бенкендорфа: «М[инистру] Ф[инансов]. Госуд[арь] приказал на этом осно[вании] выдать ему 20 т[ыс.] р[уб.]»[122].

Министр финансов Е. Ф.Канкрин, получив от Бенкендорфа это письмо, в свою очередь, обращается с докладом к императору [123]. По-видимому, по собственной инициативе Канкрин формулирует самые льготные условия займа. Он предложил дать ссуду без процентов и в полном объеме, т. е. без «вычета в пользу увечных». Заметим, что вычет в пользу увечных воинов, пострадавших в Отечественную войну 1812 г., составлял до 5 % от суммы кредита, но возвращать нужно было полную сумму долга, проценты тоже начислялись на полную сумму. Канкрин подготовил проект указа императора, содержавший эти условия.

Николай I не стал вдаваться в финансовые детали указа, который в принципе уже был им согласован, и подписал составленный Канкриным документ. Правда, царь внес существенное исправление – книга получила название «История Пугачевского бунта», поскольку, по его мнению, «преступник, как Пугачев, не имеет истории»[124]. Таким образом, Канкрин по собственной инициативе сберег Пушкину 2800 рублей за счет казны[125].

Итак, Пушкин получил на издание книги 20 тыс. руб. Каковы были его расходы? Оказывается, они были совсем невелики. Во-первых, за печать книги Пушкин не платил, поскольку «Государь Император высочайше повелеть соизволил, чтобы история Пугачева, сочинение Г. камер-Юнкера Пушкина, напечатана была в Типографии II Отделения без цензуры, как сочинение, уже удостоенное Высочайшего прочтения, и на казенный счет»[126]. Во-вторых, даже часть бумаги для издания была оплачена казной. 3 июля 1834 г. Пушкин писал в типографию: «Число экземпляров полагаю я 3000; из коих для 1200 прошу заготовить бумагу на счет казенный, а потребное количество оной для 1800 экз.[емпляров] доставлю я сам в типографию»[127].

Сколько могла стоить бумага для 1800 экземпляров книги? Известен счет, выставленный типографией за напечатание «Истории Пугачевского бунта»[128]. Общая сумма – 3291 руб. 25 коп., из них за бумагу для 1200 экземпляров – 1631 руб. 25 коп. При этом цена бумаги – 15 руб. за стопу. Это можно предположить исходя из того, что в дальнейшем Пушкин приобретал бумагу для журнала «Современник» по цене 15 руб. за стопу[129], логично предположить, что и за бумагу для «Пугачева» он платил столько же. Тогда для расчета цены бумаги для 1800 экз. книги достаточно применения того самого «тройного правила», которое Пушкин знал до поступления в Лицей. Эта цена равна 2446 руб. 87 коп.

По поводу счета типографии Смирнов-Сокольский делает следующее замечание: «Трудно установить, уплатил ли эти деньги сам Пушкин, или указанную сумму с него вычли при выдаче ему 20 000 руб. ссуды, или казна вообще сочла возможным не требовать с него этих денег. Во многих официальных отношениях, сохранившихся по поводу дела о печатании этого труда поэта, часто встречается указание „отпечатать за казенный счет“, что, однако, не подтверждает неуплаты Пушкиным тем или иным способом следуемых с него денег»[130]. Понятно, что вычесть расходы на печать книги из ссуды было невозможно – на момент выдачи они просто еще не были определены. Конечно, пушкинистам было хорошо известно, что казна не простила Пушкину долга в 20000 руб., но известно и то, что Пушкин не платил за печать книги. Возможно, впрочем, что в условиях советской цензуры Смирнову-Сокольскому было сложно показать, насколько значительной была финансовая поддержка, которую Пушкин получал от Николая I.

Отдельной статьей расхода Пушкина по этому изданию была оплата портрета Пугачева, изготовленного в Париже. Счет за изготовление портрета был выставлен Пушкину владельцем книжного магазина Ф. М. Беллизаром. Сумма счета – 750 руб. 15 коп.[131] Об этом счете Смирнов-Сокольский пишет: «Боюсь утверждать, но мне думается, что эта сумма указана в золотых рублях (курс на иностранную валюту не мог быть иным), а поэтому на ассигнации портрет Пугачева обошелся Пушкину около 3000 рублей»[132]. Это мнение ошибочно. Смирнов-Сокольский в своей книге приводит счет по академическому собранию сочинений Пушкина[133], в котором ясно сказано, что расходы во французских франках составили 720,5 франков, которые по обменному курсу того времени[134] были равны 655 руб. Расходы по пересылке, страхованию, вывозные пошлины, сборы за провоз через проливы, отправку писем и проч., составляющие 13 %, были равны 85 руб. 15 коп, еще 10 руб. – комиссия магазина в Петербурге. Итого – 750 руб. 15 коп [135].

Таким образом, издержки Пушкина на издание «Истории Пугачева» должны были составить:

2446 руб. 87 коп. + 750 руб. 15 коп. = 3197 руб. 2 коп., или, округляя —3200 руб.

Если документы, связанные со службой Пушкина и выплатами ему жалованья, в основном сохранились, то, к сожалению, с материалами по книгоизданию ситуация гораздо хуже. Нам доступен только один документ, связанный с оплатой бумаги для издания «Истории Пугачева», – расписка директора типографии М. Яковлева: «В уплату Кайдановской фабрике за поставленную бумагу получил сто полуимпериалов. Коллежский советник М. Яковлев. 31 декабря 1831 г…»[136]. В комментарии к этой публикации говорится, что Пушкин уплатил в типографию только 750 руб., и делается вывод о том, что он «расплатился в этот раз лишь частично».

Смирнов-Сокольский не соглашался с этим выводом. По его мнению, полуимпериал – это монета в 7 руб. 50 коп. И хотя 100 полуимпериалов были номинально равны 750 руб., это были золотые монеты, поэтому нужно учесть курс – золотой рубль составлял около 3,5 руб. ассигнациями. По мнению Смирнова-Сокольского, сто полуимпериалов равнялись примерно 2500 руб. (750 × 3,5), поэтому за «добавочную бумагу Пушкин уплатил полностью, и вопросы автора указанного комментария основаны на недоразумении»[137].

На самом деле расчет самого Смирнова-Сокольского основан на недоразумении. Полуимпериал – это золотая монета с номиналом 5 руб. Монеты с номиналом 7,5 руб. чеканились несколько лет после денежной реформы С. Ю. Витте, начиная с 1897 г. Поэтому полуимпериал пушкинского времени – 5 руб.

Следовательно, в соответствии с данной Яковлевым распиской, Пушкин уплатил за бумагу 5 × 100 × 3,5 = 1750 руб. Итак, хотя подсчеты автора комментария были неправильными, его вывод оказался верным, и с помощью рассматриваемых платежей Пушкин расплатился с типографией лишь частично. Вполне возможно, что окончательный расчет был произведен Пушкиным позже. Во всяком случае, в Опеку[138] просьбы об оплате долга за бумагу для печати «Истории Пугачева» не поступало.

А вот за портрет Пугачева, действительно, полной платы не было внесено. Пушкин сначала (14 августа 1835 г.) заплатил 555 руб., затем (24 января 1836 г.) – еще 100 руб. В итоге он остался должен 95 руб. 15 коп.[139]

Но если оценивать эффективность проекта издания книги, нужно учитывать реальные расходы. Расходы казначейства на печать и бумагу и на бумагу для 1200 экземпляров составили 3291 руб. 25 коп., а расходы Пушкина (исходим из того, что оплата была произведена полностью)– 3200 руб. Суммарные издержки Пушкина и казначейства – 6500 руб.

Оценим доходы от продажи «Истории Пугачева». Известно, что было напечатано 3000 экземпляров, что книги хранились на квартире Пушкина и что после его смерти там оказалось 1775 экземпляров[140]. Цена за два тома «Истории» составляла 20 руб. Учтем стандартную скидку книгопродавцев – 20 %. Тогда выручка от продажи составит: 1225 × 20 × 0,8 = 19600 руб., а доход будет равен 19 600-3 200 = 16 200 руб.

Эта величина даже несколько меньше существующих оценок. По мнению Щеголева, доходы Пушкина от «Истории» выразились «в сравнительно скромной сумме 17150 руб…»[141]. Смирнов-Сокольский также считал, что за проданные книги Пушкин «успел собрать всего около 17000 руб., сумму, которая не дала ему возможности даже вернуть полученную на издание ссуду»[142].

Действительно, доход от книги «История Пугачева» оказался меньше, чем ссуда, полученная для ее издания. Но ведь и ссуда не была полностью потрачена на публикацию книги. Целевым образом было использовано только 3200 руб., т. е. 16 % от величины ссуды. В современной терминологии издание «Истории Пугачева» было «государственно-частным партнерством», в котором затраты делились примерно поровну (около 3290 руб. – казначейство и 3200 руб. – Пушкин), а все доходы поступали Пушкину, частному лицу, которому на этот проект, кроме всего прочего, была выдана беспроцентная ссуда.

Для Пушкина издание «Истории Пугачева» было чрезвычайно успешным – вложив 3200 руб., он получил около 16200 руб. прибыли. Конечно, он рассчитывал на еще большие доходы, поскольку оставался должен казне 20 тыс. руб. 8 октября 1833 г. Пушкин писал жене, что приводит в порядок записки о Пугачеве и что «коли царь позволит мне Записки, то у нас будет тысяч 30 чистых денег. Заплотим половину долгов, и заживем припеваючи»[143]. Так много он не заработал, но, тем не менее, полученный результат был замечательным. Правда, для государственных финансов выпуск книги привел к затратам, но это было заранее определено – Николай I распорядился издавать книгу за счет казны.

Ошибка исследователей, дававших негативную оценку экономическим результатам издания «Истории Пугачева», заключалась в том, что они сопоставляли доходы Пушкина с величиной ссуды, а надо было сравнивать их с понесенными им затратами.

Журнал «Современник»

На издание журнала «Современник» Пушкин возлагал большие надежды. Основная «бизнес-идея» была вполне здравой – привлечь хороших авторов, в том числе выплатой гонораров, создать качественный журнал и получить значительное число подписчиков.

Что представляла собой экономическая модель журнала? Предполагалось, что журнал будет выходить четыре раза в год, тиражом 2400 экземпляров, и объем каждого номера составит около 20 печатных листов. Цена годовой подписки – 25 руб. При продаже всех экземпляров выручка составила бы 60 000 руб., с учетом скидок книготорговцев в 20 % – 48 000 руб. Поскольку часть издания уходила бы по подписке, оценку в 50 000 руб. можно считать вполне разумной.

Каковы были бы затраты? Прежде всего – постоянные затраты, которые не зависели от тиража журнала. Пушкин платил авторам по 200 руб. за печатный лист[144]. (Щеголев отмечал, что некоторым авторам, возможно, платили больше или меньше, но средняя цифра была около 200 руб.) Изданные номера журнала в средним имели объем около 20 печатных листов[145], итого за год – 80 печатных листов. Следовательно, гонорар авторов составлял 16000 руб. Набор и печать одного номера журнала размером в 20 печатных листов при цене 50 руб. за лист и тираже 2400 экз. обходились в 1000 руб.[146] Таким образом, на печать всего годового выпуска требовалось потратить около 4000 руб. Рассчитаем величину расходов на бумагу. В счете за напечатание «Истории Пугачева», содержащей 41½ печатного листа, указано, что для 1200 экз. потребовалось 10834 стопы бумаги[147]. Следовательно, для печати одной книги «Современника» тиражом 2400 экз. было необходимо (108¾ / 41½) × 20 × 2 = 104,8 стопы бумаги. При одинаковом тираже всех номеров потребовалось бы 419,2 стопы. Фабрика Е. Н. Кайдановой поставляла Пушкину бумагу по цене 15 руб. за стопу[148]. Итак, расходы на бумагу составили бы 6289 руб., а вместе с затратами на переплет– около 6500 руб. Щеголев оценивал затраты на бумагу в размере 3000 руб.[149], но это, конечно, ошибка. Возможно, что причина этой неточности заключается в том, что для пушкинского издания он рассчитывал расход бумаги исходя из стандартного тиража книг того времени – 1200 экз., поэтому его оценка издержек оказалась в два раза меньше. Итак, 16000 + 4000 + 6500 = 26500 руб. С учетом неизбежных накладных расходов – около 28 000 руб.

Подведем итог. 50000-28000 = 22 000 руб. Такой доход, безусловно, стал бы хорошим результатом, но его возможно было бы получить при полной продаже тиража. Легко рассчитать, что точка безубыточности проекта издания журнала достигалась бы при продаже не всего, но большей части тиража – (28 000 / 50 000) × 2400 = 1344 комплекта, состоявших из четырех номеров журнала. Это означает, что для прибыльности проекта надо было продать более 5376 экземпляров журнала.

Конечно, перефразируя известные законы Мерфи, можно сказать, что реализация любого проекта требует больше затрат и времени, а также приносит меньше дохода, чем планировалось. При издании «Современника» реальная ситуация отличалась от идеального сценария. Но был ли этот проект неудачным?

Критичным фактором, как и в любом инвестиционном проекте, являлся объем продаж. Щеголев подсчитал, основываясь на данных Опеки о сохранившихся нераспроданными номерах журнала, что первый номер «Современника» разошелся в количестве 1223 экз., второй – 1250, третий – 2291 и четвертый – 2184[150]. Общее число проданных номеров – 1223 + 1250 + 2291 + 2184 = 6948. Таким образом, реализовано на 1572 номера больше, чем было необходимо для безубыточности!

Щеголев не без оснований заметил, что «смерть Пушкина вызвала усиленный спрос на книги журнала» и что неизвестно, сколько экземпляров было продано с 29 января по день подсчета остатков Опекой. Он полагал разумным считать, что при жизни Пушкина была продана половина тиража. «Валовой приход за 1200 комплектов при цене годового экземпляра в 25 руб. выразится в сумме 30 000 руб., или за скидкой в пользу книгопродавцев на круг 15 % – 25 500 руб…». Сумму расходов Щеголев оценил в 25000 руб., в том числе и авторские гонорары – 16 000 руб.[151] Таким образом, даже по подсчету Щеголева, издание журнала Пушкиным не было для него убыточным.

Правда, говоря о неудаче проекта, Щеголев пишет, что «чистый убыток Пушкина – не полученный им авторский гонорар за собственные почти тридцать печатных листов, которые он дал в „Современник“»[152]. Но этот аргумент ошибочен. Если учитывать в расходах все авторские гонорары, как это делает Щеголев, то это значит, что из 16000 руб. гонорар самого Пушкина составил бы 6000 руб. (30 × 200). Не полученный им гонорар уменьшил расходы, но увеличил итоговый доход. Пушкин не получил эти 6 тыс. руб. как автор, но получил их как менеджер проекта.

Версия об убыточности публикации «Современника» нашла обоснование за счет некритического использования данных, содержащихся в сохранившихся счетах за издание журнала. В литературе встречаются утверждения о том, что третий том был напечатан тиражом 1200 экз.[153], а четвертый – всего в 900 экз. В. М. Сергеев вообще утверждал, что четвертый номер журнала вышел «тиражом 900 экземпляров, потому что первые три тома, изданные тиражом 1200 экземпляров, были до сих пор не раскуплены»[154]. Если тиражи номеров Современника были существенно меньше, чем 2400, то при фиксированных затратах на гонорары доходность журнала могла оказаться отрицательной. Но каковы аргументы в пользу снижения тиражей?

Смирнов-Сокольский оценивал тиражи номеров следующим образом:

Сохранились счета типографии Б.А. Врасского, из которых видно, что первой книги «Современника» было напечатано 2400 экземпляров и типографии следовало за работу 1200 рублей; второй книги напечатано тоже 2400 экземпляров, и счет типографии был на сумму 1100 рублей; третьей книги напечатано уже только 1200 экземпляров – счет был на 870 рублей. На четвертую книгу типографского счета не сохранилось, но имеется счет за брошюровку, из которого видно, что тираж последнего тома «Современника» был уже только 900 экземпляров[155].

В чем ошибочность таких рассуждений? Прежде всего, имеющиеся у нас счета необходимо правильно интерпретировать. Смирнов-Сокольский полагает, что если за печать третьего номера оплата составляла 870 руб., то и тираж был 1200 экз. Это странный вывод – в счете за второй номер журнала тиражом 2400 экз. печать стоила 1000 руб. Если цена печати третьего номера сократилась на 13 % – до 870 руб., то почему тираж должен был уменьшиться на 50 %? На самом деле, в счете 1 прямо указано, что печать первого номера стоила 50 руб. за печатный лист, в счете 2 сказано, что за 20 печатных листов надо было заплатить 1000 руб., т. е. те же 50 руб. за лист. А в счете 3 указывается, что печать третьего номера стоит только 40 руб., очевидно, за лист[156]. Уменьшение цены за лист на 20 % (с 50 до 40 руб.) при сохранении тиража дало бы итоговую цифру в 800 руб., но в третьем номере было несколько больше страниц, поэтому цена составила 870 руб.

Документов по четвертому номеру почти не сохранилось, есть только счет переплетчика Шаблона за переплет 900 номеров[157]. Но и счет на переплет третьего номера выписан только за 1200 экз., а счет за набор и печать подтверждает, что напечатаны были все же 2400 экз. Можно предположить, что часть счетов и подтверждение об их оплате до нас просто не дошли. Например, Шаблон подал в Опеку якобы неоплаченный счет на сумму 90 руб. Но А. А. Краевский, помощник Пушкина по редактированию «Современника», сообщил Опеке, что Пушкин уже заплатил Шаблону 50 руб., поэтому Опека возместила Шаблону только 40 руб. Документа на платеж 50 руб. не сохранилось.

Но даже когда счета есть, их порой неправильно интерпретируют (см. выше). Приведем еще один пример. Смирнов-Сокольский пишет о том, что есть «счет бумажной фабрики Кайдановой на бумагу, отпущенную для „Современника", по-видимому, на все четыре номера, на сумму около 3000 руб…»[158]. (Возможно, Смирнов-Сокольский следовал оценке Щеголева, который писал о том, что бумага обошлась в 3 тыс. руб.) Выше мы показали, что для печати одного номера журнала «Современник» тиражом 2400 экз. необходимо 104,8 стоп бумаги. Проведем элементарный расчет – просуммируем объемы поставок бумаги, которые перечислены в счете фабрики Кайдановой. Итоговая величина – 190/4 стоп. Этой бумаги не хватило бы даже на два первых номера «Современника». Вариантов два. Либо фабрика дополнительно поставляла бумагу, которая была оплачена Пушкиным, но документы об оплате не сохранились, либо были и другие поставщики.

Конечно, о расчетах с другими поставщиками не сохранилось документов, но есть важные свидетельства того, что Пушкин мог покупать бумагу не только на фабрике Кайдановой. Бумагу производила фабрика в Полотняном Заводе, которой владел Д. Н. Гончаров, брат жены Пушкина. Еще 18 августа 1835 г. Наталья Николаевна писала брату: «Мой муж поручает мне, дорогой Дмитрий, просить тебя сделать ему одолжение и изготовить для него 85 стоп бумаги. Она ему крайне нужна и как можно скорее, он просит тебя указать срок, к которому ты сможешь ее ему поставить»[159]. Конечно, бумага Пушкину была нужна для печатанья «Современника». Позднее, 28 апреля 1836 г., Наталья Николаевна снова обращается к брату: «Теперь я поговорю с тобой о делах мужа. Не можешь ли ты поставлять ему бумагу на сумму 4500 в год, это равно содержанию, которое ты даешь каждой из сестер; а за бумагу, что он возьмет сверх этой суммы, он тебе уплатит в конце года»[160]. Вполне вероятно, что такая договоренность состоялась, тогда понятно отсутствие счетов. Поскольку фабрика Кайдановой за 2945 руб. поставила бумагу, которой почти хватило на два номера «Современника», бумага с фабрики Гончарова на два остальных номера предположительно должна была стоить около 3000 руб. Это объяснило бы отсутствие счета– бумага шла бы в счет содержания Натальи Николаевны.

Есть еще одно соображение. Если бы Пушкин принял решение резко сократить тираж третьего и четвертого номеров «Современника», скорее всего об этом сохранились бы какие-либо упоминания– в переписке, в воспоминаниях, в документах Опеки.

Конечно, эти доводы не являются «твердым» доказательством. Тем не менее, с учетом анализа сохранившихся документов, писем Н. Н Пушкиной, а также на основании того, что нам сегодня известно, представляется целесообразным согласиться с мнением Щеголева о том, что все номера «Современника» выходили одинаковым тиражом. Приняв такую точку зрения, мы можем более обоснованно, нежели раньше, ответить на вопрос о том, был ли убыточным проект издания журнала.

Предварительный расчет показывает, что издание было прибыльным, хотя доход был несопоставим с доходом от другого «провального» проекта– публикации «Истории Пугачева». Конечно, можно сказать, что где-то остались неучтенные и не проданные номера, что не все деньги за проданные журналы поступили Пушкину, что часть продаж произошла уже после его смерти. Это верно. Но, следуя такой логике, нужно понимать, что Пушкин не выплатил целиком – в размере 16000 руб. – гонорары авторам. У него просто не было столько наличных денег. Поступающие от продаж журнала средства шли на покрытие текущих расходов, на оплату неотложных долгов и т. д.

Если поставить вопрос о том, сколько заработал Пушкин на издании «Современника», то, учитывая все вышесказанное, можно прежде всего говорить о сумме в 6000 руб., равной его потенциальному гонорару. В принципе, можно считать, что продажи журнала превысили точку безубыточности на 1572 номера. Один номер стоил 6 руб. 25 коп. (годовая подписка за четыре номера– 25 руб). Номинальная цена этих номеров равна 1572 × 6,25 = 9825 руб. Это потенциальный доход от издания. С учетом скидок, неучтенных номеров, прочих обстоятельств, по-нашему мнению, доход Пушкина мог составить минимум 4000 руб., а всего, с учетом собственного гонорара – около 10000 руб. При затратах в 28000 руб. это неплохо, хотя, конечно, все равно значительно меньше, чем сумма, которую Смирдин предлагал Пушкину за отказ от издания журнала – 15000 руб. Таким образом, если исходить из современной концепции альтернативных издержек (opportunity costs), решение издавать журнал можно считать неудачным. Но если применять традиционные методы учета издержек и выручки, проект обеспечил доход в сумме около 10 000 руб.

Подведем финансовый итог литературной деятельности Пушкина. При всех критических замечаниях, высказанных в адрес Смирнова-Сокольского, надо отдать ему должное – он первым произвел подсчет доходов Пушкина в этой области. Конечно, его расчет нуждается в корректировке, но он проделал очень важную работу, которая является основой для всех дальнейших исследований. По его данным, сумма доходов Пушкина была равна 255180 руб[161]. В эту сумму Смирнов-Сокольский включил жалованье чиновника, или, как он его назвал, «государево жалованье», в сумме 25000 руб. Основание – фактически Пушкин не служил, а «рылся в архивах». Это цифра неточна, как было показано выше. Но и производить расчет таким образом неверно. При подобном подходе в литературные доходы нужно было бы включить и жалованье в более ранний период – до ссылки на Юг. Тогда Пушкин тоже фактически не служил. Смешивать жалованье государственного служащего и доходы литератора не стоит.

Из оставшейся величины 230180 руб. определенные сомнения вызывает величина журнальных гонораров Пушкина, кроме тех, которые уплатил Смирдин за 1834–1835 гг. Смирнов-Сокольский считал, что разумно взять «приблизительную цифру. в полтора раза большую, чем та, которую уплатил за журнальную работу Смирдин. Это будет 50 000 рублей – сумма, как мне кажется, взятая с „допуском“, отнюдь не преувеличенным» [162]. Подход спорный: почему взят коэффициент 1,5, а не 1 или 1,25? В то же время у нас нет альтернативной оценки, поэтому приходится оставить в расчете эту величину.

На одну неточность в данных Смирнова-Сокольского любезно указал И. С. Сидоров. Он сообщил мне, что, согласно найденным им архивным документам[163], в 1833 г. Пушкин получил от Смирдина за издание «Евгения Онегина» не 12000, как считал Смирнов-Сокольский, а 15000 руб. Таким образом, доходы Пушкина должны быть увеличены на следующие суммы: 3000 руб. («Евгений Онегин»), 16 200 руб. («История Пугачева») и 10000 руб. («Современник»). Итак, доходы Пушкина как литератора и книгоиздателя можно оценить следующим образом:

255180-25000 + 3000 + 16200 + 10000 = 259380 руб., т. е. около 260 тыс. руб.

Безусловно, это весьма значительная сумма, но сохранялся долг казне – 20 тыс. руб. Кроме того, Пушкин не только много зарабатывал, но и много тратил.

Игрок

В рассказе Л. Н. Толстого «Два гусара» наблюдающий за карточной игрой граф Турбин громко говорит: «Скверно!» «Что же вам не нравится, граф? – учтиво и равнодушно спросил банкомет. – А то, что вы Ильину семпеля даете, а углы бьете. Вот что скверно»[164]. Турбин сразу понимает, что банкомет – шулер. Однако современному читателю это непонятно, как непонятны и многие эпизоды не только в произведениях, но и в жизни Пушкина. Так, 1 сентября 1828 г. он писал Вяземскому: «Пока Киселев и Полторацкие были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом

А в ненастные дни собирались они

часто.

Гнули, <…> их <…>! от 50-ти

на 100.

И выигрывали и отписывали

мелом.

Так в ненастные дни занимались они

делом»[165].

Что, собственно, означает «гнуть от 50 на 100»? Для Вяземского, конечно, это никакой загадки не представляло. Он знал, что Пушкин много играл в карты, и старался этому воспрепятствовать. В письме от 11 июня 1824 г. Вяземский писал жене в Одессу, что если Пушкину будут нужны деньги, то «дай ему несколько сотен рублей под залог его будущего бессмертия, то есть новой поэмы. Только смотри, чтобы он эти деньги не употребил на шалости, на игру; на девки – можно!»[166]

Известно, что Пушкин обычно проигрывал и проигрывал много. А собственно, почему? Понять причины неудачливости Пушкина без знания правил карточной игры довольно сложно.

Между тем, игра, о которой Пушкин рассказывал Вяземскому и в которую играли герои пушкинских произведений и рассказа «Два гусара», совсем проста. Ее название – банк, фараон или штосс. Игроков может быть всего двое – банкомет и понтер. В более сложном случае понтеров может быть несколько. У каждого игрока своя колода карт; в пушкинское время обычно играли колодами из 52 листов. Понтер доставал из своей колоды карту, на которую назначал ставку. Карта лежала на столе рубашкой наверх, так что ее никто не видел. Деньги можно было положить на карту или написать размер ставки, обычно мелом на зеленом сукне карточного стола («отписывали мелом»).

После этого понтер сдвигал («подрезал») часть колоды банкомета, и тот начинал метать карты, выкладывая их по одной (рубашкой вниз), сначала направо, потом налево, затем снова направо, налево и т. д. Когда банкомет выкладывал карту, на которую была сделана ставка, понтер должен был открыть свою карту. Если карта, на которую поставил понтер, ложилась направо, выигрывал банкомет (тогда говорили, что карта понтера «убита»). Если налево – выигрывал понтер (карта была «дана»). Масть при этом не имела значения. Если направо и налево ложились одинаковые карты, то выигрывал банкомет.

До начала метания карт банкометом понтер мог увеличить ставку, загнув один или несколько углов своей карты. Один угол означал удвоение ставки, два – увеличение ставки в четыре раза. Понятно поэтому, почему Пушкин «гнул» от 50 на 100 – он удваивал ставку. Простая ставка называлась «семпелем». Герой рассказа Толстого быстро понял, что банкомет – шулер, и для знающего читателя это тоже почти очевидно. Банкомет позволял понтеру выигрывать простые ставки («давал семпеля»), а сам выигрывал удвоенные («бил углы»).

У кого больше шансов выиграть – у банкомета или понтера? В одной из лучших книг о быте того времени, хорошо описывающей правила штосса, утверждается, что «шансы на выигрыш у банкомета и понтеров оказывались совершенно равными»[167].

Это мнение распространено достаточно широко[168], но оно ошибочно. Вероятность выиграть у банкомета больше, чем у понтера. Причина заключается в том, что из колоды первая карта выкладывается направо, и если она совпадает с картой понтера, то выигрывает банкомет. Вторая карта ложится налево, и понтер может выиграть только в том случае, если до этого не выиграл банкомет, т. е. выигрыш понтера – условное событие. Ситуация в какой-то степени аналогична дуэли, в которой дуэлянты стреляют по очереди. Понятно, что первым стрелять лучше.

Приведем простой пример. Пусть в колоде всего четыре карты – два туза и два короля. Допустим, понтер ставит на туза. Вероятность выигрыша банкомета в первой прокидке – ½. С вероятностью ½ направо ляжет король, и в колоде останется два туза и один король. Теперь вероятность того, что налево ляжет туз – ⅔, но это произойдет при условии, что туз не выпал раньше. Поэтому вероятность выигрыша понтера при первой прокидке равна ⅔ × ½ = ⅓. Но если налево опять ляжет король, то в колоде останется только два туза, и при следующей прокидке банкомет гарантировано выигрывает. Таким образом, итоговая вероятность выигрыша понтера равна ⅓, а банкомета– ⅔, т. е. вдвое больше. Конечно, при увеличении числа карт в колоде разрыв в шансах сокращается, но он остается. Для колоды в 52 карты вероятность выигрыша игрока – 48 %, банкомета – 52 %[169]. Разрыв в 4 % может показаться небольшим, но при большом числе игр это очень значительная величина. Даже в рулетке, в которую так неудачно играл Ф.М. Достоевский, шансов на выигрыш у него было несколько больше. Если игрок ставит на «красное», то, когда выпадает «черное» или «о» (зеро), выигрывает казино. Вероятность выпадения зеро– ⅓7, то есть 2,7 %, шансы красного и черного – одинаковы, то есть (100 % – 2,7 %) / 2 = 48,65 %. Это и есть вероятность выигрыша игрока. Вероятность же выигрыша казино – 51,35 % (48,65 + 2,7).

Поэтому первая причина проигрышей Пушкина – стандартна для любого игрока. Банкомет всегда имеет преимущество, и в среднем все игроки, которые сами не держат банк, проигрывают. Пушкин не был профессиональным игроком и не мог выступать банкометом в игре с несколькими участниками. Он мог быть банкометом только в игре один на один, но в и в таких играх чаще проигрывал.

Вторая причина– Пушкин был плохим игроком. Понятно, что в штосе умение играть значит гораздо меньше, чем при игре в бридж, вист или в преферанс. В коммерческих играх, впрочем, Пушкин тоже не был мастером. Вот что он писал жене 21 августа 1833 г. из Павловского в Петербург: «Здесь объедаюсь я вареньем и проиграл три рубля в двадцать четыре роббера в вист»[170]. Проиграть за 24 партии 3 рубля – немного. В азартных играх проигрыши были несоизмеримо больше. В этих играх очень важно вовремя остановиться, а Пушкин, судя по всему, таким умением не обладал. Если кончались деньги, он мог даже ставить на кон свои произведения. Весной 1820 г. Пушкин «полупродал-полупроиграл» Н. В. Всеволожскому рукопись первой книги стихотворений, оценив ее в 1000 руб.[171] О другом случае Пушкин 1 декабря 1826 г. писал Вяземскому: «Во Пскове вместо того, чтобы писать 7-ую гл. Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно»[172].

Но, по нашему мнению, гораздо более важной была третья причина– Пушкин порой садился играть с профессиональными игроками, такими, как В. С. Огонь-Догановский, и здесь его ждали самые большие проигрыши. По этическим представлениям того времени, даже если выигравший был шулером, карточный долг считался долгом чести.

Первым и пока единственным исследователем, который занимался изучением темы «Пушкин и карты», был Г. Ф.Парчевский, издавший книгу именно с таким названием. Он предпринял попытку составить перечень карточных игр, в которых участвовал Пушкин[173]. Конечно, этот список не является полным. Например, в нем не упоминается игра, о которой Вяземский 18 сентября 1828 г. пишет Пушкину: «….узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину. Дело не хорошее. <…> По скверной погоде, я надеялся, что ты уже бросил карты и принялся за стихи»[174]. Последний проигрыш, о котором упоминает Парчевский, произошел в 1834 г., однако представляется, что это не совсем так. П. П. Вяземский писал, что «Пушкин до кончины своей был ребенком в игре, и в последние дни жизни проигрывал даже таким людям, которых кроме него обыгрывали все»[175]. 1834 год – явно не «последние дни». П. П. Вяземский был сыном П. А. Вяземского, близкого друга Пушкина, и его суждениям можно доверять.

К составленному Парчевским «Перечню карточных игр с участием А. С. Пушкина» могут быть высказаны и другие замечания. Строго говоря, вопросы относятся не столько к нему, сколько к авторам тех работ, на которые он опирался. Прежде всего, отметим, что Парчевский использовал комментарии к приходнорасходным записям Пушкина, опубликованным в книге «Рукою Пушкина» (1935). В литературе, с подачи М.А. Цявловского, бытует мнение о том, что «Пушкин делал очень часто ошибки, так что с бухгалтерской точки зрения все эти записи малого стоят»[176]. С этим утверждением трудно согласиться. Конечно, с лицейских времен Пушкин недолюбливал математику, в его вычислениях есть неточности. Но записи он делал для себя, и для его целей они были достаточны и вполне информативны. Другое дело, что современным исследователям они не всегда понятны.

Более того, некоторые комментарии, сделанные издателями сборника «Рукою Пушкина», по моему мнению, не бесспорны. Например, в книге приводятся следующие цифры[177]:

В комментарии утверждается, что «это – подсчет карточных проигрышей и, может быть, выигрышей»[178]. Парчевский согласен с такой интерпретацией, и в своем перечне пишет о проигрыше в сумме 7720 руб. Допустим, хотя полной уверенности в этом нет, что 10570 – действительно сумма карточного проигрыша. Но суммы в 2500, 200 и 150 руб. могли быть не выигрышами, а просто частичной оплатой карточного долга. 10 570 руб. наличными у Пушкина, конечно, быть не могло, но спустя какое-то время он мог часть долга погасить.

Есть в этой записи одна деталь, представляющаяся мне крайне важной. Под цифрой 7720 стоит цифра 6 и затем подведен итог – 1720. Очевидно, что это не просто 6, а 6 тыс. рублей, причем речь идет о поступлении 6 тыс. руб. Но ни авторы комментария, ни Парчевский не обратили на эту цифру внимания. По их логике, это мог бы быть выигрыш размером в 6000 руб., но тогда и итоговый проигрыш был бы равен всего 1720 руб. – в несколько раз меньше, чем 10570 руб. Однако таких крупных выигрышей у Пушкина не бывало. По моему мнению, история с цифрой 6 имеет другое объяснение.

В списке Парчевского есть проигрыш И. А. Яковлеву 6000 руб. И в этом случае Парчевский следует другим исследователям. Правда, первый из них, Вересаев, дает достаточно осторожную формулировку: «Пушкин задолжал Яковлеву шесть тысяч рублей, – вероятнее всего, проиграл в карты»! Затем, уже в 1980-е гг., Л. А. Черейский пишет достаточно осторожно, что Яковлев – «партнер Пушкина по карточной игре» и что письма Пушкина Яковлеву «касаются долга (проигрыша)»[179][180]. Но уже для Сергеева (1990-е гг.) вопрос ясен: «долг этот был, несомненно, карточный»[181]. Когда возник долг или произошла неудачная игра? Парчевский датирует проигрыш Пушкина «весной 1829-го, не позднее марта-апреля».

Почему указана такая дата? Очевидно, что она появилась в связи с письмом Пушкина Яковлеву, собиравшемуся уехать за границу, во Францию. Поскольку этот сюжет важен, приведем полный текст письма:

И. A. Яковлеву

Вторая половина марта – апрель 1829 г. (?), Москва.

Любезный Иван Алексеевич.

Тяжело мне быть перед тобою виноватым, тяжело и извиняться, тем более, что знаю твою delicacy of gentlemen. Ты едешь на днях, а я все еще в долгу. Должники мои мне не платят, и дай бог, чтобы они вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 т.[ысяч]. Во всяком случае ты первый получишь свои деньги. Надеюсь еще их заплатить перед твоим отъездом. Не то позволь вручить их Алексею Ивановичу, твоему батюшке; а ты предупреди, сделай милость, что эти 6 т.[ысяч] даны тобою мне в займы. В конце мая и в начале июня денег у меня будет кучка, но покамест я на мели и карабкаюсь.

Весь твой А. П.[182]

Прежде всего, становится понятна датировка Парчевского – проигрыш не мог произойти позже, чем обозначенная дата письма. Но мог случиться и гораздо раньше – ведь Пушкин пишет, что он «все еще в долгу». Долг явно не мог возникнуть накануне написания письма. И само письмо точной даты не имеет: по-видимому, при подготовке академического издания ориентиром для датировки были слова Пушкина «едешь на днях». Гораздо важнее то, что Пушкин пишет о долге, но из текста письма вовсе не следует, что речь идет именно о карточном долге.

Пушкин вновь писал Яковлеву своем долге через семь лет, 9 июля 1836 г., после того как тот вернулся в Россию: «Я так перед тобою виноват, что и не оправдываюсь. Деньги ко мне приходили и уходили между пальцами – я платил чужие долги, выкупал чужие имения[183] – а свои долги остались мне на шее. Крайне расстроенные дела сделали меня несостоятельным… и я принужден у тебя просить еще отсрочки до осени» [184]. Конечно, осенью 1836 г. финансовое положение Пушкина лучше не стало – Яковлев получил свои 6000 руб. от Опеки, уже после смерти Пушкина. Но и в этом письме нет ни намека на то, что это – карточный долг.

Пушкин упоминает о Яковлеве в письме к М. С. Судиенко от 15 января 1832 г., в котором пишет, что «расходы свадебного обзаведения, соединенные с уплатою карточных долгов», расстроили его дела, и что ему нужен заем в сумме 25 тыс. руб. Пушкин отмечает, что из «крупных собственников» он состоит «в сношениях более или менее дружеских» только с ним, с Яковлевым и еще с неким «третьим». Однако «сей последний записал меня недавно в какую-то коллегию и дал уже мне (сказывают) 6000 годового дохода; более от него не имею права требовать». О Яковлеве Пушкин пишет, что в прежнее время явился бы к нему «со стаканчиками и предложил бы ему un petit dejeuner; но он скуп, и я никак не решусь просить у него денег взаймы. Остаешься ты»[185].

Письмо подтверждает, что у Пушкина с Яковлевым были дружеские отношения, но при существующем долге обращаться к нему за новой ссудой было бы нелепо[186]. Ссылка на скупость Яковлева понятна, она нужна только для того, чтобы Судиенко осознал: только он может помочь. «Третий» – конечно, Николай I, и «требовать» от него Пушкин действительно ничего не мог. В январе 1832 г. Пушкин на самом деле не знал, какое жалованье ему назначат. Нащокину он писал, что и 4000 руб. было бы хорошо, но потенциальному кредитору надо было показать более значительные будущие доходы. Судиенко, конечно, денег Пушкину не дал. Но, во всяком случае, аргументов в пользу версии о карточном проигрыше это письмо не дает.

И теперь, после рассмотрения отношений Пушкина с Яковлевым, можно вернуться к записи о карточных долгах. По моему мнению, логично предположить, что Пушкин взял у Яковлева в долг 6 тыс. руб., причем не в 1829 г., а раньше, во второй половине 1828 г., когда активно играл в карты и проигрывал. Именно поэтому цифра 6 была в приведенной выше записи – Пушкин за счет займа у Яковлева погасил карточные долги.

Если следовать перечню Парчевского, общая сумма выигрышей Пушкина составляла 7150 руб., проигрышей – 82 272 руб. Поскольку 6 тыс. займа у Яковлева, скорее всего, не принадлежат к карточным долгам, более вероятной является цифра 76 272 руб. Итог – около 69 тыс. руб. убытка.

Эта оценка, очевидно, занижена, поскольку в мемуарной литературе немало упоминаний о том, что Пушкин играл и проигрывал, но о конкретных размерах проигрыша данных нет. Тем не менее даже цифра в 69 тыс. руб. дает представление о масштабах проблемы.

Помещик

Деятельности Пушкина как помещика Щеголев посвятил целую книгу, включенную в состав настоящего издания. Основная задача нашей статьи – определить более точно, чем это делалось раньше, доходы Пушкина. Поэтому здесь нас будут интересовать два сюжета – получение и обслуживание Пушкиным ипотечного кредита и размеры доходов, получаемых от имений.

Отец Пушкина, Сергей Львович, узнав о намерении сына жениться, в июне 1830 г. передал ему часть крестьян из принадлежавшего ему села Кистеневка– 200 душ. Пушкин имел право получать от них доход, использовать в качестве залога по банковскому кредиту, но не мог продавать. Из-за административных проблем, связанных с наличием к С. Л. Пушкину финансовых требований, оформление затянулось, и Пушкин вступил во владение имением лишь 16 сентября 1830 г.[187]

Крестьяне находились на оброке, который взимался трижды в год (так же, как и выплачивалось жалованье чиновникам). Но время сбора оброка отличалось – были мартовская, июльская и ноябрьская трети. У исследователей по поводу Кистеневки господствовала точка зрения, высказанная еще Б. М. Модзалевским: «Именьице было небольшое и захудалое, и пользы Пушкину было от него мало (см. в письмах его от 1 и 2 мая и 3 июня 1835, 3 и 14 июня 1836 г.), – тем более что перед свадьбой он заложил его тысяч за 40,– и впоследствии доходы шли главным образом на покрытие долга Опекунскому совету»[188].

Прежде всего отметим, что единовременное получение под залог имения крупной суммы денег – уже немалая польза. Рассмотрим структуру кредита, условия его погашения и ответим на вопрос, шли ли доходы от кистеневских крестьян на погашение кредита.

Пушкин взял кредит в Московской Сохранной казне Воспитательного дома, хотя основное время он проводил не в Москве. Понятно, почему он обратился в Московскую, а не в Санкт-Петербургскую казну. Это был прежде всего вопрос логистики и пересылки документов. Для получения кредита необходимо было собрать справки о залоге, а Кистеневка находилась в Нижегородской губернии, намного ближе к Москве, чем к Санкт-Петербургу.

Пушкин писал Плетневу 16 февраля 1831 г.: «…заложил я моих 200 душ, взял 38000 – и вот им распределение: 11000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым – пиши пропало. 10000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17000 на обзаведение и житие годичное»[189]. Но при этом возникает вопрос – почему Пушкин пишет только о 38 тыс. руб.? По закону, за заложенную крестьянскую душу из деревень, расположенных в губерниях первого разряда, полагалось выдавать 200 руб. кредита. Сельцо Кистеневка находилось как раз в такой губернии – в Нижегородской, т. е. при залоге 200 крестьян общая сумма кредита должна быть равна 40 тыс. руб.

Ссуда действительно составила 40 тыс. руб., но на руки Пушкин получил только 38 000: часть средств (1000 руб.) была заблокирована в связи с требованием В. И. Кистера[190] об оплате старого заемного письма[191]. При этом по правилам Сохранной казны Пушкин должен был стать вкладчиком и внести определенную сумму на депозит. «И он внес в кассу казны 1000 руб. В алфавите вкладчиков появляется запись: „1831 г. февраль. 10 класса Пушкин Александр Сергеевич № 41862“»[192].

Отметим, что с условиями кредитования Пушкину повезло – решение о выдаче ему кредита было принято 5 февраля 1831 г.[193], а с 1 января 1830 г. были снижены ставки по кредитованию. По долгосрочным кредитам на срок 37 лет ставка устанавливалась в 5 % годовых, годовое погашение основного долга – в размере 1 %. При этом не производился вычет в пользу увечных, но взималась премия в размере 1,5 %[194]. Для «банковых установлений», как тогда назывались банки и сохранные казны, законодательно определялся и график погашения долга. Стандартный расчет для суммы в 10 тыс. руб. носил обязательный характер.

Расчет платежей по кредиту в 10 000 руб. на срок 37 лет[195]

Поскольку долг Пушкина составлял 40000 руб., он должен был ежегодно выплачивать в 4 раза больше, чем указано в таблице, т. е. 2400 руб. Но Пушкин, как можно было ожидать, не был самым аккуратным заемщиком. Получив деньги в феврале 1831 г., он только в августе, через 6 месяцев, решил поинтересоваться, сколько, когда и каким способом ему надо платить в Сохранную казну, которую он, с некоторым основанием, называл ломбардом. Об этом Пушкин спрашивал Нащокина: «…покорнейшая просьба: узнай от Короткого[196], сколько должен я в ломбард процентов за 40000 займа, и когда срок к уплате?.. Да растолкуй мне, сделай милость, каким образом платят в ломбард? Самому ли мне приехать? Доверенность ли прислать? Или по почте отослать деньги?» [197] На самом деле все три варианта оплаты были вполне «рабочими», но Пушкин достаточно долго не занимался своим кредитом – три срока платежа (1832, 1833, 1834) были просто пропущены, и деньги не вносились.

Между тем оброк с кистеневских крестьян поступал. Предполагалось, что сумма его должна была составлять 3600 руб. в год. Судя по документам, собираемость была вполне удовлетворительной. Так, 19 октября 1831 г. Михайла Калашников, управляющий, писал Пушкину: «…препровождаю к вашей милости оброку 1200 руб. изволите приказывать счет вашей милости со вступления к вам во владение, декабрьскую – треть Василий Козлов вашей милости в бытность в Болдине доставил; мартовскую треть получено мною от Никана Семенова 890 руб. и доставлены вашей милости из которого мне приказали вычесть 400 руб. издержанные по свидетельству и введение во владение; теперь 1200 р. и 1200 – декабрьской до марта и кончится 3600 руб…»[198]. Несмотря на несколько корявый стиль письма, смысл его ясен – разделенная на три части общая сумма годового оброка в 3600 руб. Пушкину доставлена.

Судя по письмам Калашникова от 7 марта 1832 г.[199] и в начале января 1833 г.[200], оброк за 1832 г. тоже поступил. В счете старосты Кистеневки Петра Петрова о доходах и расходах за 1833-й и за первую половину 1834 г. указано, что в 1833 г. «собрано аброку на 3 части 3860 [руб.] 8 [коп.]», а за две трети 1834 г. – 1169 [руб.] 67 к[оп.] и 285 [руб.] 10½ [коп.]» плюс 543 руб. 55 коп. недоимки прежних лет, итого 1810 руб.[201] Да, по данному счету в 1834 г. оброка было собрано меньше, чем полагалось, но в первую треть до суммы 1200 руб. не хватало только 31 рубля, вторая треть «провалилась», но «щет» относится к первой половине года. Итоговая сумма за 1834 г. могла быть существенно больше.

Важен еще один момент. При описании экономики книгоиздательства я рассматривал выручку, затраты и итоговый доход. Такой же подход применим и к анализу крестьянского хозяйства. Часть собранного оброка могла расходоваться на текущие нужды. Собранный оброк был аналогичен выручке, а оброк, отправленный Пушкину, являлся доходом. Но по тому же «щету» Петрова видно, что оброк был не только собран, но и отправлен барину. За 1833 г. такого «расходу» – 3896 руб., за первую половину 1834 г. «в расходе аброка отправки» – 1842 руб. 20 коп.[202] За вторую половину 1834, за 1835 и 1836 гг. подобных данных у нас нет, но вполне можно предположить, что ситуация с оброком если и ухудшилась, то не столь сильно. Допустим, оброк в 1834 г. составил 3000 руб., а в 1835 и 1836 гг. – 2500 руб., т. е. всего – 8000 руб.

В апреле 1834 г. Пушкин взял на себя управление Болдиным [203]и отказался от этой обязанности в мае 1835 г.[204] Действия Пушкина в качестве менеджера, его управленческие решения[205] или отсутствие таковых[206], его финансовые взаимоотношения с родителями, братом, сестрой и ее мужем, причины отказа от управления Болдиным – все эти вопросы будут рассмотрены в нашей отдельной, значительной по объему публикации[207]. Поскольку предполагалось, что в Болдино Пушкин вел дела только в пользу родителей и не получал вознаграждения, здесь нас интересуют только его доходы от Кистеневки и судьба его ипотечного кредита.

Пушкин не только отказался от управления Болдиным, он отказался от своих доходов. 1 мая 1835 г. Пушкин написал Пеньковскому, управляющему Болдиным и Кистеневкой: «Все ваши распоряжения и предположения одобряю в полной мере. <…> По условию с батюшкой, доходы с Кистенева отныне определены исключительно на брата Льва Сергеевича и на сестру Ольгу Сергеевну. <…> Болдино останется для батюшки»[208].

Какова же была общая величина доходов Пушкина как помещика? Прежде всего, это сумма оброка. Как уже показано, в 1831–1833 гг. оброк получался в сумме 3600 руб. в год, т. е. всего 10800 руб. Наша оценка за последующие годы – 8000 руб. Итого– 18800 руб. При этом с мая 1835 г. доходы поступали сестре Пушкина. Очевидно, Модзалевский, считавший доходы Пушкина незначительными, ошибался. Неверной была и его мысль о том, что эти доходы шли на покрытие долга за имение. Ежегодного оброка в 3600 руб. с избытком хватало бы на годовой платеж в 2400 руб. Что на самом деле происходило с ипотечным кредитом Пушкина?

Прежде всего отметим, что Пушкин пытался получить дополнительный кредит под своих уже заложенных крестьян – по 50 руб. за душу, и в принципе это соответствовало действующим правилам. Но для этого требовалось, чтобы у его крестьян было достаточно земли – не менее 5 десятин на душу. Оказалось, что земли у пушкинских крестьян недостаточно, поскольку основная территория Кистеневки – земля, вместе с другими кистеневскими крестьянами, – уже была заложена Сергеем Львовичем. Дополнительный кредит под своих крестьян Пушкину получить не удалось. Этот сюжет достаточно подробно описан С. В. Березкиной [209].

Зато Пушкин смог оформить кредит под еще не заложенных отцовских крестьян. 19 июля 1834 г. при залоге 74 душ Сергеем Львовичем было получено 13 242 руб.[210] Формально, при официальном размере кредита в 200 руб. за душу, общая сумма составила бы 14800 руб., но у Сергея Львовича были долги по ипотеке, и соответствующая сумма долга была вычтена из суммы нового кредита.

К 1834 г. число принадлежащих Пушкину мужчин в Кистеневке, по сравнению с 1831 г., увеличилось, и по новой переписи их числилось уже 226 человек[211]. 2 мая 1834 г. Калашников посоветовал Пушкину заложить этих крестьян, поскольку все равно нужно было заниматься закладом 74 крестьян Сергея Львовича [212]. Действительно, оформлять в залог 100 или 74 человека– разница невелика. И дополнительные доходы – 26 душ × 200 руб. = 6200 руб. – были бы для Пушкина совсем не лишними. Но, по неизвестным причинам, Пушкин этому совету не последовал. То, что Сергей Львович кредитовался в Петербургской Сохранной казне, а Пушкин – в Московской, вряд ли существенно увеличило бы административные издержки.

Сохранная казна длительное время не обращала внимания на то, что Пушкин не платил по кредиту, что свидетельствовало о низкой эффективности ее работы. По уставу Сохранной казны, при отсутствии своевременного платежа заемщику предоставлялся льготный период в 4 месяца– «на исправление». Если заемщик за это время вносил хотя бы треть от нужной суммы, ему давалось дополнительно 4 месяца, а при внесении еще одной трети суммы – еще 4 месяца на уплату всего оставшегося долга. При невыполнении хотя бы одного из этих условий заемщику должно было поступать требование о немедленной уплате всего долга, а в случае неуплаты заложенное имение поступало в управление Опекунского совета[213]. Схема вполне логичная и достаточно лояльная по отношению к заемщикам.

Пушкин получил кредит в феврале 1831 г., и первый платеж в сумме 2400 руб. должен был совершить через год. Он не заплатил ни в феврале 1832 г., ни по прошествии 4 месяцев – в июне. В июле 1832 г. Кистеневка (точнее, ее пушкинская часть)[214] должна была быть описана и передана в Опекунский совет для последующей продажи с торгов. Однако первый тревожный сигнал поступил только осенью 1834 г. Сергачский земский суд 15 октября 1834 г. потребовал от дворянского заседателя Трескина, чтобы тот за две недели провел опись Кистеневки[215]. В этот день Пеньковский сообщил Пушкину, что в Кистеневке «все благополучно»[216], но уже 30 октября он писал об угрозе описи имения. 10 ноября Пушкин ответил, что долг (речь шла о 7200 руб.) оплатит сам, «а из доходов Болдина не должно тратить ни копейки» [217].

Пушкин платеж не произвел, и Пеньковский стал действовать самостоятельно. 15 января 1835 г. он сообщил Пушкину, «уже в Губер[нское] Правление и в Земский Суд чиновникам отдал 200 руб., дабы не приступали к описи имения, еслибы в свое время уплачивать, тогда [бы] небыло бы хлопот и лишних расходов»[218]. Из письма Пеньковского Пушкину от 19 февраля 1835 г. известно, что еще 27 января Пушкин поручил ему добиться отсрочки в платеже 7200 руб. на 4 месяца[219]. После трех лет просрочки и при полном отсутствии платежей добиваться еще 4 месяцев отсрочки – эта задача была невыполнима. Пеньковскому, конечно, отказали, и он, понимая, что Кистеневку вот-вот отнимут, без разрешения Пушкина произвел требуемый платеж 7200 руб. При этом Пеньковский частично использовал пушкинские деньги, а 4920 руб. взял из болдинских доходов Сергея Львовича. Об этом он написал Пушкину 9 апреля 1835 г., добавив, что он и так добился отсрочки на 5 месяцев[220] и что «заседателя Сергачского Зем[ского] Суда отдано под суд за не исполнений описи Вашего имения»[221].

Комментируя эту ситуацию, Березкина делает правильный вывод: «Деньги за Кистенево, взятые из доходов Сергея Львовича, не были возмещены сыном, и это, по сути дела, было вознаграждение за управление нижегородскими имениями»[222]. По ее словам, Щеголев, считавший, что «с момента вступления в управление имением для себя лично Пушкин не пользовался крепостными доходами»[223], допустил ошибку[224].

Итак, угроза описи Кистеневского имения отступила. На какую сумму платеж в 7200 руб. уменьшил долг Пушкина? Формально это была как раз та оплата, которую он и должен был производить – по 2400 руб. за три года (1832, 1833 и 1834 гг.), и тогда уменьшение основного долга можно было бы вычислить по приведенной выше таблице. Но на самом деле платеж был внесен с запозданием на три года, поэтому сначала была засчитана просрочка в 366 руб., затем– уплата процентов в сумме 5939 руб.[225], и только оставшаяся сумма в 895 руб. пошла в погашение основного долга [226]. Это нормальная банковская практика, которая существует и в наши дни.

Погашение основного долга в 10 тыс. руб. за три года должно было составлять: 100 + 105 + 110,25 = 315 руб. 25 коп., а для долга Пушкина – 315,25 × 4 = 1261 руб. Но, как мы видим, ему было засчитано только 895 руб. – на остальное не хватило денег.

Более поздняя запись 1836 г.[227] гласит, что на 6 апреля 1836 г. уже был внесен 1261 руб. и 7 мая получено еще 900 руб., всего – 2161 руб. Если по поводу второй суммы все ясно (ее внес Пеньковский по распоряжению Павлищева, мужа сестры Пушкина[228]), то никаких документов, объясняющих источник первого платежа, у нас нет. Возможно, что и первая сумма, так же, как и вторая, была внесена из оброчных денег, по распоряжению Павлищева. Но не исключено, что для платежа были использованы средства Пушкина, находившиеся на депозите в Сохранной казне.

В 1835 г. Пушкину полагалось уплатить 2400 руб., из них – 463 руб. в погашение основного долга и 1937 руб. процентов. Поступившие 900 руб. были распределены следующим образом: 366 руб. – погашение капитального долга, 55 руб. 5 коп. – проценты и 478 руб. 95 коп. – просрочка. По нашему расчету, за 1835 г. было погашено 366 руб. основного долга и 1316 руб. 5 коп. процентов[229], а задолженность по процентам по этому году составила 2161–1316 = 845 руб.

Таким образом, из кредита в 40000 руб. за период с 1831 по 1835 гг. Пушкину удалось погасить только 1261 руб. (895 + 366), при этом у него остались неоплаченные проценты в сумме 845 руб. В итоге сумма долга Московской сохранной казне составила 40000 – 1261 + 845 = 39584 руб. Выплатив за пять лет 9391 руб., Пушкин смог уменьшить свою задолженность только на 416 руб. Впрочем, и это тоже обычная банковская практика, используемая и в наши дни. Так устроен механизм аннуитетного платежа– сначала банк получает основную сумму процентов, а погашение основного долга происходит позже. Пушкин же нес дополнительные издержки в связи с задержками платежей.

Платеж за 1836 г. полагалось внести только в начале февраля 1837 г. По правилам бухгалтерского учета, оценивая ситуацию на конец января, нам необходимо было бы учесть проценты за 1836 г., которые подлежали уплате в феврале 1837 г.[230] Однако при той степени точности оценок доходов Пушкина, которая нам доступна, это не вполне целесообразно.

Подведем итог деятельности Пушкина как помещика. Получено оброка—18 800 руб., 4920 руб. – «вознаграждение за управление», итого – около 27,7 тыс. руб. При этом у него сохранился долг перед Московской сохранной казной – около 39,6 тыс. руб.

Горожанин и семьянин

В этом разделе, что вполне естественно, речь идет не о доходах, а о расходах. Но, рассматривая бюджет Пушкина, имеет смысл хотя бы кратко затронуть проблему расходов. При этом нужно учитывать, что именно значительные расходы привели к формированию больших долгов Пушкина – как частных, так и долга государству.

Обучение в Лицее было бесплатным, и деньги Пушкину были нужны только на личные расходы. Они не могли быть значительными, поскольку лицеисты жили в достаточно замкнутом мире – здание Лицея и Царскосельский парк. По окончании Лицея Пушкин не проводил много времени на службе, а вел достаточно рассеянный образ жизни. 4 сентября 1818 г. А. И.Тургенев писал Вяземскому, что «Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал; целый день делает визиты б<…>, мне и княгине Голицыной, а ввечеру иногда играет в банк»[231].

Жалованье Пушкина в то время было меньше 60 руб. в месяц, и не совсем понятно, на какие средства он жил. Встречи с друзьями, посещение театра, общение с «милыми ветреными шлюхами»[232] – все это требовало денег. О его долгах в этот период, если не считать карточных, нам не известно. Скорее всего, традиционное представление о скупости отца Пушкина, Сергея Львовича, все же необходимо скорректировать. Какие-то деньги он сыну, по-видимому, давал.

В южной ссылке Пушкин сильно нуждался. Инзов, конечно, был прав, когда писал о недостатке у Пушкина «приличного платья». Ярким подтверждением тяжелого финансового положения Пушкина служат многочисленные упоминания о нехватке денег в его письмах. Приходилось брать в долг. Когда Пушкину стали поступать доходы от издания его произведений, ситуация улучшилась. Тем не менее он писал о своей жизни в Одессе: «… все еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни – впрочем я нигде не бываю, кроме в театре»[233]. Все же появилась возможность и отдавать долги. Сохранилось его письмо И.Н.Инзову от 8 марта 1824 г.: «Посылаю вам, генерал, 360 рублей, которые я вам уже так давно должен; прошу принять мою искреннюю благодарность. Что касается извинений, – у меня не хватает смелости вам их принести. – Мне стыдно и совестно, что до сих пор я не мог уплатить вам этот долг – я погибал от нищеты»[234].

Ссылка в Михайловское привела к уменьшению расходов – у Пушкина просто сократились возможности тратить. Возвращение из ссылки, нормальная жизнь привели к росту расходов. Но основные траты были связаны с карточной игрой, особенно в конце 1820-х гг. Речь шла о десятках тысяч рублей. Карточная игра в основном закончилась после женитьбы, которая, в свою очередь, привела к новым расходам.

Перед женитьбой Пушкин взял ипотечный кредит в размере 40000 руб. В уже процитированном выше письме Плетневу от 16 февраля 1831 г. Пушкин писал о распределении этих денег: «…11000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым – пиши пропало, 10000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17000 на обзаведение и житие годичное. Теперь понимаешь ли, что значит приданое и отчего я сердился? Взять жену без состояния– я в состоянии– но входить в долги для ее тряпок – я не в состоянии»[235].

Некоторые прогнозы Пушкина оказались точными. Деньги, которые Пушкин дал в долг теще, действительно пропали – долг не был возвращен. Предоставленную Пушкину компенсацию в виде заложенных бриллиантов вряд ли можно считать удовлетворительной. Медную статую Екатерины II, которую Гончаровы передали Пушкину как приданое, продать не удалось[236]. Нащокину понадобилось меньше денег, чем думал Пушкин, но эти деньги, действительно, оказались «верными», Нащокин достаточно быстро вернул долг.

Однако предположение о расходах на семейную жизнь было ошибочным. Пушкин не собирался входить в долги из-за тряпок жены – но пришлось. И на житье, как оказалось, денег потребовалось больше, чем он рассчитывал. Прежде всего, Пушкин, как семейный человек, не мог жить в гостиничных номерах. Надо было снимать жилье. В Петербурге Пушкины переменили несколько квартир[237]. Поначалу, в 1831 г., Пушкин за квартиру в доме Брискорн, на Галерной улице, платил 2500 руб. в год[238]. Затем издержки возросли. В сентябре 1833 г. Наталья Николаевна, не согласовав это с Пушкиным, сняла квартиру в доме А. К. Оливье на Пантелеймоновской улице за 4800 руб. в год[239]. Мужу оставалось только ворчать: «Если дом удобен, то нечего делать, бери его – но уж, по крайней мере, усиди в нем. Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплотясь со старыми»[240].

Когда Наталья договорилась с Пушкиным о переезде в Петербург своих сестер, 1 мая 1835 г. он заключил контракт с Баташевым о найме квартиры в его доме на набережной Невы за 6000 руб. в год[241]. Но аренда дорогих квартир – это только часть затрат. Много денег уходило на содержание семьи, зарплату прислуги (две няни, четыре горничные девушки, кормилица, кухонный мужик, повар, лакей, камердинер, служитель), оплату услуг кучера.

Как говорят, мужчину губят вино, карты и женщины. О картах мы писали раньше, но расходы на вино явно не были причиной денежных затруднений Пушкина. Однажды Пушкин встретил старого приятеля, вернувшегося из-за границы, и спросил о его впечатлениях от Петербурга. «Не могу надивиться, – отвечал тот, – как все изменилось: бывало, за обедом и у лучших людей ставили на стол хороший Медок, да и полно; теперь, где ни обедаешь, везде видишь Лафит[242], по шести и семи рублей бутылка»[243]. 10 июня 1827 г. Пушкин писал Погодину: «с вожделением думаю о Silleri по 11 руб. ассигнациями»[244]. Хорошее шампанское всегда дорого стоило, но 10–15 руб. – это был максимум. Из счетов, представленных Опеке, видно, что Пушкин обычно заказывал алкоголь в винном погребе Рауля, в основном по 2,54 руб. за бутылку.

Основные расходы были связаны с его статусом. В мае 1830 г. Е.М. Хитрово советовала Пушкину стать придворным: «Судя по тому, что мне известно об образе мыслей государя относительно вас, я уверена, что, если бы вы пожелали получить какую-либо должность при нем, она была бы вам предоставлена»[245]. В ответном письме Пушкин отверг такую возможность: «Быть камер-юнкером мне уже не по возрасту, да и что стал бы я делать при дворе? Мне не позволяют этого ни мои средства, ни занятия»[246]. Пушкин не хотел делать долги из-за нарядов жены, не собирался быть камер-юнкером, понимая, что это приведет к дополнительным тратам денег. Но в декабре 1833 г. пожалование в камер-юнкеры состоялось. Для светской жизни Пушкиным нужны были карета и кучер. Только оплата кучера составляла 300 руб. в месяц, или 3600 руб. в год. Заметим, что в это время жалованье Пушкина составляло 5000 руб. в год.

Дорого стоили туалеты Натальи Николаевны. Ее дочь от второго брака, А. П. Арапова, в своих мемуарах пытается отрицать, что расходы на наряды влияли на семейный бюджет: «Некоторые из друзей Пушкина, посвященные в его денежные затруднения, ставили в упрек Наталии Николаевне ее увлечение светской жизнью и изысканность нарядов. Первое она не отрицала. но всегда упорно отвергала обвинение в личных тратах. Все ее выездные туалеты, все, что у нее было роскошного и ценного, оказывалось подарками Екатерины Ивановны»[247]. Хотя какие-то подарки от тетки Пушкина получала, утверждение о том, все ценное и роскошное оказывалось подарками, конечно, не соответствовало действительности. Впрочем, трудно сказать, принадлежит ли такая интерпретация самой Наталье Николаевне или дочь решила создать приукрашенный портрет матери.

Версия о подарках от тетки красивая, но сохранились и документы, прежде всего, о покупках в модном магазине Сихлер (Sichler), расположенном на ул. Большая Морская, д.31. Пушкин 2 сентября 1833 г. писал жене: «Тебя теребят за долги, Параша, повар, извозчик, аптекарь, Mde Sichler etc., у тебя нехватает денег»[248]. В конце декабря 1834 г. долг магазину Сихлер составляет 1000 руб.[249], в первой половине 1835 г. – 3000 руб.[250]В 1836 г. при подсчете долгов Пушкин записывает: Сихл. – 3500, и, что интересно – тетке – 3000[251]. И наряды покупались в долг, и у тетки занимать приходилось. Последний счет Сихлер оплатила Опека. Заметим, что магазин Сихлер был, конечно, не единственным местом, где Наталья Николаевна приобретала наряды.

В 1835 г. денег Пушкину уже катастрофически не хватало. 22 июля он пишет Бенкендорфу:

В течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей. Кроме того, я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи; это вовлекло меня в такие затруднения, что я был принужден отказаться от наследства и что единственными средствами привести в порядок мои дела были: либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России, где закон предоставляет слишком слабое обеспечение заимодавцу и где займы суть почти всегда долги между друзьями и на слово.

Благодарность для меня чувство не тягостное; и, конечно, моя преданность особе Государя не смущена никакой задней мыслью стыда или угрызений совести; но не могу скрыть от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния Его Величества и что мне невозможно просить чего-либо.

Итак, Вам, граф, еще раз вверяю решение моей участи[252].

Естественно, что, получив такое письмо, Бенкендорф не мог не доложить об этом Николаю I. На письме есть резолюция Бенкендорфа: «Император предлагает ему 10 тысяч рублей и отпуск на 6 месяцев, после которого он посмотрит, должен ли он брать отставку или нет»[253]. Щеголев считал, что Пушкин был «аффрапирован» таким предложением, что «царская подачка совершенно его не устраивала», и что он «пошел дальше по пути унижения», обратившись с просьбой о ссуде в 30 000 руб.[254]

С такой оценкой трудно согласиться. Речь шла о безвозмездной выплате в размере 10000 руб. Такой подарок трудно считать подачкой, а возможность уехать на 6 месяцев в деревню – разве не то, чего так хотел Пушкин? Это не было решением всех проблем Пушкина, но предоставляло разумную отсрочку. Тем не менее ему нужна была большая сумма денег, и 26 июля 1835 г. Пушкин обратился с просьбой о ссуде в 30000 руб. и о приостановке выплаты жалованья до погашения этого долга[255]. Согласие Николая I было получено. Уже 31 июля 1835 г. А. Х. Бенкендорф сообщил управляющему МИДом К. К. Родофиникину о ссуде А. С. Пушкину и о том, что его жалованье должно удерживаться[256].

Каждый, кто брал кредит, знает, что важна не только, а порой и не столько сумма. Большое значение имеют условия кредита – ставка, срок, дополнительные требования, размер комиссий.

Решение императора о ссуде было принято, но ее детальные условия не были оговорены. Е.Ф. Канкрину требовались детали. В начале августа 1835 г. он подготовил докладную записку: «…министр финансов имеет счастие представить при сем к Высочайшему Вашего Императорского Величества подписанию два проекта указа, один с платежем указных процентов по сей ссуде, а другой без платежа оных, присовокупляя к тому, что из пожалованных ныне в ссуду 30 т. р. он предполагает удержать следовавшие от Пушкина на срок 22 марта сего года 10 т.р. с причитающимися за просрочку процентами»[257].

Понятно, что Канкрин хотел уточнить волю императора, но он не мог игнорировать тот факт, что Пушкин не начал погашать предыдущую ссуду, выданную на издание «Истории Пугачева», хотя к этому времени уже должен был это сделать. Для финансиста желание вычесть из нового кредита непогашенную сумму предыдущего кредита– вполне естественно. В комментариях к этому документу Березкина отмечает: «Николаем I был подписан первый проект указа, причем о вычете из новой ссуды 10 000 рублей и процентов за просрочку по их выплате в нем не было речи»[258].

Действительно, указ, подписанный 24 августа 1835 г., не содержал упоминания о прежней ссуде[259]. Это вполне логично, не царское дело – входить в подобные детали. Но в указе ничего не говорится и о процентах по ссуде. Однако Канкрин в тот же день, 24 августа, в письме Бенкендорфу упоминает о «ссуде без процентов» и о взыскании 10 тыс. руб. с процентами по прежнему долгу[260].

Пушкин, конечно, ждал иного итога. 6 сентября 1835 г. он написал Канкрину: «Осмеливаюсь просить Ваше сиятельство о разрешении получить мне с полна сумму, о которой принужден я был просить Государя, и о позволении платить проценты с суммы, в 1834 году выданной мне»[261]. В обмен на более гибкое отношение к нему как к заемщику он соглашался ухудшить условия первого кредита, лишь бы получить второй кредит в полном размере. Ответа сразу не поступило. 29 сентября Пушкин писал жене: «Канкрин шутит – а мне не до шуток»[262].

По-видимому, Канкрину потребовалось некоторое время для решения пушкинского вопроса. Он доложил об этой просьбе Пушкина Николаю I, высказав свое мнение – ссуду 1834 г. рассрочить на 4 года без процентов, вычтенные на ее погашение деньги и проценты за просрочку вернуть, но, с учетом «существующего на беспроцентные ссуды узаконения и Высочайшего подтверждения, чтобы из правил о вычетах для инвалидов ни в каком случае изъятия не допускать», вычет на инвалидов с последней суммы оставить в силе. Император 30 сентября 1835 г. на записке Канкрина написал «исполнить»[263]. 10 октября Канкрин распорядился, чтобы деньги за прежнюю ссуду были Пушкину возвращены[264].

Отметим, что и в этом случае Канкрин в итоге отнесся к поэту весьма доброжелательно. Он умело создает видимость полного соответствия условий кредитования Пушкина действовавшему законодательству и «Высочайшему подтверждению». Ведь при первой ссуде Канкрин согласовал, чтобы вычет на инвалидов с Пушкина не взимался. Трудно представить, что он был столь забывчивым и не помнил о том, что ранее сам совершил «изъятие из правил». Но зато, упомянув о готовности Пушкина платить проценты по ссуде, Канкрин создал у Николая I позитивное впечатление о Пушкине как о добросовестном заемщике. Это дало ему возможность не включать условие уплаты процентов в предлагаемое императору решение. В итоге благодаря Канкрину Николай I распорядился, чтобы обе ссуды Пушкину, в общей сложности равные 50 тыс. руб., оказались беспроцентными. Первая ссуда, в размере 20 тыс. руб., должна была быть возвращена в течение 4 лет, а вторая, в размере 30 тыс. руб., – в течение 6 лет, поскольку на ее погашение полностью шло удерживаемое жалованье Пушкина в размере 5000 руб. в год.

Пушкин, скорее всего, понял, что Канкрин отнесся к нему достаточно благосклонно, и надеялся, что в дальнейшем может рассчитывать на его помощь. После того как утром 4 ноября 1836 г. Пушкин получил пасквиль об избрании его коадъютором и историографом ордена рогоносцев, вечером того же дня он посылает вызов Дантесу. По условиям ссуды Пушкину на издание «Истории Пугачева», обязательство возврата средств переходило наследникам[265], т. е. прежде всего – жене. В связи с этим он решил урегулировать свои отношения с казначейством и 6 ноября обратился с письмом к Канкрину. В этом письме он сообщал, что должен был казне 45 тыс. руб. (долг уменьшился, так как 5000 руб. жалованья Пушкина за прошедший с моменты выплаты ссуды год пошли в ее уплату), просил принять в уплату имение в Нижегородской губернии, «которое верно того стоит, а вероятно и более»[266]

Это письмо ясно показывает, в каком состоянии находился Пушкин. Во-первых, он откровенно писал, что крестьян получил во владение от отца и не имел права продавать их до его смерти. Аргумент Пушкина о том, что «казна имеет право взыскивать, что ей следует, несмотря ни на какие частные распоряжения», выглядит странным – на самом деле он предлагал нарушить закон, возможно, не понимая этого. Во-вторых, непонятно, почему Пушкин решил, что Кистеневка «верно стоит» 45 тыс. руб. В то время действовало высочайше утвержденное 25 июня 1832 г. «Положение о порядке описи, оценки и публичной продажи имуществ», вступившее в силу с 1 января 1833 г.[267] Согласно этому положению, оценка имения определялась в размере 10-летнего чистого дохода. Даже если считать, что доход от Кистеневки был равен оброку в сумме 3600 руб., то итоговая оценка была бы 36 тыс. руб., но никак не 45 тыс. руб. Более того, имение было обременено долгом в сумме около 39 тыс. руб. [268]

Что же толкнуло Пушкина на написание такого письма? Прежде всего, он хотел решить вопрос о задолженности казне и, в случае неблагоприятного исхода дуэли, уберечь жену от нищеты. Но в этом письме есть еще и личная просьба к Канкрину – поскольку «это дело весьма малозначуще», не говорить об этом предложении императору, так как государь, вероятно, приказал бы простить долг, а Пушкин был бы вынужден отказаться, что, в свою очередь, могло показаться «неприличием, напрасной хвастливостью и даже неблагодарностью»[269]. Вроде бы все логично, но трудно избавиться от ощущения, что в глубине души Пушкин все же надеялся на прощение долга.

Однако делать этот моральный выбор Пушкину не пришлось– Канкрин написал ему, что, со своей стороны, считает «….приобретения в казну помещичьих имений вообще неудобными», и что в данном случае необходимо «испрашивать Высочайшее повеление»[270]. Естественно, на этом история с просьбой о погашении долга закончилась.

Дальнейшие события в жизни Пушкина известны – отсрочка дуэли, неожиданная информация о том, что Дантес влюблен в Екатерину Николаевну Гончарову, затем отмена дуэли, свадьба Дантеса и Екатерины, продолжение ухаживания Дантеса за женой Пушкина. Менее известны финансовые обстоятельства, связанные со свадьбой Дантеса, состоявшейся 10 января 1837 г. Д. Н. Гончаров, который был опекуном сестры, приехал к свадьбе из Москвы в Петербург и «дал Дантесу устное обещание выплачивать ежегодно сестре по 5000 руб. ассигнациями, причем 10000 руб. были выданы немедленно на приданое невесте»[271]. Можно представить реакцию Пушкина, который не только не получил приданого, но в 1831 г. был вынужден сам дать будущей теще аналогичную сумму денег (11 000 руб.), якобы в долг[272].

Один из последних документов, оставшихся от Пушкина, – записка Н. Н. Карадыкину, в которой говорилось: «Вы застали меня в расплох, без гроша денег. Виноват – сейчас еду по моим должникам сбирать недоимки, и коли удастся, явлюся к Вам»[273]. На записке не было даты, и издатели академического собрания сочинений Пушкина поставили датировку: «Декабрь 1836 – январь (до 26) 1837 г…». Трагическая дуэль состоялась 27 января, а 29 января Пушкин умер.

Долги Пушкина в 1837 г

Информация о долгах Пушкина на момент его смерти содержится в документах Опеки, учрежденной над детьми и имуществом Пушкина. Само по себе учреждение опеки над имуществом дворянина было стандартной практикой. Но в данном случае опекуны не следовали традиционной практике управления наследством умершего, а руководствовались запиской Николая I о милостях семейству Пушкина[274]. В соответствии с этой запиской долги Пушкина должны были быть погашены за государственный счет. Архив опеки был опубликован в 1939 г.[275] Долг Пушкина казначейству был равен 43333 руб. 33 коп., долги частным лицам, как пишет П. С. Попов, составляли 95 655 руб.[276] Таким образом, общая величина задолженности считалась равной 138988 руб. 33 коп. Эта цифра с тех пор является канонической, однако она не бесспорна.

В издании Архива опеки долги Пушкина, оплаченные Опекой в 1837 г., представлены в виде таблицы[277]. После таблицы помещен следующий комментарий составителя сборника П. С. Попова: «Следует оговорить две записи: под 15 мая за № 38 числятся „Выдано под расписку Натальи Николаевны Пушкиной на самонужнейшие расходы, не терпящие времени"; запись эта соответствует документу о задолженности прислуге, А. Н. Гончаровой, врачу Спасскому и проч. Что касается следующей записи (№ 39) под тем же числом („Выдано Наркизу Ивановичу г. Атрешкову"), то запись эта не отразилась на подсчете выплаты долгов и соответствующих оправдательных документов не имеет»[278]. Действительно, в итоговой ведомости сумма, выданная Атрешкову (Отрешкову), не учитывалась. Непонятно, зачем она вообще была включена в таблицу долгов, погашенных в 1837 г.

Общая сумма оплаченных долгов в приведенной таблицей равна 77508 руб. 92 коп. Но если вычесть сумму, выданную опекуну Атрешкову (2197 руб.), мы получим, что величина погашенных долгов составит 75 311 руб. 92 коп.

Однако это не окончательная сумма. В Архиве опеки после этой таблицы приведены документы о долгах Пушкина, причем иногда весьма значительных. Эти долги также были погашены Опекой, но, по неясным причинам, не вошли в единую таблицу, данные в которой заканчиваются февралем 1838 г. Долги, погашенные позднее, с марта 1838 г. по апрель 1839 г., собраны нами в дополнительную таблицу, в которой сумма погашенных долгов составляет 20 143 руб. 2 коп[279].

Если сложить эту величину с рассчитанной выше суммой в 75311 руб. 92 коп., то получим итоговую сумму в 95 454 руб. 94 коп. Эта цифра не совпадает с величиной в 95 655 руб., о которой писал Попов. Разница в 200 руб. не столь значительна, но все же интересно понять ее происхождение. В опубликованной книге «Архив опеки» сумма 95 655 руб. фигурирует только один раз – в предисловии Попова. Скорее всего, она взята из статьи Щеголева «Материальный быт Пушкина», вышедшей в 1929 г. (она включена в настоящее издание). По нашему мнению, либо у Щеголева (или Попова) была дополнительная информация о долгах, не вошедшая в изданную книгу, либо Щеголев при подсчете долгов Пушкина допустил эту небольшую неточность, а Попов фактически процитировал его.

Однако это не единственная неточность. В списке оплаченных долгов фигурирует погашение задолженности за квартиру в сумме 1150 руб. При этом из документов следует, что семья Пушкина занимала квартиру до 1 марта 1838 г. По контракту с княгиней С. Г. Волконской годовая плата составляла 4300 руб. в год, т. е. 1075 руб. за три месяца, или 358 руб. 33 коп. за месяц. В документах Опеки есть следующее подтверждение частичной оплаты: «Получено от Госпожи Пушкиной с 1-го сентября по 1-е декабря сего 1836-го года тысячу рублей ассигнациями»[280]. Это значит, что период оплаты составлял три месяца. Следовательно, счет в 1150 руб. включал оплату периода с 1 декабря по 1 марта в сумме 1075 руб. и 75 руб., недоплаченных Пушкиной за предыдущие три месяца.

Но Пушкин умер 29 января 1837 г., и включать оплату за февраль 1837 г. в сумму долгов Пушкина было бы неправильно. Поэтому сумму в 358 руб. 33 коп. необходимо вычесть из величины долгов Пушкина. Тогда общая величина частных долгов составит 95 096 руб. 61 коп.

Эта поправка, как и любое уточнение, имеет значение. Но есть и более важное обстоятельство. Когда один из заимодавцев Пушкина, ростовщик Шишкин, подал в Опеку ходатайство об оплате долгов Пушкина, он сначала указал сумму в 15 960 руб. Однако опекуны усомнились в том, что Пушкин получил от него в долг именно эту сумму. Разбирательство заняло определенное время, при этом выяснилось, что сумма долга меньше и равна 12500 руб., а часть залога, в частности вещи, принадлежавшие Александре Николаевне Гончаровой, оказалась утраченной. Поскольку сам Шишкин умер, опекуны продолжили переговоры с его вдовой. Вдова согласилась заключить с Опекой мировое соглашение, по которому она получала 10 тыс. руб.[281] и возвращала залог (в том числе серебряные вещи, принадлежавшие Соболевскому).

Однако к этому времени Опека уже «выделила» на погашение долга Шишкину 15960 руб., поэтому было принято решение компенсировать Александре Николаевне потерю ценных серебряных вещей и отдать ей 3460 руб. Отметим, что эта величина – разница между 15960 руб. и признанным долгом в 12500 руб., а не суммой, которая была выплачена жене Шишкина. Опека же при этом получила экономию в 2500 руб. Впрочем, 2500 руб. – это реальный долг Пушкина, деньги, которые были им получены. Поэтому они должны быть добавлены к общей сумме долга.

Естественный вопрос, возникающий при этом, – насколько вообще правомерно долги Александры Николаевны считать долгами Пушкина. Она получила от Опеки 2500 руб., которые вошли в выплату Наталье Николаевне в размере 5356 руб. (пункт 38 в первой таблице долгов) и 3460 руб. за вещи, итого 5960 руб. – сумма значительная. Но нужно учитывать, что в последние годы жизни Пушкина он, его жена и ее сестры, Александра и Екатерина, жили вместе. Поэтому заем, полученный под залог вещей Александры, и деньги, которые Наталья взяла у нее в долг, шли в общий семейный бюджет Пушкина.

Итак, сумма частного долга Пушкина должна быть уменьшена на 358 руб. и увеличена на 2500 руб. Таким образом, уточненная сумма долгов равна 97596 руб.

Заключение

Подведем итоги экономической деятельности Пушкина.

Доходы:

Как чиновника 30 350 руб.

Как литератора и издателя 260 000 руб.

Как помещика 27 700 руб.

–

Итого 318 050 руб.

Долги (на январь 1837 г.):

Казначейству 43 333 руб. 33 коп.

Московской сохранной казне 39 584 руб.

Частным лицам 97 596 руб.

–

Итого 180 513 руб. 46 коп.

Сумма убытка от игры в карты составила 69 000 руб. Отметим, что Опека не занималась долгом Пушкина Московской сохранной казне, возникшем при залоге 200 крестьян в 1831 г. Что стало с этой задолженностью, нам не известно.

Что из этого следует? Свое отношение к заработкам Пушкин сформулировал четко: «Я деньги мало люблю – но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости»[282]. В литературных произведениях у него встречаются тонкие экономические замечания. В «Истории села Горюхина» иронически описаны ошибки помещичьего управления. При обсуждении цены Михайловского он рассуждал весьма здраво и писал Павлищеву: «Оценка ваша в 64000 выгодна; но надобно знать, дадут ли столько. Я бы и дал, да денег не хватает, да кабы и были, то я капитал свой мог бы употребить выгоднее»[283]. Но в практической деятельности Пушкин не всегда был успешен. Сестра Ольга Сергеевна была права, когда писала о его управлении крестьянским имением: «Он очень порядочный и дела понимает, хотя и не деловой»[284].

Если посмотреть на структуру доходов Пушкина, то как чиновник он заработал 9,5 % от общей суммы, как помещик – 8,7 %, а литературные доходы составили 81,8 %. На самом деле, в этом соотношении есть вполне понятная логика. Пушкин не считал службу своим призванием, в аграрных проблемах он не разбирался, к погашению задолженностей относился беспечно. Так, например, трудно понять, почему он ни разу сам не вносил в Сохранную казну платы по кредиту– в конце концов, 2400 руб. в год были для него не такими большими деньгами. Делом жизни Пушкина была литература. И в этой сфере он смог добиться хороших финансовых результатов. Конечно, прежде всего он был гениальным писателем, и публика была готова платить за его книги. Кроме того, определенную роль сыграло и умение Пушкина управлять продажами своих произведений. Он понимал этот бизнес и мог зарабатывать литературой[285].

Хотя Пушкин и получал хорошие доходы, его расходы были чрезмерно велики. Не будучи хорошим игроком в карты, он играл часто, делал большие ставки и в большинстве случаев проигрывал. Значительными были траты на семейную жизнь. Управлять расходами у Пушкина не получалось. Долги были значительными. Впрочем, это было характерно для многих дворян.

Итак, к самому Пушкину относится тот вывод, который он сделал в статье о Вольтере: «Что из этого заключить? что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества; что настоящее место писателя есть его ученый кабинет, и что наконец независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы» [286].

Очерки материального быта Пушкина [287]

С. В. Березкина

Биография Пушкина изучается уже более полутора столетий и представляет собой разветвленную, основательно разработанную отрасль пушкиноведения. Важную сторону историко-культурного контекста научной биографии составляет область административно– и гражданско-правовых отношений. Наиболее продуктивный путь изучения этой области, на наш взгляд, связан с пересмотром архивно-ведомственных дел, проясняющим особенности функционирования различных учреждений и ведомств Российской империи в 1817–1837 гг. Многие из этих особенностей носят регионально-ведомственный или же кратковременный характер, поэтому слабо отражены в специальных работах по истории русского административного и гражданского права. Между тем подобная ведомственная специфика не только определяет течение целого ряда событий в жизни Пушкина, но и способствует пониманию особенностей его личности и поведения: например, история с заемными письмами, данными в пору несовершеннолетия, показывает способность Пушкина пойти на рискованный для кодекса дворянский чести шаг (раздел 1 настоящей статьи); залог имения в Опекунском совете, напротив, говорит о полном соответствии его поведения социальной дворянской норме (раздел 2); наконец, неудачные деловые начинания последних лет жизни указывают, что поэту были чужды нарождающиеся буржуазные отношения (разделы 3–4).

I. Заемные письма 1819–1820 гг

Е. А.Энгельгардт, директор Лицея с марта 1816 г., сделал в своих записях отметку о Пушкине-лицеисте:

Его высшая и конечная роль – блистать, и именно поэзией. Он основывает все на поэзии и с любовью занимается всем, что с этим непосредственно связано. Пушкину никогда не удастся дать своим стихам прочную основу, так как он боится всяких серьезных занятий, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный французский ум. <…> Его сердце холодно и пусто; в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нем воображением, оскверненным всеми эротическими произведениями французской литературы, которые он, когда поступал в Лицей, знал частию, а то и совершенно наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитания[288].

Энгельгардт сохранил свое мнение о Пушкине, критично отозвавшись о нем в 1821 г. в записке, представленной министру народного просвещения в связи с необходимостью защиты Лицея.

Мнение Энгельгардта укрепилось вследствие того рассеянного образа жизни, который поэт начал вести по выходе из Лицея. По-видимому, сразу же проявилось пристрастие Пушкина к карточной игре. Г. Ф. Парчевский, посвятивший теме «карты в жизни Пушкина» ряд работ, указал, что первое упоминание о подобном эпизоде можно усмотреть в рассказе о посещении поэтом гадалки Кирхгоф, относящемся к 1819 г.; в подтверждение сделанного ею предсказания Пушкин через несколько дней получил по почте деньги, представлявшие собой карточный долг одного из его лицейских товарищей[289]. На Юге, а затем и в Михайловском Пушкин вспоминал карточную игру, которая велась в петербургском доме Н. В. Всеволожского. Проигранную ему рукопись своего первого стихотворного сборника Пушкин сумел выкупить только в 1825 г. Круг игроков, собиравшихся в доме Никиты Всеволожского, хорошо известен, однако Пушкин имел отношение и к другому кругу, в котором карточную игру вела вовсе не «золотая молодежь» Петербурга. Именно из этого круга вышло первое из заемных писем, которое было дано Пушкиным барону С. Р. Шиллингу под проигранные в карты деньги 20 ноября 1819 г.[290] Письмо сохранилось в копии в составе дела Бессарабского областного правительства «По отношению Екатеринославского губернского правления о взыскании с коллежского секретаря Александра Пушкина должных дворовому человеку капитана фон Лоде Федору Росину 2000 р. ассигнациями денег»[291]. Дело это стало известно Л. С. Мацеевичу, который в 1878 г. сделал на его основе статью для «Русской старины»[292]; еще раз заемное письмо было опубликовано и прокомментировано Л. Б. Модзалевским в 1935 г.[293] Оценочная характеристика отказа Пушкина от уплаты этого долга неуловимым образом (что называется, в подтексте) присутствует в статье Мацеевича, который прекрасно понимал его подоплеку (чего стоит только ироничное заглавие статьи: «Карточный должок А. С. Пушкина»); из комментария Модзалевского оценка эпизода исчезла, а между тем он имеет важный гражданско-правовой аспект, характеризующий жизнь русского общества пушкинской эпохи. Именно незнание судебно-правового контекста дела вокруг долга Пушкина 1819 г. привело к тому, что в книге Парчевского оно оценено как незавершенное[294].

Проследим историю заемного письма по сохранившимся документам и публикациям. 3 декабря 1819 г. Шиллинг передал (т. е. продал за незначительную сумму) заемное письмо Пушкина Ф. М. Росину, дворовому человеку Е. К. фон Лоде. Обязательство заплатить Росину Пушкин дал 3 декабря 1819 г., о чем была сделана им запись на том же заемном письме: «Обязуюсь по сему векселю дворовому человеку Федору Михайлову сыну Росину сполна заплатить. Александр Сергеев сын Пушкин». Незадолго до истечения срока выплаты Пушкин, вынужденный покинуть Петербург, уехал на юг России. Между тем Федор Росин ровно в срок 21 мая 1820 г. предъявил долговое обязательство Пушкина нотариусу, который сделал в своей книге запись о неплатеже по нему. 7 июня 1820 г. Росин обратился в С.-Петербургский приказ общественного призрения с сообщением о готовности пожертвовать 200 рублей «на бедных» в случае получения всего долга с Пушкина[295] (переписка по этому поводу с Приказом общественного призрения в печати не известна, дата обращения Росина обнаруживается в отношении сего Приказа к Бессарабскому областному правительству от 11 марта 1822 г.)[296]. 23 июня 1820 г. по просьбе Приказа общественного призрения (а эти учреждения находились в ведомстве Министерства внутренних дел) было дано предписание петербургского военного губернатора Екатеринославскому губернскому правлению о взыскании с Пушкина долга (дело, заведенное по этому поводу в Екатеринославле, также неизвестно); повторно о том же деле С.-Петербургский приказ обращался в Екатеринославль с отношением от 24 сентября 1820 г.

В деле по долгу Пушкина губернское правление в Екатеринославле возникло потому, что до лета 1820 г. именно этот город был местопребыванием И. Н. Инзова, главного попечителя и председателя Комитета попечения о колонистах южного края России. Получив повышение (с сохранением прежней должности) и став полномочным наместником Бессарабии, Инзов перебрался в Кишинев; там же оказался и причисленный к его канцелярии Пушкин.

11 ноября 1820 г. в канцелярии Бессарабского областного правительства было получено отношение Екатеринославского губернского правления от 28 октября следующего содержания:

Губернское правление, слушав сообщение Санкт-Петербургского Приказа общественного призрения, в коем изъяснено объявление капитана Егора фон Лоде дворового человека Федора Росина, при котором представляя подлинное заемное письмо, данное 1819 г. ноября 20 дня коллежским секретарем Александром Пушкиным барону Сергею Шиллингу в 2000 рублей и потом, по обоюдному между ними согласию, того же 1819 декабря 5 дня, право оного со стороны заимодавца барона Шиллинга передано ему – с подтвердительным обязательством помянутого должника Пушкина ему заплатить оную сумму; но поелику показанный Пушкин ему оных денег не заплатил и, по службе его в ведомстве Коллегии иностранных дел, командирован от своего начальства в Екатеринослав к г-ну генерал-лейтенанту Инзову, – он же, не имея ныне возможности сам к нему ехать для истребования от него лично упомянутых денег с надлежащими процентами, – [просит] принять законные меры; родовое же должника его г. Пушкина имение, находящееся в распоряжении родителя его, 5 класса и кавалера Сергея Пушкина, состоит 1-е Нижегородской губернии, Арзамасского уезда, на усадьбу Бальдино, 2-е Псковской губернии Опочского уезда, усадьба Михайлов; по взыскании же всей суммы предоставляет вычесть на Богоугодное заведение двести рублей, достальные затем выдать ему[297].

В отношении сообщалось, хотя и с искажением названий, о принадлежащих отцу и матери Пушкина имениях – нижегородском Болдине и псковском Михайловском. Именно опись одного из них, к которой должна была бы приступить полиция, признав правомочность взыскания Росина, позволяла выделить недвижимое имущество для покрытия долга. Одновременно с отношением губернского правления в Кишиневе было получено Инзовым и письмо екатеринославского гражданского губернатора, в котором он сообщал о предписании петербургского военного губернатора и просил уведомить его о предпринятых ответных мерах[298].

15 декабря 1820 г. Бессарабским областным правительством было принято решение в связи с обращением Екатеринославского губернского правления: «Приказали о взыскании с находящегося при г. генерал-лейтенанте и кавалере Инзове коллежского секретаря Пушкина должные по заемному письму дворовому человеку Росину 2000 р. с указными процентами денег, по представлении таковых, или же о законных причинах неплатежа, буде он на опровержение сего иска таковие предъявит, его, Пушкина, отзыва в сие правительство, предписать кишиневской градской полиции указом с препровождением в копии заемного письма, с тем чтобы оная о последующем немедленно рапортовала правительству, о чем Екатеринославское губернское правление и С.-Петербургский приказ общественного призрения, в которой внесен от Росина о сей претензии иск, уведомить отношением»[299]. В этом документе обращает на себя внимание обмолвка о возможных законных препятствиях к выплате Пушкиным долга; предположение о человеке, который мог повлиять на смягчение позиции в отношении должника, мы выскажем ниже. На журнале заседания правительства была сделана помета об отправлении 22 декабря 1820 г. указа Кишиневской градской полиции, ответного отношения Екатеринославскому губернскому правлению и уведомления С.-Петербургскому приказу общественного призрения. Из этих документов известен только первый [300].

Рапорт о выполнении указа кишиневская полиция дала только 14 января 1821 г.: «…коллежский секретарь Александр Пушкин, с которого велено взыскать должные дворовому человеку капитана фон-Лоде Федору Росину 2000 р. ассигнациями деньги, выехал до получения того указа в город Москву»[301]. Конечно же, Пушкин был не в Москве, и Инзов знал о его местонахождении. Еще 15 декабря 1820 г. было написано письмо к нему А. Л. Давыдова, в котором сообщалось о болезни гостившего в Каменке Пушкина[302]. Имение Каменка, где жили братья Давыдовы, принадлежало их матери Е. Н. Давыдовой и находилось в Чигиринском уезде Киевской губернии. Приехал поэт туда в канун ее именин (праздновались 24 ноября) и жил там до 28 января 1821 г. С возвращением на службу в Кишинев Пушкин не торопился и из Каменки направился в Киев и Тульчин, а затем вновь в Каменку, Одессу и, наконец, Кишинев. Таким образом, на службе он отсутствовал почти четыре месяца. Это не удивительно, поскольку в ответном письме от 29 декабря 1820 г. Инзов выражал надежду на то, что А.Л.Давыдов не позволит Пушкину отправиться в обратный путь, доколе он «не получит укрепления в силах». К этому письму была приложена копия заемного письма Пушкина, о котором Инзов сообщал Давыдову: «При сем включаю копию с отношения г. ек[атеринославского] граж[данского] губернатора] о должных г. Пушкиным деньгах. Оно давно уже получено, и я не могу на оное отвечать, не зная обстоятельств о сем деле со стороны г. Пушкина. Покорнейше прошу Ваше П[ревосходительст]во вручить ему оное и объявить, что я желаю получить от него насчет сего дела сведение, дабы сократить по сему случаю могущую быть переписку». Пушкин, несомненно, послал из Каменки такое сведение своему патрону, но оно не сохранилось[303].

Особое покровительство, которое оказывал Инзов поэту, сказалось и на дальнейшем ходе дела в связи с его долгом. Пушкин появился в Кишиневе в начале марта 1821 г., однако полиция не спешила с возвращением к его делу. Только 21 апреля Бессарабское областное правительство приняло решение по поводу рапорта Кишиневской градской полиции от 14 января 1821 г., заметив кстати, что «коллежский секретарь Пушкин из Москвы уже возвратился и находится ныне в г. Кишиневе»[304]. 27 апреля был дан новый указ полиции о взыскании долга по заемному письму, после чего Пушкин, наконец, получил повестку от 29 апреля с предписанием явиться в полицейскую часть. Письменное показание с отказом от уплаты долга поэт дал в полиции 5 мая 1821 г.

Мотивировка отказа от уплаты долга уникальна для дворянского быта того времени: «Проиграв заемное письмо барону Шиллингу, – писал Пушкин, – будучи еще не в совершенных летах и не имея никакого состояния движимого или недвижимого, нахожусь в несостоянии заплатить вышеозначенное заемное письмо»[305]. Ссылка на несовершеннолетие (а оно заканчивалось с исполнением двадцати одного года) была с юридической точки зрения вполне оправданной. Но этого Пушкину показалось недостаточно! Заем почитался, говоря на языке закона, ничтожным, если обнаруживалось, что он, во-первых, безденежный, а во-вторых, произведен для игры с ведома о том заимодавца. Эти обстоятельства прояснялись в указах 1761, 1766, 1771, 1782 гг., что говорит о больших усилиях, которые предпринимались правительством для борьбы с азартными играми. Александр I относился к ним самым непримиримым образом и дважды, в 1801 и затем в 1806 г., издавал указы «об истреблении непозволительных карточных игр»[306]. Сделать это не удалось, да и борьба с ними велась весьма слабо. Что же касалось займов, произведенных по игре, то российское законодательство было последовательным и не делало никаких уступок (хотя уже в середине XIX века, вследствие размывания представлений о кодексе дворянской чести, нетерпимое отношение закона к сделкам по игре стало все чаще и чаще использоваться как уловка для уклонения от уплаты долга). Отрицательное отношение российского законодательства к игре отражалось в том, что происшедший по игре долг не мог быть взыскан не только первоначальным заимодавцем, но и третьим лицом, к которому перешло заемное письмо, в юридической терминологии, порочное с самого момента его выдачи. Поэтому Пушкин, давая показание о том, что заемное письмо было им проиграно барону Шиллингу, полностью уничтожал иск. Б.А.Язловский, коснувшийся юридической стороны займа в коллективной рецензии на издание «Рукою Пушкина» (1935), отметил случай с заемным письмом Пушкина 1819 г. как своего рода казус для дворянского правового быта, поскольку в то время карточные долги считались долгами чести[307]. Закон не мог споспешествовать заимодавцу в получении долга: это было личное дело должника – платить или не платить карточный долг. Кодекс же дворянской чести включал в себя такое понятие, как верность данному слову; его юридическим выражением было заемное письмо, засвидетельствованное самим должником[308]. В истории русского общества конца XVIII – начала XIX века известны случаи, когда в ходе судебных разбирательств всплывали обстоятельства выдачи долговых обязательств по карточным проигрышам, но, что важно, – по ходатайству родителей незадачливых игроков. И надо отметить, что родительские протесты против выплаты таких долгов вызывали негативный общественный резонанс.

Именно это обстоятельство заставляет пристальнее всмотреться в ситуацию с первым заемным письмом Пушкина 1819 г. На протяжении 1820-х – начала 1830-х гг. поэт неоднократно выдавал заемные письма после проигрыша в карты, причем на более значительные суммы. И ни разу после 1821 г. он не решился дезавуировать в полиции происхождение хотя бы одного из них! Более того, в конце 1830 г. всплыло еще одно заемное письмо барону Шиллингу от 8 февраля 1820 г. Пушкина, в тот момент все еще несовершеннолетнего. Шиллинг продал его некоему Серендену, а тот петербургскому ростовщику В. И. Кистеру. Письмо было на пятьсот рублей, что с процентами составило в 1830 г. тысячу рублей. Не платить долг было нельзя, поскольку заемное письмо было предъявлено к взысканию в момент, когда Пушкин занимался залогом в Опекунском совете своей части нижегородского имения. Между тем для совершения сделки по залогу требовалось разрешение претензий по всем долговым обязательствам. Когда 5 февраля 1831 г. в журнал Московского опекунского совета была внесена запись о выдаче Пушкину ссуды в 40 000 руб. под залог сельца Кистенева, то в ней особо оговаривалось, что тысяча рублей удерживается в Сохранной казне до выплаты долга Кистеру.

Почему же поэт не поступил со своим вторым заемным письмом периода несовершеннолетия так, как и с первым? Знаменитый русский писатель, в 1830 г. ставший женихом девушки из порядочной московской семьи, не мог позволить себе подобного шага. К тому моменту он был хорошо знаком с миром карточных игроков (в частности, Английского клуба), в котором заявлений в полицию о безденежности заемных писем не делали. Это было своего рода пятно на репутации молодого поэта, и мы должны с пониманием отнестись к этому эпизоду. Весной 1821 г. в его судьбе сошлось несколько линий. На решение Пушкина воспользоваться своим юридическим правом несомненное начальственное воздействие оказал Инзов (можно с уверенностью сказать, что, случись подобная история в Одессе, рядом с графом М. С. Воронцовым, поэт не решился бы дать показание с отказом от выплаты карточного долга). В правомерности подобного действия, по-видимому, пришлось Пушкина убеждать, и это привело к затягиванию всего дела о заемном письме. Инзов был наилучшим образом осведомлен о денежных делах поэта. Обратив к графу И. А. Каподистрии просьбу о возобновлении выплаты Пушкину жалованья как чиновнику Коллегии иностранных дел, Инзов писал в ней 28 апреля 1821 г.: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании терпит, однако ж, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии»[309]. Интересно, что Инзов упомянул именно отца Пушкина, о котором в письме к брату Льву от 25 августа 1823 г. поэт писал: «Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу <…>. Мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию….» [310]

На юг Пушкин уехал из Петербурга в мае 1820 г. в качестве курьера, везущего Инзову императорский рескрипт о повышении, при этом на командировочные расходы ему была выдана значительная сумма – 1000 руб. Жалованье же Пушкин начал получать в Кишиневе лишь с 9 июля 1821 г. Пребывание на юге было, по-видимому, самым тяжелым в финансовом отношении периодом в жизни молодого поэта. Именно это обстоятельство, а также влияние Инзова, прикрывшего своим начальственным попечением нежелательные толки о Пушкине в Кишиневе, подтолкнули его к нетривиальному решению проблемы петербургского долга. Несомненно, какую-то роль здесь сыграла и личность предъявителя иска – дворового человека фон Лоде: кодекс чести связывал корпоративными обязательствами лишь дворян.

II. Залог имения в Опекунском совете (1830–1831 гг.)

Важная сторона жизни дворянского сословия в дореформенное время была связана с получением ссуд в Опекунском совете под залог недвижимости, т. е. имения. В нем принимались капиталы на сохранение (с приращением процентов) и выдавались ссуды под залог недвижимых имений «с обращением выгоды от процентов в пользу Воспитательного дома»[311]. В манифесте «О вкладах и ссудах в банковых установлениях» от 1 января 1830 г. был определен порядок и сроки выдачи ссуд под залог недвижимости. Займы под залог имений выдавались сроком на 24 и 37 лет с ежегодной выплатой 7 % и 6 % соответственно. В доход Воспитательного дома взималась ежегодная премия (1 % для 24-летней ссуды).

История с залогом в 1830–1831 гг. пушкинского Кистенева освещалась в публикациях П. Е. Щеголева, П. С. Попова, Ю. И. Левиной, Н. И. Куприяновой. В настоящем исследовании нам хотелось бы объяснить саму процедуру этого гражданско-правового акта, подчеркнув, что в отечественной историографии до сих пор нет работы с поэтапным описанием того, с чего начинались действия помещика, пожелавшего заложить имение, как они развивались и чем заканчивались. Разрозненные объяснения соответствующих эпизодов в биографии Пушкина необходимо свести воедино в одном научно-биографическом потоке. Картина, вырисовывающаяся на основании ведомственных документов о залоге Кистенева, как известных в печати, так и неопубликованных, дает яркое представление о функционировании и взаимодействии учреждений коронной администрации пушкинского времени. Для нас эта картина важна как фон для прорисовки гражданско-правовых и социально-психологических стандартов поведения дворянина, в соответствии с которыми действовал поэт.

Решение родителей о материальном обеспечении сына

6 апреля 1830 г. Пушкин получил согласие на брак с Н.Н.Гончаровой. Для поэта брак с ней был большой жизненной удачей. По матери невеста была связана родственными узами с настоящей аристократией (Строгановы, Загряжские). Деду Натальи Николаевны (по отцовской линии) принадлежало роскошное имение с 12 тыс. крепостных, отягощенное, правда, миллионными долгами, но это не исключало в будущем какой-то материальной компенсации. Ее сумели получить сестры Натальи Николаевны – баронесса Екатерина Николаевна Геккерн де Дантес и баронесса Александра Николаевна Фризенгоф. И лишь Пушкину не досталось никаких денежных сумм, поскольку он не проявил должной настойчивости. Владельцы гончаровского майората, однако, числили впоследствии за Натальей Николаевной некую собственность как долг за не выданное ей приданое – это была деревня Никулино неподалеку от Полотняного Завода с 48 крепостными[312].

В 1830 г. родители жениха и невесты начали предпринимать шаги для обеспечения их будущего благополучия. А. Н. Гончаров, дед Натальи Николаевны, попытался отписать ей деревню Верхняя Полянка в имении Катунки Балахнинского уезда Нижегородской губернии, в которой числилось около 300 душ крепостных, однако не смог этого сделать, поскольку имение, кстати, крепкое, известное в Поволжье своим слесарным промыслом, было частью неделимого гончаровского майората[313]. Намерение оказалось неосуществимым даже с «реверсом» Натальи Николаевны, предполагавшим передачу ей имения только после смерти деда[314]. По расчету того времени приданое, выделяемое Наталье Николаевне, составляло 112 400 рублей ассигнациями (т. е. по 400 рублей за крепостного), однако на имении Катунки тяготел долг Опекунскому совету в 185 691 руб. На долю Натальи Николаевны приходилось бы из этого долга 61 897 руб. (две другие доли по КатункамА. Н. Гончаров отдавал Екатерине и Александре Гончаровым), и, если вычесть эту сумму из стоимости предназначенного ей, получается, что своей любимой внучке дедушка давал в приданое более 50 тыс. руб. ассигнациями[315]. «Благодеяние» это, однако, осталось лишь в черновых набросках.

Намерение А. Н. Гончарова дать своей внучке хорошее приданое дошло до Пушкиных, еще не знавших о формальной подоплеке этого жеста. Н. О. Пушкина писала дочери О. С. Павлищевой 22 июля 1830 г. о сыне: «Он рассказывал мне об имении старого Гончарова, которое великолепно; он дал Натали триста крестьян в Нижнем, а ее мать двести в Ерапельцах [Яропольце]»[316]. В. П. Старк замечает по этому поводу: «Надежда Осиповна судила по себе, когда с восхищением писала дочери о том, что Гончаровы дают дочери 300 душ. не зная, что они уже заложены»[317].

Иначе подошел к проблеме обеспечения своего сына С. Л. Пушкин. 16 апреля 1830 г. он писал ему, благословляя на брак: «Перейдем, мой добрый друг, к поставленному тобою вопросу о том, что я могу дать тебе. <…> у меня есть тысяча душ крестьян, но две трети моих земель заложены в Опекунском совете. <…> у меня осталось незаложенных 200 душ крестьян, – пока отдаю их в твое полное распоряжение. Они могут доставить 4000 руб. годового дохода, а со временем, быть может, дадут и больше»[318]. О состоянии Пушкиных, в котором они пребывали после извещения о женитьбе сына, П. А. Вяземский писал ему 26 апреля 1830 г.: «…более всего убедила меня в истине женитьбы твоей вторая, экстренная бутылка шампанского, которую отец твой розлил нам при получении твоего последнего письма. <…> Я мог не верить письмам твоим, слезам его, но не мог не поверить его шампанскому»[319]. В. П. Старк в связи с этим заметил: «Вяземский мог сколько угодно, в письмах к своей жене и даже в письмах к Пушкину в той иронической манере, которая давно установилась в его переписке с ними, подтрунивать над скупостью Сергея Львовича, но, как оказалось, в нужный момент родители сделали для сына все, что могли»[320]. Помощь родителей сыну по случаю его свадьбы была достаточно щедрой, но с одним недостатком: Сергей Львович дал сыну крестьян с наделом менее двух десятин земли на душу, в то время как у его крестьян было по пяти десятин, и эта земля была им заложена в Опекунском совете (т. е. часть ее отдать сыну было уже невозможно).

Сельцо Кистенево Сергачского (ранее Алатырского) уезда Нижегородской губернии досталась Сергею Львовичу после смерти в 1825 г. брата его по отцу Петра Львовича Пушкина (а тому, в свою очередь, от другого брата, ранее умершего Николая Львовича). Всего в Кистеневе числилось 474 души, из которых 200 было заложено Сергеем Львовичем. Кистенево («Тимашево тож»), расположенное в восьми верстах от Болдина, находилось во владении Пушкиных с начала XVII века. К 1798 г., когда Кистеневым владели Н. Л. и П. Л. Пушкины, единокровные (по первому браку отца) братья С. Л. Пушкина, относится следующее его описание:

…при двух озерах безыменных, а дачею речки Чеки на правой <….> И та речка в летнее жаркое время в мелких местах глубиною бывает в вершок, шириною в две сажени, а озеро глубиною в три аршина, а в окружности не более 250 саженей, – заливы же от речки Чеки пересыхают. Земля грунт имеет черноземистый, лучше родится рожь и полба, а греча, овес и пшеница, ячмень, горох и лен средственно. Сенные покосы изрядные, лес растет дубовый, березовый, липовый, осиновый, сосновый, ивовый. Крестьяне состоят на оброке, промышляют хлебопашеством, землю запахивают всю на себя, зажитком средственны…[321]

Небольшой барский дом, в котором жил П. Л. Пушкин, к моменту приезда поэта в Кистенево был уже разобран. После смерти владельца была составлена опись «движимому и недвижимому имуществу», дающая представление об этом весьма небогатом поместье[322]. Кистеневские крестьяне жили беднее болдинских, причиной чему было малоземелье[323].

Отдельный акт на имение

С. Л. Пушкин начал предпринимать необходимые действия для обеспечения сына сразу же после обещания, которое дал ему в письме. Конечной целью этих действий было получение отдельной (владенной) записи – так на юридическом языке назывался документ, удостоверяющий права владельца на имение. Поскольку часть деревни была уже С. Л. Пушкиным заложена в 1827 и 1828 гг., он в мае 1830 г. был вынужден обратиться в С.-Петербургский опекунский совет с просьбой о разрешении на отделение сыну той части, которая была свободна от ипотечного долга. К прошению прилагалась так называемая «форма отдельной записи» (иначе: «форма раздела»), сообщавшая о содержании предстоящей операции с недвижимостью. Опекунский совет разрешил раздел, поскольку остававшееся у Сергея Львовича имение с лихвой покрывало его долг Совету и являлось свидетельством его «благонадежности» как должника. Разрешение было сообщено 31 мая 1830 г. в С.-Петербургскую палату гражданского суда, которая продолжила рассмотрение вопроса о возможности совершения отдельного акта на имение С. Л. Пушкина[324]. Если Опекунский совет занимали его ипотечные долги, то Гражданскую палату – партикулярные. Разыскания такого рода производились очень настойчиво, с привлечением чиновников различных экспедиций, которые ставили свои подписи под итоговыми сообщениями о нахождении или отсутствии долговых обязательств. Таковое было найдено, причем оно относилось еще к 1824 г. Сумма долга (1710 руб.) была, однако, сочтена малозначащей по сравнению с имеющимися у С. Л. Пушкина «свободными душами», поэтому Гражданская палата не стала препятствовать совершению отдельного акта на его имение.

Отдельная запись С. Л. Пушкина на передачу части села Кистенева сыну была утверждена 27 июня 1830 г. В ней от лица Сергея Львовича приводилось следующее условие отделения ему двухсот кистеневских душ «с женами и рожденными от них детьми»: «….он, сын мой, до смерти моей волен с того имения получать доходы и употреблять их в свою пользу, также и заложить его в казенное место или партикулярным лицам, продать же его или иным образом перевесть в постороннее владение, то сие при жизни моей ему воспрещаю; после же смерти моей волен он то имение продать, подарить и в другие крепости за кого-либо другого укрепить, притом засим отделом предоставляю ему, сыну моему, Александру, право после смерти моей из оставшегося по мне прочего движимого и недвижимого имения требовать следующей ему узаконенной части, напредь же сей записи означенное отдельное ему, сыну моему, по оной имение, никому от меня не продано, ни у кого ни с чем не укреплено, ни за что не отписано, цену ж тому имению по совести об’являю государственными ассигнациями восемьдесят тысяч рублей» (далее следует подпись самого С. Л. Пушкина и семи свидетелей, среди которых был и П. А. Вяземский). В тот же день, 27 июня 1830 г., отдельная запись была переписана в книгу Петербургской гражданской палаты, а С. Л. Пушкин внес необходимую плату за гербовую бумагу «двухсотрублевой цены», «припечатание» (т. е. за приложение печати) и «записку» (копирование в книгу)[325].

После совершения отдельного акта Петербургская гражданская палата послала сообщение в Нижегородскую гражданскую палату о разрешении на выдел из имения 200 душ, предупредив о запрещении на продажу или перевод их другому лицу при жизни С. Л. Пушкина.

19 июля 1830 г. Пушкин приехал из Москвы в Петербург и пробыл там три недели. Встреча отца и сына была очень теплой. Поэт поблагодарил отца за отдельную запись на Кистенево. Особого разговора заслуживает пункт записи, ограничивающий Пушкина во владении имением. В силу этой оговорки часть Кистенева, принадлежавшая поэту, после его смерти вновь отошла к С. Л. Пушкину, но уже с долгом по займу Опекунского совета, сделанному А. С. Пушкиным. То есть заем получал и тратил сын, а расплачивался за него отец – Опека над детьми и имуществом Пушкина от займа устранилась. Копия с отдельной записи находилась в делах Опеки, и для нее это была существенная справка, поскольку среди милостей скончавшемуся поэту Николаем I было предписано: «Заложенное имение отца очистить от долга»[326]. За этим приказанием стояло намерение, подсказанное Жуковским, «очистить» от долгов имение, в котором, как сначала предполагалось, будет похоронен Пушкин (таковым считали Михайловское, принадлежавшее, кстати, не отцу, а матери поэта). С. Л. Пушкин настаивал на буквальном исполнении высочайшей воли (в этом его, конечно же, поддерживал Л. С. Пушкин), но Жуковский отклонил их претензии.

Ввод во владение имением

«На днях отправляюсь я в нижегородскую деревню, дабы вступить во владение оной», – сообщал Пушкин А. Н. Гончарову в письме от 24 августа 1830 г. По приезде туда (это было 3–4 сентября) отдельная запись была передана болдинскому крепостному, конторщику Петру Кирееву, которому Пушкин поручил вести дело в Сергачском уездном суде. В ближайшую неделю после приезда (не позднее 11 сентября) Пушкин подал прошение о вводе во владение имением Кистенево в Сергачский уездный суд, здесь же была произведена так называемая явка отдельной записи[327].

11 сентября 1830 г. прошение Пушкина было подано в Сергачский уездный суд и передано в повытье (канцелярию) с приказанием «о введении означенного господина Пушкина вышеуказанным имением законным порядком во владение, со взятьем от него в приеме оного расписки, а от крестьян о бытии у него в должном повиновении и послушании подписки». 12 сентября был отдан указ Сергачскому земскому суду, исполнительному органу уездного суда. «Надо сказать, – писал П.Е. Щеголев, – что срочность проявлена была необыкновенная»[328]. 16 сентября 1830 г. в Кистенево приехали три чиновника земского суда. Рукой секретаря суда И. М.Ясницкого[329] был составлен вводный лист на владение имением, который представлял собой «расписку» Пушкина (ее удостоверил дворянский заседатель, губернский секретарь Д. Е. Григорьев) в том, что он принял имение в сельце Кистенево, на которое отец ему дал отдельную запись. В расписке фигурировали двести душ «мужеска пола» с семействами, «крестьянским строением и заведениями», скотом, птицей и приходящеюся на них землею, лесом и покосами[330].

В тот же день составили еще один важный документ – от имени кистеневских крестьян «мужеска пола» был подписан земским старшиной Капитоном Петровым присяжный лист новому владельцу поместья[331]. В нем было поименовано 68 кистеневских мужиков (с учетом членов их семей «мужеска пола» это и были те самые 200 крепостных), но, что любопытно, список от 16 сентября 1830 г. не совпадает с более поздним, в котором фигурировало 69 фамилий. Воссоздавая картину выдела кистеневских крестьян, Щеголев писал: «Приехали власти и стали делить мужиков»[332]. Дележ этот имел чисто формальный характер, поскольку им должны были заниматься владельцы имения. Вопрос о том, кто именно из кистеневских крестьян отходит к А. Пушкину, а кто остается за С. Пушкиным, был впоследствии пересмотрен, поэтому в части, принадлежащей поэту, стали числиться уже другие мужики. Присяжный лист был сшит, что называется, на скорую руку. Подтверждение этому мы еще увидим в документах Нижегородского губернского правления.

Все эти действия власти выглядят как рутина, а между тем они несли в себе глубокий смысл, связанный с идеологией самодержавно-крепостнического государства (в пушкиноведческих комментариях он, к сожалению, не отмечен). Земский суд, выполняя свою функцию, удостоверил то, что 200 крепостных (а также женщины, входящие в эти семьи) вверены дворянину, который взял за них ответственность перед коронной администрацией, и что они знают своего господина и подтверждают свою верность ему. Администрации нужно было знать имя помещика, который будет отвечать перед ней за подушный оклад, рекрутский набор, дорожную повинность и т. п. «Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду– я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец, принял я наследство и был введен во владение отчиной»*[333] – так писал Пушкин о своем новом жизненном опыте осенью 1830 г. в «Истории села Горюхина». Название «отчины», несколько изменив его (Кистеневка), Пушкин обессмертил в романе «Дубровский».

Крестьяне восприняли приезд нового барина с энтузиазмом. По-видимому, во второй половине сентября 1830 г. кистеневскими крестьянами было написано следующее письмо Пушкину: «Государь Александр Серьгеевич. Просим вас государь в том что вы таперя наш господин, и мы вам с усердием нашим будем повиноваться, и выполнять в точности ваши приказании, но только в том просим вас государь, зделайте великую с нами милость, избавьти нас от нынешнего правления, а прикажите выбрать нам своего начальника, и прикажите ему, и мы будем все исполнять ваши приказании»[334]. Датировка письма предположительна, она определяется по утверждению «вы таперя наш господин», соотносимому с присягой крестьян Кистенева, данной 16 сентября 1830 г.; на этом же основании письмо связывается, опять же предположительно, с крестьянами именно Кистенева. Комментируя письмо, В. С. Нечаева пишет: «….просьба крестьян не имела реального успеха. Пушкин отрицательно относился к управлению поместьями через выборных старшин. Этот способ правления был наименее выгоден для помещика»[335]; при первой публикации Нечаева высказалась еще более резко: «Надежда мужиков на барина, потерпела крушение, хотя барином Болдина был знаменитый автор „Деревни“»[336]. Трудно сказать, что подразумевалось в челобитной под «нынешним правлением». О негодности кистеневского старосты (имя его на 1830–1831 гг. неизвестно) писал Пушкину и Калашников 19 октября 1831 г.

Получение свидетельства о благонадежности залога имения Кистенево

Для Пушкина введение во владение Кистеневым было лишь прелюдией, поскольку еще в апреле 1830 г. он принял решение о том, как распорядится своими крестьянами: «Отец мой, – писал он В.Ф.Вяземской в конце (не позднее 28) апреля 1830 г., – дает мне 200 душ крестьян, которых я заложу в ломбард»[337]. По-видимому, для Пушкина это было единственное применение капитала, полученного им от отца. В «Барышне-крестьянке» Пушкин высоко оценил подобный шаг Муромского, который, по его словам, «почитался человеком неглупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым».

Пушкин незамедлительно начинает действия, и уже 19 сентября 1830 г. в Сергачский уездный суд подается для заверения письмо на имя Петра Киреева, чтобы получить в Нижегородской палате гражданского суда свидетельство для залога Кистенева (поскольку оно не попало ни в одно из изданий писем Пушкина, ни в издание 1997 г. «Рукою Пушкина», приведем его полностью):

Петр Александров. Намерен я заложить в Московский опекунский совет недвижимое имение, доставшееся мне по отдельной записи, данной родителем моим чиновником 5 класса и кавалером Сергеем Львовичем Пушкиным, состоящего Нижегородской губернии Сергачьского уезда в сельце Кистеневе, Тимашеве тож, всего писанного по 7 ревизии 474 души, из числа коих по отдельной записи утвержденные в мое владение по форме законов 200 душ; на сей предмет нужно мне иметь на означенные двести душ узаконенное свидетельство, то поручаю тебе оное свидетельство в Нижегородской палате гражданского суда исходатайствовать и мне доставить, о чем от имени моего прошение подать и вместо меня, где следует, росписаться, в чем я тебе верю и что по сему законно учинишь, спорить и прекословить не буду. 10-го класса Александр Сергеев сын Пушкин Сентября дня 1830 года». При регистрации (записи) этого письма в книге была сделана следующая расписка: «1830 года сентября 19 дня <…>. К сей записки и сказске 10-го класса Александр Сергеев сын Пушкин руки приложил, а подлинное верющее письмо взял к себе[338].

Для залога полученных Пушкиным от отца крепостных необходимо было свидетельство губернских властей о ценности имения, покрывающей выдачу ссуды в Опекунском совете, а также о том, что их владелец не имеет долгов ни перед казной, ни перед частными лицами. О получении «узаконенного свидетельства» говорилось в прошении от имени Пушкина, подписанном Петром Киреевым и переданном им около (не позднее) 25 сентября 1830 г. в Нижегородскую гражданскую палату [339].

25 сентября 1830 г. прошение слушалось в заседании Нижегородской гражданской палаты:

1-е. В Нижегородское губернское правление, Казенную палату и Приказ общественного призрения сообщить с требованием, дабы оные благоволили справиться и палату уведомить. <…> Имеется ли в нем по делам на просителе Пушкине и показанном его имении каких-либо казенных или партикулярных взысканий. <…> Какое число за ним, г. Пушкиным, в означенном селении по ревизии дворовых людей и крестьян мужеска [пола] показано, в написании и по окладу ныне состоит и не находится ли оное имение от кого-либо в залоге, не числится ли на нем казенной недоимки, а в Приказ общественного призрения: нет ли в нем из того имения какого либо количества душ в залоге.

2-е. В Сергачский земский суд послать Указ и вменить ему то имение тутошними и сторонними людьми на месте освидетельствовать и взять от них скаски с указным подтверждением в том, сколько в помянутых селениях мужеска пола душ дворовых людей и крестьян в действительном того Пушкина владении ныне находится, так же сколько земли принадлежащей к помянутому селению <…> и что по свидетельству окажется <…> с обстоятельством рапортовать, причем то свидетельство в оригинале доставить.

3-е. Уездному той округи суду указом вменить же справиться, нет ли в нем на оное имение какого спора, исков, во вступлении в явку купчих или закладных, и что окажется в Палату рапортовать. Между тем 4-е, и по сей Палате учинить о том имении надлежащую справку и по получении требуемых сведений вообще с делом доносить, подлинное приказание утвердить[340].

После этого Киреев вернулся в Болдино. 4 октября 1830 г. Пушкин дал ему еще одно верющее письмо, которое было записано в книге регистрации верющих писем Сергачского уездного суда, после чего Пушкин поставил в ней свою подпись[341]. Это письмо было дано Кирееву для внесения в Нижегородскую казенную палату подушного оклада за кистеневских крестьян, однако оно ему не понадобилось.

6 октября 1830 г. было произведено Сергачским земским судом освидетельствование имения Кистенево. В рапорте, подписанном все тем же Григорьевым, сообщалось:

При вышеписанном сельце Кистеневе, Тимашеве тож, у господина чиновника 10 класса Александр Сергеевича Пушкина доставшегося ему по отдельной записи от родителя его чиновника Сергей Львовича Пушкина в действительном его ныне находится владении по последней 7 ревизии мужеска пола крестьян двести душ, у них в чересполосном владении пахотной земли триста девяносто девять десятин сто пятнадцать сажен, сенного покосу сорок шесть десятин шесть сот двадцать сажен, мелкого лесу между оным, сенного покосу дватцать три десятины двести шестьдесят восемь сажен, по болоту мелкого лесу и между оным сенного покосу семь десятин сто сажен, лесу дровяного двадцать девять десятин сто одиннадцать сажен, под поселением, огородами, огуменниками и конопляниками девятнадцать десятин четыре ста восемьдесят сажен, неудобной под болотами, под проселочными дорогами, под речкой Чекою и озерами дватцать две десятины сто сажен. Кроме оного никаких заведений не имеется. Каковое имение нигде не заложено. Казенной недоимки и партикулярных долгов не числится. Крестьяне состоят на оброке, занимаются хлебопашеством и некоторые мастерством: тканьем рогож и кулей. <….> При сем свидетельстве находились в сельце Кистеневе, Тимашево тож, господина чиновника 10 класса Александр Сергеевича Пушкина крестьяне [перечислено 19 человек]. Сторонние люди – господ Новосильцевых села Апраксина [перечислено 5 человек], г. Топорниной деревни Ниловой [перечислено 5 человек], к сему свидетельству вместо выше писанных крестьян и понетых сторонних людей за неумением грамоте по личной их просьбе господина Пушкина земской Капитон Петров руку приложил[342].

Любопытно, что не все имена кистеневских мужиков, упомянутых в комментируемом документе в качестве принадлежащих Пушкину, сходятся с присяжным листом от 16 сентября 1830 г. По-видимому, и к 6 октября 1830 г. вопрос о выделении Пушкину кистеневских «200 душ» не имел окончательного решения, которое целиком зависело от его отца.

В тот же день 6 октября 1830 г. было дано определение Сергачского земского суда об освидетельствовании принадлежащего Пушкину имения[343], а 8 октября 1830 г. – рапорт Нижегородской палате гражданского суда «о действительном исполнении по присланному указу»: «И во исполнение оного Его Императорского Величества указа учинена была чрез запрос справка, по которой в сем суде на вышеписанное имение г. Пушкина никакого спора, исков, вступления в явку купчих и закладных не оказалось…»[344]

Одновременно в разных местах шли разыскания о долгах на кистеневских помещиках. 13 октября 1830 г. в Петербурге С. Л. Пушкину опять пришлось давать объяснение по этому поводу. Связано это было с его намерением получить в Опекунском совете добавочные деньги (по 50 руб.) за тех крепостных, которые были им заложены в 1827 и 1828 гг. Ему вновь было указано на наличие «претензии московского купца Заикина в 1710 р…», и он еще раз ответил, что оставшихся после раздела с сыном 74 душ вполне достаточно для покрытия этого долга[345]. Усилия С. Л. Пушкина увенчались успехом. Ему удалось получить добавочные деньги за своих крестьян: 3 октября 1831 г. и 10 ноября 1831 г. ему было выдано из Сохранной казны Опекунского совета по 5000 руб. – за одну сотню душ и затем за другую[346]. Хлопоты по получению свидетельства о благонадежности залога части Кистенева, принадлежавшей С. Л. Пушкину, вел в Сергаче и Нижнем Новгороде болдинский крепостной Михаил Калашников. То есть за отца и сына хлопотали разные люди, что весьма показательно.

Что же касалось разысканий о долгах А. С. Пушкина, то в Нижнем Новгороде работа велась самым активным образом. Сначала это делало губернское правление. Поскольку Приказ общественного призрения занимался выдачей небольших (не более 1000 руб.) ссуд под залог крепостных, было сделано обращение в Нижегородский приказ, который 6 октября 1830 г. подтвердил, что кистеневские крестьяне там не закладывались[347].

12 октября 1830 г. отношением Нижегородской казенной палаты (подписано губернским контролером) Нижегородская палата гражданского суда извещалась: «…означенной чиновник Пушкин, по учиненному им 27-го июня сего года отдельному акту, утвержденному Санкт-Петербургской палаты гражданского суда 2-м Департаментом, хотя и предоставил из числа вышеписанных сельца Кистенева 476, двести душ сыну своему коллежскому секретарю Александру Пушкину, но за него еще окладом не перечислены, собственно за недоставлением от Сергачского уездного суда об оных 200 душах именного реестра. в залоге же все показанное имение по сей палате не состоит, равно и казенных недоимок на нем не числится»[348]. Указание на отсутствие именного реестра кистеневских крестьян А. С. Пушкина подтверждает наши выводы относительно сделанного на скорую руку списка, который был представлен в рапорте Сергачского земского суда в сентябре 1830 г. На вопрос о том, когда отец и сын решили вопрос о разделе кистеневских мужиков, в научной биографии Пушкина ответа нет.

14 октября 1830 г. отношением Нижегородского губернского правления в Нижегородскую гражданскую палату подводились итоги розыскам о благонадежности залога имения Кистенево и удостоверялось, что «казенных и партикулярных взысканий» на нем не имеется. После этого работа продолжилась в самой Гражданской палате. 15 октября 1830 г. был дан рапорт надсмотрщика крепостных дел палаты на предписание, направленное ему еще 27 сентября. В рапорте были перечислены все запрещения на имение Кистенево по операциям с недвижимостью в связи с выдачей под его залог займов:

По справке у крепостных дел чиновнику пятого класса и кавалеру Сергею Львовичу Пушкину оказались 3 запрещения <…>: 1-е за выдачу из сей Палаты 14 генваря 1827 года свидетельства Сергачской округи в селе Кистеневе на 100 душ; 2-е, за выдачу ж из сей палаты 16 июня 1828 года два свидетельства [так!] в том же сельце Кистеневе на 100 душ; 3-е 22 марта 1827 года по отношению С.-Петербургского опекунского совета за заем им в оном 3 февраля по свидетельству 14 генваря 1827 года денег 20 000 руб. под залог в сельце в Кистеневе 100 душ, и 4-е 23 августа 1828 года по отношению того ж совета за заем им в оном 10 июля того ж года по свидетельству 16 июня 1828 года денег 20 000 руб. под залог в сельце Кистеневе 100 душ с следующею по чину их землею.

Здесь же давалась ссылка на «запрещение, напечатанное в Сенатских объявлениях 1824 года за № 43 в статье 11072-й по распоряжению Московского губернского правления за неплатеж им по заемному письму московскому купцу Андреяну Тимофееву Заикину 1710 руб. на имение». Решением Петербургской палаты гражданского суда этот иск был сочтен малозначащим. Далее шли подписи пяти повытчиков, удостоверявших по своим «повытьям» отсутствие споров и исков на имении Кистенево[349].

16 октября 1830 г. было дано определение Нижегородской гражданской палаты о разрешении выдачи Пушкину свидетельства о благонадежности залога имения Кистенево «под росписку поверенного его дворового человека Петра Киреева <…>. С помянутого ж свидетельства отослать в Московский опекунский совет при сообщении точный список, а в совет и всей палате отписать запрещения, дать надсмотрщику ведение о запрещении с определения сего»[350].

Свидетельство о благонадежности залога имения Кистенева (подлинник его, представленный в Московский опекунский совет, не сохранился) было выдано Нижегородской гражданской палатой 17 октября 1830 г. В том, что касалось количества душ и земли, оно повторяло свидетельство Сергачского земского суда (см. выше); в конце же его была важная для всей операции запись:

Споров на сие имение не имеется, указного ареста и запрещения нет, казенной недоимки не числится. Палата дает в том свидетельство, удостоверяющее о благонадежности залога, при займе под сие имение денег от Московского опекунского совета. Октября 17 дня 1830 года, подлинное свидетельство подписали: председатель князь Кулунчаков, заседатели: дворянский Семен Попов и купецкий Максим Губин, скрепил секретарь Иван Келейников, скрепил протоколист Александр <фамилия нрзб.>, у подлинного свидетельства Нижегородской гражданской палаты печать. № 4217, таковое подлинное свидетельство поверенный г. Пушкина Петр Киреев получил и расписался[351].

В тот же день Петр Киреев, названный в приписке «приходчиком», забрал «под росписку» из Гражданской палаты свидетельство. В последних числах ноября 1830 г. Пушкин выехал из Болдина в Москву со свидетельством о благонадежности залога кистеневского имения и первыми оброчными деньгами от своих крестьян. «А. С. Пушкин выезжал из Болдина в тяжелой карете, на тройке лошадей, – вспоминал болдинский дьякон К. С. Раевский. – Его провожала дворня и духовенство, которым предлагалось угощение в доме. Когда лошади, вбежали на мост, перекинутый через речку, – ветхий мост не выдержал тяжести и провалился, но А. С. Пушкин отделался благополучно. Сейчас же он вернулся пешим домой, где еще застал за веселой беседой и закуской провожавших его, и попросил причт отслужить благодарственный молебен»[352]. Калашников отрапортовал Пушкину о починке кареты в письме от 19 октября 1831 г. В этом же письме есть упоминание о том, сколько было потрачено Пушкиным на введение во владение имением и получение свидетельства, – 400 руб.[353]

Получение ссуды под залог имения в Московском опекунском совете

В ходе проверки благонадежности заемщика коронная администрация занималась лишь теми долговыми обязательствами, по которым в то или иное время давались официальные запрещения. Но оставались еще неявленные долговые обязательства, которые хранились, что называется, до поры до времени. Темные дельцы, «спекуляторы», ростовщики скупали просроченные векселя и долговые письма, выжидая, когда должники, затевавшие разного рода сделки с недвижимостью, оказывались перед необходимостью их срочной оплаты. Между повытчиками, ведущими разыскания по поводу затевавшихся сделок с недвижимостью, и темными дельцами шел активный обмен информацией. Не случайно именно ко второй половине октября (после 16-го) 1830 г. относится выписка (рукой неизвестного) из книги Петербургской палаты гражданского суда о запрещении на имение Пушкина: «По отношению С.-Петербургского губернского правления от 16-го октября 1830 года за № 2447-м наложено запрещение на имение коллежского секретаря Александра Сергеевича Пушкина за неплатеж титулярному советнику Кистеру по заемному письму, данному 1820 февраля 8-го дня на имя барона Штиглица [должно быть: Шиллинга. – С. Б.], от него переданному портному мастеру Серендену, а от сего дошедшему по передаточной надписи Кистеру, – пятисот рублей». На обороте – записка неизвестного: «Г. Кистер есть один из известнейших спекуляторов города; покупает и перепродает векселя и живет более в передних присутственных мест, чем у себя на квартире»[354]. Речь здесь идет о заемном письме барону С. Р. Шиллингу от 8 февраля 1820 г. на 500 рублей (это был, несомненно, еще один карточный проигрыш Пушкина); о долгах Шиллингу мы говорили в первом разделе настоящей работы. Запрещение на имение Пушкина по иску В. И. Кистера вскоре было напечатано[355]. Пушкин имел юридические основания для отказа от долга по этому заемному письму, поскольку в момент его выдачи он был несовершеннолетним. Однако в 1831 г. такой выход для него, известного литератора, был уже неприемлем.

Долг Кистеру был учтен при выдаче Пушкину займа в Московском опекунском совете. Деньги из Сохранной казны Пушкин забрал 29 января 1831 г., о чем свидетельствует запись в журнале заседаний экспедиции по займам: «10 класса чиновнику Александру Сергеевичу Пушкину под деревню выдано января 29 дня 40000 руб…»[356]. Некоторая задержка с залогом была связана с тем, что Московский опекунский совет закрывался в 1830 г. из-за холеры. В ближайшие после 29 января дни имя Пушкина было внесено в реестр вкладчиков Московской сохранной казны. О получении денег за Кистенево Пушкин писал П. А. Плетневу около (не позднее) 16 февраля 1831 г.: «Через несколько дней я женюсь: и представляю тебе хозяйственный отчет: заложил я моих 200 душ, взял [40000] 38 000…»[357]

5 февраля 1831 г. в журнале заседаний Московского опекунского совета о выдаче Пушкину ссуды сообщалось: «…чиновника 10-го класса Александра Сергеева сына Пушкина на 37 лет ассигнациями] 40000 р. Нижегородской губернии Сергачской округи в сельце Кистеневе, Тимашево тож, 200 душ, на которые представил свидетельство, данное ему из Нижегородской гражданской палаты 1830-го года октября 17-го дня под № 4217-м для займа денег у сего Совета и должным Совету не состоит. <…> Пушкину сорок тысяч рублей <…> 1000 р., кои обратить в Сохранную казну впредь до разрешения, и билет хранить казначею с денежною казною особо…»[358]

Документ объясняет, почему в руках Пушкина после залога оказалось не сорок тысяч рублей, а тридцать восемь (при этом поэт, по свойственной ему привычке, сумму, по-видимому, округлил, сообщая о ней П. А. Плетневу в середине февраля 1831 г.): из двух тысяч 800 рублей (2 % от суммы займа 40000) ушло на премиальные в пользу Воспитательного дома, а тысяча рублей была удержана в Сохранной казне до уплаты числящегося за Пушкиным долга Кистеру (500 руб. плюс набежавшие с 1820 г. проценты). Ю. Пушкин привел сведения по этому вкладу поэта, которые были обнаружены им в главной книге Сохранной казны за декабрь 1831 г. («Дебет. 10 класса Пушкин Александр Сергеевич <…> баланс – 1035,75») и декабрь 1833 г. («1360,95»)[359]. Когда именно Пушкин, расплатившийся с Кистером во второй половине февраля 1832 г. (для этого он пригласил его к себе письмом), востребовал свой вклад с процентами из Сохранной казны, неизвестно. В письме от 8 и 10 января 1832 г. к П. В. Нащокину Пушкин упомянул документ, по-видимому, связанный с этим вкладом, – свой «опекунский билет», у него оставленный (в примечаниях к письму этот момент не прокомментирован). В письме Калашникова к Пушкину от 19 декабря 1833 г. упоминается тысяча рублей, задержанных Опекунским советом, и выражается надежда на вычет этих денег из долга по Кистеневу.

По словам Б. Л. Модзалевского, «именьице было небольшое и захудалое, и пользы Пушкину было от него мало»[360]. Из-за материальных сложностей болдинский управляющий Пеньковский стал расширять барщинную запашку, снимая мужиков с оброка. Это была форма организации крестьянского общества, которая обеспечивала изъятие наибольшей доли прибавочного продукта. К чести Пушкиных, следует сказать, что они не решились увеличить оброк, несмотря на настойчивые предложения Пеньковского. Оброк в имении Пушкиных был для тех мест умеренным, хотя в целом оно оставалось бедным.

Известно, что многие из декабристов и близких к ним современников стремились облегчить участь своих крестьян, давали некоторым вольную, освобождали дворовых. Пушкин по отдельной записи, данной ему отцом, права на такие действия не имел. По его просьбе была отпущена матерью на волю лишь михайловская крепостная Ольга Ключарева (Калашникова), которая своей любовью скрашивала ему годы ссылки. С кистеневскими крестьянами автор «Вольности» поступил в соответствии с господствующей нормой поведения дворянина. Отстранение от нее было возможно только на психологическом уровне, как это большей частью и было в дворянской среде: передовые люди того времени могли презирать ценности, нравы, отношения своей среды, но не могли порвать с ней. Контакты помещика с крестьянами имели стереотипный характер, поэтому изменения реакций на крепостное состояние были в то время достаточно редкими. От дискомфорта в осознании себя душевладельцем дворянин был защищен вековой традицией использования крепостного труда и идеей ответственности господствующего класса за крестьян. В этих настроениях скрывалась одна из линий, делавшая для Пушкина возможным сочувственное приятие деятельности Николая I, который хотел дать империи политический порядок, сохранив – на время – рабство.

Денежная ссуда под залог Кистенева быстро разошлась, и впоследствии кистеневские доходы шли на покрытие выплат в Опекунский совет. Состояли они из двух ежегодных статей – по основному капиталу и по процентам (плюс еще проценты из-за задержки с ежегодными выплатами). Знание этой стороны жизни Российской империи отразилась в набросках Пушкина по поводу книги М. Ф. Орлова «О государственном кредите» (1833), в которых он писал о «возвращении капитала» и «умножении оного, посредством процента»[361].

III. Несостоявшийся «перезалог» Кистенева (1832–1833 гг.)

Деньги, полученные Пушкиным в Опекунском совете в феврале 1831 г., быстро растаяли. В 1832 г. у него появилась идея получить за Кистенево добавочные деньги – по 50 рублей за крепостного, т. е. 10 тыс. руб. за 200 душ. История с «перезалогом» Кистенева по делу Нижегородской гражданской палаты освещена в анонимной заметке «Вновь найденный автограф Пушкина» и затем в книге Щеголева[362], однако ряд важных аспектов не был в них отражен.

30 сентября 1832 г. Пушкин выдал Калашникову верющее письмо на получение свидетельства Нижегородской палаты гражданского суда о благонадежности Кистенева для выдачи новой ссуды в Опекунском совете[363]. Калашников должен был передать свидетельство П. В. Нащокину, которому поэт поручил закончить дело по «перезалогу» Кистенева в Московском опекунском совете. По поводу этих планов Пушкин писал жене из Москвы 25 сентября 1832 г.: «Дела мои принимают вид хороший. <…> если через неделю не кончу, то оставлю все на попечение Нащокину»[364]. В конце сентября 1832 г. Пушкин написал еще одно верющее письмо, поручив в нем Нащокину дать в Опекунский совет «о займе надбавочных денег объявление», а затем «оные принять»[365]. «На силу успел написать две доверенности, – сообщил Пушкин Наталье Николаевне около (не позднее) 3 октября, – а денег не дождусь. Оставлю неоконченное дело на попечение Нащокину»[366].

14 ноября 1832 г. Калашников предупредил своего господина: «…я отправляюсь в Нижний по вашему делу и буду спешить…»[367] 22 ноября 1832 г. он подал прошение в Нижегородскую гражданскую палату, на которое в тот же день было дано ею следующее определение: «…как из приложенной доверенности, равно и из поданного от поверенного дворового человека Калашникова прошения не видно, в каком уезде и селениях имение г. Пушкина состоит, почему Палата за таковым необъяснением нужного исследования о имении том учинить возможности не имеет; а посему и оное прошение оставить без действия»[368]. В научной литературе встречаются указания на прошение Калашникова как на причину отказа со стороны Нижегородской гражданской палаты[369], хотя в действительности неудовлетворительным с формальной стороны было верющее письмо самого Пушкина. Резонен вопрос: почему в таком случае оно было заверено в Московской гражданской палате? Вероятнее всего, это была одна из проделок «крапивного семени», как и то прошение, которое подал в Нижнем Новгороде Калашников по доверенности Пушкина (оно было написано чиновником Нижегородской гражданской палаты). Между тем поэт, уехавший из Москвы в октябре 1832 г., был уверен в успехе задуманной им операции. «Надеюсь, что теперь, – писал он 2 декабря 1832 г., – получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога». На это Нащокин ответил ему 10 января 1833 г.: «…ты полагаешь, что я их давно получил и по оным уже и деньги, но ни того, ни другого…»[370]

К началу 1833 г. Пушкин уже знал о своей неудаче. В январе (не позднее 18-го) 1833 г. Калашников, в ожидании новой доверенности, писал: «При сем докладываю милости вашей что мною было получено приказание ваше чтобы взять свидетельство. А доверенность не изволили прислать и я всякую неделю в Лукоянов ежу для получения а всё нет в получении я не знаю что и подумать не остановили ль где на почте…»[371] Ожидание от Пушкина новой доверенности является основанием для датировки этого письма. В авторитетных изданиях оно датируются январем 1833 г.[372], однако существует и другое, более вероятное, на наш взгляд, мнение о дате его написания, выраженное П. С. Поповым [373]: это было препроводительное письмо Калашникова к другому его письму, от 18 января 1833 г.: «При сем уведомляю Вашу милость, что с великом трудом, мог получить описание, сего генваря 13-го дня, и того ж числа отправил на почту, к Павлу Воиновичу, равно отношение и копию, от губернатора из канцелярии, тоже вместе отправили. <…> я четыре раза ездил в Нижний, и три раза в Серьгачь, из Нижнего, всего мною издержено денег на все расходы 271 рубль»[374]. Упоминаемые в письме Калашникова от 18 января 1833 г. «описание», «отношение», «копия» – это документы, необходимые для залоговой операции, выданные в Нижегородской гражданской палате.

К письму от 1-18 января Калашников приложил копии документов– во-первых, доверенности ему С.Л. Пушкина, выданной в августе 1831 г., на ведение дела в Сергаче и Нижнем Новгороде по «перезалогу» двухсот кистеневских крепостных, а во-вторых, описания Кистенева до его раздела[375]. Описание имения было сделано так, будто бы никакого отдельного акта по этому имению С. Л. Пушкиным совершено не было. С гражданско-правовой точки зрения это соответствовало букве закона, поскольку А. С. Пушкин был введен во владение имением в сентябре 1831 г. Этот момент, несомненно, учел Сергей Львович, когда затеял «перезалог» своего имения. Условием «перезалога» крепостных в Опекунском совете было наличие земли в количестве не менее пяти десятин на душу. В описании, поданном Сергеем Львовичем, земли было, с учетом Захарьиной пустоши, чуть более десяти тысяч десятин. Это может служить объяснением, почему С. Л. Пушкин из 476 кистеневских душ заложил только 200 – именно на это количество крепостного населения можно было получить впоследствии добавочные деньги. «Перезалог» для него был возможен только до раздела с сыном, пока вся земля в Кистеневе принадлежала одному владельцу. Именно поэтому С. Л. Пушкин постарался сына опередить, приступив летом 1831 г. к подготовке своей операции в Опекунском совете. Таким образом, в момент совершения отдельного акта в июне 1831 г. у сына были и крестьяне и земля, после же «перезалога» принадлежавших Сергею Львовичу крепостных душ в октябре и ноябре 1831 г. у крестьян Александра Сергеевича земли не осталось – она вся была заложена отцом в Опекунском совете. А. С. Пушкин, по-видимому, не сразу понял подоплеку его действий и поэтому затеял дело с «перезалогом» своих крепостных. Но С. Л. Пушкин, конечно же, знал, почему ему надо было торопиться с получением добавочных денег за своих крестьян. Этот сложный момент в имущественных отношениях отца и сына еще не был прояснен ни в одной из научных работ.

В конце января – начале февраля 1833 г. Калашников получил свидетельство на кистеневское имение А. С. Пушкина по новой доверенности (не сохранилась). Пушкин, довольный ходом дела, спрашивал Нащокина в письме, написанном около (не позднее) 25 февраля 1833 г.: «Что, любезный Павел Воинович? получил ли ты нужные бумаги, взял ли ты себе малую толику…» [376] Нащокин на это ответил Пушкину 20–28 февраля 1833 г.: «Наконец, получил твое свидетельство, которое тебе и отсылаю, ибо оно никуда не годится: нет по пяти десятин на душу, и потому добавошных не дают»[377] В ноябре 1833 г. Калашников привез Нащокину в Москву новое свидетельство из Нижнего Новгорода (оно также не сохранилось). В конце ноября 1833 г. Нащокин написал о нем Пушкину: «Управитель твой приехал, бумагу выправил, а денег опять не дадут; ибо я тебе и писал и сказывал сколько раз, что надо по пяти десятин на душу, а у него опять только по 3 – было прежде по 2»[378] В качестве комментария к этому обмену письмами следует заметить, что в 1833 г. речь могла идти не о всей кистеневской пахотной земле, а лишь о той части, которая принадлежала сыну.

Итак, попытки Пушкина еще раз заложить своих кистеневских мужиков, получив за них, как писал Нащокин, «добавошные», сошли на нет. Нелепая ошибка в оформлении доверенности, когда Пушкин забыл указать местонахождение своей «отчины», не была случайностью (при этом помещик и его ходатай, по-видимому, позабавили своей беспечностью чиновников двух гражданских палат, столичной и губернской) – нечто подобное произошло в ходе его судебной тяжбы с Жадимеровским (об этом мы будем говорить далее), когда поэт, давая денежные (!) обязательства, отнес свое имение к другому (не Сергачскому) уезду. На повторные доверенности и хлопоты в Нижнем Новгороде уходили деньги, Пушкин же продолжал ожидать новой ссуды, не умея рассчитать количество своей земли. Во всем этом сказывалась не только непрактичность поэта, но и нехватка денежных средств, которая толкала его на лихорадочные действия, все более и более резкие по мере приближения к роковому финалу.

Когда в апреле 1834 г. Пушкин взял в свои руки управление болдинским имением отца, ему вновь пришло на память давнее намерение получить добавочные деньги со своих крестьян. Он обсуждал дела по имению с С. А. Соболевским, и тот взялся доставить ему из Опекунского совета сведения по залогам имения, причем как сына, так и отца. В письме от середины апреля (не позднее 22–23) 1834 г. Соболевский писал Пушкину[379]: «Итак, ты можешь получить: на свои 200 надбавочных 10000 руб…»[380]. Пушкин, однако, внял другому совету приятеля: он решил заложить последних кистеневских крепостных из остававшихся у отца – всего 74 души. Они были заложены в Опекунском совете, и 19 июля 1834 г. С. Л. Пушкин получил за них, с удержанием долга, 13 242 руб. Все дело по залогу вел А. С. Пушкин.

В этом разделе мы внесли важное уточнение в характеристику отношений между отцом и сыном Пушкиными в 1830-х гг. Она будет неполной, если не коснуться еще одного эпизода. Управление нижегородским имением, которое взял на себя Пушкин, спасло его от продажи с аукциона за долги Опекунскому совету. Считается, что денег за это поэт не брал, к тому же доходы от его части Кистенева, за вычетом долга в Опекунский совет, шли в пользу О. С. Павлищевой, – такое решение принял А. С. Пушкин, дабы избавиться от нареканий по поводу задолженности отца перед семьей дочери. Ошибочный вывод об отсутствии вознаграждения за управление имением сделан потому, что оно было получено, так сказать, без какой-либо договоренности. 10 ноября 1834 г. Пушкин предупредил болдинского управляющего Пеньковского, сообщившего о предъявлении на его имя претензии из Опекунского совета по Кистеневу: «Долг мой в Опекунский совет я заплачу сам, а из доходов Болдина [т. е. имения отца. – С. Л.] не должно тратить ни копейки»[381]. 6 января 1835 г. Пеньковский напомнил Пушкину: «Приказываете Вы, Александр Сергеевич, дабы за Ваше имение не вносить суммы 7200 р., требуемой Москов[ским] опек[унским] советом, как мне теперь поступить прикажите, когда настоятельно приступает Земский суд к описи имения»[382]; 15 января 1835 г., а затем 19 февраля 1835 г. он еще раз написал Пушкину, сообщив попутно о взятке чиновникам Земского суда, дабы удержать их от описи имения: «Относился я к Вам 30-го октяб[ря] на счет взыскания Московского опекунского] совета по залогу сельца Кистенева <…> на ето я и получил Ваше приказание от 10 ноября, что долг Ваш в Москов[ском] опек[унском] сов[ете] Вы сами уплотите, а из доходов болдинских не должно тратить ни копейки»[383]. Ответы Пушкина на эти запросы неизвестны, и 9 апреля 1835 г. Пеньковский внес за Александра Сергеевича деньги, взяв часть долга (4920 руб.) из доходов по болдинскому имению. При этом он намекнул, что был вынужден это сделать из-за молчания молодого хозяина[384]. Эти пять тысяч рублей и стали своего рода «гонораром», который Пушкин получил за управление в 1834–1835 гг. нижегородским имением. Извещение Пеньковского о выплате суммы совпало с моментом, когда поэт решил сложить с себя заботы об имении отца, принесшие ему много хлопот и треволнений. На наш взгляд, говорить о том, что поэт не получил за них вознаграждения, было бы ошибкой.

IV. Тяжба с домовладельцем (1834–1836 гг.)

Яркий пример неудачливого начинания Пушкина представляет собой дело, заведенное по иску к нему П.А. Жадимеровского (или Жадимировского, как в ряде документов). 1 декабря 1832 г. Пушкин заключил с ним контракт на наем квартиры в его доме[385]. Как указывал П.Е. Щеголев, Жадимеровские принадлежали к числу именитых купцов Петербурга и владели «громадным числом» земельных участков[386]. Пушкин снял у Жадимеровского квартиру «из двенадцати комнат и принадлежащей кухни, и при оном службы». «Нельзя не обратить внимания на размеры квартиры, – писал Щеголев, – она огромна для семьи – мужа, жены и ребенка!»[387] Пропустив подробности контракта о состоянии квартиры, остановимся на важном для нашей темы пункте: «…обязан я, Пушкин, платить ему, Жадимеровскому, по три тысячи триста рублей банковыми ассигнациями в год, платеж оных денег производить за каждые четыре м[еся]ца по равной причитающейся сумме вперед без всякого отлагательства, а ежели я, Пушкин, в платеже наемных денег буду неисправен и по срокам не заплачу, то волен он, Жадимировской, оные покои отдать другому. а я, Пушкин, обязан как за содержание, так и за все убытки, от сего последовать могущие, ему, Жадимеровскому, заплатить и до показанного срока от платежа отказаться не могу»; и далее: «До срока сего контракта за три месяца, должен я, Пушкин, объявить Жадимеровскому, желаю ли я иметь квартиру впредь или нет»[388]. На контракте были сделаны записи о выплате Пушкиным денег: 2 декабря 1832 г. – 1000 руб., 10 декабря – «достальные» 100 руб., 1 апреля 1833 г. – 1100 руб. (плата за проживание до 1 августа 1833 г.).

В доме Жадимеровского Пушкин жил с декабря 1832 г. по июль 1833 г. Квартира после его выезда оставалась незанятой до 27 ноября 1833 г., и Жадимеровский решил взыскать эти деньги с Пушкина судебным порядком. Контракт был составлен Жадимеровским с большим знанием дела, и в него были включены пункты, в силу которых суд признал правоту истца – во-первых: «…и до показанного срока от платежа отказаться не могу…» (Пушкин выехал с квартиры на четыре месяца раньше срока), во-вторых: «До срока сего контракта за три месяца, должен я, Пушкин, объявить Жадимеровскому, желаю ли я иметь квартиру впредь или нет…» (это условие выполнил, но не представил в суде тому доказательств). Следует признать, что контракт с Жадимеровским выделяется из дошедших до нас других документов такого рода особой юридической четкостью.

5 января 1834 г. Жадимеровский подал в петербургскую Управу благочиния «объявление» с жалобой на Пушкина:

Прошлого 1832 года декабря 1 дня, титулярный советник Александр Сергеев Пушкин заключил со мною контракт, в подлиннике у сего прилагаемый, о найме в доме моем квартиры впредь на один год ценою по 3300 руб в год, по каковому контракту я и получил наемных денег за восемь м[еся]цов, т. е. на 1-е августа сего года все сполна, а с 1-го августа г. Пушкин, выехав из сей квартиры, просил меня о позволении отдать оную другому лицу, но как он охотника на сию квартиру приискать не мог, то и просил меня оную отдать, кому пожелаю – что мне и удалось, а именно с 24 ноября сего года лейб-гвардии Конно-гренадерского полка прапорщику Александру Николаевичу Хомутову, а как г. Пушкин следующие мне по контракту денег с 1-го августа по 24-е ноября всего 1063 руб. 33 % коп. по многократным моим требованиям добровольно не платит, то оную Управу благочиния покорнейше прошу прописанную сумму 1063 руб. 33 % коп. с реченного г. Пушкина. взыскать, а в случае неплатежа с личностию и имением, находящимся в квартире его, поступить по законам[389].

На «объявлении» была поставлена резолюция: «Контракт предъявить г. Пушкину, истребовать полного удовлетворения. Надзирателю 2 квартала [Адмиралтейской части] с получения сей бумаги приступить к исполнению и в противном случае требовать моего содействия, непременно, нимало не упущая времени. Подписал пристав Вевер 18 генваря 1834». Энергичность, с которой А. А. Вевер отдал приказание об удовлетворении предъявленного иска, весьма красноречива. Дело было для Пушкина проигрышным с самого начала. В этой ситуации ничего другого не оставалось, как только объясниться с опытным стряпчим, а затем договориться с домовладельцем об оплате. Пушкин же пустился в судебное разбирательство, которое ничего ему не могло принести, кроме денежных издержек. Это обстоятельство не было разъяснено ни в одной из работ, связанных с делом Жадимеровского.

Пушкин оспорил жалобу домовладельца в объяснении 11 февраля 1834 г.:

Противу предъявленного мне объявления купца Петра Жадимеровского, Съезжему дому Литейной части имею честь объяснить <…>. В первых же числах июля 1833-го года, перед наступлением последней трети, я с совершенного согласия Жадимеровского, оставил сию квартиру и очистил оную по настоятельной просьбе и требованию его управителя, на что могу представить и свидетелей. Вероятно, г. Жадимеровский не мог согласиться с новым своим жильцом; но сие до меня не касается, ибо г. Жадимеровский от меня денег уже не требовал <…>. А что он сам полагал сей контракт уничтоженным, доказывается тем, что он отдавал оставленную мною квартиру от себя и на год, надбавя сверх платимой мною суммы еще 200 рублей, в чем в случае требования также представлю свидетелей. <…> А что он говорит в объявлении своем, что будто бы я об отдаче квартиры в наймы, от имени моего, его просил, то совершенно несправедливо, ибо я сам легко бы мог отдать оную квартиру, если б оставалась она за мною, сбавя несколько противу положенной суммы; напротив того он, Жадимеровский, отдавал, как уже сказано, на год (а не на треть), надбавя еще 200 рублей лишних, следственно почитал себя полным хозяином дома и действовал от своего лица, а не по моей доверенности; в противном случае сие было бы с его стороны наглым плутовством, к коему я полагал и полагаю г. Жадимеровского не способным. Объяснившись таким образом, прошу предоставить сие дело на рассмотрение судебных мест. В обеспечение же иска впредь до окончания дела представляю в силе своего права 7 свободных душ из моего имения, состоящего в Нижегородской губернии Алаторского уезда деревни Кистеневой, на которых документы прилагаю[390].

Защищая свою позицию, Пушкин прибегнул к услугам стряпчего, однако «объяснение» от 11 февраля было написано им самим: «…стиль документа, конечно, канцелярский, но литературнее и глаже стиля бумаг, составленных по этому делу профессионалами, и кроме того фраза о „наглом плутовстве“, к которому полагал Пушкин „Жадимеровского не способным“, несомненно профессиональным ходатаем не могла быть употреблена: это плод иронии самого Пушкина»[391].

«Объявление» Пушкина оказалось непозволительно красноречивым. В рапорте Управе благочиния пристава Литейной части А. А. Вевера от 16 февраля 1834 г. говорилось о нем, что, «как в том объявлении помещены некоторые непозволительные укоризны, то оное не было принимаемо и требовано, чтобы он подал другое с исключением помещенных укоризн, но за всеми настояниями переменить оного не согласился»[392]. Этот факт – препирательство между частным приставом и поэтом по поводу написанного им «объявления» – не попал, к сожалению, в пушкинскую летопись. «Укоризной» Вевер назвал слова Пушкина о «наглом плутовстве» Жадимеровского. За то, что Пушкин отказался исключить эту «укоризну», он был оштрафован Надворным судом, и Гражданская палата утвердила это решение. Штраф был дан по 5 копеек с рубля (имеется в виду сумма иска), т. е. за эти два слова Пушкин заплатил 53 рубля 17 копеек ассигнациями. Возможно, это была самая высокая оценка его поэтического слова. На штрафе настаивал Жадимеровский, который ссылался на то, что законом предписывается «словесно каким ни есть касающимся оклеветанием прежде приказной резолюции не дерзать»[393]. Дело с Пушкиным фридрихгамский купец вел уверенно, со знанием всех тонкостей судопроизводства. Ответчик выглядел перед ним истинным поэтом.

В обеспечение иска Пушкин представил 7 «свободных душ», правда при этом неверно отнес Кистенево к Алаторскому (надо было к Сергачскому) уезду Нижегородской губернии. Семь душ Пушкин хотел взять из прироста крепостного населения, обнаруженного по 8-й ревизии 1833 г. «Свободными» они были от залога в Опекунском совете. Когда Пушкин проиграл дело, он предложил в уплату именно этот свой «капитал», и Лукояновскому земскому суду было предписано для удовлетворения иска описать нужное количество душ. Проданы, однако, они не были, поскольку деньги по иску были выплачены Жадимеровскому после смерти Пушкина Опекой.

Первой судебной инстанцией, в которой рассматривалось дело, был С.-Петербургский надворный суд; его производство по делу Пушкина неизвестно. 15 апреля 1834 г. Четвертый департамент Надворного суда решил дело в пользу Жадимеровского. К 30 мая 1835 г. относится расписка в получении от Пушкина денег за написание апелляционной жалобы в Петербургскую палату гражданского суда и ходатайство по ней губернского секретаря В. Г. Верленкова, служившего в том же департаменте Надворного суда: «…по сему делу обязан мне г-н Пушкин заплатить сего числа двести рублей, а достальные сто пятьдесят рублей по окончании в Палате дела, а буде означенное дело будет кончено не в пользу г-на Пушкина, то взятые сии деньги обязываюсь отдать по требованию его, г-на Пушкина, в то ж время»[394]. Неизвестно, вернул ли Верленков деньги Пушкину после провала дела[395].

31 мая 1835 г. было выдано свидетельство Надворного суда о переносе дела Пушкина с Жадимеровским в Гражданскую палату. В нем есть упоминание о следующих интересных обстоятельствах прохождения дела в Надворном суде: «…предварительные повестки о явке к слушанию решения в день подписания оного посланы 13-го апреля по жительству тяжущихся сторон. из коих по объявлении Пушкину без означения числа, а Жадимеровскому 2-го апреля обращены в суд 1-го сего майя; в следствие чего купец Жадимеровский, явясь в суд 20-го числа текущего майя месяца, по выслушании решения объявил удовольствие, а титулярный советник Пушкин, выслушав при открытых присудствия дверях решение, данного 24-го майя, подпискою объявил на оное неудовольствие, и на перенос дела следующие апелляционные деньги всего двадцать пять рублей представил»[396].

Дело по апелляции Пушкина в Петербургской гражданской палате было начато 3 июня 1835 г. и закончено 9 июня 1836 г. 26 августа 1835 г. была подана туда Пушкиным апелляционная жалоба, написанная, как это видно по манере, Верленковым, хотя излагал он дело со слов Пушкина. Дело Петербургской гражданской палаты было обнаружено в 1949 г. Если бы не это обстоятельство, апелляционная жалоба, несомненно, попала бы в отдел «Деловые бумаги» за 1835 г. полного собрания сочинений и писем Пушкина. Между тем публикация ее в 1951 г. ограничилась лишь подписью Пушкина и кратким содержательным пересказом, о чем нельзя не пожалеть. Жалоба весьма колоритная: другого подобного документа нам в биографии Пушкина обнаружить не удалось. Помимо того, что связано с чисто судебным «красноречием», документ свидетельствует о деловой (житейской) беспомощности Пушкина, не умевшего подобрать себе хорошего стряпчего. При этом надо иметь в виду, что Пушкин эту жалобу читал и, несомненно, одобрил (это обстоятельство делает необходимым введение документа в отдел «Деловые бумаги» нового пушкинского издания):

Всепресветлейший Державнейший Великий Государь Император Николай Павлович Самодержец Всероссийский Государь Всемилостивейший.

Приносит жалобу титулярный советник Александр Сергеев Пушкин на неправое решение Санкт-петербургского надворного суда 4-го Департамента, о чем моя жалоба тому следуют пункты.

1-й. Вышеупомянутого Надворного суда 4-й Департамент имел в рассмотрении своем дело, поступившее в тот суд при сообщении здешней Управы благочиния прошлого 1834-го года декабря 21-го дня: о взыскании с меня фридрихсгамским купцом Петром Жадимировским по контракту за наем в доме его, состоящем 1-й Адмиралтейской части 2-го квартала под № 132-м, квартиры, якобы следующих тому Жадимировскому с меня 1063 рубли 33½ коп. денег решением своим, состоявшимся сего 1835-го года 15-го, а подписанным 30-го минувшего апреля, определил: претендуемые тем Жадимировским деньги с меня взыскать, подвергнув меня штрафу с той суммы по 5-ти копеек с рубля и за бумагу 8 рублей денег; каковое решение Надворный суд учинил в обиду мою, сколь несоответственно законов, столь и с самим существом дела, как видно будет из нежеписанных обстоятельств.

2-й. [Далее идет изложение контракта Пушкина с Жадимеровским от 1 декабря 1832 г.] <…> при наступлении в том 1833-го года лета в первых же числах июля вознамерился я переехать из занимаемой в доме Жадимировского квартиры на дачу, с тем предположением, чтобы временем жительства на оной приискать себе другую квартиру <…>, оставя тогда в той квартире малозначущее имение, о каковом переезде и нежелании более иметь той квартиры в то ж время объявлено было с моей стороны тому хозяину купцу Жадимировскому, от коего в том никакого спора и противоречия не сделано, следовательно заплативши я деньги, как выше сказано по 1-е число августа, исполнил всю обязанность контракта, не только за три месяца, но гораздо прежде и очистил оную не по собственному одному желанию своему, а сопряженному с таковым же и его, Жадимировского, согласием, что доказаться может тем, что после того объявления управляющий вероятно по приказанию Жадимировского прибил к дому билет об отдаче той квартиры, которую многие особы, желающие нанять ту квартиру, смотрели. Причем находился мой человек, а иногда и я при случае приезда сам видел, но в конце того ж июля месяца управляющий тем домом (имя коего доселе не знаю) настаивал, дабы я оставленное мною малозначущее имение, состоящее в одном скарбе, вынес, объявя, что ту квартиру уже наняли, почему я, не постигая какой-либо выдумки со стороны как Жадимировского, так вместе с ним и управляющего, всё очистил и дал в то ж время о настоящем переезде моем записку, но отдана ли оная по переездке квартирному надзирателю или нет, мне вовсе неизвестно, таким образом не щитая уже себя жильцом Жадимировского, я не полагал, дабы он по званию гражданина мог решиться на столь несбыточный предмет неправильного с меня взыскания, нимало не заботился требовать от него контракт, хотя оный по вышеписанному обстоятельству сам по себе есть ничтожный, но сверх чаяния моего вышло [по-]противоположному.

3-й. Часто упомянутый купец Жадимировский, по видимому желая воспользоваться не следующею к получению с меня суммой, вознамерился употребить к тому изворот, и для того пришлось 1834-го года 8 генваря, представя при прошении в Санкт-петербургскую управу благочиния подлинный контракт, изъяснил [следует изложение жалобы Жадимеровского от 5 января 1834 г. и далее комментарий к ней от лица Пушкина]. 1-е, что взыскание его основано на контракте и что я выехал 1-го августа и по самому контракту должен платить по 1-е число декабря, то есть по день истечения оного. 2-е, требования его о том, чтоб я очистил квартиру с 1-го августа, никогда не было, потому что он удостоверен был в платеже денег контрактом, 3-е, что заключенный контракт он никогда не признавал ничтожным, а оставленную мною квартиру намеревался он отдавать в наем другим лицам потому единственно, что я о сем его просил, которой отдача последовала. Наконец 27-го генваря [исправлено карандашом: ноября] 1833 года, то есть за три дни до срока, но занята была с 23-го декабря. Управа благочиния видела из вышеописанного объяснения купца Жадимировского, что он основывает взыскание на таком контракте, по которому деньги заплачены мною сполна; то есть по 1-е число августа и что переезд мой был не в августе, а в июле месяце, должна была истребовать на претензию Жадимировского, ко мне относящуюся, ясные и неопровержимые доводы, а с тем вместе озаботиться розыскать по показанию самого Жадимировского чрез отобрание от управляющего домом его или дворника, когда имянно оставленная мною квартира впусте показана была желающим нанять оную, ибо из сего явственно открылось бы, что такое событие было гораздо прежде отдачи прапорщику Хомутову квартиры. И сим бы обнаружилось ясное несправедливое его, Жадимировского, взыскание; но Управа благочиния без всякого должного изыскания истинности дело сие отослала Санкт-петербургского надворного суда в 4-й Департамент, который как место разбирательное оставил в равной силе без должного рассмотрения. Довольствуясь только тем, что был заключен контракт, и в решении своем отступя от справедливости самого дела и законов, определением своим поставил мне в вину те причины, которые вместо приговорения взыскания с меня по иску Жадимировского денег должны быть обсуждены к защите моей, как видно будет из того.

4-й. Надворного суда 4-й Департамент, в решении своем не найдя притчины обстоятельства дела к обвинению моему ниже мер, доказательных на требование с меня купцом Жадимировским денег, без коих на основании Высочайшего Вашего Императорского Величества Указа 1790-го года апреля 12-го, изъясняющего, чего не дано взаймы, то и нельзя взыскивать, зделал заключение к обвинению моему следующим изречением: «Департамент сей следуя точным словам контракта, Пушкиным с Жадимировским заключенного, в котором по протчем сказано: „что ежели Пушкин скажется неисправными в платеже наемных за квартиру денег, то Жадимировский имеет право занимаемые Пушкиным покои отдать другому, хотя бы с уменьшением против ее наемной цены, а он, Пушкин, обязался как бы за содержание, так и за все убытки последовать могущие ему Жадимировскому заплатить, до показанного ж в контракте срока и от платежа не отказываться и без согласия Жадимировского никому квартиры не предлагать“», каковое заключение Надворного суда противоречит не только существу вышеизложенных обстоятельств, но даже самому его суждению, потому: А) Сам проситель купец Жадимировский, что бы я уклонялся от платежа предназначенных в контракте денег и не уплотил его в положенные сроки, того не объяснял, и с чего Департамент сие принял в основательность, мне вовсе не известно, тем более самое взыскание Жадимировского есть и было только с 1-го августа по 21-е ноября 1833-го года, то есть за то время, которое щитает Жадимировский занятие квартиры мною, тогда когда Департамент из изъяснения моего видел, что я переехал в июле месяце того 1833-го года, заплатив вперед деньги по 1-е августа все сполна, следовательно ежели бы суд не основал точность моего показания справедливости, обязан был по словам Генерального регламента 4-й главы не торопиться своим решением, а учинить о времени переезда моего с кем следует справку по уважению тому, чтобы действительно я переехал без желания и согласия на то Жадимировского, он никаких доказательств не представил, без коих на основании Воинского артикула 148-го пункта и Генерального регламента 190-й главы веры дать ему было не можно. Б) Ежели бы, как умственно Департамент полагает и купец Жадимировский показывает: что очистил я квартиру не в июле, а в августе месяце, то может ли быть, дабы купец Жадимировский, бывши по выборам купечества в разных службах, рассматривая по подобным делам, не знал о том, что я квартиру оставил самопроизвольно и оставался ему должным, обязан он был в том по словам Уложения 10-й главы 251-го пункта предъявить контракт или сделать явку в течение семидневного срока и тогда бы оградил себя правостию иска, но как переезд мой был с согласия его Жадимировского, то он сего не учинил, а представил контракт по отдаче моей квартиры прапорщику Хомутову и по истечении срока контракта чрез месяц, но чтобы я жил в той квартире и за что бы следовало его удовлетворить, Жадимировский нигде не показывал; а потому и предложение Департамента на обвинение меня суть есть произвольное и незаконное и признать оное за правоту не должно, поелику Надворный суд сверх изъясненных в деле не соображения с объяснением моим, дабы затмить истинность, не сделал из дела надлежащей по закону записки, не допустя меня к прочтению оной, лишил меня всякой возможности к изъяснению дополнения; чрез зделание дозволяемого по закону мне рукоприкладства, но и сверх сего упустил из виду и не осудил самого сознания купца Жадимировского в отзыве его, сделанном сими словами: «что Пушкин по выезде из дому его на дачу со всем имением его уехал в Москву». Из сего Правительство благоизволит усмотреть, что мог ли я без воли и согласия Жадимировского выехать из квартиры и вывесть все имение на дачу, ибо по здравому разсудку не может никогда употребляться дача вместо такой квартиры, которая могла бы служить настоящим жилищем зимнего времени, а особенно поместить на даче всю мою движимость имения в меблях и тому подобных вещах, в весьма большом количестве состоящими, и переехать в августе месяце, тогда когда в сие время все возвращаются в Санкт-Петербург на постоянные квартиры, посему сим не очевидно ли доказывается ложное показание купца Жадимировского и справедливость моя, что квартира оставлена мною действительно в июле месяце по желанию его, и не явно ли чрез сие изобличает себя купец Жадимировский в желании получения с меня неправильно денег таких, кои ему никогда не следовали, и тем еще, что он сам в том же объяснении говорит, что он квартиру намеревался отдать в наймы, а потому ежели он не знал о совершенном моем выезде, и буде точно я подлежал к какому-либо ответствию, вероятно не решился бы зделаться моим доверителем или лучше сказать прикащиком на отдачу той квартиры и тогда, когда он сам пишет, почитал меня надежным жильцом; в заключение всего вышеупомянутого не малым доказательством в справедливости моей не может изъяться от прозорливого разсмотрения Правительства нижеследующее обстоятельство: в контракте сказано, что, ежели Жадимировский не пожелает иметь меня жильцом, обязан предварительно объявить мне до срока, когда я буду выезжать из квартиры, должен здать оную в том виде, как мною принята, то в первом случае ясно доказывается, что выезд мой основан был на обоюдном согласии, ибо без сего никак не мог выехать, а вторым подтверждается справедливость моя и в том, что буде бы купец Жадимировский не имел желания своего уничтожить того контракта и отдать квартиру другому, и есть ли бы в то время, когда я очистил квартиру, не здал ему в совершенном образе сдачу покоев, как следовало по контракту в таком виде, в каком могло было принято, то вероятно произошла между нами ссора и он неминуемо бы принес кому следует на меня жалобу, но как все сие произходило по обоюдному согласию, а потому и не было ни с чьей стороны никакого спору. Что ж касается до того, то суд полагает взыскание с меня за время то, в которое квартира Жадимировского оставалась впусте, то сие может разрушиться истинными сбыточными предметами в том: что квартиры по неимению жильцов или по самому неудобству оной часто не только два месяца, но даже и по полугоду находятся впусте, и ни один хозяин не обращает и не может обратить с старого жильца за наем квартиры после выезда его спустя несколько времени платежных денег, кроме примером служит один купец Жадимировский, желающий воспользоваться лихвою и вовсе не принадлежащею суммою, тогда когда в высочайшем Вашего Императорского Величества Манифесте 1764-го года апреля 3-го узаконено: что всякая корысть есть грех смертный, кольми паче обагатиться изторгнутою лихвою ближнего. Следовательно в сем предмете заключение Департамента зделано в обиду и в поноровку купцу Жадимировскому в противность всех прав, ограждающих к справедливости моей <…>

В заключение Пушкин просил «предписать суду, дабы оной впредь до разсмотрения сего дела по решению своему исполнением остановился и тем доставить законное удовлетворение <…>».

Эта витиеватая грамота, написанная от лица великого поэта, была удостоверена его подписью: «К сей жалобе титулярный советник Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил и сие прошение доверяю подать губернскому секретарю Василию Верленкову»[397].

Познакомившись с жалобой Пушкина, Жадимеровский назвал ее «неправильными изворотливыми. оправданиями». Он придерживался буквы закона и считал, что «дело должно быть решено на основании контракта»[398]. Что же касалось жалобы Пушкина на присуждение ему штрафа за слова «наглое плутовство», то Жадимеровский в ответ занял еще более жесткую позицию и потребовал, чтобы «за обиду, ему причиненную на письме, поступить с ним по законам уголовным порядком»[399].

5 сентября 1835 г. Пушкин подал прошение в Петербургскую гражданскую палату о пересмотре дела с Жадимеровским, в котором решение Надворного суда было названо «неправильным и крайне обидным», а апелляционная жалоба, представленная в Гражданскую палату, охарактеризована как «подробное изъяснение всех тех обстоятельств, кои могут служить доказательством неправильности иска купца Жадимировского, и несправедливости вышепрописанного решения суда»[400].

Вскоре последовала резолюция Гражданской палаты: «Из означенного дела составить записку на 24 число сего сентября, а дабы титулярный советник Пушкин, купец Жадимировский, буде желают, немедленно явились к прочтению той записки и учинению под оною рукоприкладства»; для этого предписывалось «отнестись к приставам тех частей, в коих они жительство имеют»[401]. В итоге апелляционная жалоба Пушкина была оставлена без последствий, и решение в пользу Жадимеровского было утверждено в полной мере. 6 марта 1836 г. Пушкин оставил расписку в деле Петербургской гражданской палаты: «…я, нижеподписавшийся, даю сию подписку С.-Петербургской палаты Гражданского суда 1-му департаменту в том, что записку из дела о иске с меня купцом Жадимировским по контракту денег читать и рукоприкладство чинить не желаю»[402]. Расписка Пушкина была дана в ответ на повестку, в которой предписывалось явиться в Гражданскую палату для ознакомления с запиской по делу и «рукоприкладства» (т. е. подписи) под ней. Комментируя расписку Пушкина, Измайлов подчеркивал: «Пушкин отказался вообще читать „записку“, которую считал несправедливой и незаконной, поэтому не хотел и „рукоприкладствовать“, т. е. расписаться в согласии или несогласии с ней»[403]. Отказ от «рукоприкладства» был узаконенной формой выражения ответчиком своего «неудовольствия» решением суда.

Указ Гражданской палаты по делу Пушкина с Жадимеровским был дан 20 апреля 1836 г.:

из дела сего видно, что камер-юнкер Двора Его Императорского Величества титулярный советник Александр Пушкин по контракту, 1832-го года декабря 1-го дня заключенному, нанимал в доме купца Петра Жадимировскаго, состоящего 1-й Адмиралтейской части 2-го квартала под № 132, квартиру сроком на один год ценою за 3300 руб. и с обязанностию производить платеж за каждые четыре м[еся]ца вперед по равной части, то есть по 1100 руб., – до истечения он контракту срока от платежа денег не отказывался; исполняя таковой договор, г. Пушкин заплатил Жадимировскому своевремянно деньги по 1-е августа 1833-го года, затем выехал из квартиры, предоставя Жадимировскому право отдать оную в наймы другому лицу, но как квартира нанята не в скором времяни по выезде г. Пушкина, а уже 27 ноября 1833-го, только за три дня до истечения срока контракту, то Жадимировский после того контракта произвел требование о взыскании с г. Пушкина следующих с 1-го августа по 27-е ноября 1833-го года денег 1063 руб. 33⅓ к., противу чего Пушкин возражал, что со стороны его исполнена по контракту вся обязанность, ибо деньги заплочены им по 1-е августа 1833-го года и из квартиры выехал он с согласия самого Жадимировского, который сам считал контракт уничтоженным; но Жадимировский не утверждает сего показания Пушкина о уничтожении контракта, и на нем не сделано надписи о считании его недействительным [выделено нами. – С. 5.]; а потому 1-й Департамент Надворного суда, принимая в основание силу договора и руководствуясь тома 10 законов гражданских 974, 975, 976, 1098 и 2098 статьями, решением 15-го апреля 1835 года определил: взыскать с Пушкина в удовлетворение Жадимировского недоплоченные по контракту 1063 руб. 33⅓ к. 1-й Департамент Гражданской палаты, находя таковое решение Надворного суда по существу дела правильным и с приведенными узаконениями сообразным, полагает: утвердить во всей его силе; принесенную ж от г. Пушкина апелляционную жалобу, наполненную изложением посторонних обстоятельств, за силою 2098 статьи 10 тома законов гражданских отставить без уважения, подвергнув его установленному 2092 статьею штрафу <…>[404].

Упущением Пушкина было то, что он не сделал на контракте «надписи о считании его недействительным», чем и воспользовался домовладелец. Жадимеровский вел себя в ходе тяжбы последовательно, жестко, не упуская промахов Пушкина и нанося ему ощутимые удары в ответ на язвительные словесные уколы. От лица Жадимеровского в суде выступал не простой стряпчий, а коммерции советник. Следует признать, что купец первой гильдии дал непрактичному поэту серьезный жизненный урок. Судя по документам дела, скрепленным подписью Пушкина, он был потрясен его деловой хваткой. Жадимеровский был ярким представителем того социального явления, которое Пушкин в стихотворении «Разговор Книгопродавца с Поэтом» (1824) охарактеризовал словами «наш век торгаш».

В истории последних лет биографами Пушкина выделяется несколько линий, которые с какой-то роковой неотвратимостью последовательно вели его к трагическому финалу: история дуэли с Дантесом, падение читательской популярности, растущие долги, тиски царской службы. Все это давало повод некоторым биографам говорить о том, что Пушкин в конце жизни «видимо, искал смерти»[405]. Не последнее место в ряду жизненных неурядиц 1830-х гг. занимали его неудачные начинания делового характера. Рассмотрение их показывает, насколько Пушкину были чужды деловые качества, которые соответствовали бы уровню отношений нарождающейся буржуазной эпохи. В этих эпизодах он выглядит как человек эпохи уходящей, как поэт, с трудом ориентирующийся в новых отношениях. Другой поэт, более удачливый в делах, связанных с материальным обеспечением, написал в 1835 г.: «Век шествует путем своим железным. / В сердцах корысть, и общая мечта / Час от часу насущным и полезным / Отчетливей, бесстыдней занята» («Последний поэт» Е. А. Баратынского). Подобные настроения были близки и Пушкину, восклицавшему устами одного из своих героев: «Ужасный век! Ужасные сердца!» К середине 1830-х гг. Пушкина начинает все более и более занимать мысль о его отношении к новым тенденциям российской действительности. Эта мысль лежит в основе философской лирики последних лет его жизни. Чтобы понять эти настроения, следует учесть и опыт анализа деловых неудач Пушкина, являющихся ярким отражением особенностей его психологического склада.

О «медной бабушке» [406]

И. С. Сидоров

I

15 октября 1846 г. в «Северной пчеле» было напечатано сообщение[407] некоего Михаила Куценко от 28 сентября об открытии в Екатеринославе 26 сентября памятника Екатерине II. В сообщении, в частности, говорилось: «С Высочайшаго соизволения, Дворянство Екатеринославской губернии, движимое благодарностию к покойной Императрице, в ознаменование щедрот Ея, благодетельныя последствия которых чувствует в настоящее время Новороссийский Край, в память Ея заказало монумент, который и отлит в Англии еще в 1838 году, но сцепление обстоятельств, независящее от дворян, замедлило поставку монумента на место, и он привезен уже в нынешнем году».

По получении этого номера «Северной пчелы» в Москве «Московские ведомости» перепечатали это сообщение[408].

Через некоторое время в Москве были получены «Екатеринославские губернские ведомости» с описанием этого события[409], и «Московские ведомости» поспешили перепечатать это описание, сопроводив его примечанием: «В 126 № Московск[их] ведом[остей] помещено об этом событии краткое известие, заимствованное из С[еверной] пчелы. К сожалению, оно оказывается теперь не совсем точным»[410].

Вот что было, в частности, перепечатано из «Екатеринославских губернских ведомостей»: «К немедленному исполнению сего [желания екатеринославских дворян установить памятник Екатерине II. – И. С.] помог сам случай: в Петербурге, на литейном заводе Г[осподина] Берда, находилось бронзовое изваяние Императрицы Екатерины II-й, сделанное в Берлине еще в 1788 году (и как есть предание, будто бы по заказу Потемкина). Будучи лично осмотрено Г[осподином] Екатеринославским Губернским Предводителем Дворянства, оно куплено им вместе с нарочно сделанным по заказу его на заводе Г[осподина] Берда, чугунным пьедесталом, а чугунная решетка к памятнику сделана, по заказу же, в Москве, на заводе Г[осподина] Соловьева».

Так началась жизнь легенды о том, что эту статую заказал Потемкин. Это хорошо согласовывалось с тем, что заложен Екатеринослав был Потемкиным, который построил там путевой дворец для Екатерины II, а также с тем, что именно Екатерина II заложила собор в этом городе. Естественным было предположение о том, что в честь всех этих событий Потемкин и заказал памятник.

Правда, в 1849 г. в «Калужских губернских ведомостях» было напечатано: «1775 год замечателен посещением Полотнянаго Завода[411] императрицею Екатериною II. Она прибыла туда 16 декабря и в воспоминание этого события императрица в 1791 г. даровала позволение Гончарову поставить на фабрике изображение Ея Величества. Изваяние из бронзы, которой употреблено 600 пуд, было заказано Гончаровым в Берлине и стоило 25000 руб. с[еребром]. Памятник был привезен на Полотняный Завод, но так как некоторыя обстоятельства владельца фабрики не позволили воздвигнуть этот монумент на Полотняном Заводе, то он и был отправлен в Екатеринослав и ныне там находится» [412].

Но эта информация явно широкого распространения не получила, тем более что и в самой этой заметке была существенная ошибка: совершенно определенно было известно, что памятник привезли в Екатеринослав из Петербурга, а не из Полотняного Завода.

Потемкинская версия практически не подвергалась сомнению. В 1876 г. в «Русском архиве» были опубликованы документальные материалы о том, каким образом памятник попал в Екатеринослав, а из статьи, сопровождающей эти материалы, проясняется и возникновение потемкинской версии происхождения памятника. И хотя П. И. Бартенев в своих примечаниях к этой статье пытался опровергнуть данную версию, но сила традиции оказалась сильнее, и легенда о заказе Потемкиным этой статуи как действительный факт повторялась и в начале XX века в статьях даже таких исследователей, как Н. О. Лернер. Но об этом будет сказано далее.

II

Через двадцать лет после установки памятника в Екатеринославе вопрос о том, гончаровский ли это памятник, почему-то возник в переписке между М. Н. Лонгиновым и С. А. Соболевским. У Лонгинова был рисунок екатеринославского памятника, а Соболевский, живший в это время в Москве, вероятно, обратился за разъяснениями к Сергею Николаевичу Гончарову, который тоже в это время жил в Москве, состоя старшиной дворянского сословия в Московской городской думе.

5 июля 1865 г. Соболевский писал Лонгинову: «Гончаров получил с [Полотняного] Завода рисунок статуи и некоторые бумаги. Вот тебе calque[413] с рисунка. Сравни со своим и увидишь, та ли это статуя, что в Екатеринославле? <…> Замечу следующее: если Екатеринославская статуя и совершенно тождественна по рисунку, то это все еще не значит, чтобы она была Гончаровская. Все нужно обратиться на завод Берда за справками, ибо Ек[атеринославское] дворянство могло вторично заказать статую в Берлине, зная, что там есть moule»[414].

Ясно, что газет двадцатилетней давности у них под руками не нашлось, и Соболевский не был уверен, что статуя для Екатеринослава была куплена именно у Берда. Что важно для нас, так это уверенность Соболевского в том, что если статуя не заказывалась повторно в Берлине, а была куплена у Берда, то она – гончаровская. Ясно, что об этом был разговор с С. Н. Гончаровым.

Очевидно, примерно в это же время (так как 28 ноября 1865 г. он уже умер) С. Н. Гончаров разговаривал о статуе и с П. И. Бартеневым, которому тоже показывал ее рисунок, о чем Бартенев упомянет в «Русском архиве» (об этом будет сказано ниже). Как можно предположить, именно С. Н. Гончаров и сообщил Бартеневу, что Пушкин продал статую Берду (или, во всяком случае, тот, вероятно, так понял Гончарова). Правда, сказать об этом Гончаров мог Бартеневу и раньше. Известно, что они беседовали и 17 ноября 1864 г.[415], но рисунок он мог показать Бартеневу, только получив его из Полотняного Завода летом 1865 г.

Во всяком случае, в 1872 г., публикуя письма Пушкина к Нащокину, Бартенев так прокомментировал фразу Пушкина «Мою статую еще я не продал, но продам, во что бы то ни стало» (в письме от 2 октября 1832 г.): «Это была медная колоссальная статуя Екатерины, подаренная Пушкину дедом его жены. История ее весьма любопытна и будет изложена особо. Пушкин продал ее за 3000 руб. заводчику Берду. Деньги были зачтены как приданое Натальи Николаевны»[416].

К сожалению, вся любопытная история статуи «особо» так и не была изложена, но в 1876 г. в «Русском архиве» был напечатан материал «Переписка братьев Коростовцовых с бароном Франком и графом М. С. Воронцовым, по поводу сооружения памятника императрице Екатерине II-й в г. Екатеринославле». Эту переписку Бартеневу предоставил, вероятно, сын одного из упомянутых в заголовке братьев – В. Л. Коростовцов, который предпослал материалу свою статью.

Со времени сооружения памятника прошло уже тридцать лет. Вся эта история явно обросла семейными преданиями, и В. Л. Коростовцов излагает ее так, как он ее запомнил, не смущаясь даже тем, что местами он противоречит тем письмам, которые предваряет своей статьей.

Рассказав о том, как Екатерина II во время своего путешествия в 1787 г. заложила собор в только что основанном Екатеринославе, В. Л. Коростовцов пишет:

В недальнем разстоянии от места заложения собора построен был кн. Потемкиным для приезда Императрицы каменный дворец, и для украшения одной из зал этого дворца была заказана лучшим Берлинским художникам бронзовая статуя Государыни. Статуя эта была перевезена в С.-Петербург весною 1798 года; но по неизвестным причинам не выгружена и отправлена в Стокгольм [к этому месту– примечание: «Заводчик Берд объяснял причину внезапной отправки статуи без выгрузки приказанием покойного императора Павла I». – И.С.], где и находилась в неизвестности по 1830 год, и в конце этого года привезена была снова в С. Петербург по запросу литейнаго заводчика коммерции советника Франца Берда, который занимался литьем барельефов строющагося тогда Исакиевскаго собора [к этому месту – возмущенное примечание П. И. Бартенева, которое я приведу позже отдельно, так как оно того заслуживает. – И. С.].

Находясь на заводе, статуя была случайно замечена помещиками Екатеринославской губернии действительным] ст[атским] сов[етником] Любимом Ив. Коростовцовым и братом его капитан-лейтенантом Глебом Ив. Коростовцовым, которые нашли статую на грязном дворе, среди всякаго хлама и лома, назначеннаго на плавку для литья барельефов. На это произведение они обратили внимание и просили Ф. Берда объяснить им, каким образом такое прекрасное и неиспорченное ваяние назначено в лом, на что Берд объяснил, что эта статуя находится у него более 14 лет [разговор происходил в сентябре 1844 г. – И.С.] и разсказал вышеупомянутую историю, а также историю неоднократнаго ея путешествия в С.-Петербург и присовокупил, что сам император Николай I, бывши у него на заводе, заметил эту статую, находил большое сходство с подлинником и неоднократно спрашивал, не продана ли она, на что владелец отвечал, что статую он ценит не ниже 7 т. р. сер[ебром], и по этой причине не находится охотников на покупку ея.

Принявши все это в соображение, Л. И. Коростовцов сообщил об этой случайной находке бывшему тогда новороссийскому и бессарабскому генерал-губернатору графу М. С. Воронцову и Екатеринославскому губернскому предводителю дворянства барону Ф. Е. Франку, предлагая им купить статую на счет дворянства и поставить на площади, или в зале дворянскаго собрания, для чего она была и заказана кн. Потемкиным. Об этом свидетельствует прилагаемая к сему переписка. Предложение было принято с большим вниманием и, как видно из прилагаемой переписки, поручено было Л.И. Коростовцову приобресть статую и заказать соответствующий ей пьедестал[417].

III

Действительно, 15 сентября 1844 г. Любим Иванович Коростовцов обращается с письмом к графу М. С.Воронцову, обосновывая желательность увековечения памяти Екатерины II в Екатеринославе. Далее он, в частности, пишет:

В Петербурге на литейном заводе г. Берда находится бронзовая статуя императрицы Екатерины II, отлитая в Берлине в 1788 году, художниками Мейером, Маукишем и Мельтцером, после 6-летних трудов, как показывает следующая надпись:

Artsf: Berol: fecer:

Meyer tsnx. Maukisch tud: Meltzer fin.

post annos sex.

MDCCLXXXVTII.

Статуя имеет 4½ аршина в высоту и представляет Императрицу стоящею в Римском военном панцире, с малой короной на голове, в длинном широком платье, с поясом для меча; в длинной тоге, падающей с леваго плеча; с приподнятой левой рукой и правой опирающейся на низкий находящийся подле налой, на котором лежит развернутая книга законов, ею изданных, а на книге медали, знаменующия великия ея деяния.

Работа превосходная и отчетливая. Статую можно всегда видеть на заводе г. Берда. Государь император Николай Павлович неоднократно изволил ее разсматривать. По отзывам членов Академии Художеств, отливка ныне такой статуи не может обойтись дешевле 50 т. р. ассигнациями]. Нынешний ея владелец просит за нее 7 т. р. сер[ебром], обязуясь притом отлить в счет сей суммы соответственный чугунный пьедестал. Меди в статуе заключается от 150 до 200 пудов.

Нет места приличнее для этой статуи, как зал Екатеринославскаго дворянскаго собрания, для которого она была предназначена, или же если вашему сиятельству будет угодно, то поставить ее на соборной площади нашего губернскаго города.[418]

В свою очередь, 20 сентября Глеб Иванович Коростовцов пишет Екатеринославскому губернскому предводителю дворянства барону Ф.Е. Франку. Это письмо представляет для нас больший интерес, так как он не просто описывает обнаруженную статую, а, в частности, касается и ее истории в изложении Ф. Берда. И мы можем сопоставить его запись истории, сделанную фактически сразу же, как только она была услышана, с тем, что рассказал через тридцать лет в своей предваряющей письма статье В. Л. Коростовцов.

Г. И. Коростовцов пишет:

По словам Берда изваяние сие отлито по заказу генерал-фельдмаршала кн. Потемкина в 1788 году, в Берлине, и в последнее время неоднократно удостаивалось внимания Его Императорскаго Величества, посещавшаго его завод. Старик Берд купил случайно эту бронзу в лом; но рука образованнаго хозяина не поднималась на уничтожение прекраснаго произведения. Судьба как бы сберегала его для лучшей цели. Сын Берда, по смерти отца вступивший в распоряжение заводом, объявил мне, что продержавши у себя 14 л[ет] это изваяние без всякой для него пользы, он решился наконец отправить его в сем годе для продажи в Англию. <…> Полуколоссальное изображение отлито целою массою из красной бронзы, отличается чистотою отделки, свойственной образцовым произведениям, и при 4/2 аршинах высоты заключает в себе до 200 пудов весу. По личному моему осмотру, оно совершенно цело и нисколько не повреждено временем. Берд, отливавший столько достойных примечания предметов и украшений, оценяет его в 7000 руб. сер[ебром]. Он говорил, что на заказ оно стоило бы 15 000 руб. сер[ебром]. Художник Витали, имя которого Исаакиевские барельефы передадут потомству, сказывал, что одна модель для отливки такого сюжета стоила бы 3000 руб. сер[ебром]. Чтобы более увериться во всем этом, вы можете запросить строителя знаменитаго Исакиевскаго собора г. Монферрана, знающего это изваяние и начертившаго на прилагаемом рисунке простой, но весьма приличный пьедестал, каковой Берд берется отлить из чугуна безденежно, и с которым высота изваяния составит 6 аршин[419].

Итак, из этого письма явствует, что статую приобрел не Франц Берд, а его отец («старик Берд»), и он не запрашивал ее из Стокгольма, а «купил случайно». Но рассказ о том, что статую заказал в Берлине Потемкин, определенно восходит к Ф. Берду. И здесь – самое место привести примечание П. И. Бартенева, о котором я упомянул в предыдущем разделе и которое относится к истории статуи, изложенной В.Л.Коростовцовым. Бартенев писал:

История статуи едва ли не выдумана Бердом-сыном для придания ей большей ценности, или может быть дошла до него неверно. Нам положительно известно, что А. С. Пушкин продал заводчику Берду большую бронзовую статую Екатерины за три тысячи ассигнациями (см.: Девятнадцатый Век, кн. I, стр. 395). Пушкин же получил эту статую от деда жены своей Афанасия Николаевича Гончарова, отец котораго Николай Афанасьевич Гончаров, первый писчебумажный фабрикант в России, в 1787 году принимал Екатерину у себя на известном Полотняном Заводе и в память ея посещения заказал в чужих краях колоссальное бронзовое изображение Государыни, но заказ был привезен уже при Павле, когда было опасно чествовать Екатерину. Правнук Гончарова, памятный Московскому обществу Сергей Николаевич Гончаров показывал нам и современный рисунок этой статуи[420].

В данном случае «современный рисунок этой статуи» означает «рисунок, современный изготовлению статуи», т. е. речь явно идет о том самом рисунке, который С. Н. Гончаров показывал в 1865 г. также С. А. Соболевскому. Со слов же Гончарова, наверняка, Бартенев излагает и историю статуи, как она сохранилась в преданиях семьи Гончаровых. При этом, правда, поездка Екатерины на Полотняный Завод вместо 1775 г. приурочивается к ее путешествию 1787 г., и, соответственно, в качестве заказчика статуи называется не Афанасий Абрамович Гончаров, а его сын Николай Афанасьевич. Но восходят ли эти неточности непосредственно к рассказу Гончарова или привнесены в него Бартеневым, теперь уже определить невозможно. Приводимая Бартеневым ссылка на сборник «Девятнадцатый век» – это ссылка на его примечание к письму Пушкина Нащокину от 2 октября 1832 г. Я процитировал это примечание в предыдущем разделе.

Думаю, что Бартенев прав, предполагая, что именно Ф. Берд выдумал приводимую в письме Г. И. Коростовцова и в статье В.Л.Коростовцова историю статуи, поскольку такую «подробность», как нахождение статуи на заводе Берда с 1830 г., никто, кроме самого Берда, выдумать не мог.

Но, как я уже говорил, это примечание Бартенева, опровергающее роль Потемкина в заказе статуи, последствий практически не имело, и Потемкина продолжали считать ее заказчиком.

IV

Весной 1880 г. Полотняный Завод посещает известный экономист Владимир Павлович Безобразов, и 17 мая он пишет об этом посещении Якову Карловичу Гроту, который впоследствии опубликует это письмо в журнале «Русская мысль»:

Вы желали, чтобы я сообщил Вам то, что мне известно о посещенном мною (29 и 30 марта) селе «Полотняном Заводе» (имении Гончаровых) по отношению к жизни А. С. Пушкина.

Обязанный посетить Полотняный Завод, как весьма примечательное для моих экономических исследований поселение в Медынском уезде Калужской губернии (около 14 верст от станции Троицкой по Ряжско-Вяземской железной дороге), я совершенно случайно, перед предстоящим парадным чествованием великаго нашего поэта [имеются в виду предстоящие 5–9 июня 1880 г. торжества в связи с открытием памятника Пушкину в Москве. – И. С.], нашел здесь источники сведений, как мне кажется, весьма драгоценные для его биографии.

Разработкою и даже ближайшим изучением этих источников я не мог заняться во время очень краткаго моего пребывания в Полотняном Заводе, где я должен был, согласно специальной задаче моего путешествия по России, собрать сведения совсем другого рода и откуда я должен был спешить ехать в другия соседния средоточия промышленности[421].

Рассказав, в частности, о письмах Пушкина к Гончаровым, любезно показанных ему тогдашним хозяином Полотняного Завода Дмитрием Дмитриевичем Гончаровым (племянником Натальи Николаевны), Безобразов касается и интересующей нас истории статуи Екатерины II: «Как мне было сказано Д. Д. Гончаровым, жена Пушкина (при жизни деда или также после?) не получила никакого другаго приданаго, кроме бронзоваго памятника, воздвигнутаго Гончаровыми в с. Полотняном Заводе в честь посещения его в 1775 г. императрицею Екатериною Великою. Об этом памятнике упоминается и в читанных мною письмах Пушкина к А. Гончарову. Пушкин продал памятник в казну для переплава (если я не ошибаюсь) металла на монетном дворе. Об этом памятнике есть особая обширная переписка (целая кипа связанных бумаг); ее мне показывали, но, по недостатку времени, я с ней не ознакомился»[422].

Как мы видим, возможно, Д.Д. Гончаров В. П. Безобразову так же, как и С. Н. Гончаров – П. И. Бартеневу, рассказывает о продаже статуи самим Пушкиным. Правда, здесь речь идет о продаже для переплавки на монетном дворе, так что возможно, что Безобразов опирается не на рассказ Гончарова, а на прочитанные им письма Пушкина.

Если упомянутые Безобразовым пушкинские письма сразу же привлекли к себе внимание, то «целой кипе связанных бумаг», касающихся памятника Екатерине II, предстояло еще долго дожидаться своей очереди.

В 1910 г. большую статью о Полотняном Заводе в журнале «Старые годы» поместит художник Александр Средин, побывавший в гончаровском имении и имевший время и возможность познакомиться с хранившимся там гончаровским архивом. Воссоздавая по документам этого архива историю Полотняного Завода, он коснется и истории «медной бабушки».

V

Статья А. Средина [423] сопровождалась фотографиями сохранившихся к тому времени интерьеров и отдельных предметов из гончаровского дома. Автор, надо полагать, провел в усадьбе достаточное время, чтобы не только осмотреть саму усадьбу, но и внимательно познакомиться с хранившимся там архивом Гончаровых. Пользуясь документами этого архива, Средин воссоздает историю становления богатства Гончаровых, образ жизни старших Гончаровых и наиболее подробно – Афанасия Николаевича Гончарова, дедушки Натальи Николаевны, получившего в наследство огромное состояние и хорошо налаженное фабричное хозяйство, а внукам оставившего колоссальные долги и расстроенное хозяйство.

Естественно, затрагивает автор и историю статуи Екатерины II. Однако, к нашему сожалению, можно уверенно утверждать, что та «целая кипа связанных бумаг», касающихся памятника, о которой упоминал В. П. Безобразов, не была просмотрена А. Срединым. Если бы он ее просмотрел, то, конечно, не рассказывал бы историю памятника так, как он ее рассказывает. Правда, он упоминает и даже цитирует два документа, касающихся памятника. Но у этих двух документов – особая судьба.

Вернемся на некоторое время к упоминавшейся выше переписке С. А. Соболевского с М. Н. Лонгиновым. Напомню, что 5 июля 1865 г. Соболевский писал Лонгинову: «Гончаров получил с [Полотняного] Завода рисунок статуи и некоторые бумаги».

При первом цитировании этого письма я привел только его часть, касающуюся рисунка статуи. А что же за бумаги сопровождали этот рисунок? Соболевский пишет:

Бумаги:

A) (Копия) письмо Г.[рафа] Александра Воронцова к Петру Ивановичу (?). СП. Декабря 10 года 1791 о том, чтобы выпустить из таможни безпошлинно статую, принадлежащую Гончарову.

B) подлинное, подписанное Трощинским письмо к Гончарову от 4-го Октября 1801 г., дозволяющее ему поставить на фабриках или в его деревне образ бл[аженной] пам[яти] и проч. от имени Его Величества Государя Императора.

C) подлинное, подписанное Бенкендорфом от 26 Июня 1830 г. письмо к Алек. Серг. Пушкину <….>.

D) От Бенкендорфа же подлинное письмо 20 Августа 1830 к Афонасию Николаевичу Гончарову <…>[424].

Из всех документов, касающихся происхождения памятника, Средин упоминает и цитирует именно копию письма А. Воронцова от 10 декабря 1791 г. и подлинное письмо Трощинского от 4 октября 1801 г. – только эти два документа. Что первый документ – копия, а второй – подлинник, Средин сам указывает, так что нет сомнений, что это – те самые бумаги, которые видел С. А. Соболевский. Надо полагать, что первоначально они хранились в той самой «кипе связанных бумаг», касающейся памятника, но, будучи изъяты из нее в 1865 г. и посланы в Москву С. Н. Гончарову, эти письма по возвращении в Полотняный Завод уже не были положены в упомянутую кипу, а хранились с другими бумагами, с которыми ознакомился Средин, и потому попались ему на глаза.

Как же рассказывает историю «медной бабушки» Средин? Публикацию переписки братьев Коростовцовых в «Русском архиве» он явно не видел и передает устное предание, обрастающее все новыми деталями. Рассказав о безуспешной переписке Пушкина с Бенкендорфом и другими лицами по поводу продажи статуи, Средин пишет:

Но статуе пришлось еще пережить много злоключений, пока она была воздвигнута в Екатеринославе в 1846 г. Ее приобрел фабрикант Бердт на слом, но решил пока сохранить ее на всякий случай, если удастся продать. В то время у Екатеринославского дворянства возникла мысль поставить памятник Екатерине II и с этой целью оно решило обратиться к профессору Мартосу. В то время, как об этом велись переговоры, к графу Воронцову, тогдашнему генерал-губернатору Новороссийского края, пришел Бердт и разсказал, что у него на заводе имеется статуя Екатерины II, в восьмидесятых годах XVIII столетия заказанная Потемкиным в Берлине, но долго остававшаяся там вследствие невзноса за нее денег; тогда гр. Воронцов поручил г. Левшину сопровождать Мартоса на завод к Бердту для осмотра статуи.

Мартос нашел, что статуя «достойна Екатерины II и что он считает излишним отливать другую подобную». Мнение Мартоса было передано Екатеринославскому дворянству, оно вошло в личные переговоры с Бердтом и решило, в конце концов, после долгих затруднений, приобрести ее. Памятник был воздвигнут в 1846 г., в Екатеринославе, на площади против Собора, который заложила сама Императрица во время путешествия своего в южные губернии.

Теперь мы можем возстановить историю памятника со всеми подробностями. Отлита статуя в Берлине в 1782 г., а окончена в 1786 г. На подножии ея надпись такая: «Мейер слепил, Наукиш отлил, Мельцер отделал спустя шесть лет в 1786 году». Это как раз совпадает по времени с первыми письмами на выпуск ея из таможни, с 1785 годом, упоминавшимися выше [в 1785 г. Николай Афанасьевич Гончаров, прадед Натальи Николаевны, решил соорудить мраморный саркофаг своему отцу. – И. С.]. Заказана она была кн. Потемкиным-Таврическим, но взята не была, и в начале прошлаго [девятнадцатого] века была приобретена в Берлине для Гончарова[425].

Сначала обратим внимание на некоторые противоречия в самом этом рассказе. Во-первых, указав, что статуя была отлита в 1782 г., Средин пишет, что она была закончена спустя шесть лет, в 1786 г. Статуя действительно была закончена спустя шесть лет – в 1788 г.! Можно счесть это опечаткой, но Средин дважды называет 1786 г. И это бы тоже было неважно, но дело в том, что эту ошибку вслед за Срединым, как мы еще увидим, начнут повторять и другие.

Во-вторых, процитировав письмо графа А.Воронцова, разрешавшее уже в 1791 г. забрать из Санкт-Петербургской таможни привезенную в Россию статую, Средин в то же время пишет, что она «в начале прошлаго [девятнадцатого] века была приобретена в Берлине», т. е. в 1791 г. она была уже в Петербурге, но купили ее в Берлине после 1800 г.!

Но самая замечательная новая деталь в рассказанной Срединым истории – это подробное описание роли знаменитого скульптора Мартоса в приобретении статуи екатеринославским дворянством. Замечательна она тем, что Иван Петрович Мартос скончался в 1835 г., а идея приобретения скульптуры возникла у екатеринославских дворян в 1844 г.! Тень Мартоса в сопровождении господина Левшина, осматривающая статую Екатерины на заводе Берда, – сюжет, достойный Гоголя.

В августе 1910 г., находясь еще в Полотняном Заводе, А. Средин пишет статью «Пушкин и Полотняный Завод» для «Известий Калужской ученой архивной комиссии». Вероятно, это было связано с тем, что письма Пушкина к Гончаровым были в свое время переданы Д.Д. Гончаровым из архива Полотняного Завода в калужский архив, и Средину пришлось знакомиться с ними в Калуге. В этой статье, рассказав опять же о взаимоотношениях Пушкина с «медной бабушкой», Средин упомянул об истории ее происхождения буквально в одной фразе, сказав, что статуя «в восьмидесятых годах XVIII века была заказана кн. Потемкиным в Берлине и почему-то не была им взята, впоследствие она была куплена Афанасием Николаевичем, желавшим увековечить посещение Завода Великою императрицей и погребена им в обширных подвалах его дома»[426].

Но председатель Калужской ученой архивной комиссии В.И.Ассонов сопроводил статью А. Средина своей заметкой[427], в которой пытался доказать, что заказана статуя была не Потемкиным, а Гончаровым. Во-первых, он ссылается на письмо Пушкина к Бенкендорфу от 29 мая 1830 г. (которое, между прочим, и сам Средин приводит в статье в журнале «Старые годы»): «Прадед моей невесты некогда получил разрешение поставить в своем имении Полотняном Заводе Памятник Императрице Екатерине II. Колоссальная статуя, отлитая по его заказу в Берлине» и т. д. Во-вторых, Ассонов приводит ту самую заметку из «Калужских губернских ведомостей» 1849 г., в которой также говорилось о том, что статуя была заказана Гончаровым в Берлине. Эту газетную заметку, пользуясь статьей Ассонова, я и привел в первой главке.

Следующей публикацией, касавшейся «медной бабушки» и ее истории, стала заметка «История статуи Екатерины II» Н. О. Лернера.

VI

В 1913 г. в декабрьском номере журнала «Русская старина» Н. О. Лернер напечатал «Заметки о Пушкине», и первой заметкой была «История статуи Екатерины II». Основное содержание заметки составляла публикация (и комментирование) документов из архива Министерства Императорского двора и архива Императорской Академии художеств, связанных с попыткой Пушкина продать статую правительству летом 1832 г. Эту часть лернеровской заметки я использую позже, рассматривая именно «пушкинский» период истории статуи. Сейчас же мы рассматриваем в основном «допушкинский» и начало «послепушкинского» периодов.

Из ссылок Лернера видно, что он был знаком с обеими статьями Средина и с заметкой Ассонова, но похоже, что мнению Ассонова о том, что статуя была заказана не Потемкиным, а Гончаровым, Лернер не придал значения. Историю возникновения статуи он излагает по Средину, повторяя за ним неправильную дату окончания работы над статуей (1786 г. вместо 1788 г.) и даже арифметическую ошибку (1786–1782 = 6!!):

История этой статуи такова. В восьмидесятых годах XVIII века Потемкин заказал в Берлине скульптору Мейеру колоссальную бронзовую статую Екатерины II. В 1782 г. она была отлита, а в 1786 г. окончательно отделана, о чем свидетельствуют надписи: «Мейер, слепил, Наукиш, отлил, Мельцер отделал спустя шесть лет в 1786 г…». Но Потемкин скончался, не успев расплатиться с немецкими художниками, и статуя осталась в Германии, а через несколько лет прадед жены Пушкина Никол. Афан. Гончаров приобрел ее и хотел поставить ее в своем имении Полотняном Заводе, Медынскаго уезда Калужской губернии, в память посещения Екатериной II гончаровских заводов и фабрик, которым императрица вообще покровительствовала. Но привезенная из Германии статуя не была воздвигнута в Полотняном Заводе[428].

Далее излагается «пушкинский» период истории статуи, за которым следует краткое изложение «послепушкинского» периода:

«Статуя была куплена уже после смерти Пушкина на слом известным заводчиком Бердтом, которому, наконец, посчастливилось продать ее. Ее приобрело у него, по рекомендации Мартоса [!], екатеринославское дворянство, и в 1846 г. она была воздвигнута в Екатеринославе, на площади перед заложенным Екатериною собором»[429].

Таким образом, Лернер закрепляет своим авторитетом то, что статую заказал Потемкин и что Мартос способствовал покупке ее екатеринославцами (последнее очень странно, так как Лернер был весьма осведомленным человеком в том, что касалось пушкинского времени). Но к этому он еще добавляет не встречавшееся до него утверждение, что статуя была куплена Бердом «уже после смерти Пушкина». Кажется, Лернер не был знаком с мнением Бартенева и с публикацией писем братьев Коростовцовых.

Последующие публикации, затрагивающие историю «медной бабушки», относятся уже к советскому времени.

VII

О судьбе гончаровского архива в 1935 г. было известно следующее: «После революции архив Полотняного Завода разделился: наиболее значительная его часть, материалы, относящиеся к фабрикам, была перевезена в Москву и находится в настоящее время в ГАФКЭ [Государственный архив феодально-крепостнической эпохи; ныне – Российский государственный архив древних актов (РГАДА). – И. С.]. Часть осталась на Полотняном Заводе, часть хранится при Калужском краеведческом музее, небольшая часть – в Мособлархиве и в Литературном музее»[430]. Куда первоначально попала интересующая нас «целая кипа связанных бумаг», касающаяся памятника Екатерине II, я определенно сказать не берусь. Наверняка не в ГАФКЭ, иначе она и сейчас находилась бы в РГАДА. Но главное – она уцелела и так или иначе в какой-то момент попала в нынешний Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), созданный в 1941 г., куда, в частности, были переданы многие архивные материалы из Государственного литературного музея. Возможно, именно в музее и находились документы о памятнике, но об этом – чуть позже.

В первой половине 1927 г. Б. Л. Модзалевский закончил подготовку второго тома своего знаменитого издания писем Пушкина. Во второй том попало и письмо Пушкина к Бенкендорфу от 29 мая 1830 г., в котором поэт просит разрешить А. Н. Гончарову продать статую на переплавку. В своих, как всегда, подробнейших комментариях к письму Модзалевский рассказывает историю создания статуи, цитируя рассмотренную нами статью Н. О. Лернера, на авторитет которого он явно полагается. Но, стремясь к объективности, он в примечании все-таки приводит ссылки на статью Ассонова и переписку Соболевского с Лонгиновым, которые доказывают, «что памятник был заказан не Потемкиным, а самим Н.А. Гончаровым»[431]. Модзалевский приводит полную библиографию по вопросу об истории этой статуи, включающую буквально все публикации, уже рассмотренные нами. Не приходится сомневаться, что он помнит и мнение П. И. Бартенева о продаже статуи самим Пушкиным. Поэтому, опираясь опять-таки на мнение Лернера, Модзалевский все-таки говорит, в отличие от Лернера, с определенной долей сомнения: «статуя позже была продана (едва ли уже не после смерти Пушкина) известному заводчику, коммерции советнику Францу Берду, а тот в 1845 г. продал ее за 7000 р. сер[ебром] Екатеринославскому дворянству, которое и поставило памятник в Екатеринославе (ныне Днепропетровск), на Соборной площади (открытие последовало 26 октября 1846 г. <…>)»[432]. Заметим, что Мартос в этом (правда, очень кратком) сообщении не фигурирует, но без ошибки, хотя и несущественной, не обошлось даже здесь: памятник был открыт не 26 октября, а 26 сентября.

Здесь же сразу отметим, что в третьем томе пушкинских писем, подготовленном после смерти Б. Л. Модзалевского его сыном и выпущенном в свет в 1935 г., Л. Б. Модзалевский, комментируя письмо Пушкина к Бенкендорфу от 8 июня 1832 г., в части, касающейся истории статуи, просто отсылает к рассмотренному выше комментарию Б. Л. Модзалевского и пишет: «Статуя Екатерины II была продана, вероятно, после смерти Пушкина заводчику Францу Берду» [433].

Кажется, в это же время могли бы быть наконец поставлены все точки над i в истории происхождения статуи. В процитированном в начале этого раздела пушкинском томе «Летописей государственного литературного музея», рассказывая об Афанасии Абрамовиче Гончарове, Т. Н. Волкова пишет: «Полотняный Завод 16 декабря 1775 г. посетила во время своего путешествия по России Екатерина II. В память этого посещения Афанасий Абрамович Гончаров решил поставить памятник императрице. Но отлитой в 1786 г. в Берлине большой бронзовой статуе не суждено было украшать собою Полотняный Завод. Она имела длинную сложную историю: принадлежала Пушкину как приданое его жены, безуспешно продавалась им в казну и наконец в 1846 г. была поставлена в Екатеринославе»[434]. К этому абзацу Т.Н. Волкова сделала многообещающее примечание: «О статуе Екатерины II нами написана специальная статья на основании неопубликованных архивных материалов»[435].

Смею предположить, что она воспользовалась, наконец, той самой «кипой» бумаг из гончаровского архива. Но – увы! – статья опубликована не была. Во всяком случае, ни самой статьи, ни каких-либо ссылок на нее обнаружить не удалось.

В это же самое время в Днепропетровске (бывшем Екатеринославе) Д. И.Яворницкий, несколько десятилетий возглавлявший тамошний музей и в свое время спасший статую от уничтожения, подготовил книгу «История города Екатеринослава».

Рукопись была завершена в 1937 г. (но напечатана впервые была только в 1989 г.). В ней он подробно и без тени сомнения излагал «екатеринославскую» версию происхождения статуи.

Задолго перед тем, как Екатерина II решила совершить свое, наделавшее много шума, путешествие в полуденный край, князь Потемкин, желая особенно польстить царице, послал в Берлин лучшим в то время художникам заказ отлить статую русской императрицы с условием, чтобы она была готова к 1787 году, то есть ко времени закладки царицею нового будущего города Екатеринослава. Художники, приняв заказ, однако почему-то не успели отлить статую к указанному сроку, а отлили ее на целый год позже. Тем временем в России произошли два важных события: Турция объявила России войну; князь Потемкин, назначенный фельдмаршалом русской армии, поспешно выехал из столицы на юг и там, после трехлетней осады турецкой крепости Очакова, неожиданно скончался. Новый фаворит царицы Екатерины, заместивший князя Потемкина, граф П. Зубов, или не знавший о заказе статуи, или же не желавший знать о том, ничего не сделал, чтобы добыть ее, и статуя, не оплаченная князем Потемкиным, оставалась в Берлине. Под конец ее выставили в аукционном зале для продажи. Аукционная продажа вещей, как известно, всегда привлекала и привлекает к себе много публики. Статуя Екатерины II привлекла к себе внимание русского туриста, бывшего в то время в Берлине, Афанасия Николаевича Гончарова, владельца парусной и полотняной фабрики в Калужской губернии. Он купил выставленную статую Екатерины с намерением поставить ее в своем имении «Полотняный Завод» в память посещения его императрицей в 1775 году. Но внезапная кончина Екатерины II и вступление на престол Павла I, ненавидевшего свою мать со всеми ее фаворитами, заставили Афанасия Николаевича Гончарова отказаться от мысли выставлять статую царицы из опасения навлечь на себя гнев жесткого и полоумного царя, каким оказался Павел I. Статуя оказалась не у дел и долго валялась в имении Гончаровых[436].

Замечательная, «отработанная» за почти столетие версия, вызывающая полное доверие. Полное впечатление, что за ней стоит масса источников, которые автор просто не счел необходимым приводить в популярном издании

Правда, в дальнейшем, рассказывая о продаже статуи, Яворницкий ссылается на источник, а именно – на упомянутый нами комментарий Л. Б. Модзалевского в третьем томе пушкинских писем и пишет: «Статуя Екатерины II была продана, вероятно, после смерти Пушкина в литейный завод коммерции советника Франца Берда в Петербурге»[437].

Версия продолжала жить и даже развиваться.

В 1963 г. украинский писатель Иван Шаповал, в молодости работавший в музее у Яворницкого, напечатал посвященную Яворницкому книгу «В поисках сокровищ» (на украинском языке; на русском издана в 1968 г.). А как раз годом ранее, 21 февраля 1962 г., в днепропетровской газете «Зоря» был напечатан материал, написанный серьезным (по должности) ученым и рассказывавший об истории памятника Екатерине II.

И. Шаповал, полагаясь на ученость автора, включил этот рассказ в книгу:

Вот как излагает эту историю ученый секретарь Запорожского отделения Географического общества при АН УССР Е. Макаров.

Дед Натальи Николаевны Гончаровой, Афанасий Гончаров, самодур и деспот, получил в наследство знаменитый полотняный завод вблизи Калуги и миллионные средства, нажитые жестокой эксплуатацией крепостных, но растранжирил почти все свое богатство.

Несмотря на шаткость имущественного положения, Афанасий Гончаров, проявляя верноподданические чувства к Екатерине II, покупает в Берлине медную статую царицы, отлитую еще в 1786 г., чтобы установить ее в Екатеринославе, куда царица собиралась приехать. Говорят, что заплатил он за нее сто тысяч рублей.

Смерть Потемкина и Екатерины II разрушила эти планы, и памятник попал не на пьедестал, а на склад полотняного завода и стоял там, полузабытый, до самого замужества Натальи Николаевны[438].

Правда, сразу считаю необходимым оговорить, что И. Шаповал, приводя в своей книге этот рассказ, сам оказался жертвой ученого секретаря. Из второго издания книги, познакомившись со статьей, о которой речь у нас пойдет в следующем разделе, Шаповал исключил этот «ученосекретарский» рассказ.

VIII

Как мы видим, уже несколько десятилетий не появлялось никаких новых данных об истории «медной бабушки». Можно, конечно, считать, что приведенные выше слова Т. Н. Волковой: «Полотняный Завод 16 декабря 1775 г. посетила во время своего путешествия по России Екатерина II. В память этого посещения Афанасий Абрамович Гончаров решил поставить памятник императрице. Но отлитой в 1786 г. в Берлине большой бронзовой статуе не суждено было украшать собою Полотняный Завод» – основываются уже на документах, которые она собиралась опубликовать в своей так и не напечатанной статье, но все-таки это тоже относится к области догадок, тем более что и сама Волкова допускает старую ошибку, восходящую к А. Средину, а именно – что статуя была отлита в 1786, а не в 1788 г.

Но вот М.Яшин нашел и опубликовал в 1964 г. интересный документ, который, правда, не столько прояснил, сколько усложнил и без того неясную ситуацию с продажей статуи Берду. Яшин впервые извлек из той части гончаровского архива, которая хранится в РГАДА, переписку сестер и братьев Гончаровых, на основании которой опубликовал в журнале «Звезда» замечательную по насыщенности новыми для того времени фактическими материалами статью «Пушкин и Гончаровы». Один абзац он посвятил и взаимоотношениям Пушкина с «медной бабушкой». Разделяя мнение, что «Пушкин так и не продал ее», Яшин никаких специальных аргументов по этому поводу не приводит, но зато публикует интересный фрагмент из письма Ивана Николаевича Гончарова к Дмитрию Николаевичу.

Яшин пишет: «О дальнейшей судьбе „медной бабушки“[после попыток Пушкина продать ее в казну. – И. С.] долго ничего не было известно, кроме того, что Пушкин так и не продал ее. В письме Ивана Николаевича к брату от 28 декабря 1835 г. есть сведения о попытках самих Гончаровых продать статую: „Что касается покупки памятника, – пишет Иван Николаевич, – Носов утверждает, что Берд не хочет приобретать на условиях, которые ты ему предлагаешь. Но тем не менее, я на этом не остановлюсь и пошлю Юрьеву, который мне дал надежду, что он это устроит“. Только в 1846 г. екатеринославское дворянство купило памятник и установило в своем городе»[439].

Это любопытное письмо мы попытаемся проанализировать, когда будем более подробно рассматривать именно «пушкинский» период истории «медной бабушки».

Наконец, в 1971 г. в алма-атинском журнале «Простор» появилась статья В. Рогова «История „статуи медной“». Журнал этот был известен тем, что там нередко появлялись интересные публикации на самые разные темы, и он пользовался вниманием московских читателей (думаю, что и ленинградских тоже).

Рогов не был профессиональным пушкинистом, но именно ему довелось наконец извлечь на свет и опубликовать документы, как я полагаю, из той самой гончаровской «кипы связанных бумаг», касающихся памятника Екатерине II. Он обнаружил их в ЦГАЛИ (ныне – РГАЛИ), в фонде Академии художеств (ф. 647). Каким образом он на них вышел, мне неизвестно.

По поводу того, почему они оказались именно в этом фонде, можно предположить следующее. В какой-то момент они были переданы в ЦГАЛИ (возможно, из Литературного музея?) и вошли в фонд 647. Что еще находилось в этом фонде, я не знаю, но важно, что по состоянию на 1947 г. документы Академии художеств составляли отдельный фонд № 640, причем в него входили документы за 1800–1890 гг., и в описании этого фонда в «Путеводителе»[440] никаких упоминаний о гончаровской статуе нет. Описание фонда № 647 в этом «Путеводителе», к сожалению, отсутствует. Затем, очевидно, произошло некоторое переформирование фондов, и фонд Академии художеств объединился с фондом № 647, приняв и его номер. Можно предположить, что это объединение произошло потому, что в документах прежнего фонда № 647 речь шла именно о создании памятника, и было естественно объединить эти документы с документами Академии художеств. Существенно то, что после этого объединения временной интервал документов в фонде сразу расширился в сторону XVIII века: 1769–1890 гг.[441], благодаря как раз тому, что в нем оказались документы, связанные с созданием «медной бабушки». Во вновь сформированном фонде № 647 эти документы образовали специальное дело «об установлении бронзового монумента Екатерины II (переписка с иностранными фирмами об отлитии памятника)»[442]. Однако в новом «Путеводителе» в описании фонда, как и в прежнем, об этом деле не упоминается ни словом, так что заслуга В. Рогова в том, что он все-таки нашел именно это дело.

Наконец-то история создания памятника строится Роговым на документальной основе:

Знакомясь с документами последней четверти XVIII столетия, мы видим, что уже с 1776 года ведется переписка с берлинской фирмой «Томсон Рованд и Ко» по поводу монумента, а позднее заключается со скульптором контракт, который подписывается – «…в Берлине сентября 18 дня 1781 года господином Вильгельмом Христианом Мейером и братом ево… Мейером, а сей в Москве февраля 28 дня 1782 г. господином коллежским асессором Афанасием Гончаровым». В конце 1782 года российский министр при берлинском дворе князь В. С. Долгоруков осматривает на месте модель статуи и ведет оживленную переписку по этому поводу с Афанасием Абрамовичем Гончаровым. Из письма В. Мейера А. Гончарову от 1 апреля 1783 г. мы видим, что к тому времени скульптор получил часть денег за работу в сумме 4000 руб., что модель в алебастре закончена и «…от пола стоящая достает до потолка…»

Статуя была закончена в 1788 году, о чем свидетельствовала следующая надпись: «Артисты Берлинские работали: Мейер слепил, Маукиш отлил, Мельцер – отделал, спустя шесть лет. 1788». Однако сразу она в Россию доставлена не была. Очевидно, война с Турцией и Швецией, происходившая в то время, помешала этому. По свидетельству того же Афанасия Николаевича Гончарова, который к тому времени стал владельцем Полотняного Завода, монумент «…в 1791 году привезен был в Петербург и пошлины повелено было из казны платить, отдав мне оной для постановления…» Однако «постановления» не произошло, так как, привезя монумент в Полотняный Завод, первое время А. Н. Гончаров не решается его поставить из-за отсутствия письменного разрешения, а с 1796 года, с воцарением Павла I, политическая атмосфера изменяется настолько, что чествование Екатерины II едва ли было безопасным. Лишь при Александре I, в 1801 году, А. Н. Гончаров обращается с просьбой дать ему письменное разрешение поставить памятник на заводе. Но, получив разрешение через директора почт Д. П. Трощинского «…о постановлении изваянного образа блаженной памяти императрицы Екатерины Алексеевны на фабриках и в деревне…», не воспользовался им, и статуя продолжала храниться в одном из подвалов завода[443].

Что касается продажи статуи Берду, то Рогов все-таки предполагает, что продана она была еще при жизни Пушкина, и, по-моему, впервые в качестве аргумента в пользу этого предположения указывает на отсутствие каких-либо упоминаний о статуе в делах Опеки над детьми и имуществом Пушкина. Но об этом будет подробнее сказано далее.

IX

В 1984 г. в Днепропетровске была напечатана небольшая, но одобренная, в частности, Т Г. Цявловской и Н. Я. Эйдельманом книга В. Я. Рогова «Далече от брегов Невы.: Заметки о пребывании А. С. Пушкина в Екатеринославе в 1820 году». Автор включил в нее (с минимальной редакторской правкой) и текст «Истории „статуи медной“». И хотя через пять лет там же, в Днепропетровске, вышла «История города Екатеринослава» Д. И. Яворницкого, в которой, как я уже упоминал, была представлена «екатеринославская» версия истории «медной бабушки», но документально обоснованная версия Рогова, естественно, уже не могла быть подвергнута сомнению.

С восьмидесятых же годов историей «медной бабушки» активно занялась сотрудница Днепропетровского исторического музея им. Д. И. Яворницкого Валентина Валентиновна Буряк. Ее особенно волновала нынешняя судьба памятника, но и в прошлую его историю она внесла существенный вклад. В. В. Буряк не поленилась «пройти по следам» Рогова в РГАЛИ и заново просмотреть упомянутые им документы; кроме того, она привлекла публикации немецкой исследовательницы С. Бадштюбнер-Грогер, которая изучала творчество создателя статуи Екатерины II – Вильгельма Христиана Мейера. Благодаря этому удалось уточнить ряд деталей работы над статуей.

Так, немецкой исследовательницей были выявлены подготовительные рисунки скульптора для этой статуи.

Рисунки имеют следы копирования, и можно предположить, что скульптор изготавливал копии для отправки заказчику. Косвенным подтверждением этому являются и строки П. И. Бартенева, писавшего, что С. Н. Гончаров, брат супруги поэта Н. Н. Пушкиной, «показывал нам и современный рисунок этой статуи».

Работа В. Мейера над скульптурой продолжалась, и этапы ее можно проследить документально. Так, мастер занялся изготовлением моделей, сначала уменьшенного масштаба, а затем реального – для отливки изваяния. Осмотреть подготовленную к отливке модель скульптор пригласил директора Берлинской Королевской академии художеств живописца Б. Н. Лесьера, заключение которого звучало лестно для Мейера: «это произведение я считаю одной из лучших его работ». Сертификат был подписан Лесьером 28 сентября 1782 г. Эту же модель в сентябре 1782 г. рассмотрел и одобрил Сенат Академии[444].

С. Бадштюбнер-Грогер обнаружила также, что «об окончании работ над статуей сообщила „Королевская Привилегированная берлинская газета“ от 12 июля 1788 г., а уже 16 августа 1788 г. эта же газета информировала: „Несколько дней назад статуя Ее Величества Императрицы России, отправлена в Штеттин для дальнейшей перевозки в Санкт-Петербург“. Разразившаяся в 1788–1791 гг. на Балтике русско-шведская война не позволила владельцам вывезти скульптуру в Россию, и три года она находилась в порту Штеттина, на родине самой императрицы Екатерины II»[445]. Таким образом, снимаются последние недоумения прежних исследователей о причинах задержки статуи в Германии – задержки, порождавшей домыслы о неоплате заказа, о выставлении ее на аукцион и т. п.

По поводу «пушкинского» периода истории «медной бабушки» В. В. Буряк излагет в основном традиционную версию, хотя и высказывает практически не аргументированную гипотезу, что среди предполагаемых покупателей в 1832 г. фигурировал уже и Берд. Но зато она впервые публикует (точнее – пересказывает) письмо Монферрана, касающееся статуи и относящееся к марту 1833 г. Как и находка М.Яшина, это письмо скорее осложняет, чем проясняет картину «пушкинского» периода. Его мы еще будем обсуждать.

Что касается приобретения памятника екатеринославским дворянством, то здесь в основном изложение идет в соответствии с перепиской братьев Коростовцовых, но все-таки В. В. Буряк не удержалась и вслед за А. Срединым привлекла к этому делу знаменитого Мартоса: «Для принятия окончательного решения М. С. Воронцов заручился мнением специалиста, которым стал И. П. Мартос, чья встреча с изваянием была не первой. В заключении им были указаны высокие художественные достоинства статуи с оценкой ее стоимости в 25 000 рублей. Его мнение было доведено до екатеринославского дворянства»[446]. Да, увидеть бы это заключение покойника Мартоса!

Дальнейшая (и основная) часть статьи В. В. Буряк посвящена жизни «медной бабушки» после установки ее в Екатеринославе.

В это же время история статуи уточнялась и дополнялась (иногда – ранее того, что было опубликовано В. В. Буряк) Еленой Вениаминовной Карповой, ныне заведующей сектором скульптуры XVIII – начала XX века Государственного Русского музея[447]. Свой вклад внес в уточнение истории скульптуры Екатерины II (в основном – ее послепушкинского периода) В. А. Черненко, член Ассоциации исследователей С.-Петербурга [448].

Жизнь у «медной бабушки» после ее установки в Екатеринославе выдалась неспокойная: ее передвигали, меняли ей пьедестал, скидывали с пьедестала (заметьте – не после октябрьской, а после февральской революции 1917 г.), закапывали в землю (Д. И.Яворницкий– чтобы спасти от переплавки), устанавливали во дворе музея и, наконец, во время Отечественной войны вывезли в Германию. Все это описано у В. В. Буряк и В. А. Черненко очень хорошо, и я отсылаю к их работам тех, кого интересует этот период жизни «медной бабушки». Где она сейчас и «жива» ли – неизвестно.

X

Самый начальный этап «пушкинского» периода существования «медной бабушки» я не буду рассматривать. Во-первых, он достаточно хорошо документирован перепиской Пушкина с А. Н. Гончаровым и графом А. Х. Бенкендорфом и потому хорошо освещен в различных публикациях. Во-вторых, на этом этапе Пушкин играет только роль посредника между А. Н. Гончаровым и власть предержащими. Сам он непосредственно памятником Екатерины не занимается и только ждет, что при удачном исходе дела он может рассчитывать на возвращение ему денег, которые он одолжил Н. И. Гончаровой перед свадьбой, и на получение какой-то суммы денег в приданое за Натальей Николаевной.

Прошли 1830 и 1831 годы, но он так ничего и не дождался.

Что-то изменилось в 1832 г. Статуя прибывает в Петербург, и уже сам Пушкин предпринимает усилия для ее продажи. Что же произошло и на каких правах он этим занимается? Фактов и документов не так много, и возможны разные версии событий в зависимости от тех или иных предположений.

Прежде всего изложим то, что известно.

В феврале 1832 г. Афанасий Николаевич Гончаров – в Петербурге. Во всяком случае, 23 февраля он отмечает в записной книжке: «Февраля 23 – Наташе Пушкиной купил 32 фу[нта] разного варенья по 1 [рублю] за фу[нт] – 32 р[убля]»[449]. Судя по письму брата Натальи Николаевны – Сергея Гончарова – к деду от 21 марта того же года, Афанасий Николаевич уехал из Петербурга около 10 марта, но, судя по тому же письму, должен был вскоре вернуться[450]. Уехал он в Полотняный Завод, но между 25 и 29 апреля он уже приезжает в Москву[451] по дороге обратно в Петербург.

Тем временем в первой половине мая Пушкины с Галерной переезжают на Фурштадтскую улицу, в дом Алымова, где в ночь на 19 мая у них рождается Маша. В тот же день Александрина Гончарова пишет из Калужской губернии в Петербург брату Дмитрию: «Дедушка уже должен быть в Петербурге и ты, наверное, знаешь, как его дела»[452]. В записной книжке А. Н. Гончарова отмечено: «Мая 22 – Наташе на [Машин] зубок положил 500 [рублей]…»[453] 7 июня – крестины Маши. Среди восприемников – А. Н. Гончаров.

А на следующий день, 8 июня, Пушкин пишет графу А. Х. Бенкендорфу:

Два или три года тому назад господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II, и именно к Вашему превосходительству я обращался по этому поводу за разрешением. Предполагая, что речь идет просто об уродливой бронзовой глыбе, я ни о чем другом и не просил. Но статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить ее ради нескольких тысяч рублей. Ваше превосходительство с обычной своей добротой подали мне надежду, что ее могло бы купить у меня правительство; поэтому я велел привезти ее сюда. Средства частных лиц не позволяют ни купить, ни хранить ее у себя, однако эта прекрасная статуя могла бы занять подобающее ей место либо в одном из учреждений, основанных императрицей, либо в Царском Селе, где ее статуи недостает среди памятников, воздвигнутых ею в честь великих людей, которые ей служили. Я хотел бы получить за нее 25000 р., что составляет четвертую часть того, что она стоила (этот памятник был отлит в Пруссии берлинским скульптором). В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)[454].

Далее последовало известное обращение Министерства Императорского двора в Академию художеств, и 12 июля академики Мартос, Гальберг и Орловский осматривают статую и делают заключение, что она «заслуживает внимание правительства; что же касается до цены сей статуи 25 тысяч рублей, то мы находим ее слишком умеренной, ибо одного металла, полагать можно, имеется в ней по крайней мере на двенадцать тысяч рублей, и если бы теперь заказать сделать таковую статую, то она, конечно, обошлась бы в три или четыре раза дороже цены, просимой г. Пушкиным»[455].

Когда же и почему статуя оказалась в Петербурге? И какое теперь отношение имел к ней Пушкин?

Можно предложить следующую версию развития событий – конечно, не единственно возможную. Но внутренних противоречий и противоречий приведенным выше известным фактам в ней вроде бы нет.

В феврале 1832 г. Афанасий Николаевич Гончаров приезжает в Петербург. Зачем? И.Ободовская и М. Дементьев пишут: «Афанасий Николаевич направился туда с намерением просить у царя субсидии для поправления своих дел в Заводах или разрешения на продажу майоратного имения. Однако его намерениям оказал сопротивление наследник майората, старший внук Дмитрий, служивший тогда в Петербурге»[456]. На чем они основывают это свое утверждение, они не указывают. Никаких ссылок на какие-либо документы нет. Правда, в конце концов, нам сейчас неважно, зачем именно приехал А. Н. Гончаров в Петербург. Но можно предположить, что именно во время этого визита в ходе обсуждения Гончаровыми и Пушкиным накопившихся денежных проблем и возникла идея передать статую Пушкину уже не как посреднику при продаже, а в качестве компенсации долга и приданого.

Возможно, Афанасий Николаевич решил сделать своеобразный подарок Наталье Николаевне к годовщине свадьбы (18 февраля). На такое предположение наталкивает также следующее обстоятельство.

Известно недатированное письмо (точнее – записка) И.П. Мятлева к Пушкину:

Поздравляю милую и прелестную жену твою с подарком и тяжеловесным, сергами, иметь наушницею Екатерину великую шутка ли? Мысль о покупке статуи еще не совершенно во мне созрела, и я думаю и тебе не к спеху продавать ее, она корма не просит, а между тем мои дела поправятся, и я более буду в состоянии слушаться своих прихотей.

Как помнится мне, в разговоре со мною о сей покупке ты ни о какой сумме не говорил, ты мне сказал—Я продам тебе по весу Екатерину, а я сказал, и по делом ей, она и завела-то при дворе безмены (baise-mains)[457].

Переливать же ее в колокола я намерения не имею – у меня и колокольни нет – и в деревни моей, сзывая православных к обедне, употребляют кол-о-кол. И они так же сходятся.

На бусурманской масленнице я не был.

Твой на всегда или за всегда, как за луччее признаешь

И. Мятлев[458].

В Академическом собрании сочинений Пушкина записку датируют: «первая половина марта 1832 г. (?)». Аргументации никакой не приводится.

В 1832 г. масленица приходилась на 15–21 февраля. Под «бусурманской масленицей» Мятлев, очевидно, имеет в виду так называемую «немецкую масленицу», первые два дня православного поста (22 и 23 февраля), когда, в частности, в немецком и французском театрах еще проходили спектакли (в отличие от русского, в котором они прекращались с первым же днем поста), но в программах этих театров в эти дни помечалось: «для иностранцев».

По содержанию записки можно понять, что она являлась ответом на не дошедшую до нас пушкинскую записку, в которой Пушкин сообщал о подарке, сделанном его жене, и, очевидно, пошутил, что вместо серег ей подарили статую Екатерины, а также, вероятно, повторял сделанное когда-то в разговоре предложение купить статую, хотя бы для того, чтобы перелить ее в колокола. Также, очевидно, спрашивал, не был ли где-нибудь Мятлев на «немецкой масленице». Если эта записка действительно относится к 1832 г., то датировать ее можно, судя по упоминанию «бусурманской масленицы», ближайшими днями после этой «масленицы», т. е., скорее всего, 24–26 февраля.

Заметим, что 23 февраля Афанасий Николаевич точно был у Пушкиных, подарил Наталье Николаевне 32 фунта разного варенья. Не подарил ли он ей в эти же дни и статую? А Пушкин и написал об этом Мятлеву, получив хотя бы номинально статую в свое распоряжение?

В конце февраля или начале марта мог состояться и разговор Пушкина с Бенкендорфом, во время которого тот подал Пушкину надежду, что правительство может купить статую Екатерины (поэт упоминает об этом в своем письме к Бенкендорфу 8 июня). В конце февраля Пушкин достаточно активно переписывается с Бенкендорфом, в частности, по вопросам, связанным с цензурой, с разрешением осмотреть библиотеку Вольтера. Не исключено, что был у них и личный разговор в это время. Из письма Пушкина (от 8 июня) ясно, что во время его разговора с Бенкендорфом статуи в Петербурге еще не было. Только в этом письме он сообщает, что статую доставили в Петербург, причем пишет, что это он «велел привезти ее сюда» после того, как Бенкендорф подал ему надежду, что ее может купить правительство.

Можно допустить также, что при разговоре Пушкина с Афанасием Николаевичем обсуждался и вопрос о доставке статуи в Петербург. И не отправился ли Афанасий Николаевич вскоре (около 10 марта) в Полотняный Завод именно для того, чтобы организовать эту доставку? Во всяком случае, ясно, что ему что-то понадобилось срочно сделать в Полотняном Заводе. Иначе он вряд ли просто так поехал бы туда, чтобы через два месяца опять вернуться в Петербург.

Конечно, это достаточно хрупкие предположения, но они не противоречат, во всяком случае, тому, что определенно известно.

В Полотняный Завод Афанасий Николаевич должен был приехать около 20 марта, а через месяц он уже пустился в обратный путь. Похоже, что к рождению Маши 19 мая он не успел (возможно, еще задержался в Москве, куда он приехал, как уже упоминалось, не позже 29 апреля), так как деньги ей «на зубок» он подарил только 22 мая, а сделал он это, надо думать, сразу же по приезде.

Естественно предположить, что статуя Екатерины двинулась из Полотняного Завода одновременно с Афанасием Николаевичем или сразу вслед за ним, но тянулся этот тяжелый и громоздкий обоз, конечно, значительно медленнее и прибыл в Петербург, на Фурштадтскую улицу, уже перед самыми крестинами Маши, которые состоялись 7 июня.

А 8 июня, когда статуя уже была во дворе дома, Пушкин и написал свое письмо графу А.Х. Бенкендорфу.

Вот такую версию хронологии развития событий можно построить на основе достаточно скудных фактических данных. Повторяю, что это, конечно, не единственная версия, которую можно построить, но она кажется мне достаточно оправданной и логически, и психологически.

Остается совершенно неясным вопрос, насколько можно считать Пушкина с этого времени собственником статуи.

XI

Как уже упоминалось, Мартос, Гальберг и Орловский, выражаясь современным языком, дали положительное заключение о достоинствах статуи, и 18 июля 1832 г. это заключение было переслано в Министерство Императорского двора. Никакой реакции со стороны министерства почему-то не последовало. Но 2 декабря этого же года Пушкин писал П.В. Нащокину: «Мою статую еще я не продал, но продам во что бы то ни стало»[459].

В феврале 1833 г. Пушкин решил обратиться непосредственно к министру Императорского двора князю П. М. Волконскому. Письмо было написано Натальей Николаевной. Князь П. М. Волконский 25 февраля ответил вежливым отказом, сославшись на недостаток средств для покупки статуи. Этим ответом Волконского завершается специально заведенное по этому вопросу дело Министерства Императорского двора.

Нет никакой ясности в дальнейших действиях Пушкина и кого-либо еще по продаже статуи, хотя определенно известно, что статуя в конце концов была куплена Бердом-отцом. Но когда и как?

Имеется несколько документов, которые можно привлечь к попытке ответить на эти вопросы.

Во-первых, известна недатированная записка Пушкина к Л. М. Алымовой, хозяйке дома на Фурштадтской улице: «Покорнейше прошу дозволить г-ну Юрьеву взять со двора Вашего статую медную, там находящуюся»[460].

1 декабря 1832 г. Пушкин переехал от Алымовой в дом Жадимировского. Значит, записка написана после этого дня. Но с какой целью статуя передавалась ростовщику Юрьеву? Во всяком случае, до февральской (1833 г.) переписки с князем Волконским Пушкин еще распоряжался статуей.

В. В. Буряк обнаружила и опубликовала еще один очень интересный документ – письмо архитектора Монферрана к тому же князю Волконскому, написанное – заметим! – 7 марта того же 1833 г., т. е. через 10 дней после получения Пушкиным отказа Волконского.

Вот о чем говорится в этом написанном по-французски письме, хранящемся в РГИА, в фонде Министерства Императорского двора:

«Статуя, представляющая Императрицу Екатерину, принадлежащая господину Берду, который имеет намерение отправить ее за границу, если не сможет сбыть здесь, имеет четыре аршина в высоту». Далее следует краткая характеристика несомненных достоинств статуи и ее хорошей сохранности. В заключение Монферран пишет: «Имея честь указать Вашему сиятельству на это прекрасное произведение, я полагаю, что Императорская Академия художеств приобретет этот портрет и что, помещенная в центре большого зала при входе, эта статуя основательницы [академии] довершит украшения, которые там делаются»[461].

Это письмо прежде всего вызывает новые вопросы, но все-таки позволяет и кое-что уточнить.

Монферран описывает статую и ее сохранность. Он ее определенно видел. Если бы он ее видел во дворе дома Алымовой, то уж никак не мог бы назвать ее хозяином Берда. Надо полагать, что видел он ее уже на складском дворе бердовского завода. То, что хозяином статуи Берд в это время еще быть не мог, оставим на его совести. Он, может быть, прямо сам этого и не говорил, но Монферран так это понял.

Можно предположить, что когда Пушкин съехал из дома Алымовой, встал вопрос – что делать со статуей? Перевозить ее с квартиры на квартиру накладно. Оставить у Алымовой? Вряд ли она на это была согласна. Надо было найти место для хранения статуи.

Не исключено, что по чьему-то совету (возможно, того же самого ростовщика Юрьева) Пушкин решил переправить ее на хранение на складской двор завода Берда, а Юрьев взялся быть посредником. Ясно, что и Юрьеву, и Берду полагалась за это определенная плата, и Пушкин мог им предложить расплатиться после продажи статуи, так что оба – и Юрьев, и Берд – были заинтересованы в ее продаже. И Берд уже мог в определенном смысле чувствовать себя одним из хозяев статуи.

Поэтому можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что статуя была перевезена со двора Алымовой на завод Берда после 1 декабря 1832 г., но, по крайней мере, за несколько дней до 7 марта 1833 г. По зимнему пути ее и перевозить было легче.

В. А. Черненко полагает: «поскольку отказ правительства от приобретения статуи был помечен 25 февраля 1833 г., а письмо Монферрана – 7 марта 1833 г., то записку Пушкина к Алымовой можно отнести к 1833 г. и датировать 25 февраля – 7 марта»[462]. То есть он допускает, что только получив отказ князя Волконского, Пушкин написал записку Алымовой, которая до этого времени не возражала против того, что статуя находится у нее во дворе; тут же связался с Юрьевым, Юрьев успел согласовать все с Бердом и организовать перевозку огромной статуи на заводской двор, а Монферран как раз тут и приехал на завод, увидел статую, успел ее зарисовать и написать письмо. Заметим, что тогда записку надо вообще датировать еще более узким временным диапазоном, не позднее, например, 4 марта, оставив хотя бы три дня на организацию перевозки статуи и знакомство с ней Монферрана. Это маловероятно, поэтому я считаю более правильным датировать записку декабрем 1832 г. – февралем 1833 г.

Конечно, возникает вопрос: как увязать переписку Пушкина с князем Волконским и письмо Монферрана к нему же? Похоже, что Монферран писал, не ведая об обращении Пушкина по тому же адресу.

Характерно, что в делах канцелярии Министерства Императорского двора эти письма не были объединены в одно дело. Письмо Монферрана хранится в папке «Бумаги по разным предметам, принятые к сведению». На его письме была сделана помета: «К сведению, ибо Его Величество не нашел, чтобы была столь хороша, как изъясняет Г-н Монферан. 8 марта 1833». Дело в том, что письмо Монферрана сопровождалось рисунком статуи. Но рисунок – линейный, почти контурный, и составить по нему полное представление о статуе, конечно, невозможно. Скорее всего, именно этот рисунок не произвел впечатления на Николая I.

Знал ли Берд об обращении Пушкина к князю П. М. Волконскому? Знал ли Пушкин об обращении Берда через Монферрана к тому же Волконскому? Эти вопросы остаются без ответа.

В бумагах Пушкина нет никаких позднейших упоминаний о статуе и ее продаже, если не считать намека на ее перевозку в письме к Наталье Николаевне от 26–27 мая 1834 г.: «Ты спрашиваешь меня о Петре? идет по маленьку; скопляю матерьялы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок»[463].

И – всё!

Больше ни в каких пушкинских документах мы не находим никаких упоминаний о статуе.

Но есть еще один документ, который я уже упоминал и который делает ситуацию еще более неопределенной – опубликованный М. Яшиным фрагмент письма Ивана Николаевича Гончарова к брату Дмитрию Николаевичу, написанного из Петербурга 28 декабря 1835 г. Повторим этот важный для нас фрагмент: «Что касается покупки памятника, Носов утверждает, что Берд не хочет приобретать на условиях, которые ты ему предлагаешь. Но тем не менее, я на этом не остановлюсь и пошлю Юрьеву, который мне дал надежду, что он это устроит»[464].

Что можно извлечь из письма Ивана Николаевича?

Прежде всего то, что в конце 1835 г. Гончаровы активно занимаются продажей статуи и что условия продажи ее Берду сформулированы Дмитрием Николаевичем Гончаровым, а не Пушкиным, который вообще не упоминается.

То, что Гончаровы действуют через Носова, – это понятно, так как он их постоянный контрагент и комиссионер по различным финансовым вопросам в Петербурге. Но существенно, что и В. Г. Юрьев тоже знает об этих попытках продажи и даже предлагает свои услуги.

В то же время нельзя не принимать во внимание сообщение П. И. Бартенева, восходящее к Гончаровым, что Пушкин все-таки продал памятник.

Как справедливо заметил В. Я. Рогов в своей статье о памятнике, отсутствие каких-либо упоминаний в документах Опеки ясно говорит о том, что на момент смерти поэта статуя не являлась его собственностью (и если была продана, то при его жизни).

Но можно задать вопрос: а была ли она вообще когда-нибудь оформлена юридически как его собственность? Никаких данных об этом нет.

Возможно, статуя была подарена Афанасием Николаевичем Наталье Николаевне к годовщине свадьбы без оформления какой-либо дарственной, на условии, что если Пушкину удастся продать статую, то он возвращает себе сумму, которую поэт одолжил матери Натальи Николаевны перед свадьбой, и, возможно, получает еще какую-то сумму в качестве приданого; остальные вырученные деньги идут Гончаровым.

После того, как продать статую в казну не удалось, других попыток ее продажи некоторое время не предпринималось.

Наконец, возможно, в какой-то момент Пушкин, получив очередную ссуду от В. Г. Юрьева, предложил тому в качестве расплаты свою долю стоимости статуи. Поэтому-то Юрьев и был в курсе проблем, связанных с продажей статуи, и предлагал Гончаровым выступить в качестве комиссионера. Предлагал именно Гончаровым, так как Пушкин уже «продал» Юрьеву свою долю за полученную ссуду. Поэтому Пушкин больше в продаже памятника не участвовал, а он, вероятно, был продан Берду именно при посредстве Юрьева, и для нас уже не важно, когда именно это произошло.

Заметим, что именно в 1835 и 1836 гг. к Юрьеву Пушкины обращаются неоднократно. Но векселя, данные Юрьеву в 1836 г., так и не были оплачены при жизни Пушкина. Вообще на всех векселях, сохранившихся в пушкинском архиве (т. е. возвращенных ему или Опеке после окончательного расчета с кредиторами), имеются записи об их предварительной частичной оплате или об их оплате уже Опекой, т. е. по всем этим векселям расплата происходила постепенно и нередко – с опозданием.

По всем, кроме одного!

В архиве Пушкина сохранился вексель, выданный им Юрьеву 22 апреля 1835 г., на 6500 рублей ассигнациями/ и на этом векселе нет никаких надписей: ни о частичной оплате его Пушкиным,

1. Литературный архив: Материалы по истории литературы и общественного движения. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 67. ни об оплате Опекой, т. е. надо полагать, что раз он оказался у Пушкина, то Пушкин получил его обратно от Юрьева, сразу и в срок полностью расплатившись. А расплатиться он должен был до 22 июля 1835 г. Судя по тому, что именно в этот день Пушкин в очередной раз обратился к графу А.Х.Бенкендорфу, описывая свое тяжелое материальное положение («в течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей» XVI, 4.), вряд ли у него к этому дню вдруг нашлись свободные 6500 рублей, чтобы в срок отдать их Юрьеву. А новую ссуду от царя он получит только в первых числах сентября 1835 г.

Не статуя ли (точнее – пушкинская доля в этой статуе) и послужила расплатой по этому векселю?

Вопросов пока больше, чем ответов.

Издатель

Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина

С.Я.Гессен

…Вам слава не нужна,

Смешной и суетной вам кажется она;

Зачем же пишете? – Я? для себя. – За что же

Печатаете вы? – Для денег. – Ах, мой боже,

Как стыдно! – Почему ж?

Пушкин

(черновой набросок)[465], I

Дай сделаю деньги, не для себя, для тебя.

Я деньги мало люблю: но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости.

Пушкин – Н.Н. Пушкиной[466]

Книжный рынок в начале XIX века

I

Пушкин был не только одним из величайших художников всех времен и народов. Он был еще большим, выдающимся человеком. Если из истории жизни его вычеркнуть творчество, останется богатая внешними фактами и внутренними переживаниями биография человека, исключительная индивидуальность которого отражалась и оставляла веху на каждом шагу его жизненного пути. В.В. Вересаев написал четырехтомную биографию Пушкина-человека, почти вовсе вылущив из нее творческую историю, и тем не менее книга его читается, том за томом, с захватывающим интересом, несмотря на эту мучительную, дорого стоящую и ничем не оправдываемую операцию механического выделения внешней истории художника из общего комплекса его жизни.[467]

Представим себе такого необыкновенного человека, который впервые узнал о существовании Пушкина из четырех томов книги Вересаева. Когда он перевернет последнюю страницу последнего тома, спросим его: кто такой Александр Сергеевич Пушкин? Должно быть, он ответит, что это замечательный во всех отношениях человек и, между прочим, писатель. Такой вывод, совершенно справедливый в приложении к книге Вересаева, конечно, противоречит истине. Пушкин прежде всего – поэт. Но и человеком он был подлинно замечательным.

Естественно, в силу этого, что пушкиноведение должно идти и идет двумя путями: изучает творчество Пушкина, литературную историю его произведений и подвергает их формальному анализу, во-первых, и разрабатывает биографию поэта, во-вторых. Еще в 1923 г. Н.К. Пиксанов наметил третий путь, открывающийся перед пушкиноведением[468]. П.Е. Щеголев в своей последней работе «Пушкин и мужики» развил означенную тему. Это «анализ той социальной обстановки, в которой складывалось художественное восприятие Пушкина» [469].

«Социальная обстановка» эта слагалась из разных ингредиентов. «Пушкин и крепостное право, помещичьи отношения Пушкина» – таковы темы П.Е. Щеголева. Добавим к ним еще одну – издательская деятельность Пушкина. Эта последняя стоит на одном из центральных стыков творческого и жизненного путей художника, в силу чего как будто не может быть обойдена. Однако именно так оно и было до сих пор. Об этой стороне жизни и деятельности Пушкина мы имеем самые смутные представления[470].

Между тем мы еще вторично сталкиваемся с этой же темой, приходя к ней иным путем. Социологическое изучение истории литературы, в свою очередь, поставило ряд вопросов, вводящих нас в область «литературного быта». Профессионализация писательского труда, взаимоотношения писателей и издателей, писателей и читателей, самый состав читательской массы, авторские гонорары и тиражи изданий, – таков ряд факторов, бесспорно влиявших на литературную эволюцию и особенно остро сказывавшихся в начале XIX столетия. Это, конечно, все факторы только посредствующие. Основным мотивом, основным стимулом эволюции литературного творчества, литературных форм, являлось собственно творчество. В начале 1830-х гг. обозначилась профессионализация литературного труда, ставшая возможной благодаря появлению профессиональных же издателей и журналов с коммерческой установкой – вместо прежних альманахов. Еще более важно то, что расширился и углубился читательский слой, перешагнувший за тесные рамки высшего, аристократического круга, что не замедлило сказаться на изменении «социального заказа», как выразились бы мы, употребив современный термин. Совершенно очевидно, что все это не могло не отразиться на литературной эволюции. Справедливо заметил Б.М. Эйхенбаум[471], что если «четырехстопный ямб Пушкина невозможно, связать ни с общими социально-экономическими условиями николаевской эпохи, ни даже с особенностями ее литературного быта», то «переход Пушкина к журнальной прозе и, таким образом, самая эволюция его творчества в этот момент обусловлена общей профессионализацией литературного труда в начале 1830-х годов и новым значением журналистики как литературного факта».

Перечисленные выше вопросы широко развиты на фактическом материале в книге «Словесность и коммерция»[472]. Здесь несвоевременно касаться ряда весьма спорных мест, встречающихся в этой интересной книге. Но на одном вопросе мы должны остановиться, ибо он имеет непосредственное отношение к затронутой нами теме. Роль Пушкина в эволюции литературного быта начала XIX века остается совершенно невразумительной. Из общей схемы развития профессионализации писательского труда имя Пушкина безнадежно выпало. Между тем, скажем a priori, роль его в данном направлении колоссальна. Если до Пушкина это развитие шло эволюционным путем, поскольку оно вообще было неизбежно, – то Пушкин значительно ускорил этот процесс. Он и сам чрезвычайно гордился своим успехом и, как убедимся ниже, имел к тому полные основания.

II

Для того чтобы вернее определить место Пушкина в этой истории, должно вспомнить те внешние условия, в которых приходилось ему развивать свою деятельность. Условия эти были отнюдь не благоприятны для каких-либо реформаторских планов.

Русская книжная торговля сто лет тому назад пребывала в самом плачевном состоянии. В старом Гостином дворе, темном и мрачном, теснились книжные лавки, и книгопродавцам приходилось еще прибегать к «зазыванию», чтобы остановить внимание прохожего, спешившего мимо лавки, торговавшей предметами, значимость которых казалась крайне сомнительной[473].

Медленно, черепашьим шагом, развивалась в России книжная торговля[474]. До Новикова, строго говоря, ее и вовсе не существовало. По свидетельству Карамзина, в Москве имелись всего две книжные лавки, с годовым оборотом в 5000 рублей ассигнациями каждая. Следовательно, обе лавки в среднем продавали книг на 25-30 руб. в день. Эта цифра крайне многозначительна. Печатные произведения в те далекие времена ценились дорого, небольшая книжка стоила от 3 до 5 руб. и более. Иначе говоря, в Москве покупали не больше 5–6 книг в день. В Петербурге дело обстояло не лучше. «Многие помнят еще, – рассказывал М.Е. Лобанов, – что в Петербурге в 1786 г. была одна только книжная Русская лавка, или, лучше сказать, будка. Хозяин ее был Иван Петрович Глазунов, а приказчик г. Сопиков»[475].

Через несколько лет, трудами Новикова, появились первые книжные лавки в провинциальных городах. Плодились они и в столицах: в Москве их существовало уже целых двадцать и торговали они тысяч на 200 в год[476]. Но после Новикова книжная торговля снова пошла на убыль.

Русской книжной лавке весьма далеко еще было до процветания. Только в 1820-х гг. стала она в Петербурге постепенно выбираться из неуютного Гостиного двора в центральные части городаII. Их чужеземные коллеги, «иностранные гости», находились в несравненно лучшем положении и давно уже обосновались на Невском, на Большой Морской и т. д. [477], благодаря тому, что весьма долго переводный роман безраздельно господствовал над плодами «отечественной литературы». Батюшков со злой иронией называл произведения мадам Жанлис и мадам Севинье «двумя катехизисами молодых девушек»[478].

Если верхний аристократический слой общества услаждал свои досуги переводными французскими романами, то существовавший уже на другом фланге массовый читатель из купечества и мещанства потреблял литературу лубочную. Для произведений русских писателей читатель еще не выкристаллизовался.

Неудивительно, что наблюдательный современник, к тому же производивший свои наблюдения из-за книжного прилавка, должен был составить весьма пессимистическое представление о состоянии книжной торговли. Так, книгопродавец Н.Г. Овсянников замечал по этому поводу: «Одна только мода иметь в аристократических и богатых домах библиотеки исключительно поддерживала торговлю. В начале этого столетия господствовала, кроме того, мистическая литература: требовались и раскупались Сионский Вестник, Сочинения г-жи Гион, Эккартсгаузена Победная Повесть, Ключ к Таинствам Натуры, Торжество Евангелия и др. В это же время господствовали переводы книг с иностранных языков, издавались романы: сначала Радклиф, Дюкре-Дюминаля, Коцебу и др., потом Вальтер-Скотта, г-жи Коттен, Шатобриана…»[479]

Так, спрос на книги регулировался модой, и в то время как «Сионский вестник» легко распродавался, патриотический «Русский вестник», даже в 1812 г., разошелся в количестве не более 100 экземпляров. Н.А. Полевой в «Заметках русского книгопродавца» саркастически заключал, что «весь, товар книжной [лавки] просто – игрушки, которыми тешатся взрослые люди, читатели и утешается авторское самолюбие литераторов»[480].

«Ходкие книги и полезные книги – две вещи, часто совершенно различные», – ядовито иронизировал он. И действительно, Булгарин в 1824 г. приводил целый ряд книг, годами залеживавшихся у книгопродавцев. В этом списке находим первое издание сочинений Батюшкова, изданное в 1817 г., И.И. Дмитриева, напечатанное еще в 1805 г., М.Н. Муравьева (1818–1820), Жуковского (1818) и т. д. «Если б. я захотел приводить все сочинения истинно европейского достоинства, которые не обращают на себя никакого внимания публики, – писал Булгарин, – то мне надлежало бы составить довольно пространный каталог, который однако ж уступил бы в огромности каталогу книг азиатского достоинства (т. е. Сказок и Романов, которые с жадностью читаются публикою), равно как и списку сочинений африканского достоинства (т. е. гадательных книжек, снотолкователей и проч.), из коих некоторые уже напечатаны 15 изданием»[481].

Книга распродавалась плохо, сплошь и рядом залеживалась у книгопродавцев, что вынуждало последних спускать цены. Еще в 1829 г. Белинский писал из Москвы в Петербург приятелю своему А.П. Иванову, что в Москве «на сто рублей можно купить такое число книг, которое по настоящей цене стоит 500 руб…»[482].

Твердых, фиксированных цен на книги вообще не существовало. На самих книжках они редко указывались. Цена публиковалась обыкновенно в объявлении о выходе книги в свет, но с течением времени могла варьироваться как в ту, так и в другую сторону. В Петербурге, на местах и нам привычных, по Литейной, в Александровском и Апраксином рынках, уже появлялись букинисты, всякими правдами и неправдами раздобывавшие книги, часто даже новые, и продававшие их по баснословно дешевым для тех времен ценам. Вот и иллюстрация к этому, из письма современника, 1831 г.:

«Нелишне будет, если я тебе скажу, что купил на 47 рублей 60 копеек ассигнациями следующие книги: Северные Цветы за 1825–1831 годы, Северный Архив на 1825 год, Невский Альманах на 1828 и 1830 год, Альциону на 1831 год, Наталью Долгорукую Козлова, журнал АладьинаС.-Петербургский Вестник и журнал Соревнователь Просвещения на 1825 год. И все книжки как с иголочки чистенькие, даже не разрезанные. На толкучем рынке книжных лавок несколько десятков. Там находятся книги на всех языках и очень дешево»[483].

В этом свидетельстве, конечно, самое интересное то, что даже альманахи, вышедшие в том же году («Северные цветы», «Альциона»), продавались букинистами по дешевке. Сравнение с номинальными ценами помянутых изданий даст нам представление о степени ее. «Северные цветы» за разные годы стоили от 10 до 12 руб., «Северный архив» за 1825 г. – 45 руб., «Невский альманах» – 10 руб., «Соревнователь просвещения» – 30 руб. и т. д. Таким образом, наш библиофил покупал книги в среднем с 75 % скидки.

Номинальные цены, как мы только что убедились, были действительно крайне высоки. Приведенные выше отнюдь не являлись исключением. Напомним подписные цены на наиболее распространенные газеты и журналы: «Северная пчела», 156 номеров – 50 руб., «Московские ведомости»– 25 руб., «С.-Петербургские ведомости» – 40 руб., «Московский телеграф», 24 кн. – 35 руб., «Вестник Европы», 24 кн. – 20 руб., «Благонамеренный», 52 кн. – 37 руб., «Сын Отечества», 24 кн. – 45 руб., «Дамский журнал», 24 кн. – 40 руб., «Отечественные записки», 12 кн. – 30 руб., «Московский вестник», 24 кн. – 40 руб.

Еще дороже расценивались альманахи, не уступавшие в ценах «Северным цветам» и «Альционе». Так, «Русская старина» А.О. Корниловича на 1825 г. стоила 12 руб., «Московский альманах» Е.Аладьина 10 руб. и т. д. Напомним, что все это были миниатюрные книжечки, с незначительным листажом.

Наконец, не дешевле стоили и отдельные издания русских авторов. Брошюрки, заключающие собрание стихов либо поэму, стоили до 10 руб., собрания сочинений в 2–3 частях – 25–30 руб. Дороги были и переводные произведения. Так, романы любимца читающей публики, «сира Вальтера Скотта», – «Густав Вальдгейм», «Маннеринг», «Кенильворт» и «Шотландские пуритане», вышедшие в 1824 г., – стоили первый и второй – 10, третий – 15, а четвертый – 20 руб.

Все вышесказанное с совершенной очевидностью свидетельствует о том, что и без того малый читательский круг еще значительно ограничивался вследствие дороговизны книг. Месячное жалованье среднего чиновника не превышало 6080 руб., а гоголевский Акакий Акакиевич получал всего 33 руб.; А.В. Никитенко до 1836 г. в университете получал 1300 руб. в год. Немудрено, что редкий журнал имел более 300–400 подписчиков, а книги, обыкновенный тираж которых не превышал 1200 экз., залеживались у торговцев.

Одной из основных причин высоких цен на книги являлась общая дороговизна жизни и, в первую очередь, продуктов питания. Дешевы были только предметы первой необходимости[484], но все, что сколько-нибудь выходило за эти рамки, что могло быть подведено под понятие «люксуса», оказывалось уже малодоступным. Так, апельсины стоили до 6 руб. десяток, лимбургский сыр, увековеченный Пушкиным, – 6 руб. 50 коп. фунт. Дороги были и зрелища. В московском Большом театре ложи стоили от 7 до 20 руб., кресло—5 руб., стул—3 руб. 50 коп., балкон и галерея от 50 коп. до 2 руб. 50 коп.; билет в концерт стоил 10 руб.

Напомним еще, что в 1831 г. Пушкин за квартиру в Галерной улице платил 2500 руб. в год[485], а в 1836 г. за квартиру на Мойке, в доме Волконской, – 4300 руб.[486], получая в это время 5000 руб. жалованья в год[487].

III

Соответственно со слабым сбытом книг, крайне незначительна была и вообще книжная продукция: производство регулировалось потреблением. В начале XIX столетия в России печаталось в среднем около 250 книг в год[488]. В 1825 г. – в разгар литературной деятельности Пушкина – напечатано было 585 книг[489]. Во вторую четверть XIX века уже наблюдается довольно значительный рост издательства. Так, через восемь лет, в 1833 г., вышло 500 книг[490], а в 1837 г., в год смерти Пушкина, – уже около 1000[491].

Между тем условия для издания книг были чрезвычайно благоприятны в смысле дешевизны. Н.И.Греч хвастал, что в Петербурге печатание книг, даже на восточных языках, обходилось почти в три раза дешевле, нежели, например, в Париже[492]. Это очень вероятно, ибо известны случаи приезда в Петербург иностранных исследователей с целью печатания своих трудов[493].

В начале XIX столетия в Петербурге набор и печатание одного печатного листа стоили не более 50 руб., бумага для 1200 экземпляров– около 100 руб. В Финляндии, в центре бумажной промышленности, стопа хорошей бумаги стоила 16 руб., печатный лист, при тираже в 500 экземпляров, обходился в 27 руб., а при 1000 экз. – 49 руб.[494] Здесь любопытно то обстоятельство, что рост тиража издания почти не отражался на понижении себестоимости, что должно приписать, конечно, дешевизне бумаги. Обычный тираж издания равнялся 1200 экземплярам. Комиссионная уступка книгопродавцам выражалась обыкновенно в 20 %[495].

Институт книгоиздателей еще не существовал к началу XIX столетия. Книги издавались либо переплетчиками, либо типографщиками, либо, наконец, самими авторами, а чаще их друзьями. Только уже в начале XIX века, на заре деятельности Пушкина, выдвинулись отдельные книгопродавцы: Глазуновы, Сленин, Заикин, Лисенков, Ширяев, развившие широкие издательские операции. А к концу 1820-х гг. явился на сцену Смирдин.

Количество же типографий неуклонно росло, чему способствовало распечатание Павлом IIII частных типографий. В 1825 г. в Петербурге было уже 22 типографии, их них девять частных, в Москве – 10 типографий, из которых частных было семь. Всего в России насчитывалась 61 типография. О размерах же и размахе этих предприятий можно судить по тому, что за целый год многие их них выпускали по 3–4 книги, а некоторые, как частные типографии И. Байкова в Петербурге и Пономарева в Москве, выпустили лишь по одной книге[496].

Росло и количество книжных лавок, значительно обгоняя емкость рынка. Поэтому книгопродавцам и «альманашникам» приходилось всячески хитрить и пускать пыль в глаза, дабы приворожить покупателя. Е.Аладьин, подготовляя в 1825 г. к печати «Невский альманах», в объявлениях щедро сулил произведения Пушкина, Жуковского, Крылова и других крупнейших писателей. «На масленице появился, наконец, альманах г-на Аладьина, – сетовал журналист, – и мы не нашли в нем ни произведений И. А. Крылова, ни А. С. Пушкина, ни В. А. Жуковского…»[497] Это был прием весьма распространенный, жертвой которого не раз бывал Пушкин.

Н. Г. Овсянников вспоминал, что его коллега, известный книгопродавец Лисенков, был замечателен рекламами о своих изданиях. «По его мнению, Гомер и юноше, и мужу, и старцу дает столько, сколько кто может взять, а Александр Македонский всегда засыпал с Илиадой, кладя ее под изголовье. Про какую-нибудь ничтожную книжицу распишет Лисенков такой „хвалой высокопарной", что иногородние (на что и рассчитывает) выписывают очень много, а получают ерунду»[498].

Далеко, впрочем, не всегда книгопродавцы ограничивались такими невинными, по существу, приемами для распространения своих изданий. Всевозможные шарлатанские проделки, по-видимому, хорошо были известны этим пионерам русской книжной торговли.

Булгарин, сам достаточно известный своими спекулятивными талантами, еще находил возможным жаловаться по этому поводу: «Если книга не идет и лежит в типографии, старый заголовный лист истребляют и заменяют новым, на котором печатают большими буквами: издание второе. Критик с недоумением спрашивает: как эта книга дожила до чести второго издания? Подлог может быть обнаружен только самым тщательным микроскопическим сравнением того издания с так называемым вторым, и при этом надо употребить дельного, смышленого и опытного фактора, который мог бы доказать, что все случайности, все особенности первого издания повторились во втором»[499].

Таков был один простейший способ искусственного распространения нерентабельного издания, способ чисто практического характера. Другой способ лежал скорее в плоскости идеологического воздействия и делался возможным вследствие тесной связи журналистов и издателей. Приведем весьма характерный пример, не нуждающийся в комментариях. В 1834 г. А.В.Никитенко записывал в своем дневнике:

Вышел скучный роман Греча «Черная женщина». Третьего дня я был у Смирдина. Спрашиваю:

– Как идет роман Греча?

– Плохо, – отвечает он, – все жалуются на скуку и не покупают.

Вчера же Сенковский приносил ко мне для процензурования рецензию на этот роман, где объявляет, что это новое произведение необычайного гения Николая Ивановича имеет успех невероятный, все от него в восторге и раскупают с такою жадностью, что скоро от него не останется в продаже ни одного экземпляра. Провинциалы этому поверят и, в самом деле, бросятся покупать книгу. Автор и приятель его Сенковский объявят, что роман весь разошелся, и будут выставлять это как доказательство достоинств романа: в толпе Греч прослывет великим романистом и соберет деньги[500].

Однако было бы слишком поспешно на основании примеров подобной изворотливости книгопродавцев заключить об умении их вести дела. Друг Пушкина, А.Н. Вульф, еще в 1842 г. поражался запутанности и полной безотчетности, безраздельно господствовавшим в их делах. Ширяев не мог отыскать требуемую книгу, изданную им самим за год перед тем. Лажечников жаловался, что он несколько месяцев промучился со Смирдиным, дабы выяснить только, кто кому должен. «После таких примеров, – добавлял Вульф, – можно себе представить порядок в делах этих торговцев, и как шли их обороты»[501].

Мало того, что книгоиздатели не имели каталогов и не вели бухгалтерских книг. Самые формы сбыта подчас понимались ими весьма превратно.

«В 1830-х годах, – вспоминал Овсянников, – выход какого-либо нового романа, особенно Загоскина, или какой-нибудь другой книги, составлял эпоху. На приобретение этих новостей в достаточном количестве экземпляров все тогдашние книгопродавцы, кроме Смирдина, были скупы, в особенности для московских изданий: которой книги надо было выписать 200 экз., ее выпишут 10–25 экз. и держат под прилавком, для своих покупателей, чтоб не показать на полке соседям. А те поступали так же, чтоб не показать тоже соседям, и друг другу не продавали таких книг, даже без уступки. Этим тормозилось все дело. Бывали случаи, что выйдет какая-либо новая книга, купить ее тотчас не решаются, но слыша постоянный спрос покупателями, купят наконец десяток, и она распродается медленно, а потом сами же сетуют, что мало ее спрашивают»[502].

Весьма образно описывал книгопродавческие приемы Булгарин. Позволим себе привести еще небольшой отрывок:

«Книгопродавец берет у издателя или сочинителя несколько экземпляров его книги или журнала на комиссию и продает в своей лавке, получая по двадцати процентов с рубля за комиссию. Мудрено разориться от такого рода торговли. Должно при сем заметить, что некоторые купцы по полугоду и более удерживают у себя вырученную сумму, употребляя оную на свои коммерческие обороты, тогда как издатель, в ожидании выручки, прежде выхода книги в свет, должен заплатить типографические и другие издержки»[503].

Немудрено, что между писателями и книгопродавцами создавались ненормальные отношения. Литераторы острили, что так как в мире все построено на противоположностях, то и случилось так, что дураки торгуют умом и продают ум на вес[504].

Таковы были, в общих чертах, те условия, в которых предстояло развиваться литературной и издательской деятельности Пушкина.

Издательская деятельность Пушкина в период ссылки

I

В начале 1820 г., еще до ссылки на Юг, Пушкин задумал два отдельных издания своих сочинений: во-первых, собрание стихотворений и, потом, «Руслана и Людмилу». Стихотворения свои Пушкин намеревался печатать, согласно распространенному тогда обыкновению, по подписке. Господство на книжном рынке переводного романа, с одной стороны, и отсутствие профессионализации литературного труда, с другой – обусловливали склонность писателей к собственным изданиям, и юноша Пушкин в данном случае следовал прочно установившемуся обычаю.

Несколько десятков билетов было уже распроданоIV, когда поэт, по собственному признанию, «полупроиграл, полупродал» рукопись Никите Всеволожскому, одному из ближайших друзей своей юности. Выражение «полупроиграл, полупродал»[505] надо понимать, конечно, в том смысле, что рукопись пошла в погашение карточного долга Пушкина, но как скоро она, по взаимному соглашению, была оценена выше суммы, проигранной поэтом, последний дополучил еще за нее от своего партнера. Интересно, что в письме к Я.Н.Толстому, ведшему в 1822 г. переговоры о приобретении рукописи, Пушкин не упоминал о проигрыше, замечая лишь, что обстоятельства принудили его продать свою рукопись Всеволожскому. Отсюда можно заключить, что поэт сам стыдился своего ветреного поступка, стараясь скрыть его от постороннего взора. Однако в откровенном письме к Вяземскому, через два года, он снова признавался, что рукопись свою проиграл.

Так или иначе, но Пушкин за рукопись своих стихотворений получил 1000 руб.V, видимо, навсегда утратив право располагать ею, ибо еще на пятом году после этого происшествия Всеволожский, хотя и не напечатал рукописи, оставался ее безраздельным владельцем. И это, в свою очередь, было явлением обыкновенным. Даже в тех случаях, когда авторы вступали в сделки с книгопродавцами, никакие сроки, на которые покупщик приобретал свое право, не обусловливались.

Таковы были первая торговая операция и первый авторский гонорар Пушкина. Вслед за тем разразившаяся над ним гроза смешала все его карты, и он вынужден был покинуть Петербург, оставив рукопись стихотворений в руках Всеволожского, а поэму «Руслан и Людмила», уже заканчивавшуюся печатанием, поручить попечениям друзей.

Поэма была издана под наблюдением Льва Пушкина и С.А. Соболевского, но фактическим ее издателем оказался Н.И. Гнедич[506], на квартире которого был и склад издания. При этом никаких условий между поэтом и издателем заключено не было, что также являлось естественным в те времена. Писатели, частью за недосугом, частью за отсутствием издательских навыков, обыкновенно предпочитали издание своих произведений передоверять более опытным друзьям, и тогда все коммерческие расчеты предоставлялись на милость издателя.

Такой порядок вещей отнюдь не всегда шел на пользу автора. В частности, Гнедич никак не мог похвалиться добросовестностью в отношении к своим доверителям. Так, еще в 1817 г., издавая «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова, Гнедич заставил поэта принять на себя всю целиком денежную ответственность, на случай неуспеха издания. А когда книга вышла и принесла доход сверх всяких ожиданий, Гнедич, выручив до пятнадцати тысяч, уплатил Батюшкову всего две тысячи.

Таким же образом поступил Гнедич и с юным Пушкиным, тем более что сам поэт был далеко и даже при желании не мог бы вступиться за свои интересы. Поэма не принесла ему почти никакой материальной выгоды. Все издание купил книгопродавец Сленин, но деньги выплачивал по частям и даже книгами. Об отношении к Пушкину его издателя можно судить уже по одному тому, что экземпляр книги, вышедшей в конце июня 1820 г., Гнедич удосужился выслать автору не ранее как через восемь месяцев, и Пушкин свою поэму в печати увидел только 20 марта 1821 г.

По присущему ему в высшей степени чувству деликатности, Пушкин в переписке с Гнедичем ни звуком не обмолвился о недовольстве своем поведением издателя. Напротив того, в первом же письме, по получении долгожданного экземпляра, он нашел еще возможным благодарить Гнедича «за дружбу, за хвалу, за упреки», за «участие, которое принимает живая душа ваша во всем, что касается до меня»[507].

Так благородство Пушкина сумело сгладить недобросовестность Гнедича. А тот неожиданную, казалось бы, благодарность обсчитанного им поэта принял, по-видимому, как нечто вполне естественное и закономерное и считал бесспорным свое право на издание новой поэмы Пушкина. Но последний, в действительности, иначе расценил поведение своего друга и в письме к Вяземскому пессимистически заключал: «Меркантильный успех моей прелестницы Людмилы отбивает у меня охоту к изданиям»[508].

Между тем у Гнедича не было оснований жаловаться. Книжка в 142 страницы, в 8-ю долю листа, продавалась по 10 руб., а на веленевой бумаге – по 15 руб. И несмотря на эту баснословно высокую, даже по тем временам, цену, издание было распродано чрезвычайно быстро. В 1828 г., когда «Руслан» вышел вторым тиснением, «Северная пчела» писала по этому поводу: «Первое издание Руслана и Людмилы, раскуплено было очень скоро. Через два года, с трудом и за большую цену можно было достать экземпляры сей Поэмы»[509]. Еще определеннее выражался тогда же «Московский телеграф»: «Руслан и Людмила. явилась в 1820 г. Тогда же она была вся распродана, и давно не было экземпляров ее в продаже. Охотники платили по 25 руб. и принуждены были списывать ее»[510].

Гнедич, однако, не считал нужным держать своего доверителя в курсе дел. Письма к Пушкину друзей этого времени, в том числе и Гнедича, не дошли до нас, но, по нечаянным намекам самого Пушкина, можно судить о том, что и те гроши, которые издатель нашел возможным уделить автору, он платил крайне неохотно, отговариваясь неаккуратностью книгопродавца. Пушкин вынужден был постоянно напоминать Гнедичу о его неписаных обязательствах. «Нельзя ли потревожить Сленина, если он купил остальные экземпляры Руслана»[511], – робко запрашивал издателя автор в конце июня 1822 г., иначе говоря, в то время, как за экземпляр поэмы платили уже по 25 руб. И, видимо, не получая от Гнедича удовлетворительного ответа, через месяц Пушкин обращался снова, но уже не к Гнедичу, а к брату: «Что мой Руслан? Не продается? Не запретила ли его Цензура? Дай знать. Если же Сленин купил его, то где же деньги? А мне в них нужда»[512]. Нужда Пушкина была действительно велика. Тогда же Вяземский писал Ал. Тургеневу: «Кишиневский Пушкин, написал кучу прелестей. Денег у него ни гроша. Кто в Петербурге заботился о печатании его „Людмилы“? Вся ли она распродана и нельзя ли подумать о втором издании?»[513]

Трудно допустить, чтобы Пушкин мог серьезно сомневаться в успехе книги. Скорее надо предположить, что этим самым он старался не дать почувствовать Гнедичу своего взгляда на его поведение. О том, что «Руслан» хорошо расходится, Пушкин не мог не знать, ибо еще прежде того, в апреле либо в начале мая, Гнедич предлагал ему выпустить второе издание, на что Пушкин, впрочем, отвечал довольно уклончиво[514].

Он теперь хорошо узнал подлинную цену услужливости Гнедича и потому не имел особенного желания возобновлять с ним деловые отношения. В середине мая, задумав печатать новую поэму, «Кавказский пленник», Пушкин предложил ее Н.И. Гречу, издателю «Северной пчелы» и «Сына Отечества». «Хотел было я прислать вам, – писал он Гречу, – отрывок из моего Кавказского пленника, да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 80о стихов; стих шириною 4 стопы – разрезано на две песни; дешево отдам, чтоб товар не залежался»[515].

Таким образом, на первых же порах своей литературно-издательской деятельности Пушкин уже стремился изменить каноническим приемам печатания стихотворений, чисто торговые операции с профессионалом-издателем предпочитая собственным изданиям. Приемы эти корнями своими восходили, конечно, к литературному меценатству XVIII века, а ближайшим предшественником имели деятельность писателей-дилетантов, из которых строилась литературная фаланга начала XIX века и которые, не гонясь за материальным успехом, готовы были довольствоваться одною славой.

Сделка с Гречем не состоялась, но Пушкин еще не складывал оружия и вошел в переговоры с петербургскими книгопродавцами, однако и тут, видимо, потерпел поражение. На пути его должна была стать все та же исключительная ограниченность стихотворного рынка, что побуждало книгопродавцев слабо верить в рентабельность поэтических произведений, несмотря на успех «Руслана».

Гнедич между тем разыграл оскорбленную невинность, узнав от Льва Пушкина, что брат его намерен обойтись без него при издании новой своей поэмы[516] «Он прав, – деликатничал Пушкин, отвечая брату на известие о недовольстве Гнедича, – я бы должен был к нему прибегнуть с моей новой поэмой, но у меня шла голова кругом. От него не получал я давно никакого известия; Гречу должно было писать – и при сей верной оказии предложил я ему Пленника. К тому же ни Гнедич со мной, ни я с Гнедичем не будем торговаться и слишком наблюдать каждый свою выгоду, а с Гречем я стал бы бессовестно торговаться, как со всяким брадатым ценителем книжного ума»[517].

Первые строки – естественная дань вежливости, последние – трезвый расчет. Исходя из этого расчета, Пушкин и не спешил отдаваться на милость Гнедича, а предварительно, как выше сказано, еще снесся с петербургскими книгопродавцами. Но и те не сулили ему больших выгод[518]. Тем временем Гнедич всячески воздействовал на Пушкина, аргументируя к его врожденной деликатности, и в конце концов поэт отдал ему новую свою поэму.

Результаты были столь же неблагоприятны для Пушкина, как и при первом опыте. Соглашение с Гнедичем произошло в начале июня, и Пушкин продолжал расшаркиваться перед своим издателем: «От сердца благодарю вас за ваше дружеское попечение. Вы избавили меня от больших хлопот, совершенно обеспечив судьбу Кавказского пленника», – писал он ему вслед за тем, 27 июня, когда поэма уже начала печататься[519].

Но очень скоро Пушкин должен был убедиться в том, что, заодно с хлопотами, Гнедич избавил его и от большей части доходов. Автор получил от издателя 500 руб. ассигнациями и один печатный экземпляр поэмы[520].

Для издателя это предприятие снова оказалось крайне выгодным. Если предположить, что «Кавказский пленник» был напечатан обычным тогда тиражом в 1200 экземпляров[521], то издание его не могло обойтись Гнедичу более 500 руб. Книга же снова продавалась по высокой цене—5 руб. на любскойVI бумаге и 7 руб. на веленевой. Если исходить даже из расчета 5 руб. за экземпляр (относя разницу в ценах на счет книгопродавческой скидки, крайне незначительной в то время), очевидно, что Гнедич заработал на издании до пяти с половиною тысяч и, следовательно, выплатив автору 500 руб., свой труд оценил в пять тысяч.

Должно быть, и Пушкин в своем кишиневском уединении прикинул эти цифры и не мог остаться равнодушен к операциям своего издателя. Правда, он и на сей раз отнесся к нему с традиционной благодарностью, но был крайне возмущен ничтожным вознаграждением. Гнедич перетянул струну и навсегда утратил в лице Пушкина заказчика.

II

Между тем «Кавказский пленник» разошелся очень быстро. В середине 1825 г. Плетнев даже для самого Пушкина не мог разыскать ни одного экземпляра. Но, конечно, «Пленник» распродан был много прежде того. Уже летом 1823 г. Гнедич заговорил о новом издании, однако на сей раз не встретил никакого отклика в Пушкине. «Гнедич хочет купить у меня второе издание Русл. и К. Плен., – сообщал поэт Вяземскому 19 августа, – но timeo DanaosVII, т. е. боюсь, чтоб он со мной не поступил, как прежде. Возьми на себя это 2 издание»[522].

Последнее, впрочем, не состоялось, потому, может быть, что в это время Вяземский был занят печатанием «Бахчисарайского фонтана». Издание откладывалось, а тем временем, в середине следующего, 1824 года, Пушкин извещал Вяземского, что ему предлагают за второе издание «Пленника» 2000 руб., т. е. около 2 руб. 50 коп. за строчку. «Как думаешь, согласиться? – спрашивал он друга. – Третье ведь от нас не ушло»[523]. Разница между гонораром в 500 руб. за первое издание и этой заманчивой суммой была достаточно велика, чтобы вскоре устранить всякие сомнения. Через несколько дней, 13 июня, Пушкин писал брату: «Слушай, душа моя, деньги мне нужны. Продай на год Кавк. Плен. за 2000 рублей…»[524]

Уже современники отмечали колоссальную роль, которую в развитии книжного рынка сыграло последовавшее затем издание «Бахчисарайского фонтана», огромный авторский гонорар и быстрое распространение книги. Исследователи склонны были в баснословном успехе этого издания видеть решающий толчок к профессионализации литературного труда. Это безусловно справедливо. Но успех «Фонтана» не был уже неожиданностью. Он совершенно очевидно предопределялся предшествующими изданиями Пушкина. Двухтысячный гонорар за предположенное второе издание «Кавказского пленника» уже стимулировал постепенный рост как стихотворного рынка, так, вместе с тем, и авторского вознаграждения. В упомянутом письме имеется еще одна весьма любопытная черточка. Рукопись своих стихотворений, как мы видели, Пушкин уступил Всеволожскому в пожизненное владение. В отношении «Руслана» и «Пленника» он поступил уже осторожнее, ограничив права издателя одним только изданием. Теперь же Пушкин намеревался, сверх того, ограничить покупщика одним годом. Так, медленно, шаг за шагом, Пушкин с бою вводил нормы авторского права.

Происшествия, последовавшие непосредственно за этими событиями, должны были, несомненно, вызвать у Пушкина еще большее внимание к этой стороне литературной деятельности. Еще прежде того, как Пушкин в письме к брату санкционировал второе издание «Кавказского пленника», С.Л. Пушкин узнал, что петербургский почтовый цензор Евстафий Ольдекоп, издатель S. Petersburgische Zeitschrift, 17 апреля получил разрешение на выпуск «Кавказского пленника», с приложением немецкого перевода Вульферта[525]. Совершенно очевидно, что роль перевода сводилась к завуалированию грубой контрафакции. Ольдекоп, несомненно, расчел весьма трезво соотношение сил своих и ссыльного автора, лишенного возможности действенно встать на защиту своих прав, а прибыльность предприятия стояла вне сомнений, ибо старое издание было давно распродано.

Узнав об этом, С.Л. Пушкин подал в С.-Петербургский цензурный комитет прошение, ходатайствуя о том, чтобы впредь не разрешалось «печатать никаких сочинений сына его без письменного позволения самого автора, предъявленного от него издателем, или без личного его, просителя, удостоверения». Комитет, в заседании от 7 июля, отметил, что в цензурном уставе «нет законоположения, которое обязывало бы Цензурный комитет входить в рассмотрение прав издателей и переводчиков», что «ни от сочинителя сего стихотворения, ни от отца его. не было подано в Комитет прошения о запрещении печатать другим стихотворения его сына вместе с переводами их на иностранные языки». Поэтому Комитет не усмотрел никакого правонарушения в поступке оборотистого издателя, однако же постановил известить Ольдекопа о прошении отца поэта «сообщением ему копии сего прошения, по содержанию которого впредь уже не позволять печатать никаких сочинений сына просителя» без формального разрешения Пушкина либо его отца[526].

Таким образом, в будущем Цензурный комитет как будто готов был встать на защиту авторских прав ссыльного поэта вопреки точным указаниям на этот счет в действующих законах. Однако же в отношении первого правонарушителя Комитет ограничился лишь нравоучительной отпиской. Между тем в «Московских ведомостях» появилось объявление книгопродавца Ширяева, извещавшего о продаже у него этого нового издания, откуда, очевидно, существование его стало известно Пушкину. 15 июля он писал Вяземскому: «Я было хотел сбыть с рук Пленника, но плутня Ольдекопа мне помешала. Он перепечатал Пленника, и я должен буду хлопотать о взыскании по законам».

В конце июня или начале июля, появившись в Петербурге, издание Ольдекопа было на некоторое время задержано, покуда вопрос о нем решался в Цензурном комитете, но вскоре опять поступило в продажу и ранней осенью достигло Москвы. Друзья Пушкина всполошились. «Ты, вероятно, знаешь, – писал Вяземский 9 сентября Жуковскому, – что Ольдекоп перепечатал беззаконно поэму Кавказского пленника, что Сергей Львович протестовал, что продажа была остановлена и проч. Теперь прислали в Москву на продажу. Я писал о том Шаликову, который говорил Ширяеву, который сказал, что Сергей Львович сделался с Ольдекопом и позволил ему продавать свое издание. Узнай, сделай милость, сейчас от Сергея Львовича, правда ли это. Если же нет, то пусть он немедленно напишет мне предъявительное письмо, которым я воспользуюсь для удержания продажи. Не надобно же дать грабить Пушкина. Довольно и того, что его давят. Если Сергея Львовича нет в Петербурге, ни сына его Льва, то ты можешь узнать о деле от Гнедича или Плетнева, и тотчас отписать мне, а я через Оболенского [председ. Моск. ценз. комитета. – С. Л.] все могу предварительно приостановить продажу»[527].

Жуковский и Дельвиг обратились за разъяснениями к Сергею Львовичу, отвечавшему, что никакой сделки с Ольдекопом он не заключал, почему, следовательно, все издание противозаконно. Тогда Вяземский, находившийся в ту пору в Москве, призвал Ширяева, который объяснил, что Ольдекоп будто бы заплатил Сергею Львовичу за свое издание. Сомневаясь в искренности книгопродавца, Вяземский просил Пушкина выслать доверенность на приостановление продажи[528].

«Ольдекоп украл и соврал! – лапидарно отвечал Пушкин, уже из Михайловского, 10 октября. – Отец мой никакой сделки с ним не имел. Доверенность я бы тебе переслал, но погоди, гербовая бумага в городе, должно взять какое-то свидетельство в городе – а я в глухой деревне. Если можно без нее обойтись, то начни действия, единственный, деятельный друг»[529].

Надо полагать, что будь у Пушкина более веры в возможность осуществления своих претензий, он нашел бы средства к получению листка гербовой бумаги. Очевидно, он предвидел неудачу, даже еще и не зная, что фактически попытка его «взыскания по законам» уже потерпела крушение.

«Научи, что делать, к кому писать, – спрашивал Вяземский Ал. Тургенева 27 октября. – Теперь у Пушкина только и осталось, что деревенька на ПарнассеVIII, а если ее разорять станут, то что придется ему делать? Неужели нет у нас законной управы на такое грабительство? Остановить продажу мало: надобно, чтобы Ольдекоп возвратил уже вырученные деньги за проданные экземпляры»[530]. Но уже 6 ноября Вяземский извещал опального поэта, что приостановить продажу не представляется возможным, поскольку книгопродавцы сами являются покупщиками (так, один Ширяев приобрел 200 экземпляров, что само по себе свидетельствует о материальном успехе поэмы)[531]. Следовательно, взыскивать надлежало с самого издателя. В Петербурге об этом хлопотали Ал. Тургенев и Дельвиг. Последний намеревался ехать к Ольдекопу и требовать возмещения убытков. «Я поручил ему, – писал Тургенев, – постращать его жалобою начальству, если он где служит и если он, хотя экземплярами, не согласится заплатить за убыток. Ольдекоп сам нищий. Что с него взять. Авось страх подействует там, где молчит совесть»[532]. Таким образом, требования уже умерялись, но и с получением экземпляров ничего не выходило. Со своей стороны, Вяземский рекомендовал Пушкину апеллировать к помощи Шишкова, министра народного просвещения и старейшего литератора. «А права искать правому трудно, – сентенциозно заключал Вяземский. – К тому же у нас, я думаю, и в законах ничего не придумано на такой случай, и каждое начальство скажет: это не по моей части»[533].

Последнее было совершенно справедливо. Авторское право, как видно и из заключения Цензурного комитета, абсолютно не было нормировано русским законодательством. Авторские привилегии, гарантировавшие от произвольных перепечаток и контрафакций, если и практиковались в России, то как эпизодическое явление, а не в форме законодательного акта[534]. Таким образом, автор лишался возможности прибегнуть «под сень надежную закона», и Пушкин хорошо расчел положение вещей. «Ольдекоп. надоел. Плюнем на него и квит», – отвечал он Вяземскому 29 ноября[535].

На самом деле Пушкин помирился с этой историей не так легко и не так скоро, что лишний раз свидетельствует о том, сколь ревниво оберегал он авторские прерогативы. Эта первая настоящая плутня, жертвой которой суждено было ему стать, задела Пушкина чрезвычайно глубоко. Очень скоро издание Ольдекопа было совершенно распродано, так что Пушкин мог приступить к новому. И все-таки он не успокаивался. 14 апреля 1826 г. Плетнев писал ему: «Не стыдно ли тебе такую старину вспоминать, как дело твое с Ольдекопом. Книги его уж нет ни экземпляра; да я не знаю, существует ли он в каком-нибудь формате. И из чего ты хлопочешь? Если хочешь денег, согласись только вновь напечатать Кавказ. Плен., или Бахч. Фон., и деньги посыплются к тебе»[536].

Конечно, теперь, когда вопрос этот утратил уже всякое актуальное значение, проделка Ольдекопа интересовала и волновала Пушкина с принципиальной точки зрения, как прецедент на будущее. Поэтому письмо Плетнева нисколько не успокоило его, и уже по возвращении из ссылки, 20 июля 1827 г., Пушкин подал Бенкендорфу записку о деле с Ольдекопом[537]. Бенкендорф не торопился с ответом и только через месяц, 22 августа, разъяснил Пушкину всю иллюзорность его надежд.

«Перепечатание Ваших стихов, – писал он, – вместе с переводом, вероятно, последовало с позволения Цензуры, которая на то имеет свои правила. Впрочем, даже и там, где находятся положительные законы на счет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками»[538].

Этот последний афронт заставил Пушкина сложить оружие. Он не мог не понять, что в государстве, в котором отсутствуют «положительные законы» насчет литературного воровства, он ничего не выиграет. Пушкин отвечал Бенкендорфу: «Если. допустить у нас, что перевод дает право на перепечатание подлинника, то невозможно будет оградить литературную собственность от покушений хищника. Повергая сие мое мнение на благоусмотрение Вашего превосходительства, полагаю, что в составлении постоянных правил для обеспечения литературной собственности вопрос о праве перепечатывать книгу при переводе, замечаниях или предисловии весьма важен»[539].

И несомненно, что вся эта история осталась не без влияния на пять статей об авторском праве, впервые введенных в Цензурный устав, изданный 22 апреля следующего, 1828 годаIХ, согласно которым, между прочим, авторам предоставлялось исключительное право на продажу и издание их сочинений.

III

Мы оказались вынужденными невольно изменить хронологическому ходу событий, дабы покончить историю с перепечаткой «Кавказского пленника». Еще много прежде изложенных происшествий, 10 марта 1824 г., появилась в свет новая поэма Пушкина, «Бахчисарайский фонтан».

На сей раз поэт решительно обошел своего первого издателя и поручил издание Вяземскому, которому 4 ноября 1823 г. отправил рукопись[540]. 17 января следующего года Вяземский известил Александра Тургенева, что поэма уже печатается[541].

Все издание обошлось Вяземскому в 500 руб[542]. Не в пример Гнедичу, он в этом предприятии не имел никакой заинтересованности, являясь только доверенным лицом Пушкина, чем и объясняется то, что последний впервые извлек ожидаемые выгоды от своего издания. Отпечатав поэму, Вяземский стал торговать ее книгопродавцам, успевшим уже по-коммерчески оценить Пушкина. Вяземский с удовлетворением извещал А.Ф. Воейкова, что «между книгопродавцами возникает брань за „Бахчисарайский фонтан“» [543].

В апрельской книжке (№ 13) «Новостей литературы» Вяземский напечатал заметку «О Бахчисарайском фонтане не в литературном отношении», в которой сообщал, что книгопродавец Пономарев приобрел поэму за 3000 руб., т. е. по 5 руб. за стих. Гонорар был действительно грандиозный, и сообщение о нем в печати носило явно демонстративный характер. Намерение Вяземского заключалось, конечно, в том, чтобы придать этому гонорару значение прецедента.

Появление Бахчисарайского фонтана, – писал он, – достойно внимания не одних любителей поэзии, но и наблюдателей успехов наших в умственной промышленности. Стих Байрона, Казимира Лавиня, строчка Вальтера Скотта приносит процент еще значительнейший: это правда. Но вспомним и то, что иноземные капиталисты взыскивают проценты со всех образованных потребителей на земном шаре, а наши капиталы обращаются в тесном домашнем кругу. Как бы то ни было: за стих Бахчисарайского фонтана заплачено столько, сколько еще ни за какие русские стихи заплачено не было. Пример, данный книгопродавцем Пономаревым, купившим манускрипт поэмы, заслуживает, чтобы имя его, еще не громкое в списках наших книгопродавцев, сделалось известным: он обратил на себя признательное уважение друзей просвещения, оценив труд ума не на меру и не на вес.

Между тем в «Дамском журнале» некто И. П. поспешил дополнить историю этого издания рядом подробностей, которые могли остаться неизвестными Вяземскому. «Бахчисарайский фонтан, – писал И. П., – куплен не книгопродавцем Пономаревым, как было сказано в № 13 «Новостей русской литературы», а книгопродавцем Ширяевым. Первый. был только посредником между книгопродавцем и почтенным издателем князем П.А. Вяземским, получил за посредство 500 руб. и следовательно– не поспорит, если. имя его заменится именем Ширяева. Ширяев выдал за рукопись 3000 руб., принял на свой счет печатание, стоившее 500 руб., присовокупя к тому плату посреднику. Таким образом, каждый стих пришелся книгопродавцу не за пять, а почти за восемь рублей»[544].

В свою очередь, «Литературные листки» вносили новый корректив, удивляясь, как «Дамский журнал» мог не знать, что в приобретении поэмы участвовал, вместе с Ширяевым, еще и Смирдин[545].

Расчет Вяземского оказался безупречно верен. Не случайно тот же «Дамский журнал» замечал, что «нынешний год был. началом нового переворота дел по книжной торговле». Известие об этой сделке произвело должное впечатление, обойдя все почти газеты и журналы. И даже «Русский инвалид» счел нужным откликнуться. Извещая публику об этой замечательной сделке, газета усматривала в ней «доказательство, что не в одной Англии и не одни англичане щедрою рукою платят за изящные произведения поэзии»[546].

Последнее сильно занимало и самого Пушкина. «Оевропеизирование» отечественных книгопродавцев он также включал в круг своих ближайших задач, почему и стремился, со своей стороны, блюсти и обеспечивать их интересы. Еще прежде выхода «Бахчисарайского фонтана» в свет до Пушкина дошло известие о том, что поэма широко распространена в рукописных списках. «Благодарю вас, друзья мои, за ваше милостивое попечение о моей Славе, – писал он со злой иронией. – Остается узнать, раскупится ли хоть один экземпляр печатный теми, у которых есть полные рукописи; но это безделица – поэт не должен думать о своем пропитании, а должен, как Корнилович, писать с надеждою сорвать улыбку прекрасного пола»[547].

Когда поэма была отпечатана и продана, страхи Пушкина должны были рассеяться. «Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше не хуже другого», – замечал он в письме к Вяземскому[548]. Но судьба книгопродавцев, «в первый раз поступивших по-европейски», продолжала волновать поэта. В конце марта Вяземский известил Пушкина о сообщении «Благонамеренного» относительно состоявшегося в одном ученом обществе чтения «Бахчисарайского фонтана» еще до выхода его в свет.

«На что это похоже? – возмущался Пушкин в письме к брату, являвшемуся главным проводником его еще не напечатанных произведений. – И в П. Б. ходят тысяча списков с него – кто же после будет покупать. Но мне скажут: а какое тебе дело? Ведь ты взял свои 3000 руб. – а там хоть трава не расти. – Все так, но жаль, если книгопродавцы, в первый раз поступившие по-европейски, обдернутся и останутся в накладе – да вперед невозможно и мне будет продавать себя с барышом. Напиши мне, как Фонтан расходится – или запишусь в гр. Хвостовы и сам раскуплю половину издания»[549].

Опасения Пушкина оказались напрасными: издание разошлось чрезвычайно быстро[550], несмотря на опять-таки огромную цену в 5 руб. за маленькую книжечку[551]. «Литературные листки» Фаддея Булгарина отмечали, что «Бахчисарайский фонтан, поэма А. Пушкина, привлекает в книжные лавки множество покупателей. Этот фонтан оживит басню о золотом дожде Юпитера, с тою только разницею, что вместо прекрасной Данаи русские книгопродавцы пользуются драгоценными камнями оного»[552]. Скорее, впрочем, в роли Данаи оказался Пушкин, нежели книгопродавцы. Последние отнюдь не остались в накладе, но и заработали не столько, сколько привык загребать Гнедич. При заводе 1200 экз., за вычетом помянутых расходов и скидки прочим книгопродавцам, им должно было очиститься около 1500 руб.

Крупный гонорар и баснословный коммерческий успех «Бахчисарайского фонтана» сыграли огромную роль в развитии книжной торговли, как мы уже говорили, и дали решительный толчок так называемому «торговому направлению» литературы.

Пушкин с книгопродавцами не входил в непосредственные сношения, а имел дело только с Вяземским. Если в свое время он стоически выносил бессовестную эксплуатацию, которой подвергал его Гнедич, то теперь более всего опасался «велико-душничания, барствования» Вяземского. Еще только узнав о выгодной продаже издания, Пушкин спрашивал своего издателя, сколько стоило ему печатание поэмы, и тревожно добавлял:

«Ты все-таки даришь меня, бессовестный. Ради Христа, вычти из остальных денег, что тебе следует»[553]. Вяземский вычел затраченные им 500 руб., но мнительному поэту все еще казалось, что великодушный издатель обсчитал себя, и по приезде в Одессу княгини В.Ф. Вяземской он жаловался ей на мужа. На жалобы его Вяземский отвечал: «Ты жене соврал, когда говорил, что я с тобою барничал, я ни копейки от себя не бросил в Бахчисарайский фонтан, клянусь честью, а напротив, кажется, жена недодала тебе нескольких рублей»[554].

Сущность этого, столь незначительного, по-видимому, эпизода, конечно, не в фактическом положении дела, а в его принципиальной стороне. Профессионализация писательского труда должна была, как известно, прийти на смену литературному меценатству и дилетантизму. Пушкин всемерно стремился к тому, чтобы заработок решительно заменил подарок, плата за труд – «подачку». В мнимом «великодушничании» Вяземского он легко мог усмотреть слабый отголосок этого, столь ненавистного ему, меценатства, обусловливавшего полную зависимость писателя от двора либо иных сановных покровителей искусств.

IV

Подобные же опасения за привнесение дружеских чувств в деловые отношения пережил Пушкин еще раз, тогда же, в связи с новыми планами издания собрания стихотворений[555].

Еще в сентябре 1822 г. Я.Н.Толстой сообщил Пушкину о намерении князя А. Я. Лобанова-Ростовского издать его стихотворения в Париже. Письмо до нас не дошло, почему нам неизвестны и подробности этого предприятия. Пушкину поневоле пришлось вспомнить запутанную историю своей первой рукописи. 26 сентября 1822 г. он отвечал Толстому: «Предложение князя Лобанова льстит моему самолюбию, но требует с моей стороны некоторых изъяснений – я хотел сперва печатать мелкие свои сочинения по подписке и было роздано уже около 30 билетовX,– обстоятельства принудили меня продать свою рукопись Никите Всеволожскому, а самому отступиться от издания». Изложив ряд соображений своих относительно цензуры и новых стихов, Пушкин заключал письмо пожеланием повременить еще два-три месяца. «Как знать, – может быть, к новому году мы свидимся, и тогда дело пойдет на лад»[556].

Но дело на лад не пошло. На следующий день, 27 сентября, Пушкин писал Гнедичу, прося удержать Лобанова «по крайней мере до моего приезда– а я вынырну и явлюсь к вам»[557]. Пушкин не учел либо недооценил одного обстоятельства, а именно, что Гнедич по каким-то ему одному ведомым соображениям, считал, что стихи эти принадлежат ему. Быть может, помянутым письмом Пушкин именно и хотел дать почувствовать своему первому издателю иллюзорность его ожиданий, но дело приняло совсем иной оборот. Гнедич разгласил повсюду, что рукопись была обещана ему, о чем узнал и Толстой, нашедший поступок Пушкина легкомысленным. Он написал поэту сухое письмо с отказом от издания и, вскоре после того, в 1823 г., уехал за границу.

«Напиши ему слово обо мне, – просил Пушкин А.А. Бестужева, – оправдай меня в его глазах»[558]. Бестужев понял так, что Толстой уже приобрел рукопись, и 3 марта 1824 г. поспешил написать ему: «Если вам не хочется издавать Пушкина – то продайте его нам, мы немедля вышлем деньги. Он говорит, что Гнедич на сей раз распустил ложные слухи»[559].

Но Толстой, конечно, не мог продавать не приобретенную им еще рукопись, и дело потому заглохло.

Между тем еще много прежде того, сразу по получении предложения Толстого, Пушкин поспешил обеспечить себя в отношении Всеволожского. Он поручал брату заявиться к этому последнему и просить его повременить с продажей рукописи до следующего года. Если же окажется, что рукопись уже продана, просить покупщика временно воздержаться от ее печатания[560]. Как выяснилось, Всеволожский никому рукописи не перепродавал и никаких шагов к изданию ее не предпринял[561]. Это сильно упрощало дело. Поэтому, когда предложение Толстого отпало, Пушкин решил сам приступить к изданию и, так как Лев Сергеевич не торопился с исполнением поручений брата, в июне 1824 г. просил А. А. Бестужева переговорить с Всеволожским насчет рукописи. «Постарайся увидеть Никиту Всеволожского, лучшего из минутных друзей моей минутной младости. Напомни этому милому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец. Оный Пушкин продал ему когда-то собрание своих стихотворений за 1000 руб. ассигн. Ныне за ту же цену хочет у него их купить. Согласится ли Аристип Всеволодович? Я бы в придачу предложил ему мою дружбу, mais il l’a depuis longtemps, d’aillers ga ne fait que 1000 roublesXI»[562].

Сохранилось черновое письмо Пушкина и к самому Всеволожскому, от того же времени, в котором поэт повторяет свою просьбу, добавляя: «Деньги тебе доставлю с благодарностию, как скоро выручу. Надеюсь, что мои стихи у Сленина не залежатся»[563]. Однако дело подвигалось крайне медленно, и еще в конце ноября Пушкин не имел ответа от Всеволожского. Кроме того, существовало еще несколько десятков подписчиков, имена коих, конечно, давно были погребены в пыли забвения, но которые, тем не менее, никак не могли быть обойдены. Ища выхода из положения, Пушкин надумал весьма остроумный трюк. «Должно будет объявить в газетах, – писал он Вяземскому, – что так как розданные билеты могли затеряться по причине долговременной остановки издания, то довольно будет, для получения экземпляра, одного имени с адресом, ибо (солжем на всякий страх) имена всех г.г. подписавшихся находятся у издателя. Если понесу убыток и потеряю несколько экземпляров, пенять не на кого, сам виноват (это остается между нами)»[564].

О приобретении права на издание хлопотал еще Заикин. Но Пушкин твердо решил сам напечатать книгу своих стихов и ответил Заикину отказом. Между тем это предложение, видимо, было заманчивым, судя по упреку, брошенному Пушкиным брату в письме, извещавшем об отказе Заикину: «Если б я имел дело с одними книгопродавцами, то имел бы тысяч 15». Конечно, Пушкин имел в виду не одни «Стихотворения».

В задержках с доставлением рукописи, вероятно, менее всего виноват был сам Всеволожский. Он не только сразу согласился на просьбу Пушкина, но, очевидно, не хотел брать и той суммы, которая пошла в погашение карточного долга. Это можно заключить из слов Пушкина в письме к брату: «Всеволожский со мною шутит: я должен ему 1000, а не 500, переговори с ним»[565]. Наконец, в средних числах марта Пушкин в Михайловском получил долгожданную рукопись. Он необычайно торопился, желая наверстать потерянное время, и менее нежели через две недели выслал ее, с добавлением новых стихов, брату – для переписки и цензурования. Но Лев Сергеевич был дурным комиссионером. Он не спешил с перепиской, а, по обыкновению своему, щеголял в салонах декламацией неизданных стихотворений брата.

«С братом я в сношения входить не намерен, – возмущался Пушкин в письме к Дельвигу. – Он знал мои обстоятельства и самовольно затрудняет их. У меня нет ни копейки денег в минуту нужную, я не знаю, когда и как я получу их. Беспечность и легкомыслие эгоизма извинительны только до некоторой степени. Если он захочет переписать мои стихи, вместо того, чтоб читать их на ужинах и украшать ими альбом Воейковой, то я буду ему благодарен, – если нет, то пусть отдаст он рукопись тебе, а ты уж похлопочи с Плетневым»[566]. Вслед за тем получил серьезное внушение и сам Лев Сергеевич[567], и все-таки дело подвигалось крайне медленно.

Книжка, помеченная 1826 г., вышла в свет 30 декабря 1825 г. Издавал книгу Плетнев, напечатавший ее с обычным тиражом в 1200 экз. Интересно, что таково было желание самого Пушкина[568], очевидно, не рассчитывавшего на большой коммерческий успех своей книги. Оно и было понятно в ту пору, когда круг читателей поэтических произведений был донельзя ограничен. Успех первых трех поэм еще не убедил Пушкина в том, что рынок уже сильно вырос. Книжка, в которую вошло свыше 100 стихотворений, отпечатанная в 8-ю долю листа, заключала XII+192 стр. Цена была опять баснословной – 10 руб. И столь же баснословен был успех издания, несмотря на то, что книга увидела свет в смутную пору, когда только что замерли выстрелы на Сенатской площади, а Сергей Муравьев-Апостол шел на Киев с мятежным Черниговским полком.

В течение первых трех недель по выходе книги, к 21 января 1826 г., продано было книгопродавцам 600 экз.[569], а еще через месяц распродано было все издание[570]. При этом Плетнев, идеальный комиссионер всех великих своих современников, придумал сложную систему скидок.

Стихотворений Александра Пушкина, – писал он 27 февраля, – у меня уже нет ни единого экз., с чем его и поздравляю. Важнее то, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить. Это быстрое растечение твоих сочинений вперед заставит их прежде отпечатания скупать их гуртом на наличные деньги. При продаже нынешней я руководствовался формою, которая изобретена была Гнедичем по случаю продажи стихотворений Батюшкова и Жуковского. Вот она: 1) Покупщику, требующему менее 50 экз., нет уступки ни одного процента. 2) Кто берет на чистые деньги 50 экз., уступается ему 10 проц. 3) Кто 100 экз., уступается 15 проц. 4) Кто 300 экз., уступается 20 проц. 5) Кто 500 экз., уступается 25 проц. 6) Кто 1000 экз., уступается 30 процентов.

К нашему благополучию книгопродавцы наши так еще бедны или нерасчетливы, что из последних двух статей ни один не явился, и все покупали по 4-й статье[571].

За вычетом обязательных и авторских экземпляров, в продажу поступило 1130 экз. Если, как пишет Плетнев, все издание было распродано с 20 % скидки, т. е. по 8 руб., валовой доход должен был равняться 9040 руб. Пушкину же очистилось 8040 руб., откуда можно заключить, что бумага и печатание книги стоили около 1000 руб.

Восемь тысяч были, конечно, громадным гонораром, и если быстрое распространение книги превзошло все ожидания Пушкина, то и материальный успех издания должен был вполне удовлетворить его. Эти восемь тысяч приобретают и некоторое символическое значение, если вспомним, что пять лет тому назад ту же рукопись сам Пушкин оценил в 1000 руб. Совершенно очевидно, что при калькуляции этого издания Пушкин уже учел то обстоятельство, что стихотворный рынок, – хотя и ограниченный, по его мнению, – уже отчасти завоеван им. А это последнее не могло не отразиться благоприятно на его товарищах-поэтах.

Уже в феврале, т. е. менее чем через два месяца после выхода «Стихотворений», Заикин снова завел речь о втором издании, но Пушкин, проникшись опасениями Плетнева насчет того, что во второй раз цензура не будет столь милостива и снисходительна, снова уклонился от предложения. «Погодим с новым изданием, время не уйдет, все перемелется – будет мука – тогда напечатаем второе, добавленное, исправленное издание», – писал он Плетневу в начале марта[572].

Со вторым изданием пришлось ждать долго, но и первое, как мы видели, печаталось медленно и настолько затянулось, что 1-я глава «Евгения Онегина» обогнала его.

V

Еще в начале апреля 1824 г. Пушкин сообщал Вяземскому: «Сленин предлагает мне за Онегина сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе, – а я думал, что это ошибка географов»[573]. Но поэт предпочел сам печатать свой роман.

Первая глава «Онегина» была кончена за год прежде того, но Пушкин решился выдать ее в свет лишь в конце 1824 г., когда уже были написаны следующие три главы. В начале ноября он отправил рукопись в Петербург с братом, поручив ему, совместно с Плетневым, приступить к печатанию.

Здесь уместно коснуться причин, побудивших Пушкина, как при издании «Стихотворений», так и 1-й главы «Онегина», отказаться от своего прежнего издателя, князя Вяземского, заслужившего, – не в пример Гнедичу, – подлинную благодарность поэта своим изданием «Бахчисарайского фонтана». Сам Пушкин, объясняя Вяземскому причины устранения его от этого дела, писал: «Не сердись, милый, чувствую, что в тебе теряю вернейшего попечителя, но в нынешние обстоятельства всякой другой мой издатель невольно привлечет на себя внимание и неудовольствия»[574]. Под «нынешними обстоятельствами» Пушкин разумел свое еще более пошатнувшееся положение: дело было вскоре после высылки поэта из Одессы, в глухую деревню, под надзор отца.

И нет оснований заподозрить Пушкина в неискренности или замалчивании, тем более что ближайшие события совершенно подтвердили справедливость его опасений. Если хлопоты Льва Сергеевича по делам брата не могли показаться подозрительными, то не так дело сложилось для Плетнева: едва успел он выпустить в свет первую главу «Онегина» и приступить к изданию «Цыган» (вышедших только через год, в мае 1827 г.), как это участие его в делах поднадзорного поэта привлекло внимание самого государя.

9 апреля 1826 г. начальник главного штаба барон И.И. Дибич в секретной записке запрашивал с. – петербургского военного генерал-губернатора П.В. Голенищева-Кутузова о характере отношений Плетнева к Пушкину, на что Кутузов 16 апреля спешил ответить, что «г-н Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор» и, «входя в бедное положение его, помогает ему в издательских делах»[575]’ ХII. Несмотря на этот, казалось бы, исчерпывающий ответ, 23 апреля Дибич снова писал Кутузову: «По докладу моему отношения Вашего превосходительства, что надворный советник Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет и знаком с ним только как литератор, государю императору угодно было повелеть мне, за всем тем, покорнейше просить вас, милостивый государь, усугубить возможное старание узнать достоверно, по каким точно связям знаком Плетнев с Пушкиным и берет на себя ходатайство по сочинениям его, и чтоб Ваше превосходительство изволили приказать иметь за ним ближайший надзор»[576]. В тот же день, отвечая ДибичуХIII, Кутузов снова подтверждал, что особенно близкой связи между Плетневым и Пушкиным не существует, что первый наблюдал только за печатанием сочинений Пушкина, с которым теперь уже не состоит и в переписке[577], и что секретный надзор за Плетневым установлен[578]. Если Вяземский каким-либо путем узнал об этой истории, он должен был, по справедливости, оценить исключительно бережное отношение Пушкина к своим друзьям, ибо, коль скоро Плетневу, в силу его совершенной благонадежности, такое правительственное внимание не могло повредить, то для Вяземского дело могло обернуться иначе.

Между тем Пушкин всячески форсировал выход 1-й главы «Онегина», мотивируя это своим бедственным положением. И на сей раз можно ему легко поверить, потому что с высылкой из Одессы он потерял незначительное свое жалованье, а поссорившись с отцом, вскоре после того, лишился и его поддержки. «Христом и Богом прошу скорее вытащить Онегина из-под цензуры, – взывал он к брату в декабре месяце, – деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи – режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы, но денег, ради Бога денег!»[579]

Плетнев не заставил его долго ждать: книжка вышла в свет в середине февраля 1825 г. Пушкин верил в успех своего любимого детища, и книга была напечатана двойным тиражом, в 2400 экз. Все издание стоило Плетневу 740 руб.: бумага—397 руб., набор и печатание – 220 руб. и переплет – 123 руб.[580]Каждый экземпляр, следовательно, обошелся издателям немногим более 30 коп., что не остановило их от назначения за маленькую книжку, содержащую 82 страницы, в 12-ю долю листа, опять-таки грандиозной цены в 5 руб.

Издание помещено было на комиссию к Сленину, выговорившему всего 10 % комиссионных, под условием ежемесячного расчета. Таким образом, Пушкин должен был зарабатывать 4 руб. 50 коп. чистых на экземпляре, иначе говоря, около 1500 %.

Об ожиданиях поэта, связанных с этим изданием, можно судить наглядно по письму его к брату, вскоре после появления 1-й главы: «Читал объявление об „Онегине" в „Пчеле“: жду шума. Если издание раскупится – то приступи тотчас к изданию другому или условься с каким-нибудь книгопродавцем»[581]. Однако книга расходилась не так быстро, как того хотели бы издатели. Здесь должно принять в расчет одно обстоятельство: Сленин, конечно, не мог еще более поднимать цену, а ограниченный 10 % скидкой, не имел расчета вступать в сделки с другими книгопродавцами, которым, в свою очередь, должен бы делать уступку. Плетнев очень скоро вынужден был убедиться в том, что несколько перетянул струну.

Книга, как выше сказано, появилась в свет около 15 февраля. За первые две недели, по 1 марта, было распродано 700 экз.[582], цифра крайне внушительная для того времени. Но последую – щим комиссионным расчетам суждено было сильно разочаровать Пушкина и его доверенного: за март месяц продано было 245 экз., а затем за четыре следующих месяца, по 1 августа, – всего 161 экз. Плетнев забил тревогу. За вычетом 44 авторских и обязательных, оставалось еще 1250 экз., т. е. более половины издания, – факт для Пушкина непривычный.

Плетнев надумал спустить весь остаток издания книгопродавцам с 20 % уступкой, «т. е. чтобы тебе с них за экземпляр брать по 4 руб., а не 4 руб. 50 к., как было прежде», разъяснял он Пушкину[583]. Вскоре после того Плетнев извещал поэта, что предлагал книгопродавцам весь остаток «с уступкою им за все издание 1000 руб…»[584]. Содержание этой предполагавшейся сделки не вполне понятно: в предшествующем письме Плетнев сообщал о своем намерении пустить остаток издания с 20 % скидки, т. е. с уступкою в 1 руб. с экземпляра. 1000 же руб., при раскладке на 1250 экз., дает только 80 коп. Следовательно, должно предположить одно из двух: либо в последнюю минуту Плетнев сам убоялся своей щедрости (указаний Пушкина по этому поводу у нас не имеется), либо же эту сумму, 1000 руб., он предлагал сверх 20 % скидки, что, впрочем, маловероятно.

«Никак не соглашаются, – возмущался Плетнев. – Они думают, что эта книга уже остановилась, а забывают, как ее расхватают, когда ты напечатаешь еще Песнь или две. Мы им тогда посмеемся, дуракам. Признаюсь, я рад этому. Полно их тешить нам своими деньгами»[585].

Расчет Плетнева оправдался только наполовину: около 20 октября 1826 г. вышла II глава «Онегина»; по 1-е же января 1827 г. разошлось 500 экземпляров I главы, так что оставалось еще 750 экземпляров.

VI

Хотя Плетнев и потерпел некоторое фиаско в своей системе чрезмерного выколачивания денег, но отнюдь не пал духом, и оптимизм его был вполне искренен. Подкрепил ли его необычайный успех «Стихотворений», верил ли он вообще безоговорочно в Пушкина, – во всяком случае, он сулил ему золотые горы. Сообщив поэту о положении «Онегина», что само по себе как будто не располагало к оптимизму, – Плетнев предложил Пушкину целый грандиозный план издательской деятельности, чрезвычайно любопытный и не нуждающийся в комментариях, почему и приведем его целиком:

Желаешь ли ты получить денег тысяч до пятидесяти в продолжение пяти месяцев, или даже четырех с начала сентября до конца декабря?

Вот единственное и вернейшее средство: ВПришли мне (как только возможно тебе скорее) вторую и третию песни Онегина, чтобы я вместе напечатал их в одной книжке в продолжение сентября. II. Велеть Льву в половине сентября непременно отдать мне разные Стихотворения. чтобы 1-го октября взял я их от Цензора и снес в Типографию. III. Приготовь оригиналы, со всеми своими давними и новыми поправками, примечаниями и проч., всех пяти поэм: Руслана, Пленника, Фонтана, Разбойников и Цыганов – непременно к 15-му октября, что бы я мог их к 1-му ноября взять от Цензора и снести в Типографию. Если это все ты в состоянии сделать, то я (отвечаю честию), не требуя от тебя ни копейки за бумагу и печатание, доставлю к 1-му генваря 1826 года. не менее 50000 рублей. Вот и расчет мой a peu presXIV: Я надеюсь непременно после издания 2 и 3 песень Онегина продать вдруг I Песни его 850 экземпляров (за вычетом процентов книгопродавцам) на 3400 руб.

Потом: 2000 экз. 2 и 3 песен Онегина

по 4 руб. 50 к. за экз.

на 9000 руб.

Далее 2000 экз. Разных Стих. также

по 4 руб. 50 к. за экз.

на 9000 руб.

Наконец 2100 экз. Поэм всех, считая хоть

по 13 руб. за экз.

26 000 руб.

–

Итого 47 400 руб.

Ты уже видишь, что немного недостает до 50 000. Но я надеюсь с помощию нового плана продажи выиграть менее уступки книгопродавцам и более сбыть вдруг экз. прямо на деньги, чем не только оплатится бумага и печатание всех этих книг, но и достанет дополнить сумму до 50 000 <…> По новому плану моему продажи, я, по отпечатании новой твоей книги, рассылаю афиши по всем книжным лавкам, где назначится, какая уступка сделана будет, если на чистые непременно деньги возьмет у меня купец для продажи 50 экз.; если 100, если 250, если 300 и т. д. Монополии нет. Они все усердно готовы брать вдруг более, потому что больше уступки процентов. В долг никому ни экземпляра. Сверх того объявляю, что эта книга продается в такой-то квартире Плетнева, хоть для близ живущих. На этих экземплярах мы ни копейки не теряем процентов. В Москву и другие города также на чистые деньги. Я в восторге от этой мысли высокой[586].

Этот план, кроме грандиозности предполагаемых цифр пушкинских доходов, – в которых, впрочем, не было ничего невероятного, – особенно интересен еще тою внимательностью, с которою Плетнев вникал во все мельчайшие детали предстоящих операций, с тем, чтобы повысить их доходность. В самом деле, в наше время автору, самому напечатавшему свою книгу, едва ли придет в голову, помимо книгопродавца, продавать ее еще и у себя на квартире, дабы выиграть на скидке. Но тогда, очевидно, в этом не было ничего необычайного, и все эти соображения Плетнева находили отклик у Пушкина.

Последнюю статью о книгопродавческих скидках, после успеха «Стихотворений», Плетнев еще надумал ограничить. «На будущее время, – писал он Пушкину 27 февраля, – я отважусь предложить им одну общую статью: кто бы сколько ни брал, деньги должен вносить чистые и уступки больше 10 проц. не получит»[587].

Впрочем, далеко не один Плетнев так высоко расценивал материальные возможности Пушкина. Письма к нему друзей его – Вяземского, Дельвига, Александра Бестужева – полны просьб и предложений издать сочинения Пушкина. Не молчали и книгопродавцы. Так, в марте 1825 г. И.И. Пущин извещал Пушкина о желании московского книгопродавца Селивановского приобрести второе издание «Руслана», «Пленника» и «Фонтана» за 12 тыс. руб.[588] Пушкину весьма улыбалась такая комбинация, но в это время дошел до него слух о том, что будто бы Ольдекоп повторил свою проделку. «Предложение Селивановского, за 3 поэмы 12000 руб., кажется, должен я буду отклонить, – сетовал он в письме к Вяземскому, – по причине новой типографической плутни: Бахч. Ф. перепечатан»[589].

Одновременно запрашивал Пушкин и брата: «Справься ради Бога об Фонтане, эдак с голоду умру– с отцом да с Ольдекопом».[590] Страхи Пушкина оказались напрасными, но сделка, тем не менее, не состоялась.

Оговоримся, впрочем, что Пушкин отнюдь не торопился обыкновенно с изданием своих сочинений и сплошь и рядом в переписке умерял рвение и поспешность своих друзей. Напомним: «Кавказский пленник» был закончен в феврале 1821 г., и только в мае следующего, 1822 г., Пушкин задумал его напечатать. «Цыганы» пролежали в рукописи три года, в течение которых только отдельные отрывки из них появлялись в печати. «Евгений Онегин», вопреки всем настояниям Плетнева, продолжал печататься отдельными главами, причем между окончанием главы и сдачей ее в печать нередко проходили год-два и более.

Такая медлительность Пушкина, на первый взгляд необъяснимая при его склонности всячески увеличивать свой бюджет, проистекала, очевидно, от разных причин. Несомненно, наряду с мнительностью «взыскательного художника»[591], здесь играли роль соображения и меркантильного характера. В отношении издания «Онегина» это последнее совершенно очевидно. Печатание его отдельными главами приносило несравненно больший доход, нежели могло дать одно полное издание. Но об этом речь впереди. Что же касается выпуска в свет отдельных поэм, то и здесь, очевидно, Пушкин имел в виду коммерческие выгоды, с одной стороны, опасаясь выбрасывать на рынок по несколько своих книг сразу, с другой стороны, предпочитая предварительно печатать свои поэмы отрывками в различных повременных изданиях[592].

Литературные доходы Пушкина в последнее десятилетие

I

8 сентября 1826 г. фельдъегерь доставил «прощенного» Пушкина в Москву. Ссыльная пора его жизни кончилась, и впредь Пушкин приобрел возможность нести непосредственный надзор за печатанием своих произведений. Этому обстоятельству обязаны мы тем, что источники об издательской деятельности поэта после 1826 г. еще более оскудевают.

Совершенно очевидно, во всяком случае, что материальный успех сопутствовал и прогрессивно рос со все возрастающей славой Пушкина. В 1828 г. «Северная пчела» замечала, что «редко можно найти дом (разумеется, русский), где бы не читали произведений А.С. Пушкина, тотчас по выходе их в свет…»[593] «Московский телеграф» писал, что «за Пушкиным библиографическое известие едва успевает: его творения раскупают прежде, нежели медлительный библиограф запишет их в реестр современных произведений нашей Литературы» [594].

К обычным литературным занятиям Пушкина прибавилось постоянное деятельное участие в журнале «Московский вестник», основанном в конце 1826 г. В создании этого журнала интересовала Пушкина, по обыкновению, и материальная сторона. Очень возможно, что по его настоянию, при основании журнала, составлены были письменные условия, согласно которым весь чистый доход поступал редактору, М.П. Погодину, помощнику редактора определялось жалование в размере 600 руб. в год, главные сотрудники, Веневитинов, Шевырев, Соболевский, Рожалин и др. имели получать по 100 руб. за лист оригинальной статьи и по 50 руб. за лист перевода. А сам Пушкин, вне зависимости от доли его участия в журнале, выговорил себе 10 тысяч руб. в год[595]. Сами по себе эти условия крайне показательны для того положения, которое занимал Пушкин. Если допустить, что каждый из участников журнала мог за год напечатать в среднем до 10 печатных листов, то он должен был получить 1000 руб., т. е. ровно вдесятеро меньше Пушкина.

Журнальный гонорар в ту пору был явлением настолько необычайным, что известие об этих условиях вызвало характерную реплику профессионала-журналиста Булгарина, писавшего Погодину: «Объявление ваше, что вы будете платить по сту рублей за лист, есть несбыточное дело»[596].

Условия эти и действительно оказались, в известной степени, лишь номинальными. Был в них один пункт, сокрушивший надежды Пушкина. Согласно этому пункту, все приведенные ставки строились из расчета распродажи 1200 экземпляров журнала. «Если подписчиков будет менее 1200, – гласили условия, – то плата раскладывается пропорционально». Журнал на первых же порах не имел ожидаемого материального успеха, и издателям при расплате пришлось сугубо руководствоваться помянутым пунктом соглашения.

«Коммерческие соображения Пушкина удались только вполовину», – писал по этому поводу П.В.Анненков[597]. Это замечание едва ли можно толковать буквально, как поступил покойный А.Н. Майков, заключивший отсюда, что коль скоро Пушкину обещано было 10 тыс., а ожидания его «оправдались лишь вполовину», следственно он получил 5 тыс.[598] Шевырев, вскоре ставший соредактором Погодина, определенно свидетельствовал, что за первый год участия в «Московском вестнике» Пушкин получил всего 1000 руб., которую и употребил на покрытие карточного долга[599].

Пушкин продолжал и впредь участвовать в журнале, причем в 1828 г., по свидетельству того же Шевырева, сотрудничал совершенно безвозмездно[600]. Но жаловался Соболевскому: «Погодин мне писал, а я виноват – весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов– да они сами меня обескуражили. Здесь в Петербурге дают мне (à la lettreXV) 10 рублей за стих – а у вас в Москве хотят меня заставить даром исключительно работать журналу. Да еще говорят: он богат, черт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича» [601].

Поэт нисколько не преувеличивал, вспоминая о своих десятирублевых гонорарах за строчку. Об этом есть множество свидетельств (между прочим, Н. А. Добролюбова). О том же рассказывал недоброжелательствовавший Пушкину барон Корф: «Было время, когда он получал от Смирдина по червонцу за стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно бы было подписать имя Пушкина, – единственная вещь, которою он дорожил в мире, – сочинялись не всегда и не легко»XVI.

Здесь следует остановиться на литературном заработке Пушкина с мелких стихотворений. До 1820 г. и в первое время пребывания на юге Пушкин не извлекал решительно никакой материальной выгоды из своего творчества. Журналы платили мало, а чаще всего и вовсе ничем не вознаграждали авторский труд, всевозможные же альманахи – и подавно. Кн. Е. П. Оболенский вспоминал, что для тогдашних литераторов «часто единственная награда состояла в том, что они видели свое имя напечатанным в издаваемом журнале; сами же они, приобретая славу и известность, терпели голод и холод и существовали или от получаемого жалованья, или от собственных доходов с имений и капиталов»[602].

Чем большею популярностью пользовался писатель, тем чаще становился он жертвой всяческого рода проделок предприимчивых журналистов и альманашников. Подобные порядки вкоренились настолько глубоко, что борьба с ними требовала немалых усилий и времени. Блестящей иллюстрацией к тому служит происшествие, жертвой которого стал сам Пушкин. В 1829 г. М.А. Бестужев-Рюмин без ведома автора напечатал в альманахе «Северная звезда», за подписью «АП», ряд неопубликованных стихотворений Пушкина, притом со своими коррективами и вперемешку с чужими, да еще в предисловии принес благодарность г-ну АП за стихи и просил впредь г.г. неизвестных сообщать свои имена. Надо ли говорить, что ни о каком вознаграждении, конечно, и речи не было.

«Неуважение к литературной собственности сделалось так у нас обыкновенно, – негодовал Пушкин, – что поступок г-на Бестужева нимало не показался мне странным. Но когда альманах нечаянно попался мне в руки и когда в предисловии прочел я нежное изъявление благодарности издателя г-ну АП, доставившему ему (г-ну Бестужеву) 13 пиес, из коих 5 и удостоились печати, – то признаюсь, удивление мое было чрезвычайно»[603].

С чудовищной эксплуатацией литераторов, господствовавшей в журнальном мире, Пушкин повел жестокую борьбу. Он, впрочем, не был одинок. С этою же целью Рылеев и А. А. Бестужев, издатели «Полярной звезды», расторгли первоначальное соглашение со Слениным и приступили к изданию самостоятельно. Авторитетный свидетель, князь Оболенский, вспоминал, что цель их «состояла в том, чтобы дать вознаграждение труду литературному более существенное, нежели то, которое получали до того времени люди, посвятившие себя занятиям умственным»[604].

Высокие авторские гонорары «Полярной звезды» должны были послужить прецедентом. К тому же клонились единоличные усилия в этом направлении самого Пушкина. Характерный эпизод запомнился М. А. Бестужеву, брату издателя «Полярной звезды»:

Александр Пушкин, присылая свой милый разговор Тани с старушкою няней, уведомляет моего брата, что условия относительно вознаграждения за напечатание этого стихотворения он может сделать через Льва Сергеевича Пушкина. Это условие с Левушкой состоялось в моем присутствии. Левушка потребовал с издателей по пяти рублей ассигнациями за строчку. И брат мой Александр, не думая ни минуты, согласился. «Ты промахнулся, Левушка, – смеясь добавил брат мой, – промахнулся, не потребовав за строку по червонцу. Я бы тебе и эту цену дал, но только с условием– припечатать нашу сделку в Полярной звезде для того, чтобы знали все, с какою готовностью мы платим золотом за золотые стихи»[605].

И все-таки, вопреки этим высоким гонорарам, стихи приносили Пушкину значительно менее дохода, нежели отдельные издания. Многое приходилось отдавать в разные сборники и альманахи безвозмездно, ибо идеи Рылеева и Александра Бестужева прививались туго. Так, десятки стихотворений Пушкина появлялись в «Северных цветах» Дельвига. Поэт добродушно подтрунивал над «цветочной повинностью». Оно и действительно походило на повинность, ибо Дельвиг не просил, а требовал, чем иногда даже выводил Пушкина из себя. «Видел я, душа моя, Цветы, – писал поэт Плетневу, 7 января 1831 г. – Странная вещь, непонятная вещь. Дельвиг ни единой строчки в них не поместил. Он поступил с нами, как помещик со своими крестьянами. Мы трудимся, а он сидит на судне, да побранивает. Не хорошо и не благоразумно. Он открывает нам глаза, и мы видим, что мы в дураках»[606].

«Северная пчела» замечала, что «стихами А.С. Пушкина наполняются и живут Альманахи, Альманачки и Журналы». Вопреки своим частым выпадам против альманашников, Пушкин и действительно был весьма щедр в этом отношении, но сам меньше всего разживался с альманахов. Известно, как он зло набросал тип альманашника:

– Знаешь ли что? Издай альманах.

– Как так?

– Вот как: выпроси у наших литераторов по нескольку пьес, кой-что перепечатай, закажи в долг виньетку, сам выдумай заглавие, да и тисни с Богом!

– В самом деле! Да я ни с кем из этих господ не знаком.

– Что нужды? Ступай себе к ним; скажи им, что ты юный питомец муз, впервые вступаешь на поприще славы и решился издать альманах, а между тем просишь их вспоможения и покровительства.

– А что ты думаешь? Ей-богу, с отчаяния готов и на альманах[607].

Заметим, что к тому же Пушкин еще и не спешил с печатанием мелких своих произведений. Для иллюстрации достаточно привести только две цифры: за период от начала литературной деятельности Пушкина до конца 1826 г. нам известно около 300 стихотворений его (не считая неоконченных набросков, шуток и пр.), из которых лишь третья часть вошла в сборник «Стихотворений», вышедший в это время. Известно также огромное количество стихотворений Пушкина, так и не появившихся в печати при жизни автора. Препятствием к их печатанию далеко не всегда служила одна только цензура, а всего чаще та высокая взыскательность художника, которую подметил в Пушкине даже злопыхательствующий Корф и которая, находясь в постоянной коллизии с денежными выгодами, неизменно и беспредельно господствовала над всякими материальными расчетами.

II

Между тем издание отдельных произведений шло своим чередом, но не всегда с равным успехом. Так, ближайший после возвращения из ссылки 1827 год оказался вообще несчастливым в издательской деятельности Пушкина. В середине мая наконец появились в свет «Цыганы». Издание их надолго задержалось. Прежде того Пушкин имел в виду продать «Цыган» Сленину, о чем 4 апреля 1826 г. дежурный генерал Потапов даже докладывал И.И. Дибичу: «Поэма Пушкина Цыганы куплена книгопродавцем Иваном Слениным и рукопись отослана теперь обратно к сочинителю для каких-то перемен. Печататься она будет нынешним летом в типографии министерства просвещения»[608].

Издание это, как известно, не состоялось, и «Цыганы» были выпущены в Москве Соболевским. Для их печатания Пушкин употребил, по собственному выражению, «трудовые деньги, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга Полторацкого»[609]. Эти «трудовые деньги» поэт рассчитывал значительно округлить, и на сей раз цена превзошла все предыдущие: книжка, заключавшая 46 страниц в 12 долю листа, продавалась по 6 рублей. Эта цифра смутила даже Смирдина, горячего поклонника Пушкина: «Сочинил Цыгане и продает ее, как Цыган, – заметил он через несколько дней Б.М. Федорову. – Странно напечатано– несколько белых страниц между печатными». «Это типографский романтизм», – сострил Федоров[610].

«Цыганы» не имели материального успеха и плохо распродавались на первых же порах. 15 июля Пушкин жаловался Соболевскому: «Цыганы мои не продаются вовсе». Это могло отчасти объясняться тем, что поэма частично уже была известна публике. Вначале могло играть роль и то, что Пушкин, против обыкновения, не выставил своего имени на книжке, так что неискушенный читатель мог не знать имени автора. Так или иначе, а «Цыганы» не шли. «Твоих Цыганов ни один книгопродавец не берется купить, – отписывал Пушкину Плетнев 22 сентября, – всякой отвечает, что у него их, дескать, еще целая полка старых»[611]. С течением времени положение не менялось. Поэма не перепечатывалась до 1835 г., когда вошла в книгу «Поэм и повестей». Через семь лет, в 1834 г., на складах Глазунова еще лежали экземпляры первого издания, продававшиеся с уступкою по 5 рублей.

В том же 1827 г. появилось и первое отдельное издание поэмы «Братья разбойники», прежде того напечатанной в «Полярной звезде» за 1825 г. История этой книги оказалась настолько необычайной, что до сих пор еще остается во многом загадочной[612].

«Братья разбойники» печатались в Москве Соболевским[613], и все издание было продано московскому книгопродавцу Ширяеву, который 4 июня поместил в «Московских ведомостях» публикацию о продаже у него в лавке поэмы по 2 руб. Цена сама по себе была баснословной. Несообразность же ее еще более бросалась в глаза благодаря напечатанной на задней стороне обложки цене «105 коп…». И вот непосредственно за этим объявлением, в тех же «Московских ведомостях» явилось новое, анонимное, относительно того, что в ближайшее время появится новое издание поэмы, которое будет продаваться по 42 коп.

Инициатива этого объявления могла исходить только от Пушкина или его доверенного лица, т. е. Соболевского, и диктовалось оно, конечно, чрезмерно высокой ценой, назначенной жадным книгопродавцем. 9 июня это второе издание уже прошло цензуру, а 15 июня Ширяев напечатал новое объявление о продаже «Братьев разбойников» по 2 руб., но с оговоркой, что «по отпечатании 2 издания продаваться будет по 21 к…». «Такие объявления, – глубокомысленно заключала „Северная пчела“, – смешат публику; но через них в некотором отношении страждет личность Автора, вовсе неприкосновенного к этому делу, и даже не бывшего тогда в Москве»[614].

Однако новое издание не поступало в продажу. Ширяев продолжал продавать поэму по 2 руб. Надо думать, что вся любовь публики к произведениям Пушкина не могла осилить этой цены, и в середине 1828 г. Ширяев продавал книгу по 1 руб., а еще через полтора года спустил цену до 80 коп. Очевидно, что книга расходилась плохо. Наконец, в 1834 г. «Братья разбойники» продавались у Глазунова по 1 руб.

Вопрос о судьбе второго издания В.И. Чернышев в своей интересной статье как будто оставлял открытым. Он объяснял весьма правдоподобно, что если недобросовестность книгопродавца, на 100 % поднявшего цену, могла вызвать у Пушкина мысль о новом дешевом издании, то самое осуществление этого проекта, заранее обреченного проделкой Ширяева на материальный провал, при денежных затруднениях поэта было делом нелегким для Пушкина.

Что же было с этим вторым изданием? Между тем достоверно известно, что это издание – ничем почти, кроме цены, не отличавшееся от первого, – напечатано было. Следовательно, оставалось сомнительным только то, поступило ли оно в продажу. Судя по объявлениям Ширяева, уже можно было заключить, что 2-е издание в продажу не поступало. А совсем недавно явилось неожиданное подтверждение этой догадки. Года три назад один московский букинист приобрел у С.И. Киреевского, сына известного славянофила, проживавшего в своем подмосковном имении, свыше 900 экземпляров этого 2-го издания, представлявших собой один сфальцованный книжный лист, без обложки.[615]

Поскольку трудно допустить, чтобы в описанных выше условиях Пушкин и Соболевский решились печатать это 2-е издание с тиражом более 1000–1200 экземпляров, остается предположить, что издание в продажу не поступало и даже не было доведено до конца. Чем же объясняется этот факт? На этот вопрос едва ли возможно ответить с полной определенностью, ибо ни в переписке Пушкина, ни в переписке его друзей не встречается по сему предмету никаких указаний. Очевидно, что в данном случае имела место опять-таки какая-то недобросовестная проделка Ширяева. Последний мог, например, через подставное лицо скупить на корню и это издание и оставить его в типографии, что очень вероятно, ибо выход его грозил Ширяеву потерей 1 руб. 80 коп. на экземпляре. Самый же тот факт, что Пушкин, столь детально всегда обсуждавший в переписке с друзьями вопросы, связанные с изданием его сочинений, на сей раз хранил гробовое молчание, – представляется крайне загадочным.

Так обстояло дело с самостоятельными предприятиями Пушкина. Но в том же 1827 г. он впервые прибегнул уже и к услугам профессиональных издателей, продав А.Ф. Смирдину второе издание первых двух своих поэм, давно распроданных, за 7 тыс. руб.[616] Гонорар этот был, конечно, весьма внушителен для второго издания (около 2 руб. за строчку). Книги вышли в свет в первой половине 1828 г. А за несколько месяцев перед тем явилось новое издание «Бахчисарайского фонтана», встреченное горячими приветствиями прессы. «Издание сие заменяет недостаток, давно уже чувствуемый любителями изящной поэзии», – писала «Северная пчела»[617]. Должно заметить, однако, что эти вторые издания распродавались уже не столь быстро. По крайней мере, в объявлении об имеющихся в продаже произведениях Пушкина, напечатанном на обложке изданных в 1834 г. «Повестей Белкина», читаем: «…III. Руслан и Людмила, с портретом автора – 12 руб. IV. Кавказский пленник – 5. V-Бахчисарайский фонтан – 5». Последняя поэма, впрочем, в 1830 г. выпущена была уже третьим изданием, из чего можно заключить, что и второе имело полный материальный успех.

Впоследствии все первые три поэмы вошли в изданное в 1835 г. тем же Смирдиным двухтомное издание «Поэм и повестей» Пушкина.

Тогда же, в 1828 г., напечатан и «Граф Нулин». Поэма была написана в декабре 1825 г. В это время Пушкин и Плетнев носились с мыслью об издании собрания поэм, и Пушкин в начале марта 1826 г. писал Плетневу: «Знаешь ли, уж если печатать что, так возьмемся за Цыганов. В собрании же моих поэм, для новинки, мы поместим другую повесть вроде Верро, которая у меня в запасе»[618]. Однако издание это не состоялось, и через год первые тридцать стихов «Нулина», без подписи автора (и, вероятно, без гонорара), появились в «Московском вестнике»[619]. Вслед за тем вся поэма напечатана была в «Северных цветах» Дельвига на 1828 г., конечно, безвозмездно. Поэт, однако, спешил вознаградить себя за убытки, понесенные в результате этой дружеской филантропии. В 1828 г. «Граф Нулин» был перепечатан в одной книжке с поэмой Баратынского «Бал». Брошюрка эта продавалась по 3 руб., несмотря на что издание имело полный материальный успех. Пушкин сам вспоминал относительно «Графа Нулина», что «в свете его приняли благосклонно»[620]. Анонимный сатирик из «Дамского журнала» напечатал даже беззубую эпиграмму по поводу незаслуженного, на его взгляд, успеха книжки:

Два друга, сообщась, две повести издали,

Точили балы в них и все нули писали:

Но слава добрая об авторах прошла,

И книжка вдруг раскуплена была.

Ах, часто вздор плетут известные нам лицы

И часто к их нулям мы ставим единицы[621].

Об успехе «Нулина» можно судить также по тому, что вскоре понадобилось выпустить в продажу еще и отдельные оттиски поэмы. Интересно, что, несмотря на отсутствие в оттисках произведения Баратынского, Пушкин не почел нужным уменьшить цену. Оттиски стоили те же 3 руб.

Напомним, наконец, что в 1829 г., тем временем как поэт странствовал за Кавказом, явилась в свет «Полтава», встретившая весьма холодный прием у публики и чрезвычайно резкий – у критики.

II

За всеми этими издательскими операциями Пушкина, крупными и мелкими, стояло на всем протяжении второй половины 1820-х гг. издание «Евгения Онегина». Материальная роль его в жизни Пушкина несравненна. Совершенно очевидно, что издание романа отдельными, маленькими книжками диктовалось чисто меркантильными соображениями. Плетнев постоянно понуждал поэта прилежнее работать над романом, доказывая, что «это вернейший капитал». Пушкин не нуждался в подобного рода внушениях. Он сам отлично учитывал материальные возможности «Онегина». Недаром много позднее, уже в 1835 г., собираясь вновь вернуться к оставленному роману, поэт замечал в черновых набросках послания к Плетневу:

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман мой продолжать.

Ты думаешь, что с целию полезной

Тревогу славы можно сочетать,

А для того советуешь собрату

Брать с публики умеренную плату, —

За каждый стих по десяти рублей:

Составит, стало быть, за каждую

строфу сто сорок—

Оброк пустой для нынешних людей.

Пустое! всяк то даст без отговорок.

С книгопродавца можно взять, ей-ей![622]

И вслед за тем, в черновых набросках к новой главе, пожалуй, еще выразительнее:

Вы говорите: слава богу,

Покамест твой Онегин жив,

Роман не кончен – понемногу

Пиши ж его: не будь ленив.

С почтенной публики меж тем

Бери умеренную плату,

За книжку по 5 рублей,

Неужто жаль их будет ей?[623]

Эти пятирублевые книжечки являлись, до некоторой степени, яблоком раздора между Пушкиным и Плетневым. Мы видели уже выше, что Плетнев намеревался после издания 1-й главы понизить несколько цену следующих, но Пушкин не санкционировал этого предложения, продолжая выдавать «Онегина» в свет отдельными главами, тогда как Плетнев был решительно против этого. У обоих был свой коммерческий расчет. Плетнев, непосредственно руководивший изданиями, опасался за распространение; Пушкин же весьма здраво рассуждал, что если каждую отдельную главу можно продавать по 5 руб., то все восемь глав, заключенных в одной книге, никак не удастся продавать за сорок.

Опасения Плетнева были, однако, справедливы, как мы уже видели выше. Но и впоследствии не все шло гладко. Вторая глава «Онегина», по поручению Пушкина, печаталась в Москве Соболевским и была выпущена во второй половине октября 1826 г., но приключилось с ней нечто такое, благодаря чему третья глава, печатавшаяся в Петербурге Плетневым, поступила в продажу прежде, нежели вторая успела достигнуть столицы. Видимо, виною была нераспорядительность Соболевского. «Где Онег. 2 часть? – возмущался Пушкин. – Здесь ее требуют. Остановилась даже и продажа и других глав»[624]. И вслед за тем снова: «Если бы ты просто написал мне, приехав в Москву, что ты не можешь прислать мне 2-ю главу, то я без хлопот ее бы перепечатал: но ты все обещал, обещал – и, благодаря тебе, во всех книжных лавках, продажа 1-й и 3-й глав остановилась. Покорно благодарю»[625].

Заметим, кстати, что эта вторая глава и вообще была несчастливой для поэта. Очевидно, ее постигла участь рукописи стихотворений Пушкина 1820 г. Поэт И.Е. Великопольский в одной из своих сатир писал:

Он очень помнит, как сменяя

Былые рублики в кисеXVII,

Глава Онегина вторая

Съезжала скромно на тузе…

намекая, конечно, на то, что рукопись была проиграна автором в карты. Пушкин возмутился и возражал Великопольскому: «Я не проигрывал 2-й главы, а ее экземплярами заплатил свой долг»[626]. Но, по сути своей, дело мало менялось от этого разъяснения.

Плетневу, упорно настаивавшему на скорейшем печатании «Онегина», инцидент, происшедший с задержкой второй главы, был как нельзя более на руку. Чтобы как-нибудь заставить Пушкина поторопиться с изданием «Онегина», он даже попытался прибегнуть к злому сарказму. «Ничто так легко не дает денег, как Онегин, выходящий по частям, но регулярно через два или три месяца, – писал он Пушкину 22 сентября 1827 г. – Это уже доказано a posteriori. Он, по милости Божией, весь написан. Только перебелить, да и пустить. А тут-то у тебя и хандра. Ты отвечаешь публике в припадке каприза: вот вам Цыганы: покупайте их! А публика, назло тебе, не хочет их покупать и ждет Онегина, да Онегина. Теперь посмотрим, кто из вас кого переспорит. Деньги ведь у публики: так пристойнее, кажется, чтобы ты ей покорился, по крайней мере до тех пор, пока не набьешь карманов»[627].

Толки журналистов, осуждавших медленность, с которою печатался роман, еще укрепляли позицию Плетнева. Результатом всего этого явилось следующее предисловие к III главе:

«Первая глава Евгения Онегина, написанная в 1823 г., появилась в 1825 г. Спустя два года издана вторая. Эта медленность произошла от посторонних обстоятельств. Отныне издание будет следовать в беспрерывном порядке: одна глава тотчас за другою»[628].

Но, наученный горьким опытом, Плетнев сам плохо верил в возможность исполнения этого обещания. «Следующую главу вышли мне без малейшего замедления, – упрашивал он Пушкина. – Хоть раз потешим публику оправданием своих предуведомлений. Этим заохотим покупщиков»[629]. И вскоре за тем опять: «Очувствуйся: твое воображение никогда еще не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную [сумму?] денег, как. Онегин. Он. не должен выводить [из терп?]-ения публики своею ветренностью»[630]. Плетнев уговаривал Пушкина «переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься, и 5-ю, чтобы не с тоненькою тетрадкою итти к цензору»[631].

И на сей раз Пушкин уступил настояниям друга: IV и V главы были напечатаны в 1828 г., в одной книжке[632]. Впрочем, Пушкин не намеревался терять на этом, и книжка продавалась по 10 руб. Следующая, VI глава вышла вскоре после того, в том же 1828 г., а последние две главы печатались опять-таки, вопреки всем обещаниям и настояниям Плетнева, с большими перебоями: VII глава напечатана была лишь в 1830 г., и «Северная пчела» тогда же писала по поводу ее появления: «В известии о новой книге: Евгений Онегин, глава VII, мы, противу обыкновения, не выставили цены сего сочинения. Спешим поправить ошибку. VII глава Онегина стоит 5 рублей. За пересылку прилагается 80 к. Все поныне вышедшие семь глав, составляющие, в малую 12 долю, 15 печатных листов, стоят без пересылки 35 руб…»[633].

Лапидарность этого сообщения – крайне красноречива и била весьма метко. Это было уже не первое нападение на Пушкина, вызванное высокими ценами его произведений, – о чем нам подробно еще придется говорить, – но поэт слабо реагировал на подобные выпады, и VIII глава, появившаяся только в 1832 г., стоила те же 5 рублей.

Не успела еще явиться в свет последняя глава романа, когда Пушкин приступил уже ко второму изданию. Первая глава перепечатана была в 1829 г., в 1830 г. – вторая, и т. д.

Расчеты Пушкина, связанные с «Евгением Онегиным», блестяще оправдались: продажа отдельных глав романа принесла ему в общем не менее 25 тысяч чистого дохода. И вслед за тем Пушкин получил еще от Смирдина 12 тысяч за право на первое отдельное издание «Онегина»[634].

IV

Сколь ни радел Пушкин о своих материальных выгодах, Плетневу все еще казалось этого мало, и он постоянно упрекал друга за лень и за легкомыслие в делах коммерческих. Еще в 1827 г., извещая о растущем спросе на старые поэмы и стихотворения Пушкина, давно распроданные, Плетнев доказывал, что «продать издание какому-нибудь книгопродавцу значит разделить с ним пополам свое имение». Надлежало, по мнению Плетнева, скопив денег на издании «Онегина», приступить с будущего года к новому изданию, типа собраний сочинений[635]. Проект не состоялся.

В 1827 г., как сказано выше, явилось новое издание «Бахчисарайского фонтана», а в 1828 г. – «Руслана и Людмилы» и «Кавказского пленника». Все эти издания, в силу естественной ограниченности книжного рынка, распродавались уже не столь быстро.

Между тем, как будто не считаясь со всеми этими обстоятельствами, Пушкин в начале 1829 г., вероятно, в связи с возможною переменою в его личной жизни, требовавшей увеличения бюджета, – вернулся к старой мысли Плетнева и задумал издать трехтомное собрание своих сочинений, с тем, чтобы в первые два тома вошли старые поэмы, а в третий – стихотворения. Плетневу пришлось охлаждать пыл своего друга, доказывая малые шансы на успех такого издания. В самом деле, едва ли можно было рассчитывать на распространение первых двух томов, в то время как произведения, долженствовавшие в них войти, непосредственно перед тем были выпущены отдельными книгами. С присущим ему практическим хладнокровием Плетнев писал Пушкину: «Если уж действительно надобно такое издание, то приготовь к тому времени или две новые трагедии, или две новые поэмы, или что-нибудь большое в двух частях. Тогда мы и напечатаем так: в I томе все тобою предполагаемое, да штуку новую, во II томе опять все прежнее, да новую штуку, в III новостию будет Годунов. Таким образом мы по 15 руб. возьмем с публики за каждую новую штуку, а в знак признательности нашей и благодарности ей подарим все прежнее безденежно».[636]

При всей видимой заманчивости этого проекта, Пушкин, конечно, менее всего способен был, во имя Мамоны, сочинять по заказу поэмы и трагедии. Сам Плетнев относился к этому предприятию критически, замечая, что в этом он не видит «цели, которая по логике должна состоять или в славе, или в деньгах, или сугубо. Ты же вернее достиг до всего по-прежнему, – заключал он,—т. е. с меньшими усилиями: а зачем такая сложность в машине?»[637] В конце концов, замысел их претворился в издание четырехтомного собрания стихотворений, первые две части которого явились в свет тогда же, в 1829 г., третья – в 1832 г. и четвертая – уже в 1835 г.

V

6 апреля 1830 г. Пушкин стал женихом. В корне менявшаяся жизнь настоятельно требовала каких-то новых мероприятий в области материального обеспечения. Литературные доходы его были велики, но имели один весьма существенный недостаток, а именно отличались абсолютной неопределенностью, почему и нельзя было на них строить бюджета.

Пришлось Плетневу придумывать новые комбинации. Эта перемена в судьбе друга застала его врасплох, за что он и пенял поэту в письме от 29 апреля: «Ты давно должен был сказать мне. чтобы я заранее принял меры улучшить денежные дела твои. Ты этого не хотел; так пеняй на себя, если я, по причине поспешности, не мог для тебя сделать чего-нибудь слишком выгодного»[638]. Тем не менее Плетнев уже заручился конкретным предложением: Смирдин желал приобрести на четыре года право переиздания всех ранее вышедших сочинений Пушкина, соглашаясь уплачивать за это по 600 руб. ежемесячно.

Плетневу такое предложение казалось недостаточно выгодным, но оно имело и свои преимущества, обеспечивая автора от разного рода контрафакций и иных издательских проделок. «Книжечки-то наши такие крошки, – замечал Плетнев, – каких не трудно наделать всякому хозяину типографии в день до нескольких сотен»[639]. Пушкин же мог произвольно увеличивать свой доход печатанием новых произведений.

Условия были заключены. Пушкин спешил ответить Плетневу: «Заключай условия, какие хочешь – только нельзя ли вместо 4 лет 3 года– выторгуй хоть 6 месяцев. Не продать ли нам Смирдину и Трагедию?»[640]

Трагедия, – то есть, конечно, «Борис Годунов», – и точно была продана Смирдину за 10 тыс.[641] Книга вышла в самом конце 1831 г.[642] и, несмотря на высокую цену и разноречивые толки журналистов, имела огромный материальный успех. Об этом можно судить по замечанию «Литературной газеты», сообщавшей, что в первое же утро по выходе книги было распродано, по свидетельству книгопродавцев, в одном Петербурге до 400 экземпляров, на 4000 руб. Напомним, что несколько десятков лет тому назад годовой оборот книжной лавки немногим превышал эту цифру. «Это доказывает, – заключала «Литературная газета», – что неприветливые журналисты напрасно винят нашу публику в равнодушии к истинно хорошему в нашей литературе и вообще ко всему отечественному»[643]

600 руб. в месяц, платимые Смирдиным, были немалые деньги, но и расходы были велики, а Смирдин платил не слишком аккуратно. От крепостных доходов, крайне незначительных, Пушкин к этому времени совсем отказался[644]. Все это побуждало его сугубо заботиться о своих литературных доходах, являвшихся единственным источником существования.

В начале июля 1831 г., отрезанный холерными карантинами в Царском Селе, Пушкин переписал для печати «Повести Белкина» и спрашивал Плетнева: «Что прикажешь с ними делать? печатать ли нам самим, или сторговаться со Смирдиным?»[645] Плетнев склонялся к мысли обойтись без книгопродавцев, но издание поневоле несколько откладывалось, ибо холера держала и его за пределами Петербурга. Между тем во второй половине июля Пушкин уже спешил представить ему конкретные предположения свои на этот счет:

Я такого мнения, что эти повести могут доставить нам 10000, и вот каким образом:

2000 экз. по 6 руб. – 12 000.

1 000 за печать.

1 000 процентов.

–

Итого 10 000[646].

Пушкин учитывал, очевидно, большую рентабельность прозы, почему и счел возможным увеличить тираж до 2 тыс., а соответственно наметил предположительно сравнительно невысокую цену в 6 руб. за экземпляр. Книгопродавческая скидка, видимо, должна была равняться 10 %. По расчету Пушкина выходит немногим более 8 %, но, вероятно, он принимал во внимание и те экземпляры, которые, согласно системе Плетнева, будут продаваться непосредственно из квартиры издателя, без всякой скидки. Вслед за тем, однако, Пушкин, в новом наставлении Плетневу, уже несколько изменил своим первоначальным планам:

Правила, коими будем руководствоваться при издании, следующие:

1) Как можно более оставлять белых мест и как можно шире расставлять строки.

2) На странице помещать не более 18-ти строк.

…………………………………………………

6) Смирдину шепнуть мое имя, чтоб он перешепнул покупателям.

7) С почтеннейшей публики брать по 7-ми рублей вместо 10-ти, ибо нынче времена тяжелые, рекрутский набор и карантины.

Думаю, что публика будет беспрекословно платить сей умеренный оброк и не принудит меня употреблять строгие меры[647].

На сей раз Плетнев оказался умереннее своего доверителя, и размах Пушкина несколько смутил его. 5 сентября он отвечал поэту:

1. Сколько экземпляров печатать: не довольно ли 1200?

2. Чтобы по 18 строк выходило на странице в 12-ю долю листа, то разрядка строк будет одинакова с Евг. Онегиным: апробируешь ли ее? а иначе (т. е. в один шпон, а не в два) выйдет по 2 2 строки на странице…………………………………………………

5. Не подать ли нам благого примера молодым писателям и не продавать ли Белкина по 5 руб. книжку? Нас это не разорит, а добрый пример глубоко пустит корни. Я и Вяземскому присоветовал продавать Адольфа по 5 руб[648].

Пушкин утвердил эти предложения, и «Повести Белкина», вышедшие в том же 1831 г., продавались по 5 руб.[649]

Как сказано выше, только еще в 1835 г. появилась в свет последняя часть четырехтомного собрания стихотворений Пушкина. И уже в конце 1836 г. известный типографщик и издатель А.А. Плюшар проектировал новое однотомное издание, что само по себе дает понятие об успехе предыдущего. Плюшар предполагал печатать 2500 экземпляров (цифра небывалая для собраний стихов), причем в свою пользу выговаривал только 15 %[650]. Это происходило в то время, как разыгрывался уже последний акт трагедии Пушкина. Ему было не до изданий, но в деньгах ощущалась особенно острая нужда, и поэт поспешил дать согласие, выговорив себе аванс в размере 1500 руб.[651], каковой и получил немедленно.

Еще прежде того издание прошло цензуру. В библиотеке Пушкина, находящейся в Пушкинском Доме, сохранились III и IV части его стихотворений (в одном переплете). На обороте титула III части зачеркнуты цензурное дозволение от 20 января 1832 г. и подпись цензора В.Н. Семенова, замененные датой 2 декабря 1836 г. и подписью: «Ценсор П. Корсаков», который скрепил весь экземпляр своею подписью по листам и на последнем листе написал: «Позволяется – Ценсор Корсаков». То же и на IV части, которую в свое время цензуровал А.В. Никитенко [652].

Пушкин даже принялся за исправление текстов. В помянутом экземпляре имеются два его исправления, в «Сказке о рыбаке и рыбке». В IV части, на стр. 76, в стихе «Пришел невод с золотой рыбкою», слово «золотой» зачеркнуто и на поле рукою Пушкина написано: «одною». А на стр. 81 против стиха «Жемчуга окружили шею» написано: «сгрузили»[653].

А через месяц Пушкин в последний раз стал к барьеру, и внезапно подкравшаяся смерть его оборвала предприятие Плюшара. Выданный поэту аванс был ему возвращен уже через Опеку над детьми и имуществом Пушкина[654].

VI

Тем временем на Пушкина сыпались обвинения не только в дороговизне его изданий, но даже и в корыстолюбии. Цензор А.В. Никитенко 14 апреля 1834 г. записал в своем дневнике:

«Плетнев начал бранить, и довольно грубо, Сенковского за статьи в „Библиотеке для чтения“, говоря, что они написаны для денег и что Сенковский грабит Смирдина.

– Что касается до грабежа, – возразил я, – то могу вас уверить, что один из знаменитых наших литераторов не уступит в том Сенковскому.

Он понял и замолчал»[655]. Мудрено было не понять: удар направлялся слишком метко. Должно оговориться, что Никитенко и вообще не благоволил к Пушкину, еще с 1826 г., когда возвращение поэта из ссылки нарушило его идиллические беседы с Анной Петровной Керн. Но, конечно, в том, что он говорил, была доля истины. Тремя днями ранее Никитенко записал один конкретный случай, несомненно, с тою же целью – компрометировать Пушкина, с которым у него в ту пору случались частые столкновения на почве его цензорской деятельности.

«Случилось нечто, расстроившее меня с Пушкиным. К нему дошел его „Анджело“ с несколькими урезанными министром стихами. Он взбесился: Смирдин платит ему за каждый стих по червонцу, следовательно, Пушкин теряет здесь несколько десятков рублей. Он потребовал, чтобы на место исключенных стихов были поставлены точки, с тем, однако, чтобы Смирдин все-таки заплатил ему деньги и за точки» [656].

Еще несколько прежде того, в конце 1833 г., брат лицейского товарища Пушкина, В. Д. Комовский, сообщал А. М. Языкову, что Пушкин привез из Болдина три пьески, под которыми он, вероятно, разумел «Медного всадника», «Анджело» и «Родословную моего героя», за которые требовал от Смирдина 15 тыс. руб.[657]

Однако предварительные расчеты Пушкина не всегда оправдывались. Так, «Медный всадник» не принес Пушкину тех выгод, которые столь сильно смущали покой Комовского. На пути материальных успехов поэта – не в первый раз – встала цензура. Пушкин с горечью отзывался об этом событии в своем дневнике 14.12.1833: «Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшей ценсурою; стихи

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва

Как перед новою Царицей

Порфироносная вдова

вымараны. На многих местах поставлен (?) – все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным»[658]. Пушкин еще не терял надежды, сделал исправления, но и они ни к чему не привели. Ал. Тургенев сообщал Вяземскому: «Поэма Пушкина о наводнении превосходна, но исчеркана и потому не печатается»[659]. Сам Пушкин замечал лаконически в письме к Нащокину: «Медный Всадник не пропущен – убытки и неприятности»[660].

Случались неудачи и другого порядка, в которых цензура была неповинна. «Домик в Коломне» написан в знаменитую болдинскую осень 1830 г. Вскоре после того Пушкин намеревался издать новую поэму. 15 декабря 1830 г. Погодин записал в своем дневнике: «Пушкин читал мне разные прозаические отрывки и повесть октавами, которую просит издать»[661]. Издание не состоялось. Не удалось Пушкину напечатать поэму и в течение двух с лишним ближайших лет. О причинах можно догадываться по тому, что, когда эта замечательная поэма наконец явилась в свет, критика увидела в ней неопровержимые признаки решительного упадка творчества поэта. А напечатана она была только в 1833 г., в сборнике «Новоселье», конечно, бесплатно.

Сведения наши о подробностях издательской деятельности Пушкина в последние годы оскудевают совершенно. Очевидно только, что последние отдельные издания уже не приносили ему тех баснословных материальных выгод, как предшествующие.

Мы умышленно опускаем подробности издания «Истории Пугачевского бунта», ибо оно было скорее не авторским, а правительственным. Но напомним, что книга эта потерпела полный материальный провал, благодаря чему Пушкин сильно запутался в своих денежных взаимоотношениях с Высочайшим двором. Эта досадная материальная зависимость сыграла не последнюю роль в том трагическом душевном состоянии поэта, которое разрешилось только выстрелом Дантеса. Предпринятое Пушкиным тогда же издание «Современника», журнала с широкими заданиями и высокими авторскими гонорарами, в значительной степени являлось попыткой увеличения и укрепления своих литературных доходов. Интересно при этом отметить, что, печатая в «Современнике» всевозможные свои прозаические опыты, критические заметки и пр., Пушкин стихи свои продолжал отдавать в «Библиотеку для чтения».

Должно оговориться, однако, что в это время Пушкин получал уже значительный доход со своих мелких стихотворений. Нам уже приходилось говорить о десятирублевых гонорарах за строчку. О последних можно судить по одному тому, что за «Гусара» Пушкин получил от Смирдина 1000 руб.[662] Барон Корф весьма многозначительно замечал в письме к Пушкину: «Твое слово для Смирдина закон»[663].

Пушкин – книгоиздатель

I

Такова, поневоле краткая, прагматическая история издательской деятельности Пушкина.

Этот экскурс за кулисы пушкинского творчества– в силу скудости материала – поневоле оказывается далеко не исчерпывающим. Но при всем том мы уже можем сделать некоторые общие выводы из всего вышесказанного.

Определяя роль, которую сыграл Пушкин в реформаторской волне, потрясшей в первые десятилетия XIX столетия формы литературного быта, должно учесть то, что деятельность его в этом направлении шла разными путями. Все пути эти вели к одной цели – к профессионализации писательского труда.

Едва ли нужно подчеркивать, что все связанные с этим вопросы интересовали Пушкина далеко не по одному тому, что теснейшим образом переплетались с материальным благополучием его самого, а имели для него и крупное принципиальное значение. Положение писателя глубоко занимало внимание Пушкина на протяжении всей его жизни, от времен юности и до самых последних дней. Еще в декабре 1836 г., незадолго перед последней дуэлью, Пушкин получил письмо от известного историка, французского посланника при русском дворе, барона А.Г. Баранта, желавшего познакомиться с нормами авторского права в России. «Правила литературной собственности в России, – замечал Барант, – должны быть вам известны лучше, чем кому-либо другому, и, конечно, вы не раз обдумывали улучшение этого пункта русских законов»[664]. Пушкин отвечал пространным письмом, в котором обстоятельно и исчерпывающе излагал действующие законоположения. Поэт отмечал, что «эти правила далеко не разрешают всех вопросов, которые могут возникнуть в будущем. Закон не предусматривает вовсе посмертных произведений.

Законные наследники должны бы иметь полную собственность на них со всеми преимуществами автора. Автор псевдонимного произведения или приписываемого известному автору теряет или нет свое право собственности, и какому правилу нужно следовать в этом случае. Закон об этом ничего не говорит»[665].

Совершенно очевидно, что все эти разъяснения потребовали некоторых предварительных исследований, о чем свидетельствует сохранившаяся в черновых бумагах Пушкина программа:

«О литературной собственности.

О правах издателя.

” (писателя).

” аноним.

” наследники и пр. …»[666].

И снова, накануне смерти, Пушкин подводил итог своей деятельности на поприще разрешения вопроса о литературной собственности и авторского гонорара. «Литература стала у нас всего около 20 лет значительной отраслью промышленности. До тех пор она рассматривалась только как занятие изящное и аристократическое. Никто не думал извлекать других плодов из своих произведений, кроме успеха в обществе, авторы сами поощряли перепечатывание и искали в нем удовлетворение тщеславия, между тем как наши академии давали пример сознательного и безнаказанного нарушения прав. Первая жалоба на перепечатывание была подана в 1824 г. [самим Пушкиным, по поводу «Кавказского пленника» – С. Д.]. Оказалось, что случай не был предусмотрен законодателем»[667].

Так, в преддуэльные декабрьские дни, когда зрела последняя трагедия поэта, Пушкин находил еще время задумываться над практическими вопросами, связанными с литературным трудом. Из этого можно заключить о глубине интереса его к данным вопросам.

Ко времени выхода Пушкина на литературную арену профессионализация писательского труда еще совершенно не существовала. Соответственно и авторский гонорар, уже вполне утвердившийся и стабилизировавшийся в отношении переводческого труда, в области оригинальной литературы представлял явление чисто спорадическое. Литература, пройдя через стадию меценатства, оставалась в плоскости барствующего дилетантизма.

Можно с уверенностью сказать, что еще прежде, нежели Пушкин почувствовал и осознал принципиальную и идейную сторону вопроса, он встретился с ним на чисто практической почве, ища средств к существованию. Материальное положение поэта в ссыльную пору оставляло желать много лучшего. Переписка его друзей начала 1820-х гг. свидетельствует наглядно о крайней степени нужды, которую переживал Пушкин. Но еще красочнее рисует материальное положение ссыльного поэта эпически спокойное сообщение его ближайшего начальника, ген. И.Н.Инзова, в секретном письме к графу И.А. Каподистрии от 28 апреля 1821 г.: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании, терпит, однако ж, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии. По сему уважению я долгом считаю покорнейше просить распоряжения вашего, к назначению ему отпуска здесь того жалования, какое он получал в С.-Петербурге»[668].

Результатом этого письма явилось назначение Пушкину жалованья, высылавшегося по третям, всего 700 руб. ассигнациями в год, каковое он и получал вплоть до увольнения со службы, 8 июля 1824 г., и ссылки в деревню.

А жить Пушкин любил широко, между тем средств у него не хватало и на самое умеренное существование. Невольное волнение всякий раз вызывает старая догадка П.И. Бартенева, что к азартным играм влекла Пушкина надежда на внезапный большой выигрыш[669]. Но такое стремление могло быть вполне естественно у человека, испытывавшего «недостаток в приличном одеянии».

Должно быть, именно эта постоянная нужда побудила на первых порах Пушкина отказаться от традиционного взгляда барствующей литературы на авторский гонорар и на литературный доход вообще и прибегнуть к ним как к единственным средствам, могущим служить к обеспечению его существования.

Литературному гонорару – как определенной норме – основание положено Пушкиным. Справедливо замечают авторы книги «Словесность и коммерция» (стр. 297)XVIII, что «в деле создания „торгового направления" Смирдин играл роль видимой точки, выявляющей движение исторических сил», будучи «лишь выполнителем заказа истории». Действительно, именно Смирдин широко развил систему крупного авторского вознаграждения, но должно учесть то, что большие авторские гонорары Пушкина хронологически далеко предшествовали деятельности Смирдина, и что первый авторский гонорар, заплаченный Смирдиным, пришелся на долю пушкинского «Бахчисарайского фонтана».

Пушкин заслуженно гордился своей победой, и, в самом деле, значение этой реформы было грандиозно. Говорить о нем пространно в наше время вряд ли уместно. Скажем кратко: обеспечив материальную сторону литературной работы, Пушкин дал множеству своих современников физическую возможность творить. Литературный труд, освобождая их от скучной необходимости корпеть в какой-нибудь канцелярии, обеспечивал их свободу и независимость, в чем, в свою очередь, заключается существенное условие самостоятельности самого творчества и литературы. Нет сомнения, что этим же отчасти объясняется расцвет литературной жизни пушкинской поры. Явились и получили возможность развиться дарования, которые, при иных условиях, навсегда оказались бы погребенными в различных «присутственных местах».

«В деле Волынского, – читаем в записях Пушкина 1827 г., – сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредиаковского; но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца»[670]. Так Пушкин сам поставил веху у истоков литературного творчества, как бы подчеркивая громадность пройденного пути от трости горячего статс-секретаря, прогулявшейся по спине неудачливого стихотворца, либо от подаренного перстня или табакерки до высокого авторского гонорара как определенной системы литературного вознаграждения.

II

На пути этом, однако, встречались препятствия. Был во времена Пушкина поэт С.Е.Раич. Имя его, по всей справедливости, предано забвению, ибо поэтом он был худым. Не даром Дельвиг зло острил, что он походит на «домового пииту».

Но Раич был страстным и бескорыстным поклонником поэзии и потому полагал величайшим позором для поэта получение гонорара за свои произведения. Надо думать, что тогдашние издатели и журналисты не трудились оспаривать его взглядов, поскольку они отвечали их интересам, охотно предоставляя ему довольствоваться «славой». Но как-то Смирдин имел неосторожность предложить Раичу за его стихи вознаграждение, на что тот, гордо вскинув голову, отвечал: «Я – поэт, и не продаю своих вдохновений».

В наши дни подобный эпизод кажется не более как забавным анекдотом, но в те времена Раич был далеко не одинок в своих взглядах. Он только горячее других проповедывал нетерпимость к денежному вознаграждению за плоды «вдохновенных досугов» и в полемическом азарте не воздержался даже от явной передержки, зачислив в свои союзники Пушкина тогда, когда последний уже был мертв и потому не мог возражать. В 1839 г. Раич писал:

Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, – сказал мне однажды Пушкин в откровенном со мною разговоре, – когда вспоминаю, что я, может быть, первый из русских начал торговать поэзией. Я, конечно, выгодно продал свой Бахчисарайский Фонтан и Евгения Онегина, но к чему это поведет нашу поэзию, а может быть, и всю нашу литературу? Уж конечно не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я!»– Тут он тяжело вздохнул и замолчал[671].

Будь Пушкин жив, он, конечно, многое нашел бы возразить своему мнимому духовнику. И, во-первых, мог бы он возразить, что и предшественникам его на литературном поприще случалось получать авторские гонорары. На упреки И.И. Дмитриева Пушкин, добродушно отшучиваясь, ссылался на то, что «Карамзин первый у нас показал пример больших оборотов в торговле литературной»[672]. В другой раз он писал: «Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, Карамзин первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя»[673].

Но именно исключением был тогда Карамзин, и Раич с легкостью мог бы вербовать себе адептов в самых широких кругах русского общества тех времен. Если это общество не жаловало особенным уважением литераторов и литературный труд, то уж против авторского вознаграждения оно восставало во всеоружии кастовых предрассудков чванливого аристократизма, почитавшего получение платы за творчество, «плоды вдохновенных досугов», оскорблением Музам. Коль скоро литературные предшественники Пушкина являлись плотью от плоти этой замкнутой аристократической надслойки и были достаточно материально обеспечены, вопрос о литературном гонораре как об известной правовой норме и не мог возникнуть.

«Тогда, – вспоминал литератор М.Е. Лобанов, – писатели довольствовались одною славою или только известностию, и дарование их собирало одни похвалы и уважение современников; ныне присоединяются к тому значительные выгоды, обеспечивающие их состояние.

Ломоносов и Державин едва ли собрали какие плоды за их бессмертные произведения: сей последний рассказывал своим приятелям, что, желая, по просьбе супруги своей, расчистить свой сад и привести его в некоторый порядок, он слагал каждое утро, во время пудрения и хитрой того времени прически, по одному небольшому стихотворению и издал их с прибавлением некоторых других под заглавием „Анакреонтические стихотворения", и, продав оные за 300 руб. книгопродавцу, употребил на устройство своего сада»[674]. И сам Пушкин в письме к Рылееву, в июне 1825 г., многозначительно замечал: «Не должно русских писателей судить как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) для тщеславия. Там стихами живут, а у нас гр. Хвостов прожился на них. Там есть нечего – так пиши книгу, а у нас есть нечего – так служи, да не сочиняй»[675].

К концу жизни Пушкина такой порядок вещей казался уже далекой историей, и сам Пушкин, со своими крупными торговыми оборотами, отнюдь не представлял исключения. Недаром тот же Раич, в цитированной выше статье обрушиваясь на торговое направление литературы, истерически восклицал: «Поэтов и прозаиков стали ценить по сбыту их невещественного капитала. На писателей виноватых и невиноватых, т. е. причастных и непричастных корысти, пал позор, и литература наша, если прежде небогатая и нероскошная, по крайней мере невинная, непродажная, стала клониться к упадку»[676].

Повторяем, Раич в своих нападках не был ни оригинален, ни одинок. Еще прежде того, при жизни Пушкина, в середине 1830-х гг., вокруг вопроса о «торговом направлении» в литературе возгорелась жестокая полемика, непосредственным поводом к которой послужило издание Смирдиным «Библиотеки для чтения», широко анонсировавшей крупные авторские гонорары. В полемике этой приняли участие, с разных сторон, виднейшие представители литературы: Белинский, Шевырев, Булгарин, Николай Полевой, Гоголь – из чего одного можно заключить, насколько этот вопрос был актуален.

III

Все эти атаки были не совсем безосновательны, ибо неизбежно– всякая, хотя бы самая благодетельная, реформа имеет и теневую сторону. Не случайно даже Вяземский еще в 1824 г. писал Пушкину: «Петербургская литература так огадилась, так исшельмовалась, что стыдно иметь с нею дело. Журналисты друг на друга доносят, хлопочут только о грошах и то ищут их в грязи и заходах»[677]. Для многих литераторов, действительно, гонорар, «презренный металл», стал неизмеримо преобладать над творческим вдохновением. В 1834 г. Белинский, горячий сторонник нового направления, зло иронизировал по поводу того, что «Воейков пуще всего хвалит Александра Филипповича Смирдина за то, что он дорого платит авторам»[678]’ ХIХ. Отсюда появлялась страсть к наживе, а последняя зачастую порождала самую обыкновенную нечистоплотность в поступках. Если, как мы видели выше, книгопродавцы подчас пускались в весьма сомнительные спекуляции, то и многие литераторы оказались повинны в том же.

Булгарин однажды заключил условие со Смирдиным, согласно которому обязался за 30 тыс. руб. поставить ему книгу с лондонскими картинками. Но, как оказалось, последние выполнены были безобразнейшим образом в Лейпциге. Смирдин попытался протестовать, стал разбирать договор и тут только убедился в том, что Булгарин мошеннически обошел его: в условии вместо слова «Лондон» значилось «за границей»[679]. Через много лет, рассказывая об этом происшествии П. В. Анненкову, Смирдин со слезами на глазах восклицал: «Я напишу свои записки, я напишу „Записки книгопродавца“!» В другой раз тот же Булгарин обманул Лисенкова, запродав приобретенные им сочинения и другим книгопродавцам[680].

Подобных случаев было много, и хотя они представляли собою печальные и совершенно неизбежные исключения, но многие склонны были по ним судить о целом. Если Раич дал волю своему негодованию только уже после смерти Пушкина, то иные высказывали ему в лицо свои взгляды на события, ответственность за которые возлагалась всецело на него.

Известно, что действие равно противодействию. Все эти нападения побуждали Пушкина к декларативной защите своей позиции – в частных беседах, в письмах к друзьям и официальным лицам и, наконец, в печати. Приведем для иллюстрации забавный эпизод.

Вскоре после возвращения из ссылки Пушкин давал богатый обед в ресторане Доминика. Вошедший лейб-гусар, граф Завадовский, саркастически заметил по этому поводу:

– Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник.

– Да ведь я богаче вас, – возразил поэт, – вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревни, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки [681].

С величайшей настойчивостью, на которую Пушкин был способен, он пропагандировал свою идею. Известное письмо его к А. И. Казначееву, от 25 мая 1824 г.ХХ, носит характер настоящей декларации по этому вопросу:

Ради Бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским тщеславием рифмача или как на отдохновение чувствительного человека. Оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость. Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить. Вы знаете, что только в Москве или ПБ. можно вести книжный торг, ибо только там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2000 в. от столиц. Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалование чиновника, но как паек ссылочного невольника. Я готов от него отказаться, если не могу быть властен в моем времени и занятиях[682].

Ту же мысль, высказанную в обращении к официальному лицу, Пушкин настойчиво повторял и в переписке с друзьями. «Были бы деньги, а где мне их взять? – писал он брату в самом начале 1824 г. – Что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Mais pourquoi chantaistu?XXI На сей вопрос Ламартина отвечаю: я пел, как булочник печет, портной шьет. лекарь морит – за деньги, за деньги. Таков я в наготе своего цинизма»[683]. Через несколько времени, 8 февраля, в письме к А. А. Бестужеву: «Радуюсь, что мой Фонтан шумит. Впрочем, я писал его единственно для себя, а печатал, потому что деньги были нужны»[684]. И ровно через месяц, Вяземскому: «Я пишу для себя, а печатаю для денег»[685].

Видимо, мысль эта владела поэтом глубоко и постоянно. Через десять лет, в апреле 1834 г., в письме к М. П. Погодину, Пушкин повторил ту же фразу: «Пишу много для себя, а печатаю поневоле и единственно для денег»[686].

Во всем этом очевидное смешение понятий. Едва ли Пушкин мог убедить кого-нибудь в том, что он пишет ради заработка, но в утверждении, что он печатает для денег, он был более искренен. Выше мы видели, как много внимания уделял Пушкин торговой стороне своих литературных предприятий, как радел о своих доходах, всячески стараясь повышать их.

Та настойчивость, с которой Пушкин повторял мысль о материальной заинтересованности в своих письмах и даже в стихах (например, в «Разговоре поэта с книгопродавцем»), объясняется, конечно, мотивами полемическими, Пушкин защищал не столько себя самого, сколько агитировал за укрепление авторского гонорара вообще.

Между тем высокое вознаграждение за литературный труд неизбежно влекло за собою еще большее повышение стоимости книги, которая, при новых условиях, должна была оплатить не только себя, но и автора, и издателя, а чаще всего еще и посредника-книгопродавца. Любопытно отметить, что и сам Пушкин в дружеской переписке шутливо жаловался на цены своих сочинений. Писателю Н. И. Хмельницкому, организовавшему библиотеку в Смоленске, он писал: «Я бы за честь себе поставил препроводить сочинения мои в Смоленскую Библиотеку, но вследствие условий, заключенных мною с петербургскими книгопродавцами, у меня не осталось ни единого экземпляра, а дороговизна книг не позволяет мне и думать о покупке»[687]. Другой раз он просил Плетнева: «Пришли мне, мой милый, экз. 20 Бориса для московских прощалыг, не то разорюсь, покупая у Ширяева» [688].

Если Пушкин шутил, то журналисты далеки были от шуток. Вслед за другими газетами и журналами, нападавшими на Пушкина за дороговизну его изданий, сказала, наконец, свое слово и «Северная пчела», особенно негодовавшая по поводу 5-рублевых «Онегинских» книжек[689]. А в 1835 г., когда Смирдин приступил к изданию «Поэм и повестей» Пушкина в двух томах, стоивших 20 руб., «Северная пчела» саркастически замечала по этому случаю: «Хотя, конечно, нельзя назвать дешевым издание двух томов посредственной величины, продающихся по 20 рублей; но в сравнении с прежнею непомерною ценою поэтических брошюр, его составляющих, эта цена очень умеренна»[690].

Соответственно росли аппетиты и других литераторов. Цены пушкинских сочинений только вначале представляли собой исключение. Очень скоро другие издатели стали равняться по ним. Приведем несколько цифр. «Стихотворения» Баратынского стоили 10 руб., его же «Эдда и Пиры» – 5 руб., Козлова «Чернец»– 5 руб., пьесы Кукольника по 10 руб., три маленькие повести Павлова– 8 руб., «Ледяной дом» Лажечникова– 20 руб. Не отставали и те поэты и писатели, которые отнюдь не могли похвастать славой и блеском своих имен. Поэма В. Н. Олина «Кальфон» продавалась по 5 руб., «Восточная лютня» А. А. Шишкова– 6 руб. и т. д., и т. д.

В литературных кругах эти высокие цены вызывали сильное беспокойство и недовольство, причем первопричину всего видели, конечно, не без оснований, в Пушкине. В 1829 г. в «Северной пчеле» некто, скрывшийся под псевдонимом «Никодрас Крипсов»[691], иронизировал:

«А. С. Пушкин пишет и издает свой роман в стихах: Евгений Онегин главами, небольшими книжками, ценою по 5 рублей.

Публика с удовольствием раскупает это произведение первоклассного нашего поэта, и вот в задней шеренге нашего литературного легиона зашумели и, по примеру вождя, расписались. Поэмки и книжечки посыпались, цена та же, по пять рублей, те же пробелы между строфами, те же пропуски в нумерации глав, но разница в том, что публика не раскупает книжек мастерства задней шеренги, не раскупает потому, что бумаги на папильоты и на обертывание разных вещей можно купить гораздо дешевле…»

Этот жестокий обстрел требовал ответного огня. В 1831 г. Пушкин набросал возражения, однако они не увидели света, а остались в черновых рукописях поэта, из которых он черпал отдельные фрагменты для своих полемических статей.

Между прочими литературными обвинениями, – писал Пушкин, – укоряли меня слишком дорогою ценою Евгения Онегина и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо говорить тому, кто отроду сочинений своих не продавал, или чьи сочинения не продавались; но как могли повторить то же милое обвинение издатели Северной пчелы?

Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами. В отношении стихотворений число требователей ограничено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим, целое издание по рублю за экземпляр, все-таки продавали б по пяти рублей. Правда, в таком случае автор мог бы приступить ко второму дешевому изданию, но книгопродавец мог бы тогда сам понизить цену, и таким образом уронить новое издание. Эти торговые обороты нам, мещанам-писателям, очень известны. Мы знаем, что дешевизна книг не доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной, или совершенную остановку оной в продаже. Спрашиваю: что выгоднее – напечатать 20000 экземпляров книги и продать по 50 коп., или напечатать 200 экземпляров и продать по 50 рублей?

Цена последнего издания Басен Крылова, во всех отношениях самого народного нашего поэта (les plus national et les plus populaireXXII), не противоречит нами сказанному: басни (как и романы) читает и литератор, и купец, и светский человек, и дамы, и горничные, и дети. Но стихотворение лирическое читает только любитель поэзии. А много ли их?[692]

Объяснения не вполне убедительны[693], поскольку они главным образом основаны на торговых расчетах автора, отчего читателям, кряхтевшим от покупки его произведений, еще не становилось нисколько легче. Может быть, эти соображения удержали Пушкина от печатания своих замечаний. Но в основе своей соображения его строились на личном опыте и на фактическом положении вещей.

Говоря, что «цена устанавливается книгопродавцем», Пушкин, конечно, имел в виду историю «Братьев разбойников». Подобные прецеденты многих писателей, – например, Гоголя, – восстанавливали против профессиональных издателей, побуждая к собственным изданиям. Заметим, что и сам Пушкин, за редкими исключениями, при первых изданиях обходился собственными силами. Цена последующих изданий уже должна была согласовываться с первым. В том же 1831 г., в записке об издании газеты, Пушкин весьма многозначительно замечал:

«Десять лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало. Книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников»[694].

Десять лет тому назад – это время выступления на широкую литературную арену Пушкина. Так сам он, как бы подводя итоги своей деятельности, констатировал грандиозность происшедшего сдвига. В это время, в последние годы жизни, издательская деятельность Пушкина уже утратила свое актуальное значение вечно будирующего фермента. История сама продолжала то дело, ту ломку старых форм «литературного быта», которой первый сильный толчок дан был Пушкиным.

IV

Высокие авторские гонорары, за которые так жестоко боролся Пушкин, далеко не сразу стали общим явлением. Требовалось большое имя. В 1826 г. С. Н. Глинка, оказавшийся в крайне бедственном положении, переводил для московского гравера Кудрявцева басни Лафонтена по 5 руб. за штуку. Тогда же книгопродавец Ширяев приобрел шесть пьес А. А. Писарева за 1000 руб.[695] Много позднее, уже в 1832 г., Белинский за перевод «Монфермельской молочницы» Поль-де-Кока не рассчитывал получить более 100 руб., так как «фортуна прежестоко пошутила» над ним – «в газетах было объявлено о другом переводе сего самого сочинения»[696],XXIII.

Многие литераторы продолжали бедствовать. Многие книги, принадлежавшие даже крупнейшим писателям, плохо расходились, как «Цыганы» Пушкина, «Шильонский узник» Жуковского. Гоголь жаловался Пушкину: «Мои ни „Арабески“, ни „Миргород“ не идут совершенно. Черт их знает, что это значит. Книгопродавцы такой народ, который без всякой совести можно повесить на первом дереве»[697].

Но уже книжная торговля развивалась все шире, а с нею росли и авторские гонорары. Приведем несколько цифр для иллюстрации: «Библиотека для чтения» имела около пяти тысяч подписчиков, «Северная пчела» выходила в четырех тысячах экземпляров [698],XXIV. Обороты некоторых журналов были настолько велики, что в 1832 г. Смирдин за издание «Северной пчелы» платил Булгарину 25 тыс. руб. ежегодно, а Гречу за «Сына Отечества» – 30 тыс., за их право. «А на каком праве основано это право, не разберешь», – замечал Вяземский[699]. В 1839 г. А. В. Никитенко и Н. А. Полевой за редактирование «Сына Отечества» получали по 7500 руб. в год. За лист оригинальной статьи сотрудникам платилось 200 руб., за переводный – 75[700]. По 200 руб. за лист платил в 1836 г. и Пушкин в своем «Современнике»[701]. Денису Давыдову тогда же Смирдин, издававший «Библиотеку для чтения», предлагал по 300 руб.[702] и т. д. Гонорары за журнальные статьи выплачивались авторам обыкновенно по напечатании ее[703].

В отдельных случаях гонорары были еще несравненно выше. Крылов на изданиях своих басен к началу 1830-х гг. заработал 100 тыс. Смирдин платил ему за каждую новую басню по 300 руб. «Если он напишет в месяц две басни, – замечал М.Е.Лобанов, – то будет иметь в год 7200 рублей дохода»[704]. Но этого Крылову показалось мало, и в 1834 г. он уже требовал со Смирдина по 500 руб., объясняя, что собирается купить карету, для чего ему нужно скопить деньги[705]. В 1832 г. Смирдин собирался приобрести собрание сочинений Баратынского за 8-10 тыс. руб. и еще боялся, что Баратынский не согласится[706].

Известны случаи грандиозного успеха и отдельных изданий. Так, роман Булгарина «Иван Выжигин», вышедший 26 марта 1829 г. в количестве 2000 экз., по словам автора, был распродан в 5 дней, и уже 2 апреля в «Северной пчеле» сообщалось, что приступлено ко второму изданию, без перемен[707]. В два года разошлось этого романа 7 тыс. экземпляров. Такой же успех имели и сочинения Загоскина. По свидетельству современников, «Юрия Милославского», вышедшего в конце 1829 г., читали повсюду: «в гостиных и в мастерских, в кругах простолюдинов и при Высочайшем дворе»[708]. В один год роман выдержал три издания[709]. В 1831 г. Загоскин продал еще неоконченного «Рославлева» за 40 тыс. руб., обязавшись только в течение двух лет не печатать нового издания. «Рославлев» был напечатан типографщиком Н.С. Степановым в количестве 4800 экземпляров, т. е. четырех заводов. Еще до окончания романа книгопродавцы приобрели у Степанова будущую книгу, с обычной тогда уступкой в 20 %, на 36 тыс. руб., за наличные деньги. Несмотря на высокую цену в 20 руб., роман разошелся быстро и затем выдержал еще три издания[710].

В заключение приведем несколько сведений об издательской деятельности другого великого художника, Гоголя. Как выше сказано, Гоголь критически относился к профессиональным издателям и, после материального неуспеха первых двух своих книжек, решительно прибегнул к собственным изданиям. Не в пример «Миргороду» и «Арабескам», его «Вечера на хуторе близ Диканьки» имели уже огромный успех. Объявление о первом издании появилось 29 сентября 1831 г., а 18 июля 1832 г., т. е. менее нежели через год, открыта была подписка на второе издание. При выходе 2-й части пришлось допечатывать 150 экземпляров 1-й[711]. За «Ревизора» Гоголь получил с петербургской дирекции 2500 руб., а в 1839 г. Смирдин предлагал ему за переиздание старых сочинений и «новой комедии» 5 тыс., тогда как писатель Б. А. Врасский давал 6 тыс.

«Мертвые души» вышли в конце мая 1842 г. и разошлись настолько быстро, что уже в феврале следующего, 1843 года, задумано было новое издание, которое, однако, осуществилось только в 1846 г. Отпечатано оно было двойным тиражом, в количестве 2400 экземпляров. У Гоголя денег не было. Типография печатала в кредит, а бумагу взял в кредит же, на свое имя, Погодин. К началу февраля 1847 г. не оставалось уже ни одного экземпляра. За вычетом расходов по печатанию, Гоголю очистилось до 3 тыс.[712]

Наконец, достаточно показательно и то, что до выхода посмертного издания, в начале 1850-х гг., четыре книжки сочинений Гоголя, номинально стоившие 25 руб. ассигнациями, продавались по 50 и 75 руб. серебром[713].

И при всем том, в те отдаленные времена так мал был читательский коллектив, так слабо развито было просвещение, что книжная торговля все еще не могла завоевать прочного положения. Как будто это не нуждается в подтверждении. Достаточно только напомнить текст одного объявления, печатавшегося в 1845 г. во всех газетах и журналах:

«Продаются по весьма уменьшенной цене сочинения Александра Пушкина. Одиннадцать томов в большую 8-ю долю листа в С.-Петербурге 1838–1841 гг., вместо прежних 65 руб. ассигнациями за 11 томов на веленевой бумаге они продаются теперь 10 рублей серебром, а вместо 50 рублей ассигнациями за экземпляр на простой бумаге 8 рублей серебром. Весовых прилагается 15 фунтов. Отдельно 3 части 9, 10 и 11 – на веленевой бумаге, продававшиеся за 30 рублей, ныне продаются за 5 рублей, на простой вместо 25 рублей ассигнациями за 4 рубля серебром, весовых 5 фунтов».

Русская культура, а с ней и литература русская, тщетно и безнадежно бились в безжалостных лапах полицейского режима. Должны были пройти еще десятилетия, прежде нежели сочинения Пушкина стали необходимой принадлежностью всякого мыслящего человека.

Пушкиниана

С. Я. Гессен

В апрельские дни 1820 г. в то самое время, когда до правительства дошли революционные стихи Пушкина и в Зимнем дворце решалась участь юного поэта, в журналах «Невский зритель» и «Сын Отечества» появились отрывки из его первой поэмы «Руслан и Людмила», начатой еще в лицее, в 1817 г.

«Поэму свою я кончил; – тогда же сообщал Пушкин Вяземскому, – и только последний, т. е. окончательный, стих ее принес мне истинное удовольствие – ты прочтешь отрывки в журнале – а получишь ее уже напечатанную – она так мне надоела– что не могу решиться переписывать ее клочками для тебя».

В черновой рукописи поэмы окончание ее датировано 26 марта, и в этот же день Жуковский подарил Пушкину свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила». Но «победитель» не спешил почивать на лаврах. Без малого месяц он посвятил на окончательную отделку поэмы и только потом решился напечатать отрывки из нее. Одновременно Пушкин принялся за переписку рукописи для печати, торопясь с изданием своего первого крупного литературного произведения, появления которого с разным нетерпением ожидали и его друзья, и литературные противники.

Он не успел даже перебелить свою поэму. Разразившаяся внезапно гроза разрушила все его планы. 6 мая 1820 г. Пушкин отправился в свою первую ссылку, оставив «Руслана и Людмилу» на попечение брата и друзей. За приведение в порядок беловой рукописи немедленно принялся С. А. Соболевский, который еще стариком вспоминал, как трудно было «разбивать шестую песнь, не перебеленную сочинителем»I. Но, тем не менее, через 9 дней после отъезда Пушкина, когда он даже не успел еще добраться до Екатеринослава, 15 мая цензор Тимковский разрешил «Руслана и Людмилу» к печати. А еще через два дня, 7 мая, отец поэта получил от Жуковского тысячу рублей «за издаваемую поэму Руслан и Людмила, для пересылки сыну моему Александру Пушкину в Екатеринослав»[714]. 19 мая 1820 г. петербургский почт-директор К. Я. Булгаков писал брату: «Был у меня брат Василия Львовича [т. е. отец Пушкина. – С. Г.]… Приехал просить переслать сыну денег через Инзова» [715]. Булгаков исполнил просьбу С.Л. Пушкина, и в июне т[ого] г[ода] Инзов уведомил его. «Доставленные от вас тысячу рублей для г. Пушкина я получил, которые к нему отправлю на Кавказские воды»[716].

История издания «Руслана и Людмилы» представляет большой интерес уже по одному тому, что это была первая книга Пушкина. Вместе с тем, до самого последнего времени в этой истории не все было ясно. Биографы Пушкина считали, что единоличным издателем поэмы был известный поэт и переводчик Н. И. Гнедич, который недобросовестно поступил с Пушкиным, уплатив ему всего 500 руб. Действительно, Гнедич никак не мог похвалиться добросовестностью в отношении к своим доверителям. Так, еще в 1817 г., издавая «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова, Гнедич заставил поэта принять на себя денежную ответственность на случай неуспеха издания. А когда книга вышла и принесла доход сверх всяких ожиданий, Гнедич, выручив до 15 тысяч, уплатил Батюшкову всего 2 тыс. Как мы ниже убедимся, Гнедич не был безупречен и в своих взаимоотношениях с Пушкиным. Но, во всяком случае, упомянутая расписка С. Л. Пушкина свидетельствует, что гонорар поэта за его первую поэму значительно превышал 500 руб.[717], тем более что это был только аванс. Окончательный расчет должен был быть произведен после выхода книги.

Вместе с тем, основываясь на тексте расписки С. Л. Пушкина, Ю. Г. Оксман пришел к заключению, что «инициатором этого издания был именно Жуковский, а Гнедич являлся его сотрудником, к которому перешли все хлопоты по художественно-техническому оформлению и продаже издания лишь ввиду отъезда Жуковского осенью 1820 г. за границу». По-видимому, это не совсем так. Жуковский уехал за границу только в конце сентября[718], а поэма вышла в свет в середине августа. Следовательно, печатание поэмы закончилось еще при Жуковском. Скорее должно предположить, что он, финансируя издание, перепоручил Гнедичу связанные с изданием хлопоты, как делал это не раз в отношении собственных сочинений. Так, около того же времени он сообщил Гнедичу, что через две недели пришлет к нему новую свою рукопись: «велишь переписать, а оригинал мне возвратишь»[719]. Позднее, закончив «Шильонского узника», он писал Гнедичу: «Об Узнике похлопочи и продай – как вздумаешь, только продай»[720].

Когда поэма уже печаталась (в типографии И. И. Греча), у А. Н. Оленина явилась мысль иллюстрировать книгу гравюрой, изображающей отдельные сцены «Руслана и Людмилы». «Пушкина поэма finis, – писал Гнедич Жуковскому в Царское Село, – только окончится виньетка, которую рисовал Алек. Оленин (Эге? а ты друг, и не подозревал) и которая уже гравируется»[721]. Однако гравирование виньетки задержалось, и Гнедич в конце концов решился, не дожидаясь ее, выпустить книгу в продажу. В № 33 «Сына Отечества» на 1820 г., вышедшем 14 августа, появилось первое извещение о том, что книга уже поступила в продажу. «Поэму сию можно получать в типографии издателя Сына Отечества и в книжных лавках гг. Плавильщикова и Сленина. Цена ее на белой бумаге, в цветной обертке 10 р. Принадлежащая к ней виньетка, на которой изображены все лица и главные явления поэмы, еще не кончена. Она нарисована весьма удачно, гравируется искусным художником, и купившим поэму раздаваться будет безденежно»[722]. Вслед за тем в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось новое объявление, в котором отмечалось, что на веленевой бумаге книга продавалась по 15 руб.[723]

Редкая книга в то время имела успех, равный тому, который выпал на долю «Руслана и Людмилы». В 1828 г., когда поэма вышла 2-м изданием, «Северная пчела» вспоминала, как быстро разошлось 1-е издание и как любители вынуждены были переплачивать перекупщикам»[724]. «Руслан и Людмила, явилась в 1820 г., – сообщалось в «Московском телеграфе». – Тогда же она была вся распродана, и давно не было экземпляров ее в продаже. Охотники платили по 25 руб. и принуждены были списывать ее»[725]. Читательскому успеху поэмы много способствовала, конечно, и та ожесточенная литературная борьба, которая возгорелась вокруг нас. Молодые романтики высоко вознесли ее на щит, восторженно приветствуя поэму Пушкина за ее «народность» и «национальность», тогда как классиков те же свойства поэмы приводили в негодование, и они резко осуждали ее за демократизм, за «низкий язык», «мужицкие рифмы», «неприличные слова и сравнения», «выражения, которые оскорбляют хороший вкус» и т. д. Редактор «Вестника Европы» М.Т. Каченовский договорился даже до сравнения «Руслана и Людмилы» с «мужиком», который в армяке и в лаптях «втерся в московское благородное собрание и закричал зычным голосом: «Здорово, ребята!»II

Виновник этих литературных боев вынужден был наблюдать за ними из далекого изгнания, не только лишенный возможности принять в них непосредственное участие, но еще и тщетно дожидаясь получения своей первой книги тогда, когда она уже у всех была на руках. Он увидал ее только в марте следующего года и тогда же, 24 марта, благодаря Гнедича за присылку книжки, писал: «Платье, сшитое по заказу вашему на Руслана и Людмилу, прекрасно. печатные стихи, виньетка и переплет детски утешают меня»[726]. Это обстоятельство также ставилось в упрек Гнедичу: его упрекали за то, что книгу, вышедшую в августе 1820 г., он удосужился послать ссыльному автору лишь полгода спустя. Но упрек этот, по-видимому, был напрасен. Из благодарственного письма Пушкина можно заключить, что Гнедич дожидался получения виньетки, а затем еще отдал пушкинский экземпляр в переплет, чтобы послать автору в Кишинев его первую книжку в «прекрасном платье». Между тем в первой половине ноября 1820 г. Пушкин уехал из Кишинева к Раевским в Каменку, и, очевидно, уже после его отъезда прибыла в Кишинев долгожданная посылка, которую Пушкин и нашел только в марте, возвратившись из Каменки.

Но если в этом случае Гнедич оказывается реабилитирован, то в денежных своих расчетах с Пушкиным он был далеко не на высоте. Продавая издание по частям петербургским книгопродавцам, он не спешил делиться с автором барышами, и Пушкин, стесняясь запрашивать его о деньгах, еще 2 января 1822 г. пессимистически заключал в письме к Вяземскому: «Меркантильный успех моей прелестницы Людмилы отбивает у меня охоту к изданиям»[727]. Нужда, однако, пересилила стеснительность поэта. В конце июня 1822 г. он робко запрашивал Гнедича: «Нельзя ли потревожить Сленина, если он купил остальные экземпляры?» [728] И, не получая удовлетворительного ответа, через месяц обращался снова, но уже не к Гнедичу, а к брату: «Что мой Руслан? Не продается? Не запретила ли его Цензура? Дай знать. Если же Сленин купил его, то где же деньги? А мне в них нужда»[729].

Нужда Пушкина была действительно велика. Он уже тогда начинал жить всецело на литературные доходы, а их-то и не получалось. И в то самое время, когда стихи его были у всех на устах, когда за экземпляр его первой книги платили по 25 руб., Пушкин стоял на краю нищеты и его начальник, ген. Инзов, вынужден был секретным порядком хлопотать о выдаче ему правительственного пособия: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании терпит, однако ж, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии»III.

«Евгений Онегин» на книжном рынке

С.Я.Гессен

Вы говорите: Слава богу,

Покамест твой Онегин жив,

Роман не кончен – понемногу

Пиши ж его, не будь ленив.

С почтенной публики меш тем

Бери умеренную плату.

За книжки по пяти рублей,

Неужто жаль их будет ей.

Пушкин.

Черновые наброски к Онегину[730]

РОДОНАЧАЛЬНИК новой национальной литературы и создатель русского литературного языка, Пушкин был и одним из первых российских писателей-профессионалов, застрельщиком в ожесточенной борьбе за авторский гонорар, за профессионализацию литературного труда, за освобождение его от оков «просвещенного меценатства». Борьба эта развернулась на фоне общего роста русского капитализма, не замедлившего отразиться и на книгоиздательском деле. Ведь рост буржуазии неизмеримо умножал ряды читателей русских книг. Именно в первой четверти XIX века в России на смену читателям-одиночкам пришла читательская масса, предъявившая книжному рынку собственные требования.

Самый популярный и любимый поэт своего времени, о котором уже в 1825 г. «Московский телеграф» писал, что «книгопродавцы не наготовятся его произведений», Пушкин мог диктовать свои законы и читателям, и книгопродавцам, очень скоро оценившим рентабельность его произведений[731].

В начале апреля 1824 г. Пушкин писал Вяземскому: «Сленин предлагает мне за „Онегина", сколько хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе, а я думал, что это ошибка географии».

И действительно, было чему удивляться. Еще недавно стихи почти вовсе не котировались на книжном рынке. За поэму «Руслан и Людмила» Пушкин получил частями, по мелочи. «Кавказский пленник» принес ему всего 500 руб. ассигнациями (т. е. около 150 руб. серебром). Но уже за «Бахчисарайский фонтан» Ширяев и Смирдин уплатили Пушкину 3 тыс. руб.

Издавая свои первые поэмы и «Стихотворения», Пушкин еще не был уверен в их материальном успехе. Зато успех «Онегина» был для него несомненен. Едва в середине февраля 1825 г. вышла в свет первая глава, как Пушкин уже написал брату, который вместе с Плетневым руководил изданием: «Читал объявление об „Онегине" в „Пчеле“: жду шума. Если издание раскупится– то приступи тотчас к изданию другого или условься с каким-нибудь книгопродавцем»[732].

«Северная пчела» (1825, № 23), сообщая в отделе «Новые книги» о выходе первой главы «Онегина», оповещала, что «книжка сия продается в магазине И. В. Сленина по 5 руб., с пересылкой – по 6 руб…». Цена эта за маленькую книжечку в 82 страницы, в 12-ю долю листа, была совершенно баснословная и носила явно демонстративный характер. Книга была напечатана небывалым для тех времен тиражом в 2400 экз., причем все издание обошлось в 740 руб.: бумага—397 руб., набор и печатание – 220 руб. и переплет – 123 руб. Таким образом, каждый экземпляр обошелся издателям немногим больше 30 коп. Издание целиком было помещено на комиссию к книгопродавцу Сленину, получившему всего 10 % комиссионных, под условием ежемесячного расчета. Таким образом, Пушкин должен был зарабатывать на экземпляре 4 руб. 20 коп. чистых, иначе говоря, около 1500 процентов.

Читающая публика соответствующе реагировала на эту высокую цену. Тогда как вышедшие вслед за тем стихотворения Пушкина разошлись в несколько месяцев, принеся автору свыше 8 тыс. дохода, распространение первой главы «Онегина» затормозилось. За первые две недели, по 1 марта, было распродано 700 экз. – цифра крайне внушительная для того времени. Но за март разошлось уже только 245 экз., а затем за четыре следующих месяца, по 1 августа, всего 161 экз. За вычетом 44 авторских и обязательных, оставалось еще 1250 экз., т. е. более половины издания. Плетнев растерялся и задумал спустить весь остаток книгопродавцам с 20-процентной уступкой, «т. е., чтобы себе с них за экземпляр брать по 4 руб., а не по 4 руб. 50 коп., как было прежде»[733], разъяснял он Пушкину. Но книгопродавцы, смущенные высокой ценой книги, не откликнулись на это предложение. «Они думают, – писал Плетнев, – что эта книга уже остановилась, а забывают, как ее расхватают, когда ты напечатаешь еще песнь или две. Мы им тогда посмеемся, дуракам! Признаюсь, я рад этому. Полно их тешить нам своими деньгами»[734]. Расчет Плетнева оправдался только наполовину. Около 20 октября 1826 г. вышла 2-я глава «Онегина», по 1 же января 1827 г. разошлось еще 500 экз. 1-й главы, но 750 экз. все еще оставались нераспроданными.

Смущенный этим фактом, Плетнев намеревался понизить цену следующих глав на полтинник, но Пушкин не одобрил его предложения. У обоих был свой коммерческий расчет. Плетнев, непосредственно руководивший изданиями, опасался за его распространение, а Пушкин здраво рассуждал, что если за каждую отдельную главу можно брать по 5 руб., то все восемь глав, объединенных в одной книжке, никак не удастся продавать по сорок.

Не желая ни в коем случае капитулировать перед книжным рынком, Пушкин преследовал, конечно, отнюдь не только меркантильные интересы. «Онегин» должен был закрепить на книжном рынке тот переворот, начало которому положил трехтысячный гонорар за «Бахчисарайский фонтан». Известие об этом, по тогдашним временам, огромном гонораре обошло почти все журналы и газеты. «Дамский журнал» провозгласил даже, что «нынешний год был. началом нового переворота дел по книжной торговле» (1824, № 9). А «Русский инвалид» вывел из этого «доказательство, что не в одной Англии и не одни англичане щедрою рукою платят за изящные произведения поэзии» (1821, № 59). Надо было закрепить этот первый успех, заставить и книгопродавца, и читателя и впредь должным образом оплачивать труд поэта. Такова была миссия «Онегина», пятирублевые книжечки служили своего рода орудием в борьбе Пушкина за профессионализацию писательского труда. Пушкин упрямо шел к своей цели. Вторая глава стоила столько же. Но, отпечатанная в Москве С. А. Соболевским во второй половине октября 1826 г., она где-то задержалась, так что третья глава, печатавшаяся Плетневым в Петербурге, в продажу поступила прежде, нежели вторая. «Где „Онегина“ 2-я часть, – негодовал Пушкин. – Здесь ее требуют. Остановилась даже и продажа и других глав» [735].

Плетнев, настаивавший на скорейшем печатании «Онегина», использовал инцидент с задержкой 2-й главы в свою пользу. «Ничто так легко не дает денег, как „Онегин“, выходящий по частям, но регулярно через два или три месяца, – писал он Пушкину 22 сентября 1827 г. – Он, по милости Божией, весь написан. Только перебелить, да и пустить. А тут-то у тебя и хандра. Ты отвечаешь публике в припадке каприза: вот вам Цыганы: покупайте их. А публика, назло тебе, не хочет их покупать и ждет Онегина, да Онегина. Теперь посмотрим, кто из вас кого переспорит. Деньги ведь у публики: так пристойнее, кажется, чтобы ты ей покорился, по крайней мере до тех пор, пока не набьешь карманов»[736].

Пушкин, однако, вовсе не намеревался «покоряться публике», уверенный в том, что победа в конечном итоге останется за ним. Единственная уступка с его стороны выразилась в предисловии, которое, по настоянию Плетнева, было сделано им к третьей главе: «Первая глава „Евгения Онегина", написанная в 1823 г., появилась в 1825 г. Спустя два года издана вторая. Эта медленность произошла от посторонних обстоятельств. Отныне издание будет следовать в беспрерывном порядке – одна глава тотчас за другою».

Это обещание надо было выполнить. «Следующую главу вышли мне без малейшего замедления, – просил Плетнев. – Хоть раз потешим публику оправданием своих предуведомлений. Этим заохотим покупщиков»[737], и вскоре опять: «Очувствуйся: твое воображение никогда еще не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную сумму денег, как „Онегин". Он не должен выводить из терпения публики своею ветренностью» [738]. Плетнев уговаривал Пушкина «переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься и 5-ю, чтобы не с тоненькою тетрадкою идти к цензору»[739]. Поэт уступил настояниям друга: 4-я и 5-я главы были напечатаны в 1828 г. в одной книжке, но соответственно и продавались по 10 руб. Вслед за тем в том же 1828 г. вышла 6-я глава, стоившая те же 5 руб.

Теперь уже Пушкин мог торжествовать победу. «Онегин» победил и покорил читающую публику. «Северная пчела» в 1828 г. отмечала, что «публика с удовольствием раскупает это произведение первоклассного нашего поэта» (№ 3). Еще много прежде окончания всего издания первые главы были целиком распроданы и потребовали второго издания. Но литературная критика того времени, в массе своей враждебная Пушкину, использовала высокие цены «Онегина» для новых нападок на поэта.

Первый залп был дан через голову Пушкина по «задней шеренге литературного легиона», по тем «стихотворным произведениям», которые беспрестанно размножаются, будучи похожи только в одной цене на «Онегина». «Цена те же пять рублей, те же пробелы между строфами, те же пропуски в нумерации глав, – иронизировала „Северная пчела“, – но разница в том, что публика не раскупает книжонок мастерства задней шеренги» («Северная пчела», 1829 г., №№ 1 и 3).

Когда же в 1830 г. вышла 7-я глава «Онегина», стоившая те же 5 руб., журналисты обрушились уже непосредственно на Пушкина. Та же «Северная пчела» (1830, № 40) многозначительно писала: «В известии о новой книге: „Евгений Онегин“, глава 7-я, мы, противу обыкновения, не выставили цены сего сочинения. Спешим поправить ошибку. 7-я глава «Онегина» стоит 5 руб. <…> За пересылку прилагается 80 коп. Все поныне вышедшие семь глав, составляющие, в малую 12-ю долю, 15 печатных листов, стоят без пересылки 35 руб…».

В черновых заметках Пушкина от того же 1830 г. сохранился набросок ответа журналистам: «Между прочими литературными обвинениями укоряли меня слишком дорогой ценой „Евгения Онегина“ и видели в ней ужасное корыстолюбие…»[740] Оправдание Пушкина, оперировавшее новыми понятиями книготоргового рынка, тиража, спроса и предложения, носило характер своего рода декларации писателя-профессионала (послание не увидело света). А вышедшая в 1832 г. последняя, восьмая глава «Онегина» стоила те же 5 рублей…

Вслед за тем «Онегин» был издан А. Ф. Смирдиным отдельной книгой, что послужило поводом для новых нападок на Пушкина. «До сих пор, – писал „Московский телеграф“, – „Онегин“ продавался ценою, малослыханною в летописях книжной торговли: за 8 тетрадок надобно было платить 40 руб. Много ли тут было лишнего сбора, можно судить по тому, что теперь „Онегин“, с дополнениями и примечаниями, продается по 12 руб. Хвала поэту, который сжалился над тощими карманами читающих людей» (Московский телеграф, 1833, ч. 50, № 6).

Пушкин никак не реагировал на эти нападения. Сила и успех были на его стороне, и в 1835 г., собираясь вновь вернуться к оставленному роману, поэт в черновых набросках «Послания к Плетневу» пишет:

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман мой продолжать.

Ты думаешь, что с целию полезной

Тревогу славы можно сочетать,

А для того советуешь собрату

Брать с публики умеренную плату —

За каждый стих по десяти рублей:

Составит, стало быть, за каждую строфу

сто сорок.

Оброк пустой для нынешних людей.

Пустое: всяк то даст без оговорок.

С книгопродавца можно взять, ей-ей[741].

Пушкин имел полное основание писать таким образом. Продажа остальных глав романа принесла поэту не менее 25 тыс. чистого дохода, а Смирдин за право издания «Онегина» заплатил Пушнину 12 тыс.I Но дело было, конечно, не только в доходах Пушкина с «Онегина». Несравненно важнее было то, что «Онегин» произвел подлинную революцию на книжном рынке, вынужденном с этих пор признать и принять высокие цены на продукцию русских поэтов.

Из книги «Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина»

Н. П. Смирнов-Сокольский

О книжной лавке Смирдина написано немало[742] и, пожалуй, для характеристики ее достаточно вспомнить удивительно меткую эпиграмму, в сочинении которой участвовал и Пушкин:

К Смирдину как ни зайдешь,

Ничего не купишь.

Иль Сенковского найдешь,

Иль в Булгарина наступишь[743].

«Найти Сенковского» или «наступить в Булгарина», к сожалению, можно было и почти во всех печатных органах, издаваемых Смирдиным. В частности, два тома сборников «Новоселье», выпущенных Смирдиным по случаю переезда его книжной лавки, могут считаться образцом беспринципности их составителя. Черное в них чередовалось с белым, белое – с черным.

В первый том этого сборника Пушкин дал безвозмездно свою «повесть, писанную октавами», – «Домик в Коломне», во второй, уже за деньги, – «Анджело».

Смирдин приложил немало старания, чтобы завязать с Пушкиным близкие отношения. Как мы знаем, он являлся главным покупателем тиражей пушкинских книг, в некоторых случаях был прямым издателем их, причем платил автору, не торгуясь, и всегда самой высокой ценой. Напомню, что Смирдин, как и Пушкин, считается зачинателем профессионализации труда русских писателей.

Поэт имел громадное влияние на Смирдина, и когда, например, барону М. Корфу что-то потребовалось от этого издателя, он писал Пушкину (в июле 1833 г.): «Твое слово – для Смирдина закон»[744].

К такому же посредничеству Пушкина в делах со Смирдиным прибегали М. Погодин, Е. Баратынский, П. Катенин и другие.

Не удивительно, что с первого же номера нового смирдинского журнала «Библиотека для чтения» Пушкин начал регулярно помещать в нем свои произведения.

В первом номере был напечатан его «Гусар», причем сумма гонорара, уплаченная автору Смирдиным, опять удивила всех: тысяча рублей, или червонец за строчку!

В воспоминаниях А. Головачевой-Панаевой приводится по этому поводу такой, впрочем не вполне достоверный, рассказ:

Панаеву понадобилась какая-то старая книга, и мы зашли в магазин Смирдина. Хозяин пил чай в комнате за магазином, пригласил нас туда и, пока приказчики отыскивали книгу, угощал чаем; разговор зашел о жене Пушкина, которую мы только что встретили при входе в магазин.

– Характерная-с, должно быть, дама-с, – сказал Смирдин. – Мне раз случилось говорить с ней. Я пришел к Александру Сергеевичу за рукописью и принес деньги-с; он поставил мне условием, чтобы я всегда платил золотом, потому что их супруга, кроме золота, не желала брать других денег в руки. Вот-с Александр Сергеевич мне и говорит, когда я вошел-с в кабинет: «Рукопись у меня взяла жена, идите к ней, она хочет сама вас видеть», и повел меня; постучались в дверь; она ответила «входите». Александр Сергеевич отворил двери, а сам ушел; я же не смею переступить порога, потому что вижу-с даму, стоящую у трюмо, опершись одной коленой на табуретку, а горничная шнурует ей атласный корсет.

– Входите, я тороплюсь одеваться, – сказала она. – Я вас для того призвала к себе, чтобы вам объявить, что вы не получите от меня рукописи, пока не принесете мне сто золотых вместо пятидесяти. Мой муж дешево продал вам свои стихи. В шесть часов принесите деньги, тогда и получите рукопись. Прощайте.

Все это она-с проговорила скоро, не поворачивая головы ко мне, а смотрелась в зеркало и поправляла свои локоны, такие длинные на обеих щеках. Я поклонился, пошел в кабинет к Александру Сергеевичу и застал его сидящим у письменного стола с карандашом в одной руке, которым он проводил черты по листу бумаги, а другой подпирал голову-с, и они сказали-с мне:

– Что? с женщиной труднее поладить, чем с самим автором? Нечего делать, надо вам ублажить мою жену; ей понадобилось заказать новое бальное платье, где хочешь, подай денег. Я с вами потом сочтусь.

– Что же, принесли деньги в шесть часов? – спросил Панаев.

– Как же было не принести такой даме! – отвечал Смирдин[745].

При всей занятности этого достаточно известного рассказа в нем особенно вызывает сомнение сообщение о размере гонорара, уплачивавшегося Смирдиным Пушкину «золотом». Пушкинист Н. О. Лернер утверждал, что сообщение это относится к стихотворению Пушкина «Гусар», напечатанному в «Библиотеке для чтения». Но тогда оно тем более не соответствует истине.

Дело в том, что многие почему-то забыли, что 1000 руб. золотом в то время – это более чем 3500 руб. в ассигнациях.

Мог ли Смирдин, только что заплативший Пушкину за всего «Евгения Онегина» двенадцать тысяч ассигнациями, платить ему же за одно стихотворение, в котором немногим более ста строк, около четырех тысяч? Совершенно ясно, что речь идет о 1000 рублей ассигнациями, цифре, которую раньше других сообщил П. В. Анненков [746].

Так вот и возник тот самый, отнюдь не золотой «червонец за стих», который фигурирует во всех биографиях поэта. Кстати, подлинная стоимость подтверждается и еще одним обстоятельством. Известно, что наряду с «Гусаром» в первом томе «Библиотеки для чтения», в смирдинском же сборнике «Новоселье» (том второй) было напечатано стихотворение Пушкина «Анджело».

О гонораре Пушкина за это произведение писал А. В. Никитенко в своих записках: «…к нему дошел его „Анджело“ с несколькими урезанными министром стихами. Он взбесился: Смирдин платит ему за каждый стих по червонцу, следовательно, Пушкин теряет здесь несколько десятков рублей. Он потребовал, чтобы на месте исключенных стихов были поставлены точки, с тем однакож, чтобы Смирдин все-таки заплатил ему деньги и за точки»[747].

Эта, совсем недружелюбная (чему имелись основания), запись А. В. Никитенко сейчас интересна лишь как подтверждение гонорара Пушкина за «Анджело» – «червонец за строчку».

В «Анджело» около 500 строк, следовательно, гонорар Пушкина за него был 5000 рублей. Предположить, что сумма эта в золоте, значит допустить, что Смирдин уплатил Пушкину примерно 18000 рублей ассигнациями – гонорар просто уже невероятный.

Значит, еще раз: «червонец за строчку» – это бумажный червонец, или десять рублей ассигнациями. Называли их «червонцем» лишь по старой привычке.

Исходя из известной теперь нам точной расценки, не трудно подсчитать, сколько всего уплатил Пушкину Смирдин за произведения, появившиеся в его периодических изданиях в годы 1834–1835. В конце 1835 г. всякое участие Пушкина в смирдинских изданиях прекратилось, как прекратились и другие взаимоотношения поэта с этим издателем.

Основной причиной разрыва явилось предпринятое Пушкиным издание собственного журнала «Современник», а также все обострявшаяся вражда поэта с главными деятелями «Библиотеки для чтения» – Сенковским, Булгариным и Гречем.

Пушкин напечатал у Смирдина в «Новоселье» (во второй части) и в «Библиотеке для чтения» следующие произведения: «Анджело» (около 500 строк), «Гусар» (116 строк), «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» (около 500 строк), «Будрыс и его сыновья» (около 50 строк), «Воевода» (70 строк), «Красавица» (16 строк), «Подражания древним» (около 20 строк), «Безумных лет угасшее веселье» (14 строк), «На берегу пустынных волн» (90 строк), «Песни западных славян» (около 850 строк), «Сказка о золотом петушке» (около 230 строк), «Сказка о рыбаке и рыбке» (около 210 строк) – всего 2666 строк. Считая по 10 рублей за строку, вся сумма гонорара Пушкина за названные стихи – 26660 рублей.

Трудно с уверенностью сказать, сколько заплатил Смирдин за прозаические произведения Пушкина, напечатанные в «Библиотеке для чтения» в тот же период. Однако, учитывая общую гонорарную систему смирдинского журнала, можно предположить, что за «Пиковую даму» (имевшую, кстати сказать, шумный успех) издатель заплатил автору не менее 5000 руб., а за все остальное («Кирджали» и «Два любопытных документа о Пугачеве») – примерно 2000 руб., а всего, следовательно, за двухлетнюю журнальную работу Пушкина – около 34 000 руб., разумеется, ассигнациями.

До разрыва отношений со Смирдиным Пушкин еще дважды пользовался его услугами как издателя: в 1835 г. Смирдин купил тираж четвертой части «Стихотворений» и издал двухтомное собрание «Поэм и повестей». Издания эти будут отдельно описаны в своем месте, а сейчас, когда нам известны все более или менее точные цифры гонораров Пушкина, мы имеем полную возможность суммировать весь литературный заработок поэта за всю его творческую жизнь.

Кстати, это поможет выявить ту огромную роль, которую играл Смирдин в распространении прижизненных изданий Пушкина.

Со смирдинских гонораров мы этот подсчет и начнем. Итак, Смирдин уплатил Пушкину:

Теперь попробуем произвести подсчет всех остальных сумм, полученных Пушкиным как от других издателей его сочинений, так и вырученных от книг, издававшихся им самим с помощью Плетнева.

Напомню, что при описании второго издания второй главы «Евгения Онегина» 1830 г. я попытался дать приблизительную картину того, что было сдано Смирдину по условию, заключенному 1 мая 1830 г. Сейчас в этом новом подсчете будут фигурировать только книги и части тиражей тех книг, которые были проданы самим Пушкиным или до заключения этого условия, или после окончания срока его действия.

Впрочем, вся эта нехитрая «бухгалтерия» станет понятной из самого подсчета. Вот он:

Я не учитываю второго издания «Повестей» 1834 г., «Истории пугачевского бунта», журнала «Современник», а также «Стихотворений из Северных цветов 1832 года» – издания, давшие, как известно, Пушкину убыток. Можно позволить себе не считать убытков, достаточно знать, что не было прибылиII.

Остаются еще неучтенными журнальные гонорары Пушкина, кроме тех, которые уплатил Смирдин за 1834–1835 гг. Чтобы как-то восполнить общую картину, назовем приблизительную цифру, ну скажем, в полтора раза большую, чем та, которую уплатил за журнальную работу Смирдин. Это будет 50 000 руб. – сумма, как мне кажется, взятая с «допуском», отнюдь не преувеличенным.

Можно не забыть и «государева жалования», которое поэт получал с ноября 1831 г. по конец жизни. Пушкин писал об этом: «Он дал мне жалование, открыл мне архивы с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал»[748]. Согласимся считать это «государево жалование» тоже литературным заработком Пушкина. Кстати, это будет всего около 25 000 рублей.

Теперь, когда у нас на руках все, хотя и приблизительные цифровые данные, попробуем сложить их вместе. Итак:

Это с 1820 г. (1-е издание «Руслана и Людмилы») до конца жизни поэта – за семнадцать лет.

Прежде всего для нашей работы чрезвычайно важно отметить, что ровно половина общей суммы уплачена Пушкину издателем А. Ф. Смирдиным. Вряд ли можно представить более яркую иллюстрацию тесных взаимоотношений этого издателя с великим поэтом. Уместно вспомнить слова В. Г. Белинского: «Нужно ли говорить, какое великое влияние на успехи литературы может иногда иметь книгопродавец-издатель?» Убедительным ответом на вопрос критика является роль А.Ф.Смирдина в жизни Пушкина.

Вернемся к литературному заработку поэта. Всю указанную сумму в 255180 разделим на 17 лет его литературной деятельности, начиная с 1820 г. Получим результат в круглом счете – 15 000 руб. в год, или 1250 руб. в месяц. Принимая во внимание, что этот расчет произведен на ассигнации, которые стоили почти в три с половиной раза дешевле золотых рублей, получим месячный заработок поэта в расчете на золото – 358 руб. Я согласен даже округлить эту цифру до 400 руб. в месяц, лишь бы не получить упрека в заведомом желании снизить литературный заработок Пушкина.

Триста пятьдесят-четыреста рублей золотом в месяц были деньги немалые, но они отнюдь не указывали на «богатство» и никак не заслуживали того огромного количества восклицательных знаков, которое расставлено иными исследователями вокруг «сказочных гонораров» Пушкина.

«Червонец за стих!» – этим упрекали поэта его современники. В какой-то мере это же продолжает удивлять многих и сегодня. А дело-то все шло о четырехстах рублях в месяц. Повторяю, сами по себе это немалые деньги, но если учесть, что за последнюю свою квартиру в Петербурге поэт платил в год по контракту 4300 руб. ассигнациями, или около 125 руб. золотом в месяц (а до этого еще дороже), то вряд ли то, что оставалось Пушкину, заслуживало какого-либо восклицательного знака.

Барону Брамбеусу (О. Сенковскому) Смирдин платил 15000 руб. ассигнациями в год только за одно редактирование «Библиотеки для чтения». Крупные чиновники (не говоря уже о министрах и губернаторах) получали значительно больше, причем обеспечивались квартирой.

Нельзя, разумеется, не напомнить, что в это же самое время труд «маленьких людей» оценивался вообще в копейки. Гоголевский Акакий Акакиевич получал 400 руб. в год или «около того», как писал автор «Шинели».

Труд рабочего расценивался и того дешевле, а крепостные крестьяне гнули спину от зари до зари за черствый кусок хлеба. Это и было одним из самых нетерпимых противоречий крепостнического государства.

Но и литературный заработок Пушкина, не подкрепленный доходами от родовых имений, «высочайше пожалованными» арендами и «пенсионами», в условиях петербургской жизни с семьей, с необходимостью по долгу службы появляться при дворе, давал возможность вести лишь весьма среднее существование, никак не соответствующее положению первого поэта России.

К тому же заработок Пушкина не был регулярным. Деньги приходили к поэту по пословице «Когда густо, когда пусто, когда нет ничего». Да и сам поэт лишен был всякой расчетливости и какого бы то ни было «умения жить». В воспоминаниях А. П. Араповой можно найти по этому поводу такие строки:

Считать он [Пушкин] не умел. Появление денег связывалось у него с представлением неиссякаемого Пактола, и, быстро пропустив их сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением. Часто вспоминала Наталия Николаевна крайности, испытанные ею с первых шагов супружеской жизни. Бывали дни, после редкого выигрыша или крупной литературной получки, когда мгновенно являлось в доме изобилие во всем, деньги тратились без удержа и расчета, – точно всякий стремился наверстать скорее испытанное лишение. Муж старался не только исполнить, но предугадать ее желания. Минуты эти были скоротечны и быстро сменялись полным безденежьем, когда не только речи быть не могло о какой-нибудь прихоти, но требовалось все напряжение ума, чтобы извернуться и достать самое необходимое для ежедневного существования.

Некоторые из друзей Пушкина, посвященные в его денежные затруднения, ставили в упрек Наталии Николаевне ее увлечение светской жизнью и изысканность нарядов. Первое она не отрицала. но всегда упорно отвергала обвинение в личных тратах. Все ее выездные туалеты, все, что у нее было роскошного и ценного, оказывалось подарками Екатерины Ивановны [Загряжской, фрейлины, тетки Наталии Николаевны]. Она гордилась красотой племянницы; ее придворное положение способствовало той благосклонности, которой удостаивала Наталию Николаевну царская чета, а старушку тешило, при ее значительных средствах, что ее племянница могла поспорить изяществом с первыми щеголихами[749]’ III.

Пушкин безмерно тяготился своим петербургским существованием и мечтал уехать в деревню, отдаться творчеству, которому мешала суета светской жизни. Именно в 1834 г. поэт пишет замечательное стихотворение:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег[750].

Под влиянием этих настроений Пушкин делает попытку порвать с Петербургом и подает «в отставку» с тем, впрочем, условием, что ему и впредь будет разрешено работать в архивах, в которых поэт видит огромное количество материалов для своих будущих работ.

Царь лицемерно согласился на «отставку», предупредив, однако, поэта, что она неминуемо повлечет за собой запрещение заниматься в архивах. Пушкин вынужден был с извинениями взять просьбу об «отставке» обратно.

И опять завертелась карусель светской жизни. Не очень дальновидный Плетнев писал в 1833 г. Жуковскому: «Вы теперь вправе презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену по балам, не столько для ее потехи, сколько для собственной»[751].

Но что знал Плетнев о душевных переживаниях поэта? И меньше всего Пушкина можно упрекнуть в ничегонеделании.

Но заботы о содержании семьи отрывали поэта от письменного стола. В конце сентября 1835 г., находясь в Михайловском, Пушкин пишет жене в Петербург:

«А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставил мне имения; он его уже вполовину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000»[752].

Последняя сумма указана Пушкиным в ассигнациях, и она ровно вдвое больше рассчитанного нами его годового литературного заработка. Отсюда и все долги Пушкина.

Письмо это, кстати, отвечает на обычные вопросы, которые возникают у людей, знакомящихся с биографией поэта: А как же принадлежащие семье Пушкина имения Михайловское, Болдино? Наконец, что-то принадлежало и жене Пушкина, происходившей из богатейшей семьи помещиков Гончаровых? Где же это все?

Все это было в прошлом. Имения эти, как и писал Пушкин, были промотаны дедами и отцами, заложены и перезаложены. Поступающие доходы от рабского труда крепостных (тоже заложенных) шли на уплату процентов по залогам и на поддержание ничего не умеющих делать, но «мотающих» последние крохи родичей.

У Пушкина был такой же, не желавший ничего делать брат, висел на шее невыплаченный долг за приданое сестры…IV

Поэта и его семью кормило только его перо, его единственная, много раз упоминаемая нами «деревенька на Парнасе». Она бы и помогла ему выкрутиться из всех долгов, которые он не успел уплатить перед гибелью. Одно полное собрание его сочинений, явись оно не посмертным, смогло бы уже в какой-то степени выровнять бюджет поэта.

Пушкин был человеком труда, жившим исключительно за счет собственного литературного творчества, и ради лишнего доказательства этой незыблемой и очень важной истины я и привел здесь некоторые бытовые, отнюдь не поэтические подробности его жизни.

* * *

Думается, что мне можно простить это довольно длинное отступление, несомненно помешавшее рассказу о книге «Повести, изданные Александром Пушкиным» в 1834 г. Дело в том, что самое появление на свет этой книги связано с возникшим у поэта очень затруднительным материальным положением, о котором, собственно, и шла речь в отступлении.

В этот год и далее у Пушкина совсем было плохо с деньгами. В ход пошли векселя, заклады. Пушкин буквально метался по Петербургу в поисках денег.

На обложке «Повестей Александра Пушкина» 1834 г. напечатано важное для рассказа об этой книге указание: «Продается в С. Петербурге в книжной лавке под № 25 Андрея Глазунова, иногородние адресуются на имя управляющего лавкой Ивана Лисенкова».

Кто же такой Андрей Глазунов и Иван Лисенков, впервые появляющиеся в рассказах о прижизненных изданиях Пушкина?

Об Андрее Глазунове сведения не столь существенны, поскольку роль его сводится к тому, что он, будучи родственником известных книгопродавцев-издателей Глазуновых, в основном торговал в Москве, а в Петербурге имел отделение, которым управлял его старший приказчик Иван Тимофеевич Лисенков, личность весьма примечательная.

Предоставим ему самому рассказать о себе (между прочим, он говорит о себе в третьем лице):

«Лисенков прибыл в Петербург к своему посту [заведовать отделением Матвея Глазунова в Петербурге в 1826 г. – Н. С. -С.] и старательно выполнял все поручения по торговле десять лет, а в 1836 г. открыл собственную свою торговлю в доме Пажеского корпуса, где и занимал магазин 37-мь лет. Литераторы во все это время делали свои посещения: И. А. Крылов, Н. И. Гнедич, А. Ф. Воейков, А. С. Пушкин, В. И. Соколовский, журналисты и другие.

…Пушкин посещения делал к Лисенкову довольно часто, когда издавал журнал «Современник»; ему нужно было знать о новых книгах для помещения беглого разбора о них в его журнале; иногда ему приходила охота острить у Лисенкова в магазине над новыми сочинениями, взявши книгу в руки в прозе, быстро пробегал ее, читая гласно одно лишь предисловие и по окончании приговаривал, что он имеет об ней полное понятие; стихотворные же книги он просматривал еще быстрее и забавнее, и Лисенков иногда невольно хохотал, и сам Пушкин улыбался, читая только одни кончики слова рифм и закрывая книги произносил иногда: «а! бедныя!», а заглавия их выписывал дома из газет своих. Но как литераторы не все были достаточны, то Лисенков одолжал их без процентов на короткое время, но время это проходило иногда до конца их жизни; так за А. С. Пушкина, по смерти его, Лисенков получил в уплату по акту 5 тысяч рублей от попечителя семейства Пушкина графа Строганова, по сборам за отпечатанные его сочинения.

В последний раз А. С. Пушкин посетил Лисенкова за три дня до своей смерти. При Лисенкове Л. В. Дубельт с другими лицами со стола переложили покойника в гроб и живописец начал тотчас писать с лежащего покойника во гробе голову его на подушке![753]

В этих любопытных воспоминаниях старого книжника сейчас наиболее интересен факт, что Пушкин вынужден был в это время занимать деньги под векселя даже у книгопродавцев.

Не могу не вспомнить, что мой друг, старейший ленинградский книжник-антиквар А. С. Молчанов рассказывал мне, что он был знаком с сыном И. Т. Лисенкова, который уже много позже продавал антикварной фирме Н. В. Соловьева, магазином которой заведовал А. С. Молчанов, остатки склада и архив своего отца. Архив этот Соловьевым был перепродан Петру Картавову, и дальнейшие его следы затерялись.

Сын И.Т.Лисенкова рассказывал моему другу, что у них на складе в Гостином дворе долгое время хранилась заложенная шинель Пушкина. Поэт заложил ее И. Т. Лисенкову незадолго до дуэли с Дантесом, а Опека, учрежденная после смерти Пушкина, выкупить шинель не пожелала. Так она и погибла в подвале Гостиного двора от моли и крыс[754].

Гоголевская шинель Акакия Акакиевича, раз уже упомянутая мною, вновь приходит на ум. Заложенная шинель великого поэта и шинель Акакия Акакиевича по-разному, но обе свидетельствуют отнюдь не о богатстве их обладателей.

Как известно, после смерти Пушкина Опека разослала за подписью В. А. Жуковского циркулярное письмо с целью выяснения долгов поэта.

Один из приказчиков Глазуновых, Лев Жебелев прислал в Опеку объяснение по поводу книги «Повести, изданные А. Пушкиным» 1834 г.:

«В книжную лавку Андрея Глазунова получено было от Александра Сергеевича Пушкина в комиссию для продажи. Повести изд. А. Пушкиным тысячу двести девяносто четыре экземпляра, цена им была назначена продавать за каждый экземпляр по шести руб., а платить ему по продаже по 4 р. 80 к…»[755].

Документ свидетельствует, во-первых, что книга, о которой ведется рассказ, всем тиражом была сдана книжной лавке И. Т. Лисенкова, а во-вторых, что за вычетом обычной книгопродавческой скидки в 20 % Пушкину за нее причиталось 573^1 рубльV.

Возникает вопрос, почему Пушкин не обратился с предложением этой книги к главному своему покупателю – Смирдину?

В какой-то мере ответом служит письмо Пушкина к Погодину, написанное еще ранее, 11 июля 1832 г.: «Смирдин опутал сам себя разными обязательствами, накупил романов и тому подобное и ни к каким условиям не приступает»[756].

Кроме того, можно предположить, что Смирдин и не очень стремился приобрести это издание. В нем, помимо «Повестей Белкина», уже имевшихся у него в продаже, были напечатаны в качестве «новостей» только «Две главы из исторического романа» и «Пиковая дама».

Но «Пиковая дама» только что в этом же году была напечатана в журнале Смирдина «Библиотека для чтения», и платить за нее вторично, может быть, Смирдин и не захотел.

Но дело не только в этом. Дело в векселях поэта, выданных им именно И. Т. Лисенкову.

В делах Опеки сохранились сведения, что в первый раз Пушкин выдал Лисенкову вексель на три тысячи рублей, сроком на шесть месяцев, от 12 июля 1833 г.

Ровно через шесть месяцев – 12 января 1834 г. – Пушкин сумел уплатить по этому векселю только одну тысячу рублей, о чем на векселе есть соответствующая надпись. Две тысячи остались за Пушкиным.

26 мая 1834 г. Пушкин посылает в Третье отделение А. Н. Мордвинову такое письмо: «Осмеливаюсь беспокоить Ваше превосходительство покорной просьбой о позволении мне перепечатать в одну книгу сочинения мои в прозе, доныне изданные»[757].

Речь в письме идет о книге «Повести, изданные Пушкиным» 1834 г.

И не знаю, совпадение это или нет, но только в тот же день 26 мая Пушкин подписывает новый вексель Лисенкову на 4 тысячи рублей, сроком на три месяца.

Через три месяца, причем точно в день выхода «Повестей» из типографии, Пушкин гасит старый вексель на две тысячи и делает на новом, четырехтысячном векселе такую надпись: «По сему векселю уплачено две тысячи триста сорок три рубля; за сим остается уплатить тысячу шесть сот пятьдесят семь рублей. Александр Пушкин»[758].

Не трудно догадаться, что и по старому векселю, и по новому Пушкин уплатил Лисенкову тиражом отпечатанной книги «Повести, изданные А. Пушкиным» 1834 г., причем 75 % тиража Лисенков принял как наличные деньги, а 25 % оставил у себя как некое обеспечение в случае, если книга задержится в продаже.

Увы! Книга действительно «задержалась в продаже», причем настолько, что ее решили сделать в конце 1836 г. второй частью нового издания «Романы и повести» 1837 г. Из-за смерти автора затея эта не осуществилась, и Опека предпочла сжечь и отпечатанную первую часть («Капитанская дочка») и часть вторую, которую составляли «Повести, изданные Пушкиным» 1834 г.

Между прочим, о векселе в 5000 руб., о котором говорит в своих воспоминаниях И. Т. Лисенков, в делах Опеки сведений не имеется и, по всей вероятности, такого векселя и не было. Автор воспоминаний просто спутал по старости события и цифры. Известный нам вексель с остатком долга Пушкина в 1657 руб. Лисенков продал некоему И. И. Татаринову, который и получил эти деньги с Опеки.

Книга «Повести, изданные Пушкиным» 1834 г. «просочилась» в продажу до своего уничтожения в количестве не более полутора-двух сотен экземпляров и, естественно, стала одной из редчайших прижизненных книг Пушкина.

Игрок

Перечень карточных игр с участием А. С. Пушкина

Г. Ф. Парчевский

ПриложениеI является сводкой сведений об известных нам карточных играх, участником которых был А. С. Пушкин. В нее не включены случаи, когда Пушкин играет в коммерческие игры (например, вист).

1. Карточный дебют Пушкина состоялся еще в стенах лицея. Пушкин выиграл у своего однокашника Николая Корсакова (1800–1820) и впоследствии получил выигрыш по почте (1819).

Воспоминания об этом находим у А. А. Фукс (А. С. Пушкин в восп.II Т 2. С. 220), Л. С. Пушкина (Там же. Т 1. С. 60) и С. А. Соболевского (Там же. Т 2. С. 2–7).

2, 3. Два карточных проигрыша произошли с Пушкиным еще до его отъезда в южную ссылку. Существуют векселя, выданные Пушкиным на имя борона С. Р. Шиллинга: один в 2000, другой – в 500 рублей, датированные ноябрем 1819 и февралем 1820 г. (Рукою ПушкинаIII. С. 482–483).

4. Последний карточный поединок до выезда из Петербурга– с Никитой Всеволодовичем Всеволожским (1799–1862). Пушкин «полупродал-полупроиграл» ему рукопись первой книги стихотворений, оценив ее в 1000 руб. Произошло это весной 1820 г. В результате длительной переписки со многими лицами вернул карточный долг, получил рукопись и издал сборник стихотворений, вышедший в свет в декабре 1825-го (Томашевский Б.Тетрадь Всеволожского. Летописи Государственного литературного музея. М., 1936. Т 1. С. 3–79).

5. Находясь в южной России, Пушкин игру в карты предпочел светским развлечениям. П. А. Вяземский вспоминает: «Пушкин во время пребывания своего в южной России куда-то ездил за несколько сот верст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви. Приехав в город, он до бала сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего утра, так что прогулял и все деньги свои, и бал, и любовь свою» (Пушкин в восп. Т. 1. С. 158).

6. В Одессе 8 февраля 1824 г. Пушкин играет с адъютантами графа М. С. Воронцова, Валентином Михайловичем Шаховским (1801–1850) и Иваном Григорьевичем Сенявиным (1801–1851). Пушкин проигрывает. Сумма проигрыша неизвестна (Рукою Пушкина. С. 300).

7. Перед отъездом из Одессы, в конце июля 1824-го Пушкин играет с Филиппом Лукьяновичем Лучичем (умер не позднее 1841) и выигрывает 900 руб. Лучич сразу выплачивает 300 руб., а 600 руб. переводит на участника игры Антона Петровича Савелова. Под эти деньги Пушкин занимает 600 руб. у В. Ф. Вяземской, так как срочно выезжает из Одессы в Михайловское. Однако Савелов от долга отказывается.

Сведения об этом находим в письмах Пушкина Туманскому (XIII, 206) и Вяземскому (XIII, 137).

8. В мае 1826-го Пушкин играет в с. Преображенском Псковской губернии (поместье Г. П. Назимова) с Иваном Ермолаевичем Великопольским (1797–1868). Пушкин выиграл 500 руб. В письме к Великопольскому (3 июня 1826 г.) Пушкин переадресует его долг Назимову. В этом же письме стихи Великопольскому: «С тобой мне вновь считаться довелось…» (XIII, 281–282).

9. В конце августа 1826-го Пушкин вновь встречается за карточным столом с Великопольским уже во Пскове. Снова выигрывает: 35 томов французской энциклопедии и «родительские алмазы» (XIV, 6–9).

10. В ноябре 1826-го снова во Пскове играет с неустановленным лицом. Проигрывает в штос четвертую главу «Евгения Онегина». Об этом в письме к Вяземскому (XIII, 310).

11. Вероятно, в 1826 г. в Москве Пушкин играет с Александром Михайловичем Загряжским (1796–1883), дальним родственником Н. Н. Пушкиной. По словам мемуариста (Л. А. Черейский считает их недостовернымиIV), Пушкин сначала проиграл, потом отыгрался и выиграл «тысячи полторы» (Русская старина. 1874. № 3. С. 564).

12. В начале декабря 1826-го Пушкин вновь встречается во Пскове с Великопольским. У него Пушкин неизменно выигрывает. Сумма выигрыша неизвестна. Об этом письмо Пушкина Великопольскому (XIII, 313).

13. Летом 1827-го в Петербурге, на Выборгской стороне, Пушкин играет с Александром Петровичем Завадовским (1794–1856), известным участником «четверной дуэли». В донесении М. Я. Фон-Фока А. Х. Бенкендорфу 13 июля 1827-го читаем: «Он [Завадовский. – Л.П.] нанял дачу на Выборгской

стороне, у Пфлуга, где почти каждый вечер собираются следующие господа» – следует список, в котором – «Пушкин – сочинитель был там несколько раз».

Вероятно, Пушкин играл и с другими лицами, собиравшимися у Завадовского (Модзалевский Б.Л. Пушкин под тайным надзором. 3-е изд. Л.: Атеней, 1925. С. 67–68).

14, 15. Летом 1927-го Пушкин живет в Петербурге, в гостинице Демута. В упомянутом донесении Фон-Фока сообщается, что: «Он [Пушкин. – Г. П.] живет в гостинице Демута, где его посещают: полковник Безобразов, поэт Баратынский, литератор Федоров и игроки Шихмаков и Остолопов» (Там же).

16. Год 1827-й, предположительно июль. В Петербурге Пушкин играет с Сергеем Дмитриевичем Полторацким (18031884). Пушкин выиграл и сообщает об этом Соболевскому (XIII, 331–332).

17. Следующая игра произошла в октябре 1827-го на пути Пушкина из Михайловского в Петербург. На почтовой станции в Боровичах Пушкин играет с проезжающим и проигрывает ему 1600 руб. На следующей станции (Залазы) его ожидает встреча с Кюхельбекером (XII, 307).

18. Год 1828-й. По словам М. А. Цявловского, «в это время Пушкин сильно играл в карты, и записанные числа несомненно суммы проигрышей». Запись этих чисел в бумагах Пушкина позволяет установить несколько карточных эпизодов.

В июле – августе 1828-го в Петербурге Пушкин проигрывает неизвестному 10 570 руб. (Рукою Пушкина. С. 356).

19. Вторая половина августа 1828-го. Можно предположить, что Пушкин выигрывает 2850 руб., и разница 10 570 – 2850 = 7720 – окончательный подсчет. Партнер неизвестен. Датировка события определяется положением записей в тетради (Рукою Пушкина. С. 356).

20. В сентябре (?) 1828-го в Петербурге Пушкин играет с Сергеем Григорьевичем Голицыным (1803–1868) и проигрывает ему 1300 руб. «Летом 1828 г. Пушкин в Петербурге сильно играл, о чем писал Вяземскому 1 сентября: «Пока Киселев и Полторацкие были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом:

А в ненастные дни собирались они

часто…»

(Рукою Пушкина. С. 357–358)

Вероятно, этот случай следует датировать летом 1828-го, так как 14 июля Киселев уехал за границу. С этим случаем связан анекдот, рассказанный им самим: «В Петербурге я часто виделся с Пушкиным, при мне он писал стихи мелком на зеленом сукне:

Своенравная Россети

В прихотливой красоте.

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те те.

(Пушкин в восп. Т 2. С. 158).

Экспромт этот вызван ответом Голицына банкомету, спрашивавшему, на какие деньги он играет. Голицын сказал: «…и на эти [ставку вечера. – Г.П.], и на те, и на те, те, те» имея в виду ставки вчерашней игры (Пушкин в восп. Т. 2. С. 420).

21. В сентябре 1828-го в Петербурге Пушкин играет с Никитой Петровичем Трубецким (1804–1855), проигрывает ему 1850 руб. (Рукою Пушкина. С. 357–358)

22. Тогда же проигрывает неизвестному партнеру 4750 руб. (Рукою Пушкина. С. 357).

23. В октябре 1828-го – проигрыш 802 руб. Цявловский предполагает, что «по аналогии с предыдущими записями, и эта, надо думать, представляет собою подсчет карточных проигрышей» (Рукою Пушкина. С. 359).

24. Во второй половине октября того же года проигрывает неизвестному лицу 3800 руб. Цявловский пишет: «возможно, что и эта запись – подсчета долгов. Во всяком случае, записаны числа рублей» (Рукою Пушкина. С. 360).

25. Весной 1829-го (март-май) Пушкин играет в Москве с Василием Семеновичем Огонь-Догановским 1776–1838) и проигрывает ему 24800 руб.; на предложение Догановского погасить векселя досрочно Пушкин отвечает отказом (XIV, 100). В результате переговоров сумма долга была снижена до 20000, из которых 15 000 были выплачены, а на 5000 вновь был выдан вексель. Дело заканчивается в декабре 1831-го.

Переписка Пушкина с Нащокиным о деле с Догановским длилась с июня по декабрь 1831-го. Материалы дела содержатся в следующих письмах: Пушкина к Нащокину XIV, 181; 197; 200; 219; 231; 236–237; Нащокина к Пушкину – XIV, 192; 218–219; 229230; 250–251.

26. Тоже весной 1829-го, не позднее марта-апреля Пушкин играет с Иваном Алексеевичем Яковлевым (1804–1882) и проигрывает ему 6000 руб. Долг был оплачен Опекой после смерти Пушкина (Летописи Государственного литературного музея. М.; Л., 1939. Т. 5. Архив опеки Пушкина. С. 111–112).

27. Август 1829-го. Пушкин возвращается из поездки в Арзрум. Во Владикавказе играет с Руфином Ивановичем Дороховым (1801–1852) и, выиграв, получает у него вексель (Пушкин. Письма. Т. 3. [Academia, 1935]. С. 373–374).

28. В начале сентября 1829-го в Пятигорске и Кисловодске с Владимиром Васильевичем Астафьевым, проигрывает тысячу червонцев. Об этом в «Воспоминаниях» пишет М. Пущин (Пушкин в восп. Т. 2. С. 94–96).

29. Тогда же в Новочеркасске (или на пути к нему) играет с Василием Андреевичем Дуровым (1799 – после 1860) и проигрывает ему 5000 руб. По словам Пушкина, Дуров оказался шулером (Пушкин в восп. Т. 2. С. 96).

30. Июль 1830-го, Москва. Пушкин проиграл Луке Ильичу Жемчужникову 12 500 руб. и выдал ему вексель. В декабре 1831-го частично погасил его, уплатив 7500 руб., остаток долга погашен Опекой после смерти Пушкина (Летописи Государственного литературного музея. М.; Л., 1939. Т. 5. Архив опеки Пушкина. С. 60–61).

31. В 1831 г. в Петербурге играет с Александром Николаевичем Струговщиковым (1802–1878) несколько раз, чаще проигрывая. «Хотя он часто оставался должен, но всегда на другой день приносил обратно деньги». Пушкин познакомился со Струговщиковым, вероятнее всего, в доме Оболенского, жившего также на Миллионной улице (Коплан-Шахматова С. А. О знакомстве Пушкина с А. Н. Струговщиковым // Прометей. [Т. 10]. 1974. С. 418–420).

32. Осенью 1831-го играл с Петром Дементьевичем Рындиным (умер не ранее 1856), сумма проигрыша неизвестна. К Рындину Пушкин был приглашен Струговщиковым. Последний пишет: «Пушкин, как светский человек, не показал виду неприятности; но как общество было грязненькое, то он, поставив карты две и заплатив деньги, поспешно ушел» (Там же. С. 418).

33. 3 июня 1834-го Пушкин записывает в дневник: «Вечер у Смирн[овых] играл, выиграл 1200 р…». Это единственное упоминание о картах в дневнике (XII, 330).

34. В конце июня 1834-го Пушкин пишет жене из Петербурга: «Я перед тобой кругом виноват, в отношении денежном. Были деньги, и проиграл их. Но что делать? я так был желчен, что надобно было развлечься чем-нибудь. Все Тот [царь. – Л.П.] виноват; но Бог с ним; отпустил бы лишь меня восвояси» (XV, 168).

Ни где играл, ни с кем – мы не знаЗем…

35. Лето 1835 г., Петербург. Пушкин живет на Черной речке и пешком приходит в Миллионную улицу, где живет Николай Николаевич Оболенский (1792–1857). Пушкин пришел к нему просить взаймы. Оболенский уговорил его играть вместе. Узнав, что Оболенский играл «наверняка»V, Пушкин отказался от своей доли и, по словам Нащокина, «до того пришел вне себя, что едва дошел до двери и поспешил домой» (Пушкин в восп. Т. 2. С. 195).

Датировка события основана на словах Нащокина, что Пушкин жил на Черной речке.

В заключение скажем, что эта карточная игра была навязана Пушкину. Он сам играть не собирался.

Помещик

Пушкин и мужики. По неизданным материалам

П. Е. Щеголев

Предисловие

Пушкиноведение, как научная дисциплина, не как любительство, живет совсем не долгий век. Исследователи ведут работу в разных разветвлениях, изучают тексты, создают биографический комментарий, занимаются формальным анализом, литературной историей произведений, историей творчества поэта. Не приходится отрицать значение исследовательских работ, предпринятых в этих направлениях, но они не покрывают всех тех заданий, которые можно предъявить в настоящее время к пушкиноведению. Возможны и необходимы иные пути изучений. Пора перейти к широкому выяснению устоев жизни и творчества Пушкина, к анализу той социальной обстановки, в которой складывалось художественное восприятие Пушкина.

Пушкин и крепостное право, помещичьи отношения Пушкина– тема совершенно неизбежная, но еще не поставленная в науке. На рассуждениях о крепостном быте Пушкина лежит штамп, стирающий содержание термина. В повседневной жизни мы не чувствуем и не оцениваем давления воздуха; так точно биографы и исследователи Пушкина оставили без всякого расследования вопрос о давлении крепостной атмосферы на жизнь и творчество поэта.

Задача настоящей работы – поставить вопрос о помещичьем быте Пушкина, о Пушкине и мужиках, и дать почувствовать это давление крепостной атмосферы. Я счел бы свою задачу выполненной, если бы моя работа вызвала некоторый поворот в тематике пушкиноведения и привлекла внимание исследователей к изучению до сих пор не использованных материалов с хозяйственным и экономическим содержанием.

На таких неизданных материалах основана и настоящая моя работа. Мной изучены рукописные фонды, хранящиеся в Пушкинском Доме (остатки вотчинного архива Болдинского имения; дела, поступившие сюда из Лукояновского и Сергачского земских судов и дворянских опек), в театральном музее имени А. А. Бахрушина (Архив Опеки над детьми и имуществом Пушкина) и находящиеся в моем распоряжении (остатки Архива Опеки над детьми и имуществом Пушкина и бумаги Пушкина), и отдельные рукописные материалы из различных собраний. Извлечение из моей работы появилось в журнале «Новый мир» (1927, июль, август).

За некоторые полезные указания, сделанные мне за время работы Б. Л. Модзалевским и Е. А. Придворовым, я должен благодарить последнего и выразить мою признательность памяти первого.

1 мая 1928 г.

Глава первая

Крепостная любовь Пушкина

Эпизоды. (Пелымов уезжает в деревню. —

Смерть отца его – Эпизод крепостной любви.)

А. Пушкин.

Из программы к роману «Русской Пелам»I

I

Из села Михайловского, где Пушкин отбывал годы ссылки (1824–1826), по прекрасной дороге, вдоль озера, рукой подать в имение Петровское. Здесь, в двадцатых годах прошлого столетия, повелевая своими крепостными рабами, хозяйничал и доживал свои дни помещик Петр Абрамович Ганнибал, старший представитель расплодившейся в Псковской губернии с половины XVIII века «ганнибаловщины». Шел ему восьмой десяток, и был совершенно черен этот потомок абиссинских владык, внук владетельного князя в Северной Абиссинии, имевшего во второй половине XVII века резиденцию на абиссинском плоскогорье Хамассен, на берегах Мареба, в Логоне, и сын арапа Петра Великого, Ибрагима (Абрама), в детском возрасте взятого в аманаты (заложники) ко двору турецкого султана и отсюда выкраденного в арапчата русскому царю. Племянница помещика имения Петровского – Надежда Осиповна Ганнибал – была матерью Пушкина.

С Ганнибалами, родственниками по матери, Пушкин познакомился впервые в июле 1817 г., когда, почти сейчас же по окончании обучения в лицее, уехал в Михайловское – имение матери. В 1824 г. Пушкин, пребывая в Михайловском уже на положении ссыльного, занялся записками своей жизни и 19 ноября вспомнил первое посещение Петровского: «Вышед из лицея, я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч. но все это нравилось мне недолго. Я любил и доныне люблю шум и толпу и согласен с Вольтером в том. деревня est le premierII»[759]. На оборотной стороне этого клочка, единственного уцелевшего от записок Пушкина, веденных в Михайловском, сохранилось несколько строк о посещении деда Ганнибала в Петровском: «…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести, я не поморщился – и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через четверть часа он опять попросил водки – и повторил это раз пять или шесть до обеда. Принесли. кушанье. Поставили» [760]. Анненков дал сочный комментарий к этой записи Пушкина:

Забавно, что водка, которой старый арап потчевал тогда нашего поэта, была собственного изделия хозяина: оттуда и удовольствие его при виде, как молодой родственник умел оценить ее и как развязно с нею справлялся. Генерал от артиллерии, по свидетельству слуги его, Михаила Ивановича Калашникова, которого мы еще знали, занимался на покое перегоном водок и настоек, и занимался без устали, со страстью. Молодой крепостной человек был его помощником в этом деле, но, кроме того, имел еще и другую должность. Обученный через посредство какого-то немца искусству разыгрывать русские песенные и плясовые мотивы на гуслях, он погружал вечером старого арапа в слезы или приводил в азарт своей музыкой, а днем помогал ему возводить настойки в известный градус крепости, при чем раз они сожгли свою дистилляцию, вздумав делать в ней нововведения, по проекту самого Петра Абрамовича. Слуга поплатился за чужой неудачный опыт собственной спиной, да и вообще, – прибавлял почтенный старик Михаил Иванович, – когда бывали сердиты Ганнибалы, все без исключения, то людей у них выносили на простынях. Смысл этого крепостного термина достаточно понятен и без комментариев[761].

II

9 августа 1824 г. Пушкин прибыл на место своей ссылки – в имение матери, в сельцо Михайловское. Здесь он застал в сборе всю семью – «дражайших» отца и мать, брата Льва, «потешного 19-летнего юнца», сестру Ольгу, «27-летнее небесное создание». Пушкины ютились в старом барском доме, одноэтажном, деревянном, на каменном фундаменте. Устраивал и обставлял дом в половине XVIII века самый грозный из Ганнибалов – прадед Пушкина Осип Абрамович. Крепостное хозяйство Пушкиных было незначительно. Правда, земли было много. При селе Михайловском с рядом деревень, из которых некоторые по временам существовали только по имени (население переводилось в другие), – Касохново, Поршугово, Лаптево, Вороново, Морозово, Махнино, Лежнево, Цыболово, Брюхово, полусельцо Рысцово, – числилось 1965 десятин, в том числе пахотной – 848, под покосом – 216, под лесом – 320, под озерами —471, под мызою, деревнями, огородами, ручьями и дорогами —108[762],III. И на этом пространстве, кроме господ, обитало дворовых и крестьян по 7-й ревизии 1816 г. – мужского пола– 88, женского пола – 99, а по 8-й ревизии 1833 г. – 80 мужского и 100 женского пола. Господской запашки было 71 десятина. На мужиков нажим был большой: в 1836 г. 80 ревизских душ держали 67 тяголIV – 32 в барщине, 13 в оброке и 22 в подушном. Дворни в 1816 г. при барском доме было всего 31 человек, 12 мужчин и 19 женщин, в 1825 г. – 13 мужчин и 16 женщин[763]. Старые Пушкины были помещиками беспечными и нерадивыми, в хозяйство они не входили и во всем полагались на лиц, ими поставленных и облеченных доверием. А их доверенные не особенно радели о хозяйском интересе и больше думали о собственном обогащении, чем о пополнении хозяйского сундука. В 1824 г. приказчиком или, выражаясь высоким штилем, управляющим был Михайло Иванов Калашников, уже известный нам крепостной гусляр и усладитель досугов Петра Ганнибала, у которого он прошел хорошую крепостную школу и, кроме того, научился самогонному делу. В 1824 г. было ему лет за 50, жил он в Михайловском с своей женой Василисой Лазаревной: она была на три года моложе его. У него была большая семья. Сыновья работали и жили на стороне. Только старший Федор в это время (1824–1825) был при нем с своей женой. За Федором шли Василий, Иван, Петр, Гаврила. Была и дочь.

Калашников был особливо доверенным человеком Сергея Львовича Пушкина и семьи Пушкиных. Кроме Калашникова, важным лицом в хозяйственной жизни Михайловского имения была Роза Григорьевна, домоправительница или экономка, поставленная на эту должность матерью Пушкина. Не последняя спица в хозяйственной колеснице была и знаменитая Арина Родионовна, няня Пушкина. Она смотрела за дворовыми девушками, работавшими в барском доме, ткавшими и вышивавшими господские уроки. В старостах во время пребывания Пушкина в Михайловском ходил мужик Архип; через него приводились в подчинение михайловские мужики.

В состоянии крайнего возбуждения, раздраженный и озлобленный, прибыл Пушкин в Михайловское – из шумного города, от моря, от голубого неба полудня – в далекий северный уезд, под пасмурное осеннее небо, в страну докучливого дождя, в глухую деревушку.

…Слезы, муки,

Измена, клевета, все на главу мою

Обрушилося вдруг. Что я, где я? Стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И все передо мной затмилося![764]

Много лет спустя, в сентябре 1835 г., посетив Михайловское, Пушкин вспомнил, с какими чувствами он прибыл в Михайловское и жил первое время. «Я видел изменника в товарище минутном. всяк предо мной казался мне изменник или враг. был ожесточен. бурные кипели в сердце чувства, и ненависть, и грезы мести бледной».[765]

Запутанный клубок чувств обуревал душу Пушкина. Муки ревности, страдания и горести любви, оборванной насильственной рукой, раны самолюбия, глубоко уязвленного, разбитые мечты о свободе, о бегстве за границу – на фоне хмурой реальной псковской действительности выливаются в безмерное чувство скуки. «Бешенство скуки снедает мое глупое существование»[766] – писал Пушкин княгине В. Ф. Вяземской через два месяца после приезда.

Семейная обстановка, в которую попал Пушкин, совсем не содействовала смягчению настроения, успокоению. «Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро все переменилось»[767]. Главная основа семейного раздора Пушкина с отцом коренилась в полной их отчужденности. П.А. Осипова, отлично знавшая семью Пушкиных, верно заметила: «Причина вечных между ними несогласий есть страшная мысль, которая, не знаю отчего, вселилась с обеих сторон в их умах. Сергей Львович думает, и его ничем нельзя разуверить, что сын его не любит, а Александр уверен, что отец к нему равнодушен и будто бы не имеет попечения об его благосостоянии»[768]. Так оно и было: отец и сын не любили друг друга и просто были весьма равнодушны друг к другу. В 1824 г. действие этой основной причины несогласий было усугублено ссыльным, поднадзорным положением Пушкина. Родители Пушкина были крепко испуганы отношением правительства к сыну, они боялись, как бы подозрительное и опасное недружелюбие официальных сфер каким-либо углом не задело их. Сергей Львович, благонадежный дворянин, известный в губернии как по «добронравию», так и по «честности», имел слабость принять от предводителя дворянства поручение смотреть за сыном и давать отчет о его поведении. Понятно, что жизнь в семейном кругу стала в известном смысле адом для Пушкина. «От этого происходит то, что я провожу верхом и в полях все время, что я не в постели»[769]. Натянутые отношения привели к грандиозной скандальной сцене между отцом и сыном. Отец громогласно вопил, что сын его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить, а сын готов был просить по начальству о переводе его из Михайловского в одну из крепостей. Дело могло кончиться плохо для Пушкина, но вмешались П. А. Осипова, В. А. Жуковский, и, наконец, благоразумие самого Пушкина одержало верх. Семейная склока завершилась полным разрывом отношений отца и сына, и надолго. В сущности, у Пушкина никакого сближения с отцом и не произошло. В начале ноября двинулся из Михайловского Лев Пушкин, через несколько дней – сестра Ольга; ее отвез в Петербург приказчик Михайло Иванович. Пушкин перенес на время свою резиденцию в Тригорское к П. А. Осиповой и в Михайловском после отъезда сестры и брата бывал редко. Наконец, 18–19 ноября покинули свое имение и старики ПушкиныV.

III

Поэт остался один; настало некоторое успокоение его раздраженным нервам. Он возвратился к своим художественным работам, и даже «скука – холодная муза» не помешала расцвету творчества. Жизнь вступала в размеренный круг. Сократились его путешествия в Тригорское, где с нетерпением всегда ждал его женский цветник – сама П.А. Осипова, 43-летняя вдовушка, и девушки, девушки без конца, дочери от первого брака с Вульф– Аннета и Евпраксия, падчерица по второму браку Александра Ивановна, племянницы – Netty (Анна Ивановна, впоследствии по мужу Трувеллер), Анна Петровна Керн. Тригорское и женщины Тригорского прославлены в биографии Пушкина, быть может, в такой мере, какая действительностью не оправдывается. Надо вспомнить трезвое слово Анненкова:

Всех женщин Тригорского Пушкин почтил стихотворными изъяснениями, похвалами, признаниями и проч. Пусть же читатель представит себе деревянный, длинный одноэтажный дом, наполненный всей этой молодежью, весь праздный шум, говор, смех, гремевший в нем круглый день от утра до ночи, и все маленькие интриги, всю борьбу молодых страстей, кипевших в нем без устали. Пушкин был перенесен из азиатского разврата Кишинева прямо в русскую помещичью жизнь, в наш обычный тогда дворянский сельский быт, который он так превосходно изображал потом. Он был теперь светилом, вокруг которого вращалась вся эта жизнь, и потешался ею, оставаясь постоянно зрителем и наблюдателем ее, даже и тогда, когда все думали, что он без оглядки плывет вместе с нею. С усталой головой являлся он в Тригорское и оставался там по целым суткам и более, приводя тотчас в движение весь этот мир. Пушкин остается хладнокровным зрителем этих скоропреходящих бурь, спокойно и даже насмешливо отвечает на жалобы их жертв и, как ни в чем не бывало, погружается в свои занятия, соображения, чтения[770].

Но необходимо здесь же отметить, что первые месяцы пребывания в Михайловском Пушкин удалялся в Тригорское не потому, что его уж так влекло туда, а, пожалуй, единственно по той причине, что уж очень тяжела была ему жизнь на лоне семьи. Он спасался в Тригорское от благонравнейшего родителя, но еще не почувствовал вкуса к тригорским барышням, и его отзывы о них этого времени резки и беспощадны. Так, около 15 октября он писал Вяземской о дочерях П. А. Осиповой, что они довольно дурны во всех отношениях и играют ему Россини; а в начале декабря он доводил до сведения сестры, что ее тригорские приятельницы несносные дуры, кроме матери[771].

После отъезда родных уединение Пушкина, по его собственному выражению, стало совершенным. Пушкин занял в родительском доме одну комнату, с окном на двор. Вход к нему был прямо из коридора, а в коридор входили через крыльцо. Режим экономии заставил няню Пушкина воздержаться от отапливания остальных комнат дома и между ними большого зала с бильярдом, на котором Пушкин любил играть в два шара. Отапливалась еще одна комната по другую сторону коридора, дверь против двери комнаты Пушкина. Здесь жила сама няня, и здесь же работали на пяльцах крепостные швеи под ее началом.

В позднюю осень и зиму 1824 г. день Пушкина складывался так: «До обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки!.. Каждая есть поэма»[772]. Почти то же писал Пушкин через месяц. «Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством (Осиповой, в Тригорском), и то вижу его довольно редко – совершенный Онегин – целый день верхом – вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны. Она единственная моя подруга – и с нею только мне не скучно…»[773]

Но в это время оживляется его переписка, и тон ее меняется. Правда, попадаются еще редкие напоминания о скуке, больше, так сказать, по обязанности ссыльного. Но они оттесняются на задний план энергичными и живыми выражениями чувств. Какой-то новый прилив уверенной бодрости! Ожили вновь литературные интересы, Пушкин засыпает брата, своего постоянного корреспондента и комиссионера, просьбами о книгах, запросами о литературных друзьях. Книги и вещи, о которых писал в это время Пушкин брату, должен был доставить Михайло. Этот михайловский приказчик, отвезший сестру поэта в Петербург, застрял там, был свидетелем знаменитого наводнения, вернулся только в начале декабря и доставил все благополучно. Только библии и перстня не вручил ему Лев Сергеевич. А Пушкин так просил брата прислать перстень. «Грустно без перстня, рискни с Михайлом»[774], но Лев Сергеевич не рискнул.

IV

В зимнем одиночестве нетопленного барского дома внимание Онегина – нет, Пушкина (а ведь с себя писал он Онегина!) – потянулось через коридор в комнату няни, к пяльцам, над которыми мелькали руки крепостных подданных, и избрало одну из дворовых девушек. Она показалась Онегину,—т. е. Пушкину (а Онегин был соблазнителем!), – доброй, милой, очень милой, она понравилась Пушкину. Но ведь она была крестьянка. Что ж? Не все ли равно? 8 декабря Пушкин писал приятелю Родзянке, очень плохому поэту, трудившемуся над романтической поэмой «Чуп»: «…Поговорим о поэзии, т. е. о твоей. Что твоя романтическая поэма Чуп? Злодей! не мешай мне в моем ремесле – пиши сатиры хоть на меня; не перебивай мне мою романтическую лавочку. Кстати: Баратынский написал поэму (не прогневайся. про Чухонку), и эта Чухонка, говорят, чудо, как мила!) – А я про Цыганку; каково! Подавай же нам скорее свою Чупку– ай да Парнасс! ай да Героини! ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую же тебе надобно, проклятый Феб? Гречанку? Итальянку? Чем их хуже Чухонка или Цыганка <…..> одна – <…>! т. е. оживи лучом вдохновения и славы» [775].

Так вот Пушкин и оживил лучом вдохновения и славы милую и добрую крестьянскую девушку, склонившуюся над пяльцами. Лицейский друг Пушкина Пущин навестил ссыльного поэта в Михайловском в январе 1825 г. и подметил увлечение Пушкина. После первых восторгов радостной встречи друзья обнялись и пошли ходить: обоим нужно было вздохнуть. Пущин вспоминает:

Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным его исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понято без всяких слов. Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках. Мы полюбовались работами, побалагурили и возвратились восвояси. Настало время обеда. Алексей (человек Пущина) хлопнул пробкой, начались тосты за Русь, за лицей, за отсутствующих друзей и за «нее». Незаметно полетела в потолок и другая пробка. Попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйской наливкой. Все домашние несколько развеселились, кругом нас стало пошумней, праздновали наше свидание[776].

Кроме этого свидетельства Пущина о начальной стадии крестьянского романа, мы располагаем еще одним, относящимся уже к заключительной стадии и идущим от самого Пушкина. Роман завершился или был прерван (не знаю, что вернее) беременностью девушки, и Пушкину пришлось принять меры. В начале мая 1826 г. Пушкин отправил подругу к князю Вяземскому, другу и приятелю, с следующим письмом: «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать, целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах[777]. При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хотя бы в Остафьево[778]. Милый мой, мне совестно, ей-богу, но тут уж не до совести!»[779]

Ответ Вяземского на это письмо последовал 10 мая, но он разошелся с новым письмом Пушкина к Вяземскому, письмом, в котором поэт спрашивал приятеля: «Видел ли ты мою Эду? Вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила?»[780] Стоит привести и заключительные строки письма Пушкина, которые дают поучительный материал для своевременных размышлений: «Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум. Законная <…..> род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. Ты, может быть, – исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если лет еще 10 был холостой. Брак холостит душу»[781].

Вяземский оказался еще рассудительнее Пушкина. Он ответил:

Сей час получил я твое письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено оно мне твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. Какой же способ остановить дочь здесь и для какой пользы? Без ведома отца ее сделать этого нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своем. Мой совет – написать тебе полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда волею божиею ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или дурном исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде. Я рад был бы быть восприемником и незаконного твоего Бахчисарайского фонтана, но страх завязать новую классико-романтическую распрю, хотя бы с Сергеем Львовичем или с певцом Буянова, но оно не исполнительно и не удовлетворительно[782].

Другого делать, кажется, нечего, как то, что я сказал, а во всяком случае мне остановитьVI девушки (оu реu s’en fautVII) нет возможности[783].

Пушкин внял советам друга. 27 мая он писал Вяземскому из Пскова: «Ты прав, любимец муз, – воспользуюсь правами блудного зятя и грядущего барина и письмом улажу все дело. Должен ли я тебе что-нибудь или нет? Отвечай. Не взял ли с тебя чего-нибудь мой человек, которого я отослал от себя за дурной тон и за дурное поведение?»[784]

Этими свидетельствами и исчерпываются все наши сведения о крестьянском романе Пушкина. К ним, пожалуй, нужно прибавить еще одно, правда, внушающее мне некоторое недоверие по соображениям хронологическим, упоминание, сделанное И. П. Липранди. Он передает слова Льва Пушкина, приурочивая их к 1826 г.: «Лев Сергеевич сказал мне, что брат связался в деревне с кем-то и обращается с предметом – уже не стихами, а практической прозой»[785].

V

Но почему я думаю, что в рассказе Пущина от января 1825 г. и в переписке Пушкина с Вяземским от мая 1826 г. идет речь об одной и той же девушке? Быть может, Пущин видел одну девушку, а к Вяземскому Пушкин отсылал другую? Быть может, надо с места говорить о двух крепостных романах? Такие вопросы могут быть поставлены с полным основанием. Они и были предложены В. В. Вересаевым сначала в заседании Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности, где я докладывал свою работу, а затем в печати[786]. В моем построении это место уязвимое. Математических доказательств единства лица у меня нет, но соображения порядка психологического я могу выставить. Мое мнение опирается на общее представление о личности Пушкина: разные стороны жизни Пушкина и с разных точек зрения освещены в многочисленнейших свидетельствах современников, его друзей, врагов, родственников, но на основании изучения всего этого материала я могу достоверно утверждать, что я не знаю за ним одной славы – славы профессионального растлителя дворовых девок. Если девушка в рассказе Пущина одна, а в переписке Пушкина с Вяземским – другая, то уж, конечно, Пушкин был крепостным развратником – что ни год, то новая девка– и такая худая слава не лежала бы, а облетала окрестные деревни, сохранилась бы в памяти современников, и уж Вульф-то, обильно практиковавший право первой ночи в своих крепостных доменах, не преминул бы изложить и пушкинские подобные случаи, а даже у этого специалиста по крепостной клубничке таких указаний нет, но их вообще нет.

Общее же представление Вересаева о Пушкине в любовном быту иное. У него навязчивая идея о цинизме Пушкина; не обнаруживая большой проницательности и разнообразия, Вересаев и нас хочет уверить в том, что едва ли не самой отличительной, во всяком случае не редкой чертой отношений Пушкина к женщинам был исключительный цинизм. Правда, утверждения Вересаева о цинизме Пушкина в конце концов аргументированы не обстоятельно, но, при наличности такого воззрения на природу любовной стихии Пушкина, наши соображения о неприемлемости двух крепостных романов, конечно, не имеют для него силы. Тут расхождение в основных взглядах.

Вересаев пытается основать свою точку зрения и обращается к анализу источников; его интерпретация рассказа Пущина отличается критической беспомощностью, но поражает неожиданностью[787]. В общем же может служить показательной: именно так интерпретировать не годится. Приходится поэтому вернуться к рассказу Пущина. По доброму филологическому обычаю не худо начать с контекста. Берем рассказ о посещении няниной комнаты, которая служила и девичьей: всего-то в доме отапливались две комнаты, отделенные коридором одна от другой, самого Александра Сергеевича и няни. С утра, с момента приезда Пущина, поэт и его друггость вели беседу о прошлом, о настоящем, о политическом положении. В глазах Пущина Пушкин вырос, он был признанным врагом правительства, политическим ссыльным. «Вообще, Пушкин показался мне несколько серьезнее прежнего, сохраняя однако ж ту же веселость; может быть, самое положение его произвело на меня это впечатление», – пишет Пущин. Разговор зашел о тайном обществе, Пущин признался Пушкину в своей принадлежности к нему. Пушкин разволновался. «Я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, – по многим моим глупостям», – сказал Пушкин другу. «Молча, я крепко расцеловал его, – вспоминает Пущин, – мы обнялись и пошли ходить: обоим нужно было вздохнуть». Непосредственно за этой фразой идет интересующее нас место: «Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понято без всяких слов»VIII.

Все просто и ясно в этом рассказе. Вошли в девичью, и Пущин сразу приметил одну фигурку среди крепостных швей: уж очень резко отличалась она от других, чем? да своею внешностью, своим милым видом, своею привлекательностью! Пущин, сам большой ходок по женской части, сразу остановил свое внимание на крепостной девице – такую трудно пропустить, – посмотрел на нее, вспомнил любовные шалости в дни общей юности, прелесть-польку АнжеликуIX, и заключение сразу созрело: тут не без любовного приключения – такую трудно пропустить. Но задать вопроса не решился. Сознавая исключительность положения Пушкина, проникнувшись чувством уважения к этому новому для него Пушкину, Пущин после беседы о важных материях счел неделикатным и нетактичным повернуть разговор на шалости любви. Он посмотрел на Пушкина и увидал, что Пушкин прозрел его шаловливую мысль и улыбнулся. Пущин поймал Пушкина: он удостоверился, что тут любовная игра. Все было понято без слов. Вот весь ясный смысл рассказа Пущина.

Но что сделал Вересаев с этим тонким и прелестным воспоминанием о сцене без слов в девичьей барского дома сельца Михайловского? Он опрокинул на голову все вещи в своем толковании. Вот оно, неожиданное и поразительное своей свежей наивностью:

В толковании Щеголева остается совершенно непонятным, – чем привлекла к себе внимание Пущина «фигурка» одной из швей? Почему привлекла внимание именно фигурка, а не лицо? Какие «заключения» делает Пущин, глядя на девушку, почему боится «оскорбить» Пушкина своею догадкою? Что такое было понято без всяких слов? Ясно, что девушка была беременна. Замужние женщины обычно уже не работали с дворовыми девушками, – и вполне естественна была его догадка. И он взглядом спросил Пушкина: «что, брат, твое дело?» И Пушкин в ответ улыбнулся значительно: «мое!» Дело происходило 11 января 1825 г. Пушкин прибыл в Михайловское 9 августа 1824 г. Максимальный срок– пять месяцев. А как раз для «легкого», «физиологического» сближения много времени не требовалось, особенно для такого мастера в любовных делах, каким был ПушкинX.

При своем внимании – как представляет себе Щеголев в подробностях сцену, описываемую Пущиным? Фигурка девушки привлекла к себе внимание Пущина – чем? Своей необычайной красотою, изяществом? Какова была «шаловливая мысль» Пущина, которую прозрел Пушкин? Неужели такая: «надеюсь, ты такой красотки не пропускаешь своим вниманием?» И Пушкин ему в ответ: «дурака нашел! Конечно, не пропускаю!» Неужели это соответствует стилю отношений между Пущиным и Пушкиным при встрече их в Михайловском?XI

Вот это называется, озарило! Ну, вопросы, направленные по моему адресу и повергающие Вересаева в недоумение, можно отставить; в моем объяснении отрывка Пущина даны простые и исчерпывающие ответы, построенные исключительно на правильном чтении и толковании текста. Попробую теперь подойти к существу открытия Вересаева и воспользуюсь соображениями вне текста, так сказать, со стороны. Итак, девушка была беременна, что Пущин сразу и заметил. Молодая команда, среди которой важно прогуливалась няня с чулком, была немногочисленна. Дворовых девушек в сельце Михайловском было немного; если всех-то девиц сосчитать, пользуясь ревизскими сказками VII ревизии 1816 г., так их наберется в 1824–1925 гг. в возрасте от 10 до 30 лет 8 человек: Агафья, Анны Ивановой дочь, 21 года, да Аграфена, Михайлы Григорьева, 19 лет, да Дарья, вдовы Степаниды Петровой, – 27 лет, да Василиса, племянница вдовы Ульяны Григорьевой, – 27 лет, да Ольга, дочь Ивана Максимова, – 14 лет, да другая Ольга, Михайлы Иванова, 19 лет, да девчонки по 11 году– Катерина, Егора Федорова дочь, и сестра Дарьи – Анна. Может быть, еще прибавить двух-трех. Вот и вся команда. Пущин, как вошел, так тотчас, так тотчас и заметил беременную девушку. Если никогда не видал ее раньше и тотчас заметил, значит внешние признаки бросались в глаза, живот выдавался даже под крестьянским сарафаном, как известно, форм не облегавшим, а скрывавшим их. На каком же месяце Пущин застиг беременную девушку? Вересаев правильно приводит даты приезда Пушкина в Михайловское 9 августа 1824 г. и посещения Пущина 11 января 1825 г., и устанавливает пятимесячный срок беременности для девушки, исходя, очевидно, из непреклонного убеждения, что первым делом Пушкина по прибытии в Михайловские сени было растление крепостной девицы. Как это, однако, соответствует психическому состоянию, в котором пребывал Пушкин в первые дни жизни в Михайловском!

…Слезы, муки,

Измена, клевета, все на главу мою

Обрушилося вдруг…

Что я, где я? Стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И все передо мной затмилося![788]

Но пусть точка в точку пять месяцев, если этого желает пушкинист Вересаев! Но врач Вересаев сочтет ли возможным утверждать, что не акушер, не медик, а просто молодой человек, в роде Пущина, может сразу по первому взгляду опознать беременность пяти месяцев, да еще женщины, рожающей в первый раз, да еще в таких условиях, в каких находился Пущин? Нет, пятимесячная беременность не может быть опознана не специалистом – этот решительный ответ я получил от целого ряда практиков-гинекологов. А если отойти от максимализма Вересаева и считать, что Пушкин и не сразу, и не в первые дни по приезде занялся любовными делами с крестьянской девой, то тогда Вересаеву пришлось бы исчислять беременность не пяти, а всего лишь на пятом месяце, а в это время только по внешним признакам, без осмотра, не разберется и акушер. А раз это так, раз врач побивает пушкиниста, то аннулируется и открытие Вересаева, исключается всякая возможность иного толкования рассказа Пущина, кроме простого и ясного. А затем надо сказать начистоту. Помещичий уклад нам известен: ежели бы беременность крепостной девки бросалась сразу в глаза, как она бросилась Пущину– Вересаеву, то эта «тяжелая» девушка уже не сидела бы среди дворовых швей и не кидалась бы в глаза своим «срамом». Этот срам уже был бы покрыт так, как он был покрыт в 1826 г. Толкование Вересаева просто вздорно, но, однажды вздернув себя на дыбы, он продолжает оставаться в сем неудобном положении.

Столь же натянуто и объяснение, предложенное Вересаевым дальнейшим строкам рассказа Пущина: «Настало время обеда. Алексей (человек Пущина) хлопнул пробкой, начались тосты за Русь, за лицей, за отсутствующих друзей и за „нее“. Незаметно полетела в потолок и другая пробка. Попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйской наливкой. Все домашние несколько развеселились»XII. Надо перечесть эти строки непредубежденно и просто. Все просто и ясно, содержание этих строк не вызывает сомнений и не требует комментарий. Все было так, как описывал Пущин. Обедали – не в девичьей, конечно; за столом были только друзья – Пущин и Пушкин; за обедом хлопотала и суетилась няня. Служил человек Пущина– Алексей. Открыли бутылку, – одну, другую шампанского, выпили за Русь (тост принципиальный – за Русь; он включал тост и за свободу), за лицей, друзей и за «нее». Все было понято без слов, так же, как раньше при встрече в девичьей. За «нее» – героиню любовного приключения! За стольких героинь пили раньше друзья. Няню угостили тут же шампанским и послали – то ли няню, то ли Алексея – в девичью, потчевать девушек хозяйской наливкой. Чего проще, чего действительнее эта картина!

Толкование Вересаева поистине похоже на «самое фантастическое притягивание за волосы невозможных фактов, которые хотя бы с самыми вопиющими натяжками можно было» выставить против Щеголева. Стоит просмаковать густо глубокомысленный комментарий Вересаева.

«Тост, между прочим, – за „нее“. Кто это „она“?»

…Просто и ясно, но Вересаев погружается в задумчивость…

«Здесь можно разуметь либо „свободу“ (ср. в послании к В. Л. Давыдову: «за здоровье тех (неаполитанских карбонариев) и той (свободы) до дна, до капли выпивали)».

…Какое парение в высоту! и даже с ученой обстановочкой, даже с «притягиванием за волосы цитат». Вересаев чувствует, что парение излишне, не помогает.

«Либо, если искать женщину…»

..Так-то ближе к делу. Вересаев выходит из задумчивости, ищет женщину. готов искать где угодно, лишь бы не за стеной…

«то всего вероятнее – графиню Воронцову:»

..придумал! Но почему? почему не Ризнич, не Раевская? Двоеточие готовит объяснение…

«Пушкин, по сообщению Пущина, говорил ему, что приписывает удаление свое из Одессы козням графа Воронцова из ревности».

…Отсюда все же далеко до тоста «за нее» – за Воронцову. Нужен вольт, и Вересаев его делает…

«значит, посвятил Пущина в тайну своих отношений с Воронцовой»XIII.

Новый дар Вересаева пушкиноведению! Откуда же значит? Обращаемся к источнику и к подлинному тексту рассказа Пущина.

«Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню: он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности; думал даже, что тут могли действовать смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые его разговоры о религии. Мне показалось, что он вообще неохотно об этом говорил; я это заключил по лаконическим отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я просил оставить эту статью, тем более что все наши толкования ни к чему не вели, а только отклоняли нас от другой, близкой нам беседы»XIV. Ну, по совести, ведь никак нельзя из этих строк вывести утверждение, «что Пушкин посвятил Пущина в тайну своих отношений с Воронцовой». А Вересаев с бесцеремонной неосторожностью это делает, но ведь это значит только «самый откровенный импрессионизм, самое безудержное фантазирование»! Дальше идут критические упражнения или, вернее, восклицания Вересаева.

«Щеголев этот тост за „нее“ толкует, как тост за ту дворовую девушку-швею, которая привлекла к себе внимание Пущина».

…Доносится вопль из критической пустыни Вересаева.

«Вещь, совершенно немыслимая ни в психологическом, ни в бытовом отношении».

…Такому абсолютному утверждению нужны же какие-нибудь фактические подкрепления. Вересаев требует их от меня!..

«Хотя бы Щеголев обратил внимание на такую деталь: „попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйскою наливкою“. Пьют за нее шампанское, а самой ей наливают наливку! Тост совершенно невозможный, если мы реально представим себе Пушкина и крепостную девушку-швею за пяльцами»XV

…Нет, не могу дать подкрепления Вересаеву. Ничего невозможного, ничего странного в этой детали не вижу. Да, в барской комнате пьют господа шампанское, а в девичью, где среди швей сидит и она, посылают наливку. Ничего не поделаешь! Пушкин не пригласил ее к столу, а тост был за нее, за отсутствующую. Все между Пущиным и Пушкиным было понято без всяких слов. Хотя бы Вересаев обратил внимание на такую деталь: шампанское привез Пущин и захватил он в Острове всего три бутылки: две распили за обедом, одну за ужином. Хотя бы Вересаеву пришла на помощь «хорошая художественная выдумка», но и этого не случилось.

Итак, рассказ Пущина не дает оснований к заключению, что Пущин имел дело с первой живой брюхатой грамотой; становится легче, и, значит, Вересаев не лишил нас логической возможности думать, что Пущин в январе 1825 г. видел ту девушку, которую через год Пушкин отослал беременной. Вопреки «чреватому» толкованию Вересаева мне именно кажется (увы! только кажется, а утверждать не смею!), что Пущин застал именно начальный момент любовного приключения, быть может, еще и не разрешенного физиологически.

VI

Но что же нам делать с этими давно известными сообщениями? Как нам вставить в биографию поэта этот крестьянский роман? Биографы и исследователи самым решительным образом обходили этот момент жизни Пушкина, просто отмахиваясь рукой. не то по чувству целомудрия, хотя бы и лицемерному, не то в силу досадливого и неприятного сознания социальной неправды. Впрочем, есть один писатель по пушкинским вопросам, так сказать, пушкинист-импрессионист, который вошел в пространный анализ этого романа и пришел к нелепым выводам: это – В. Ф. Ходасевич в его книге «Поэтическое хозяйство Пушкина»[789]. О его неосновательных соображениях я еще буду говорить дальше, а пока приведу лишь сделанную им общую характеристику пушкинского романа: «Можно предположить лишь то, что со стороны Пушкина было легкое увлечение с несомненной чувственной окраской – типичный роман молодого барина с пригожей крепостной девушкой. Вряд ли также будет ошибкою, если допустим, что роман носил некоторый отпечаток сельской идиллии, отчасти во вкусе XVIII столетия, и слегка походил на роман Алексея Ивановича Берестова с переодетой Лизой Муромской в «Барышне-крестьянке». Почти такую же оценку дает и другой писатель по пушкинским вопросам П. К. Губер: «Это был типический крепостной роман, – связь молодого барина с крепостной девкой» [790].

Я никак не могу согласиться с такой характеристикой. Если брат и интимные друзья Пушкина ни словом не обмолвились о крестьянском романе поэта, так только потому, что, коснея в своих классовых дворянских чувствах, они полагали пустяшной и не достойной даже мимолетного упоминания связь барина со своей крепостной и считали, что связь исчерпывается лишь моментом физиологическим и не дает оснований к надстройкам романтическим. А кроме того, сам Пушкин довольно тщательно укрывал от посторонних взоров эту любовную историю, да и в рукописях своих он оставил слишком мало высказываний, относящихся к этому моменту, но все же тем немногим, что он оставил, следует воспользоваться. Рассказать о жизненной правде в этом эпизоде для Пушкина было бы так же трудно, как писать мемуары. «Писать мемуары заманчиво и приятно. Никого так не любишь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, – на том, что посторонний прочел бы равнодушно»[791].

Против легкого характера увлечения Пушкина говорит самая длительность связи. Начальный момент романа, по свидетельству Пущина, падает на январь 1825 г. или даже на декабрь 1824 г., и только в мае следующего года Пушкин отпускает или отсылает девушку в период беременности, еще незаметной для окружающих. Из сообщения Вяземского можно заключить, что отец и семья, с которыми ехала девушка через Москву в Болдино, еще не знали о грехе дочери. Итак, год с лишком тянулась связь барина с крестьянкой, и никак нельзя характеризовать ее, как легкое увлечение.

Для кого угодно, но не для Пушкина это увлечение могло быть легким. В поэзии Пушкина совесть говорила властным языком, и мотив раскаяния, покаяния часто звучал в его художественном творчестве. С необычайной силой запечатлен этот мотив в стихотворении «Когда для смертного умолкнет шумный день…»:

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья.

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток: —

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю [792].

А ведь это он, Пушкин, написал патетический протест против крепостной действительности!

Но мысль ужасная здесь душу омрачает:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает:

Везде невежества губительный позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца;

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее тащится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея;

Здесь девы юные цветут

Для прихоти развратного злодея…[793]

Нельзя не подчеркнуть, что в первой части этого стихотворения Пушкин описывает как раз Михайловское таким, каким оно виделось ему с балкона господского дома:

…Люблю сей темный сад,

С его прохладой и цветами,

Сей луг, уставленный душистыми скирдами,

Где светлые ручьи в кустарниках шумят.

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины,

Где парус рыбаря белеет иногда,

За ними – ряд холмов и нивы полосаты,

Вдали – рассыпанные хаты,

На влажных берегах бродящие стада,

Овины дымные и мельницы крылаты…[794]

В этой обстановке и разыгрывался роман Пушкина с юной крестьянской девой. И обстановка, и социальное неравенство не могли не напоминать Пушкину его же слов о помещичьей прихоти и не могли не усложнить его чувства. Недаром и наблюдательный Пущин отнесся к роману своего друга с большей чуткостью и осторожностью, чем Вересаев и Ходасевич. Пущин боялся оскорбить Пушкина неуместным намеком, а Пушкин, поняв, что Пущин догадался, улыбнулся значительно. А потом они пили за «нее». И по этим соображениям нельзя свести этот роман к физиологическому инстинкту, оголенному от всякой романтики. Не для помещичьей же прихоти расцветала крестьянская девушка над пяльцами, под наблюдением няни? А может быть, и для прихоти! Может быть, для прихоти только поначалу?

Пушкин углублялся в самого себя и писал «Онегина». На рубеже 1824 и 1825 гг. в главе четвертой «Онегина». Пушкин закончил историю деревенского романа Татьяны блистательной отповедью Онегина бедной Татьяне. Татьяна, выслушав урок Онегина, увядает, бледнеет, гаснет, а Онегин? Онегин, как и Пушкин, еще в деревне, и, возвращаясь к Онегину, Пушкин описывает собственную деревенскую жизнь. «В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь», – признавался Пушкин Вяземскому[795].

Прогулки, чтенье, сон глубокой,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая…[796]

По правде жизни следовало бы дальше показать деревенские интимности и эту самую белянку черноокую, и что вышло у Онегина с этой черноокой белянкой, помимо младых и свежих поцелуев. Ну, Татьяну отчитал, отвергнул, а белянку соблазнил., но Пушкин предпочел не развивать вскользь брошенного намека.

VII

Нам необходимо заглянуть еще и в финляндскую повесть Баратынского, названную по имени героини «Эдой»[797]. Соблазненную девушку, отосланную в Болдино, Пушкин называет «моей Эдой», но что общего между Эдой и девушкой из Михайловского, какие основания были у Пушкина для сравнения? Эда Баратынского – финка, отца простого дочь простая, блиставшая красой лица, души красой, «добренькая» Эда. Герой романа– русский офицер. Эда любит гусара, но боится его, боится ему отдаться. – «Нам строго, строго не велят дружиться с вами, говорят, что вероломны, злобны все вы, что вас бежать должны бы девы, что как-то губите вы нас, что пропадешь, когда полюбишь, и ты, – я думала не раз, – ты, может быть, меня погубишь». Поэма – психологическая история обольщения Эды. Герой, не любя, увлекает Эду к падению.

Питомец буйного веселья

В пустыне скучной заключен,

За милой Эдой вздумал он

Поволочиться от безделья.

Герой владел хладным искусством любовной ласки, гордился жалкою наукой обманов:

Едва пора самопонятья

Пришла ему; наперерыв

Влекли его к себе в объятья

Супруги, бывшие мужей

Чресчур моложе, иль умней.

И жадно пил он наслажденье,

И им повеса молодой

Избаловал воображенье,

Не испытав любви прямой.

Эда уступила хладному искусству, ответила горячей любовью; но гусар ушел в поход, и Эда не вынесла разлуки: «кручина злая ее в могилу низвела». Баратынский заставляет своего героя измениться. Похоть первоначальная превращается в искреннее чувство. Он тронут был ее любовию невинной:

Увы, мучительное чувство

Его тревожило потом!

Не раз гусарским языком

Он проклинал свое искусство;

Но чаще, сердцем увлечен,

Какая дева, думал он,

Ее прелестней в поднебесной?

Душою проще и нежней?

И провиденья перст чудесной

Он признавал во встрече с ней;

Своей подругой неразлучной

Уж зрел ее в мечтах своих;

Уже в тени дерев родных

Вел с нею век благополучной.

Поэма Баратынского понравилась Пушкину необычайно. Прочел он ее в феврале 1826 г., когда плоды его собственного романа уже сказались. «Что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт – всякий говорит по своему. А описания финляндской природы! А утро после первой ночи! А сцена с отцом! – чудо!» – писал Пушкин Дельвигу 20 февраля 1827 г.[798] Немного позже, набрасывая в черновой тетради критические заметки о Баратынском, Пушкин старался уяснить, в чем прелесть поэмы, столь замечательной оригинальной своей простотой, и останавливался на изображении Эды.

«Перечтите сию простую, восхитительную повесть: вы увидите, с какою глубиною чувства развита в ней женская любовь. Посмотрите на Эду после первого поцелуя предприимчивого обольстителя:

Взор укоризны, даже гнева

Тогда поднять хотела дева,

Но гнева взор не выражал.

Веселость ясная сияла

В ее младенческих очах…

Она любит, как дитя, радуется его подаркам, резвится с ним, беспечно привыкает к его ласкам. Но время идет. Эда уже не ребенок:

Своею негою страшна

Тебе волшебная весна.

Не слушай птички сладкогласной!

От сна восставшая, с крыльца

К прохладе утренней лица

Не обращай, и в дол прекрасной

Не приходи…

Какая роскошная черта! Как весь отрывок исполнен неги!» [799]

VIII

Аналогия несомненна: Эда и гусар, Пушкин и крестьянская девушка. От изысканных одесских романов, от блистательных светских красавиц, от аляповатых и претенциозных помещичьих дочек – к простой, милой, доброй девушке.

Я признаюсь – вечернею порой

Милее мне смиренная девица —

Послушная, как агнец полевой[800].

Тема обольщения невинной девушки развита в «Сцене из Фауста» с трагическим углублением. Фауст у Пушкина– герой скучающий и размышляющий: размышленье – скуки семя. Один момент – и Фауст вспомнил чистое пламя любви и чудесный сон первой встречи, но Мефистофель беспощадно разрушает иллюзию Фауста:

Не я ль тебе своим стараньем

Доставил чудо красоты,

И в час полуночи глубокой

С тобою свел ее?

…

Когда красавица твоя

Была в восторге, в упоенье,

Ты беспокойною душой

Уж погружался в размышленье

(А доказали мы с тобой,

Что размышленье – скуки семя),

И знаешь ли, философ мой,

Что думал ты в такое время,

Когда не думает никто?

…

Ты думал: агнец мой послушной!

Как жадно я тебя желал!

Как хитро в деве простодушной

Я грезы сердца возмущал!

Любви невольной, бескорыстной

Невинно предалась она…

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?

На жертву прихоти моей.

Гляжу, упившись наслажденьем,

С неодолимым отвращеньем… [801]

Так вот на какие трагические, безутешные размышления могло навести Фауста – Онегина – Пушкина разрушение девичьей невинности? Но прихоть – да, скажем, прихоть – удовлетворена, а связь длится, и прихоть перестает быть прихотью, и физиологический инстинкт, как у героя Эды, осложняется переживаниями социального порядка. Какое же место заняла связь с крестьянской девушкой, продолжавшаяся свыше года, в жизни Пушкина – в истории его любовного чувства и в его творчестве? Да заняла ли? На последний вопрос должно ответить утвердительно, хотя бы на основании уже приведенных соображений. Труднее ответить на первый вопрос, определить место.

Чем могло питаться любовное чувство Пушкина в 1825 г., когда, укрытый от всех взоров, развивался его роман в Михайловском? Скажем прямо: Пушкин не был моногамистом, и одновременно он мог питать страсть к нескольким объектам. Вспомним «Дориду».

В ее объятиях я негу пил душой;

Восторги быстрые восторгами сменялись.

Желанья гасли вдруг и снова разгорались.

Я таял; но среди неверной темноты

Другие милые мне виделись черты,

И весь я полон был таинственной печали,

И имя чуждое уста мои шептали[802].

Кавказский пленник чувствовал такую же любовную раздвоенность:

В объятиях подруги страстной

Как тяжко мыслить о другой![803]

Но раздваивался Пушкин в любовном чувстве не только между действительностью и воспоминанием, но и между сосуществующими объектами вожделения. В 1825 г., кроме Михайловского, такие объекты могли оказаться только в Тригорском.

О романах Пушкина с тригорскими барышнями– да чуть не со всеми– рассказывают все биографы поэта. Биографами в их совокупности взяты под сомнение все существа женского пола свыше 14 лет, пребывавшие в Тригорском. Сама хозяйка, П. А. Осипова, милая, смешная, оригинальная, маленькая полная женщина 43 лет, вдовевшая с февраля 1824 г., и дочери ее – двадцатипятилетняя Анна Николаевна, сантиментальная, тоскующая, страдающая, болтливая и неглубокая, с растрепанными височками, которые не шли к ее круглому лицу, – и пятнадцатилетняя Евпраксия, на глазах Пушкина расцветавшая из подростка тоже в женщину, с тонкой талией, в золотистых кудрях на полных склонах белых плеч– любви приманчивый фиал, – и девятнадцатилетняя падчерица П.А. Осиповой Александра Ивановна, Алина, девушка пылких чувств и легко возбуждающегося воображения, – и одна племянница, Анна Ивановна, Нетти, нежная, томная, истеричная («вот это женщина!» – слова Пушкина), – и, наконец, другая племянница, Анна Петровна Керн, о которой надо сказать несколько слов особо. Все эти девушки Тригорского отдали дань сердечных увлечений поэту, – «я нравлюсь юной красоте несытымXVI бешенством желаний»[804], говорит о себе Пушкин – все они разновременно были влюблены в Пушкина, но он только снисходил, оставался только зрителем и наблюдателем любовного быта Тригорского даже и тогда, когда все думали, что он без оглядки плывет по волнам этого быта. Правда, и он не обошел своим вниманием ни одной из девушек. Если попытаться внести хронологию в любовную историю Тригорского, то надо, кажется, разбить ее на следующие периоды. Любовные фарсы, потехи падают на первый период – на 1824 г.: больше смеха, чем пылких чувств. Нетти занимает воображение Пушкина в марте 1825 г., в начале 1826 г. Пушкин влюбил в себя Анну Николаевну, летом 1826 г. предметом невинных стихов стала Евпраксия, и где-то посредине путешествие в Опочку и речи в уголку вдвоем с пылкой и страстной Сашенькой Осиповой.

В последнее время любовный быт пушкинской эпохи нашел строгого судью в Вересаеве, судью, но не толкователя. С наивностью, неуместной для судьи, положился Вересаев на свидетельские показания Алексея Вульфа, сына Осиповой, приятеля, друга и ученика Пушкина в любовном деле. Действительно, в историю любовных нравов свидетельства Вульфа вносят яркие и поразительные подробности. Откровенно описывал Вульф, в чем состояли его, Вульфа, романы с девушками. Он, видите ли, проводил их через все наслаждения чувственности, но они оставались девушками; он незаметно от платонической идеальности переходил до эпикурейской вещественности, оставляя при этом девушек добродетельными[805]. Врач по специальности, Вересаев отмечает патологические результаты: у Вульфа постоянные головные боли, которые он сам приписывал «густоте крови», а девушка то и дело «нездорова и грустна». И всем методам платонической любви, по мнению Вересаева, обучал Вульфа никто иной, как Пушкин. Но при чем тут Пушкин? Таков любовный быт той эпохи с неподвижным и жестким брачным укладом, когда разрешенный материалистически роман в помещичьей среде влек неминуемый брак со всеми экономическими последствиями. И, кроме того, помещичий сынок, перенимавший с Запада моды, брал оттуда и образцы любовных сближений. Пушкин – сын своего времени, и не приходится серьезно говорить о нем, как о Мефистофеле, а о Вульфе, как о Фаусте.

Да, Вульф видел в Пушкине не столько учителя, сколько соперника, и не доказано, что Пушкин в своем обращении с сестрами и кузинами своего ученика в науке нежной страсти шел по тому же пути. По крайней мере, мы не слышим ни об одной жалобе на «густоту крови».

Вересаев не признал в Вульфе холодного ремесленника любви. Нет сомнения, и Пушкин хорошо знал ремесло любви, но ведь в Михайловском, в эпоху тригорских романов, Пушкин писал:

Разврат, бывало, хладнокровной

Наукой славился любовной.

Сам о себе везде трубя,

И наслаждаясь не любя.

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава.[806]

Но ясно, во всяком случае, как бы далеко ни заходил Пушкин в своем любовном быту, тригорские романы (даже и по Вересаеву) не получали физического разрешения, и девичьей чести обитательниц Тригорского урону не было.

Особо надо сказать об увлечении Пушкина, оставившем, по силе чувства, далеко позади все тригорские романы с Анетами, Зизи, Алинами. Летом 1825 г. в женском цветнике Тригорского появилась еще одна племянница, совершенно прелестная, двадцатипятилетняя красавица Анна Петровна Керн, взволновавшая чувственность Пушкина до пределов. «Как можно быть вашим мужем? Я не могу себе составить об этом представления, так же, как и о рае»[807],XVII,– писал он ей. И когда она находилась от него на расстоянии 400 верст, он в воображении переживал страсть. При одной мысли о будущей встрече с ней у него билось сердце, темнело в глазах и истома овладевала им. И он писал: «Теперь ночь, и ваш образ чудится мне, полный грусти и сладострастной неги, – я будто вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста… Я чувствую себя у ног ваших, сжимаю их, чувствую прикосновение ваших колен, – всю кровь мою отдал бы я за минуту действительности»…[808],XVIII Казалось бы, такая страсть в действительности должна иметь неизбежное увенчание, но Пушкин вел себя, как 14-летний мальчик, был робок, застенчив и – странная вещь, непонятная вещь! – не довел свою любовную схватку до увенчания, а ведь как легко, без тоски, без думы роковой овладел молодой Вульф своей прелестной кузиной, а ведь к Анне Петровне Керн подходил бы эпитет, данный Н. М. Языковым своей любви: res publica![809] Скажем прямо. Припадок влюбленности, пережитый Пушкиным во время пребывания Керн в Тригорском в июне-июле 1825 г., не нашел физиологического разрешения и дал поразительный эффект только в творчестве: 19 июля Пушкин вручил Керн автограф– «Я помню чудное мгновенье». И только года через три, когда праздник встречи, праздник пробуждения души и упоительного биения сердца стал далекими буднями и гению чистой красоты был дан эпитет вавилонской блудницы, инстинкт вступил в свои права, и где-то, как-то вышел случай, и Пушкин на момент овладел Анной Петровной. с божьей помощью[810].

…Чувственные возбуждения в Тригорском достигали высоких градусов и не находили здесь разрешения. Страстный темперамент Пушкина, бешенство желаний, невероятные взрывы ревности нам известны – особенно в период жизни на юге. А вот про жизнь его в 1824–1825 гг. мы не знаем о таких проявлениях чувственного возбуждения. О припадках ревности, похожих на чуму, мы не слышали за это время. Ревность к Керн была больше в письмах, чем в действительности. Никогда чувственная жизнь Пушкина не протекала в столь нормальных условиях, как в этот год – в 1825-й. Но здоровая, нормальная любовь, удовлетворявшая его жадную чувственность, была в Михайловском, а не в Тригорском. Здесь, в Михайловском, жила милая и добрая крестьянская девушка, подарившая и девичью честь, и все свое чувство человеку, для нее необыкновенному. Ни в одном своем романе Пушкин не был так далек от припадков ревности, как в этом. И любовные отношения с девушкой, невинной как агнец полевой, были совсем свободны от приторных особенностей тригорских романов.

Кого не утомят угрозы,

Моленья, клятвы, мнимый страх,

Записки на шести листах,

Обманы, сплетни, кольца, слезы,

Надзоры теток, матерей

И дружба тяжкая мужей![811]

IX

Кстати, я забыл сказать, что о девушке мы можем сказать больше даже на основании данных, уже нам известных. Мы знаем ее отца. Это не раз упоминавшийся мною доверенный С.Л. Пушкина, приказчик села Михайловского, Михаил Иванович Калашников. Ведь это он и был назначен С. Л. Пушкиным в управляющие села Болдина. Назначение состоялось в январе 1825 г., а через год с лишним – в мае 1826 г. – это он перевозил свое семейство, а в его составе и свою дочь, в Болдино. О ее грехе он еще не зналXIX.

Могу с точностью назвать ее имя. В ревизской сказке, поданной в 7-ю ревизию в марте 1816 г., среди дворовых сельца Михайловского на первом месте вписан Михайло Иванов с семьей – женой, пятью сыновьями и единственной дочерью, которой было в момент записи 10 лет. Имя ее – Ольга.

Итак, Ольга, Ольга Михайловна, дочь Калашникова[812].

И еще кстати. Не лишнее указать, что в одном из так называемых донжуанских списков Пушкина среди женских имен, близких Пушкину, названо и имя Ольги. Кто Ольга, не выяснили исследователи донжуанского списка[813]. В исследованном ими любовном календаре даже имени такого не было. Теперь оно появляется.

X

Роман развивался в отсутствие отца, а покровительницей романа была, конечно, няня, свет Родионовна. Она жила в таком близком общении со своим питомцем, что уж никак не могла не заметить, на кого направлены вожделеющие взоры ее питомца. Пушкин слышал ее тяжелые шаги за стеной и чувствовал ее кропотливый дозор. Ее «простые речи, и советы, и укоризны, полные любви» утешали Пушкина.

Ох, эта Арина Родионовна! Сквозь обволакивающий ее образ идеалистический туман видятся иные черты. Верноподданная не за страх, а за совесть своим господам, крепостная раба, мирволящая, потакающая барским прихотям, в закон себе поставившая их удовлетворение! Ни в чем не могла она отказать своему неуимчивому питомцу. «Любезный друг, я цалую ваши ручки с позволения вашего сто раз, и желаю вам то, чего и вы желаете…»[814] – читаем в ее письме, которое писали под ее диктовку в Тригорском (а тригорские барышни еще от себя поправляли!). Семидесятилетняя старушка любила молодежь, любила поболтать, порассказать о старине в назидание и поучение, не прочь была даже от бокала вина на молодой пирушке.

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей!

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей! [815]

О старой няне идет речь в стихах Пушкина. И Языков воспевал ее и пиры в ее присутствии в комнате Пушкина.

С каким радушием – красою древних лет —

Ты набирала нам затейливый обед!

Сама и водку нам, и брашна подавала,

И соты, и плоды, и вина уставляла

На милой тесноте старинного стола.

Ты занимала нас, добра и весела,

Про стародавних бар пленительным рассказом;

Мы удивлялися почтенным их проказам,

Мы верили тебе, – и смех не прерывал

Твоих бесхитростных суждений и похвал.

Свободно говорил язык словоохотный,

И легкие часы летели беззаботноXX.

И еще в другом стихотворении Языкова любопытное описание домашнего быта Пушкина:

Вот там – обоями худыми

Где-где прикрытая стена,

Пол нечиненный, два окна

И дверь стеклянная меж ними;

Диван под образом в углу,

Да пара стульев; стол украшен

Богатством вин и сельских брашен,

И ты, пришедшая к столу, —

Мы пировали, – не дичилась

Ты нашей доли – и порой

К своей весне переносилась

Разгоряченною мечтой.

Любила слушать наши хоры,

Живые звуки чуждых стран,

Речей напоры и отпоры

И звон стакана о стакан.

Шумней, удалая пирушка!

Садись-ка, добрая старушка,

И с нами бражничать давайXXI.

Длинные зимние вечера Пушкин коротал с подругой своей бедной юности. Она рассказывала ему сказки. Так и кажется (вот для этого предположения у меня нет данных, но уж очень оно напрашивается!), так и кажется, что рядом тут же сидит и дочка приказчика Михайлы, которую Пущин сразу отличил среди крепостных швей. Только при покровительстве няни могла длиться связь Пушкина с Ольгой Михайловой: в узкой ограниченности барского дома и усадьбы от няни не укрылось бы ни одно вожделение любезного ее сердцу питомца[816].

В конце февраля, в начале марта случилась история, которая, по всей видимости, имеет отношение к интимным делам Пушкина. Он писал в это время брату: «У меня произошла перемена министерства: Розу Григорьевну (экономку, назначенную матерью) я принужден был выгнать за непристойное поведение и слова, которых я не должен был вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть. Я велел Розе подать мне счеты… Велел перемерить хлеб и открыл некоторые злоупотребления… Впрочем, она мерзавка и воровка. Покамест я принял бразды правления»[817]. Конечно, воровство Розы играло последнюю роль, а главное – слова, которые Пушкин не должен был вынести, и обида няне[818]. Ушла Роза, которая могла быть свидетельницей романа. Остались сам барин, да няня, да девушка.

XI

От работы над записками Пушкин перешел в Михайловском к работе над художественным воплощением исторических событий– над «Борисом Годуновым». У него было спокойное настроение – необходимое условие плодотворной творческой работы. «Для вдохновенья нужно сердечное спокойствие»[819]», – проговорился однажды Пушкин Плетневу. Когда у него не было спокойствия, он не мог отдаваться порывам вдохновения. «Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки, а все потому, что неспокоен»[820]. В 1825–1826 гг. в Михайловском Пушкин работал с творческим увлечением, необычайно радостно. Окончив работу, он веселился, как ребенок. Он перечел свою трагедию вслух, один, и бил в ладоши и кричал: «ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Создание Бориса Годунова предполагает особенные условия творчества: спокойное, удовлетворенное состояние духа, устранение мелких раздражающих моментов и в области интимной спокойное чувство любви, находящей ответное удовлетворение. Окончательная отделка Годунова падает на ноябрь месяц 1825 г., а в начале мая, т. е. через пять месяцев, Ольга Калашникова уже стала живой брюхатой грамотой, отосланной к Вяземскому, но особенность ее положения еще не бросалась в глаза.

Пушкин олицетворял свою музу в своих героинях. Между прочим, в восьмой главе «Онегина» муза является уездной барышней, «с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках». Я напомню еще одно олицетворение. Пусть оно и заимствовано, но ведь Пушкин относился к переводам вполне субъективно и выбирал оригиналы, созвучные своей жизни и творчеству:

О, боги мирные полей, дубрав и гор,

И гений и стихи ваш любят разговор.

Меж ними я нашел и Музу молодую,

Подругу дней моих невинную, простую —

Но чем-то милую, – не правда ли, друзья?[821]

Набросок не окончен, и если уж искать автобиографических приурочений, то нечего далеко ходить. Ни к кому другому, кроме как к невинной, простой, милой и доброй Ольге Калашниковой, нельзя отнести это приурочение. Оживленная лучом вдохновения и славы, молодая крестьянская девушка, с которой Пушкин жил в 1825 г., оставила обаяние своей невинности и простоты в творчестве Пушкина, хотя бы в спокойной простоте трагедии о Борисе Годунове, в той простоте, к которой, как к идеалу, движется дальше пушкинское творчество.

Перед нами две чашки весов. Бросьте на одну все тригорские романы с совершенно ничтожными, изломанными, исковерканными воспитанием помещичьими дочками и племянницами, а на другую– вот этот крестьянский роман, это сожительство барина с крестьянкой. Боюсь, что тригорская чашка пойдет быстро вверх. Михайловский роман прочнее, здоровее; в нем больше земли.

Конечно, при нашем скудном состоянии источников нет возможности точно определить значение крестьянской любви в жизни и творчестве Пушкина. Вопреки Вересаеву мы утверждаем только, что свести ее к проявлениям оголенного физиологического инстинкта мы не имеем права. Недаром тема крестьянской любви интересовала Пушкина, как материал для художественной обработки. Герой ненаписанного романа, русский Пелам, переживает крепостную любовь. В одной из программ этого романа Пушкин записал: «Эпизоды (Уезжает в деревню. – Смерть отца его. – Эпизод крепостной любви)»[822].

Во всяком случае, не мешает исследователям поразмыслить над поставленной мной проблемой, вникнуть поглубже в историю мужицкого романа, поискать новых материалов и параллелей. Как бы там ни было, как там ни называй, а существовала милая и добрая девушка. «Не правда ли, она очень мила?» – боязливо спрашивал Пушкин крепостного барина князя Вяземского: значит, ему-то, Пушкину, она казалась очень милой. И с этой очень милой женщиной Пушкин сожительствовал – долго ли, коротко ли – но сожительствовал, вплоть до того, что почувствовал ее матерью будущего его ребенка. Нельзя устранить со страниц биографии Пушкина Ольгу, Михайлову дочь.

Одна мелочь из михайловской жизни Пушкина. Если когда-либо Пушкин был «народником», так это в Михайловском. Не стану пользоваться воспоминаниями старожилов; приведу свидетельство, которому можно поверить, свидетельство современное, секретного агента Бошняка, известного предателя по делу декабристов. В июле 1826 г., по поручению начальства, он собрал сведения о Пушкине.

В Новоржеве от хозяина гостиницы Катосова узнал я, что на ярмарке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, в соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке. Пробыв целый день в селе Жадрицах у отставного генерал-майора П. С. Пущина, в общих разговорах узнал я, что иногда видали Пушкина в русской рубашке и в широкополой соломенной шляпе; что Пушкин дружески обходился с крестьянами и брал за руку знакомых, здороваясь с ними; что иногда ездит верхом и, достигнув цели путешествия, приказывает человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу. По прибытии моем в монастырскую слободу, при Святогорском монастыре состоящую, я остановился у богатейшего в оной крестьянина Столарева. На расспросы мои о Пушкине Столарев сказал мне, что Пушкин живет в 3½ верстах от монастыря, в селе Зуеве (Михайловском), где, кроме церкви и господского строения, нет ни церковно-служительских, ни крестьянских домов. Что Пушкин – отличнодобрый господин, который награждает деньгами за услуги даже собственных своих людей; ведет себя весьма просто и никого не обижает; ни с кем не знается и ведет жизнь весьма уединенную. Слышно о нем только от людей его, которые не могут нахвалиться своим барином[823].

Вот каким народолюбием заразился Пушкин в Михайловском. И в 4-й главе он описал наряд Онегина, иными словами, свой собственный наряд:

Носил он русскую рубашку,

Платок шелковый кушаком,

Армяк татарский нараспашку

И шапку с белым козырьком —

И только. Сим убором чудным,

Безнравственным и безрассудным,

Была весьма огорчена

Его соседка Дурина,

А с ней Мизинчиков.[824]

Дворянам-помещикам не нравился наряд Пушкина. Наряд шокировал их, но крестьянской девице Ольге Михайловне Калашниковой, должно быть, нравился, и «барин-крестьянин» овладел ее любовным вниманием.

XII

Роман оборвался в мае 1826 г. Калашникова была в обременении; а тут вышло так, что она должна была переезжать вместе с семьей в Болдино, куда за год до этого ее отец, крепостной человек Н. О. Пушкиной, был назначен управляющим. Таким образом, у нас нет даже оснований к утверждению, что Пушкин отсылал ее по собственной инициативе. Правда, он попытался было воспользоваться ее переездом и отвратить тот срам, который вот-вот должен был упасть на ее голову. Но князь Вяземский не вник по существу в интимное дело своего друга и оказался просто-напросто хладнокровным и рассудительным рабовладельцем и посоветовал Пушкину войти в сношения с отцом девушки. Почувствовав нежелание князя впутываться в это дело, Пушкин отмахнулся от него: «ты прав – письмом улажу все дело». И опять у нас нет данных, писал ли Пушкин отцу девушки.

Переходим к дальнейшей истории крепостного романа Пушкина:

«Какова была дальнейшая судьба этого семейства, проезжавшего в мае 1826 г. из Михайловского в Болдино, мы не знаем.

Дожила ли героиня истории до родов, благополучно ли родила, мальчика или девочку, где после жила и долго ли, что сталось с ребенком – ничего не известно. Ни в переписке Пушкина, ни в рассказах и бумагах его современников обо всем этом нет больше и намека, даже имя ее не сохранилось – и мать, и ребенок как в воду канули».

Эти слова принадлежат В. Ф. Ходасевичу. Он поставил ряд вопросов, заявил, что для ответов на эти вопросы нет данных, но не удержался при этом заявлении, пошел дальше, вступил в соблазнительную и опасную область предположений и покатился по наклонной плоскости. Вот фантастическая история, рассказанная им. Ходасевичу показалось, что судьба девушки, соблазненной Пушкиным, дала тему для «Русалки»:

Если Пушкин взялся за «Русалку», – говорит он, – значит, она ему была не сюжетно, а внутренне важна и близка, значит, с этим сюжетом было для него связано нечто более интимное и существенное, чем намерение только состязаться с Краснопольским, автором «Днепровской русалки». Скажу прямо – «Русалка», как весь Пушкин, глубоко автобиографична, она отражает историю с той девушкой, которую поэт «неосторожно обрюхатил». «Русалка» – это и есть та беременная девушка, которую отослали рожать в Болдино князь Вяземский и сам Пушкин.

Отсылая девушку из Михайловского, Пушкин так или иначе собирался заботиться о будущем малютке, если это будет мальчик, между тем никаких следов подобной заботы мы не встречаем в дальнейшем ни у самого Пушкина, ни у кого-либо из близких людей. Даже допустив, что младенец оказался девочкой, а Пушкин был так жесток, что не проявлял никакого внимания, то все же удивительно это бесследное исчезновение ребенка и матери. Если, наконец, – как ни трудно это допустить, – ребенок с матерью, живя в Болдине, ничем никогда не напоминали о своем существовании, то придется допустить нечто еще более невероятное – психологическую возможность для Пушкина-жениха в 1830 г., перед самой свадьбой, отправиться для осеннего вдохновения в это самое Болдино, где живет его собственный ребенок со своей матерью. Несомненно, что если бы возможность такой встречи существовала, то Пушкин в Болдино не поехал бы. Между тем, он поехал. Решительно немыслимо допустить, чтобы Пушкин в 1834 г. мог мечтать переселиться с женой и детьми в то самое Болдино, где в качестве какой-нибудь птичницы живет его бывшая любовница и дворовым мальчиком бегает его сын. Конечно, ни этой женщины, ни ребенка в Болдине давно уже не было.

Как ни тяжело это высказать, все же я полагаю, – пишет Ходасевич, – что девушка погибла либо еще до прибытия в Болдино, либо вскоре после этого. Возможно, что она покончила с собой, может быть, именно традиционным способом обманутых девушек, столько раз нашедшим себе отражение в народных песнях и книжной литературе – она утопилась.

Раз утопилась, Ходасевич уже считает себя в полном праве поставить вопрос о мрачной трагедии в жизни Пушкина, о муках совести, призывавшей его к раскаянию, о преступлении, совершенном Пушкиным. По советским, например, законам в настоящее время Пушкин мог бы быть привлечен к судебной ответственности по ст. 154 или даже 153 уголовного кодекса. Ходасевич все же полагает, что Пушкин понес наказание за свою вину, искупив ее самой огненной мукой совести. «Лучше, пожалуй, знать, как впоследствии терзался и казнил себя Пушкин, нежели думать, что вся эта история была ему ни по чем», – поучает нас Ходасевич.

Так вот какое откровение дано нам Ходасевичем! Откровение, как известно, не нуждается в доказательствах, и их нет, конечно, у нашего фантаста. В своих заключениях он опирается всего-навсего на произведенное им выяснение (даже не исследование!) творческих приемов Пушкина. Никаких подтверждений фактического характера, никаких новых данных у Ходасевича нет. И даже отсутствует главная улика – нет трупа девушки.

Преступление Пушкина, конечно, результат досужего вымысла и распущенного воображения Ходасевича. Но редко случается такое разительное несовпадение вымысла с действительностью. «То, чего не было», – подобающее заглавие рассказу Ходасевича.

На самом деле все было проще, обошлось без преступления, и крепостной роман Пушкина получил довольно прозаическое развитие. Я перехожу к рассказу о том, как сложились у Пушкина отношения, вытекавшие из эпизода крепостной любви. Мне придется войти в подробности помещичьего быта и крепостного хозяйства.

Глава вторая

Помещик

Благосостояние крестьян тесно связано с пользою помещиков – и это очевидно для всякого.

А. С. Пушкин. Мысли на дорогеXXII

I

В ранней молодости, со времени окончания курса наук в лицее до ссылки в Михайловское, Пушкин жил отчасти на жалованье, весьма незначительное, отчасти на литературный гонорар, в это время тоже не крупный, и, наконец, от отцовских щедрот. Скудные щедроты не удовлетворяли Пушкина: скуп был чиновник 5-го класса и кавалер Сергей Львович Пушкин, скуп и беспечен в своем эгоизме. Раздражение против отца и охлаждение к нему сына объясняется преимущественно этими чертами характера Сергея Львовича. К тому же он должен был обеспечивать еще и дочь, и другого сына – Льва, любимцев. А между тем Сергей Львович на службе не состоял и жил исключительно на крепостные доходы. Крепостные мужики, работавшие на барщине, на оброке, несли ежегодную дань и кормили своего помещика со чады. Обычно этой дани С. Л. не хватало, и время от времени он получал еще более или менее крупные куши, закладывая и перезакладывая в сохранной казне принадлежавшие ему души по десяткам и сотням с соответственным количеством земли. Залог совершался обычно на 37-летний или 25-летний сроки, и помещик должен был ежегодно частично погашать долг и вносить проценты. Дальше начиналась канитель. Разделяя общую помещичью участь, С.Л. Пушкин затягивал уплату и долга, и процентов по нему, затягивал до последней крайности: именья описывались, передавались в опеку на предмет управления и извлечения доходов казной и с большими усилиями и хлопотами спасались от опеки. Хозяйством сам С. Л. не занимался и предоставлял все дело управителям, наемным вольным или крепостным, от которых требовалось только одно – постоянное снабжение господ деньгами. А как им выбить эти деньги из крестьян, это уж их забота. Никаких обязанностей по отношению к крестьянам С. Л., конечно, не чувствовал.

В двадцатых годах материальное благополучие Пушкиных сложилось так. У Надежды Осиповны было небольшое именье, известное Михайловское, в нем было всего 80 ревизских душ и 1965 десятин земли, доход с него был ничтожный, около 2000–3000 руб. ассигнациями. Михайловское служило больше для наездов туда господ на временный отдых, а главный доход шел с поместий С. Л. Пушкина в Нижегородской губернии.

Здесь в Лукояновском уезде находилось родовое имение Пушкиных, знаменитое Болдино. Еще в 1612 г. Болдино, – или, как оно тогда называлось, Еболдино, – поместье Ивана Федоровича Пушкина, было отдано ему в вотчину по грамоте князя Д.Т. Трубецкого и Д. М. Пожарского. Кроме Болдина, в Нижегородской губернии было еще немало поместий и имений, принадлежавших различным представителям рода Пушкиных. Крупные имения постепенно дробились. В 1798 г. при Павле было произведено перераспределение уездов (число их было сокращено), вызвавшее составление новых описей помещичьих владений по уездам. Эти описи, носящие название «экономических примечаний» к планам населенных мест, дают и краткое описание Болдина. В это время Болдино находилось во владении бабки Пушкина Ольги Васильевны, урожденной Чичериной, вдовы артиллерии подполковника Льва Александровича Пушкина (Чичерина была второй его женой), с детьми– поручиками Измайловского полка Василием и Сергеем, отцом поэта, и дочерьми, девицами Анной и Елизаветой.

По «экономическим примечаниям» (под № 100),

…село Болдино 145 дворов, 1044 мужских душ, 1095 женских (по 5-й ревизии, бывшей в 1794 г.), и деревня Новоуспенская, Малая Болдина тож, 98 дворов, 292 муж., 290 женщ. А всего 243 двора, 1336 муж., 1385 женщ.; 4538 десятин пашни, 544 – покосу, 1965 – лесу строевого и дровяного, 162 – под усадьбой, 72 – неудобной. Расположено Болдино при речке Азанке, по течению на правой стороне. Церковь деревянная во имя Успения Божьей матери, строится (в 1798 г.) каменная. Господский дом деревянный, сада нет. При доме дворовые люди ткут холсты и полотна для господского обихода. Торг бывает еженедельно по воскресеньям, приезжают крестьяне из окрестных сел, торгуют солью и другими мелочными товарами. В селе казенный питейный дом. На речке Азанке (на ее правом берегу расположена и деревня) – сажень ширины и четверть сажени глубины в жаркое время – запружен пруд и при нем состоит ручная мельница о двух поставах, действие имеет во весь год, которая мелет для крестьянского обихода; в речке рыба: щуки, окуни, язи, плотва. Жители довольствуются речной водой, которая для употребления людям и скоту здорова. Земля грунт имеет сероглинистый, лучше родится рожь, овес, греча, горох и полба, а прочие семена средственны. Сенные покосы против других мест средственны. Лес строевой и дровяной: березовый, липовый, осиновый, ольховый и ивовый, который для поташа не способен; в нем звери: волки, лисицы, зайцы, горностаи; птицы: тетерева, рябчики, скворцы, чижи, щеглы, соловьи. Крестьяне – на оброке, а некоторые на изделье, часть земли запахивают на господ, а остальную на себя, к чему они и радетельны. Женщины, сверх полевой работы, упражняются в рукоделии, прядут лен, посконь и шерсть, ткут холсты и сукна для своего употребления и на продажу[825]’ XXIII.

Таким, по казенному шаблонному описанию, было Болдино в самом конце XVIII века; изменения, происшедшие в деревенском быту к тридцатым годам XIX века, были столь незначительны, что о них не стоит и говорить[826]. Но к этому времени Болдино уже раздробилось. Одна половина принадлежала отцу Пушкина Сергею Львовичу, другая– дяде Василию Львовичу. Вот данные о половине Сергея Львовича, в которую входила и деревня Львова[827], уже по 8-й ревизии, бывшей в 1833 г.: числилось 564 души мужского полу (в Болдине – 391, в Львове – 173), пахотной земли 2540 десятин, лугу с мелким кустарником по оврагам и вокруг леса – 328, леса строевого и дровяного – 244, под поселением, садами, огородами и гуменниками – 110, под проселочными дорогами – 7, под прудами, реками и оврагами – 12, всего 3244 десятины 1200 саженей. Болдино состояло на запашке. Доход от Болдина за десятилетие с 1839 по 1849 г. определялся в среднем по 28700 руб. ассигнациями, но в это время хозяйство было несколько упорядочено, а в предшествовавшее десятилетие «пушкинские» доходы были значительно меньше: Александр Сергеевич Пушкин в 1834 г. определял доход в 22000 руб., полагаясь на слова батюшкины [828], но и эта цифра немного преувеличена. Но Сергей Львович заложил свою часть еще 26 июня 1824 г. за 112 600 руб. (по 200 руб. за душу), а потом 6 ноября 1830 г. перезаложил за 28150 руб., взяв дополнительно по 50 руб. за душу. С уплатой долга дело стояло совсем неутешительно: в 1835 г. по первому займу было уплачено за 11 лет всего 10 752 руб., а по второму за 5 лет всего 1774 руб.

Неподалеку от Болдина, но уже в Сергачском уезде, было другое имение Пушкиных – Кистенево (Тимашево тож). В конце XVIII века это имение принадлежало сыновьям Льва Александровича Пушкина от первого брака на М. М. Воейковой – артиллерии майору Петру Львовичу и полковнику Николаю Львовичу Пушкиным. В их общем владении значилось дворов 117, душ мужеска полу – 457, женска – 436; земли под усадьбой 48 десятин, пашни – 974, сенокоса – 116, леса – 149, неудобной – 56, всего 1346 десятин. Кистенево расположено «при двух озерах безыменных, а дачею речки Чеки на правой, озера безымянного на левой и по обе стороны заливов от речки Чеки и озер безыменных. И та речка в летнее жаркое время в мелких местах глубиной бывает в вершок, шириною в две сажени, а озеро глубиною в три аршина, а в окружности не более 250 саженей, – заливы же от речки Чеки пересыхают. Земля грунт имеет черноземистый, лучше родится рожь и полба, а греча, овес и пшеница, ячмень, горох и лен средственно. Сенные покосы изрядные, лес растет дубовый, березовый, липовый, осиновый, сосновый, ивовый. Крестьяне состоят на оброке, землю запахивают всю на себя, зажитком средственны»[829]. Из сравнения казенных описаний Болдина и Кистенева видно, что последнее значительно беднее и скуднее первого в естественных своих богатствах. Владельцы Кистенева умерли бездетными, Николай Львович в 1821-м, Петр Львович – 15 мая 1825 г. Он жил в самом Кистеневе одиноко (хотя была «Палагея Акимовна»), в барском доме (деревянный, крытый тесом, длиною 7⅓ саженей, шириною 5 саженей, в 5 комнат). Так как поблизости не оказалось родственников, то все имущество было взято в опеку, и управлял имением опекун, отставной подполковник Гавр[ила] Петр[ович] Ермолов. Единственными наследниками были братья Пушкины, Василий и Сергей Львовичи. В сентябре (18-го) они приняли от Ермолова как движимое, так и недвижимое имение, в чем и дали ему собственноручную расписку. 7 октября 1825 г. Сергачский земский суд дал указ о вводе их во владение. Но в 1825 г. братья получили еще одно наследство после родной тетки их Варвары Васильевны Чичериной (умерла 15 апреля 1825 г.) – имение Березичи Козельского уезда Калужской губернии. «Поговорив между собой, полюбовно учинили полюбовный раздел» – Василий Львович взял Березичи, а Кистенево стало единоличной собственностью Сергея Львовича. 12 февраля 1826 г. Московский надворный суд сообщил в Сергачский земский суд об утверждении раздела. Сергею Львовичу Пушкину отошла и близлежащая пустошь Кривенко, раньше принадлежавшая Льву Александровичу Пушкину, подполковнику Григорию и капитану Николаю Бахметевым, майорше Ираиде Петровне Болтиной и каптенармусу Макару Асееву.

По данным 1830-х гг., при Кистеневе по плану значилось 978 десятин и сверх того в пустоши Кривенке 50 десятин пахотной земли, да купленной крестьянами 60 [830] – всего 1088 десятин; сенокосу 262, леса крупного строевого чернолесья – 15, мелкого кустарника – 6, под поселением, огородами, коноплянниками – 48, под половиной речки Чеки, озерами и заливами – 33, под проселочными дорогами – 6, всего 1460 десятин. По 7-й ревизии душ числилось – 474, по 8-й – уже 524 (и 538 женского пола). Село Кистенево состояло на оброке. Тягловых единиц в нем числилось 212, каждое тягло платило по 50 руб., что составляло общую сумму дохода в год 10600 руб[831]. И из Кистенева Сергей Львович Пушкин выжал все, что мог. 3 февраля 1827 г. он заложил 100 душ за 20000 руб. и 10 ноября 1831 г. перезаложил их за 5000 руб., взяв дополнительно по 50 руб. за душу; в 1828 г. 10 июля он заложил еще 100 душ за 20000 руб. и перезаложил их 3 октября 1831 г. еще за 5000 руб. и, наконец, 19 июля 1834 г. он заложил последние 76 душ за 15 200 руб.

В 1836 г. с Сергеем Львовичем Пушкиным случилось очередное несчастие. Он так запустил платежи по долгам в опекунский совет под залог своих кистеневских мужиков, что довел дело до последней черты. Приехал в Кистенево дворянский заседатель Трескин и при двух дворянских свидетелях описал для передачи в управление дворянской опеки 37 крестьянских семей. После поименной переписи крестьянских мужиков, жен и детей Трескин присоединил следующие подробности о положении кистеневских мужиков; подробности эти, набросанные в отношении крестьян, принадлежавших Сергею Львовичу, в полной мере применимы и к собственности Александра Сергеевича. Уместно будет с официальным описанием сопоставить и сделанное с натуры заседателем Трескиным:

Сельцо Кистенево состоит от губернского города Нижнего в 180, от уездного Сергача в 55, от московской дороги пролегающей в Симбирск в 7, от судоходной реки Волги в 135 верстах, описные крестьяне занимаются хлебопашеством, тканием рогож и вольною работою, в оной деревни владеют описные крестьяне землею чересполосно с крестьянами г. Александр Сергеевича Пушкина; означенным описным крестьянам, коих имеется 44 тягла, на каждый тягло достается пашенной земли во всех трех полях по 1 десятины и по 3½ осминника, а на каждую ревизскую душу означенной земли причитается по 27½ сажен, неудобной, под сельцом, селитебнойХХIV с огородами, гуменниками, коноплянниками и под овинами, сколько состоит не известно, и в ясность сие без планов привесть невозможно, сенокосных полян в разных местах также мерою неизвестно, а вышеописные крестьяне на каждое тягло выкашивают каждого по два воза, у чиновника 5 класса Сергея Львовича Пушкина при сельце Кистеневе в общем владении с сыном вышеупомянутым г. Александр Сергеевичем Пушкиным лесу примерно десятин до 9-ти, лес произрастает: дубовый, липовый, березовый и осиновый, частию строевой и частию дровяной, употребляется на господские обиходы, а крестьянам не отпускается, вышеописные крестьяне высеивают на каждое тягло разного рода хлеба по одной четверти и четыре четверика, ерового гречи противу ржи овса аполбы в двое, близ означенного селца протекает река Чека вней и кроме оной в селце Кистеневе рыбных ловлей нет. В сказанном селце Кистеневе у чиновника 5-го класса Сергея Львовича Пушкина и сына его Александр Сергеевича Пушкина кроме их других владельцев владение земли в оном селце ни в особенном ни в чресполосном владении не имеется. Описные крестьяне 44 тягла платят оброку с каждого тягла по 50 рублей серебром с лажем по курсу народного обращения всего годового оброку составляется 2200 рублей и доставляются помещику в Санкт-Петербург в четыре срока в июле, ноябре, декабре и в марте. Споров на оное имение нет, предположительных доходов в отдачу в оброк или на аренду в виду нет и не имеется а в десятилетнею сложность могут они господину своему принести хозяйственного дохода 22 000 рублей в оном селце господского строения кроме одного флигеля другого и никакого Богоугодного заведения не имеется крестьяне по духовенству состоят в приходе Лукояновской округи в селе Болдине в нем церковь каменная во имя Успения пресвятыя Богородицы, священно-церковнослужители от помещика никакой суммой не ползуются, апродовольствуют себя особо вырезанной церковною землею; докоменты как то: купчия, планы, межевыя книги и прочия Крепости попринадлежности описного имения приселце кистеневе неимеется анаходются оныя учиновника 5-го класса Сергея львовича Пушкина который проживает в столичном городе Санк-Петербурхе, ибо осем утверждает бурмистр родионов. Посоображению состояния описных крестьян количество принадлежащей кним земли, угодьи, иприносимого ими годового доходу, также соображаясь сдесятилетнею сложностию оценяется каждая ревизская мужеска пола душа в 250 р., а все вобще имение с землею и угодьи в дватцать восемь тысячь пятьсот рублей.

Эта оценка относится только к части Сергея Львовича.

II

После ссоры с отцом в Михайловском в 1824 г. А.С.Пушкин, по-видимому, не получал уже никаких пособий, да он в них и не нуждался, ибо его литературный гонорар уже стал весьма значительным. С этого времени материальное благосостояние Александра Сергеевича зиждилось преимущественно на литературных заработках. «Я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича»[832],XXV. Но в 1830 г. Пушкин сделал предложение Н. Н. Гончаровой, предложение было принято, и ему пришлось позаботиться об устройстве своего состояния. Он обратился с просьбой к отцу. Отец ответил: «Ты знаешь положение моих дел. У меня тысяча душ – это правда, – но две трети моих имений заложены в воспитательном доме. – Я даю Оленьке около 4000 р. в год [833]. В именьи, которое досталось на мою долю после покойного моего брата, находится около 200 душ, совершенно свободных, и я даю их тебе в твое полное и безраздельное владение. Они могут принести около 4000 руб., а со временем может быть и больше»[834]. И действительно, 27 июня 1830 г. чиновник 5 класса и кавалер Сергей Львович Пушкин совершил в С.-Петербургской палате гражданского суда «запись» – официальный акт, которым он передавал своему сыну, коллежскому секретарю Александру Сергеевичу, часть недвижимого своего имущества, состоявшего в сельце Кистеневе. С. Л. успел заложить, как мы видели, в С.-Петербургском опекунском совете в 1827 г. 100 душ и в следующем 1828 г. еще 100 душ.

Из оставшихся 274 душ незаложенных он уступил сыну 200 душ в вечное и потомственное владение. По записи А. С. Пушкин был ограничен в праве владения. Запись читается: «Он, сын мой, до смерти моей волен с того имения получать доходы и употреблять их в свою пользу, так же и заложить его в казенное место или партикулярным лицам; продать же его или иным образом перевесть в постороннее владение, то сие при жизни моей ему воспрещаю, после же смерти моей волен он то имение продать, подарить и в другие крепости за кого-либо другого укрепить, притом за сим отделом предоставляю ему, сыну моему Александру, право после смерти моей из оставшегося по мне прочего движимого и недвижимого имения требовать следующей ему узаконенной части; на перед же сей записи означенное отдельное ему, сыну моему, по оной имение никому от меня не продано, не заложено, ни у кого ни в чем не укреплено и ни за что не отписано, цену же тому имению по совести объявляю государственными ассигнациями восемьдесят тысяч рублей»[835].

Имение нужно было Пушкину не столько для получения ежегодного с него дохода, сколько для извлечения сразу крупной суммы денег. Пушкин не замедлил воспользоваться предоставленным ему правом, и 5 февраля 1831 г. он заложил свои двести душ на 37 лет за 40 000 руб. [836],XXVI.

Но еще до совершения залоговой операции Пушкину предстояло ввестись во владение. «Ha днях отправляюсь я в нижегородскую деревню, дабы вступить во владение оной», – писал Пушкин 24 августа 1830 г. из Москвы дедушке будущей жены А. Н. Гончарову [837].

«Осень подходит, – писал Пушкин Плетневу 31 августа. – Это любимое время. Здоровье мое крепнет – пора моих литературных трудов настает, – а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе. Еду в деревню. Бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие»[838].

В начале сентября он уже был на месте и основался в Болдине, 9 сентября он писал отсюда невесте: «Мое пребывание здесь может продолжиться вследствие обстоятельства, совершенно непредвиденного. Я думал, что земля, которую мой отец дал мне, составляет особое имение; но она – часть деревни в 500 душ, и нужно приступить к разделу. Я постараюсь устроить все это как можно скорее»[839].

Пришлось повозиться. В болдинской конторе было составлено следующее прошение (не издано)XXVII:

Всепресветлейший державнейший великий Государь Император Николай Павлович, Самодержец всероссийский Государь всемилостивейший просит дворянин Коллежский Секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, а о чем – тому следуют пункты.

1

Сего года июня 27 дня родной мой Отец Чиновник 5-го Класса и Кавалер Сергей Львович Пушкин по данной мне отдельной Записи Засвидетельствованной С.-Петербургской Палаты Гражданского Суда во 2-м департаменте, отделил мне в вечное и потомственное владение из собственного своего и недвижимого имения доставшегося Ему по наследству после смерти брата Его артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина, Состоящего Нижегородской губернии Сергачьского уезда в сельце Кистеневе, всего писанного по 7-й ревизии мужеска пола Четыреста Семьдесят четыре души из числа оных Двести душ мужска пола с женами их и рожденными от них после 7-й ревизии обоего пола детьми, и совсеми их Семействами, С пренадлежащею на число оных двухсот душ в упомянутом Селце Пашенною и не Пашенною землею, с Лесы, с Сенными покосы с их крестьянскими Строенями и заведениями с хлебом наличными и в земле посеенных, Со скотом, Птицы и протчими Угодьи, и принадлежностями, что оным душам следует и во владении им состояло. Но как еще оная Запись не явлена, то и прошу.

Дабы высочайшим Вашего императорского Величества указом повелено было сие мое прошение и приложенную при сем подлинную отдельную Запись в Сергачьском уездном Суде принять и поступить на основании Законов, а между тем Нижнему Земскому Суду предписать: ввесть меня во владение того отдельного мне имения, подлинную Запись по списании с нее Копии возвратить мне обратно.

Всемилостивейший Государь, прошу Вашего императорского Величества о сем моем прошении решение учинить сентября[840] дня 1830 года к поданию надлежит в Сергачевский уездный Суд. Прошение в черне сочинял и на бело переписал Крепостной Его человек Петр Александров, Сын Киреев.

Через строки прошения и в конце собственноручные строки Пушкина:

«К сему прошению Александр Сергеев сын Пушкин 10-го класса чиновник руку приложил.

Прошение сие верю подать, по оному хождение иметь и подлинную запись получить человеку моему Петру Кирееву».

Петр Киреев начал хождение. Надо сказать, что срочность проявлена была необыкновенная. 11 сентября 1830 г. он подал прошение в Сергачский уездный суд. Прошение доложено было 11 сентября и передано в повытье (в канцелярию) с приказанием «о введении означенного господина Пушкина вышеуказанным имением законным порядком во владение, со взятьем от него в приеме оного расписки, а от крестьян о бытии у него в должном повиновении и послушании подписки, прописать здешнему земскому суду указом с повелением по исполнении рапортовать». Указ земскому суду был послан 12 сентября. Во исполнение дворянский заседатель Григорьев 16 сентября ввел господина Пушкина во владение, отобрав от него расписку в получении крестьян, а от крестьян о бытии в должном повиновении и послушании. 18 сентября земский суд рапортовал в уездный суд об исполнении приказания. Уездный суд сделал распоряжение о прибитии к судейским дверям листа с извещением о вводе во владение г-на Пушкина и о публикации объявления в публичных ведомостях обеих столиц.

Помещик, от имени которого ведется рассказ в «Истории села Горюхина», созданной как раз осенью 1830 г. в Болдине, рассказывает о своем приезде на родину: «Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду, – я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец, принял я наследство и был введен во владение отчиной»[841]. Эти строки отразили действительные события в жизни Пушкина – ввод во владение Кистеневкой.

III

Александру Сергеевичу надо было выделить 200 душ по тяглам. Приехали власти и стали делить мужиков. Не знаем признаков, по которым шел дележ, но тягло за тяглом переписывалось на нового помещика – и ревизские души со строением, скотом, хлебом и разным заведением переходили ему. Так и возникает в воображении картина: «Эй, вдова Авдотья Андреева, будешь теперь за бариновым сыном». А у вдовы сын Николай Данилыч и дочь Настасья, лошади нет, одна корова, три курицы, хлеба никакого, только семени конопляного три меры – «дом и состояние бедное» – полтягла на нее и записать. За Авдотьей Андреевой пошел и Петр Осипов Ларцев, жена его Дарья, сын его Матвей, Лука, Лукина жена Федосья, Лукина дочь Офросинья, Петра Осипова дочь Варвара, у них изба, сарай, три курицы и три меры конопли – «дом и состояние бедное» – полтора тягла с них, и пошли Горюновы, Тихоновы, Латышевы, Макаровы, Галкины, Горбуновы, Курочкины, Перденевы и т. д. Отошло на сторону А. С. всего 96 тягол[842]. И стали все эти крестьяне кистеневскими мужиками Александра Сергеевича, и стал Александр Сергеевич помещиком и душевладельцем.

К «хамскому» племени, к крепостным он стал в прямые отношения, как господин, помещик. Раньше, в Михайловском, он был только сын господина, здесь он – глава, самодержец. Он повелевает, а его повелений слушаются: управляющий, бурмистр, староста, земские, сотские и иные мелкие сельские власти. В этот болдинский период, прославленный в его творчестве (сентябрь – ноябрь 1830 г.), он испытал новые чувства, возникшие из новых для него социальных отношений. Когда-то, лет десять тому назад, он писал:

…барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца [843].

Теперь земледельцу, в честь которого был сложен сей политический гимн, противостоял землевладелец, которого должен был сознавать в себе Пушкин. И он сделал это, и, как всегда, результаты своих размышлений он отразил в своем творчестве, в своих произведениях. Он наблюдал жизнь, как она шла в его поместье и в поместьях его отца. В 1830 г. он был барином не только у себя в Кистеневке, но и в Болдине. Художественно-хозяйственный отчет о состоянии пушкинских имений и пушкинских мужиков мы находим в «Истории села Горюхина».

«История села Горюхина» в пушкинской литературе еще не обследована. Вряд ли можно считать (и после работ Б.В.Томашевского) установленным текст, нет еще обстоятельного историко-литературного анализа. Писавшие об этом произведении не довели до конца спора, кого в нем пародировал Пушкин, – Карамзина или Полевого. За исключением, кажется, одного А. С. Долинина (Искоза), никто не обратил внимания на автобиографичность, на обстановку, в которой написана «История». Да и он задел эту тему только вскользь, в противовес авторам, ничего, кроме литературной пародии, в «Истории» не усматривавшим[844]. Вопрос помещичий или, что то же, вопрос крестьянский– вот основная тема «Истории», выросшей из наблюдений и размышлений в болдинскую осень над окружавшим Пушкина рабским бытом. Занятия хозяйственные были чужды и владельцу села Горюхина, и Пушкину, но новый помещик не мог не вникать в дело, выслушивая доклады, принимая счеты и расчеты, просматривая документы крепостного хозяйства, а главное, наблюдая непосредственные результаты крепостного хозяйства господ Пушкиных. Он не мог, конечно, пройти мимо ревизских сказок, мимо составленных конторщиком описаний имущественного положения тяглецов, в роде тех, образцы которых мы только что приводили. А в списке источников, послуживших к составлению «Истории Горюхина», показаны как раз «ревизские сказки, с замечаниями прежних старост (счетные и расходные книги) касательно нравственности и состояния крестьян»[845]. Другие источники – календарные записи помещика о повседневных событиях помещичьего быта (4 мая Тришка за грубость бит, 6 – корова бурая пала, Сенька за пьянство бит и т. д.) – существовали также в болдинской действительности и восходят к записям дяди Пушкина Петра Львовича и к управительским журналам и памятным книгам, образцы которых я приведу дальше.

Конечно, Пушкина в «Истории Горюхина» интересовала не литературная форма произведения, не пародийная ирония по адресу историков, а правда жизни, открывавшаяся ему в новой социальной обстановке. Тема «Истории» точно указана Пушкиным: «Образ правления в Горюхине несколько раз изменялся. Оно попеременно находилось под властью старшин, выбранных миром, приказчиков, назначенных помещиками, и, наконец, непосредственно под рукою помещиков. Выгоды и невыгоды сих различных образов будут развиты мною в течение моего повествования»[846]. И, конечно, все три способа помещичьего правления Пушкин наблюдает не на протяжении многовековой истории крепостного права, а в современности, находившейся в пределах его наблюдения. Непосредственная власть помещика над крестьянами – не в историческом прошлом, а в современном быту. А современный помещик – сам Пушкин. В «Истории села Горюхина» меньше всего истории: она укладывается в период 20–30 лет.

Итак, описанию подлежат три способа правления в Горюхине: 1) власть старост, выбранных миром, 2) власть приказчиков, поставленных помещиками, и 3) власть помещиков. Описал Пушкин в «Истории» только два способа:

«Село Горюхино издревле принадлежало знаменитому роду Белкиных. – Но предки мои, владея многими друми вотчинами, не обращали внимания на сию отдаленную страну. Но в течение времени родовые владения Белкиных раздробились и пришли в упадок. Обедневшие внуки богатого деда не могли отвыкнуть от роскошных своих привычек и требовали прежнего полного дохода от имения, в десять крат уже уменьшившегося»[847]. Эта картина – точная копия болдинской действительности.

Дед Пушкина, Лев Александрович, прикупкой округлял нижегородское свое имение, а после его смерти оно начало дробиться, перешло двум братьям и двум сестрам, а после смерти Петра Львовича дробление пошло между Сергеем и Василием Львовичами. «Ныне огромные имения Пушкиных раздробились и пришли в упадок; последнее родовое имение скоро исчезнет»[848],– записал Пушкин. Ни Сергей, ни Василий Пушкины, поделившие Болдино, почти и не заглядывали в болдинское поместье.

«Горюхино платило малую дань и управлялось старшинами, избираемыми народом на вече, мирскою сходкою называемом. Грозные предписания (обедневших внуков богатого деда) следовали одно за другим. – Староста читал их на вече; старшины витийствовали, мир волновался, а господа, вместо двойного оброку, получали лукавые отговорки и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и запечатанные грошом»[849]. Крестьяне, предоставленные самим себе, не заботятся о выгодах помещика: «староста, выбранный ими, до того им потворствовал, плутуя за одно, что Иван Петрович Белкин принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостью, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникой и тому подобным; и тут были недоимки»[850]. Этот эпизод из помещичьей жизни Белкина напоминает «новый порядок», учрежденный Онегиным в 1824 г.:

В своей глуши мудрец пустынный,

Ярем он барщины старинной

Оброком легким заменил;

И раб судьбу благословил.

Зато в углу своем надулся,

Увидя в этом страшный вред,

Его расчетливый сосед[851].

Бросается разница в отношениях к «легкому оброку» у Пушкина в 1823 и 1830 гг. В 1830 г. система «легкого оброка» оказалась вредной именно с точки зрения помещичьих интересов, которые стали занимать Пушкина. Иронизирует Пушкин и над органами крестьянского самоуправления. Он наблюдал мирское правление и воочию, и по многочисленным документам вотчинной конторы, – по приговорам[852] о выборе стариков, бурмистров, старост «доброго и хорошего» поведения, приговорам, которые утверждались помещиками или исправником.

Невыгоды управления через старост почувствовал и владелец Болдина – С. Л. Пушкин. Уж очень плохо деньги поступали.

В Горюхине, в один прекрасный день, староста Трифон Иванов получил предписание господина: «Трифон Иванов! Вручитель письма сего, поверенный мой ** (любопытно отметить: Пушкин не дал никакой фамилии приказчику), едет в отчину мою Горюхино для поступления в управление оного. Немедленно по его прибытии собрать мужиков и объявить им мою барскую волю, а именно: приказаний поверенного моего ** им, мужикам, слушаться, как моих собственных. А все, чего он потребует, исполнять беспрекословно, в противном случае имеет он ** поступать с ними со всевозможной строгостью. К сему понудило меня их бессовестное непослушание и твое, Трифон Иванов, плутовское потворство»[853].

И в Болдино в один прекрасный день 1825 г. явился поверенный С. Л. Пушкина, крепостной человек Михайло Иванович Калашников, предъявил мандат, который вряд ли многим разнился от типичной барской доверенности, воспроизведенной в «Истории Горюхина», и начал управлять.

Правление приказчика ** описано так:

** принял бразды правления и приступил к исполнению своей политической системы. Она заслуживает особенного рассмотрения.

Главным основанием оной была следующая аксиома: чем мужик богаче, тем он избалованнее; чем беднее, тем смирнее. Вследствие сего ** старался о смирности вотчины, как о главной крестьянской добродетели. – Он потребовал опись крестьянам, разделил их на богачей и бедных. 1. Недоимки были разложены на всех зажиточных мужиков и взыскиваемы с них со всевозможною строгостью. 2. Недостаточные и празднолюбивые гуляки были немедленно посажены на пашню – если же по его расчетам труд их оказывался недостаточным, то он отдавал их в батраки другим крестьянам, за что сии платили ему добровольную дань, а отдаваемые в холопство имели полное право откупаться – заплатя сверх недоимок двойной годовой оброк. Всякая общественная повинность падала на зажиточных мужиков. Рекрутство же было торжеством корыстолюбивому правителю: ибо от оного по очереди откупалась все богатые мужики, пока, наконец, выбор не падал на негодяя или разоренного. – Мирские сходки были уничтожены. – Оброк собирал он понемногу и круглый год сряду. Сверх того, завел он нечаянные сборы. Мужики, кажется, платили и не слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить достаточно денег. В три года Горюхино совершенно обнищало. Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа Лысого умолкли. Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; ребятишки пошли по миру – и день храмового праздника сделался, по выражению летописца, не днем радости и ликования, но годовщиною печали и поминания горестного[854].

В одной из программ «Истории Горюхина» Пушкин набрасывает схему истории села: «Была вольная богатая деревня. Обеднела от тиранства, поправилась от стр. [конечно, строгости. – П. Щ.], пришла в упадок от нерадения»[855]. Подчеркнуть стоит убеждение автора в полезности строгости для крестьян или, точнее, для помещичьего хозяйства.

Приказчичья система управления в Болдине сложилась так. Калашников вступил в управление имением С. Л. Пушкина в январе 1825 г. С 30 генваря этого года заведена Калашниковым книга для записи: спереди – поступления оброчных взносов, сзади высылки денег барину. Оброки Калашников собирал небольшими суммами в течение целого года*[856], и деньги высылал не периодически, а по мере накопления. Стереотипная запись о высылке денег: «отправлено оброку в Санкпетербург 500 руб., за отправку страховых и весовыхXXVIII – 8 руб. 40 коп., почтальону за сургуч – 20 коп., для себя земский (отвозивший деньги) издержал 1 руб. 60 коп…». Надо думать, что первое время Сергей Львович был доволен своим управляющим. Так, в июле 1825 г. Михайле Калашникову было пожаловано 150 руб., в декабре того же года – 100 руб. Наблюдения за Калашниковым барин никакого не имел. Он почти никогда не наезжал в нижегородское имение. Впрочем, в книге Калашникова есть запись об одном приезде барина, запись – скорее в цифрах, чем в словах – весьма выразительная. Приезжал Сергей Львович в сентябре 1825 г. для того, чтобы показаться в своей новой деревне Кистеневе и ввестись ею во владение. 15 сентября Калашников занес в книгу: «Отправлено Льву Сергеевичу 400 рублей, за отправку страховых и весовых 6 руб. 40 коп., для себя издержал бурмистр 1 руб. 25 коп. Сергею Львовичу отдано в Кистеневе 400 руб., в церкви дано Сергею Львовичу 4 руб., еще на свечи в церкви 60 коп., Никите Козлову тулуп 16 руб. [Никита Козлов, старый слуга господ Пушкиных, который был отпущен служить Александру Сергеевичу в 1820 г., когда его высылали на юг. – П. Щ.], вина для крестьян 3 ведра – 26 руб. 40 коп.; за починку колеса в коляску – 1 рубль; при отъезде вашей милости дано – 100 руб…». Целая картина барского посещения вотчины, заставившего управителя подобраться.

Вдали от барских взоров Калашников забрал власть над тысячей душ. Вместе с управляющим половиной Болдина, принадлежавшей Василию Львовичу Пушкину, Елисеем Дорофеевым, он главенствовал в Болдинской округе. Этот крепостной человек старался жить под барина. Так, 16 августа 1830 г., за две недели до приезда Пушкина, у него был прием: прибыли управляющие соседних имений, г-на Аникеева ардатовский мещанин Василий Павлов, управляющий г-на В. Л. Пушкина Дорофеев, еще управляющий Алексеев, был тут и болдинский конторщик П. А. Киреев. Тут произошла ссора, оставившая след в вотчинных бумагах. «Василий Павлов объявил на Калашникова неудовольствие, будто бы он, Павлов, приезжал в село Болдино к священнику Федору Михайлову и, находясь у него в гостях проживающий у него, священника, на квартире дьякон Алексей Ильин объявил ему, чтобы он со двора не ездил для того, будто бы управляющий Михайло Иванов посылал конторщика Киреева и старосту поймать его и убить». По поводу этого «объявления» конторщик писал даже жалобу в Лукояновский уездный суд. Вот как жил Калашников[857].

Когда Пушкин жил в Болдине в 1830 г., управлению Михаила Ивановича Калашникова шел уже шестой год. Но результаты уже были налицо. Сохранились записи сбираемого господского оброку с 30 генваря 1825 г. – со дня приезда управляющего Михаила Калашникова. Собрал он по 1 января 1826 г. 13106 руб. 17 коп., за 1826 г. – 10 578 руб. 65 коп., за 1827 г. – 7862 руб. 04 коп., за 1828 г. – 5515 руб. 77 коп., за 1829 г. (по 21 апр.) – 1639 руб. 46 коп. Цифры свидетельствуют о хроническом падении оброка. Помимо официальных данных, у нас есть и свидетельства современников. Первое хронологическое сообщение об управлении Калашникова находим в письме Ник. Ив. Павлищева, только что женившегося на дочери С. Л. Пушкина – Ольге Сергеевне, к матери от 1 июля 1828 г.1: «По сие время родители (речь идет о стариках Пушкиных) еще ничего не сделали в пользу нашу, и мы с покорностью ожидаем их решения – разумею насчет денег. Скажу вам только, что тесть мой скуп до крайности, и вдобавок по хозяйству несведущ. У него в Нижегородской губернии слишком тысяча душ; управляет ими крепостной, который, не заботясь о выгодах господина, набивает карман, а барина часто оставляет без гроша; очевидно, что за беззаботливостью отца и от плутовства управителя мы также должны терпеть нужду». Вот свидетельство позднейшее от 1834 г.: три года не изменили дела. Ученый управитель Рейхман, посетивший Болдино летом 1834 г. по предложению Пушкина и ознакомившийся с хозяйством Болдина и Кистенева, писал ему: «Вы мне рекомендовали Михайла Иванова, но я в нем ничего не нашел благонадежного, через его крестьяне ваши совсем разорились, в бытность же вашу прошлого года в вотчинах крестьяне ваши хотели вам на него жаловаться и были уже на дороге, но он их встретил и не допустил до вас, и я обо всем оном действительно узнал не только от ваших крестьян, но и от посторонних по близости находящихся суседей»[858]. Грабительские инстинкты Калашникова были хорошо известны родне Пушкина. Н. И. Павлищев писал Пушкину в январе 1835 г.: «Михайло разорял, грабил имение двенадцать лет сряду; чего же ожидать теперь? – первой недоимки, – продажи с молотка и, может быть, зрелища, как крепостные покупают имения у своих господ. Я не говорю, чтобы Михайло купил его, нет, – но уверен, что он в состоянии купить»[859]. У нас есть и высказывание и самого Пушкина в письме к П. А. Осиповой 29 июня 1834 г. «Все, что мне нужно: честный человек. Я не могу иметь доверия ни к Михайле, ни к Пеньковскому, поскольку я знаю первого и не знаю второго» [860].

Особенно пострадали от управления Калашникова кистеневские мужики. Я могу привести свидетельство о положении кистеневских мужиков более позднего времени – 1849 г. Сосед по болдинскому имению, товарищ по кавалергардскому полку П. П. Ланского, второго мужа Н. Н. Гончаровой и опекуна над малолетними детьми Пушкина, отставной полковник Г. В.Бобоедов, по просьбе друга ездил в имение, осмотрел его и доложил: «По письму твоему я ездил в имение г-д Пушкиных сельцо Кистенево, где нашел крестьян можно сказать в бедственном положении, такой нищеты я мало видал. Есть крестьяне, у которых не только нет лошади и коровы, даже нет курицы и избы, где бы он мог приклонить свою голову, многие из них не в состоянии платить не только оброка, даже и подушных казенных сборов; управляющий на их щет занимает в частных руках по 1000 и более рублей, чтобы внести в подушные и оброк, платит за ето по 8 и 10 процентов и записывает етот долг поращету на тех, за кем состоит ета недоимка, следовательно на самых бедных, который не имеет ничего, а долги на нем увеличиваются, чем же ето должно кончиться, посуди сам, и теперь на етих крестьянах слишком девять тысяч етого долгу и от такого положения у многих из них совершенно испортилась нравственность и сделались просто бродяги и пьяницы, пахотной земли у них очень мало, лесу ничего нет, а лугов довольно, вот положение крестьян сельца Кистенева».

Если подвести итоги подворной описи сельца Кистенева, части А. С. Пушкина, то получим: при 246 душах мужеска пола и 237 женского – 96 тягол, при имуществе 79 лошадей, 86 коров, 142 овцы, 47 свиней, 359 кур, хлеба ржаного 191 четверть 4 меры, ярового 265 четвертей 3 меры, семени конопляного 12 четвертей 21/ меры, пчелы 4 пенька. Мочала для производства рогож было 924. Все население ютилось в 80 избах. При оценке дворов оказалось «лучших» всего 6, хороших 2, средственных 21, бедных 35, весьма бедных 3, не имеющих ничего 1. Таков инвентарь Кистенева в части Александра Сергеевича Пушкина.

Других комментариев к хозяйственной системе Михайлы не требуется. Второй образ правления себя не оправдал.

Осязательные результаты второго образа правления не могли не поразить Пушкина, не наполнить смущением его сердца.

IV

Возвращаюсь к вопросам, поставленным и не разрешенным Ходасевичем.

Михаил Иванович Калашников привез в 1826 г. в Болдино свою семью и свою дочь Ольгу, тяжелую. Я не могу пока ответить, сошли ли благополучно роды, кто родился, мальчик или девочка. Но достоверно следующее: Михаил Иванович, мужик крепкий, доверенный барина, управляющий, нашел выход и покрыл грех дочери. Он выдал ее замуж за вольного (значит, она тоже получила вольную), за мелкого чиновника, какого-нибудь протоколиста, повытчика, вообще человека на казенной службе. Он даже владел несколькими душами, служил где-то неподалеку от Болдина, пьянствовал, дебоширил. Надо думать, он срывал при всяком удобном случае обиду за то, что его сделали ширмой, прикрывавшей грех жены. Если ребенок был жив, ему пришлось, конечно, дать свое имя, но это лишь предположение. Он бросил службу в 1832–1833 г., вышел в отставку и вместе с женой поселился в Болдине у своего тестя. Ольга Михайловна претерпевала за свое увлечение, находясь в бедном положении и горестной жизни, но к виновнику своего несчастья она относилась не только без раздражения, но, наоборот, с дружеской привязанностью и интимной любезностью. Отношения с барином не порвались после ее отъезда из Михайловского. Она была даже в переписке с ним. Из этой переписки дошло до нас только одно ее письмо, которое дало мне материал для предыдущих строк. Я приведу его дальше. Она и была предстательницей перед сыном барина за своего отца, и скажем здесь – ее слова, ее просьбы имели значение для Пушкина.

Была ли она в Болдине осенью 1830 г.? Нет ничего неправдоподобного в положительном ответе на этот вопрос. Если она и не жила в Болдине, то, конечно, могла и приехать повидать Пушкина. А вот как они встретились или встречались в Болдине в эту осень, знаменитую в творчестве Пушкина? Этот вопрос я оставляю без ответа и даже не рискую строить какие-либо предположения.

Но не правда ли, крепостной роман, завязанный в Михайловском, получил дальнейшее развитие в социальной обстановке, окружавшей помещика А. С. Пушкина?

V

Вокруг Болдина местность степная, безлесная, встречаются лишь небольшие рощицы из дубняка и осинника. «Что за прелесть здешняя деревня! степь да степь; соседей ни души; езди верхом, сколько душе угодно, пиши дома; сколько вздумается, никто не помешает»[861]. Пушкин весь отдался творческому порыву, а мужиков все-таки наблюдал и изучал. Они величали его титулом «Ваше здоровье», а он держал тон шутливо-добродушный. В хозяйственную жизнь он не входил, и только исключительные обстоятельства – открытие в смежных с Нижегородской губерниях холеры – заставили его войти в более близкие отношения. Правда, Пушкин отбился от принятия официальной должности по холере, от назначения чем-нибудь в роде инспектора карантинов или попечителя квартала, но в роли антихолерного пропагандиста ему пришлось выступать[862]. «Я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху помер, да не стоишь ты этого подарка», – писал Пушкин Плетневу 29 сентября[863]. В мемуарной литературе сохранился не лишенный достоверности рассказ П. Д. Боборыкина: «Дядя П. П. Григорьев любил передавать мне разговор Пушкина с нижегородской губернаторшей Бутурлиной. Это было в холерный год. «Что же вы делали в деревне, Александр Сергеевич? – спрашивала Бутурлина. – Скучали?» – «Некогда было, Анна Петровна. Я даже говорил проповеди». – «Проповеди?» – «Да, в церкви с амвона, по случаю холеры. Увещевал их. – И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!»XXIX

Но это чрезмерное добродушие было напускным. Сущность крестьянско-помещичьих отношений раскрывалась перед его сознанием, от нее нельзя было отмахнуться добродушием. Оставался третий способ управления крестьянами – власть осуществляется непосредственно помещиком. В «Истории села Горюхина» выгоды и невыгоды сего образа правления оказались неразвитыми: «История» оборвалась на втором способе. Оно и понятно: в Болдине и Кистеневе третий способ не нашел осуществления. В «Отрывках из романа в письмах» читаем: «Звание помещика есть та же служба. Заниматься тремя тысячами душ, коих все благосостояние зависит совершенно от нас, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши. Небрежение, в котором мы оставляем наших крестьян, непростительно. Чем более имеем мы над ними прав, тем более имеем и обязанностей в их отношении. Мы оставляем их на произвол плута-приказчика, который их притесняет, а нас обкрадывает; мы проживаем в долг наши будущие доходы и разоряемся»[864]

В 1830 г. Пушкин сознал обязанности свои по отношению к крестьянам, но не взял их на себя. Он не мог положить конца управлению плута-приказчика. Что мог сделать в устройстве крепостных порядков он, в первой молодости с блеском выступавший против крепостного принципа? Пушкин иронизировал над собой, когда описывал положение Ивана Петровича Белкина (в предисловии к «Повестям»). «Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, – повествует друг Белкина, – я почитал долгом предлагать и сыну свои советы, и неоднократно вызывался восстановить прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные книги, призвал плута-старосту и, в присутствии Ивана Петровича, занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностью; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими розысканиями и строгими допросами плута-старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича, крепко храпящего на своем стуле»[865].

Но у Пушкина были особые отношения к своему, как-никак, блудному тестю – Михаилу Ивановичу Калашникову. Он «не вмешивался в его хозяйственные распоряжения и предал его дела распоряжению Всевышнего»[866]. Пушкин не без удовольствия, надо думать, посчитался на бумаге в рукописи «Истории села Горюхина» с приказчиком, т. е. с Калашниковым. Но для продолжения «Истории» у Пушкина не хватило материалов, просто не было наблюдений.

VI

Пушкин уехал из Болдина в начале декабря 1830 г. Приказчик остался управлять имением. Крепостные доходы Пушкина были невелики. У него было двести душ, они были разбиты на 95½ тягол, т. е. платежных единиц (у Сергея Львовича оставалось 274 души, 110 тягол). Должны были бы мужики уплачивать Александру Сергеевичу около 4500 руб., но полностью этой суммы он не получал. Так за 1831 г. Калашников переслал всего-навсего 3600 руб. Вот его отчет: «Присем препровождаю Достального оброку до марта м-ца 550 р. Золотом, Ассигнациями Будить 500 руб., а 50 руб. Промену на них Сто рублей Задержаны о чем и вашей Милости прежде Писал, теперь извольте получить от меня Мартовской трети 900 руб. ассигнациями. Чрез Ольгу Сергеевну 1200 руб. в Москву отправлено через Павла Воиновича Нащекина Ассигнациями 900 руб. теперь 500 р. ассигнациями будить Да задержанных 100 руб. всего за весь год 3600 рублей» [867]. В 1833 г. оброк составил почти такую же сумму[868].

Крепостными доходами Пушкин пользовался недолго, всего четыре с небольшим года. Весной 1835 г. он уступил доходы со своих кистеневских мужиков сестре. В то же время Сергей Львович согласился отдать свою половину Кистенева Льву Сергеевичу. Извещая брата о решении отца, Пушкин определял чистый доход в сумме около 2000 руб. Часть Сергея Львовича была больше части Александра Сергеевича, но процентов по долгам с нее шло больше. При всем том, доходы с половины Александра Сергеевича на 1835 г. вряд ли определялись суммой, большей 2000 руб. Пушкин проектировал свой бюджет на первый год семейной жизни на 17 000 руб., а в последний год жизни он предвидел 80000 руб. ежегодных расходов. Понятно, при таком росте бюджета «рогожные» заработки кистеневских мужиков были каплей в море. В бюджете Пушкина оброчные суммы не играли никакой роли. В тридцатых годах Пушкин жил преимущественно на литературный гонорар, но его не хватало, чтобы вести тот широкий образ жизни, к которому привела Пушкина женитьба. Пушкин делал долги, долги росли с каждым годом.

Любопытно отметить, что Пушкин, которого не могли удовлетворить оброчные прибытки, хотел последовать примеру отца и, перезаложив свои души в Опекунском совете, взять добавочные суммы, как это полагалось, по 50 руб. на душу. Операцию перезалога в Московском опекунском совете Пушкин поручил Нащокину и дал ему на это доверенность. 2 декабря 1832 г. он писал Нащокину: «Надеюсь, что теперь получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога; и что получишь ломбардные деньги беспрепятственно»[869]. «Бумаги» должен был выправить на месте Калашников; «бумаги» – свидетельство Нижегородской гражданской палаты о неполучении добавочных ссуд. 10 января 1833 г. Нащокин спрашивал Пушкина: «Да скажи ради бога, что твой управляющий или бурмистр, чорт его знает, не присылает мне бумаг. Из твоего письма видно, что ты полагаешь, что я их давно получил и по оным уже и деньги, но ни того, ни другого; и без бумаг, не смотря, что я имею доверенность, ничего сделать нельзя. Не пишет ли он тебе чего-нибудь – уведомь, сделай милость»[870]. Во второй половине февраля 1833 г. Пушкин опять запрашивал друга: «Что, любезный Павел Воинович, получил ли ты нужные бумаги, взял ли ты себе малую толику?»[871] Наконец, бумаги были присланы, и надежда на перезалог рассеялась, как дым. Опекунский совет отказал в добавочной ссуде по причине бедности крестьян Пушкина, по причине их крайнего безземелья. Нащокин сообщил Пушкину об этой неприятности: «Наконец, получил твое свидетельство, которое тебе и отсылаю, ибо оно никуда не годится: нет по пяти десятин на душу, ты сам увидишь из оного – и потому добавочных не дают; к сему еще разногласие с прежним свидетельством: там 545 дес., а здесь более. Далее говорить нечего, ибо я сей час еду в деревню сам хлопотать об том же. Для добавочных тебе остается два средства: либо выпросить у отца, чтобы дал до тысячи десятин или свидетельство вместо чем на двести душ, на сто десять душ, на которое число только земли у тебя и достаточно»[872].

Но Пушкин не успокоился, вернее не вник в причины отказа Совета дать дополнительную ссуду, и решил, что дело в свидетельстве, формально неправильном. Нащокин в конце 1833 г. писал Пушкину: «Управитель твой приехал, бумагу выправил, а денег опять не дадут; ибо я тебе и писал и сказывал сколько раз, что надо по пяти десятин на душу, а у него опять только по 3 – было прежде по 2. Ему надо ехать домой, а мне перестать писать» [873].

Хотя кистеневские души и были признаны непригодными для перезалога, при случае оказалось возможным их использовать. В январе 1834 г. у Пушкина началась забавная квартирная тяжба с домовладельцем Жадимировским, взыскивавшим с него 1063 руб. 33⅓ коп.[874] Пушкин, выступая перед Съезжим домом Литейной части с объяснением, представил в обеспечение иска впредь до окончания дела 7 свободных душ из имения, состоящего в деревне Кистенево[875]. Жадимировский выиграл в суде свое дело и обратился через Управу благочиния к Пушкину с требованием уплатить деньги, но Пушкин предложил в уплату своих мужиков: Лукояновский земский суд должен был описать из 7 свободных душ следующие на удовлетворение иска количество душ. Смерть Пушкина прервала поток и разорение кистеневских мужиков, и долг алчномуXXX домовладельцу был уплачен Опекой над имуществом и детьми Пушкина. Черточка, характерная для крепостного быта Пушкина!

В отношениях к долговым обязательствам перед Опекунским советом Пушкин не проявил какого-либо своеобразия. Он волновался в первый год после займа, 3 августа 1831 г. просил Нащокина: «Еще покорнейшая просьба: узнай от Короткого, сколько должен я в ломбард процентов за 40000 займа, и когда срок к уплате?.. Да растолкуй мне, сделай милость, каким образом платят в ломбард? Самому ли мне приехать? Доверенность ли прислать? Или по почте отослать деньги?»[876] Нащокин успокоил друга, и Пушкин отнесся к погашению с фамильной беспечностью. В первые три срока – за 1832, 1833, 1834 гг. – от него не поступило ни копейки ни в погашение капитала, ни в уплату процентов.

В 1834 г. Московский опекунский совет обратил внимание на застарелого неплательщика, и началось дело о взыскании денег с «10-го класса А. С. Пушкина». Опекунский совет обратился в Нижегородское правление; правление 15 сентября дало указ Сергачской дворянской опеке и Сергачскому земскому суду; 25 сентября Опека предписала учинить опись имению Пушкина, а Сергачский земский суд постановил сообщить о взыскании дворянскому заседателю Трескину – с тем, чтобы он закончил дело не далее двух недель. 30 сентября постановление было сообщено Трескину, 15 октября, за неисполнением, оно вновь было сообщено с понуждением. Но дело застопорилось, как потом объяснял земский суд, из-за того, что одновременно производилось взыскание и с отца, и с сына, и, когда поступил платеж по долгу отца, вышло что-то в роде отсрочки для сына. 30 октября 1834 г. управляющий имением Болдиным Пеньковский сообщил о беде. 10 ноября Пушкин ответил ему: «Получил я ваше письмо от 30 окт. и спешу вам отвечать. Долг мой в Опекунский совет я заплачу сам, а из доходов Болдина не должно тратить ни копейки. Что касается до 1270, требуемых за просрочку батюшкинова долга, то если можете найти такую сумму, то заплатите»[877]. 6 февраля 1835 г. Нижегородское губернское правление приказало: «Сергачскому Земскому суду за предосудительную медленность сделать выговор и строго подтвердить опись имению г. Пушкина доставить в сие правление с первой почтой под опасением за дальнейшую медленность строгого взыскания и Сергачской опеке, дав знать о сем, предписать по зборе доходов с упомянутого имения отправить оные в полном количестве в Совет». Тучи сгустились над Кистеневым, и Пеньковский, конечно, из болдинских доходовXXXI внес 7200 руб. в Сергачский земский суд и предотвратил опись Кистенева[878].

VII

Нижегородскими имениями Пушкиных – отца и сына – продолжал управлять Михаил Иванович Калашников, продолжал разорять и грабить. В сентябре 1832 г. Пушкин даже выдал ему доверенность. Сохранилось несколько писем Калашникова к своим господам – и Сергею Львовичу, и Александру Сергеевичу. Писаны письма писарем и только подписаны Калашниковым. Все они делового характера, обычно содержат сообщения о высылке денег, о состоянии хлебов, дают стереотипную фразу «при вотчине вашей все благополучно» и неизменно заканчиваются «честь имею остаться с истинным моим высокопочитанием и преданностью милостивого государя покорный слуга и раб навсегда пребуду Михайла Калашников».

Но и беспечнейший Сергей Львович обратил, наконец, внимание на бедственное положение имения и пришел к решению отставить Калашникова от управления. Калашников чувствовал, что надвигаются на него неприятности, искал защиты у молодого барина. Он писал ему и сам, и просил дочь ходатайство – вать за него.

Сохранилось письмо Калашникова к Пушкину, издаваемое нами впервые. Оно свидетельствует о затруднениях, в каких находился Калашников, о том походе, который был предпринят против него его подданными – крестьянами и подчиненными. К сожалению, нижний край письма съеден мышами, и потому полный смысл невосстановим. Письмо написано все целиком собственноручно Михайлой Ивановым. Он писал:

(1) Милостивый Государь

Александр Сергеевичь

извините меня милостивый государь что я без покою вас моею прозбою, так как я писал прежде и посылал бумаги черновые писанныи Васильем Козловым к батюшке вашему, ноето и теперь подтверждаю точно им Козловым писаны были о чем я узнал ему хотелось. . . . . . не было дела до. . . . вашей части за. . . . бы крестьяне зна. . . . не. . гов. . . болд. . . .

(2) не будет нетолько. . . . но бог его наказал о чем не известно нам акрестьяне со всем неписали иничего незнают толко отних ни писано. . . . . . подписаны в прозбе, вовсем был участник наш земский, за все мои к нему милости он злом плотит за что и его божия казнь не оставит без наказания, ая всегда скажу как сын пред отцом а нежаишим ра. . . служу всегда. . . . . . . .

(3) дет меня помянуть, естьли ваши милости мне не помогут, я незнаю. . . . взять и как другие. . . . и как уберегут, мне и того довольно что. . . . и есть что найдешь и слава богу, я. . . . как верной раб пред вами и пред богом не дам ответа, засим репортую вашей милости что. . . . состоит все бла. . . . засим честь име. . . . айшим вы. . . . и преданностью. . . . госуд. . . . [879].

Письмо это не датировано или, вернее, датировка объедена мышами, на бумаге с водяным 1830 годом и явно относится ко времени, предшествующему удалению Михаила Иванова.

13 февраля 1833 г. писала Пушкину и дочь Калашникова. Это письмо находится сейчас в моем распоряжении; оно – единственное сохранившееся из переписки поэта с героиней крестьянского романа. Калашникова была неграмотна и должна была диктовать свои письма, а писал ей обычно ее муж. Очевидно, он не совсем следовал диктовке и изображал в письме не совсем то, что слышал, и, кроме того, предавался по временам канцелярскому словоизвитию, а от этого стиль выходил чересчур кудрявым. Пушкин обратил внимание на кудрявый стиль писем бывшей своей возлюбленной и спросил ее в письме, откуда такие кудрявые письма. Когда ей пришлось отвечать на вопрос Пушкина в письме к ней, она обратилась не к мужу, а к сельскому грамотею, тому самому, который писал письма ее отцу. Им и написано это единственное сохранившееся письмо. Вот из тридцатых годов голос милой, доброй девушки, оживленной лучем вдохновения и славы Пушкина:

Милостивый Государь

Александр Сергеевичь,

Я имела щастие получить отвас Письмо, закоторое чувствительно вас Благодарю что вы Незабыли меня Находящуюся в бедном положении ив Горестной Жизни; впродчем покорнейше вас прошу извинить меня что я вас беспокоила Нащет Денег, Длявыкупки моего мужа Крестьян, то оные нестоют чтобы их выкупить, это я Сделала удовольствие Для моего мужа, иСтараюсь все К пользы нашей Но он Нечувствует моих благодеяний, Каких я Ему Неделаю, потому что он Самый беспечный человек, накоторого янинадеюсь и нет надежды иметь куска хлеба, потому что Какие только Могут Быть пасквильные Дела то все оные Есть умоего мужа первое пьяница и Самой развратной Жизни человек, уменя вся наДежда Навас Милостивый Государь что вы неоставите меня Своею милостию, в бедном положении ив Горестной Жизни, мы вышли водъставку и Живем у отца в болдине, то инезнаю Будули якогда покойна от Своего мужа или нет, а набатюшку все Серьгей львовичь поминутно пишит Неудовольствия и Строгие приказы то прошу вас Милостивый Государь защытить Своею милостию Его от Сих Наказаний; вы пишите, что будите Суда или внижний, тоя Снитерпением Буду ожидать вашего приезда, иоблагополучном пути буду Бога молить, о Себе вам Скажу что явообременении иуже время приходит, К разрешению, то осмелюсь вас просить Милостивый Государь, нельзяли Быть восприемником, Естьли вашей милости Будет непротивно хотя нелично, но имя ваше вспомнить на крещении, о письмах вы изволити писать, то оные писал мне мой муж, инепонимаю что значут кудрявые, впродчем писать Больши Нечего, остаюсь С иСтинным моим почитанием и преданностью изъвестная вам, – [880].

Письмо датировано: «Село Болдино, февраля 21 Дня 1833 года», а подписи никакой нет. «Известная вам» – так и кончается текст письма.

Одно письмо дошло из переписки помещика и крепостной крестьянки, ее письмо. Но и это единственное письмо дает материал для суждений. Отношения, нашедшие здесь отражение, представляются проникнутыми какой-то крепкой интимностью и простотой. Они в переписке, она с доверием прибегает к нему за поддержкой, не скрывает от него своих горестей. Главная горесть – муж пьяница и самой развратной жизни человек, и вся надежда у нее на Пушкина: он не оставит ее своими милостями. Необходимым считает сообщить Пушкину о своей беременности, просит в крестные отцы, хоть по имени назвать. Ждет с нетерпением приезда. Нет никаких следов озлобления и раздражения, которое было бы естественно после истории, разыгравшейся в 1826 г.; наоборот, пишет человек, относящийся к адресату с чувствами дружеского уважения и приязни, не остающимися безответными. Эти чувства являются проекцией тех, что связывали барина и крестьянку семь лет тому назад. Исключается возможность расценки их связи как чисто физиологической, оголенной от романтики, лишенной длительности. Барин пришел, разрушил девичью невинность и при первых признаках беременности отослал от себя – такой трактовки не оправдает позднейшая человечность их отношений. Если бы я и не думал, что оба давно известных сообщения– Пущина от января 1825 г. и переписки Пушкина с Вяземским от мая 1826 г. – относятся к одной и той же соблазненной Пушкиным девушке, а эти даты в таком случае свидетельствуют о продолжительности сожительства, то для меня достаточно было бы красноречивого свидетельства письма 1833 г. о некоей длительности связи 1825–1826 гг. С психологической точки зрения первый аргумент в пользу длительности дан был мне именно этим письмом.

Напечатанное мной письмо крестьянской девушки, бывшей предметом пушкинского романа в 1825–1826 гг., действительно дает основу к некоторым значительным выводам о характере этого романа, дает психологический и методологический толчок, дает исходный пункт к пересмотру давно известных сообщений и оправдывает попытку построения характеристики романа. Все рассуждения о крепостном романе должны начинаться от этого письма. Отсюда я и начал. Изучение письма определило и мое отношение к ранее известным сообщениям.

Жизнь разрешила эпизод крепостной любви не так, как казалось Ходасевичу, а совсем наоборот. Вспомним его фантастическое построение; сопоставим с нашими сообщениями; не задерживаясь на нем, пройдем мимо и освободим Пушкина от ответственности, к которой Ходасевич привлек его за преступление, им не совершенное.

VIII

В 1833 г. С. Л. Пушкин подыскал, наконец, нового управляющего для своих имений в Нижегородской губернии, – белорусского дворянина Иосифа Матвеевича Пеньковского. Доверенность, или, по тогдашнему казенному выражению, верющее письмо, Пеньковскому С. Л. выдал в Новоржеве 25 сентябряХХХII. Круг обязанностей Пеньковского определяется так:

По случаю пребывания моего в Санктпетербурге прошу вас. мое имение принять в полное ваше распоряжение и хозяйственное управление, и буде случится по означенному моему имению дела, то по оным иметь хождение, следующие прошения, объявления и всякого рода бумаги от имени моего за вашим вместо меня рукоприкладством, во все присутственные места и лицам подавать. крестьян от всяких обид защищать, и для работ или промыслов их выпускать по рассуждению вашему с законными видами, также и имеющихся при селе Болдине и сельце Кистеневе, Тимашеве тож, дворовых людей выпускать по паспортам, полагая на них оброк по вашему же рассмотрению, и, буде окажутся неисправными и дурного поведения, меня уведомлять. Из крестьян или дворовых людей кто-либо окажется ослушным или уличенным в преступлении, таковых без пристрастия предавать суду и меня извещать. При том наблюдать, чтобы казенные повинности и подати в свое время уплачиваемы были сполна. С оброчных крестьян положенный мною оброк в назначенные мною сроки получать без недоимок, и ко мне высылать. От управляющего в селе Болдине крепостного жены моей человека Михайлы Калашникова принять все в свое ведомство по имеющимся у него книгам и документам, и буде имеются наличные из моих доходов деньги, то оные, тотчас от него приняв, доставить ко мне ровно и от бывших земских, бурмистров и старост, находящихся в живых, собрать все сведения по их управлению. Бурмистра кистеневского, Никона Семенова, при прежней должности оставить под непосредственным вашим надзором; словом, прошу вас по оному имению действовать и распоряжаться так, как бы я сам лично, собираемые с оного доходы доставлять ко мне[881].

8 октября Пеньковский из Острова извещал С.Л.Пушкина, что он получил доверенность и отправится в Болдино 11 и никак не позже 12 октября. В самом конце октября Пеньковский был на месте и приступил к приемке инвентаря. Первого ноября Калашников уже сдавал сельский запасной магазин. Переход власти из рук Калашникова к Пеньковскому совершился как раз в то время, когда Пушкин находился в Болдине (приехал 1 октября, уехал в средине ноября). Пеньковский вступил в управление Болдиным, а Калашников?.. Калашников продолжал исполнять какие-то управительские функции. Пеньковский должен был с ним считаться. По Кистеневу, в части А. С., он оставался управляющим. Конечно, этим он обязан был Александру Сергеевичу и дочери. Калашников перешел на второе положение, но пребывал в Болдине милостью Александра Сергеевича. Любопытно его жалостное письмо от 9 января 1834 г.: «Я к батюшке писал и просил Его Милости себе со старухой неоставить которая на смертном одре и боли ни о чем; еще уведомил сколько какова хлеба здал на лицо ровно и денег; вся надежда на вашу милость». В этом письме Калашников счел возможным просить протекции для одного из двух болдинских попов и даже приложил его письмо. После стереотипной официальной подписи (ваш милостивого государя всенижайше раб навсегда пребуду.) следует характерная приписка, отдающая намеком на интимность: «Старуха моя желает всех благ от вышнего вам со слезами и кланеетса все вместе»[882].

Осенью 1833 г. помещичьи интересы привлекали внимание Пушкина. Враг раздробления крупных имений, Пушкин мечтал о воссоединении частей Болдина, поделенного между С. Л. и В. Л. Пушкиными, о приобретении находившейся в опеке после смерти дяди Василия Львовича его половины. 6 ноября 1833 г. А. С. писал жене из Болдина: «Здесь я было вздумал взять наследство Василия Львовича, но опека так ограбила его, что нельзя и подумать»[883].

По возвращении в Петербург Пушкин повидался с отцом, и тот был очень рад предложению сына взять Болдино. А в первой половине декабря 1833 г. Пушкин сообщил Нащокину: «Наследники дяди делают мне дурацкие предложения – я отказался от наследства. Не знаю, войдут ли в новые переговоры». И через год Пушкин вел переговоры, но неудачно. В конце концов, в 1835 г. часть Василия Львовича была продана с аукциона полковнику С. В. Зыбину за 220 000 руб.

Обращаясь в июле 1835 г. к царю за субсидией, Пушкин в письме к Бенкендорфу не без горечи упоминал, что наследственное имение ушло из его рук. «Я должен был взять управление делами моей семьи, это обстоятельство запутало меня так сильно, что я вынужден отказаться от наследства»?[884], XXXIII

IX

В 1834 г. Пушкину пришлось стать еще ближе к помещичьим делам. «Обстоятельства мои, – сообщал Пушкин Нащокину в начале марта 1834 г., – затруднились еще вот по какому случаю: на днях отец мой посылает за мною. Прихожу– нахожу его в слезах, мать в постеле, весь дом в ужасном беспокойстве. – Что такое? – Имение описывают. – Надо скорее заплатить долг. – Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя. – О чем же горе? – Жить нечем до октября. – Поезжайте в деревню. – Не с чем. – Что делать? Надо взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва» [885].

Обстоятельства сложились так, что Пушкину пришлось взять за себя нижегородское имение и управлять им. Рассуждал он здраво: «Если не взяться за имение, то оно пропадет же даром; Ольга Сергеевна и Лев Сергеевич останутся на подножном корму, и придется взять их мне же на руки, тогда-то наплачусь и наплачусь, а им и горя мало! Меня же будут цыганить. Ох, семья, семья!»[886] И вот, в результате вышло так, что Пушкин должен был работать на своего братца, откровенного лентяя и бесстыдного мота, и на чету Павлищевых – Ольгу Сергеевну и ее супруга Николая Ивановича, хладнокровного и убежденного вымогателя. Это ли еще не горькая обида жизни! Несомненно, на решение Пушкина влияло страстное желание сохранить Болдино в роде Пушкиных, а потом Пушкин мечтал, что он разделается же когда-нибудь со двором, со светом, с городом, уедет в Болдино и заживет барином. Жена Наталья Николаевна была против того, чтобы муж брал Болдино, и Пушкину не раз впоследствии пришлось вспоминать о ее словах. 13 апреля 1834 г. Пушкин отправил Пеньковскому письмо, являющееся первым по времени памятником его управления Болдиным. «Батюшке угодно было поручить в полное мое распоряжение управление имения его. Посему утверждая доверенность, им данную вам[887], извещаю вас, чтобы отныне относились вы прямо ко мне по всем делам, касающимся Болдина. Немедленно пришлите мне счет денег, доставленных вами батюшке со времени вступления вашего в управление, также и вами взятых в займы и на уплату долга, а засим и сколько в остатке непроданного хлеба, несобранного оброка и (если случится) недоимок – приступить вам также и к подворной описи Болдина, дабы оная к сентябрю месяцу была готова» [888].

Первое время Пушкин не верил Пеньковскому и имел намерение пригласить нового управляющего. А. Н. Вульф посоветовал ему взять немца – агронома К. Рейхмана, управлявшего тверским имением П. А. Осиповой Малинниками. П. А. Осипова, узнав о намерении Пушкина, пришла в необыкновенное волнение. В ее глазах Рейхман был никуда не годный агроном-теоретик. «Поверьте мне и моей малой опытности, что лучше иметь управителем человека, умеющего, дав известный доход вам, сохранить и себе малую толику, чем честного дурака, который, ничего не зная, расстроит все ваше хозяйство и не приобретет ничего»[889],– писала 17 июня из Тригорского ОсиповаXXXIV. Пушкин отвечал ей 29 июня. «Касательно Рейхмана отвечу вам откровенно. Я знаю его за честного человека, а в данную минуту мне только это и нужно. Я не могу иметь доверие ни к Михайле, ни к Пеньковскому, так как знаю первого и вовсе не знаю второго. Не имея намерения поселиться в Болдине, не могу и думать об устройстве имения, дошедшего, между нами будь сказано, до совершенного разорения; я хочу только, чтобы меня не обкрадывали, и хочу проценты исправно вносить в ломбард. Улучшения придут впоследствии. Но будьте спокойны: Рейхман пишет мне, что крестьяне находятся в такой нищете, а дела идут так худо, что он не мог взять на себя управление Болдиным, и в эту минуту он в Малинниках. Не можете себе представить, до какой степени тяготит меня управление этим имением. Нет сомнения, что Болдино стоит того, чтобы его спасти, хотя бы для Ольги и для Льва, которым грозит в будущем нищета, или по меньшей мере бедность. Но я не богат, у меня самого семья, которая от меня зависит и без меня впадет в нищету. Я принял имение, которое принесет мне одни заботы и неприятности. Родители мои не знают, что они на волос от полного разорения»[890] А сообщая жене, что новый управитель Рейхман отказался от управления и уехал, Пушкин прибавлял: «Думаю последовать его примеру. Он умный человек, а Болдино можно еще коверкать лет пять»[891]. Много крови попортило Пушкину управление Болдиным. «Хлопоты по имению меня бесят» или «Теребят меня без милосердия. Вероятно, послушаюсь тебя и откажусь от управления имения. Пускай они коверкают, как знают: на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба». «Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То то, то другое»[892].

Эти фразы точно рисуют положение Пушкина в деле управления имением. Он имел слабость принять дела, и отказаться у него не хватило решительности.

Осенью 1834 г. Пушкин был в Болдине (13 сентября он приехал, а 15 октября он был уже в Петербурге). Здесь Пушкину опять пришлось выступить в роли помещика. В письме к жене от 15 сентября Пушкин рассказывает о своей встрече с крестьянами: «Сейчас у меня были мужики с челобитьем; и с ними принужден был я хитрить; но эти, наверное, меня перехитрят, хотя я сделался ужасным политиком»…[893] А в дневнике Пушкин записал: «съездил в нижегородскую деревню, где управители меня морочили – а я перед ними шарлатанил, и, кажется, неудачно»[894]. Управители – Пеньковский и Калашников: весной 1834 г., будучи в Петербурге, Пушкин хотел отделаться от того и другого, но кончил тем, что оставил обоих. Пеньковскому он дал доверенность. Любопытно, что, совпадая почти текстуально с доверенностью, выданной Сергеем Львовичем, документ, подписанный Александром Сергеевичем, содержит существенное изменение. Сергей Львович поручал Пеньковскому: «из крестьян или дворовых людей кто-либо окажется ослушным или уличенным в преступлении, таких без пристрастия предавать суду и меня извещать». Александр Сергеевич давал полномочия шире и жестче:

«буде окажутся дурного поведения и вредные вотчине крестьяне и дворовые люди, таковых отдавать во всякое время в зачет будущего рекрутства; если окажутся неспособными, то отдавать без зачету, предварительно меня о том уведомив»[895].

Это изменение нельзя считать формальным; оно соответствовало, как увидим дальше, принципиальным взглядам Пушкина.

Доверенность Пеньковскому подписана Пушкиным 20 ноября и явлена в первом департаменте С.-Петербургской палаты гражданского суда 22 ноября 1834 г. [896] Но еще до выдачи доверенности Пушкин, очевидно, во время пребывания в Болдине, столковался с Пеньковским о размерах его вознаграждения. 30 октября Пушкин подписал соглашение; позволяю себе привести его полностью. Любопытный памятник помещичьего хозяйства, он тоже содержит одно чисто «пушкинское» изменение:

В 1834 году октября 30 дня мною ниже подписавшимся назначается управителю по данной мною Доверенности на село Болдино и сельцо Кистенево Иосифу Матвееву Пеньковскому жалованья в год одну тысячу рублей ходячей монетой, дозволяется держать пару лошадей собственных и для оных сена и овса двадцать четыре четверти – Ординарий – Ржи четыре четверти, Ячменя по три четверти, Муки крупичатой шесть пудов, Круп рисовых десять фунтов, Манных пятнадцать фунтов, Соли три пуда, Говядины восемь пудов, Свинины три пуда, Коровьего масла три пуда, Индеек десять, Гусей пятнадцать, Уток двадцать, Кур тридцать, Телят четыре, Баранов пять, Поросят десять, Яиц четыреста, Свечей сальных два пуда двадцать фунтов, Вина пенного шесть ведер. В разъездах расходы мои, если по собственному моему делу, если же по каким другим делам, касающимся лично одних крестьян, тогда нащет вотчины, угощения приезжим по должности Чиновникам делать умеренные. Александр Пушкин[897].

X

Умеренные угощения – тоже принципиальная установка хозяйственника Пушкина. Угощения, действительно, были неизбывным злом помещичьего и крестьянского быта. Когда он вписывал строки об угощении в соглашение об окладе Пеньковского, он только вспоминал болдинские «книги, учиненные для записывания расходу мирских денег». Несомненно, он просматривал в вотчинном архиве немудрые записи этих книг. Одна из таких книгXXXV воспроизводится в приложении. Замечательный памятник крепостного быта! Просматриваешь книгу и вспоминаешь знаменитое щедринское жизнеописание купца Парамонова. «Приезжал чиновник из губернии для ревизии – дадено 7000 руб.; попу Миките сантуринского – 12 руб.; проезжал немецкий прынец, дадено 6200 руб…» и т. д. Возможно, что прототипом жизнеописания явились такие же книги расхода мирских денег.

Кто только ни делал интервенций на Болдино, и решительно все интервенты получали угощение и дары. Чаще всего «приезжал солдат» из Лукоянова. Приезды солдат отразились в книге так: «Приезжал с приказом – про него вина 44 коп.; приезжал с приказом чтобы везли ямские деньги – издержано вина 44 коп.; приезжал с приказом подавать сведения об урожае– ему дано 30 коп.; приезжал, посылал народ на розыскания – про него 44 коп.; приезжал с платежом десятских денег – ему дано деньгами 40 коп., про него вина 44 коп…».

Когда приезжали приказные, суммы увеличивались: «Приезжали два приказных, отбирали подписки и с принуждением о поставлении на дорогах вешек – деньгами 2 руб., вина 44 коп…»! Приезжали кредиторы, у которых общество занимало деньги для оплаты подушных и других казенных повинностей: за пожданье им платили проценты, угощали водкой, ерофеичем, одаривали ведром вина. Главным кредитором был кистеневский барин Петр Львович. Его чествовали особо: так на Спаса «куплено яблоков на поздравление государя Петра Львовича и Пелагеи Якимовны (Петр Львович был холост) с праздником – 4 руб. 70 коп…».

Но подарки становились крупными, когда дело доходило до исправника. «По приказу мира подарено исправнику за канавы на большой дороге по 25 коп. с души, всего 138 р. 25 к…». Это уже серьезная взятка. Крестьяне, очевидно, отделались от тяжелой дорожной повинности по рытью канав. Но деньгами от исправника не отделаться: тут же: «исправнику сахару голова – 1 8 руб…» или «исправнику орехов четверка – 1 р. 50 к…». За исправником и секретарь – «секретарю Полянскому об канавах– 20 руб…». Еще одна запись, которую можно было бы счесть юмористической, если бы в действительности она не была строго фактической: «Проезжал исправник Блаватской, подумал мертвое тело [стоит подчеркнуть деликатное выражение —„подумал мертвое тело“. – П. Щ.], подарено на всю команду деньгами – 35 руб., вина и водки для них – 5 руб., из Лукоянова привезен штоф – 3.50, рыбы и меду – 3.50». Известно, какой волокитой сопровождалось открытие мертвого тела на крестьянской земле и какое раздолье начиналось для поборов властей всех калибров. Мужикам надо было, чтобы исправник и оставался только подумавшим о мертвом теле, а не открывшим его. Исправник уехал с деньгами и думой, а на другой день запись: «За погребение мертвого тела для попов вина на 1 руб. 50 коп…». Но отсылаем читателя к полному тексту этой любопытной книги (в приложениях): она стоит подробного ознакомления.

Так, в этих записях, возникает перед нами бесхитростная, рабья жизнь захолустного крепостного села.

XI

О Пеньковском надо сказать, что он оказался дельным управляющим и во всяком случае задержал падение поместий Пушкиных. В 1835 г. он отговорил Сергея Львовича от продажи Болдина, за что Пушкин выражал ему признательность в письме от 14 июня 1836 г.: «Очень благодарен вам за ваши попечения о нашем имении. Знаю, что в прошлом году вы остановили батюшку в его намерении продать это имение и тем лишить, если не меня, то детей моих, последнего верного куска хлеба. Будьте уверены, что я никогда этого не забуду»[898]. Он пришелся по нраву и Сергею Львовичу: «никто меня в жизни столько не успокаивал, как вы», – говорил он Пеньковскому. Сергей Львович изволил даже крестить дочку Пеньковского и в благодарность за попечения о своей особе подарил ему девочку или, выражаясь официальным языком, передал ему в вечное и потомственное владение свою крепостную Пелагею Семенову [899].

XII

В остатках вотчинного архива с. Болдина сохранилась за 1833–1834 гг. «памятная» книга, куда сам управляющий и конторщики заносили достопримечательные события и факты болдинской подневольной жизни. Записи любопытны не только как свидетельство об управлении имением Пушкина, но и как памятник крепостного быта[900]. В этой книге читаем запись: «корова отелилась, родился бычек», а рядом важный административный указ: «Я па вступлении моем в управление в село Болдино по данной мне доверенности г. С. Л. Пушкина нашел ослушным против моих приказаний и недостойным исправлять должность бурмистра Игн. Сем. Сягина, при собрании всех стариков устраняю его от должности…» Тут записаны и остальные назначения: в хлебные старосты, бурмистры и т. д. Столь же обычным являются записи о расправах: «Кистеневский крестьянин Вас. Игнатов просил на кистеневского земского Гавр. Алексеева, что насильно перевязал овец (за долг) и прибил женщин, одной женщине разорвал рот. Решено Гавр. Алексеева лишить иску, за побои наказан розгами 20 ударов».

Еще запись о применении желез к Якову Семенову, бегавшему от солдатчины и месяц скрывавшемуся. Пред тем, как он был поставлен на суд перед собранием стариков, он был в железах, и из оных выпущен Михаилом Ивановичем Калашниковым. Решено дать 25 ударов розгами. Еще повседневный случай: «Ефим Захаров принимал в свой дом язовских воров – ослушался по приказанию моему дабы явиться из кабака в судную – мною лично был замечен с язовскими ворами в кабаке пьянствующего и украл тулуп у кистеневского крестьянина» и т. д. Наказан 50 ударами розгами. А вот еще ослушник Тимофей Пядышев, тоже не явился из кабака в судную, решено было наказать его 40 ударами, но он был прощен за «вызнание о многих вещах им же в воровстве прошедшем, – и он же доказал на бывшего бурмистра Игната Семенова, что из под колосников рожь крал и привозил в собственный дом, а рижник Кирей за шубу давал ему, Пядышеву, барского овса 4 четверки».

Вот оно, пушкинское хозяйство! Ну, и так далее. Все эти записи – реальный комментарий к отрывку из «Истории села Горюхина»: «Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы – а старик Тимофей сына откупил за 100 руб.; а приказчик заковал Петрушку Еремеева, и того откупил отец за 68 руб., и хотел окаянный сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес – и приказчик о том вельми крушился и свирепствовал во словесах – а отвезли в город и отдали в рекруты Ваньку-пьяницу»[901].

Особое место занимают записи о рекрутском наборе. В ноябре 1833 г. болдинская экономия назначила в солдаты семь человек. Против первых четырех фамилий в списке пометки «вор», а физические характеристики такие: Ефим Захаров – течет с ушей, Пядышев – рана в ноге, Кандалов – желтью болен, Ананьин – палец на левой руке крюком. Только два без особых патологических примет, а из них Сягин («чист») сбежал, очевидно, по дороге в Арзамас, от отдатчика. Целая система поставки рекрут государству! И эту систему– защищал Пушкин. Напомню особенный пункт в доверенности, выданной им Пеньковскому, и приведу характерные рассуждения по этому поводу из «Мыслей на дороге»: «Власть помещиков, в том виде, как она теперь существует, необходима для рекрутского набора. Без нее правительство в губерниях не могло бы собрать и десятой доли требуемого числа рекрутов. Вот одна из тысячи причин, повелевающих нам присутствовать в наших поместьях, а не разоряться в столицах под предлогом усердия к службе, но в самом деле из единой любви к рассеянности и чинам. Очередь, которой придерживаются некоторые помещики-филантропы, не должна существовать, пока существуют наши дворянские права. Лучше употребить сии права в пользу наших крестьян и, удаляя из среды их вредных негодяев, людей, заслуживших тяжкое наказание и проч., делать из них полезных членов обществу. Безрассудно жертвовать хорошим крестьянином, трудолюбивым, добрым отцом семейства, а щадить вора и пьяницу обнищалого, из уважения к какому-то правилу, самовольно нами признанному. И что значит эта жалкая пародия законности»[902].

Стремления помещиков сдавать негодных рекрутов обратили внимание правительства. Министр внутренних дел 11 июня 1836 г. издал особый циркуляр по этому поводу. «Государь император, замечая, что при рекрутских наборах весьма часто представляются рекруты с явными недостатками, повелеть соизволил, дабы министр внутренних дел подтвердил циркуляром по гражданскому ведомству о той ответственности и взысканиях, коим подвергают себя по силе рекрутского устава виновные в представлении приему таковых рекрут, недостатки имеющих». Этот циркуляр лукояновский предводитель дворянства сообщил к сведению помещиков своего уезда, а за их отсутствием – их управляющих и вотчинных начальников. Был прислан циркуляр и в болдинскую вотчинную контору (26 июля 1837 г., № 118).

Пушкин знал болдинскую действительность, нищенский рабский быт разоренных имений Пушкиных, и поэтому грустным памятником резкого несоответствия жизненной правде является изображение крепостного мужика в сравнении с английским рабочим в тех же «Мыслях на дороге», изображение, дающее повод говорить о защите крепостных устоев.

Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой – какая страшная бедность. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника. У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром, барщина определена законом; оброк не разорителен. Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем он вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. Злоупотреблений везде много: уголовные дела везде ужасны. Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышленности и говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны. В России нет человека, который бы не имел собственного своего жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши, у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Судьба крестьянина улучшается со дня на день, по мере распространения просвещения. Избави меня боже, быть поборником и проповедником рабства; я говорю только, что благосостояние крестьян тесно связано с пользою помещиков, – и это очевидно для всякого. Злоупотребления встречаются везде[903]’ XXXVI.

В своих имениях Пушкин не мог найти подтверждения благополучному состоянию мужика. В наших руках – подворные описи кистеневских мужиков, мы уже приводили общие итоги; в частности были мужицкие семьи – бездомные, бескоровные, безлошадные (на 96 семейных единиц – 79 лошадей, 86 коров). Действительно, в своей публицистике, которая, несмотря на все компромиссы, не увидела света, Пушкин перегнул, и даже слишком.

XIII

Управление имениями увлекало внимание Пушкина по двум направлениям, соответственно двум функциям управительской деятельности – функции собирания, накопления и функции распределения. Поэт и художник, Пушкин должен был разбрасываться на две стороны: в сторону болдинских и кистеневских мужиков и в сторону алчных родственников – родителей, брата, сестры с мужем. Как помещик, Пушкин не выделился из круга средне-дворянского, даже чуть ниже среднего. Так вели свое хозяйство сотни и тысячи дворян, уже не сидевших на земле, оторвавшихся от нее, отдавшихся в руки управителей. Сам Пушкин в своих статьях восклицал патетически, что благосостояние крестьян тесно связано с пользою помещиков; в этом ему вторил его лицейский товарищ, человек совсем иного склада, барон М. А. Корф. «При существующем положении нашего гражданского устройства необходимо, чтоб помещичья власть обращена была единственно на благо своих крепостных; злоупотребление же сей власти влечет за собою унижение благородного звания и может привесть к пагубнейшим последствиям»[904].

В действительности для разнопоместного дворянина, по-классовому недальновидного, на первом плане стояли вопросы помещичьего благосостояния, которое и устраивалось – пусть временно, пусть недальновидно – за счет крестьянского благосостояния. Ведь надо же было жить и родителям, и бесстыдному моту Льву Сергеевичу, и нудному неудачнику Николаю Павлищеву с женой. А для этого надо было выколачивать оброки, выжимать барщину, не запускать недоимок. Сперва мужички должны были устроить и обеспечить господское благосостояние, а потом, если оставалось время, подумать и о своем. «Я хочу только не быть обворованным и платить проценты в ломбард, – идеал желаний Пушкина. – Улучшения придут впоследствии»[905]. Будем считать, что Пушкин относился формально к делу управления именьями и передоверил всю свою власть управителю; возложим бремя ответственности на И. М. Пеньковского. Подчеркнем, что с момента вступления в управления имением для себя лично он не пользовался крепостными доходами. Все шло на родственников – второе устремление хозяйственного внимания Пушкина. Все, что мы знаем о деятельности распределяющей функции пушкинского хозяйствования, побуждает нас проникаться чувствами глубокого и горестного сожаления. Злая ирония судьбы! Беспечный, рожденный для вдохновения, сладких звуков и молитв, поэт должен был заняться бухгалтерией. Пушкин-бухгалтер – вот неожиданная тема настоящей главы.

Мы дорожим всякой пушкинской строкой, и нехудожественной. Стоящая на очереди задача пушкиноведения – произвести учет всему, что вышло из-под пера Пушкина. Пушкиноведение как бы выполняет завет Пушкина. «Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывки из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. (Пушкин писал эти строки по поводу Вольтера, а как будто имел в виду себя!) Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначущие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов»[906].

Пушкинисты тщательно собирают и воспроизводят все заметки Пушкина, все записи с адресами, записи долгов, сумм литературного гонорара, счета, подписанные им, расписки в получении жалованья. Ко времени его помещичьего хозяйствования относятся неизданные документы, писанные тою же рукой, которая писала «Медного всадника». Первый документ – это заведенная им самодельная книжка, сшитая из 16 перегнутых пополам листков почтовой бумаги большого формата. На первой странице Пушкин дал назначение и титул этой тетрадке: «Щеты по части управления Болдина и Кистенева 1834».

Записей здесь немного. Листы 1 об., 4 об., 7 об. и дальше до конца чистые. Период, захватываемый «щетами», начинается с того месяца, когда Пушкин, заявив отцу о том, что он берет Болдино, начал производить на семью расходы из собственных средств, и кончается июнем 1835 г., когда Пушкин отошел от управления именем. Эту книжку воспроизводим факсимиле. «Щеты»– первая редакция бухгалтерских записей Пушкина, поденная кассовая книга. «Бухгалтерия», очевидно, весьма беспокоила Пушкина. Сохранились еще две сводки счетов по управлению имениями: первоначальная и вторичная. В приложениях воспроизводим с точностью и ту, и другуюXXXVII. А сейчас, пользуясь всеми записями Пушкина, попробуем расшифровать действительную жизнь, бившуюся под этими цифрами, восстановить картину финансовой деятельности по управлению родовыми имениями[907]. Хозяйственная деятельность Пушкина падает преимущественно на 1834 г., на весну и лето этого года, когда, отослав семью в деревню, он оставался один в городе и занимался «Историей Пугачева». По силе переживаний я отвожу этому периоду самое значительное место в истории жизни Пушкина в 1830-х гг. Отсюда начинается тот процесс, который трагически разрешился в январе 1837 г. В настоящей статье останавливаюсь только на этой одной стороне, связанной с выступлением Пушкина как помещика и как представителя семьи Пушкиных. В том фоне, на котором надо рисовать жизнь Пушкина, далеко не последнюю роль играли впечатления финансово-хозяйственной деятельности.

Когда Пушкин решил взять имение в свои руки и давать содержание отцу, брату и сестре, он был при деньгах: только что, 22 марта, он получил от царя 20000 руб. на издание «Истории Пугачева». Первая запись в «щетах» сделана 6 апреля на расходной странице: Пушкин начал тратить собственные деньги. Еще до 6 апреля дал он из своих денег за родителей сестре и уплатил их «людям» – 550 руб. На начало апреля, быть может, на 5 или 6 апреля, надо относить разговор с отцом (– О чем же горе? – Жить нечем до октября. – Поезжайте в деревню. – Не с чем!)[908] и решение Пушкина назначить отцу содержание. Родителю в это время шел 64 год. Он был по-старчески слезоточив; ипохондрия заедала его. Но пышным цветом расцветала в старости всегда крепко сидевшая в нем скупость. С бальзаковским героем, отцом Горио, сравнивали близкие знакомые отца Пушкина, с той разницей, однако, что Горио отдал все своим детям, а этот проел все свое добро. Дочь его, наблюдавшая жизнь родителей в 1835 г., писала мужу: «Право, отец иногда мне очень жалок. Старик хотя и не отец Горио: всегда нуждается в деньгах, а их любит». Но этот русский Горио способен был самым наглым образом присвоить деньги, высланные управляющим Пеньковским в его адрес для передачи дочери. Когда у него спрашивали денег на дрова, на сахар, он ударял себя в лоб и восклицал: «Что вы ко мне приступаете? Я несчастный человек!»[909] Мать Пушкина в это время была постоянно больна и дотягивала предпоследний год жизни. Пушкин взял родителей на свое попечение.

6 апреля он уплатил за квартиру родителей («за дом») 666 руб[910]. а 9 апреля дал деньгами 200 руб.

Принял с легким сердцем, как должное, решение брата Лев Сергеевич Пушкин. С 14–15 октября 1833 г. этот беспардонный тунеядец жил без копейки денег в Петербурге и не плохо жил: должал по ресторанам, занимал дорогую квартиру в доме Энгельгардта. Образ его жизни не мог не возмущать Александра Сергеевича. Впоследствии, в декабре 1835 г. Ольга Сергеевна сообщала мужу: «Вообрази, что он здесь взял первый номер в доме Энгельгардта, за который он платил двести рублей в неделю, и давал завтраки графу Самойлову! Александр говорит, что из рук вон, ни на что не было похоже» [911]. Первым делом Александра Сергеевича было выкупить братца из дома Энгельгардта. 28 апреля Пушкин сообщал жене, что Лев Сергеевич переезжает от Энгельгардта к родителям. В действительности, 29 апреля Пушкин отметил в «щетах» уплату за Льва в ресторацию 260 руб. и в дом Энгельгардта 1330 руб. Итак, в итоге управления за апрель месяц оказалось у Александра Сергеевича расходу на 2456 руб., а со старым долгом – 3006 руб., приходу же никакого.

Обрадовались родители, сейчас же (6 апреля) отписали в Варшаву к дочери о том, что Александр взял на себя труд уплачивать долги Льва Сергеевича и доставлять ежегодное содержание Ольге Сергеевне, по крайней мере, в размере 1500 руб. в год на первых порах. «Les dettes de Leon seront payes: c’est Alexandre qui s’en charge – долги будут уплачены: Александр берет их на себя» – приписал торжественно Сергей Львович к письму жены в Варшаву. И сейчас же вторгся в жизнь Пушкина деловой, грубый и алчный зять Николай Иванович Павлищев, началась удивительная переписка, в которой нападающей стороной был Павлищев, а обороняющейся – Пушкин. Первый предъявлял непрерывные требования о материальных компенсациях, а второй отбивался; первый чуть не в лицо выражал боязнь, что Пушкин обсчитает сестру, а второй всячески старался уточнить свои сообщения. У Пушкина не хватало терпения читать письма зятя, по временам их дочитывал ему Соболевский, заставляя внимать родственным рассуждениям[912]. С течением времени отвращение к письмам Павлищева выросло до такой степени, что Ольга Сергеевна Павлищева должна была посоветовать своему мужу не писать больше Александру Сергеевичу: «он бросит твои письма в огонь, не распечатывая их, – верь мне»[913]. 26 апреля Павлищев уже писал Пушкину: он потребовал от него, во-первых, безотлагательной присылки ему 837 рублей, должных ему, Павлищеву, Львом Сергеевичем (в эту сумму не забыл включить и проценты) и, во-вторых, положительного уведомления насчет срока, с которого будет считаться первый год периодических выплат содержания его жене.

Категорический тон Павлищева не мог не взволновать Пушкина, и он ответил ему 4 мая твердо и решительно:

Согласясь взять на себя управление батюшкина имения, я потребовал ясного расчета долгам казенным и частным и доходам. Батюшка отвечал мне, что долгу на всем имении тысяч сто, что процентов в год должно уплачивать тысяч семь, что недоимок тысячи три, а что доходов тысяч 22. Я просил все это определить с большею точностью, и батюшка не успел того сделать сам, я обратился в ломбард и узнал наверное, что:

Долгу казенного……..190 750

Что процентов ежегодно. 11 826

Что недоимок………11 045

(Частных долгов, полагаю, около 10 000)[914].

Сколько доходу, наверное знать не могу, но, полагаясь на слова батюшкины, и ставя по 22000, выдет за уплатою казенных процентов остается до 10 000.

Из оных, если батюшка положит по 1500 Ольге Сергеевне, да по стольку же Л. С-у, то останется для него 7000. Сего было бы довольно для него, но есть недоимки казенные, долги частные, долги Льва Сергеевича, и часть доходов сего года уже батюшкой получена и истрачена.

Покамест не приведу в порядок и в известность сии запутанные дела, ничего не могу обещать Ольге Сергеевне и не обещаю; состояние мое позволяет мне не брать ничего из доходов батюшкина имения, но своих денег я не могу и не в состоянии приплачивать.

В постскриптуме Пушкин приписал: «Я еще не получил от батюшки доверенности, в один месяц из моих денег уплатил уже в один месяц 866 за батюшку, а за Л. С. 1330; более не могу»[915].

Обрадовались родственники и насели.

Расходные статьи в бухгалтерии Пушкина все росли и росли, а приходных еще не завелось. Нужно сказать, что деньги, собиравшиеся с болдинских крестьян, шли в погашение и на уплату процентов по многочисленным ссудам, а остатки досылались непосредственно отцу Пушкина. Сцена, которую описал Пушкин в письме к Нащокину («имение описывают»), повторялась в 1834 г. пять раз[916]. Было отчего идти кругом голове Пушкина. Приходов не было: за все время своего управления он получил 400 руб. из Болдина, да оброку 260 руб. Вот и все. Оставалось прибегнуть к испытанному средству, рекомендованному и Соболевским, к новой ссуде под залог крестьянских душ. Почти все они были заложены и перезаложены, и только 76 душ кистеневских мужиков были свободны от залога. Их-то и поспешил заложить новый хозяин болдинских имений. Операция заклада тянулась долго. «У меня голова кругом идет. Не рад жизни, что взял имение; но что ж делать? Не для меня, так для детей», – писал 12 мая Пушкин жене[917]. «Хлопоты по имению меня бесят», – писал он ей же[918] 29 мая. В мае расход Пушкина увеличился: деньгами дал матушке 24-го 100 руб., 30-го – 200 руб. А приходу нет как нет!

Июнь месяц. Старикам Пушкиным пора на лето в Михайловское. «Отец и мать на днях едут в деревню, а я хлопочу», – пишет Пушкин жене 3 июня[919]. «Наш отъезд зависит от Александра, все готово, кроме денег на дорогу, которые он собирается нам дать», – сообщает 8 июня Надежда Осиповна дочери. И 8 же июня Пушкин пишет жене: «Денег тебе не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия»[920]. Этим строкам соответствуют бухгалтерские записи: 4 июня деньгами – 50 руб., 6 июня каретнику – 678 руб., 8 июня деньгами – 150 руб., 9 июня – 350 руб. и еще в тот же день 50 руб. Помеченная под 6 июня сумма в 678 руб. далась не сразу. Сохранился в бумагах Пушкина счет, по которому он выплатил «6 июня» каретнику. На самом деле этот проклятый каретник порядочно-таки надоел Пушкину, походил к нему за деньгами. Счет адресован безлично, на имя «его превосходительства» и составлен на сумму 370 руб. На счете после строчки итога дальнейшие записи сделаны собственноручно Пушкиным (начиная от цифры «308»). Вот конец счетаXXXVIII:

«Сегодня едут мои в деревню, и я их иду проводить, до кареты. Уж как меня теребили; вспоминаю я тебя, мой Ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет даром»[921]. Уехали старики. Пушкин подсчитал расходы по 9 июня, и не совсем точно. Он подвел итог в 3924 руб., а со старым долгом в 4474 руб., а в действительности он равнялся 4034, а с долгом 4584 руб. Но 8 июня появилась и первая приходная статья: из Болдина Пеньковский прислал собранных с мужиков 400 руб. Во второй половине июня Пушкин писал жене: «Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То то, то другое»[922]. А 27 июня Пушкин писал: «меня в ПБ останавливает одно: залог имения нижегородского». [923] И приблизительно в это же время: «Меня здесь удерживает одно: типография. Виноват, еще другое: залог имения. Но можно ли будет его заложить? Как ты права была в том, что не должно мне было принимать на себя эти хлопоты, за которые никто мне спасибо не скажет, а которые испортили мне столько уж крови, что все пиявки дома нашего ее мне не высосут»[924]. 11 июля Пушкин опять писал: «Не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачева, и закладываю имения, и вожусь, и хлопочу»[925]. И вновь: «я закладываю имение отца: это кончено будет через неделю»[926]. И 14 июля: «у меня большие хлопоты по части Болдина»[927].

Наконец, кончились хлопоты по части залога: 20 июля Пушкин получил из ломбарда за кистеневские души 13200 руб. Настало время выпроваживать Льва Сергеевича в Грузию. Он уже надоел в Петербурге. «Лев Сергеевич, – писал о нем Пушкин жене, – очень себя дурно ведет. Ни копейки денег не имеет, а в домино проигрывает у Дюме (ресторатор) по 14 бутылок шампанского. Я ему ничего не говорю, потому что, слава Богу, мужику 30 лет; но мне его и жаль, и досадно. Соболевский им руководствует, и что уж они делают, то Господь ведает. Оба довольно пусты»[928].

За «пустого» братца пришлось уплатить изрядные суммы: в ресторан Дюме за вино (то самое, проигранное) 220 руб. и на руки 280 руб. Это 23 июля в день получения денег из ломбарда, а затем, очевидно, перед самым отъездом 31 июля Пушкин вручил братцу 950 руб. Кроме того, Пушкин поспешил отослать долг Льва Сергеевича Павлищеву – 837 рублей. Павлищев благодарил Пушкина письмом и не постеснялся тут же дать поручение шурину. ни более, ни менее. выкупить из ломбарда фермуар и продать его по своему усмотрению. Это неизданное письмо уместно привести[929].

25 октября/6 ноября 1834

Варшава

Милостивый Государь

Александр Сергеевич.

По слухам, дошедшим до батюшки, что вы уже воротились из деревни в Петербург, я спешу поблагодарить вас за деньги, высланные вами на удовлетворение одного из безответных заимодавцев Льва Сергеевича. Не худо бы расплатиться и с другими, в особенности с Плещеевым и Гутом; но это Лев Сергеевич должен знать лучше нас с вами.

В последнем письме вы спрашивали, скоро ли родит Ольга? 8/20 октября она разрешилась сыном Львом благополучно: не пишет сама к вам потому, что глаза у нея еще слабы. Вы были так добры, что обещали прислать что-нибудь к ее родам: теперь, более нежели когда-нибудь, вы сделаете доброе дело исполнением благого вашего намерения. Крайность положения моего вам известна, и говорить о ней больше было бы здесь повторением всего прежде к вам писанного. Если у вас нет лишних тысячи полторы, то я убедительно прошу выкупить в ломбарде фермуар и булавку, заложенные за 450 руб., и продать по вашему усмотрению. Что бы ни дали, я от теперешней моей нужды приму с благодарностью; здесь же покупщиков не найдешь; варшавские щеголихи не знакомы с петербургскою придворною роскошью. Исполнением этой просьбы, тем или другим способом, вы истинно обяжете покорнейшего всегда к услугам

Н. Павлищева.

NB. Мне хотелось бы знать ваш адрес: это письмо отправляю просто – в Петербург.[930]

С отъездом Льва Сергеевича не исчезли из бухгалтерских заметок Пушкина записи расходов на брата. Уже 1 сентября было выплачено портному 391 рубль.

Родители продолжали висеть на шее Пушкина. В счет назначенного им содержания он должен был уплачивать «за дом» – квартплату и выдавать харчевые людям. А челядь Сергея Львовича была сущая саранча, до 15 человек, но барин любил быть окруженным людьми и сердился, когда всю челядь не видел на лицо: «да где тот? да где этот? да кто его послал?» [931] Эту челядь в отсутствие родителей тоже надо было содержать, а затем надо было слать деньги в деревню. В 1834 г. родители уехали в Михайловское 11 июня и вернулись в Петербург 15 декабря: за это время Пушкин переслал им 1350 руб.

1 ноября Пушкин подвел бухгалтерские итоги. Получил он всего денег 13890 руб., израсходовал 8131 руб. и записал свои размышления: «Остается 5709XXXIX. – Вычесть из них старого долгу за сестру и за людей 550, остается 5159. Беклемишев требует из них 2000, и Прасковья Александровна (Осипова) 1870. Если им заплатить, то останется еще 1229 руб…». Долг Беклемишеву был неприятный, застарелый долг. Лев Сергеевич задолжал А. П. Плещееву 2000 руб. и 30 червонцев. «Долг этот, по словам Павлищева, каким-то образом принял Аничков на себя, в надежде получить деньги от Л. С. в Петербурге. Денег он не получил, а между тем Плещеев, по случаю сдачи своей роты, попавши в трудное положение, требует платежа от него. Чем это кончится, не знаю; но вышла большая путаница». А дальше Плещеев передал получение денег штабс-капитану Эйхбергу. Эйхберг обратился за помощью в этом деле к дяде Плещеева Н. П. Беклемишеву, и 3 ноября Пушкин получил от последнего неприятное письмо со вложением не менее неприятного письма Эйхберга. И то, и другое печатается здесь впервые. Письмо Эйхберга[932].

Почтеннейший Николай Петрович!

Положение мое с делом Пушкина не совсем завидное, я при болезни и нуждаюсь в деньгах, а он по сие время неприсылает. Зделайте милость неоставте быть в сем деле моим ходатаем, что совершенно на вас возложено от Александра Павловича. Третий день как я в сухопутной гошпитали, впредь до разрешения министра, о принятии в клинику, чего ожидаю каждый день. Я слышал, что вчерашний день на квартиру ко мне приезжал Аренд, как жаль, что меня уже не было; впрочем он сказал, что приедет в гошпиталь. Уведомте меня, как разделаетесь с Пушкиным, и я удивляюсь, как он не найдет такой суммы, ему всякий за одолжение поставит дать. Быть может от рассеянности он и забыл или полагает что деньги следуют Плещееву, а не бедному больному. – Уведомлении свои вы можите пересылать ко мне через Балясного, у которого я останавливался на квартире Ваш покорнейший слуга

3 ноября. Яков Эйхберг.

На обороте: «Его Благородию Николаю Петровичу Беклемишеву В Большом Конюшенном дворе в квартире Шталмейстера Беклемишева».

А Беклемишев писал:

Милостивый Государь,

Александр Сергеевич!

Прошлого года – я имел честь принять от Батюшки Вашего верное обещание, – что я посредством Вас Милостивый Государь получу деньги, занятые братцом Вашим, 2000 рублей – у Полковника Плещеева, родного моего племянника, которой, не имея ни какой собственности, в уважение просьбы и обстоятельств его кинулся к помощи и был уверен, – что его дружеской поступок не поставит его в то трудное положение, – в каком он теперь находится по письму, мною на сих днях от него полученному, которое к объяснению Вам Милостивый Государь в том истинны я при сем прилагаю, и поруча сие справедливости не смею в Вашем уважении сему делу не быть в совершенной Благонадежности. С тем отличным почитанием с каким

Имею честь быть

Милостивый Государь Ваш

Покорный Слуга

Петр Беклемишев.

3 ноября 1834 г.

Р. S. Приложенное письмо ожидаю обратно[933].

Его Высокородию А. С. Пушкину[934].

28 декабря Пушкин уплатил Плещееву-Беклемишеву часть долга– 1500 руб. А 500 руб. и 30 червонцев остались за Львом Сергеевичем. С этим остатком у Александра Сергеевича было еще немало неприятностей. В переписке Пушкина напечатано одно письмо Плещеева от 3 октября 1836 г. с предложением рассчитаться. «Вот тебе и вся сказка, которая может быть не так тебе приятна, как нам твои», – заканчивал письмо Плещеев[935]. Я могу привести другое – по тому же поводу– письмо Плещеева, неизданное, от 5 июля 1835 г.

Почтеннейший Александр Сергеевич!

Весьма тебе благодарен за высылку 1500 рублей, в счет двух тысяч и тридцати червонцев, должных мне твоим братом, об сих изволишь видеть червонцев, кажется, тебе Лев ничего не говорил, думаю оттого, что он позабыл все долги свои, и всякого рода обязательства, а потому прилагаю при сем Его письмо, из коего усмотришь, как люди пишут, как кажись чувствуют и как исполняют; Господь Бог ниспосылает наум тебе сказки и повести, кои ты печатаешь и продаешь; вырученные заоные деньги небросаешь в Неву реку, а поди чай кладешь в шкатулку; вынь от туда 500 рублей и 30 червонцев, будь друг и благодетель пришли ко мне, а в проценты пришли бунт Пугачева, до нас еще эта книжица не дошла, в нашей стороне больше питают брюхо нежели голову. Заисключением винных паров, коими приисполнены головы всех классов, полов и родов людей Прощай будь здоров

Плещеев[936].

Каменец-Подольск губ. г. Проскуров. Июля 5-го командиру 5 артиллер. бригады.

Возвращаюсь к исходному пункту– к бухгалтерии Пушкина. В его записях значится: «2 декабря куплен вексель в 10 000 руб…». Это тот выкупленный вексель, о котором упоминает Пушкин в письмах к брату в апреле 1835 и июне 1836 г.[937] Он находится в моем распоряжении среди бумаг Пушкина. Выдан 27 ноября 1833 г. отставным капитаном Львом Пушкиным отставному подполковнику Илье Александровичу Болтину на четыре года; на обороте векселя – передаточная надпись от 21 ноября 1834 г. на имя Сергея Александровича Соболевского и бланковая надпись Соболевского. Этот документ карточного происхождения, результат проигрыша. Такие векселя бывали и у Александра Сергеевича. Для Льва Сергеевича игра в карты была милым для него, наглым для других мотовством. Не имея ни гроша, паразит проигрывал тысячи. В январе 1836 г. Ольга Сергеевна сообщала мужу: «Лев проиграл 30000 рублей. Александр хочет купить вексель, и напрасно; ему это удалось однажды: Лев проиграл Болтину 10 000 и помирился эдаким манером на 2000, но если он продолжает покупать, это кончится расточением всего отцовского достояния понемногу, но в очень короткое время. Каков же Лев! из рук вон! Соболевский говорит: „Придется Александру Сергеевичу его кормить“. Кормить-то не беда, а поить накладно»[938].

В 1835 г. в бухгалтерских записях Пушкина занесены только расходы. Последняя запись сделана 20 июня 1835 г. Все выдачи были только родителям; за дом и на руки суммами от 15 руб. до 500 руб. Записи прекратились по двум причинам: вышли деньги, заприходованные Пушкиным, и он сложил с себя управление имениями.

Намерение, о котором не мог хладнокровно подумать Н. И. Павлищев, намерение отказаться от управления имением, Пушкин осуществил в июне-июле 1835 г. В конце апреля Пушкин извещал брата о том, что сумма, полученная под залог кистеневских мужиков, уже истрачена, привел счет выплаченных ему и за него денег. Цифры нам уже известны. «Твой вексель в 10 000 рублей выкуплен. Помимо квартиры, стола и портного, которые тебе ничего не стоили, ты получил еще 1230 руб. Так как моя мать очень больна, я еще веду дела, несмотря на тысячу неприятностей. Я рассчитываю сдать их в первый же момент. Я постараюсь тогда заставить тебя управлять твоей частью земли и крестьян. Тогда, возможно, ты займешься своими делами и расстанешься с твоим равнодушием и легкостью, с какой позволяешь себе жить со дня на день. Я не заплатил твоих мелких карточных долгов, потому что я не стал разыскивать твоих партнеров – это они должны были меня разыскивать»[939]. Должно быть, через несколько дней после отправки этого письма Сергей Львович принял отставку старшего сына и согласился с новыми его предложениями. 1 мая Пушкин уже отдавал распоряжение И. М. Пеньковскому: «По условию с батюшкой, доходы с Кистенева отныне определены исключительно на брата Льва Сергеевича и на сестру Ольгу Сергеевну. Следственно все доходы с моей земли отправлять, куда потребует сестра или муж ее, Ник. Ив. Павлищев; а доходы с другой половины (кроме процентов, следующих в ломбард) отправлять ко Л. С., куда он прикажет. Болдино останется для батюшки» [940].

А 2 мая Пушкин оповестил и брата, и Н. И. Павлищева о состоявшемся решении. Брату он писал: «У тебя будет чистого дохода около 2000 рублей. Советую тебе предоставить платеж процентов управляющему, а самому получать только эту сумму– 2000 не много, но все же можно ими жить»[941]. А Павлищеву: «Вы требуете сестрину, законную часть; вы знаете наши семейственные обстоятельства; вы знаете, как трудно у нас приступать к чему-нибудь дельному или деловому. Отложим это до другова времени, свою половину уступаю сестре (т. е. доходы), с тем, чтоб она получала доходы и платила проценты в ломбард. Я писал о том уже управителю. Батюшке остается Болдино. С моей стороны это, конечно, не пожертвование, не одолжение, а расчет для будущего. У меня у самого семейство, и дела мои не в хорошем состоянии»[942].

Итак, Пушкин начисто отказался от крепостных доходов в пользу сестры. Стоит обратить внимание на утилитарную мотивировку отказа: не пожертвование, не одолжение, а расчет для будущего. В конце концов, даже не расчет далекого будущего, а просто ограждение себя от назойливых домогательств муженька сестры – так надо понимать утилитаризм Пушкина. Любопытно, что сама сестра Ольга Сергеевна не поняла ни сущности, ни поводов к такому волеизъявлению со стороны своего брата. Осенью 1835 г. она писала своему мужу о разных сплетнях и разговорах: «Знаешь, что еще говорят в другом роде? – Что ты управляешь имением; говорят еще, что отец нас отделил, что Александр подарил сверх того мне les deux cents paysans que mon pere lui a donne a son marriage [двести крестьян, которых мой отец дал ему на его женитьбу]. – Дай бог их устами мед пить, но это никогда не будет. Я не говорю об Александре: это было бы глупо и несправедливо с его стороны. Он отец семейства и жена ему ближе меня» [943].

А впоследствии Ольге Сергеевне представлялось дело так: «Если мой брат Александр предоставил мне право получать доход с заложенных им 200 крестьян, то это была сделка между ним и моим отцом. Я этого не знала и никогда моему отцу не приходило в голову отнять у меня этот доход или же подарить мне этих крестьян»[944]. Ольга Сергеевна понимала получение доходов как компенсацию со стороны отца за приданое, которого она не получила. Так или иначе, но Александр Пушкин, отказываясь от кистеневских доходов, порывал окончательно материальные нити, связывавшие его с крестьянскими душами, а, слагая с себя управление нижегородскими имениями, освобождался от помещичьей докуки и переставал быть барином.

«Я до сих пор еще управляю имением, но думаю к июню сдать его»[945],– писал Пушкин Павлищеву. В июне или июле Пушкин сдал дела по управлению[946].

О том, какие чувства поселило в Пушкине близкое прикосновение к помещичьим делам, к имению, можно судить по изображению, которое сделала сестра в письме к мужу, положительно осточертевшему Пушкину. Пушкин отдал сестре доходы с своего Кистенева: получайте оброк, платите в ломбард или совет проценты и управляйте. Пушкин умыл руки, но выходила путаница. Пеньковский то медлил высылкой денег Павлищевым, то высылал для передачи им по адресу Сергея Львовича, а тот их перехватывал, и Павлищев начинал писать и теребить Пушкина. Ольга Сергеевна написала наконец (31 января 1836 г.) мужу: «Я сердита на тебя за то, что ты пишешь Александру. Это приводит только к разлитию желчи; я не помню, чтобы он был когда-нибудь в таком отвратительном настроении. Он кричал до хрипоты, что он предпочитает отдать все, что у него есть (со включением, может быть, и жены), чем иметь снова дело с Болдиным, управителем, ломбардом и т. д.; что ты должен адресоваться только к Пеньковскому; что это его, управителя, дело быть в курсе дел, что он, Александр, уплатил за все и не должен больше ни о чем знать. Он не прочел твоего письма; он вернул его, не распечатав и не бросив на него взгляда»[947].

Результаты управления: Пушкин провел операцию залога кистеневских душ и заткнул дыры в болдинском хозяйстве, погасил скопившиеся недоимки и освободил имение от угрозы описи и взятия в опеку. Но некоторый материальный успех не уравновешивается моральным уроном. Хлопоты отравили существование самому Пушкину и не прибавили фавору у родственников: их не удовлетворили деловые достижения «старшего в семействе Пушкиных, представителя Сергея Львовича по имению». Одна простодушная Ольга Сергеевна вступилась перед мужем в защиту брата: «Знаешь что? Он очень порядочный и дела понимает, хотя и не деловой» [948].

XIV

В 1836 г. Пушкин едва не стал вновь помещиком. 29 марта умерла мать его Надежда Осиповна. Хворала она давно, с весны 1835 г. «Мать у нас умирала; теперь ей легче, но не совсем. Не думаю, чтобы она долго могла жить», – писал Пушкин брату 2 мая[949]. Осенью произошел рецидив болезни; только что она стала поправляться, как письмо ее фаворита Льва вновь уложило ее в постель. Ольга Сергеевна 24 октября 1835 г. сообщала своему мужу: «Письмо Льва вызвало возврат болезни у матери; он жалуется, что он в величайшей бедности, что он должен прибегать к унизительным просьбам, чтобы отправить письмо на почту. Он считает за ничто 20000 рублей, заплаченных за него, да, кроме того, мои родители посылали ему все, что могли, но он далек от нищеты, он живет в Тифлисе, как человек, располагающий десятью тысячами на расходы. М-r Россети, приехавший оттуда, говорил об этом моей невестке. И бедная моя мать едва не умерла. Лишь только она прочла письмо Льва, она пожелтела, и с ней случился припадок болезни, уложивший ее в постель»!

Стоило только умереть Надежде Осиповне, как мечты об обогащении овладели и Павлищевым, и Львом: можно было поживиться на счет наследства. Михайловское, имение Н. О. Пушкиной, подлежало разделу на законных основаниях: седьмая часть отходила ее мужу Сергею Львовичу, четырнадцатая дочери, остаток шел пополам сыновьям. Михайловское было дорого Пушкину, и первой его мыслью было оставить его за собой. Такое, по крайней мере, заключение можно вывести из его письма к Льву Сергеевичу от 3 июня 1836 г.:

Вот тебе короткий расчет от нашего предполагаемого раздела: 80 душ и 700 десятин земли в Псковской губернии стоят (полагая 500 р. за душу вместо обыкновенной цены – 400 р.XL) 40 000 р.

Из оных выключается: 7-я часть на отца. . . 5714

„„да 14-я „„сестру. . . 2857

–

Итого. 8571

Отец наш отказался от своей части и предоставил ее сестре. На нашу часть остается разделить поровну 31 429 р.

На твою часть придется 15 715 р.

Мнение мое: эти 15000 рассрочить тебе на 3 года, ибо, вероятно, тебе деньги нужны, и ты на получение доходов с половины Михайловского согласиться не можешь. О положенном тебе отцом буду с ним говорить, хоть это, вероятно, ни к чему не поведет. Отдавая ему имение, я было выговорил для тебя независимые доходы с половины Кистенева. Но, видно, отец переменил свои мысли. Я же ни за что не хочу более вмешиваться в управление или разорение имения отцовского?

Лев Сергеевич быстро отозвался на это письмо. Этот, по словам Нащокина, «беспечный и сладко-жирно-естволюбитель лорд» остался верен себе. Он ответил брату легкомысленнейшим письмом (не издано):

1. Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 182.

2. Переписка, III. № 1 028. С. 330–331 (XVI, 123–124).

Вот тебе и доверенность[950]. Закладывается или продается Михайловское– не знаю, да и дела мне до этого нет; были бы деньги, а ты мне их обещаешь. Чего же лучше?

Ты советуешь мне купить векселя тифлисские; во-первых, у меня, слава богу, их нет, а во-вторых, хотя бы и были, то не было бы возможности купить их, потому что rien n’est rien que rien ne vient rienXLI.

Что касается до моих здешних долгов, то они простираются до 2000. За квартиру и стол главное; ведь я живу по милости отца в долгу, так тут расчеты плохи. Кланяйся Наталии Николаевне и всему твоему племени.

Пушкин[951].

Впоследствии после смерти Пушкина Павлищев докладывал в Опеку: «По кончине Надежды Осиповны Александр Сергеевич хотел купить Михайловское за 40 тысяч рублей, побывав сначала в деревне, и дело было бы кончено, если б у Александра Сергеевича случились на то время деньги. Между тем надо было ехать в Варшаву, а денег ни гроша. (Ну, конечно, Александр Сергеевич должен был выпроваживать чету Павлищевых на свой счет!) Александр Сергеевич дает нам тысячу рублей и говорит: „Ступайте в деревню, там найдете денег, чтобы добраться в Варшаву“. Вместе с тем просит меня заглянуть в хозяйство и пишет управителю слушаться моих приказаний»[952].

Зять распорядился, просмотрел книги, обнаружил плутовство, лень и невежество управителя немца Рингеля, отказал ему от службы и стал сам хозяйничать. А затем насел на Александра Сергеевича. В пространнейшем письме от 11 июля[953] он стал доказывать, что ценить имение так, как ценил его Пушкин, по 500 руб. за душу, нельзя, что имение стоит не 40, а 80 тысяч руб., что в конце концов родственнику он готов отдать его за 64 тысячи, а если бы он, Пушкин, не пожелал оставить за эти деньги имение, он, Павлищев, предлагал сделать публикацию о продаже. 1 августа он вчинил новое предложение Пушкину: он готов был взять Михайловское на себя и уступить 80 душ из нижегородского имения, которые причитались бы Ольге Сергеевне, если бы отец согласился ее выделить. Павлищев настоятельно требовал согласия Александра Сергеевича на эту фантастическую сделку, написал грубое письмо тестю. Бедный Сергей Львович, посылая сыну письмо Павлищева, писал: «Письма господина Павлищева, подробно разбирающее все управление Михайловским и раздел жениного наследства, растерзало мне душу и сердце, я не спал всю ночь. Письмо неприлично, даже невежливо, без всякого уважения к моему положению, к моей свежей утрате. Это человек жадный, ужасно корыстный и мало понимающий то дело, за которое берется. Посылаю тебе в подлиннике письмо Павлищева. Имей терпение прочесть его, – ты увидишь, как он жаден, как он преувеличивает стоимость Михайловского и как он мало смыслит в деревенском хозяйстве. Счеты с приказчиком преувеличены, и потом какая холодность»[954].

Пушкин ответил Павлищеву в начале августа: «Пришлите мне сделайте одолжение объявление о продаже Михайловского, составя его на месте; я так его и напечатаю. Но постарайтесь на месте же переговорить с лучшими покупщиками. Здесь за Михайловское один из наших соседей, знающий и край и землю нашу, предлагал мне 20000 руб.! Признаюсь, вряд ли кто даст вдвое, а о 60 000 я не смею и думать. На сделку вами предлагаемую не могу согласиться и вот почему: батюшка никогда не согласится выделить Ольгу, а полагаться на Болдино мне невозможно. Батюшка уже половину имения прожил и проглядел, а остальное хотел уже продать. Вы пишете, что Михайловское будет мне игрушка, так – для меня; но дети мои ничуть не богаче Вашего Лели, и я их будущностью и собственностью шутить не могу. Если, взяв Михайловское, понадобится вам его продать, то оно мне и игрушкою не будет. Оценка ваша в 64 000 выгодна; но надобно знать, дадут ли столько. Я бы и дал, да денег не хватает, да кабы и были, то я капитал свой мог бы употребить выгоднее»[955].

Павлищев пошел на попятный, он сразу согласился на расценку, сделанную Пушкиным, 40000 руб., и, не имея никакого ответа, уже считал Михайловское за Пушкиным и распорядился оброчными деньгами и урожаем не только текущего 1836 года, но и будущего 1837 года, обратив эти суммы в свою пользу в счет предстоящей выплаты Ольге Сергеевне. Но Пушкину было уже не до Михайловского. С ноября разыгрывалась его семейная история, и, кроме того, безденежье и долги так остро дали себя почувствовать, что тут не до покупок было дело. 5 января 1837 г. он ответил, наконец, Павлищеву. Письмо до нас не дошло; по ответу Павлищева от 4 февраля можно думать, что оно не случайно исчезло из коллекции пушкинских писем к Павлищеву: по-видимому, оно было написано весьма резко. Пушкин категорически отказывался от Михайловского. «Пускай его продается»[956] – писал он ПавлищевуXLII! Как ни дорого было Михайловское Пушкину, он вынужден был от него отказаться[957].

Впоследствии Опека над имуществом детей Пушкина выкупила Михайловское и обратила его во владение детей Пушкина.

XV

А что же приказчик Михайло Иванов? что его дочь? Мы уже видели, что он оставался в хозяйственной должности и после появления Пеньковского. Пушкин продолжал неизменно покровительствовать ему. Сохранилось письмо Калашникова к нему от 26 июня 1834 г. – неизданное[958]:

Милостивый Государь,

Александр Сергеевич!

При сем спешу доставить к вашей милости квитанцию, состоящие в недоимки Государственных податей полученную из Сергаческого Казначейства в 6 рублях 17 коп., то теперь уже никакой нидоимки за Кистеневым не имеется, по приезде моем домой нашел в вотчине все благополучно. Мы все молим бога, чтобы продлил ваши лета в благополучии и здоровьи, наша одна осталась надежда только на Вашу милость. Вы извольте узнать от батюшки уплочены ли занятые ими деньги Зайкину. Есть ли уплочены, то нужно подать прошение чтобы уничтожили оный иск. Вашим честь имею быть с истинным моим к вашей милости почитанием и преданностью

Ваш

Милостивый Государь всенижайший раб навсегда пребуду

Михаил Калашников.

После вышлю к вашей милости щет имено куда что издержано всего 470 р. асигнациеми[959], XLIII.

Ряд сообщений о Калашникове находим в письмах Н. И. Павлищева Пушкину. Калашников раздражал мужа Ольги Сергеевны, и он назойливо докучал Пушкину. До него дошел слух, что Пушкин хочет отказаться от управления имением, и он писал Пушкину в январе 1835 г.: «Зная довольно хорошо домашние дела Сергея Львовича, я не могу хладнокровно подумать о намерении вашем отказаться от управления имением. Отказываясь от управления, вы оставляете имение на произвол судьбы, отдаете его в руки Михайла, который разорял, грабил его двенадцать лет сряду; что же ожидать теперь? – первой недоимки – продажи с молотка, и может быть зрелища, как крепостные покупают имения у своих господ. Я не говорю, чтобы Михайло купил его – нет; но уверен, что он в состоянии купить»[960].

Михайло Калашников положительно не давал покоя Павлищеву в течение всего 1836 г. В июле последний писал из Михайловского Пушкину: «Позволять себя обкрадывать, как Сергей Львович, ни на что не похоже. Вы говорили, помнится мне, однажды, что в Болдине земли мало и запашка не велика, А знаете ли, как мала она? 225 четвертей одной ржи, т. е. вдесятеро больше против здешнего (это начитал я нечаянно в одном из писем Михайлы к батюшке, заброшенных здесь в столе). Обыкновенный урожай там сам-10, поэтому в продаже должно быть одной ржи до 2000 четвертей, на 25 тыс. рублей. Каково же было раздолье Михайле? ну, уж право негрешно взять с него выкупу тысяч 50: он один стоит Михайловского, также им ограбленного»[961].

А в августе 1836 г. Павлищев опять подзуживал Пушкина: «Не забудьте также, что рекрутский набор на носу. Не худо бы забрить лоб кому-нибудь из наследников Михайлы; жаль, что он сам ушел от рекрутства. Но это вы сами решите». И в ноябре 1836 г. Павлищев опять возвращается к Калашникову: «Послушайте меня, Александр Сергеевич, не выпускайте из рук плута Михайлу с его мерзкой семьей: я сам не меньше вашего забочусь о благе крепостных; в Михайловском я одел их, накормил. Благо их не в вольности, а в хорошем хлебе. Михайло и последнего не заслуживает. Возьмите с него выкуп: он даст вам за семью 10 тысяч. Не то, берите хоть оброк с Ваньки и Гаврюшки по 10 руб. в месяц с каждого, а с Васьки (получающего чуть не полковничье жалованье) по 20 руб. в месяц, обязав на случай их неисправности платить самого Михайлу: вот вам и капитал 10 000»[962].

Положим, что Павлищев не знал, что связывало Пушкина с семьей Калашниковых, а то его предложения разделаться с Михайлой звучали бы слишком зловещей иронией. Ну как мог Пушкин расправиться с отцом возлюбленной, милой и доброй крестьянской девушки, бывшей его женой в 1825 г.! Он сам прекрасно знал грабительские повадки Михайлы, но не мог принимать никаких мер против своего блудного тестя и не принимал. 14 июня 1836 г., давая распоряжения по болдинскому имению управителю Пеньковскому, Пушкин писал: «О Михайле и его семье буду к вам писать».

Так и не написал Пушкин о семье Михайлы, так мы и не знаем, какие же намерения у него были в отношении семьи Калашникова.

29 января 1837 г. скончался верный хранитель и защитник Михайлы Иванова Калашникова. После смерти Пушкина положение его стало затруднительнее. Правда, Сергей Львович призирал своего старого слугу, но преследовал его все тот же Павлищев, который в 1836 г. дождался чести и управлял Михайловским имением (сильно попользовался!) и после смерти А. С. Пушкина посылал из Варшавы приказы старосте. Он все-таки доехал семью Калашниковых. Одного из сыновей Михайлы, Петра, он сдал в рекруты, остальных обложил оброком. Сохранился красноречивый его приказ старосте Петру Павлову от 29 августа 1837 г.:

…Всяк должен трудиться; даром хлеба не достанешь; многие из дворовых сельца Михайловского, шатаясь на воле в разных местах, наживают себе деньги, а господ своих и знать не хотят; почему для соблюдения выгод наследников впредь до имеющего быть раздела я предлагаю тебе обложить (некоторых их них) их оброком в следующем порядке: 1. С Василия Михайлова, имеющего (хорошее) выгодное место в Петербурге. 10 руб. в мес. 2. С Ивана Михайлова, занимающегося сапожным делом —10. 3. С Гаврилы Михайлова (проживающего при отце без дела), знающего также ремесло. 4. С Неонилы, кухарки, с дочерью Ольгой– 5. 5. С Анны, дочери Стешанидиной – 2 р. 50 к. 6. С Аграфены Кузнецовой – 2 р. 50 к.

С получения сего отнестись ко всем им с припаданием выслать свой оброк тебе в Мих. каждого месяца вперед, и сказать им, что, если кто из них в течение трех месяцев не будет платить оброка, того немедленно вытребуешь ты через полицию в деревню и употребишь в домашнюю работу. Срок платежа считать с 1 сент. сего года.

Сам Михаила в 1838 г. получал еще жалованье из болдинской экономии по 100 руб. в год, а позднее (в 1845–1846 гг.) Пеньковский отправлял ему пансион по 200 руб. в год, по распоряжению С.Л. Пушкина. В декабре 1840 г. Михайло сослужил последнюю службу своему господину Александру Сергеевичу Пушкину. Он выполнил поручение Опеки над детьми Пушкина доставить из Петербурга памятник на могилу Пушкина в Святогорский монастырь и поставить его там[963]. Любопытно, что никто из опекунов не счел необходимым принять личное участие в постановке памятника. В 1840 г. вдова Пушкина изъявила желание дать вольно-отпускную Калашникову, объясняя, что таковую она желает дать ему «за долголетнюю усердную службу покойному мужу и ей». Но ходатайство ее не нашло удовлетворения, и Калашников остался крепостным[964].

П. А. Ефремов из неизвестных мне источников сообщил, что Мих. Ив. Калашников, «дворовый Пушкиных человек», был отдан по смерти Александра Сергеевича Солнцевым (Солнцев был женат на сестре Сергея Львовича) и управлял их подмосковным имением (Березки Подольского уезда); в 1843 г. «по кормежному письму» отпущен был ими «на оброк», приютился у своих недостаточных детей в Петербурге и умер в бедности осенью 1858 г., с лишком 90 лет от роду»[965].

О сыновьях Калашникова несколько подробностей будет сообщено в следующей главе.

О дальнейшей судьбе его дочери Ольги у нас пока нет известий.

Глава третья

«Люди» Пушкина

Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни – ей богу, приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянность и пр.

А.Пушкин.

Из письма к П. А. Вяземскому от 9 ноября 1826 г.[966]

I

Крепостные «рабы» не только работали на пашне и состояли при дворе своего господина, не только платили вместо барщины оброки: они еще служили ему в буквальном смысле этого слова, заполняли многочисленные и разнообразные кадры прислуги в барском доме. Если пушкинисты находят полезным и нужным составление словаря знакомых Пушкина (на первых порах, положим, одесских), то не менее нужным и полезным представляется мне собрание сведений о тех, с кем приходил Пушкин в повседневное соприкосновение, кто имел существенное значение во внешнем укладе жизни, о «людях» Пушкина, о «хамовом племени». К сожалению, материалы для характеристики галереи пушкинских слуг крайне незначительны.

Но в истории крепостного быта Пушкина не последняя страница должна быть отведена слугам – неотъемлемому элементу барского дома.

Столбовыми крепостными господ Пушкиных, наиболее близкими и крепкими их семье, были Михайло Иванов Калашников, Никита Тимофеев Козлов и знаменитая няня Арина Родионовна.

Об Арине Родионовне мы знаем довольно много: существует целая литература о ней, о ее влиянии на Пушкина. В лирике поэта она занимает видное место. Мы не будем останавливаться на ее характеристике.

Калашников нам теперь хорошо известен. Не только он был служилый человек Пушкиных, но и многие члены его семьи, столь ненавистные Павлищеву. Сын его Гаврила состоял при особе Сергея Львовича камердинером, причем сей Гаврюшка получил от барина прозвище le beau GabrielXLIV. По словам сына Ольги Сергеевны Л. Н. Павлищева, Gabriel пошел по стопам родителя: будучи безотлучным камердинером Сергея Львовича, очаровательный Габриель, в свою очередь, набил себе мошну и по кончине барина устроился как нельзя лучше: снял башмачный магазин[967]. Другой сын Михайлы, Василий, служил у Александра Сергеевича. Служил и третий – Иван.

Никита Тимофеевич Козлов не получил такой известности, как Арина Родионовна, но он заслуживает ее. Он пестовал Пушкина с детских лет; 6 мая 1820 г., провожая сына в ссылку, родители «дали ему надежного слугу, человека довольно пожилых лет, именем Никиту». Никита Тимофеев Козлов – болдинский крепостной, дворовый, по ревизии 1816 г. ему было 37 лет, значит, при высылке Пушкина – 40[968].

Никита был человек выдающийся среди дворни Пушкиных. Он даже не чужд был поэтическому искусству. Л. Н. Павлищев называет его доморощенным стихотворцем, поклонявшимся одновременно и Музе, и Вакху, и рассказывает, по семейным воспоминаниям, как он состряпал однажды из народных сказок нечто вроде баллады о Соловье-разбойнике, богатыре Еруслане Лазаревиче и царевне Миликтрисе Кирбитьевне[969]. Чем не Арина Родионовна!

В Кишиневе Никита жил в одной из двух комнат, отведенных Пушкину в доме Инзова, и остался в памяти кишиневских приятелей по двум строчкам какого-то шуточного стихотворения:

Дай, Никита, мне одеться:

В митрополии звонят[970].

В Михайловском Пушкин жил без Никиты, который перешел в это время к старому барину, Сергею Львовичу. Между прочим, он был очевидцем восстания декабристов 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади и насмерть перепугал трусливого Сергея Львовича спокойным и равнодушным рассказом об ужасах, свидетелем которых он был и участником которых он считал и Льва Сергеевича. В 1826 г. он ездил с барином в Кистенево вводиться во владение. Калашников в своих записях упоминает о тулупе, которым был награжден Никита. Он жил у Пушкина в Москве перед женитьбой[971].

Князь В. С. Голицын начал одно свое письмо к Пушкину следующим диалогом:

Князь Вл. Голицын

Никитушка! скажи, где Пушкин Царь-поэт?

Никита

Давным-давно, сударь, его уж дома нет,

Не усидит никак приятель Ваш на месте,

То к дяде на поклон, то полетит к невесте.

Князь Влад. Г.

А скоро ль женится твой мудрый господин?

Никита

Осталось месяц лишь гулять ему один.

Вот мой разговор с вашим слугой…. [972]

Никита вообще шел по литературной части. Так, он укладывал книги, перевозил библиотеку Пушкина. 14 января 1832 г. Пушкин просил П. А. Осипову: «Умоляю оказать мне последнюю милость – потрудиться приказать спросить у моих людей в Михайловском, нет ли там еще сундука, присланного в деревню вместе с ящиками, в которых уложены мои книги. Подозреваю, что Архип или другие удерживают один ящик по просьбе Никиты, моего слуги (теперь Лёвинова). Он должен заключать в себе (т. е. сундук, а не Никита), вместе с платьями и вещами Никиты, также и мои вещи и несколько книг, которых я не могу отыскать».

Из этих строк видно, что Никита отходил одно время от Александра Сергеевича к брату. Но последние годы жизни Пушкина Никита Козлов жил в доме Пушкина, присутствовал при его кончине и вместе с А. И. Тургеневым проводил гроб с телом своего барина в Святогорский монастырь. В воспоминаниях Н. В. Сушкова о «Пушкина шляпе» находим несколько подробностей о Никите Козлове. «Камергерскую шляпу, треугольную с плюмажем, я видел на гробе Пушкина 1 февраля 1837 г., когда весь Петербург, как бы представитель изумленной поразительной вестью России, отдал ему последний долг. На другой день после отпевания эту шляпу принес Отрешкову старый дядька покойника Никита Козлов, который, можно сказать, не покидал своего питомца от колыбели до могилы. Он был, помнится, при нем и в Москве, где шаловливый и острый ребенок уже набирался ранних впечатлений, резвясь и бегая на колокольню Ивана Великого и знакомясь со всеми закоулками и окрестностями златоглавой столицы. Не знаю, был ли при нем верный дядька в Лицее, где вдохновенный юноша испытывал свои поэтические силы, и позже в Одессе в Бессарабии, где так еще живо помнят беспокойного и милого поэта? Но он был с ним и в псковском уединении – в сельце Михайловском, где восторженный юноша созревал духом творчества, и на пути – уже славного – писателя из северной столицы в последний приют: в Святогорский Успенский монастырь, Псковской губернии, Опочецкого уезда. В полночь 3 февраля отправлен гроб с земными остатками улетевшего на родину гения – и 6 числа Пушкин. засыпан навсегда землею. Только добросердечному А. И. Тургеневу и старику дядьке Козлову довелось не расстаться с ним до этой торжественной минуты»[973].

О Никите Козлове вспоминает и И. И. Панаев, которому пришлось один вечер вместе с Краевским и Сахаровым заняться разборкой книг в кабинете Пушкина в феврале 1837 г.

«Во время наших занятий на пороге дверей кабинета появился высокий, седой лакей.

Он, вздыхая и покачивая головой, завел с нами речь:

– Не думал я, чтобы мне, старику, пришлось отвозить тело Александра Сергеевича! (он сопровождал А. И.Тургенева). Я помню, как он родился, я на руках его нашивал.

И потом старик рассказал нам некоторые подробности о том, как они везли тело, в каком месте Святогорского кладбища погребено оно, и прочее».[974]

И после смерти Пушкина Козлову пришлось состоять по литературным делам покойного Пушкина. В делах Опеки сохранилось следующее отношение опекуна Н. И. Тарасенко-Отрешкова в Опеку:

«Для надзора за движимым имуществом А. С. Пушкина и для употребления по необходимым рассылкам по изданию сочинений его нужно нанять отдельного человека. Для чего надежнее было бы назначить крепостного человека его Никиту Тимофеева, и прежде употребляемого Пушкиным по таким же делам, назначив ему и жене его обоим – 30 руб. асс. харчевых, считая со дня употребления его, а именно с 1 февраля 1837, и с производством жалования обоим 40 руб. в месяц, считая срок с того же 1 февраля.

Н. Отрешков

14 марта 1837».

В делах Опеки есть сведения об уплате жалованья Никите Козлову в 1843 и 1846 гг.

II

За этими заслуженными рабами тянется длинный ряд слуг разных возрастов и положений. Они известны нам только по именам, только по упоминаниям Пушкина в письмах к жене и к Нащокину[975]. Иногда эти упоминания в двух-трех фразах дают живой образ крепостного слуги.

Холостой Пушкин обходился услугами одного человека, женатый Пушкин должен был окружить себя плотной стеной слуг. Их было чрезмерно много: обслуживающих было в 3–4 раза больше, чем обслуживаемых. Со времени женитьбы придворный штат Пушкина непрерывно увеличивается. Женатый Пушкин собирался вести скромную жизнь. Он просил Плетнева в апреле 1831 г. «нанять ему фатерку: нас будет: мы двое, 3 или 4 человека да 3 бабы»[976]. Итак, в начале семейной жизни двух Пушкиных обслуживало 6–7 человек. Челядь возглавлялась дворецким: он вел все хозяйство, на нем лежали все расчеты по закупкам для дома. Первым за ним лицом был повар и вторым – человек при особе барина, его слуга. При барыне состояли камеристки и горничные. Прислуга пополнялась преимущественно крепостными: родители Пушкина уступили ему в служение своих подданных, да Наталья Николаевна привела в дом нескольких гончаровских крепостных. Но приходилось и нанимать на стороне, вольных и от других господ, спецов, которых не находилось среди своей дворни. Особенно трудно было с поварами. Поваров приходилось перехватывать. Так, в 1832–1833 гг. у Пушкина служил повар, который оказался крепостным госпожи Мятлевой, матери приятеля Пушкина. В один прекрасный день госпожа затребовала своего человека, и Мятлев не мог помочь своему другу.

На просьбу Пушкина Мятлев отвечал ему. «Твоего повара, любезнейший друг, мать моя отдала сестре моей Бибиковой. Года три он шатался без места, и даже оброка с него никакого не поступало, когда тысяча таких же, пример опасный. Наконец, понадобился сестре повар, я на этого и указал. В первых числах февраля от конторы моей за ним послано; он тогда мне поведал, что он у тебя служил и забрал денег на расход; то я, в уважение тебе, оставил его до 1 марта и так объяснил матушке и сестре; они теперь на него считают, и он не в моей уже власти. Если хочешь, то я спрошу Бибиковых, могут ли они дать ему еще срока, дабы ты достал другого на место его, и надеюсь, что они не откажут, буде только возможно, о чем я тебя уведомлю»[977].

Преемственную поварскую традицию осуществляли далеко не все помещичьи хозяйства; мелкопоместным и среднепоместным дворянам приходилось обращаться в крупные помещичьи дома с просьбой оказать услугу принять в обучение поварскому искусству мальчика. Так было и с Пушкиным. Надо было и ему думать о собственном поваре. Из села Михайловского был выбран и отдан крепостной мальчик в обучение к повару псковского губернатора Алексея Никитича Пещурова. Сохранился в бумагах Пушкина любопытнейший документ, не требующий комментариев:

Щет за мальчика

Его высокородию Милостивому Государю

Александр Сергеичу

Находитца ваш мальчик у меня вученьи с 1834-го года поты 1836-й гот по 1-е число актября 1 гот и 9 месицов следует ему

за содержание по 15 руб. на месиц всей сумы выходит. 365 р.

заученье его мне следует. . . . . . . . . 260 –

на одеяние ему назимние и летние платья. . . . 65 руб.

зделана ему шинель и две фурашки. . . . . . 50

на сапоги ему издержано. . . . . . . . . 60

рубашек на два года и передников зделано ему. . . 45

ножи поварские ему куплены. . . . . . . . 6 руб.

–

всего выходит. 851 руб.

Покорнейша прошу вас зделайти милости ращытайти меня его превосходительство Алексей Никитичь требуить засодержание ему денги покорнийший слуга ваш его привосходительства человек Евстигней Александров 20-го Сентября 1836 годаXLV.

Первые месяцы семейной жизни Пушкина прошли в Москве. Здесь и было положено начало штату Пушкина, здесь он приговорил дворецкого и повара. В этом деле поспособствовал ему, конечно, Нащокин. Дворецкий Александр Григорьев сопровождал из Москвы в Царское Село обоз с вещами Пушкина. Нащокин, принявший заботы о пушкинских делах, выдал Александру Григорьеву вперед за месяц деньги– 50 руб. – и посоветовал проверять его «щеты». В начале июня пришел обоз вместе с Александром Григорьевым, а в сентябре кончилась его служба. Разыгрался скандальный инцидент, о котором Пушкин сообщал Нащокину: «Дома у меня произошла перемена министерства. Бюджет Александра Григорьева оказался ошибочен; я потребовал щетов: заседание было столь же бурное, как и то, в коем уничтожен был Иван Григорьев; вследствии сего Александр Григорьев сдал министерство Василию (за коим блохи другова роду). В тот же день повар мой явился ко мне с требованием отставки; сего министра хотят отдать в солдаты, и он едет хлопотать о том в Москву; вероятно, явится и к тебе. Отсутствие его мне будет ощутительно; но может быть все к лучшему. Забыл я тебе сказать, что Александр Григорьев при отставке получил от меня в виде аттестата плюху, за что он было вздумал произвести возмущение и явился ко мне с военною силою, т. е. с квартальным; но это обратилось ему же во вред; ибо лавочники, проведав обо всем, засадили было его в яму, от коей по своему великодушию избавил я его»[978].

Александр Сергеевич был вспыльчив, но отходчив!

Василий, поставленный на место дворецкого, – сын Михайлы Иванова Калашникова и брат известной нам Ольги, бывшей предметом крепостной любви Пушкина. Еще одна деталь крепостного романа! Василий тоже выводил по временам Пушкина из терпения. В декабре Пушкин уехал в Москву и оставил в первый раз жену одну, на людей. Из Москвы он писал жене: «Напиши, не притесняют ли тебя люди и можешь ли ты с ними ладить?»[979], XLVI. А через несколько днейXLVII Пушкин разразился тирадой по поводу «людей»: «Оба письма твои получил я вдруг, и оба меня огорчили и осердили. Василий врет, чтоб он истратил на меня 200 рублей. Алешке я денег давать не велел, за его дурное поведение. За стол я заплачу по моему приезду; никто тебя не просил платить мои долги. Скажи от меня людям, что я ими очень недоволен. Я не велел им тебя беспокоить, а они, как я вижу, обрадовались моему отсутствию. Как смели пустить к тебе Фомина, когда ты принять его не хотела? Да и ты хороша. Ты пляшешь по их дудке; платишь деньги, кто только попросит – этак хозяйство не пойдет. Вперед как приступят к тебе, скажи, что тебе до меня дела нет; а чтоб твои приказания были святы. С Алешкой разделаюсь по моем приезде. Василия, вероятно, принужден буду выпроводить с его возлюбленной – afin de faire maison netteXLVIII; все это очень досадно»[980].

В последних строках – намек на роман крепостных Василия Калашникова с девкой Малашкой, которую дала в приданое дочери Н. И. Гончарова. «За Василием блохи другова роду»! Роман увенчался браком, и чета Калашниковых продолжала жить у Пушкина. Любопытно, что управляла хамами и дворней в доме Пушкиных не молодая хозяйка, а сам хозяин – Пушкин. Покидая временами Петербург, Пушкин всегда тревожился и волновался, как управится с людьми Наталья Николаевна. «Что люди наши? каково с ними ладишь?»[981] – обычный вопрос Пушкина в письмах к жене.

В сентябре 1832 г. он ездил в Москву. В первом же письме (от 22 сентября) он писал: «я все беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит не проспится, ибо он и пьяница, и дурак; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну, которая тебя грабит»[982]. На этот раз Наталья Николаевна взялась за домоуправление, и Пушкин был доволен. «Продолжай, как начала, и я век за тебя буду бога молить. Заключай с поваром какие хочешь условия, только бы не был я принужден, отобедав дома, ужинать в клобе»[983],– писал Пушкин жене 25 сентября, а в начале октября он вновь поощрял жену: «Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь щеты, доишь кормилицу– ай-да хват баба! что хорошо, то хорошо»[984]. По возвращении домой в войне принял участие и сам хозяин. Он писал Нащокину (2 декабря): «Приехав сюда, нашел, я большие беспорядки в доме, принужден был выгонять людей, переменять поваров».[985]

В поездку 1833 г. опять те же волнения. «Живо воображаю первое число. Тебя теребят за долги, – Параша, повар, извощик, аптекарь, m-me Zichler, у тебя не хватает денег».[986] И опять: «Кстати, о хамовом племени: как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймешь ты ли кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит– я мнителен, как отец мой»…[987] Сам Пушкин испытывал немалые неприятности по милости слуги, которого он взял с собою в дорогу. В нескольких строках Пушкина к жене нарисован во весь рост этот человек Гаврила: «Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные, дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только»[988]. И тут не без признательности Пушкин вспоминает Ипполита, которого он брал в поездку 1832 г. «Свет-то мой Ипполит!» У Ипполита была важная особенность: говорил по-французски. С Гаврилой Пушкин пропутешествовал всю осень 1833 г., и уже на возвратном пути по выезде из Москвы в Петербург гнев Пушкина разразился над Гаврилой. «Гаврила мой так был пьян и так меня взбесил, что я велел ему слезать с козел и оставил его на большой дороге в слезах и в истерике; но все это на меня не подействовало»…[989] Но еще раньше, чем Нащокин прочел это сообщение, он узнал историю Гаврилы от него самого. Утром на другой день он нашел камердинера Пушкина спящим на лестнице своей квартиры. На вопрос, как он здесь очутился, тот объяснил, что Александр Сергеевич спихнул его с козел за то, что он был пьян, и приказал ему отправляться к Нащокину.

В 1834 г. в апреле уехала в первый раз из Петербурга Наталья Николаевна, в августе отбыл и Александр Сергеевич. Наталья Николаевна вернулась в Петербург раньше мужа, и тот, живо представляя ее положение, писал ей: «И как тебе там быть? без денег, без Амельяна, с твоими дурами-няньками и неряхами-девушками (не во гнев будь сказано Пелагеи Ивановне, которую заочно целую)»[990].

По мере увеличения семейства рос и штат пушкинского дома. Пошли дети, появились кормилицы, няньки. Наталья Николаевна сама не кормила. «Если не будешь довольна своей нянейXLIX или кормилицей, прошу прогнать, не совестясь и не церемонясь»[991], – писал жене Пушкин. Впрочем, пьянство Александр Сергеевич не ставил в большую вину: «А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет и будет молодец, в Льва Сергеевича»[992]. Вообще к женской прислуге Пушкин относился пренебрежительно-взыскательно. Как-то в отсутствие Пушкина загорелись занавески в доме, и он писал жене: «Пожар твой произошел, вероятно, от оплошности твоих фрейлин, которым без меня житье» [993].

С зимы 1834 г. вместе с Пушкиными стали жить и сестры Натальи Николаевны, Александра и Екатерина. Пушкины исполу с сестрами заняли большую квартиру в 20 комнат в доме Баташова у Гагаринской пристани. Пушкин говорил, что совместная жизнь устраивает его с материальной стороны, но в известной мере стесняет, так как он не любит изменять своим привычкам хозяина дома. Прислуги стало еще больше.

О численности хамова племени, пребывавшего на службе у господ Пушкиных, можно судить по выразительному счету мелких долгов прислуге, которые были уплачены Натальей Николаевной по смерти Пушкина[994], L.

Няне первой 40 рублей

Няне второй 60

Первой девушке горничной 100

Второй и третьей девушке 40

Четвертой девушке 20

Кормилице 177

Мужику из кухни 60

Лакею 90

Повару 50

Кучерам 20

Полотеру 15

Служителю 60

Прачке 90

Виссариону служителю 120

Да еще по отдельной записи Опека уплатила камердинеру Пушкина Павлу Роминкову 100 руб.

Надо думать, что не вся челядь здесь помечена: ведь кой-кому-то (заслуженным крепостным, например) не были же должны Пушкины!

Еще несколько подробностей о штатах пушкинского дома. В счете и письмах поминаются извозчики и кучера. Нужно пояснение. Пушкин не держал лошадей, а имел только карету. Лошадей нанимали. Четверка приходилась для разъезда по городу по 300 руб. в месяц (в 1836 г.). Извозчикам или кучерам платили отдельно. Последнюю карету поставил Пушкину в июне 1836 г. мастер Дриттенпрейс за 4150 руб. (с городским и дорожным прибором). С каретниками не везло Александру Сергеевичу. «Нет мне щастья с каретниками»[995]. «Каретник мой плут: взял с меня за починку 500 руб., а в один месяц карета моя – хоть брось. Это мне наука: не иметь дело с полуталантами. Фрибелиус или Иохим взяли бы с меня 100 руб. лишних, но зато не надули бы меня»[996].

Горячий барин был Александр Сергеевич. Влетало от него по временам людям. Он сам рассказывает жене об одной сцене избиения слуги, в которой он был неизбежным победителем. Летом 1834 г. он жил один без семьи на квартире в доме Оливье. Это был тягчайший период его жизни во многих отношениях. Горькие и грустные думы одолевали его. Остро и больно он переживал гнет милости своего государя. С какой радостью он отвергнул бы эту милость! И тут же совершенно вздорная история, о которой он писал жене в июне 1834 г.: «Кстати о доме нашем: надобно тебе сказать, что я с нашим хозяином побранился, и вот почему. На днях возвращаюсь ночью домой; двери заперты. Стучу, стучу; звоню, звоню. Насилу добудился дворника. А ему уже несколько раз говорил: прежде моего приезда не запирать. Рассердясь на него, дал я ему отеческое наказание. На другой день узнаю, что Оливье на своем дворе декламировал противу меня и велел дворнику меня не слушаться и двери запирать с 10 часов, чтобы воры не украли лестницы. Я тотчас велел прибить к дверям объявление, писанное рукою Сергея Николаевича (Гончаров, брат Натальи Николаевны), о сдаче квартиры – а к Оливье написал письмо, на которое дурак до сих пор не отвечал. Война же с дворником не прекращается, и вчера еще я с ним повозился. Мне его жаль, но делать нечего: я упрям и хочу переспорить весь дом»[997]. Александр Сергеевич отвел душу. Но он был так желчен, а в его желчном настроении кто виноват? Пушкин сам и отвечает: «все тот виноват»[998]. Тот – царь, Николай ГТак в один клубок связались мужик-дворник, первый русский поэт и русский император. Царь обидел поэта, а расплатился мужик.

III

Вот и все те немногочисленные сведения о хамовом племени, служившем Пушкину, которыми мы располагаем. Умер господин, и челядь разлетелась в разные стороны. Опека расплатилась с вольнонаемными, а крепостные остались крепостными и вернулись в места оседлости. Относительно некоторых был поднят вопрос об освобождении их от крепостной зависимости.

В первую очередь – о семье известного нам Калашникова. Сам Калашников не получил вольной, но был отпущен на волю сын его Иван «по уважению долговременной и усердной службы его умершему Пушкину». Внучке Калашникова, Елене Федоровой, дано было разрешение выйти замуж (следовательно, на волю) за финляндского уроженца и медных дел мастера Никодима Макконена.

Дело Елены Калашниковой едва не осложнилось. Опочецкая дворянская опека нашла, что выслуга Федоровой относилась только к Наталье Николаевне: «Из дела невидно, чтобы малолетние Пушкины имели от того какую пользу, и через замужество ее, Федоровой, с вольным человеком должны лишиться крепостного на нее права, а вместе с тем и могущей быть пользы; но Дворянская опека, принимая в уважение ходатайство учрежденного опекунства также о ней, Федоровой, хотя не имея прямого закона на разрешение в подобных случаях, разрешила в таком только случае на вступление в брак Федоровой, если внесены будут по 365 ст. 5 т. Уст. о пошлинах в пользу малолетних Пушкиных 37 руб. 50 коп. серебром». Деньги были внесены, и брак внучки Калашникова был устроен.

Воспользовалась счастьем освобождения и жена сына Калашникова, Василия. Мы уже упоминали о том, что в приданое за Натальей Николаевной дана была девка Малашка, лет 19–20, записанная по ревизии по селу Яропольцу, принадлежавшему матери ее, Н. И. Гончаровой. Находясь в услужении при госпоже Пушкиной, девка Малашка нашла счастье в товарище по услужению – крепостном человеке Пушкиных Василии Калашникове, прикрепленном по ревизии к сельцу Михайловскому, и вышла в 1832 г. за него замуж. Жили и служили Маланья и Василий Калашниковы в доме Пушкина до самой смерти А. С. Пушкина.

В 1838 г. умер Василий Калашников; осталась «вдова Маланья». В следующем году вдова Наталья Николаевна Пушкина согласилась дать волю вдове Маланье. Она представила в опекунство следующее удостоверение: «Сим удостоверяю, что если бы прочие наследники по имению, оставшемуся по смерти мужа моего Двора Его Императорского Величества камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина, находящемуся Псковской губернии в селе Михайловском, объявили бы какие притязания на принадлежность находящейся в услужении при мне вдове Маланьи, желающей вытить ныне в замужество – то я, нижеподписавшаяся, вдова Пушкина, обязуюсь принять сию крепостную Маланью на причитающуюся мне по тому же имению часть, и ответственность в том пред прочими участниками по имению. Наталья Пушкина, урожденная Гончарова». 27 февраля опекунство над имуществом и детьми Пушкина, «не находя с своей стороны никакого препятствия на выход в замужество вдовы Маланьи, имело честь испрашивать на то разрешение С.-Петербургской дворянской опеки».

Дворянская опека не спешила дать свое согласие. Обсудили просьбу опекунства и приказали указом от 21 марта 1839 г.: «Как к разрешению настоящего представления необходимо знать; по какому уступочному акту дворовая девка Маланья Семенова во время выхода в замужество поступила из владения г. Гончаровой во владение покойного Пушкина и не было ли от г. Гончаровой при настоящем случае выдано Семеновой отпускной, то в доставлении сих сведений опекунам предписать указом Марта 21».

Дело готово было запутаться, но Н.Н. Пушкина и опекунство спохватились. Ведь в конце концов Маланья была приписана к Яропольцу, и судьба ее зависела от ее госпожи, Натальи Ивановны Гончаровой. 23 января 1841 г. опекунство ответило на запрос Опеки: «Упомянутая девка Маланья Семенова, как по справке оказалось, поступила к Пушкину в приданое за женою, без всякого акта, и что хотя по одному только согласию г-жи Гончаровой Маланья Семенова и была выдана за муж за дворового человека Пушкиных, после смерти которого она намеревалась принять вторичный брак, но вдова Пушкина, не имея права распоряжаться ею, отправила ее к матери своей, г-же Гончаровой, для получения от нее надлежащего по сему дозволения, что и последовало, при чем опекунство сие покорнейше просит С.-Петербургскую дворянскую опеку почислить за тем дело сие поконченным». Только эти крепостные слуги Александра Сергеевича Пушкина и получили волю. Остальным этого счастья не выпало. Пользуясь неизданными документами, передадим в заключение нашего экскурса о людях Пушкина характерную историю одной попытки освобождения. Сохраняем сочные подробности крепостного формализма.

У матери А. С. Пушкина, Надежды Осиповны Пушкиной, служила в горничных в течение продолжительного времени дворовая ее девка, Анна Михайлова. После смерти Надежды Осиповны перешла Анна Михайлова в семью А. С. Пушкина на службу при детях. Умер А. С. Пушкин. Его вдова уехала с детьми к своим родителям. Осталась Анна Михайлова одна и захотела она выйти на волю, а приписана она была к знаменитому сельцу Михайловскому, которое, по смерти Надежды Осиповны Пушкиной, наследовал ее муж (в 7-й части), чиновник 5 класса Сергей Львович Пушкин и его дети: дочь Ольга и сыновья Лев и Александр, а по смерти Александра его дети – две дочери и два сына. Заботы о семье Пушкина взяло на себя опекунское управление, в которое вошли граф Г.А.Строганов, граф М.Ю.Виельгорский, В. А. Жуковский и камер-юнкер Н. И. Тарасенко-Отрешков.

22 апреля 1838 г. Сергей Львович Пушкин адресовался в опекунство на имя Н. И.Тарасенко-Отрешкова со следующим письмом: «Принадлежащая покойной жене моей, дворовая девка Анна Михайлова, приписанная к имению Псковской губернии, Опочецкого уезда, в котором я имею седьмую часть и коего я назначен опекуном, просит меня о позволении ей выдти замуж за санкт-петербургского мещанина Киселева. Я говорил о сем предварительно Василию Андреевичу Жуковскому. Он не нашел никакого затруднения дать невесте мое согласие на замужество, в чем я подписал ей свидетельство, но, желая соблюсти законную форму, я просил его, как опекуна, приложить к сей бумаге свою руку, о чем осмеливаюсь просить и вас, как участвующего так же в опеке над малолетними детьми покойного моего сына. – Нужна ли для вашей и его подписи какая-либо особо форма или нет, мне неизвестно. Прилагая ответ ко мне Василия Андреевича на мою просьбу, честь имею пребыть…»

Опекунство, соглашаясь удовлетворить просьбу девки, подписанную С. Л. Пушкиным и В. А. Жуковским, не сочло себя вправе отдать руку и сердце дворовой девки с. – петербургскому мещанину Игнатию Харитоновичу Киселеву и обратилось 2 мая 1838 г. в С.-Петербургскую дворянскую опеку с донесением о желании Анны Михайловой. Донесение, подписанное гр. М.Виельгорским и камер-юнкером Отрешковым, заканчивалось так: «а как упомянутое (село Михайловское) имение поступает ныне в заведывание опекунства сего, то оно имеет честь испрашивать разрешение С.-Петербургской дворянской опеки, присовокупляя при том, что с его стороны не усматривается на упомянутый брак никакого препятствия».

Казалось бы, все складывалось благополучно для Анны Михайловой, но С.-Петербургская дворянская опека посмотрела на это дело иначе. Выслушали донесение опекунов и приказали: «Как из настоящего представления Дворянская опека не усматривает ни особенных заслуг, учиненных дворовою девкою Анною Михайловою бывшим ее владельцам, ни пользы, приносимой ею нынешним малолетним владельцам, посему и нельзя согласиться на дачу ей свободы посредством выхода в замужество, о чем опекунов уведомить указом».

Указ Опеки от 20 мая 1838 г. был прислан опекунам, но они решили не давать девки в обиду и отправили 31 мая дополнительное мотивированное ходатайство об освобождении девки от крепостной зависимости. Опекуны объяснили:

…упомянутая девка Анна Михайлова с младенчества своего по день смерти владетельницы ее, г-жи Пушкиной, матери Александра Сергеевича Пушкина, постоянно находилась в течение почти 12-ти лет в качестве горничной, что она поведением и усердием не только приобрела благоволение ее, но и желание ее обеспечить будущую судьбу девки сей благонадежным за вольного человека замужеством, что, по смерти г-жи Пушкиной, она, находясь в ожидании устройства судьбы своей в услужении при детях Пушкина, сына покойной владетельницы своей, отличалась равно усердием, и что ныне по отъезде г-жи Пушкиной, жены Александра Сергеевича, с детьми на жительство в деревню, – упомянутая девка не только остается вовсе и впредь ненужною, но даже, не принося никакой пользы опекунству, потребует содержанием своим расходов, – по сим уважениям, вменяя себе в обязанность сколько в вознаграждение 17-летнего усердного служения девки Анны Михайловой, и исполнение намерений покойной ее владетельницы, сколько желая избавиться от расходов содержанием ее от опекунства; ибо отпускать ее с оброка не может быть признано приличным по уважению многолетней службы ее семейству Пушкиных, – опекунство сие повторяет ходатайство свое дозволить Анне Михайловой выйтить за муж за представляющегося мещанина Киселева.

Опека, рассмотрев объяснение опекунов, нашла новые препятствия к освобождению девки и предписала указом 17 июня 1838 г. опекунам, дабы они «в дополнение представления их сей опеки донесли: где дворовая девка наследников Пушкиных Анна Михайлова писана по ревизии и каких лет, а буде девка сия принадлежит к Опочецкому имению родительницы покойного Пушкина, то в сем случае необходимо на отпуск ее согласие и прочих участников».

Опекуны продолжали поддерживать Анну Михайлову и в ответ на последний указ доносили 11 июня Опеке: «опекунство, возобновляя ходатайство свое о дозволении упомянутой девке Анне Михайловой выйтить в просимое замужество, имеет честь приложить при сем подлинное на гербовой бумаге свидетельство, данное отцом покойного Александра Сергеевича Пушкина 30 минувшего апреля, коим свидетельствует он, что упомянутая девка Анна Михайлова имеет от роду 24 года и что она зачислена в принадлежавшем покойной жене его Надежде Осиповне имении Михайловском, Псковской губернии, Опочецкого уезда. Затем опекунство сие имеет честь присовокупить, что упомянутое, выданное г. Пушкиным, свидетельство вполне удостоверяет в согласии его дать дозволение упомянутой девке на выход ей в замужество и как при том он, Сергей Львович Пушкин, имеет в имении том законную 7-ю часть, то не благоугодно ли будет С.-Петербургской дворянской опеке, во уважение вышеуказанных заслуг девки сей и ходатайства Сергея Львовича Пушкина, дать ей дозволение на выход в замужество, относя затем девку сию на причитающуюся часть его, Сергея Львовича Пушкина». Это донесение опекунов не встретило никакого отзвука в С.-Петербургской дворянской опеке; прошел почти год, и опекуны 2 апреля 1839 г. обратились с новым ходатайством. Повторяя в нем все прежние соображения, опекуны присоединили к ним и еще один довод на тот случай, если бы Опеке показалось мало свидетельства С.Л.Пушкина о принятии Анны Михайловой на свою седьмую часть: они приложили еще согласие на отпуск Михайловой Соболевского, действовавшего по доверенности других участников имения– Льва Сергеевича Пушкина и Ольги Сергеевны Павлищевой, брата и сестры поэта.

Но Опека не вняла и этому заявлению. Невеста продолжала ожидать жениха. Прошло почти два года, и опекунство 16 февраля 1841 г., «не получив никакого разрешения, вновь ходатайствует о выдаче помянутой девке Анне Михайловой разрешения, тем более, что все расчеты между наследниками по имению села Михайловского ныне покончены и что разрешение сего обстоятельства необходимо для повершения сделок между наследниками».

Наконец-то! Дворянская опека приказала в указе от 4 июня 1841 года: «гг. опекунов, состоящих над имением и малолетними детьми покойного камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина, уведомить указом, что Дворянская опека по уважению изложенных в прописанных представлениях их причин не находит с своей стороны препятствия в даче упомянутой дворовой девке Анне Михайловой на выход ее в замужество дозволения».

Предстояло выполнить формальности, и опекуны 12 июня 1841 г. обратились со всеподданнейшим прошением (по форме!) во 2-й департамент С.-Петербургской палаты гражданского суда: «Всеподданнейше просим, дабы повелено было сие наше прошение принять и, по случаю выхода в замужество крепостной наследников Пушкиных дворовой девки Анны Михайловой, писанной по последней ревизии Псковской губернии, Опочецкого уезда, по сельцу Михайловскому, за усердную и долговременную гг. Пушкиным службу, выдать ей от крепостных дел отпускную. Приметами она, Михайлова, росту среднего, волосы русые, глаза серые, лицом бела, от роду ей 26 лет».

Но не тут-то было! Второй департамент вмешался в дело и стал чинить новые препятствия Анне Михайловой. Он объявил, что «хотя и последовало разрешение касательно упомянутой девки Михайловой, но как из бумаг не видно, чтобы Спб. дворянская опека сносилась посему предмету с 1-м департаментом гражданского суда, то и требуется такового удостоверение». Опекунство 21 января 1842 г. обратилось к Дворянской опеке с просьбой «не оставить уведомлением упомянутого сведения». Только через 11 месяцев Дворянская опека отозвалась на донесение Опеки и указом от 11 ноября за № 3274 дала знать, что как для вступления дворовой девке Анне Михайловой в брак с мещанином Игнатием Киселевым не предстоит надобности предоставлять ей свободу выдачею вольно-отпускной, то она и не считает нужным делать об этом представления Гражданской палате, тем более, что и самая цель желания владельцев была вознаградить труды Михайловой благонадежным за вольного человека замужеством».

С момента возбуждения ходатайства о разрешении Анне Михайловой выйти замуж за мещанина Киселева прошло более четырех лет. Медленно, но постепенно устранялись препятствия, ставившиеся различными местами браку Михайловой, но в 1842 г. возникло новое и на этот раз совершенно неустранимое препятствие. 25 декабря 1842 г. опекунство доносило Опеке, «что, по случаю представившегося упомянутой Анне Михайловой средства на замужество, опекунство сие от 2 мая 1838 г. за № 40 хотя и испрашивало разрешение о дозволении ей вступить в законный брак с с. – петербургским мещанином Киселевым, каковым браком само собою разумеется она была бы вольная; но как согласие дворянской опеки на замужество ее последовало уже через 3 года, т. е. 4-го июня 1841-го года, то означенный мещанин Киселев в ожидании разрешения, по изменившимся обстоятельствам, в предположенном желании отказался».

Представляя это обстоятельство на рассмотрение Опеки, опекунство сочло долгом «просить об исходатайствовании упомянутой дворовой девке Анне Михайловой к свидетельству на законном основании вольно-отпускной, приняв в уважение долговременную и усердную службу ее покойной владетельнице Пушкиной».

Делу был дан новый толчок. Дворянская опека сделала представление первому департаменту С.-Петербургской палаты гражданского суда; первый департамент запросил Правительствующий Сенат. Правительствующий Сенат по 4 департаменту имел суждение по делу девки Анны Михайловой и заключил: «Поелику в помянутых Палатою 264 и 265 статьях тома X Свода законов гражданских (издания 1842 года) не содержится дозволения на выдачу отпускных дворовым людям, принадлежащим малолетним наследникам; а по тому Правительствующий Сенат определяет: дать знать 1 д-ту сей Палаты на представление ей, что Сенат за силою 264 статьи X тома Свода законов гражданских (изд. 1842 г.) дать дозволения на отпуск на волю дворовой девке Михайловой, принадлежащей малолетним наследникам умершего камер-юнкера Пушкина, не может». Указ Сената от 20 апреля 1843 г. был сообщен по инстанциям и 25 мая доведен до сведения опекунов.

Итак, от момента возбуждения вопроса об освобождении от крепостной зависимости горничной матери Пушкина и няньки его детей прошло пять лет, и дело не подвинулось ни на шаг. Случай вышел весьма любопытный. Как твердо и неуклонно защищала власть государственное дело – институт крепостного права – против самих же помещиков! А до официального падения крепостного права оставалось всего двадцать лет!

Непонятно, почему Опека все время считала девку Анну Михайлову собственностью малолетних детей Пушкина и не хотела считаться с заявлением С. Л. Пушкина о том, что он принимает ее на свою 7-ю часть имения. По-видимому, опекуны решили опереться на это заявление С. Л. Пушкина и вновь поднять вопрос об освобождении. Сохранилось в делах Опеки подлинное заявление С.Л. Пушкина: «Я, нижеподписавшийся, чиновник 5-го класса Сергей Львов сын Пушкин, сим удостоверяю, что из причитающейся на часть мою по селу Михайловскому, находящемуся Псковской губернии в Опочецком уезде, беру я на свою часть, состоящую в ревизии по селу тому крепостную из дворовых девку Анну Михайлову, которой от роду 28 лет, и которой во уважение долголетней и усердной службы ее при покойной жене моей и внучках, даю я вечную вольноотпускную. – С каковым условием и уступил я остальную мою часть по упомянутому селу Михайловскому дочери моей Ольге, по мужу Павлищевой, продавшей часть ту вместе со мною детям сына моего Александра. Пятого класса чиновник и кавалер Сергей Львов сын Пушкин. 15 июня 1843-го г…». Сохранился и черновик прошения опекунов во 2-й департамент Палаты, при котором должно было быть приложено и приведенное заявление С.Л. Пушкина, но, судя по тому, что подлинник заявления сохранился в делах Опеки, надо думать, что прошение не было подано и заявление хода не получило.

По всем видимостям, Анна Михайлова должна была ждать воли до 1861 г.

Глава четвертая

Кистеневское изнурение

Но как пришедши мы в большое изнурение и упадок, в таком случае положение ваше нас не облегчит.

Из письма крестьян к господам Ланским 8 апреля 1850 г.

I

Пушкины бывают – мужики остаются. По смерти господина кистеневские мужики половины Александра Сергеевича Пушкина возвратились в лоно отчее – к Сергею Львовичу. Вспомним, что Сергей Львович предоставил сыну 200 душ в пользование, а не в собственность. Кистеневым и Болдиным продолжал управлять И. М. Пеньковский, завоевавший полное доверие Сергея Львовича. Пеньковский более или менее исправно собирал оброки и посылал господину, но поправить крестьянскую жизнь Кистенева не мог: слишком разорены были кистеневские мужики. Да и мудрено было поправить при том хозяйственном быте, которым жили кистеневцы. Земли им решительно не хватало. В 1836 г. Пеньковский бился с Кистеневым. Выходов было два, и оба негодных. Прибавить оброк – так крестьяне не платили и положенного по 50 рублей с тягла – или посадить на пашню – откуда же взять земли? А. С. Пушкин на предложение реформ со стороны Пеньковского отвечал 14 июня 1836 г.: «Оброка прибавлять не надобно. Если можно и выгодно Кистенево положить на пашню, то с Богом. Но вряд ли это возможно будет?»[999] Промысел кистеневских крестьян находился в прямой зависимости от урожая. Кули и рогожи имели больший или меньший сбыт, смотря по урожаю. 1848 год был катастрофически неурожайным почти по всей черноземной полосе. Совсем неважные урожаи были и в следующие два года. Потерпели жестоко кистеневцы, но пострадали и их господа. Об этом моменте жизни кистеневских мужиков мы расскажем на основании неизданных документов, находящихся в нашем распоряжении. Уж так повелось в пушкиноведении: о всех лицах, с которыми приходил Пушкин в соприкосновение, пушкинисты дают биографические сведения не только за тот период, когда эти лица общались с Пушкиным, но и за все время их жизни и после смерти поэта. Позднейшая – после 1837 г. – жизнь кистеневских подданных Пушкина была в известной мере результатом тех хозяйственных отношений, которые расцвели пышным цветом в «господство» А. С. Пушкина, вернее Калашникова. Все эти соображения дают нам право дать в заключение главу о позднейшей судьбе кистеневских мужиков. Тем более что перед нами пройдут еще раз знакомые лица.

Со смерти Пушкина прошло 11 лет. 29 июля 1848 г. скончался Сергей Львович Пушкин. Возник вопрос о наследстве. К его заложенным и перезаложенным именьям – Кистеневу и Болдину– наследниками явились дети его, Лев и Ольга, и дети Александра Сергеевича Пушкина. Ольга пребывала замужем за Н. И. Павлищевым, который достиг уже степеней известных и был в это время помощником обер-прокурора варшавских департаментов Сената. Он выправился немного в своих делах, но не упустил бы ни одной перспективы к обогащению. Положение фаворита пушкинской семьи Льва было не из веселых. Он оставил военную службу, был переименован в коллежские асессоры и в этом чине занимал в Одессе незавидную должность члена портовой таможни. Дети Пушкина попрежнему были на попечении Опеки, но состав Опеки переменился. Опекуншей стала мать их Наталья Николаевна, вышедшая замуж за Петра Петровича Ланского, в 1848 г. бывшего командиром лейб-гвардии конного полка. Ланской стал тоже опекуном, заменив графа Г. А. Строганова. В действительности чета Ланских и распоряжалась всем имуществом малолетних. А в этот период приближенным Ланских был офицер конного полка Иван Васильевич Анненков. Он, в сущности, и вел дела Опеки, с ним советовалась мать-командирша, он писал бумаги. Впоследствии он заключил договор на предоставление ему права издать собрание сочинений Пушкина. Это издание и было им выполнено под редакцией брата Павла Васильевича.

Пеньковский продолжал управлять именьями покойного Сергея Львовича Пушкина, а наследники начали длительные разговоры о разделе. Создалось междуцарствие, перемены вызывают новые мысли: заволновались кистеневские мужики, думая, не выйдет ли для них какого облегчения от новых господ. Лев Сергеевич, впадавший было в окончательную бедность, теперь приосанился, усвоил помещичий тон и писал 28 августа 1848 г. Пеньковскому: «Спешу вас уведомить, что я на сих днях отправляюсь в Петербург для необходимых переговоров и нужных бумаг; а оттуда приеду в Болдино для раздела и вступления во владение. Увидим на месте, что предпринять и как действовать. Покамест полагаюсь на Вас, надеюсь, что все крестьяне из послушания не выйдут, а будут жить и работать, как надлежит добрым людям и христианам; а за то и Господь Бог будет их беречь и миловать. Приказа к ним не пишу, но поручаю вам прочесть это письмо перед миром. Распоряжений никаких я покамест делать не могу и не в праве; но никак не замедлю приехать»[1000]. Наследники сошлись зимой в Петербурге, туда же был вызван Пеньковский. Между прочим, опекуны относились к нему недоверчиво и подозрительно. Договорились на том, что именья оставляют за собой опекунство и Лев Сергеевич, а Ольге Сергеевне выплачивают деньгами за ее долю. Именья же после долгих переговоров решено было поделить так: Льву Сергеевичу – Болдино, а детям А. С. Пушкина – Кистенево с прибавкою к нему деревни Львовой, которая была выселками Болдина, а пока доходы пополам. Оформление этого раздела затянулось надолго, года на три. Наследники добились высочайшего разрешения на приостановку погашения занятого капитала и процентов до раздела.

Предстояло личное ознакомление с наследственными именьями. Лев Сергеевич все стращал своих будущих подданных. 2 февраля 1849 г. из Одессы он писал Пеньковскому: «Посылаю при сем приказ для сообщения его по принадлежности, прося Вас исполнить упоминаемое в оном мое распоряжение на щет вспомоществования крестьян хлебом из общественной мирской запашки. Вообще Ваши мнения и действия по управлению весьма хороши; будучи на месте, Вы лучше меня увидите, как Вам нужно действовать. По совершении раздела я не замедлю приехать в Болдино. Надеюсь, что крестьяне не доведут меня до строгости, для того внушите им, что они должны исполнять все повинности и не пробывать новых своих помещиков. Если они будут продолжать вести себя, как начали, так их всех продам на вывод»[1001]. Сам Лев Сергеевич удосужился приехать в Болдино только в октябре 1849 г. Ланские доверились полковнику Гавриле Васильевичу Бобоедову, имение которого было неподалеку от Кистенева. По их просьбе Бобоедов в мае и сентябре осматривал именье. Он вынес самые безотрадные впечатления о благосостоянии кистеневских мужиков. Мы уже приводили отзыв его[1002] о Кистеневе. Бобоедов смотрел в корень вещей, он нашел даже, что «от такого положения у многих из них совершенно испортилась нравственность». Недаром и Лев Сергеевич в своих письмах к управляющему так грозил крестьянам и так их убеждал подчиняться. Кистеневцы вообще были бельмом на помещичьем глазу и сильно беспокоили опекунство: вот-вот выйдут из повиновения!

II

30 июня 1849 г. опекунство сообщило Пеньковскому о состоявшемся, наконец, между наследниками условии на раздел и предложило ему все отчеты «разделить на две части; о той части, которая принадлежит Льву Сергеевичу Пушкину, руководствоваться теми правилами, которые Льву Сергеевичу угодно будет указать, и об части, принадлежащей детям покойного Александра Сергеевича, доносить в Опеку и никаких расходов без разрешения Опеки не делать». Пеньковский решил, что лед недоверия разбит, и обратился 29 июля 1849 г. с следующим письмом:

Ваше Превосходительство

Милостивая Государыня

Наталья Николаевна!

Получа от опекунства уведомление о разделе имения, с сей же почтой на требования опекунства отвечаю особо; а у Вашего Превосходительства унижайше прошу о извинение, моя вина в том, что я усомнился в доверии Вашем; это случилось так, что на мои разные донесения и испрашивания не получая никаких предписаний и распоряжений от господ наследников подало мне повод усумниться в их доверии ко мне. Ныне же видя от опекунства некоторое доверие, придает мне смелости в предложении моих услуг управлением частью малолетних; в течение 16 лет я действовал в пользу Сергея Львовича вместе и наследников, тому назад лет 13, когда Сергей Львович было предположил продать сельцо Кистенево, и тогда, при моем содействии продажа не состоялась, за что покойный ваш муж Александр Сергеевич изъявляя свое удовольствие письменно говорит мне, вот Его слова: благодарю Вас, что вы отсоветовали Батюшке продажу Кистенева и тем не лишили моих детей верного куска хлеба, за что я Вас никогда не забуду (это письмо я берегу как сокровище[1003]). Впоследствии времени, когда обстоятельства Сергея Львовича поисправились, Сергей Львович, изъявляя свою благодарность за мои старания, письменно тоже говорил: что в жизни моей никто меня столько не успокаивал как вы, от души желал бы подобные выражения заслужить и от Его наследников. Буде угодно будет Вашему Превосходительству почесть меня доверием управлением имения малолетних, то желал бы иметь за труды обеспечение, по прилагаемой при сем записке. А буде же неугодно, покорнейше прошу о том меня уведомить, – для того чтобы я мог на что-либо решиться.

Но Ланские были подозрительны. Сохранилась следующая деловитая, сухая записочка очаровательной Натальи Николаевны к своему «управделу» Анненкову: «Вот письмо и условия управляющего, которое вчера я забыла вам послать, Иван Васильевич. Еще получила разные наставления на щет его от мужа, которые спешу вам сообщить. – Он одного мнения с вами, что Пеньковский должен дать Опеке отчет в том, что он детям прислал половину менее денег, чем Льву Сергеевичу– второе, по какому праву он вычитает себе жалование – должны существовать росписки у Сергея Львовича. – На щет этого муж полагает, что Опека в праве сделать ему запрос. – Извините пожалуйста, Иван Васильевич, что так часто вам надоедаю своими делами и примите искреннюю мою благодарность за ваше снисхождение ко всем просьбам моим. Преданная вам – Н. Ланская».

Иван Васильевич написал по заданию Н.Н. Ланской соответствующий запрос, на который Пеньковский ответил вполне удовлетворительно, но Н.Н. Ланская не вернула ему своего доверия, сильно рассчитывая на то, что бразды управления Кистеневым возьмет на себя Бобоедов. От ее имени было написано к нему письмо о принятии имения под начало. Но Бобоедов в изысканно-любезных фразах отклонил от себя это предложение и согласился взять на себя только надзор за имением. «Я все-таки, – писал Бобоедов Наталье Николаевне 5 сентября 1849 г., – по возможности буду надзирать за ним, а всего бы лучше, если бы Петр Петрович сам приехал взглянуть на сие имение, в каком оно положении и чего можно от него ожидать, это необходимо нужно. Управляющего Пеньковского нет дома, а как скоро он приедет, то я поеду опять в ваше имение взглянуть на отчеты, которые впрочем я весной и видел, они весьма аккуратны и так отчетливы, что по них начету на нем быть не должно, кроме той суммы, которая у них занималась в посторонних руках нащет крестьян, немогших платить ни оброку ни даже подушных денег, и которых накопилось теперь тысяч до десяти, а с этих крестьян и десяти рублей взять невозможно, потому что они совершенно не имеют у себя никакой собственности, о чем я и писал уже к Петру Петровичу, управляющий Пеньковский говорил мне, что можно продать хлеб из общественной запашки и уплатить эти деньги, но мне кажется, этого недолжно, потому что хлеб этот сбирался на неурожайное время, а когда его продать, то вы лишитесь способу в необходимости продовольствовать крестьян ваших в самых нужных обстоятельствах, если Боже сохрани будет неурожай». Свои мысли о Кистеневе Бобоедов продолжал развивать в письме к П.П. Ланскому от 6 октября. Он не мог взяться за управление по следующим причинам:

1-е что имение это теперь весьма в запутанном положении по займам управляющего на крестьян денег, да и сами крестьяне пришли в такое положение, что за ними недоимки слишком десять тысяч и они не в состоянии их выплатить, чему при сем прилагаю и реестр, самим Пеньковским сделанный тем крестьянам, которые не в состоянии выплачивать оброку, другой же реестр большой, за которыми есть недоимка, но современем они могут ее выплатить, да и пахотные крестьяне пришли в упадок, почему многие уже сделались почти бездомными, а 2-е что имение в опеки и к тому же заложено в Опекунском совете, следовательно, если привести это в порядок, то необходимо надо тут пожить самому и наблюдать за ним, чего я по семейному моему положению и по отдаленности этого имения сделать не могу, а взяться за это надобно и исполнить, надзирать же за оным я готов, но по положению крестьян этого недостаточно, а надобно зайти в их обстоятельства и сколько можно их поправить и окуражить. Я писал к Ее Превосходительству, что присутствие твое в имении необходимо, что повторяю и теперь, ты приездом своим можешь разрешить все обстоятельства и сам увидишь все, чего можно требовать, а в таком случае и я уже могу тогда действовать решительнее, а без тебя крестьяне могут оскудеть еще более и имение запутается так, что мудрено уже будет его и поправить, следовательно необходимо нужно взять тебе отпуск на 28 дней и приехать сюда, 700 душ стоют того, чтобы уделить от службы 28 дней для пользы своих подданных и собственно своей или детей своих, я уверен, что ты примешь мой совет, из моего к тебе расположения происходящий, чего и буду ожидать с нетерпением, а имение такого рода, если оно будет устроено, то непременно даст 15000 руб. доходу в посредственные годы, а при урожае и более.

Судьба Пеньковского была решена. 9 сентября 1849 г. опекунство уведомило его: «1) Так как невозможно определить наверное, чтобы состоящая на кистеневских крестьянах недоимка в 8238 руб. ассигнациями была ими выплачена в сем году, то эта сумма не может входить в расчет дохода, который Опека получит в пользу малолетних детей; равным образом и взнесенные 20 ноября 1848 года в Опекунский совет 1253 руб ассигнациями не должны падать на часть малолетних, ибо в то время имение Сергея Львовича еще разделено не было; а потому присылка в пользу малолетних детей меньшей суммы, чем другой части, Опека принять не может и еще просит Вас объяснить, отчего на кистеневских крестьянах произошла такая значительная недоимка. 3) Доверив Гаврилу Васильевичу Бобоедову принять все имение, достающееся малолетним, Опека просит Вас не уезжать из имения, пока Гаврило Васильевич Бобоедов не примет все по описи и не даст вам квитанцию; они же уполномочены Опекою сделать распоряжение о назначении Управляющего в имении».

Но Пеньковский продолжал управлять Кистеневым еще восемь месяцев с лишним. Берем из его донесений сведения о кистеневских мужиках. 2 октября 1849 г. он доносил о сборах оброку:

С октября 1848 г. по 1 октября сего года на крестьянах неполученного оброку числится:

Недоимки Покровской части. . . . . . . 273 руб.

Декабрьской части того же 1848 г. . . . . . 2655 „

1849 года Мартовской части. . . . . . . 2655 „

„„Петровской части. . . . . . . 2655 „

„„Покровской части. . . . . . . 2655 „

–

Всего. 10 893 руб.

Из сей недоимки в сентябре мес. собрано. . . 350 „

Остается за крестьянами. . . . . . . .10543 рублей

на ассигнации.

На все мои предписания и личные подтверждения крестьяне мало заботятся о взносах; по-видимому, они во всем и во всех сомневаются, и иначе не приведется в прежний порядок, как только личным присутствием Опекуна, личность Опекуна в имение для пользы малолетних необходима; Опекуна личное распоряжение для крестьян будет законом; в противном случае недоимки накопится столько, что они и в самом деле не в состоянии будут выплотить. Прощать же им всю числящуюся недоимку никак не следует, это бы было потворство, лучше им сделать облегчение другого роду.

А 19 октября Пеньковский объяснял опекунству:

На требование Опекунства от чего на кистеневских крестьянах произошла такая значительная недоимка? Имею честь объяснить: во первых от прошлогоднего у них неурожая, во вторых и от того что по повсеместному неурожаю приостановился кистеневских крестьян промысел тканье рогожек, их рогожки никому не нужны были, ни для кулей, ни для перевозки хлебов торпещей; к тому же и от того, хотя мне и было лично поручено Их Превосходительствами Петром Петровичем и Натальей Николаевной Ланскими до раздела имения действовать в имении по-прежнему как действовал при жизни Сергея Львовича; крестьяне же ни моим письменным, ни личным приказаниям не верили, и даже состоятельные крестьяне, которые бы могли заплатить за несколько лет вперед, не платили; все это для того, чтобы воспользоваться разными льготами у своих новых наследников; доказательством тому то, что и прежде бывали неурожайные года, но в продолжении 15 летнего моего управления то есть до кончины Сергея Львовича не было на крестьянах недоимок ни одной копейки, и всегда Сергей Львович оброк получал в свое время, что значится в приходо-расходных книгах.

III

Пока господа под рукой занимались исследованием вопроса о причинах накопления недоимок и о способах к их взысканию, заговорили и сами кистеневские мужики. Они обратились с прошением в Опекунство и с письмом к барыне. Приводим в полной неприкосновенности крестьянские документы. Сначала письмо:

Ваше Превосходительство!

Милостивейшая Государыня

Наталья Николаевна!

Вам уже известно наше бедственное состояние, тоже самое повторяем, что по случаю прошлого года неурожая и остановки в промышленности наших доходов, Мы не имея сил и нет возможности нашей; платить по определению покойного тятиньки вашего Сергея Львовича Пушкина 10620 рублей Каждогодного оброка, и наросшей в течение безплодного минувшего года недоимки.

Апосему Прибегая к стопам ног ваших Сельца Кистенева Старшины и все Крестьяне, всепокорнейше просим ваше превосходительство Наталья Николаевна, явити отеческую милость Облехчити положение оброков нам исполнить невозможных. Защитите яко родная мать детей Своих, зделайти положение ваше посиле возможности нашей. Закаковыя благодеяние мы б и дети наши овас, идетях ваших непрестанно возсылали Къбогу теплый наши молитвы.

икак вам благоугодно будет благоволите наоборот уведомить нас вашим ответом. – Писал сие въместо вышеписанных Старшин и крестьян неграмотных поих личному прошению всеподданнейший ваш раб ислужитель. Матвей Алексеев батраков!

26 Октября 1849 года Кистенево.

Затем прошение:

В С. Петербургское Высочайше учрежденное опекунство, над малолетними детьми покойного камер Юнкера александра Сергеевича Пушкина.

Нижегородской Губернии

сергачского уезда

Вотчины Господина покойного

Александра Сергеевича Пушкина

сельца Кистенева Старшин

и всего Мирского Общества

всепокорнейшее

Прошение

Еще при жизни покойного Сергея Львовича Пушкина, и приблагословенных летах урожаях хлеба, Находясь мы вовладении Его, не имея довольно для хлебопашества Земли постепенно состоянием своим Ослабевали, хотя неусыпно старались исполнять повинность Каждогодный по положению Его оброк состоявшей в 10620 руб. ассигнациями платили, но весма трудным Збором. Так что немогли в точности исполнить без помощи Заимобразной: Суммы У постороних лиц Занимаемую, до 2350 руб. каковыя и посие время Еще состоят занами.—

въдополнение того, в минувшем году повсе местный неурожай, последнии наши силы истощил. Стем вместе ипромышленности наше в тканье рогожек Совершенно Остановились. Мы б душевно рады исполнять возложенный нанас повинности Непрестанно требуемую недоимку и оброки, но в теперешних бедственных последовавших обстоятельствах того полного Количества платить не можем.

А посему Оную Высочайше учрежденную опеку Все покорнейше просим в платеже Каждогодного оброка сделать Облегчение и по-распоряжению Сколько вам благоугодно будет определить с всего Кистенева Годовых доходов, благоволите нас уведомить ответом – писал сие вместо вышеписанных Старшин икрестьян неграмотных поих личному прошению все подданнейший ваш раб ислужитель Матвей Алексеев батраков.

26 октября 1849 года

Кистенево.

На это прошение последовал необычно быстрый – 8 ноября – ответ. Опекунство, полновластно распоряжаясь именьем, облыжно сослалось на то, что оно не может делать никаких распоряжений по именью, так как раздельный акт еще не совершен, и Опека не введена во владение этим имением. Но раздел фактически был совершен, и доходы исправно поглощались владельцами. Опекунство, адресуя свою бумагу «Служителю Матвею Батракову и всему мирскому обществу», подтверждало, чтобы «заведенный порядок покойным Сергеем Львовичем ни в чем нарушен не был; потому что есть ли Вы могли платить прежде наложенный на Вас оброк, то нет причины чтобы его не платить теперь. Когда же Опека вступит во владение имением, то она разберет Вашу просьбу и окажет Вам законное удовлетворение; а до того времени следует Вам повиноваться во всем Управляющему, как то было при жизни покойного Сергея Львовича». – Сообщая о своем решении Пеньковскому, Опекунство просило его, во-первых, не подвергать взысканиям крестьян, подавших прошение и, во-вторых, высказаться по сему предмету, действительно ли они находятся не в состоянии платить своего оброка, как было прежде, или не есть ли это уклонение только от исполнения своей обязанности. 30 декабря Пеньковский разрешал глубокомысленный вопрос Опекунства: «На спрашивание Опеки действительно ли кистеневские крестьяне находятся не в состоянии платить своего оброка, какой платили прежде, или только уклоняются от исполнения своей обязанности? На сие имею честь объяснить, что в кистеневских крестьянах есть то и другое; третья часть крестьян, не бывши никогда богатыми имуществом ивсегда бедными нравственностью, от прошлогоднего неурожая и по собственному нерачению, опустили себя до того, что не в состоянии выплатить накопившейся на них оброчной и подушной недоимки; а две остальные части, одни из них не состоят в недоимке, а другие уклоняются от платежей, полагая, что когда-нибудь им простится».

IV

Но еще до получения ответа Пеньковского Ланские располагали «авторитетным» мнением «подлинного опытного помещика» Льва Сергеевича Пушкина, который в конце октября приехал, наконец, в свою вотчину. Установив порядки, собрав все возможные приходы, Лев Сергеевич покинул Болдино и из Москвы послал подробнейший отчет о своих впечатлениях Наталье Николаевне Ланской. Письмо его чрезвычайно колоритно, и мы приводим его целикомПисьмо написано по-французски..

В качестве помещика, живущего в деревне, собираюсь надоесть Вам сегодня рассказами о всем том, что касается нашего имения. Не дам вам пощады своими наблюдениями и объяснениями.

Начну с того, что беру обратно свое предосудительное мнение относительно Пеньковского. Все его дела по управлению имением в Болдине в порядке; правда, что от прошлогоднего урожая мне не досталось ни одного зерна, а от доходов ни одной копейки – но это потому, что на одном Болдине лежит вся тяжесть выплаты долгов по Ломбарду и других, оставшихся после моего отца.

В Львове же я нашел хлеб в избытке, и, хотя оно втрое меньше Болдина, его урожай вдвое превышает урожай в Болдине. Это зависит от почвы, которая там гораздо меньше истощена.

Лес, который находится на наших смежных границах, ничем не напоминает девственные леса, встречающиеся еще в Америке; он скорее похож на вавилонскую проститутку, которую можно встретить везде; он ужасно поредел, потому что почти весь пошел на постройки в Львове, которые все в очень хорошем состоянии.

Что касается Кистенева, скажу Вам, что неаккуратность крестьян объясняется скорее нежеланием платить, нежели бедностью; оказывается, депутация, которая была у Вас, обещала им безнаказанность. Я полагаю, что в случае переселения некоторых из них в Михайловское долг, который лежит на Кистеневке, может быть уплочен оставшимися. Нужно с большой предусмотрительностью выбрать тех, кого переселять, и тех, кого оставить. После этого Кистенево, по моему мнению, следует перевести на пашню. Между прочим, скажу Вам, что это также была мысль моего брата, которую я нашел в его письмах к Пеньковскому.

Я велел разделить скот по числу крестьян в Болдине и Львове, на этот раз они собрались и сговорились между собой; часть, выпавшая на долю львовских крестьян, была им немедленно отправлена, и я дал приказ нашим двум конторам послать Вам подробный отчет. Масло было подвергнуто той же операции и то, что выпало на долю Львова, было ему добросовестно отправлено.

Болдинские и львовские крестьяне имели все сообща – и деньги и долги; их полевые работы делались тоже по обоюдному соглашению; было необходимо разделить их. Во избежание всякого промедления и недовольства я велел сделать это, пока находился в имении. Крестьяне обеих деревень решили дело между собой и все покончили полюбовно. Копия раздела будет препровождена и Вам и мне. Во Львове не было сарая для крестьян; в Болдине их было два; я великодушно велел отправить один из них в Львово. Что касается демаркационной линии между этими двумя деревнями, то, в надежде получить поскорее акт о разделе, я попросил Бобоедова присутствовать при разделе в качестве Вашего представителя, но, так как я не имел акта до сих пор и Бобоедова видел только потом в Лукоянове, я ему лично повторил мою просьбу. Со своей стороны я поручил это дело Пеньковскому. Как только акт будет утвержден и получен, то прошу Вас отправить его по адресу либо Бобоедова, либо Пеньковского.

Я хорошо ознакомился с тем, как Пеньковский управляет имением, и убедился в том, что невозможно было во время этих беспорядков лучше повести дела; я оставляю его в качестве управляющего и советую Вам сделать то же самое, по крайней мере на время колонизации Михайловского. Его 16-летний опыт был бы Вам крайне полезен. Что касается Бобоедова, он решительно отказывается от управления вашим имением, так как у него много своего дела.

Как только все это будет налажено и закончено, у Вас будет три прекрасных имения, но, повторяю, надо быть очень внимательным в выборе крестьян, которых Вы переселите в Псков, и тех, которых оставите в Нижнем. Не надо трогать богатых, но, прибавив им земли, оставшейся после выселенных, и переведя их на пашню, можно быть уверенным в том, что Кистенево даст такой же доход, как и в прошлом, настолько хороша там почва.

Ваши михайловские колонисты дадут Вам доход, на который Вы не могли рассчитывать. По тщательно составленным счетам Вы увидите, что за прошлый год мне следует 5001 р. 75 коп. асс. Как я уже сказал выше, Болдино одно после смерти моего отца покрывало все расходы. Вот почему я оттуда не получил ни копейки и в кармане не имею ни гроша, и я, как говорит пословица, очутился между двумя стульями. Прошу Вас употребить эти пять тысяч на покрытие моих долгов или, чтобы не запутывать еще больше наших расчетов, прислать их мне через Пеньковского.

Вот Вам целая эпопея, дорогая Наталия Николаевна, сделайте с ней, что Вы найдете нужным; я же считал своим долгом сказать Вам все эти подробности. Пишите Бобоедову, он не может управлять Вашим имением, но, так как он очень интересуется вашими делами, Вы всегда можете их поручить ему. Он производит впечатление хорошего и верного человека.

Прощайте, я сейчас уезжаю в Одессу и прошу Бога хранить Вас. Поцелуйте Ваших детей, выдайте наконец замуж Марию и сохраните мне Вашу дружбу.

Москва, 10 ноября 1849.

Я не имею времени перечитать мое письмо, если Вы найдете пробелы, догадывайтесь по смыслу.

Итак, у Льва Сергеевича был план улучшения крестьянского быта. Переселить часть крестьян в Михайловское и таким образом увеличить земельный надел для оставшихся. Дело, конечно, не в умножении крестьянских прибытков, а в увеличении помещичьих приходов. К кистеневской теме он возвратился в следующем письме своем к Наталье Николаевне. Оно блещет теми же достоинствамиТакже написано по-французски..

Еще раз собираюсь говорить с Вами о делах. Это очень скучно, но необходимо. Не успел я ответить Г-ну Ланскому, как получил Ваше письмо. Вот на какие мысли оно меня навело. Положение крестьян в Кистеневке далеко не такое отчаянное, как Вам кажется. Есть среди них бедные, но гораздо больше богатых. К несчастью, некоторые из них воображают, что благодаря беспорядкам, царящим в делах и в управлении, они могут отказаться от платежа оброка. Под их влиянием те крестьяне, которые были в состоянии заплатить прошлогодние долги, в свою очередь отказались от платежа. Они жили надеждой на бесконечную отсрочку, и теперь, когда их надежды оправдались, нет никакой причины, которая заставила бы их заплатить оброк в этом году. К тому же до них дошли слухи, что Пеньковский остается лишь потому, что Бобоедов не в состоянии наблюдать за управлением имения.

Просматривая отчеты мирской суммы, я увидел, что болдинские и львовские крестьяне постоянно занимают деньги у кистеневских крестьян для уплаты подушного налога и доходы с этих двух деревень поступали исправнее. Вот что я имел в виду, когда советовал Вам перевести Кистеневку на пашню.

Последствия приходившей к Вам из Кистеневки депутации оказались плачевными. Крестьяне там совсем больше не слушают управляющего, грозят ему, бьют у него окна и все из-за того, что они рассчитывают не только на безнаказанность и на Ваше покровительство. Редкий крестьянин не жалуется. Болдинские вели себя так же и дважды собирались совершить путешествие в Одессу. Они говорили мне, что они разорены. После тщательного обследования их положения в течение последних лет, я велел собрать крестьян и доказал им, что они сейчас в четыре раза богаче, чем в прошлом. Они сознались мне в том, что их жалоба не имела под собой никакой почвы, и, что еще лучше, они от всей души смеялись вместе со мной.

Считаю своим долгом предложить Вам проделать один опыт, который один, по-моему, может положить конец беспорядкам в Кистеневе. Прикажите выбрать среди крестьян самых бедных, а также и самых упрямых, хотя бы в самом ограниченном количестве, и переселите их в Псков. Сдайте освободившуюся после них землю или обрабатывайте ее для себя при помощи наемных рабочих. Это не повлечет за собой больших расходов, но докажет крестьянам, что Вы не только не хотите отказаться от доходов с Кистеневки, но что Вы хотите получить их во что бы то ни стало. Вы убедитесь одновременно в преимуществе этого частичного переселения и в выгоде, которую Вам даст эта земля, освободившаяся от бездельников. Я знаю, что кистеневские крестьяне вовсе не желают переселяться в другие места: эта мера заставит их своевременно выплачивать оброк.

Подумайте о всем том, что я Вам сейчас изложил, я делаю это в интересах Ваших детей, которых между прочим обнимаю от всего сердца. Что касается наших личных счетов, мы успеем поговорить о них позже и, конечно, мирно.

Прощайте, дорогая Наталия Николаевна. Не сердитесь на меня за все то беспокойство, которое я Вам причиняю. Я много думаю о наших делах и не могу не говорить о них с Вами.

Мой почтительный привет г-ну Ланскому и дружеский Вашей сестре.

Одесса 1849, 19 декабря.

Паразит договорился до настоящих слов и обозвал кистеневских мужиков бездельниками. Приятели, друзья и родные всегда считали Льва Сергеевича бездельником и притом классическим. Оценивая понятие безделья с классовой точки зрения, приходится признать, что крестьянское безделье и безделье дворянское – понятия несовместимые.

V

Пока что Опека приказала Пеньковскому все взыскиваемые им с кистеневских крестьян деньги обращать в оброк текущего года и только по выполнении его приступать к погашению недоимок. На зиму 1849-50 г. Пеньковский приискал кистеневским крестьянам работу – тканье кулей. Сообщая об этом Опеке, управляющий писал: «Все селение будет занято до 1-го марта и далее. Этой довольно выгодной работой крестьяне наверно подвинутся платежами недоимки запущенного оброка». Действительно, незначительная часть недоимки была погашена крестьянскими заработками.

Пеньковский предложил изменить налоговую систему. Существующая была такова. Все Кистенево делилось на 208 платежных единиц или тягол; каждое тягло должно было платить по 57 рублей в четыре приема, но Пеньковский брал и отсылал С.Л.Пушкину только 51 рубль, а 6 рублей с тягла поступали в мирские расходы, главным образом, для пополнения оброка за невнесших его. Теперь Пеньковский предлагал следующее: разбить Кистенево на 200 тягол и с каждого тягла в четыре же приема брать по 52 руб. 50 коп. в год (на серебро 15 рублей). Впрочем, Пеньковский считал, что не мешало бы уменьшить оброк и против поставленной суммы. Но, уменьшая оброк, Пеньковский возлагал на крестьян повинность: каждое тягло должно было вывезти по возу господского хлеба на продажу в Лысково. Эта повинность увеличивала оброк на 3 руб. 50 коп. – так оценивал (по дешевой цене) доставку воза Пеньковский. После этой реформы положение кистеневских крестьян было бы таково: в каждом поле под свой засев на тягло досталось бы по 1¼ десятины сороковой меры (по казенной тридцатой мере по 1½ десятины). Нельзя сказать, что реформа Пеньковского в какой-либо мере охраняла крестьян. Но Опека предложила 28 февраля 1850 г. Пеньковскому воздержаться от приведения в исполнение этого предложения до приезда человека, который примет имение. 19 марта Пеньковский вносил поправки в свой проект: «Еще несколько слов о кистеневских крестьянах, которые Вас повидимому беспокоят. Истинно доложу Вашим Превосход., что причина их неисправности третьягодний бедственный неурожай, к несчастию же общему и в прошедшее лето у них весьма мало уродилось, впрочем один год урожайный и строгая над ними власть, они опять будут плательщиками, как и были прежде. А для избежания подобных неурожаев необходимо им под свои засевы прибавить земли, чтобы мог оставаться хлеб от урожайного года. Из 524 душ, если часть не продать на вывоз, или не отпустить на волю только за те деньги как они заложены в Опекун. Совете, то покрайней мере перевести из Кистенева в деревне Львово хотя 50 душ на пашню, и вместо 80 сделать во Львове господ. запашки 100 десятин, оно бы и кстати, по душам во Львове оклад тягол тяжел, тогда бы сделались тяглы просторней, а для 50 душ переселенных достало бы львовской земли. Подобным устройством без издержек и больших хлопот усилилась бы деревня Львово, и Кистенево – что более, а уж не менее 20 тыс. год. дохода имение должно давать».

Человеком, который взял бразды правления Кистеневым, оказался конторщик вотчины Никита Михайлович Сковородов, крепостной человек господ Пушкиных. Он вступил в управление в апреле месяце и объявил новое положение: 50 рублей оброку и по возу на тягло доставить на пристань Лысково. Как будто и меньше против предложения Пеньковского, но тот считал на 200 тягол, а Ланские устроили 210 тягол. Кистеневцы остались, понятно, недовольны. Господа Ланские услышали новый вопль всеподданнейших рабов:

Ваше Превосходительство.

Милостивейшие Государи!

Петр Петровичь и Наталья Николаевна

Вновь определенный вами управляющий Никита Михайлович сковородов по приезде своем, у нас в кистеневской Канторе при собрании все народной Мирской сходки объявил нам данную вами ему доверенность с тем вместе инструкцию и на имя наше Приказ[1004], в котором объясняете Ваше на нас положение аимянно накаждое положенное тягло годовой Повинности аброку по 50 руб. ассигн. исверх Онаго в помощь Львовским Крестьянам от правлять, налысковскую пристань по одному Возу хлеба.

Но как пришедши Мы теперь потрех Летнему неурожаю хлеба в большое изнурение и упадок, в таком Случае положение ваше нас и теперь не облегчит.

Несмеем у вашего Превосходительства навсегда многова просить; но теперь вынужденными нашлись в предь доблагоприятных обстоятельств на первую сего 1850 года половину две части аброков, благоволите определить Збором в место 12-е 50-ко ровно по 10 рублей. Очем Заочно все народно падаем пред стопами ног ваших и слезно просим все милостивейшаго вашего К нам снисхождения.

О чем из являем навсегда искреннейшую рабскую нашу Готовность к исполнению, в возложенной на нас повинности с должным повиновением вами избранным властям.

Присем пожелав Вашим превосходительству благоденственного Здравия

Засим честь имеем пребыть с рабскою все подданнейшею нашею преданностию

Вашего Превосходительства!

Милостивейших Государей

Все подданнейшии рабы ваши

Сельца Кистенева бурмистр ивсе крестьяне.

В место бурмистра икрестьян всех неграмотных по личному их приказу.

Канторщик Матвей Алексеев батраков руку приложил.

8. Апреля 1850 года Кистенево.

Вопль был поддержан и новым управляющим. Он обстоятельно доказывал необходимость пойти навстречу крестьянам, но господа Ланские оказались крепкими помещиками. Они опять облыжно сослались на формальный момент. Сковородов получил ответ (29 апреля 1850 г., № 6): «На письмо твое от 8 сего Апреля опека уведомляет, что просьба Кистеневских крестьян о уменьшении с крестьян по 5 р. ассигнациями оброка за первую половину сего 1850 года в теперешнее время исполнена быть не может, потому что раздел между наследниками Сергея Львовича еще не кончился, и опека может за это сама отвечать; а потому объяви крестьянам, которые просили опеку об этом деле, что при всем желании сделать облегчение им опека не имеет на то никакого права»[1005].

Вопль кистеневских мужиков не был услышан, но недоимки, собравшейся на них в первый год по смерти Сергея Львовича, господа так и не взыскали.

Вспоминаются строки из «Истории села Горюхина» – «Грозные предписания следовали одно за другим. Староста читал их на вече; старшины витийствовали, мир волновался, а господа, вместо двойного оброку, получали лукавые отговорки и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и запечатанные грошем»[1006].

Приложения

I. Неизданные автографы Пушкина

II. Пушкинские документы

III. Хозяйственные памятники помещичьего быта Пушкина

IV. Документы о кистеневских крестьянах

При воспроизведении в настоящем издании документов правописание подлинников можно было соблюсти только в пределах современной орфографии: твердые знаки и яти не могли быть сохранены.

Для установления точной транскрипции пушкинских автографов достаточно обратиться к воспроизводимым в тексте и в отдельном приложении факсимилеLI.

I. Неизданные автографы Пушкина

1–3. Бухгалтерские записи Пушкина[1007]

4. Опись сельца *** [1008]

5. Счет каретника [1009], LII

Обязуюсь заплатить 2-го июля

А. Пушкин.

Заплачено двести двадцать пять

3 июля.

1 августа заплачены остальные

А. Пушкин.

.

II. Пушкинские документы

1. Владенная запись А. С. Пушкина

Подлинный текст записи неизвестен. Даем его по копии, заверенной в Сергачском уездном суде и извлеченной из дела этого суда 1830 г. № 561 по прошению А. С Пушкина о вводе во владение. (Ныне в Пушкинском Доме, № 555, 111 б.LIII)

Лета тысяща восем сот тридцатаго июня в двадцать седьмый день чиновник пятаго класса икавалер Сергей Львов сын Пушкин учинил сию отдельную запись, идал оную родному сыну моему дворянину коллежскому секретарю Александру Сергееву сыну Пушкину в том что из собственнаго своего недвижимаго имения доставшигося мне по наследству после покойнаго роднага брата моего подполковника Петра Львовича Пушкина в тысяча восем сот двадцать пятом году, состоящего Нижегородской губернии Сергачьскаго уезда в сельце Кистеневе, всего писанных в оном по седьмой ревизии за ним братом моим мужеска пола четырех сот семидесяти четырех душ, зазалогом из них в Санкт-Петербургском опекунском совете по двум займам первому тысяча восем сот двадцать седьмаго года февраля третья-го сто душ, второму тысяча восем сот двадцать восьмаго года Июля десятаго сто душ итого двух сот душ из достальных свободных от залога онаго опекунскаго совета двухсот семидесяти четырех душ отделил ему сыну моему въвечное ипотомственное владение двести душ мужеска пола с женами их ирожденными от них детьми, после ревизии обоего пола и совсеми их семействами с принадлежащею на числе оных двух сот душ в упомянутом селе пашенною ине пашенною землею с лесы с оными покосы, с их крестьянским строением, изаведениями, с хлебом наличным ив земле посеянным соскотом птицы ипрочими угодьи ипринадлежностями что оным душам следует ивовладении их состояло; с тем что он сын мой до смерти моей волен стого имения получать доходы иупотреблять их в свою пользу также изаложить Его в казенное место или партикулярным лицам, продатьже Его или иным образом перевесть впостороннее владение, то сие прижизни моей ему воспрещаю; послеже смерти моей волен он то имение продать, подарить ивдругия крепости за кого либо другаго укрепить, притом засим отделом предоставляю Ему сыну моему Александру право после смерти моей изоставшагося помне прочаго движимаго инедвижимаго имения требовать следующей Ему узаконенной части, на предь же сей записи означенное отдельное Ему сыну моему пооной имение, никому от меня не продано, ни у кого нис чем неукреплено инизачто неотписано ценуж тому имению по совести об’являю государственными ассигнациями восемдесят тысяч рублей у подлинной отдельной записи руки приложение тако: к сей отдельной записи чиновник 5-го класса и кавалер Сергей Львов сын Пушкин в том что я оную вовсей вышеписанной силе учинил руку приложил; уподлинной записи свидетели были и руки приложили свиты Его Императорскаго величества генерал-майор Александр Павлов сын Мансуров коллежский советник икавалер Петр Андреев сын Вяземский чиновник 5-го класса икавалер Христофор Христофороф сын Герман чиновник 7-го класса Петр Францов сын Мольнер чиновник 7-го класса Иван Иванов сын Егоров и кавалер Петр Федоров сын волнер Андрей Матвеев сын Усольцов подлинную запись Санкт-Петербургской палаты гражданскаго суда 2-го департамента писал прописных дел писец титулярный советник Дмитрий Суботин поопределению онаго департамента, совершить по указам секретарь Митусевичь 1830 ггода Июня в 27-де сия отдельная запись С.-Петербургской палаты гражданскаго суда в 2-м департаменте писана ивкниги записана, за записку десять рублей заприпечатание десять рублей пять копеек загербовую бумагу 6 принято совершил надсмотрщик Яновский – отдельная запись писана нагербовом листе двухсот рублевой цены – с подлинною отдельною записью поверил повытчик Федор Драгобужcкий.

2. Доверенность С. Л. Пушкина И. М. Пеньковскому

Доверенность эта, подтвержденная А. С. Пушкиным, извлечена из дел Опеки.

Милостивый Государь мой

Иосиф Матвеевич!

Имею в Нижегородской губернии, в Лукояновском уезде в селе Болдине, Сергиевском тожь по последней ревизии 563 души, и в Сергачьском уезде в Сельце Тимашеве, Кистеневе тожь – 470 душ, за исключением от онаго сельца Тимашева 200 душ, предоставленных мною по данной, вовладение сыну моему Титулярному Советнику Александру Сергеевичу Пушкину; затем по случаю пребывания моего в Санкт Петербурге прошу вас, означенное мое имение, принять в полное ваше распоряжение и хозяйственное управление, и буде случится по означенному моему имению дела, то по оным иметь хождение, следующия прошения, объявления, и всякаго рода бумаги от имени моего за вашим вместо моего рукоприкладством, во все Присутственные Места и лицам подавать; по тем делам выписки, Экстракты, и решения выслушивать, удовольствия или неудовольствия подписывать, на аппеляции в высшие места с взносом аппеляционных денег подавать; крестьян от всяких обид защищать, и для работ или промыслов их отпускать по разсуждению вашему с законными видами также и имеющих при Селе Болдине и Сельце Кистиневе, Тимашеве тожь дворовых людей отпускать по паспортам, полагая на них оброк по вашему же разсмотрению, и буде окажутся неисправности и дурнаго поведения меня уведомить. Из крестьян или дворовых людей, кто либо окажется ослушным или уличенным в преступлении, таковых без пристрастия предавать суду и меня извещать. Притом наблюдать, чтобы казенныя повинности и подати в свое время уплачиваемы были сполна, с оброчных крестьян положенной мною оброк в назначенные мною сроки, получать без недоимок, и ко мне высылать. От управляющая в селе Болдине крепостного жены моей человека Михаилы Калашникова принять в свое ведомство по имеющемся у него книгам и документам и буде имеются наличные из моих доходов деньги, то оные тотчас от него приняв доставить ко мне, равно и от бывших земских бурмистров и старост, находящихся в живых собрав все сведения по их управлению. Бурмистра Кистиневского Никона Семенова при прежней должности оставить под непосредственном вашим надзором; словом прошу вас по этому имению действовать и распоряжаться так как бы я сам лично, собираемые с оного доходы доставлять ко мне, и что вы к пользе моей, и к выгоде имения моего учините, во всем вам верю и впредь спорить и прекословить не буду. Пребываю с истинным почитанием покорный ваш слуга Сергей Львов сын Пушкин. Пятаго класса и кавалер.

Сентября дня 1833-го года.

Сия доверенность принадлежит белорусскому дворянину Иосифу Матвеевичу Пеньковскому, а что по подчищенному подписано оно верно. Сергей Пушкин.

По указу Его Императорскаго Величества Псковской губернии в Новоржевском уездном суде, сие верющее письмо чиновник 5-го Класса и кавалер Сергей Львов сын Пушкин лично предъявя объявил, что оное принадлежит белорусскому дворянину Иосифу Матвееву Пеньковскому, и подписано действительно самим им г. Пушкиным. В чем сий Уездный Суд занадлежащим подписанием исприложением казенной печати свидетельствует Сентября «25» Дня 1833-го года. – А что в сей надписи почищенному написано Письмо то верно.

Уездный Судья Полозов.

У сего Новоржевскаго

Уезднаго Суда

Печать

Канцелярский 3-го разряда служитель Владимир Ползиков.

3. Две квитанции об уплате долга по имению

Первая квитанция – из дел Опеки, вторая – из дел Сергачского земского суда, ныне в Пушкинском ДомеLIV.

1835 года Марта 29 дня, в Московском Опекунском совете принято по обязательству, данному на 37 лет от 10-го класса Александра Сергеевича Пушкина 1831 года Февраля 5 дня, в 40000 руб. – , зауплатою – руб. – коп. в остальные – руб. – коп., ныне еще в уплату

Ассигнациями: Сергачьскаго Земскаго Суда

семь тысяч двести рублей.

Директор (подпись)

Экспедитор (подпись)

Бухгал. Помощник (подпись)

Казначей Помощник Войцеховский.

Квитанция

1835 года Марта 19 дня в Сергачьском Земском Суде от Управляющего вотчины 10 класса Александра Сергеевича Пушкина Пеньковскаго вплатеж долга по обязательству его данному 1831 года февраля 5 числа в 40000 за прошедшее время капитальные и процентные кроме просрочки деньги Ассигнациями семь тысяч двести рублей с пересылочными получено

Сельский заседатель Евдокимов

Секретарь (подпись)

Повытчик (подпись)

4. Доверенность А. С. Пушкину

Из бумаг Опеки.

Любезный брат

Александр Сергеевич!

После смерти матери нашей Статской Советницы Надежды Осиповны Пушкиной осталось Псковской губернии в Опочинском Уезде принадлежащее ей родовое имение сельцо Михайловское, которое должно быть разделено между нами и родною сестрою нашею Коллежской Советницей Павлищевой. Не имея возможности ехать из Грузии в Псковскую губернию для раздела сказаннаго имения, я прошу Вас, любезный брат, при оном разделе подавать вместо меня, куда следовать будет, за Вашим подписом прошения, составить и подписать раздельный акт, принять имение в полное Ваше распоряжение и если заблагоразсудите заложить или продать оное. В следствии сего уполномачиваю вас выдавать на то имение купчия крепости, закладныя и дарственный Записи и везде вместо меня разписываться; словом: во всем до упомянутаго имения касающемуся действовать точно так как бы сам действовал, в чем я Вам или кому от Вас поверено будет, верю в том, что Вы учините спорить и прекословить не буду.

С душевной преданностью остаюсь Вас

любящий брат Лев Сергеев сын Пушкин

отставной капитан и кавалер.

Г. Тифлис Июля 2 дня 1836 года.

Сия доверенность принадлежит Двора Его Императорскаго Величества Каммер-Юнкеру Александру Сергеевичу Пушкину.

1836-го года Июля 2-го дня сию доверенность в Тифлисском уездном Суде отставной капитан и кавалер Лев Сергеев сын Пушкин к свидетельству лично явив скаскою показал, что оная действительно от него брату Его Двора Его Императорскаго Величества Камер Юнкеру Александру Сергеевичу Пушкину дана, и собственною его рукою подписана, почему оная в книгу подлинников под № 553-м записана, в чем Суд сей подписом присутствующих и приложением печати свидетельствует.—

Уездный Судья Коллежский Асессор

Михаил Гринев.

Заседатель (подпись неразборчива).

Заседатель Князь Бебутов.

В должности Секретаря Шитковский.

5 Счет на постановку памятника на могиле Пушкина

Из бумаг Опеки, находящихся в моем распоряжении.

№ 1

Счет

По сооружению и отправке Псковской Губернии в Монастырь Святыя Горы надгробнаго, покойному Александру Сергеевичу Г. Пушкину Мраморнаго памятника[1010]

№ 2

Счет

О деньгах, следующих от Опеки над имением и детьми покойного А.С. Пушкина по отправке надгробнаго ему памятника в Монастырь Святыя Горы

(Составляет на Ассигнации 491 руб. 50 к.).

В счет сей суммы получено нами нижеподписавшимися на платежь извощику 296 р. 60 к. ассигнациями, а остальныя 200 р. ассигнациями же предоставляем ему получить от служителя Калачникова по исправной доставке на место клади. С. Петербург 10-го Декабря 1840 года. Подписали: Подрядчик, за Сергея Гусева и Антона Семенова Алексей Осипов.

По сему расчету остальныя деньги 200 р. ассигн. на платеже извощикам получил 10 декабря 1840 г. Михайло Калачников.

№ 3

1840 года Декабря 10 дня Получено мною из Опеки над детьми и имением покойнаго Александра Сергеевича Пушкина, на расходы по постановлению на месте могилы его памятника, на содержание мое в пути, на месте и при обратном проезде в С. Петербург и на платежь извощикам при проезде моем из Псковской Губернии в Петербург всего Сто пятьдесят рублей ассигнациями.

Подпись: Служитель Г-на Пушкина Михайло Калачников.

№ 4

Счет

О деньгах употребленных на сооружение памятника, назначенных от Натальи Николаевны Г-жи Пушкиной.

6. Заметки О. С. Павлищевой

Si mon frère Alexandre m’auait laissé la jouissance des 200 paysans qu’il avait engagés c’était un arrangement quil avat fait avec mon père. Je l’avais ignore – et jamais mon pére n’a songé ni à me les reprendre ni à me les donner et qu’en me donnaint la lettre de change il n’était pas une compensation mais uniquement il l’а fait à ma prière par l’intervention de mon oncle Sontzoff. – Sa fille Ольга Матвеевна peut l’attester – c’était en 1841 au mois d’avril – depuis je n’ai jamais manqué d’en toucher exactement les interest – 5 pourcent – 2000 assignats – depuis mon marriage jusqu’à l’année 1841, je n’avais eu fait de revenu que ce que mon père voulait bien m’envoyer el ce n’était pas une somme assignee – c’était tantôt peus, tantôt moins et jamais je ne lui ai demandé de quel bien je l’a (?) touchais mais depuis l’année 1830 le chiffre n’a jamais dépasse 1500 roubles. – Quant a avoir la jouissance des deux cents paysans de Кистенево après la mort de mon frère c’était, mon idée – j’en ai parlé à mon père – mais il me l’a refusé et comme je l’ai dit il a consenti par l’intervention de mon oncle à me donner la lettre de change si dessus mentionnée. Aurais-je désiré la jouissance d’un bien que je possédais, encore une fois je l’ignore.

Avant le mariage jamais rien

la première année de mariage 1828

M. Ф. à 2000-rl. as.

la 2-r 1830 1000 mariage de d’A. P.

la 3-е 1830 500–LVI

… в 1841 году в апреле дан заем в 1500 р. сер. и каждый год выдавалась сумма до 1849 г.

А. С. получал до женитьбы поровно со Львом Сергеевичем, т. е. смотря по средствам Сергея.

M-me P. n’a jamais joui d’aucun revenu des 200 paysans de KistenewoLVII.

Перевод:

Если мой брат Александр предоставил мне право получать доходы с заложенных им 200 крестьян, то это была сделка между ним и моим отцом. Я этого не знала, и никогда моему отцу не приходило в голову отнять у меня этот доход или же подарить мне этих крестьян. Вексель, который он мне выдал, он не считал компенсацией, но сделал он это исключительно по моей просьбе и благодаря вмешательству моего дядиLVIII. Его дочь Ольга Матвеевна может это подтвердить. Это было в 1841 г. в апреле месяце – с тех пор я всегда получала аккуратно проценты– 5 % 2000 р. асс. со времени моего замужества до 1841 г. Кроме того я имела только то, что отец мне высылал, и это была неопределенная сумма, иногда больше, иногда меньше; я и никогда не спрашивала его, с какого имения я ее получала, но с 1830 года цифра никогда не превышала 1500 рублей. Что же касается доходов, приносимых 200 кистеневскими крестьянами, после смерти моего брата– эта была моя мысль, я об этом говорила моему отцу, но он мне отказал и согласился, как я уже говорила, только благодаря вмешательству моего дяди дать мне вышеупомянутый вексель.

Какой мне был смысл лишь временно пользоваться доходами с имения, которое якобы мне принадлежало – хотя я сама, повторяю еще раз, об этом ничего не знала.

III. Хозяйственные памятники помещичьего быта Пушкина

1. Приказ по борьбе с холерою в Болдине

Из остатков вотчинного болдинского архива, ныне в Пушкинском Доме, шифр 4560 XXIII б. 58.

От Попечителя Квартала, Села большаго Болдина, Управляющим Елисею Дорофееву и Михайле Калашникову.

Послучаю открытия в смежных Уездах заразительной болезни холеры, нужно принять к предъохранию от оной строгия меры, апотому и предписываеться Вам Все вниже следующих пунктах в самом скорейшем времени привесть в исполнение.

1. Разделить селение на 20-ть частей и, приставить к каждой десяцкаго, – которые должны смотреть что бы в домах была чистота, ичтобы ни кто из жителей не выходил наулицу не одетым, а особливо босиком, а все бы одевались теплее, и чтобы десяцкие каждой день из вещали начальников о здоровьи жителей.

2. Ковсем околицам непременно приставить караул подва человека, надень и наночь: для караульных сделать хорошие шалаши, и в шелошах кровати, к дверям же заслон ичтобы противу шелашей были вырыты ямы, гдебы без престанно горел огонь.

3. Строжайше смотреть чтобы не было пьянства!

4. Чтобы ни кто и никуды из селения не отлучался без позволения старосты или соцкаго; а в другой уезд без билета даннаго Начальником. В уезды же, Симбирской Губернии – Ардатовской и Пензенской – Саранской – строжайше запретить чтобы никто не ходил и не ездил; по случаю открытия там болезни холер.

5. Очистить два крестьянских двора под болницу, и для обсервации, чтобы избы были хорошия идворы крепкия, у иных задния ворота завалить наглухо; избуже топить каждый день.

6. назначить десять человек на случай оцепления; зделать им имянный список и доставить ко мне.

7. назначить на случай болезни, ходить забольными– четыре мужика и 4 – бабы.

8. из вещать меня не медленно о заболевших холерою. При начале болезни сей, открываются следующий припадки: боль в груди, трудное дыхание, переменной колючей болью с жаром вовсей верхней части живота; времянное или безпрестанное кружение головы, почти безпрерывное ворчание в животе; запор наниз, потеря апетита, по переменно озноб и жар; холодный пот налбу и безсонница.

9. Иметь в готовности наслучай болезни холеры редьку, вино настоинное стручковым перцом, для натирания оными заболевших, для курения после болезни в том доме, где оная случится – селитру и горючию серу.

10. Нищих бродить отнюдь не пускать, а таковых и сторонних остонавливать, и естьли оные здоровы отсылать за караулом в их селения, иотдавать под росписку; а ежели оные окажуться подозрительны в здоровьи, то сажать их в отведенный двор для обсервации, и меня тот час из вестить.

11. Проходящих и проезжающих из Низовых Губерний, аособливо из уездов: Ардатовскаго и саранскаго, всех останавливать; и естьли оные небудут иметь билетов от карантинных и кардонных смотрителей, сажать в отведенныя дворы для обсервации, и меня не медленно уведомить. Прилежно смотреть изатеми которыя будут иметь билеты от карантинных смотрителей, небольныли они, и если таковыми окажуться, то ионых останавливать и сажать в отведенные дворы.

12. Ежели из низовых Губерний возвратиться селский житель, то недопуская его вселение, хотябы он имел ибилет от карантинного смотрителя, посадить его в очищенный двор и немедленно дать мне знать.

13. Вовремя остановки проходящих и своих возвратившихся, должны иметь строгой караул из назначенных для сего Десяти человек, которые должны смотреть неусыпно, чтобы к ним нетолько вызбу, но даже инадвор никто неходил; апищу идрова состорожностью подавать им в окошко; о продовольствие же оных должны иметь попечение начальники Селений.

14. Где возможно прожить вокруг селения дороги.

15. инаконец, извещать меня облагополучном состоянии жителей каждое воскресение.

Попечитель Квартала Пантусов.

24 октябрь 1830 года.

2. Ведомость о состоянии хлебов, доходов и приходов по Болдину, 1833–1834 гг

Ведомость сохранилась в вотчинном болдинском архиве, в Пушкинском Доме, № 4576XXIII б. 114LX.

Его Высокоблагородию Александр Сергеевичу Пушкину. Ведомость.

Учиненная Вотчина родителя Вашего Чиновника 5-го Класса и кавалера Сергея Львовича Пушкина Села Болдина Управляющим Иосифом Матвеевым Пенковским о состоянии ржанного и ярового хлеба с протчими доходами О продажи и расходе денег со вступления в должность прошлого 1833 года по 1-е мая 1834 года.

Что состояло на лицо, а именно.

Затем на лицо медной монеты 200 р.

азначенны в приход занятые в уплату Опеку: Совет: 1138 р. 50 к. неуплачны и закупленный овес остались должные 570 руб. 4 к. Тоже занято Мих. Ив. в уплату Ивану Гаврилов 550 рублей.

Всего долгу 2258 р. 54 к.

3. «Щет» приходов и расходов Кистенева 1834

Из вотчинного болдинского архива, ныне в Пушкинском Доме, 4582 XXIII б. 120 LXI.

Книги Селца Кистенева

Приходы и расходы 1834-го года

Щет

Его Высокоблагородию

Милостивешему Государю

Александр Серьгеивичу

щет

от старосты Петра Петра Петрова

Сколько мною отправлено милости вашей аброку за 1833-й иза 1834-й годы о том подданнейщи изъясняю ниже сего

Щет из Книг Села Кистенева с 1833-го году

4. Книга для записи расхода мирских денег

Настоящая книга, в сущности, тетрадь, хранилась в болдинском вотчинном архиве и вместе с остатками его перешла в Пушкинский Дом (№ 4546. XXIII б. 84). См. в тексте книги [c. 345–347 настоящего издания].

Книга Сия учиненная Для записывания Расходу Мирских Денег вотчены Господина Статскаго Советника и Ковалера Сергея Львовича Пушкина Села Болшого болдина Старостою игнатьем Семеновым вострышовым

На сей 1824-й год Генваря с 1-го дня.

1824 года Генваря 1-го дня Села болдина Сергеевское тож впригазе вотчинном Правлении учиненная сия книга для записывания в оную расходов Мирских денег вновь выбраннаго старосты Игнатья Семенова Вострышова, что когда куда зачто и кем будить издержано Ниже Сего означается

5. Памятная книга села Болдина 1833 года

Настоящая книга или тетрадь извлечена из остатков болдинского вотчинного архива, ныне в Пушкинском Доме, № 4567. XXIIII б. 105^™.

Лист 1

Памятная книга 1833 году ноября 1-го дня села Болдина.

Лист 1 об.

Иван Максимов Никонов дал в сохранение на лошадь 20 руб.: отдано.

Иван Малыгин тоже дал под сохранение на лошадь 20 рублей – отдано.

Лист 2

Свадьбы

1833 году Ноября 8 дня Жених Федор Савин Кособрюхов.

Невеста Прасковья Матвеева Петраева.

Ноября 10-го дня Жених Кузьма Агафонов Пратасов.

Невеста Наталья Васильева.

Лист 3 об.

Назначается по Мирскому приговору сего числа апреля 16 дня при собрании Назначенных Старшин иредовых в Земские Никита Михайлов Сковородов с полутора тегла на один год вчем и согласен его отец вышеименнаго Земскаго Михаила Иванов и от всяких повинностей увольняется.

Сей Мирской приговор и подписую в шнуровой книге управляющий И. Пеньковский

Назначается по Мирскому Приговору сего же числа Апреля 16 дня при собрании Старшин и Рядовых Стариков в хлебные Старо – сты Иван Филипов Савинов за два тегла

уволен в чем изаписываю в шнуровую книгу Управляющий И. Пеньковский

Лист 4

Я по вступлению моем в управление в село Болдино поданой мне доверенности от Господина Сергея Львовича Пушкина нашел ослушным против моих приказаний и недостаточным исправлять должности Бурмистра Игнатия Семенова Сягина при

собрании всех Стариков устраняю от его должности которую правил по сие время Ноября 20 дня 1833 года.

Назначается при собрании Стариков с сего числа Нояб. 20 дня 1833 года в Бурмистры Дениса Иванова Налевина достойнаго править сею должность как не замечаннаго нивкаких худых свойствах в чем и я согласен Управляющий.

И. Пеньковский

1833 году Ноября 20: числа назначается присобрании Стариков в Старосты Агафона Григорьева на оную должность по представлению Стариков принимаю как достойнаго и доброжелательнаго Господину

И. Пеньковский

Лист 4 об.

Назначены Миром Старики для разбирания разных справок

1-й Кузьма Сергеев Смолин

2-й Василь Сковородов

3 Степан Егоров

4 Андрей Иванов Налевин

5 Андрей Васильев

6 Макар Протасов

Лист 5

1833 году Ноября 5 дня ночью изъ печьки рижной стена выгорела и уже огонь с наружи стены усилился, Рижник усмотрел

за что награды дано мною 2 рубля монетою

Висилий Федоров Дякон объявил что у него занял Андрей Максимов 60 руб: монетою – и упросил он же Андрей отстрочки в уплате денег на один год 1833 году Декабря 30 Д: абявлено —

Села Сыресева Крестьянину Короннаго Ведомства данилу Данилову дозволяется варить поташ в ведренное время при все осторожности на Купленном заводе от Михаилы Сковородова до Покрова и за место должен выплатить 25 руб: монетой

уплатил сего числа 8 руб. 20 ко: 1834 году Июля 15 дня Село болдино

Лист 5 об.

Долги

с 1-го Ноября 1833 году Степану Михайлову Села Папулова Мир должен 200 руб: монетою – Генваря 1-го 1834 году отдано мною из оброчных денег 83 руб. 20 ко к ему задолг поставлен работник 22-го Генваря по 8-е Ноября сего 1834 году крестьянин Петр Федоров Курушин за 70 рублей получить из Мирской Суммы 70 руб: за Курушина– с Курушина получить 8 руб. зачтенных за Алек Лобанова.

Апреля 27 дня поставлен к Степану Михайлову в Село Популово за Мирской долг Назар Васильев Козин с сего числа до Успения за 46 рублей 80 коп: оные деньги получить из Миру

Получено в присутствии отца Павла Двадцать пять рублей асыгн: 1818 года № 2621556 от Бурмистра Г-на Новосильцова Фрола Иванова Кузавенкова в зодаток закупленый хлеб – с вырваным Гербом самой середины орла крылья с правой стороны осталось более с левой меньше —

Лист 8 об.

1834 году апреля 17 дня Крестьянина Лориона Абрамова Козлова изба со всеми принадлежностями клеть Конюшня Сенница Заметники погреб двое ворот и половина овина колодец оценено миром 80 рублей в которой двор переходит Семен Захаров – у Семена Захарова изба со всеми принадлежностями пристен трех увороть конюшня заметники погреб с погребцом колодец авин Ворота одни оценено Миром 80 руб. оное же все строение Семена Захарова поступает за Миром до возрасту Лариона Абрамова Козлова с его сестрою Феклою Абрамовою – в чем изаписыватся для сведенья в шнуровую книгу при собрании Старшин ирядовых и самих хозяев выше означенным дворам —

1834 году апреля 27-го дня продана изба Семена Захарова кистеневскому Якову Яфимову за 40 руб. авин кистеневскому Тимофею Федорову за 5 руб. 50-ко – Ивану Степанову Вильянову Сенница Замест одной стены замот 2-х стенный погреб Сени у избы за 50 руб. Денису Иванову Ворота и пристенок за 6 руб. – всего собрать 101 руб. 50-ко —

Лист 9

За избу получено от Якова Яфимова 20 руб. – 45-ко —

1834 году Майя 7 дня присобрании Старшин и рядовых определено мною пересилить крестьянина Якова Семенова Козлова напозем к Ивану Григорьеву стем дабы осталось на месте при овраге крупчаной завод анбар Иван Григорьев должен сломать на Котором месте должна быть изба Якова Семенова почему дать Якову Семенову 7 саженей – на одно тегло.

Лист 9 об.

Ноября 25.

Семен Васильв |Барщинин| отпущен в Симбирскую Губер: в Дерев: Балдашино работать сани без билету —

1834 году Майя 7 дня за дурное поведение при собрании Старшин и Старков редовых Бывши бурмистр Денис Иванов отставлен от должности и на его место определено в Бурмистры Михаилы Васильева Терешенькова за два тягла.

Лист 10

в Арзамас

1833 года Ноября 11-го дня

Назначены в Солдаты из Села Болдина

в Арзамас

Ноября 20 числа

Назначено вторично в солдаты

Никита Андреев Любакин неставлен

1 Николай Агафонов Тараканов

2-й Иван Семенов Малыгинов

3 Николай Григорьев Костин

4 Павел Никитин Терехин здан

Наряд 2-й

1-й Иван Степанов Крючьков

2-й Семен Иванов Чернышев

3 Николай Прохоров – здан

3 Прохор Романов

4 Дмитрии Константинов Смолин.

Лист 10 об.

в Арзамас

Ставка рекрут из 1000 душ 5 человек в 1835 году Октября 30-го числа высланы

на 1-й день

1-я пара Карнила Кондолов подстава его брат Степан здан

2-я пара Яков Семенов Козлов – здан

подстава Игнатий Никифоров – здан

на 2-й день

1 пара Павел Григорьев Елансин

подстава Андрей Малыгин

2-я пара Федор Лаврентьев

подстава Федор Максимов

Лист 11

Сергаческаго Уезда Справник Сергей Петро: Званцов Лукояновскаго уезда Справник Петр Петрович Серебряников

Окружной Заседатель Алекс Федор. Сметанин

Казначей Сергей Абрамович Авсяников

Стряпчий Сергей Ярмолаевичь Сапожников

Нижнего Земск. Суда Секретарь Иван Анфимович Ворфоломеев

Судья Сергачскаго уезднаго предводителя протокулист Иван Семенович Петров

Управляющий Села Маресьева Благород:

Василей Никитичь Крылов -

(Бурмистр в Маресове Иван Федоров Волов)

Ардатовской 3-ей Гильдии Купец Иван Фомичь Черкасов.

Лист 12

Корова отелилась Декабря 28-го числа вечером – родился бычек

6. Опись имения Болдина

Настоящая опись составлена И. М. Пеньковским на предмет раздела между наследниками С.Л. Пушкина. Очевидно, черновая. Сохранилась среди остатков болдинского вотчинного архива, ныне в Пушкинском Доме. Стоит обратить внимание на описание барского дома, в котором жил А. С. Пушкин. Шифр Пушкинского Дома № 4662 XIV б. 59.

Опись имения чиновника 5-го класса Сергея Львовича Пушкина Состоящего Нижегородской губернии в Лукояновском и Сергачском уездах.

С 10 летней сложности болдино вообще с Деревней Львовой из запашки в каждый год давало доходу 28700 на ассигнации из Суммы 10 летней сложности полагая оную 8 процентами составляет ценность имения 346500 руб. ассигнац. обходится полагая 6 % – 450000 – Заревискую душу 611 ру. 11 ко ассигнаци

Количество наоброке в 10 летней сложности давало доходу 10710 руб. ассигнац. из Суммы 10 летней сложности полагая оную 7 процентами выходит ценность имения 153 000 руб. ассигнац. обходится ревизская душа 292 руб. 54½ коп., Можно положить на душу по 300 рублей ассигнац.

1. В болдине Господской Дом деревянный с мезон, сосн. и дуб. лесу длиною саж. шириною сажень на каменном фундаме с каменным Подвалом тесом крыт, в нем 9 горниц в мезонине 2 горн, внутри святая икона Бож Мат 6 кресел 24 стульев 2 ломберных стола 2 стола столовых 4 софы 1 шкаф старинный в низу с выдвижными ящиками вверху полки раствор стеклянный 1 шкаф угольный стеклянный 1 шкаф в каладовой с ящиками 1 комод с 3-мя выдвижн: ящиками, 2 зеркала в 3 четв. аршина. – ценность Дому с вещами кнему принадлеж 5000 руб.—

2. Кухня из соснов: стараго лесу большаго господ, дому тесом крыта, длины 4 саж: ширины 2½ саж в ней плита со столами и полками ценность кухни – 100 руб.

3-е флигель [неразборчиво] на 7 саж. длины 3 саж. шир. в связи по мещается 2 избы людских между ими сени подвал для огород, овощей и ледник – ценность 150 руб.

4-е Конюшня в одной связи строения длины 10 саж. ширины

4 саж. тес: крыта в ней конюшня на 6 лошадей. Сарай для повозок и амбар для помещения отсыпного хлеба, двор: людям ценность 200 руб.

5 баня с липового лесу длина 4½ сажень ширины 3½ саж накам фунд: тесом крыта с другаго конца и прашечная ценность 200 руб.

6. Аранжерейка на 6 саженях из липоваго лесу крыта тесом наней стекля рам и столько же ставень ценность ее 100 руб.

7. Грунтовый сарай в земле на берегу пруда длины 12 саж: над ним ставни из тонкаго тесу ценность 85 руб.

8. Сад на 4 десятинах на сажень 85 яблонями:

9. Скотный двор с камен: фунд: и столбами длины 30 саж. ширины 27 саж. разбитый на 4 отделения в нем поуглам 4 амшеника в передней 1 анбар изба (неразобр.) для скот: 1 изба молошня и 1 ледник надворе 1 изба для телят иподогревки воды пряней колодец с насосом, ценность 1240. руб.—

10 (неразб.) подсевальная плостинная из разн. лесу Долины 5 саж. шир. 3. Соломой крыта ценность 25 руб.

11. Анбарь господ: Соснового лесу тесом крыт внем отделения с закромами долины 14 са ширины 3 саж. ценность – 600 руб.

12. Магазин: анбар осиновый тесом крытый на два отделения сзакромами долины 6 саж ширины 3 саж ценность 250 руб.

13 Магазейный анбар липоваго лесу сполом крыт соломой без закромов Долины 7 саже шир 3 саже ценность 250 руб.

14 Рыга каменная долины 8 саж шир 6 сажень к ней Сараи по-концам по 15 сажень долины в Каменных Столбах с 6-ю растворенными воротами ценность – 1200 руб.

15 Молотильная 4-х конная машина цена 500 руб.

16 Рига деревян: с Сараем длины 16 сажень шир. 5: с. ценность 150 руб.

17 Рига деревян. с сараем долины 8 саж шири 4 саж ценность 100 рублей.

18 4 овина в них садки до 600 снопов с сараями долины 12 саженей каждый ценность 200 рублей.

19 Караульная гуменная изба с сенями долины 3 саже шир 3 саже ценность 50 руб.

20 Контора Сосноваго лесу тесом крыта долины 8 саже ширины 3 саже ценность 400 руб:

21 Пожарная труба в болдине с лафетом ирукавом 200 ру. ивсеми принадлежно.

22 в Львове пожар. труба новая с рукавом ценность 200 руб.—

В деревни Львовой

1 Контора сосноваго лесу тесом крыта длины 6½ сажень ширины 3 саж., состоит из 2-х изоб между ими сени ценность 400 руб.

2 Анбар сосновый с 6 отделениями тесом крыт долины 15 ½ саже ширины 2½ саж. ценность 800 руб.

3 Скотная изба в одной связи с ледником длины 6½ саж шир.

3 саж тесом крыта ценность – 300 руб:

4 Скотный двор разнаго лесу с двумя теплыми амшенниками двумя из заборников и 1. анбарь для ссыпки ухванных зерен рапреляится на отделения, обнесен кругом заборниками длины 20 саже и ширины 20 сажень соломой крыт ценность 700 рублей.

5 Мельница на 2-х поставах с низу дубоваго в верьхе липоваго лесу тесом крыта ценность – 1750 руб.—

6. 2 риги разнаго лесу длины по 5 саж. шир 4½ са к ним сараи по 8 сажень с концов, соломою крыты ценность – 600 руб.

7 Подсевальный сарай в столбах без набору крыт соломой длины 3 саж. шир. 4½ са цен: 50

8 Овин с сараем на 6 саже ценность—50 руб.

В болдине и деревне Львовой тяглы на барщине засеивается в болдине в трех полях господской запашки в каждом по 160 десяин в трех полях всего – 480 де во Львове в каждом поле по 80 десятин в трех полях – всего…………..240 де.

Крестьяне имеют для себя на тегло по 8¼ деся: вообще со Львовскими в трех полях засевают 956¼ десятин.

Общественной Магазейной запашки крестьян в каждом поле по 15 десятин в трех полях 45 десят.

7. Из ревижской сказки 1816 г. села Михайловского

Извлечено из Псковского губархива.

Ревижская сказка 1816 года марта дня Псковской Губернии Опочецкого уезда сельца Михайловского 3 деревнями помещицы военной советницы Надежды Осиповны Пушкиной и капитан-лейтенантши 2 ранга Марьи Алексеевны Ганнибаловой о состоящих мужска и женска пола дворовых людях и крестьянах.

По сельцу Михайловскому все дворовые – мужск. пола 12, женского – 11.

На первом месте Михайла Иванов – 41 года, у него сыновья Федор —16 лет, Василий – 12 лет, Иван – 6, Петр – 3, Гаврила – 1; жена Василиса – 38 лет и дочь Ольга – 10.

2) Конон Максимов – 27 лет, при нем мать Анна Иванова – 49 и ее дочь Агафья – 13.

4) Михаила Григорьева (ум. в 1815 году) жена Катерина– 49 его же дочь Аграфена – 10.

5) Иван Максимов – 32, жена Ненила – 31, дочь Ольга – 5.

6) Василья Михайлова сестра Настасья – 23.

7) Егор Федоров – 21, брат Степан – 18, мать Ирина – 55, Егора жена Аграфена – 18, дочь Катерина – 1.

8) вдова Ульяна Григорьева – 39, ее племянница Василиса Андреева—18.

9) Терентий Леонтьев – 34.

10) Девица Анна Егорова – 32, сестра ее Аксинья – 16.

11) Вдова Степанида Петрова – 41, дочери Андреевы Анна—3, Дарья – 18.

По деревне Касохново – крестьян мужс. пола—11, женск. пола—12. По деревне Поршугово – крестьян муж. пола—5, женск. пола—7. По деревне Лаптево – крестьяне муж. пола.

По деревне Вороново – крестьян муж. пола—15, женск. пола – 11. По деревне Морозово – крестьяне муж. пола—6, женск. – 6.

По деревне Мазнино – крестьяне муж. пола– 6, женск. пола – 7. По деревне Лежнево – крестьяне муж. пола—14, женск. пола – 21. По деревне Цыболово – крестьяне мужск. пола—9, женск. пола—8. По деревне Брюхово – крестьяне мужск. пола—10, женск. пола—8.

Всего в с. Михайловском с деревнями дворовых и крестьян мужск. пола – 88, женск. пола – 99.

8. Опись села Михайловского

Извлечена из дел Опеки, хранящихся в театральном музее имени А. А. БахрушинаLXIII.

Копия

Опись Учиненная воисполнение Указа опоческой Дворянской Опеки последовавшему от 18 сего Майя за № 37 Опочецким Земским Исправником Васюковым при члене Дворянской Опеки Дворянским Заседателем Куделине Уездным Стряпчим Постуховским и двух благородных свидетелях имению оставшемуся после Смерти Опоческой Помещицы 5 класса Надежды Осиповны Пушкиной а что имянно описано значит подсим Майя 19 дня 1838 Года.

Флигелей.

1-й деревяннаго Строения крыт и обшит тесом в нем Комнат 1. окон с рамами и Стеклами 3. дверей простых на крюках и петлях железных с таковыми же скобами 3. Печь русская с железною заслонкою и чугунною свюшкою. Под одною Свячью баня с Голанскою печью ив ней посредственной величины КотелLXIV.

2-й, с Двумя избами в каждой по русской печи с железными Замками и чугунными въюшками окон с рамами небольших 3. дверей простых на крюках и петлях железных 3. крыт соломою.

3-й с тремя Комнатами в каждой по руской печи с железными Замками и чугунными вьюшками Окон небольших с рамами и Стеклами 7. Дверей простых на крюках и петлях железных с таковыми же Скобами 4. крыт Саломою.

4-й внем две комнаты с двумя рускими печьми к ним железныя заслонки и чугунныя вьюшки окон малых с рамами и Стеклами 5. Дверей простых на крюках и петлях железных 3, крыт тесом.

Наличного Хлеба.

Ржи 32 четверти 6 четвериков жита 31 четверть 5 гарнцев Овса 55 четвертей 6 четвериков. 1 гарнц Гречи 3 четверти 4 четверика 5 гарнцов Семя льняного 2 четверти 1 четверик 2 гарнца.

Наличных денег пять сот пятьдесят пять рублей. – Серебром по народному КурсуLXV.

При Сельце Михайловском находится Аглицкой Сад с прудом, но по малому количеству фруктовых дерев доходу не приносит.

Принем же высевается ежегодно хлеба в каждом поле ржи 35 четвертей Овса 20 четвертей 2 четверика Гороху 1 четв. 4 четвер. Гречи 2 четв. 3 четв. Семя льнянаго 2 четвер. 2 четв. Сена выставляется до 600 копен.

Крестьяна Сии ходют на барщину в Сельцо Михайловское, а иовсе означенное имение имеются Планы и межевыя Книги. Сельца Михайловскаго с деревнями Генварским (Паршахова) Рыцовый, Михайловской, Губы Морозовой с деревнями Гречеевой цыбловой, лежаевой и луцовой отхожим Сенным покосом Озера маленца, копии с плана пустоши лугиной с пустошью игнашевой рекрутская квитанция 1828 г. Марта 20 дня за № 642 выданная из Псковскаго Рекрутскаго присудствия на отданнаго в рекруты крестьянина Петра Михайлова. Описывал опочецкой земский исправник васюков, член Дворянской Опеки Кудишин Уездный Стряпчей Пастуховский При сей описи находился Опочецкой помещик Полковник Глаубич, при сей описи находился Опочецкой помещик 10 класса Ганнибал, при сей описи находился и по оной принял все сполна пятаго класса Кавалер Сергей Пушкин – верно: Секретарь Копчин. Помощник Столоначальника Муштаков.

IV. Документы о кистеневских крестьянах

1. Переписка Л. С. Пушкина и П. П. Ланского

1

Милостивый Государь,

Лев Сергеевич.

Из переписки, которая была нынешним летом между Управляющим имением покойного Вашего родителя Господином Пеньковским и Опекою над малолетними детьми Вашего Братца Александра Сергеевича, видно, что с той части имения, которая достается малолетним детям, не предвидиться в сем году никакого дохода, не говоря уже о совершенной невозможности собрать с крестьян села Кистенева огромную недоимку которая на них наросла в последние годы. Естьлибы можно было сделать какой нибудь оборот в хозяйственном Управлении села Кистенева, то можно было бы надеяться на доход с этаго имения; но как в теперешнее время этого сделать нельзя, потому что раздел между Наследниками Вашего Батюшки еще не кончен; то Опека над малолетними детьми Александра Сергеевича находится в крайне затруднительном положении, имея значительныя расходы по имению и не предвидя ни какого дохода. Чтобы отстранить это неприятное положение для опеки, я полагаю справедливым, чтобы до окончательного утверждения раздела Присудственным местом и до ввода Наследников Вашего Батюшки во владение имением все доходы с него делились бы поровну на обе части. – Этим только средством можно уровнять обе части и я, полагаясь вполне на благородство Ваших чувств и прошу Вас, есть ли найдете мое мнение справедливым, приказать Г-ну Управляющему Пеньковскому делить весь доход с имения поровну на две части и часть следующую малолетным присылать в Опеку: так между прочим условились мы при совершении в прошлом году черноваго раздельнаго акта. – Я же с своей стороны употреблю всевозможные меры, чтобы раздельной акт был совершен скорее, что даст нам возможность действовать уже как найдем удобнее для своей пользы.

С истинным почтением и совершенною преданностью имею честь быть Ваш

Милостивый Государь

Покорный слуга

Петр Ланской.

8 Ноября 1849

С.-Петербург

2

Милостивый Государь

Петр Петрович,

Вчера только я имел честь получить письмо Ваше от 8 Ноября. Оно по сих пор путешествовало по России.

Из Москвы я писал к Наталье Николаевне о состоянии всего имения покойного отца. Из письма этаго Вы увидите, что часть, доставшаяся по полюбовному разделу моим племянникам, не только не в худшем положении, но гораздо значительнее моей.

В Болдине я нашел переписку Опеки с Управителем. Там находится предписание ея об уравнении доходов, полученных до раздела, и приказание присылать впредь оные с части моих племянников в опеку, а с села Болдино ко мне, руководствуясь впредь во всем, что касается до сего последняго, уже только моими разпоряжениями.

На сем то основании я велел составить общий подробный счет доходов по имениям моего отца с показанием, сколько должно поступить таковых на каждую часть. – Окончив общие счеты по 1-е ноября сего года, я отделил Экономию села Болдина, доходы котораго приказал доставлять мне, равно и отчеты по управлению онаго. Скот отделил сообразно проекту раздельного акта, а равно и мирскую сумму. Что касается до наделения Львовских крестьян землею, то и о сем сделал предварительныя сметы. Словом, полагаясь на согласие, или точнее, на распоряжение опеки предоставить мне, в ожидании раздельнаго акта, полное управление доставшеюся мне частию, я переустроил Болдинское хозяйство; договорил прежняго управителя и конторщика, назначив им жалованье и содержание; выслал из Москвы новыя машины, велел купить крупнаго рогатаго скота для улучшения породы, завести калмыцких овец и тому подобное. Кроме того разпорядился улучшением Аптеки и высылкою из Москвы повивальной Бабки. Все это, не считая уже поездки, вовлекло меня в значительныя разходы предпринятые для благосостояния крестьян и для хозяйственного устройства Болдина.

Ныне Вам угодно до утверждения раздельнаго Акта делить сново доходы по ровну. – Во всю мою жизнь денежный интерес был для меня делом посторонним; следовательно нет причины, чтобы и теперь я не согласился на Ваше предложение. – Но, не желая изменить заведеннаго уже мною порядка в Болдине и разстроить тем дела свои, я составил инструкцию нашему Управителю, которую, препровождая к Вам за моим подписом, прошу, буде Вы согласны с моим мнением, тоже подписать со стороны опеки и отправить к нему для руководства.

Зная, что и вы не пожелаете вовлечь семейство мое в какое либо разстройство этою дополнительною сделкою, я покорнейше прошу выслать мне удостоверение опеки, что при окончательном утверждении раздела, половинная часть недоимок с имений моих племянников будет мне уплачена.

С истинным почтением и совершенною преданностью честь имею быть

Вашего Превосходительства

покорнейший слуга

Лев Пушкин.

Одесса

1849. Дек. 9.

3

Милостивый Государь,

Лев Сергеевич!

Я имел честь получить от Вас ответ на мое письмо в котором я предлагал Вам до окончательнаго раздела имения доходы с него делить по полам. В том же письме я объяснил Вам и причины, которые заставили меня сделать Вам это предложение, и главною из них была та, что Опека не предвидела ни какаго дохода с части малолетных детей. – Стало быть предложения которыя я Вам сделал, были следствием желания пользы детей, которые состоят под введением Опеки, но естьли Вы сделали уже значительные улучшения в Вашей части, то несправедливо было бы со стороны Опеки воспользоваться ими; а вот почему я прошу Вас от имени опеки не безпокоиться на счет сбора дохода с Вашей части, которые есть Ваша собственность. А потому возвращаю Вам для уничтожения инструкцию которую Вы изволили прислать ко мне: я вполне понимаю и вижу желание Ваше общей пользы.

При сем случае позвольте мне объяснить Вам на счет недоимки которая состоит на Кистеневских крестьянах: так как она еще не находится в сборе, то в теперешнее время Опека не может выслать Вам половину этой суммы; на счет же уплаты ее Опека сделала распоряжение, чтобы г. Пеньковский тогда только приступил к сбору с Кистеневских крестьян недоимки, когда они выплатют весь положенный на них оброк нынешнего года который есть единственный доход с имения малолетных детей; когда оброк будет собран, то Г. Пеньковский приступит к сбору недоимки, которая по мере ее сбора и будет делиться поровну на две части; из них одна часть будет доставлена к Вам, а другая в Опеку.

С истинным почтением и совершенною преданностью имею честь быть Ваш

Милостивый Государь

покорнейший слуга

Петр Ланской.

23 Декабря 1849.

Льву Сергеевичу Пушкину.

2. Письма Никиты Сковородова Ланским и Опеке

1

Ваше Превосходительство!

Милостивейшии Государи

Петр Петрович и Наталья Николаевна

Сим честь имею Донести вашим Превосходительству в том, что поприезде моем в имении Деревнях Кистиневе ильвове в канторах при собрании всенародных Мирских сходках Данную вами мне доверенность инструкцию[1011] и наймя крестьян Приказ все я крестьянам объявил.

Крестьяне все в обще Кистиневски и Львовски из явили мне всегдашнию свою Готовность быть в исполнении в возложенной на них Господской Повинности ивсей обязанности с должным Повиновением[1012].

Но Кистиневски крестьяне в присутствии моим уних, в лице Вас смиренно и убедительно сослезами Просили меня исходатайствовать им у вашего Превосходительства хотя заполовину сего текущего 1850 года, в положении Аброков предь да благо – приятных обстоятельств малинькое облегчение, чего я нейспросив прежде у вашего Превосходительства, теперь безволи иразрешения определения вашего изменить и объявить в требовании желания крестьян сабою немогу.

По назначению Вашему в кистиневи определено раскладкою крестьянских 210 тягот с которых заполовину сего 1850 года две части аброка я объявил им по 12 руб. 50 копеек всего 25 рублей который с сегожь числа Будет собиратся.

Я Будучи убежден слезной Прозьбой Кистиневских крестьян нев значительном количестве для них Просимаго облегчения.

Приемлю смелость ия обратится к вашему Превосходительству стаковойже убедительной всепокорнейшей прозьбой, напервой рас благоволить им оказать ваше отеческое снисхождение очем они просют обойдя меня, ваше Превосходительство Приложенной при сем прозьбою.

Занебытностию в болдине Г-на управляющего Иосифа Матвеевича Пеньковскаго, по случаю теперь половодья видится дапросухи я сним немогу апочему потчетности Принять по имению без личности Его нельзя, в нужности исполнения Поймению я поступил вполне к должному распоряжению!

Приложенной Присем список наопределения Вотчинных начальников и старшин Покорнейше Прошу Ваше Превосходительство в имянном списке ипрописанных относящихся обязанностей их утвердить вашим подписом я ето почитаю нужным. Попринятии всей от четности от Г-на пеньковскаго буду доносить форменно, в имении Кистиневе ильвове все благополучно,

Присем Пожелав Вашим Превосходительству

Благоденственнаго Здравия

Засим честь имею пребыть с истинным

моим квам Высокопочитанием итаковоюже

Преданностию Вашего Превосходительства

Милостивейших Государей

Всепокорнейший слуга

Никита Сковородов

8-го ч. апреля 1850 года С. Болдино.

Приложение

Инструкция

Деревни Кистенева Бурмистру Федору Козмину поручается тебе подзаведыванием Управляющаго Сковородова, самострожайшую иметь бдительность и смотрение заблагосостоянием Кистеневских крестьян возложенную на них повинность, зборы оброков, уплата Государственных податей и исправление рекрутской повинности, дабы это всегда и своевременно собиралось и уплачивалось безнедоимочно и без штрафа с вотчины, крестьян в неисправном платеже податей, в пьянстве, дурных поступках, и нерадению к домоводству; затаковыя поступки, в полном вашем присудствии, в вотчинном Правлении с Управляющим и определенными Старшинами, законно и справедливо обсуживать и подостоинству виновных в нетерпящем прощении представлять к строгому законному суждению.

Избранным тебе Помощникам, Старшинам, вменяется вам в обязанность также подруководством Управляющего Сковоро-дова приказании и поручении его исполнять, а в необходимых случаях примогущих быть суждениях, для законной справедливости вы должны находится, сверьх всего строжайше подтверждаю и поручаю вам смотреть и наблюдать вотчинное спокойствие, тишину и благочиние, замеченных вами из крестьян людей в пьянстве, распутстве и нерадивому к домоводству в особенности молодых ребят то о таковых немедленно и без утайки должны вы давать знать управляющему и в небытность его Бурмистру и помере вины поступать с виновниками строго, Бурмистр, Старшины все вообще должны вы снаступившей нынешней весны, строго обратить ваше смотрение, за посевом полей дабы каждый крестьянин следующую свою землю засевал собою а неотдавал впосторонние руки, впротивном случае завиноввых вы мне будите отвечать строго.

Деревни Львовой старосте Никите Кондратьеву поручается тебе подзаведыванием Управляющаго Сковородова, иметь неусыпную бдительность по экономии деревни Львовой, запосевом Господских полей, с соблюдением лучшаго порядка, равномерно привозке снопов, при молотьбе хлеба дабы не было в трате и расхищении а также и при отправке напристани хлеба иметь акуратную верность без упущения.

Атакже иметь бдительность и заблагосостоянием крестьян замеченных тобою или твоими помощниками Старшинами, в пьянстве, распутстве неповиновении и нерачительству кдомоводству о таковых немедленно давать знать управляющему а внебытность его ты и старшины, должны в Канторе виновных по сущей справедливости законно обсуживать, внетерпящем прощении виновников представлять куда следует к законному суждению и наказанию.

Всем вам вообще подтверждаю что приказании и поручении Управляющаго Сковородова, исполнять в точности и быть у него в должном повиновении и послушании, в противном случае строго с вас взыщется.

2

Заведывающий имением подаверенности управляющий малолетних детей покойнаго Александра Сергеевича Пушкина, Деревнями Львовой и Кистеневом, Лукояновскаго исергацкаго уездов, – № 24 17 марта 1851 года Село Болдино.

Опеке Высочайше учрежденной над малолетними Детьми Покойнаго Александра Сергеевича Пушкина.

Донесение

Сим честь имею донести к сведению Вашему в нижеследующих Пунктах.

1-е, Сельца Кистинева неймущие крестьяне в продолжении нынешней Зимы от сентября, по 1-е число Апреля м-ца, были Все в подряде Кулевой рагожно работы Каторым доставлялось одним промышленником для работы мочало надом, подрят сей хотя и неслишком был Высокой цены но все таки впродолжении Работы Заприсмотром начальник а Крестьяне заработавали денег напродовольствия своих семейств, Асверьх сего хотя немного но Еще оставалось инауплату Податей,

2-е, Теперь Окончившие сей подрят все Эте Крестьяне понесостоятельности своей нейимевши у себя В запасе наработу Материалу Атакже инеймея в виду подобнаго подряду остаются без промышленности.

3-е, Волжская работа послучаю дешевых поставок Судопромышленники рабочих нанимают Заничтожную цену так что по-неудачному ходу рабочие Еще должны будут Кормовых от себя дадовать хозяину поневыгодности подрят сей и невзят.

4-е, В прочую промышленность по пачпортам Крестьяне неотпускаются потой причине что я неймею сведения из Опеке Высочайше учрежденной О переселении Кистиневских Крестьян.

5-е, поступают ли нынешнаго лета в переселение Крестьяне или нет, сведение это для меня необходимо, потой причине что уменя теперь Кистиневски Все удержаны дома из каторых моглибы быть отпущенными по пачпортам напромышленность.

6-е, Домаже то есть присвоей Деревни обойдя Полевых работ Крестьяне немогут преобрести сибе никакой промышленности, то инеобходимо некоторых уволить по пачпортам.

7-е, преждеже Опекунскаго распоряжения и предписания уволены напостароньнию промышленность быть немогут, очем всепокорнейше прошу Скорейшаго Опекунскаго распоряжения ипредписания Дабы незделать и у крестьян Опущения.

8-е, Я нахожу еще одно средство ипорасчету моему должно быть Выгодным придеревне Кистиневе зделать кирпичный Сарай, в господскую экономию, навыработку кирпича людей определить неймущих состояния не и благонадежных в отпуске Попачпортам.

9-е, назаведение это для сараев лесу потребуется немного инетак дельной унас онаго наберется в своей рощи из сухоподстоинаго, а только будут покупатся дрова наобжиг кирпича.

10-е, Крестьянам заработу кирпича деньги должны зачитаться воброк, А деньги наличныя только ипотребуются призаведении сем напокупку Дров и навыдачу рабочим для хлеба, напредмет Этот полагаю быть достаточным 300 руб. серебром, которыя в будущую осень все попродажи кирпича выручутся с преимуществом с тем в мести изачитающия рабочим аброчныя деньги будут выручены, чрез посредство сей работы рабочие вовремя лета заработают за себя весь Годавой Аброк, Я ето нахожу весьма полезным.

Но без особеннаго Опекунскаго распоряжения ипредписания завести етаго я немогу…

История пушкинского вклада

Ю. Пушкин

Мои горячо любимые родители, обращаюсь к вам в минуту, которая определит мою судьбу на всю остальную жизнь. Я намерен жениться на молодой девушке, которую люблю уже год– мадемуазель Натали Гончаровой. Я получил ее согласие, а также согласие ее матери…»I

Однако будущая теща поэта рассчитывала на материальную выгоду, нужны были деньги, и поэтому Александр Сергеевич продолжал свое послание с тревогой: «Это является единственным препятствием моему счастиюII. У меня нет сил даже и помыслить от него отказаться. Мне гораздо легче надеяться на то, что вы придете мне на помощь. Заклинаю вас, напишите мне, что вы можете сделать для…»

История сохранила эти строки на французском языке в черновике письма, которое послал А. С. Пушкин родителям в начале апреля 1830 г.

Отец обещал помочь сыну, заложив часть имения. Под залог поэт мог получить некоторую сумму. А что было дальше?

Недавно в Центральном государственном архиве МосквыIII обнаружили документы, дающие ответ на этот вопрос.

В конце января 1831 г. А. С. Пушкин занялся оформлением залога. В журнале Московской сохранной казны есть запись: «10 класса чиновнику Александру Сергеевичу Пушкину под деревню выдано января 29 дня 40000 рублей». Однако в переписке Пушкина речь идет о 38 000 рублей, из которых он передал матери Натали одиннадцать тысячIV. Где еще две тысячи?

Дело в том, что получив деньги, Пушкин должен был формально стать членом Московской сохранной казны. И он внес в кассу казны 1000 руб.

В алфавите вкладчиков появляется запись: «1831 г. февраль. 10 класса Пушкин Александр Сергеевич № 41862». Второй тысячей он погасил один из срочных долгов.

Свадьба состоялась. Молодые обзавелись «хозяйством, не входя в частные долги»V. А какова же судьба той тысячи рублей, которую А. С. Пушкин внес в кассу Сохранной казны?

В главной книге по вкладам на третьей странице имеется запись: «Дебет: 10 класса Пушкин Александр Сергеевич 1831 г. декабрь. Баланс – 1035,75». Значит, за год вклад возрос на 35 руб. 75 коп. то есть на 3,5 %. В этом же документе есть сведения о вкладе поэта по декабрь 1833 г., когда он, вместе с процентами, составлял 1360 руб. 95 коп.

После смерти А. С. Пушкина никто из его родных этим вкладом не воспользовался, и он продолжал расти. До какой суммы и до какого времени? Дальнейшая судьба пушкинского вклада пока остается тайной толстых фолиантов Московской сохранной казныVI.

Горожанин

Квартирная тяжба Пушкина Из истории материального быта – по неизданным материалам

П. Е. Щеголев

I

В 1832 г. осенью Пушкин провел около трех недель в Москве; выехал из Петербурга 16–17 сентября, выехал из Москвы 10 октября. С большим опозданием первое по возвращении письмо своему задушевному приятелю и другу Павлу Воиновичу Нащокину он отправил только 2 декабря. «Приехав сюда, – писал Пушкин, – нашел я большие беспорядки в доме, принужден был выгонять людей, переменять поваров, наконец, нанимать новую квартиру»[1013]. Пушкин сообщил Нащокину и свой новый адрес: «В Морской, в доме Жадимировского»[1014]. Прежде Пушкин жил на Фурштатской в доме Алымова. Переезд в дом Жадимировского неправильно относили биографы Пушкина к середине октября. Контракт на квартиру был заключен 1 декабря, а 2 декабря Пушкин внес в счет квартплаты за первую четверть 1000 рублей. Следовательно, днем переезда надо считать 1 или 2 декабря.

У знатока исторической топографии города Петербурга находим следующие подробности о доме, в котором поселился Пушкин, и о домовладельце. «В переписке Пушкина, – читаем мы у этого исследователя, – не указан № дома Жадимировского, у которого в это время (1832–1833 гг.) в Морской улице были два дома, один, как видно из приложенного плана, угловой на Гороховскую улицу (ныне № 27, дом Российского общества страхования), другой наискосок, второй от угла Гороховой, ныне № 22 г. Тура» (см. схему).

Один из этих домов (первый) значится уже в 1797 г., а именно: «у Каменного моста в Адмиралтейской улице (так звалась в то время Гороховая улица), в доме купца Жадимировского приезжавший тульский оружейник Василий Кузьмин Лялин продавал тульские ружья».

«Жадимировские когда-то принадлежали к именитым купцам города Петербурга, они владели громадным числом земельных участков, между прочим, у них был дом на углу Мошкова переулка и Миллионной улицы, были подрядчиками Высочайшего двора и вообще играли заметную роль среди немногочисленного в то время купечества»[1015].

Копия контракта, заключенного на квартиру в доме Жадимировского, сохранилась в бумагах Пушкина. Контракт не изданI. Привожу по этой копии контракт полностью, ибо, во-первых, он дает нам возможность точно установить место жительства Пушкина, во-вторых, определяет условия квартирного быта Пушкина, в-третьих, сообщает несколько дат для биографической канвы. Разрядкой [в нашем издании – курсивом. – Прим. ред.] набраны наиболее острые места договора.

Санкт Петербург, Тысяча восемьсот тридцать второго года, Декабря первого дня. Я, нижеподписавшийся, Титулярный Советник Александр Сергеевич Пушкин, заключил сей контракт с Фридрихсгамским первостатейным купцом Петром Алексеевичем Жадимировским[1016] в том, что нанял я, Пушкин, у него, Жадимировского, в собственном его каменном доме, состоящем 1-й адмир[алтейской] час[ти] 2-го квар[тала] под № 132-м Отделение в 3-м этаже, на проспекте Гороховой улицы, состоящее из двенадцати комнат и принадлежащей кухни, и при оном службы: 1-н сарай для экипажей, конюшня на 4 стойла, 1-н небольшой сарай для дров, 1-н ледник и чердак для вешанья белья[1017], – от вышеписанного числа впредь на один год, т. е. по 1-е декабря 1833 года, за которой наем обязан я Пушкин платить ему Жадимировскому по три тысячи триста рублей банковыми ассигнациями в год, платеж оных денег производить за каждые четыре м-ца по равной причитающейся сумме вперед без всякого отлагательства, а ежели я Пушкин в платеже наемных денег буду неисправен и по срокам не заплачу, то волен – он, Жадимировский, оные покои отдать другому, хотя бы то и с уменьшением против моей наемной цены, а я Пушкин обязан как за содержание, так и за все убытки, от сего последовать могущие, ему Жадимировскому платить и до показанного срока от платежа отказаться не могу – также оную квартиру не передавать другому без согласия Жадимировского. Покои оные ныне мной приняты во всякой целости и чистоте, в 3-х комнатах стены обклеены французскими обоями, в 5-ти комнатах полы штучныеII, в прочих сосновые, находящиеся в комнатах печи с медными дверцами, двери с задвижками, замками и ключами, переплеты как летние, так и зимние с целыми стеклами и оные все с медными задвижками, в кухне английская плита, очаг с котлом и пирожная печь с машинкою; – в срочный день сего контракта сдать мне, Пушкину, ему, Жадимировскому, все сие во всякой целости, исправности и чистоте; а если при выезде моем что окажется изломано, потеряно или разбито, то обязан я заплатить что стоит, или привести в прежний вид как было мною принято. – Если я Пушкин пожелаю в тех покоях сделать что залучшее или переделать какое неподвижное украшение без повреждения дому и стен, то не иначе как на свой счет и с согласия его, Жадимировского, а по выезде моем ничего не отнимать и не отламывать и не требовать за оное никакой платы, и все неподвижные украшения остаются в пользу Жадимировского. От пожарного случая (от чего Боже сохрани) иметь мне, Пушкину, осторожность и смотрение, и если случится от моей или живущих у меня людей – неосторожности пожар – и от того причинится повреждение дому и стенам, то обязываюсь за все сгоревшее и поврежденное ответствовать беспрекословно, – а ежели же оный случится от соседей или молнии, тогда я не ответствую. – Во всех тех покоях иметь мне чистоту – помои и сор приказывать выносить на показанное дворником место – и не выливать никакой воды в нужные места, ибо от сего большой вред дому. – О прибылых ко мне для жительства и отбылых, тот самый час давать знать через записки управляющему домом, с приложением пашпортов и билетов Конторы адресов, и не держать у себя людей без тех и других видов или без прописки оных у г. Надзирателя того квартала, а буде таковые люди окажутся у меня в жительстве, то все налагаемые Правительством штрафы обязываюсь платить я Пушкин сам, не доводя хозяина ни до какой ответственности и платежа. До срока сего контракта за три месяца, должен я Пушкин объявить ему Жадимировскому желаю ли я иметь квартиру впредь или нет – равно и он Жадимировский должен в то же время мне объявить, намерен ли он впредь иметь меня в жильцах. – Контракт сей с обеих сторон хранить свято и ненарушимо[1018].

Подлинный контракт получил и копию выдал – с подлинным верно

Петр Жадимировский

На копии контракта имеются следующие три расписки о получении денег:

1832 года Декабря 2 дня получено от г-на Пушкина в уплату тысячу рублей, банк. ассигнациями.

Управляющий Иван Ананьин.

Декабря 10 дня получил достальные от г-на Пушкина с 1 декабря по 1-е Апреля 1833 года, денег сто рублей.

Управляющий Иван Ананьин.

С 1 Апреля по 1 Августа 1833 года получил от г. Пушкина денег тысячу сто рублей.

Прикащик Иван Ананьин.

Таким образом, из двух указанных на плане домов по Морской (ныне ул. Герцена) надо остановиться на доме № 27, выходящем на проспект Гороховой улицы. Собственно, к этому заключению следовало бы придти и до ознакомления с контрактом, так как в переписке Пушкина дом показывался различно: «в Морской» и «в Гороховой».

II

С квартирой в доме Жадимировского Пушкину не повезло. В мае 1833 г. Пушкин переехал на Черную речку, на дачу Миллера. Надежда Осиповна, мать Пушкина, 24 мая сообщала дочери Ольге в Варшаву: «Александр и Натали на Черной речке, они взяли дачу Миллера, которую в прошлом году занимали Маркеловы. Она очень красива, есть большой сад; дача очень велика: 15 комнат с верхом. – Натали чувствует себя хорошо, она была очень довольна своим новым жилищем, тем более, что это в двух шагах от ее тетки, которая живет с Натальей Кирилловной на ферме»[1019].

С Черной речки Пушкины уже не вернулись на квартиру Жадимировского. 18 августа 1833 г. Пушкин надолго уехал из Петербурга, а 1 сентября в его отсутствие жена Наталья Николаевна заключила договор на новую квартиру с капитаном гвардии А. К.Оливеем (русская переделка фамилии Оливье). Пушкин заплатил Жадимировскому по 1 августа– за две трети года, и по соглашению с управляющим к 1 августа освободил квартиру. Жадимировский счел поступок Пушкина нарушением контракта и начал дело против Пушкина, причинившее ему немало неприятностей и хлопот. Квартира простояла свободной с 1 августа по 27 ноября, когда въехал новый жилец, так вот богатейший купец и алчный домовладелец Жадимировский и пожелал взыскать с Пушкина следуемые за это время 1063 руб. 33 коп. Документы, сохранившиеся в бумагах Пушкина, освещают некоторые моменты этой квартирной тяжбы Пушкина. Первой инстанцией, куда обратился Жадимировский, был участок или, по тогдашней терминологии, С.-Петербургская управа благочиния, точнее, по месту жительства, Литейная часть. Вот это курьезное «объявление»:

В С.Петербургскую Управу Благочиния Фридрихсгамского первостатейного купца Петра Жадимировского

Объявление

Прошлого 1832 года декабря 1 дня, Титулярный Советник Александр Сергеевич Пушкин заключил со мною контракт, в подлиннике у сего прилагаемый, о найме в доме моем квартиры впредь на один год ценою по 3300 руб. в год, по каковому контракту я и получил наемных денег за восемь м-цев, т. е. по 1-е Августа сего года все сполна, а с 1-го Августа г. Пушкин выехав из сей квартиры просил меня о позволении отдать оную другому лицу, но как он охотника на сию квартиру приискать не мог, то и просил меня оную отдать кому пожелаю – что мне и удалось, а именно с 27 Ноября с его года Лейб Гвардии КонноГренадерского Полка прапорщику Александру Николаевичу Хомутову, а как г. Пушкин следующие мне по контракту денег с 1-го Августа но 27 Ноября всего 1063 руб. 33 % коп. по многократным моим требованиям добровольно не платит, то оную Управу Благочиния покорнейше прошу прописанную сумму 1063 руб. 33 % коп. с реченного г. Пушкина по жительству его Литейной части против церкви Пантелеймона в доме Оливье взыскать, а в случае неплатежа с личностью и имением, находящимся в квартире его, поступить по законам. На производство дела 3 листа гербовой бумаги прилагаю, жительство я имею 1-й Адмиралтейской части в собственном доме. Объявление сие со слов просителя писал кандидат коммерции Михаил Рябов, а оное подать доверяю Ржевскому купеческому сыну Григорию Сазонову. Подписал Фридрихсгамский первостатейный купец Петр Жадимировский.

Генваря 5 дня

1834 года

На объявление была положена резолюция «контракт предъявить г. Пушкину и требовать полного удовлетворения». Пристав Литейного участка передал исполнение квартальному надзирателю. Он предложил «надзирателю 2 квартала с получения сей бумаги приступить к исполнению и в противном случае требовать моего содействия непременно нимало не упущая времени». Это поручение было дано 18 января 1834 г. Квартальный предъявил Пушкину объявление Жадимировского. Пушкин отказался (и совершенно справедливо!III) платить деньги и на объявление представил следующее собственное объяснение:

Литейной части в Съезжий Дом

Титулярного Советника Александра Сергеева сына Пушкина

Объяснение

Противу предъявленного мне объявления купца Петра Жадимировского, Съезжему дому Литейного участка имею честь объяснить: что действительно нанял я в прошлом 1832-м году квартиру в доме его и заключил с ним контракт, по коему обязался я платить впредь за каждую треть по равной сумме, то есть по 1100 рублей, что и выполнял я исправно. В первых же числах июля 1833 года (а не первого августа как несправедливо показывает г. Жадимировский), перед наступлением последней трети, я с совершенного согласия Жадимировского, оставил сию квартиру, и очистил оную по настоятельной просьбе и требованию его управителя, на что могу представить и свидетелй. Вероятно г. Жадимировский не мог согласиться с новым своим жильцом; но сие до меня не касается, ибо г. Жадимировский от меня денег уже не требовал, что по силе Контракта должен был он учинить пред первыми числами августа. А что он сам полагал сей Контракт уничтоженным, доказывается тем, что он отдавал оставленную мною квартиру от себя и на год надбавя сверх платимой мною суммы еще 200 рублей, в чем в случае требования также представляю свидетелей. Что он, г. Жадимировский, велел через своего Управителя людям моим очищать квартиру прежде 1-го августа, то есть прежде наступления последней трети, то я на сие имею свидетелей. А что он говорит в Объявлении своем, что будто бы я об отдаче квартиры в наймы от имени моего, его просил, то совершенно несправедливо, ибо я сам легко бы мог отдать оную квартиру если б оставалось еще за мною, сбавя несколько противу положенной суммы; напротив того, он Жадимировский отдавал как уже сказано на год (а не на треть) надбавя еще 200 рублей лишних, следовательно почитал себя полным хозяином дома, и действовал от своего лица, а не по моей доверенности; в противном случае сие было бы с его стороны наглым плутовством, к коему я полагал и полагаю г. Жадимировского не способным. Объяснившись таким образом, прошу предоставить сие дело на рассмотрение Судебных мест. В обеспечение же иска впредь до окончания дела представляю в силе своего права, 7 свободных душ из моего имения, состоящего в нижегородской Губернии Алаторского уезда деревни Кистеневой, на которых документы прилагаю.

Титулярный Советник Александр Пушкин.

Февраля 11 дня 1834 года[1020].

Ходатаи по делам существовали и во времена Пушкина; к их юридической помощи Пушкину и пришлось прибегать. Но сдается, что это объяснение сочинил сам Пушкин: стиль документа, конечно, канцелярский, но литературнее и глаже стиля бумаг, составленных по этому делу профессионалами, и кроме того, фраза о «наглом плутовстве», «к которому полагал Пушкин Жадимировского не способным», несомненно профессиональным ходатаем не могла быть употреблена: это – плод иронии самого Пушкина.

Кистеневскими мужиками Пушкин обеспечил иск Жадимировского, но алчный домовладелец должен был повести дело судебным порядком. Первая судебная инстанция – С.-Петербургский надворный суд. Здесь оно производилось или, вернее, тянулось в 4-м департаменте; 15 апреля 1835 г. определением этого департамента дело было решено против Пушкина в пользу Жадимировского. Пушкин объявил свое неудовольствие на это решение, и 31 мая дело перешло на ревизию в С.-Петербургскую палату Гражданского суда в 1-й департамент! Пушкин подал апелляционную жалобуVI. Производство Надворного суда и Палаты нам неизвестно. Но эти инстанции потребовали профессиональных знаний, а судейские крючки потребовали тратVII. Апелляционную жалобу писал Пушкину специалист. Сохранилась в бумагах Пушкина его расписка на гербовой бумаге, стоимостью 50 коп. лист.

1835-го года Мая 30-го дня и нижеподписавшийся дал сию расписку г-ну Титулярному Советнику Александру Сергеевичу сыну Пушкину в том, что принял я обязанность сочинить апелляционную жалобу для подачи в Гражданскую Палату по делу о взыскании с него г-на Пушкина купцом Петром Жадимировским неправильно денег с тем, что за еще сочинение и ходатайство по сему делу обязан мне г-н Пушкин оплатить сего числа двести рублей, а достальные сто пятьдесят рублей по окончании в Палате дела, а буде означенное дело будет кончено не в пользу г-на Пушкина, то взятые сии деньги обязываюсь отдать по требованию его г-на Пушкина в тоже время, Губернский Секретарь

Василий Гаврилов сын Вер.

(подпись неразборчива).

Лето 1835 г. Пушкины провели на Черной речке. 8 мая мать Пушкина сообщила дочери: «У Натали грандиозные проекты развлечений: она готовится к Петергофскому празднику, который будет 1 июля; она желает ездить верхом со своими сестрами по островам; она желает взять дачу на Черной речке; она не желает ехать дальше, как того хотел бы муж – в конце концов, чего желает женщина, желает бог»VIII! В письмах Н. О. Пушкиной есть упоминание о том, что, получив от зятя Павлищева письмо на имя Пушкина, она отослала его на дачу Миллера, но, судя по одной пометке в рукописях Пушкина («1835, Черная речка, за Мил. 25 июня»), можно думать, что Пушкин в 1835 г. жил поблизости Миллеровой дачи.

В сентябре месяце в процессе Пушкина произошел какой-то оборот, потребовавший экстренных с его стороны действий. Жадимировский подал 5 июля в Надворный суд свое прошение, и Пушкин обратился к новому ходатаю. Красноречивым свидетельством юридических действий последнего является следующий счет, поданный им Пушкину:[1021]

По-видимому, речь шла о приостановке выполнения решения. В бумагах Пушкина сохранилось прошение, собственноручно подписанное Пушкиным и датированное 5 сентября. Осталось ли оно не поданным или это второй экземпляр, неясно. Подпись начинается между строк: «К сему, прошению, титулярный советник Александр Сергеевич сын Пушкин руку приложил». Вот текст прошения.

Всепресветлейший Державнейший Великий Государь Император Николай Павлович Самодержец Всероссийский Государь Всемилостивейший.

Просит Титулярный Советник Александр Сергеев сын Пушкина, а о чем тому следуют пункты.

1-е

Санктпетербургского Надворного Суда в 4 департаменте производилось дело о взыскиваемых с меня Фридрихсгамским первостатейным купцом Петром Жадимировским за наем в доме его квартиры 1063 руб. 33½ коп., и решительным определением оного департамента 15 апреля сего 1835 года состоявшимся, между прочим заключено: претендуемые купцом Жадимировским за квартиру деньги 1063 руб. 33½ коп. взыскать с меня посредством Управы Благочиния, а при неплатеже мною денег, или отзыве о неимении таковых, произвесть взыскание с недвижимого имения моего, на обеспечение настоящей претензии Жадимировского мною предоставленного, заключающегося в 7 свободных душах крестьян, состоящих в Нижегородской губернии Алатырского уезда в деревне Кистеневой, каковое дело по объявленному мною на решение того же суда неудовольствию, 31 прошедшего мая представлено на ревизию здешней Палаты Гражданского Суда в I Департамент в которой на неправильное и крайне обидное для меня решение означенного Надворного Суда подана мною апелляционная жалоба, с подробным изъяснением всех тех обстоятельств, кои могут служить доказательством неправильности иска купца Жадимировского, и несправедливости вышепрописаного решения суда, а потому всеподданнейше прошу

Дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было сие мое прошение С.-Петербургской Палаты Гражданского Суда в I Департамент приняв записать, а о приостановлении исполнения решения здешнего надворного суда 4 Департамента по вышеизложенному делу, предписать тому же Департаменту Указом за долженствующую же употребиться по сему делу вместо гербовой простую бумагу три рубля денег при сем представляю.

Всемилостивейший Государь прошу Вашего Императорского Величества, о сем моем прошении решение учинить.

Сентября 5 дня 1835 года к подаче надлежит С.-Петербургской Палаты Гражданского Суда в I Департамент, сие прошение с сочинения просителя писал Канцелярист Николай Соскин.

Ходатаи получили с Пушкина свои гонорары, но помощи ему не принесли. Апелляционная жалоба Пушкина была оставлена без последствий, и решение Надворного суда от 15 апреля 1835 г. было утвеждено в полной мере. Жадимировскому предстояла задача взыскать с Пушкина присужденные ему судом деньги. Пушкин добровольно платить отказался, и оставалось описывать его движимое и недвижимое имущество, о чем и должна была позаботиться Управа благочиния. Пушкин и предложил обратить взыскание на имение его, Нижегородской губернии, Лукояновского уезда, в сельце Кистеневе состоящее. 4-й департамент Надворного суда сообщил в Лукояновский земский суд, «дабы оный из показываемого г. Пушкиным в сельце Кистеневе свободного имения заключающегося в 7-ми душах крестьян соразмерно иску моему с 1063 р. 33½ коп. с процентами равно и штрафных 106 руб. 30 коп. тотчас описал и оценил следую – щее количество душ и опись с оценкой представил куда следует, а до того собираемые с сего имения доходы высылал в оный Департамент».

Дело о взыскании с Кистеневского имения Пушкина тоже не мешало бы Центрархиву поискать. Приведенные только что данные извлечены нами из «объявления» Жадимировского, поданного им после смерти Пушкина в «Опеку, учрежденную над детьми и имением титулярного советника А. С. Пушкина»[1022]. Излагая свою претензию в этом объявлении, Жадимировский заявлял: «Г.г. Опекунов покорнейше прошу, если угодно будет им заплатить мне вышеозначенные деньги, то я не премину подать объявление Надворного Суда в 4-й Департамент о уничтожении распоряжения оного касательно остановления от предназначенной оным Департаментом продажи имения покойного».

Опека уплатила причитавшиеся Жадимировскому деньги, а в августе 1837 г. дело о взыскании с тит[улярного] сов[етника] А. С. Пушкина было заключено уплатой штрафных. Сохранилась в делах Болдинского архива квитанция [1023]:

Дана сия из Сергачевского земского Суда управляющему именьем г. титулярного советника Александра Сергеевича Пушкина сельца Кистенева белорусскому дворянину Осипу Матвееву Пеньковскому в представлении им по иску купца Жадимировского нащет квартиры доверителя моего штрафные Сто шесть рублей тридцать копеек и за бумагу тридцать шесть рублей всего сто сорок два рубля тридцать копеек ассигнациями и медными с пересылкою до Санктпетербурга принято августа 31 дня 1837 года. Сельский заседатель Евдокимов. Секретарь Титулярный советник Александров. № 4180.

Так, по смерти Пушкина, закончилась его квартирная тяжба.

Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни [1024]

П. Е. Щеголев

Вопросы быта, обволакивающие писательскую жизнь, начинают вновь привлекать усиленное внимание исследователей, и даже страстные поборники формального метода с вершин формальных изучений нисходят в тень долины малой – к литературному быту. Результаты далеко не последнего значения могут быть достигнуты исследованием материального положения, изучением материальных источников существования писателя.

I

Пушкин был помещиком, владельцем крепостных душ, коллежским ассесором, чиновником министерства иностранных дел, служилым человеком своего государя; наконец, писателем. Этим трем состояниям соответствовали три источника средств существования: доходы помещичьи, царское жалованье и литературный гонорар.

Сначала о помещичьих доходах. В сущности, владельцем душ Пушкин не был. Перед женитьбой он получил от отца 200 душ крестьян в сельце Кистеневе. По «записи» Пушкин мог пользоваться доходами, мог заложить свои души, но он не имел права ни продавать, ни отчуждать их. Пушкин ввелся во владение своим имением и немедленно заложил в Опекунском совете свои души за 40000 руб. ассигнациями; на серебро, по тогдашнему курсу, эта сумма составляет 11428 руб. 58 коп. Прошу заметить, что в дальнейшем все цифры приводятся в ассигнациях, и при переводе их на серебро надо принимать один серебряный рубль за 3 руб. 70 коп. ассигнациями. Заклад Кистенева был самым крупным актом помещичьего хозяйствования Пушкина, и эти сорок тысяч были единственным крупным профитомI Пушкина-помещика. Пушкин сам не вел хозяйства, и его помещичьи доходы ограничивались оброками, которые выплачивали барину его крестьянские души. Помещичье хозяйство Пушкина обследовано мной в книге «Пушкин и мужики», и я позволю себе ограничиться выводами. У Пушкина было 200 душ, разбитых на 95 тягол, т. е. платежных единиц. Весь оброк должен был бы составить 4500 руб. в год, но кистеневские мужики ни разу не заплатили такой суммы; так, за первый год (1831) Пушкин получил всего 3600 руб.; за 1833-й почти столько же. Крепостными доходами Пушкин пользовался недолго, всего четыре с небольшим года. Весной 1835 г. он уступил доходы со своих кистеневских мужиков сестре, доходы, определявшиеся суммой, вряд ли большей 2000 руб. Итак, в среднем Пушкин имел с мужиков около трех тысяч ассигнациями в год. Капля в море при пушкинском бюджете!II На помещичьи доходы Пушкин не жил, и к 1836 г. этот источник средств существования прекратился.

II

«Царское жалованье» – второй источник средств существования, гораздо щекотливее первого. Служба Пушкина была абсолютно номинальная, и оклад его не был зарплатой чиновника, а действительно был жалованьем от царя. Цепь зависимости от Николая, которой был скован Пушкин, имела много разнообразных звеньев, и, в конце концов, царь соблаговолил даже позолотить их. Я остановлюсь на отношениях материальной зависимости Пушкина от императора Николая. Начало их восходит к женитьбе Пушкина. В 1831 г. он женился и в мае этого года поселился с молодой женой в Царском Селе; сюда же в июле переехала царская семья, двор и Жуковский, наставник царского сына. Уже 22 июля 1831 г. из Царского Села Пушкин писал другу П. А. Плетневу: «Скажу тебе новость (но да останется это, по многим причинам, между нами)! царь взял меня в службу, но не канцелярскую или придворную, – нет, он дал мне жалованье, открыл мне архивы, с тем, чтобы я рылся и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: раз он женился и раз он не богат, нужно помочь ему в хозяйстве. Ей-богу, он очень мил со мною»[1025]. 23 июля 1831 г. начальник III отделения Бенкендорф сообщал графу Нессельроде царское повеление о том, чтобы он определил Пушкина в государственную Коллегию иностранных дел и назначил ему жалованьеIII. Высочайшим приказом, по докладу графа Нессельроде, 14 ноября 1831 г. отставной коллежский секретарь Пушкин был принят в службу тем же чином, а 6 декабря 1831 г. был произведен в титулярные советники. Но с жалованьем затянулось: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И только с 14 ноября 1831 г. в приходном бюджете Пушкина появилась новая статья – жалованье, 5000 руб. в год, ассигнациями, конечно. Действительной службы Пушкин не нес и только расписывался в получении денег. Правда, он брал на себя моральное обязательство написать историю Петра Великого, но никто из окружающих, никто из сановников и придворных и прежде всего сам Николай, конечно, не принимали всерьез этого обязательства. Прошло два года, и Пушкин уже по собственной инициативе усугубил свою материальную зависимость и от царя, и от III отделения просьбой об экстренной ссуде.

12 декабря 1833 г. Пушкин, по приглашению Бенкендорфа, явился к нему. «Мне возвращен, – записал он в дневник, – „Медный всадник“ с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшей цензурой; стихи („И перед младшею столицей…“) вымараны. На многих местах поставлен? – все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным»[1026]. Запрещение «Медного всадника» расстроило материальные планы Пушкина. Он писал П. В. Нащокину: «Здесь имел я неприятности денежные; я сговорился было со Смирдиным и принужден был уничтожить договор, потому что Медного всадника ценсура не пропустила. Это мне убыток. Если не пропустят историю Пугачева, то мне придется ехать в деревню. Все это очень неприятно»[1027]. В то же самое свидание 12 декабря, когда Пушкин получил обратно рукопись «Медного всадника», Бенкендорф дал ему ответ и на просьбу Пушкина, изложенную в письме от 6 декабря, «дозволить представить Историю Пугачева на высочайшее рассмотрение»[1028]’ IV. Бенкендорф дал согласие представить царю труд Пушкина и просил Пушкина доставить рукопись.

Происходили разговоры с Бенкендорфом; сохранились приглашения, посланные Бенкендорфом Пушкину пожаловать на 11 февраля[1029] и на 26 февраля[1030]. Надо думать, что на этих свиданиях шла речь об «Истории Пугачева» и о возможной компенсации за понесенный Пушкиным убыток от запрещения «Медного всадника». В результате известного соглашения с Бенкендорфом Пушкин обратился к нему 26 февраля со следующим письмом: «Не имея ныне способа, независимо от книгопродавцев приступить к напечатанию мною написанного сочинения, осмеливаюсь прибегнуть к вашему сиятельству с всепокорнейшею просьбою о выдаче мне из казны заимообразно за установленные проценты, 20000 рублей, с тем, чтобы я оные выплатил в два года, по срокам, которые угодно будет назначить начальству»[1031]. С разрешением просьбы о займе дело пошло очень скоро. На письме Пушкина от 26 февраля Бенкендорф положил резолюцию: «Министру финансов. Государь приказал на этом основании выдать Пушкину 20 тысяч». 4 марта Бенкендорф уведомил о соизволении царя на выдачу Пушкину 20 тысяч и самого Пушкина, и министра финансов графа КанкринаV. А 5 марта Пушкин уже «свидетельствовал графу Александру Христофоровичу чувства глубочайшей благодарности за могущественное ходатайство, коего он удостоил его»[1032]. В дневнике Пушкин 6 марта записал: «Царь дал мне взаймы 20 000 на печатание Пугачева. Спасибо»[1033]. А Нащокину Пушкин сообщил: «Вот тебе другие новости: я камер-юнкер с января месяца; „Медный Всадник“ не пропущен – убытки и неприятности. Зато Пугачев пропущен, и я печатаю его на щет Государя. Это совершенно меня утешило»[1034].

Когда летом 1834 г. Наталья Николаевна выразила в своем письме недовольство вечными жалобами мужа на материальное положение, Пушкин отвечал (8 июня 1834 г.): «Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни»[1035].

На «Историю Пугачевского бунта» Пушкин возлагал немалые надежды. В черновом, не посланном письме к Бенкендорфу он упоминал, что книга даст ему 40000 руб. 15 сентября Пушкин писал жене: «Ох, кабы у меня было 100000! Как бы я все это уладил; да Пугачев, мой оброчный мужичек, и половины того мне не принесет, да и то мы с тобой как раз промотаем; не так ли?»[1036] «История Пугачевского бунта» вышла в свет в последних числах декабря 1834 г. и продавалась по 20 руб. за экземпляр, 20 января 1835 г. Пушкин сообщал Нащокину: «Каково время! Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка, Емелька Пугачев, оброчный мой мужик. Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату»[1037].

Но и тех сумм, на которые скромно рассчитывал Пушкин (тысяч 30–40), «История Пугачевского бунта» ему не дала. Из официального письма к М. Л.Яковлеву, заведывавшему казенной типографией, видно, что «История» печаталась в 3000 экз. По подсчету, произведенному после смерти Пушкина, оказалось у него на квартире 1775 экземпляров «Истории». Значит, разошлось всего 1225 экземпляров, на общую сумму 24500 руб. Если принять в расчет скидку книгопродавцам (а она определялась в 30 %), да еще выбросить экземпляры, розданные бесплатно, то доходы Пушкина от «Истории» выразятся в сравнительно скромной сумме 17150 руб. Если считать, что часть экземпляров продана без книгопродавческого посредства, то можно увеличить эту сумму тысяч до 20. Вот и все. 22 марта 1835 г. (срок уплаты первой половины займа на издание «Истории») Пушкин, конечно, взноса не сделал. Ссуда, пожалованная Николаем, оказалась в пушкинском бюджете тоже каплей в море!

Прошел год, а материальная нужда стала острее. Пушкин считал в известной мере повинными в этой нужде царя и правительство. Ему казалось, что он может поправить свои дела, или уехав в деревню, или получив разрешение на издание журнала. 2 мая 1835 г. он писал Павлищеву: «Дела мои не в хорошем состоянии. Думаю оставить Петербург и ехать в деревню»[1038]. В июне-июле 1835 г. Пушкин попробовал поправить свое материальное положение и вошел в длительную переписку с Бенкендорфом и в личные с ним сношения. Почти ко всем письмам этого периода к Бенкендорфу сохранились черновые наброски, свидетельствующие о неприятных и мучительных переживаниях автора. Он ставил себе определенную цель, в черновике обозначал ее ясно, а в беловом шел на попятный. 1 июня он излагал свое положениеVI: «Состояния никакого, ни у него, ни у жены. Верный заработок: жалованье. Работать, чтобы жить – в этом нет ничего унизительного, но писать для денег – одна мысль об этом приводит в прострацию. Жизнь в Петербурге дорога, журнал дал бы 40000 рублей, но мысль о таком предприятии отвратительна, этот источник на самый крайний случай. Но жизнь в Петербурге свыше сил, долги. Три, четыре года жизни в деревне поправят дела. Но лишь бы государь не увидел тут никакой неблагодарности. Бенкендорф должен решить участь поэта. К привязанности Пушкина не примешивается никакой задней мысли»[1039]. Николай на письме Пушкина надписал: «Нет препятствий ему ехать куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросите, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок»VII. Как будто бы Пушкину представлялась полная воля решать свою судьбу, но Пушкин предпочел отказаться от своеволия и 4 июля довел до сведения БенкендорфаVIII. «Государь сказал, что нельзя поехать в деревню, иначе как взяв отставку. Предаю судьбу в царскую волю, все только чтоб потом пустили в архивы»[1040]. Тут, наконец, вскрылись истинные цели деликатной переписки, Бенкендорф приоткрыл покрывало: «Если ему нужны деньги, государь готов помочь, – пусть мне скажет, если нужно дома побывать, то может взять отпуск на 4 месяца»[1041]. Пушкин наивно мечтал, что царь будет щедр и великодушен и сразу освободит его от всех долговых тягот, дав ему 120 000 руб. Эта сумма была нужна Пушкину, ее он проставил в черновике вместе с обещанием расплатиться в 10 лет. Но когда он стал переписывать письмо набело, рука его дрогнула и вместо 120 000 написала только 60 000. И эта сумма серьезно устраивала бы Пушкина, но ни Бенкендорф, ни Николай не желали понять его и после тягостного и унизительного для Пушкина обмена мнений предложили ему 10 000 руб. и шестимесячный отпуск[1042]. Можно себе представить, как аффрапированIX был Пушкин таким вспомоществованием. Царская подачка совершенно его не устраивала, и он пошел дальше по пути унижения: рискуя быть навязчивым, он обратился с новой просьбой дать ему 30 000 руб., но не как вспоможение, а взаймы, при чем в погашение просил обратить его жалованье. 29 июля царь согласился дать Пушкину на этих условиях 30 000 руб.Х

В таких-то обстоятельствах Пушкин получил вторую ссуду от Николая. Итак, второй источник средств существования к 1 января 1836 г. был закрыт для Пушкина. На это число Пушкин оставался должен казне свыше 40 000 руб.

III

Перехожу к третьему и основному источнику существования – литературному гонорару. О литературных заработках Пушкина, конечно, будет написано особое исследованиеXI, но в настоящий момент их историю я веду лишь за 1836 год. Она будет немногословна. Произведения Пушкина печатались в журналах и выходили отдельными изданиями. В 1835 г. издателем Пушкина был книгопродавец Смирдин, печатавший Пушкина в своей «Библиотеке для чтения» и выпускавший его книги. Но положение переменилось, когда Пушкину, наконец, было дано разрешение на издание «Современника». Иметь собственный журнал было давнишней мыслью Пушкина, но в прошлом к изданию журнала влекли желания порядка литературного и отчасти политического; теперь желания выцвели, и Пушкина толкала на издание нужда. Пушкин писал в октябре 1835 г. Нащокину: «Денежные мои обстоятельства плохи. Я принужден был приняться за журнал. Не ведаю, как еще пойдет. Смирдин предлагал мне 15 000 рублей, чтоб я от своего предприятия отступился и стал бы снова сотрудником его «Библиотеки». Но хотя это было бы и выгодно, но не могу согласиться»[1043].

31 декабря 1835 г. Пушкин оформил разговор с правительством о журнале в письме к Бенкендорфу: «Я желал бы в следующем, 1836 году, издать 4 тома статей чисто литературных (как-то повестей, стихотворений etc.), исторических, ученых, также критических разборов русской и иностранной словесности на подобие английских трехмесячных Reviews. Отказавшись от участия во всех наших журналах, я лишился и своих доходов. Издание таковой Reviews доставило бы мне вновь независимость, а вместе и способ продолжать труды, мною начатые. Это было бы для меня новым благодеянием государя»[1044]. Разрешение было дано, и Пушкин выпустил в 1836 г. четыре книги «Современника».

Пушкин крепко надеялся на материальный успех «Современника»; он взял на себя не только литературное, но и хозяйственное ведение дела, даже дело распространения. Но предпринимателем Пушкин оказался плохим. Подписка была поставлена крайне плохо. Воейков в августе 1836 г. писал, что «Современник» не имел и полутораста иногородних подписчиков. Хозяйство и контора журнала были никак не поставлены. На основании неизданных материалов, находящихся в моем распоряжении, можно с достоверностью утверждать, что издание «Современника» не прибыль принесло, а привело редактора-издателя к некоторому краху. На самом деле, вот точные цифры распространения «Современника». Печатался он в количестве 2400 экземпляров. После смерти Пушкина уже в марте 1837 г. подсчитали остатки, и налицо оказалось 109 полных комплектов журнала, первой книги осталось 1068, второй 1041, четвертой 107. Третьей в остатке не было. Таким образом, из общего количества отпечатанных экземпляров разошлось приблизительно две трети (на 9600 экземпляров всех четырех книг – 6952), но нас интересует цифра распространения журнала при жизни Пушкина, ибо надо принять во внимание, что смерть Пушкина вызвала усиленный спрос на книги журнала; мне неизвестно, сколько экземпляров было распространено с 29 января по день подсчета остатков, но вряд ли отойдем от действительности, если определим распространение «Современника» при жизни Пушкина в половину. Валовой приход за 1200 комплектов при цене годового экземпляра в 25 руб. выразится в сумме 30000 руб., или, за скидкой в пользу книгопродавцев на круг 15 % – 25 500 руб.

Каковы же были расходы Пушкина? Он должен был оплатить типографию – 4000 руб., брошюровку—780 руб., бумагу – 3000 руб., в круглых цифрах 8000 руб. Корректуры, экспедиции, курьер тоже чего-нибудь стоили – скажем, 1200 руб., и, наконец, авторы. Пушкин предлагал Снегиреву за лист 150 руб., Дуровой, Сухорукову – 200 руб., Давыдову, по-видимому, больше, ибо Давыдов довел до сведения Пушкина, что от Смирдина он получает 300 руб. Возьмем на круг 200 руб. Авторского гонорара Пушкину следовало бы уплатить за 80 листов около 16 000 руб. Вся сумма расходов вырастает до 25000 руб. Следовательно, от полученных за «Современника» денег у Пушкина ничего не должно было остаться; в действительности, эта сумма была у него в обороте, и он не заплатил полностью ни в типографию, ни брошюровщику, бумажной фабрике. После смерти Пушкина Опека уплатила по «Современнику» 5447 руб. Надо думать, что Пушкин заплатил гонорар далеко не всем авторам, но авторы– в их числе ближайшие друзья Пушкина– не сочли удобным обращаться к Опеке. Но крах «Современника» не в том, что расход сравнялся с приходом. Чистый убыток Пушкина – не полученный им авторский гонорар за собственные почти тридцать печатных листов, которые он дал в «Современник». Со Смирдина Пушкин получил бы не меньше 15000 руб., считая по 500 руб. и не выделяя стихов от прозы. Итак, вот минимальный убыток коммерческого предприятия Пушкина, именуемого «Современник». Напоминаю, что, начав свой журнал, Пушкин работал только в нем, и нигде больше. Добавляю, что 1836 год оказался необычайно беден отдельными изданиями, да, собственно, в 1836 г. не вышло ни одной отдельной книги сочинений Пушкина, и только в январе 1837 г. появилось у Глазунова миниатюрное издание «Евгения Онегина». Да в конце 1836 г. Пушкин уговорился с Плюшаром о новом издании стихотворений и взял под него аванс в 1500 руб.

Итак, литературные заработки Пушкина в 1836 г. сводятся к ничтожной сумме, полученной от Плюшара и Глазунова. Нельзя подвести под заработок деньги, полученные им за «Современник»; они должны были бы пойти в возмещение расходов по изданию, а были обращены Пушкиным на личные расходы.

IV

Мы рассмотрели приходные статьи бюджета Пушкина. Перейдем к расходным.

Пушкин накануне женитьбы определял свой личный расход в 17000 руб. – на обзаведение и житие годичное, но уже в первый год этой суммы ему не хватило. Расходы росли не по годам, а по месяцам и неделям. В 1835 г. в сентябре Пушкин писал жене: «У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000 рублей»[1045]. Но эта цифра, сильно преуменьшенная, сказана наобум. В мае 1836 г., быть может, уже несколько преувеличивая, Пушкин выражался о своем бюджете: «Экое горе. Вижу, что непременно нужно иметь мне 80000 доходу. И буду их иметь. Недаром же пустился в журнальную спекуляцию, – а ведь это все равно, что золотарьство… очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть от полиции»[1046]. Не обинуясь, можно утверждать, что таких сумм требовала красота Натальи Николаевны и жизнь в Петербурге. А. И.Тургенев был в Зимнем дворце 6 декабря 1836 г. в день царского тезоименитства и отметил в дневнике: «Пушкина первая по красоте и туалету»XII. Быть первой по туалету при дворе Николая I – это стоило денег, и никакая «чистка литературы» не могла доставить таких сумм. Не мешает упомянуть, что Наталья Николаевна имела свои деньги, с наследственных гончаровских имений (всего за 1832–1836 гг. – 6288 руб. 09 коп.) и получала поддержку от тетки своей Загряжской, приходившей в необыкновенное умиление от светских успехов племянницы. О широте жизни, несоразмерной с доходами, можно судить, например, по домашнему штату – две няни, четыре горничные девушки, кормилица, кухонный мужик, повар, лакей, камердинер, служитель, кучера. Пушкины не держали лошадей, но имели карету (в июне 1836 г. была построена у известного каретного мастера за 4150 руб.), а нанимали лошадей—300 руб. в месяц за четверку, а кучерам платили особо.

«Нужно мне иметь 80000 доходу и буду их иметь». Надо перефразировать слова Пушкина: я проживаю 80000 и должен заработать столько же. Но, увы, он не заработал таких денег и не имел возможности заработать, а расходы текли как ни в чем не бывало. Откуда же взять деньги? Щедроты государевы испытаны, на них надо было поставить крест. Оставалось занимать направо и налево, занимать у друзей, у ростовщиков, закладывать вещи свои и чужие. После смерти Пушкина Опека выплатила долги покойника приятелям: Нащокину – 3000, Карамзиной Екатерине Андреевне —3000, мужу А. О. Смирновой, Николаю Михайловичу – 5000, Виельгорскому – 500, И.Я.Яковлеву—6000. Эти долги были сделаны Пушкиным в значительной части до 1836 г., но вот что происходило в 1836 г.

1 февраля 1836 г. к отставному подполковнику А. П. Шишкину, рекомендованному Соболевским за самого доброго и честного ростовщика, была снесена шаль Натальи Николаевны, белая турецкая, и заложена за 1250 руб.; 13 марта у Шишкина же получили 650 руб. под залог брегетовых часов и кофейника. 1 июня Пушкин выдал на 8000 руб. векселей князю Н.Н. Оболенскому, человеку темному, карточному игроку, нечистому на руки, поплатившемуся даже крепостным заключением за приверженность к крапленым картам. Накануне займа, 27 мая, Пушкин писал Нащокину: «Деньги! Деньги, нужно их до зарезу»[1047], а за четыре дня до этого вопля Наталья Николаевна родила дочь. 8 августа Пушкин отослал Шишкину серебро Соболевского, бывшего в отъезде, и получил 7060 руб. Через месяц с небольшим Пушкин прибег к займу у своего постоянного ростовщика, прапорщика Юрьева. О нем он как-то раз шутливо писал жене: «Не поможет граф Канкрин, так у тебя есть граф Юрьев» [1048],XIII. 19 сентября «граф Юрьев» дал Пушкину под векселя 9000 руб. 25 ноября пошла к Шишкину шаль, черная турецкая, за 1250 руб. 30 декабря «граф Юрьев» выдал под вексель Н. Н. Пушкиной 2200 руб. В январе месяце, 24-го – за пять дней до смерти к Шишкину было отправлено серебро Александры Николаевны Гончаровой и заложено за 2200 руб. Да, кроме того, от нее же были отобраны ее наличные деньги, полученные с наследственных гончаровских имений – 2500 руб.XIV Итак, за 1836 г. Пушкин под векселя и под залог вещей взял 35 810 руб.

Эти огромные суммы ушли не на погашение прежних долгов и не на текущее хозяйствоXV. Повседневная жизнь осталась не оплаченной. Не заплатил Пушкин портному Ручу за свой последний костюм: черный сюртук – 165 руб., черный фрак – 150 руб., черные панталоны – 60 руб. и шелковый жилет—30 руб., все это стоило 405 руб. Не заплатил портному Бригелю, мебельщику Гамбсу, каретному мастеру, часовщику, английскому магазину за изящные вещи и m-mе Сихлер, хищной поставщице дамских нарядов. Таких долгов набежало на 8647 руб. Пушкины забирали нужное по хозяйству по книжкам, и ни одному поставщику не было выплачено ни копейки ни по одной книжке. За дрова остался долг 561 руб. 75 коп., зеленщику– 40 руб., в мелочную лавку—34, булочнику– 82, купцу Богомолову за припасы – 614, купцу Дмитриеву в Милютиных рядах за три месяца забора– 1014, за вино в погребе Рауля – 777, извозчику– 650, в две аптеки: в одну за 4 месяца забор – 180 руб. Не было уплачено и прислуге, полотерам, прачке, настройщику, обойщику. Таких долгов Опека уплатила на сумму около 6200 руб. Всего Опека уплатила долгов, сделанных в 1836 г., минимально на 62–65 тыс. руб. Но эта сумма должна быть увеличена еще и за счет других уплат, известная доля которых падает на 1836 г. За 1836 г. нужно отнести и какую-то часть из суммы, выплаченной книгопродавцам за книги для библиотеки Пушкина – всего 5365 руб.

После смерти Пушкина долг его казне в сумме 43333 Руб. 33 коп. был сброшен по распоряжению Николая, а долги частным лицам, выплаченные Опекой, составили почтенную сумму в 95 655 руб., из которых две третиXVI надо отнести на 1836 г.XVII

V

Подведем итоги. Реальных доходов в 1836 г. не поступило. Весь год Пушкин жил в долг, в точном и буквальном смысле этого слова. Представим себе, что никаких жизненных осложнений, кроме чисто материальных, у него не было. Возможен был выход из такого нелепого положения? Перевести огромный долг в одни руки, найти кредитора, который дал бы 140 тысяч, и потом платить ему в рассрочку в обстоятельствах того времени было невозможно. Пушкин хорошо понимал это. Только государство– вернее, только Николай – могло бы дать такую сумму, но мы знаем, что вышло из попытки Пушкина обратиться к царю с просьбой о выдаче суммы, которая вполне устроила бы его. Понятно, Пушкин не рискнул бы на новое обращение. Единственным выходом был окончательный разрыв с Николаем, двором, столицей и отъезд в деревню. В 1834 г. Пушкин был способен на восстание, но вряд ли у него хватило бы сил в 1837 г.

Материальный быт Пушкина. По неизданным материалам

П. Е. Щеголев

С разных сторон подходит пушкиноведение к изучению жизни и творчества Пушкина: на внутренней жизни поэта останавливается, с особым вниманием заостряя его на чувствительных моментах сердечной истории; с упорством стремится определить значение автобиографического элемента в произведениях Пушкина; но с меньшим уже упорством занимается обследованием среды, сводя его к изучению личных связей и знакомств писателя, и совсем мало интересуется изучением материальных и бытовых условий жизни поэта. А между тем эти условия едва ли не должны быть изучены в первую голову при построении биографии. Писатель привязан крепкими нитями зависимости к материальным и бытовым обстоятельствам своего существования; этим «первоначальным» чувством зависимости определяется отношение писателя и к среде, и к тем велениям, которые она дает ему. Нельзя поэтому отрицать важности разысканий в области материальной культуры, в какой-то мере творившей Пушкина, и необходимости в первую очередь подбора материалов, обычно не привлекавших исследовательского внимания.

Бытовым и имущественным отношениям Пушкина я думаю посвятить ряд очерков, основанных на материалах, преимущественно не изданных. На первый раз – о собственности, об имуществе Пушкина в целом, как оно определилось к концу жизни.

I

29 января 1837 г. умер Пушкин. 3 февраля министр юстиции Д. В. Дашков уведомил вдову поэта Наталью Николаевну о состоявшемся высочайшем соизволении на учреждение Опеки над малолетними детьми и имуществом А. С. Пушкина. Опекунами были утверждены друзья покойного – В. А. Жуковский и граф М. Ю. Виельгорский, затем важный родственник Н. Н. Пушкиной, граф Г. А. Строганов, и знакомый Пушкиным камер-юнкер Н. И. Тарасенко-ОтрешковI.

Первым делом опекунов были розыски и опись оставшемуся по смерти Пушкина имуществу. 20 февраля (за № 6II) опекуны донесли С.-Петербургской дворянской опеке: «недвижимое имущество умершего Пушкина состоит в сельце Михайловском, находящемся в Псковской губернии, в Опоческом уезде. Что же касается до движимого имущества, то вслед за сим представлена будет надлежащая оному опись».

В сущности, указание опекунов на то, что Пушкину принадлежало сельцо Михайловское, было неправильно. Михайловское было родовым имением матери Пушкина, и после смерти ее, случившейся 29 марта 1836 г., должно было отойти к наследникам, причем по закону муж покойной, С. Л. Пушкин, получил седьмую часть, дочь Ольга – четырнадцатую, а остальное делилось поровну между двумя сыновьями– Львом и Александром. Но до смерти Пушкина наследники не были введены в наследство; малолетние дети Пушкина должны были рассчитывать на причитающуюся их отцу законную часть имения. С.-Петербургская дворянская опека, получив донесение опекунов, 10 марта (№ 794) приказала:

«О учинении описи недвижимому имению, по состоянию оного в Опочецком уезде, в тамошнюю дворянскую опеку сообщить и просить, дабы опись учинена была при опекунах или их уполномоченном в двух экземплярах и доставить оные в сию Опеку, о чем и опекунов уведомить указом».

31 марта (№ 17) один из опекунов, граф Виельегорский, обратился к псковскому губернатору Алексею Никитичу Пещурову с личным письмом следующего содержания:

В числе прочих назначенных с высочайшего соизволения опекунов над детьми и имуществом покойного А. С. Пушкина я с величайшею готовностью поспешил принять на себя эту обязанность. Ныне С.-Петербургская дворянская опека уведомила нас, что, по сделанному от нее распоряжению, сообщено в Псковскую дворянскую опеку об учинении описи оказавшегося в Опоческом уезде имущества А. С. Пушкина при уполномоченных. Вместе с тем г. министр Дашков уведомил о сделанном предложении г-ну прокурору иметь за делом сим надлежащее рачение.

Будучи уверен, что и вы, милостивый государь, не преминете оказать всякое со своей стороны в деле сем содействие, – я покорнейше прошу вас от имени упомянутой Опеки предложить кому-либо из г. г. дворянских предводителей уездных стряпчих, или известных вам особ, принять на себя труд быть при означенной описи имения А. С. Пушкина. – Вместе с тем, я покорнейше просил бы Ваше превосходительство почтить меня своим уведомлением: не найдется ли порядочного живописца в Псковской губернии, который бы взялся за условленную плату снять два вида: один могилы А. С. Пушкина, находящейся в Святогорском монастыре, а другой вид домика, находящегося в селе Михайловском, где живал покойный Александр Сергеевич.

13 апреля на имя графа Виельгорского пришел следующий ответ от Пещурова: «на письмо вашего сиятельства от 31 марта, имею честь ответствовать, что Санктпетербургской дворянской опеки касательно описи имения покойного Александра Сергеевича Пушкина никакого сведения я не имею и г. губернский прокурор не получил также ничего от г. министра юстиции. – Я знаю только, что небольшое родовое имение матери Пушкина, урожденной Ганнибал, сельцо Михайловское находится в Опочецком уезде близь Святогорского монастыря, но до сих пор ни о каком распоряжении и кому оно после смерти матери его досталось – мне не известно. – Что касается до живописца для снятия вида с могилы Пушкина и с домика, где живал он в сельце Михайловском, то я постараюсь найти такового и не премину вас уведомить, но сие надобно будет исполнить не прежде, как летом, ибо вид будет несравненно приятнее».

Затем дело замерло надолго. Опекуны не торопились, власти не спешили, и через год, 31 марта 1838 г., граф Г.А.Строганов обратился вновь к Пещурову. Пещуров ответил 19 апреля. Повторяя в этом письме почти буквально содержание своего письма к Виельгорскому, губернатор прибавлял: «Дело сие и ныне в таком же положении, и как я, так и губернский прокурор, до сих пор об учинении описи имения Пушкина ни от кого ничего не получили. Отец покойного Пушкина Сергей Львович вызвался принять на себя обязанность опекуна по сему имению, о чем писано было к исправляющему должность Опочецкого предводителя дворянства, но кончено ли сие дело, мне неизвестно, и потому я затребовал от дворянской опеки сведений, по получению коих немедленно буду иметь честь уведомить ваше сиятельство.

Что касается до снятия видов могилы Пушкина и домика в сельце Михайловском, то виды сии готовы и были еще прошедшим летом, и я посылал занимавшегося оными Псковского губернского землемера Иванова к графу Виельгорскому, который, как сказывал мне г. Иванов, одобрил их. Один экземпляр сих видов при сем имею честь представить»[1049].

Вдогонку своему письму Пещуров 29 апреля (№ 2441) отправил в Опеку подлинное отношение Опочецкого предводителя дворянства от 25 апреля 1838 г. (№ 71) о сделанном распоряжении к описанию имения. Предводитель оправдывал Опочецкую опеку в медлительности: «Опочецкая опека, получив в 1837 году уведомление С.-Петербургской опеки, 22 марта того же года заключила: сообщение, записав, хранить в наряде, и когда явятся опекуны или их поверенные, то учинить должное исполнение, – но как по сие время никто из опекунов и поверенных их не явился, то опись имению произведена не была. По предложению же моему 13 апреля сего года дабы имение не оставалось в неизвестности, а потому предписано Земскому суду учинить опись всему имению при двух благородных свидетелях и доставить в С.-Петербургскую дворянскую опеку».

19 мая 1838 г. опочецкий земский исправник Васильев выполнил распоряжение Опочецкой опеки. При дворянском заседателе Куделине, уездном стряпчем Пастуховском и двух благородных свидетелях и при Сергее Львовиче Пушкине учинил Васюков опись имения Н. О. Пушкиной, описал дом, мебель, столовый прибор, флигеля, службы, наличный хлеб, крестьян и дворовых (налицо оказалось 71 душа мужского пола и 98 женского) и рекрутскую квитанцию. Опись была составлена, но Опека ее не получила, и через год без малого начала ее разыскивать. Псковский губернатор 18 мая 1839 г. уведомил графа Строганова, что «Опочецкая дворянская опека давно уже кончила опись имения покойного Александра Сергеевича Пушкина, и один экземпляр оной оставлен у опекуна родителя его Сергея Львовича Пушкина, а другой препровожден в С.-Петербургскую дворянскую опеку от 30 мая 1838 года за № 38-м».

Опекуны запросили С.-Петербургскую дворянскую опеку, и только в ответ на этот запрос получили опись села Михайловского[1050].

II

С движимым имуществом Пушкина опекуны справились легко. Уже 27 июня 1837 г. (№ 32) они могли представить в Опеку следующее любопытное донесение:

Во исполнение указа С.-Петербургской дворянской Опеки от 11 минувшего февраля, опекуны, назначенные над детьми и имуществом покойного Пушкина, приступив к произведению описи находящемуся здесь в С.-Петербурге недвижимому имуществу в присутствии двух посторонних свидетелей, а именно: князе П. А. Вяземском и коллежском асессоре Павлине Атрешкове и при назначенном для того опекою заседателей оной г. Федорове нашли:

1-е, что к открытию недвижимого имущества умершего Пушкина имеет быть производима особая переписка с относительными местами и лицами; 2-е, что все движимое имущество, найденное на квартире покойного Пушкина, состояло из домашних весьма малоценных и повседневно в хозяйстве употребляемых вещей и платья, – предоставлены употреблению первые его семейству, а вторые розданы вдовою служителям; 3-е, что оставшиеся в рукописях бумаги покойного получили ныне особое назначение; 4-е, что оказавшейся в квартире Пушкина библиотеке составлена особая подробная опись и 5-е, что сверх того из собственных печатных сочинений покойного оказалось 109 экземпляров журнала «Современник», каждый в 4-х частях и 1775-ть экземпляров истории Пугачевского бунта в 2-х частях.

О чем опекунство сие и имеет честь довести до сведения С.-Петербургской дворянской Опеки, с приложением одного экземпляра на гербовой бумаге упомянутой описи библиотеки, оставив другой таковой же экземпляр при делах опекунства сего[1051].

Вот и вся недвижимость. Обстановка и вещи хозяйственного обихода, оставшиеся семье, платье, розданное слугам и приятелям, ни копейки наличных денег, рукописи, получившие особое назначение (они должны были послужить для изданий сочинений) и книги, разбивавшиеся на две группы – 1) собственных произведений и изданий Пушкина и 2) библиотеки.

В указание опекунов о количестве экземпляров «Современника» надо внести значительную поправку: они сочли только полные годовые комплекты (4 книги за 1836 г.) – всего 109. Сохранился счет экземплярам «Современника», принятым опекунством и сданным типографией Гуттенберга: в этом счете сверх полных 109 комплектов указано и число разрозненных экземпляров, а именно: 1-го тома – 1068, 2 тома – 1041, 4-го – 107. Чрезвычайно важное указание, дающее нам возможность судить о незначительном распространении журнала, на который Пушкин возлагал свои материальные надежды. Печатался «Современник», как видно из сохранившихся счетов типографии, всего-навсего в 2400 экземплярах. Таким образом – по номерам «Современник» имел следующее распространение: № 1 разошелся в 1223 экземплярах, № 2-1250, № 3-2291 и № 4-2184.

Указанное опекунами количество оставшихся экземпляров «Истории Пугачевского бунта» (1750) свидетельствует о сравнительно незначительном распространении и этого труда Пушкина: печатался он в количестве 3000 экземпляров, разошлось, следовательно, всего-навсего 1250 экземпляров.

Библиотека Пушкина в натуре описана Б. Л. Модзалевским, но опись ее, составленная по распоряжению опекунов, становится нам известной впервые. Она дает нам возможность с точностью установить состав библиотеки Пушкина: кое-какие книги, описанные Б. Л. Модзалевским, приходится исключить из каталога, как не бывшие в библиотеке Пушкина, зато его надо дополнить новыми названиями книг бывших и постепенно утратившихся. Опись книг заключает 1287 названий и томов. На описи имеется запись: «при составлении сей описи библиотеки умершего А. С. Пушкина свидетелями были статский советник князь Петр Вяземский и коллежский асессор Павлиний Иванов Атрешков» (брат опекуна). Сохранился и черновик описи: из записи на черновике узнаем, что книги описывали О. Менцов и барон Вельвберх. Опись библиотеки будет напечатана мной в ближайшее времяIII.

III

К 1 января 1841 г. опекунство над имуществом и детьми Пушкина подвело отчет своим действиям с начального момента своей деятельности, т. е. с февраля 1837 г. Отчет весьма интересен. Он разбит на три отдела:

1. Положение дел при открытии Опеки;

2. Что сделано со времени учреждения Опеки по 1841 г.;

3. Положение дел с начала 1841 г.

Первый отдел о положении дел в момент смерти Пушкина разбит по рубрикам:

Недвижимое имение. Часть недвижимого имения, принадлежащая малолетним А. С. Пушкина, состоящего Псковской губернии Опочецкого уезда в селе Михайловском, нераздельно с прочими наследниками.

Движимое имение — движимое имение состояло в печатных книгах и рукописях, опись которым имеется при делах.

Долг — казне – 43 333 руб. 33 коп.; частным лицам – 95 655 руб. Итого – 138 988 руб. 33 коп.

Второй отдел о действиях Опеки по 1841 г. разбит на три раздела под двумя рубриками: «получено деньгами» и «употреблено».

По первому разделу в счет получений записано первой цифрой: сложено 43333 руб. 33 коп. Это сложенный по приказу Николая I долг Пушкина казне, затем идут «всемилостивейше пожалованные государем императором»: на уплату долга 92500 руб.; процентов от нахождения части из сих сумм в кредите 361 руб. 11 коп., получено от московского книгопродавца Н. Н. Глазунова должных им А. С. Пушкину за «Современник» 200 руб. Опека прибавила на уплату долгов из приобретенных ею от продажи сочинений сумм 2593 руб. 89 коп. – Итого 138 988 руб. 33 коп. Эта запись налево, направо стоит цифра 43 333 руб. 33 коп. и «употреблено на уплату долгов разным лицам 95 655 руб. Итого уплачено долгов 138 988 руб. 33 коп…».

По второму разделу значится в получении – из главного казначейства на издание сочинений А. С. Пушкина – 50 000 руб., с 1837 по 1841 г. поступило: от подписчиков – 262 075 руб. 40½ коп. и серебром 532 руб. 60 коп. процентов на суммы, обращавшиеся в кредитных установлениях. – 6280 руб. 98 коп. за «Современник», в пользу детей Пушкина изданный, 8600 руб. – 326 956 руб. 38½ коп. серебром – 532 руб. 60 коп. или ассигнац. 1864 руб. 7½ коп.IV Итого 328 820 руб. 46 коп.; в расходах значится – за напечатание сочинений 88624 руб. 95 коп., на отсылку по разным губерниям книг 15761 руб. 89 коп., за наем кладовой для поклажи имущества А. С. Пушкина 598 руб. 32 коп. и на жалованье писарю и рассыльному 4450 руб., по разным счетам, как-то: на перевозку книг, за переписку сочинений, за корректуру, за разные объявления в ведомостях и проч., всего 4021 руб. 3 коп.; выделена вдове Пушкина 4-я часть 56715 руб. 23½ коп., отчислено на уплату долгов 2593 руб.

По третьему разделу значится: получено от главного казначейства на воспитание детей Пушкина 23 500 руб., собранных доходов с имения села Михайловского серебром 384 руб. 20 коп. или ассигнац. 1344 руб. 70 коп., итого 24844 руб. 70 коп. и употреблено на воспитание детей 23 500 руб.

А всего по всем разделам с февраля 1837 г. по 1 января 1841 г. было в приходе 492653 руб. 49 коп., а в расходе 335253 руб. 64½ коп., затем к 1 января 1841 г. наличных капиталов, собственно малолетним принадлежащих, за выделом вдовы состояло – 157 399 руб. 74½ коп.

По третьему отделу о том, что состоит на 1 января 1841 г., три рубрики:

Недвижимое – недвижимое имение село Михайловское, где находится и часть малолетних, предполагается купить в пользу детей А. С. Пушкина, о чем делается ныне же представление в С.-Петербургскую дворянскую опеку.

Движимое – из числа движимого имения, рукописи проданы для напечатания С.-Петербургским книгопродавцам. Затем движимое имение состоит в печатных книгах и в рукописи, под заглавием «Материалы истории Петра I».

Денежный капитал – к 1 января 1841 г. состоит в наличных деньгах: а) собственно малолетним детям А. С. Пушкина принадлежащих 175 399 руб. 74½ коп., б) вдове выделенных на 4-ю часть 56 715 руб. 23½ коп., сверх того в долгу на книгопродавцах 24 750 руб., и книг изданных опекунством осталось нераспроданных примерно на 3900 руб. – 28650 руб., а всего вообще наличными, и в долгу состоящими 242 764 руб. 98 коп.

Результаты блестящие, достигнутые самим Пушкиным, т. е. продажей его сочинений, давшей грандиозную по тому времени цифру 263 938 руб. 48 коп.

IV

После отчета в своих действиях за 4 года Опека поставила и разрешила вопрос о судьбе движимого имущества Пушкина. 28 февраля 1841 г. (№ 15) опекунство обратилось в С.-Петербургскую дворянскую опеку с донесением:

…опекунство сие находя, что окончив главнейшие возложенные на него обязанности, а именно: издав в свет полностью сочинения А. С. Пушкина и продав право здешним книгопродавцам на издание посмертных сочинений его, и что сверх того, приводя к разрешению опеки сей к окончанию покупки фамильного села Михайловского в пользу детей Пушкина, отдаваемого с разрешения же опеки сей в непосредственное управление матери малолетних Наталье Николаевне Пушкиной, опекунство сие, находя с одной стороны сдать вдове Н.Н. Пушкиной некоторые предметы имущества, находившегося на сохранении у оного, а с другой открывшуюся вдове Пушкиной покупкою упомянутого имения возможность принять на свое сохранение те предметы, избавив тем опекунство сие от излишних расходов по сбережению их от оного, положило сдать вдове Н. Ник. Пушкиной следующие предметы:

1) Все движимое имущество, оказавшееся по смерти А. С.Пушкина. При чем по справке оказалось, что, во исполнение указа С.-Петербургской дворянской опеки от 11 февраля 1837 года, мы, опекуны, приступили к производству описи имущества его в присутствие двух посторонних свидетелей и при назначенном для того опекою заседателе оной г. Федорове, и нашли: а) что все движимое имущество, найденное в квартире покойного Пушкина, состоя из домашних весьма малоценных и повседневных в хозяйстве употребленных вещей и платья, что они были тогда же предоставлены употреблению первые его семейству, а вторые розданы вдовою служителям, б) что оставшиеся в рукописи бумаги покойного получили особое независящее от нас опекунов назначение, с) что оказавшейся в квартире покойного Пушкина библиотеке составлена особая подробная опись, д) что сверх того из собственных печатных сочинений покойного оказалось 107 экземпляров журнала Современник и 1775 экземпляров Истории Пугачевского бунта. А как сии последние экземпляры Пугачева сполна были проданы опекунством книгопродавцу Смирдину, то из оставшегося затем по смерти А. С. Пушкина движимого имущества состоят ныне только разные книги, запечатанные в 24-х ящиках, подробная опись которым имеется при делах. Каковое движимое имущество единственно состоящее в книгах и следует посему сдать под расписку на сохранение вдове Н. Н. Пушкиной.

2) Р.V опекун В.А.Жуковский сдал опекунству сему 9-ть рукописных книг подлинного оригиналу А. С. Пушкина, вышедших в свет при жизни его сочинений. Опекунство, сделав оным нумерацию, по которой оказалось, что в книгах тех имеет листов, в книге под № 1-м – 100, под № 2 – 108, под № 3 – 85, под № 4 – 78, под № 5 – 60, под № 6 – 59, под № 7—51, под № 8 – 49, под № 9–6, полагает сдать оные под расписку на сохранение вдове Пушкиной.

3) Г. опекун В. А. Жуковский сдал опекунству сему одну рукописную книгу под заглавием «Список посмертных сочинений Пушкина», назначенных к изданию, в ней 860 листов номерованных, писанных рукою писаря, полагает сдать книгу сию под расписку на сохранение вдове Н. Ник. Пушкиной.

4) Хотя г. опекун В. А. Жуковский передал опекунству сему оставшийся по смерти А. С. Пушкина оригинал напечатанных сочинений его под заглавием: «Материалы для истории Петра Великого» в шести частях, но опекунство сие при всем старании своем не могло продать книгопродавцам рукописи сей для издания оной в светVI, и не имеет надежды в скором времени продать оной, то равно полагает сдать упомянутую рукопись Н. Н. Пушкиной на сохранение оной с тем, что буде со временем представятся желающие на покупку оной, то вдова испросила бы на то разрешение по принадлежности.

5) Так как он же г. опекун В. А. Жуковский сдал в опекунство и оригинал посмертных сочинений А. С. Пушкина в 3-х частях, но как право на напечатание оригиналов тех продано книгопродавцам, Глазунову, Заикину и другим, то дать им знать, чтобы они книгопродавцы по окончании такого предпринятого ими издания сдали упомянутые имеющиеся у них оригиналы вдове Н. Н. Пушкиной.

6) Так как подлинная книга подписчиков на полные сочинения А. С. Пушкина по окончании ныне подписки представлена в опекунство сие, в коей значится 354 номерованных листа, то по миновании в оной надобности равно сдать и оную книгу под расписку Н. Н. Пушкиной на сохранение.

Дворянская опека все предположения опекунов утвердила, и по особой описи все вещи, находившиеся в опекун-совете, были переданы Наталье Николаевне Пушкиной.

«Материалы для истории Петра Великого» до сих пор еще не увидели света. Кое-какие части этой работы Пушкина за это время затерялись. Впервые все сохранившееся будет напечатано в издании сочинений Пушкина, которое в настоящее время подготовляется в Госиздате.

V

С документальными данными об имущественном положении Пушкина надо сопоставить изданное свидетельство приятеля, хорошо знавшего материальные дела Пушкина и одно время, в 1834 г., помогавшего поэту в их разрешении, – С. А. Соболевского. В феврале 1837 г. Соболевский находился в Париже и узнал о смерти Пушкина 11 или 12 февраля[1052]. В этот день Андрею Николаевичу Карамзину, бывшему в гостях у Смирновой, подали письмо из Санкт-Петербурга от матери, Е. А. Карамзиной. 24/12 февраля (т. е. вечером этого дня или на другой день после получения) Карамзин писал: «Я получил Ваше горестное письмо с убийственным известием, милая, добрая маменька, и до сих пор не могу опомниться. Сидя за столом у Смирновых, мне вручили ваше письмо, я переменился в лице, потому что только четыре дня тому назад получил последнее, но, увидя вашу руку и милой Сонюшки – успокоился; прочел, вскрикнул и сообщил Смирновым. Александра Осиповна горько плакала. Вечером собрались у них Соболевский, Платонов». На другой день, т. е. 25 февраля, Карамзин приписал к письму: «Сейчас выходит из комнаты Соболевский. Ему пришла в голову хорошая мысль: он предлагает открыть по России подписку для детей Пушкина и оставлять проценты с капитала до замужества дочерей и до полного возраста сына. Он будет об этом сам писать Жуковскому»[1053].

Соболевский написал это письмо и первоначально действительно адресовал его В. А. Жуковскому, но потом вспомнил о Плетневе и, признав, что он лучше Жуковского опечет интересы семьи Пушкина, заменил в обращении имя Жуковского именем Плетнева. В письме Соболевского два момента обращают особое внимание: суждения о жене Пушкина, Наталье Николаевне, о ее расточительности и бесхозяйственности и чрезвычайно пикантное мнение о непродолжительности популярности («народность») Пушкина: «быть может, Пушкин в потомстве не переживет и 25 лет». Вот тебе и дружественный ценитель пушкинских произведений.

Приводим целиком письмо Соболевского, извлеченное нами из собраний Онегинского музея, что ныне находится в составе Пушкинского Дома.

25/13 февраля. Париж

Любезный Петр Александрович (Василий Андреевич)! Третьего дня получили мы роковое известие о бедном нашем Пушкине. Первые минуты отданы нашему горю; но теперь дело не в том, чтобы горевать о нем; дело в том, чтобы быть ему полезным во оставшихся после него. Государь обещал умирающему высокое свое попечение о детях. Отец он добрый! Но у этого отца сирот много; он может оградить Пушкиных от недостатка, но уделить им избытка на счет прочих – он не может. Это бы дело России; а наше дело подстрекнуть, вызвать Россию на это!

Начну изложением дел покойного и дел отца его. Первые могли измениться с августа месяца, вторые вероятно остались в том же положении; они мне известны, потому что я руководствовал в них Александра, в то время, когда он брал их на себя.

А. Дела Александра. а) Он должен государю значительную сумму, но об этой сумме вероятно нам заботиться нечего. Частных долгов на нем больших не было, но много маленьких, особенно счетов в магазины, книжные лавки и пр.; вещи жены его заложены у некоторого Шишкина (Алексея Петровича); этот Шишкин самый добрый и честный ростовщик. Вообще, я не думаю, чтобы частных долгов (из коих притом большая часть Натальи Николаевны) было более 30 000 рублейVII. б) Имения собственно его, нет никакова; кроме участка в 80 душ псковских, оставшихся ему, брату и сестре после матери. Этот участок может стоить 15 000 рублейVIII.– Книги и право на его сочинения.

Б. Дела Сергея Львовича. У С. Л. 1100 душ в Нижнем Новгороде. 500 душ из оных малоземельных, оброчных, таких, из которых никаким хозяйством лучшего не сделаешь: 600 душ при достаточном числе земли хлебопашественные; ныне не лучше первых, но при малейшем хорошем хозяйстве могут быть улучшены. Цена первых не более 400 рублей за душу; вторым не более 500. И так, всего имения (имения, находящегося в самых нехозяйственных руках) на 600000 рублейIX. На этом имении долга казенного по С.-Петербургскому Опекунскому совету 250 000; частного, вероятно, нет и 50 000, ибо Сергею Львовичу никто многова не поверит; остается 300000 имения, беспрестанно убывающего в ценности по нехозяйственности хозяина.

Замечу здесь следующее для вашего сведения 1) не знаю, как распорядились Павлищевы, Лев и Александр об имении матери; я предлагал, а Александр соглашался отдать оное на участок сестры, но в этом могло помешать желание Льва иметь чистых денег, ибо эта мера, полезная их благосостоянию в будущем при смерти отца, – оставляла его (Льва) ныне при том же недостатке. 2) При свадьбе Александра, отец отдал ему в распоряжение 200 душ, из числа 500 худших; Александр их заложил и употребил 40000 на обзаведение, но эта отдача сделана отцом по доверенности, а имение следственно все осталось за Сергеем Львовичем. По незнанию своему он будет уверять вас, что имение отдано им сыну.

И так на что могут надеяться дети Пушкина?

1) ныне – на продажу его библиотеки; на постепенную продажу его сочинений напечатанных и на право перепечатывания.

2) В будущности – на наследство деда.

А. Библиотека Пушкина многова не стоит; эта библиотека не ученая, не специальная, а собрание книг приятного, общеполезного чтения; книги эти беспрестанно перепечатываются; делаются издания и лучше и дешевле; очень немногие из них годятся в библиотеки публичные. И так не думаю, чтобы их могло купить какое-нибудь правительственное место; а надобно их продать с аукциона, продать наскоро.

Для таких обыкновенных книг аукционная продажа выгодна, по незнанию толка в книгах публики. Книги же лучшие, солидные, стоящие денег, на этих аукционах разберем подороже мы сами. Мое мнение: первое узнать, кому из книгопродавцев остался должен Пушкин и за какие книги; вы легко уговорите их взять не деньгами, а назад книги самые, заплатив только те, которые попорчены. Bellizard и Haur порядочные люди; да при том и их выгода иметь скорее расчет. Надобно только, выдавая книги, просматривать, нет ли в них вписанного или отдельных записок.

Сочинения Пушкина, уже напечатанные им самим, продавать по мере надобности книгопродавцам, не принимая никаких обязательств на будущее.

Сочинения, коих права печатания проданы. Права эти следует привести в известность; тут, вероятно, можно уговорить купивших на сохранение времени и прочее.

Сочинения ненапечатанные и бумаги. После покойного, вероятно, осталась бездна переплетенных и непереплетенных тетрадей, записок и записочек. Все это следовало бы пересмотреть тщательно; найдется многое, чего Пушкин по разным каким-нибудь особенным видам, уничтоженным его смертью, не напечатал, но которое объяснит и пополнит и приведенные им в порядок его записки; и то, что пришлось бы вам об нем написать. Найдется многое, не имевшее продолжения, но уже полное само собою. Я желал бы, чтобы вы, Господа, оставили это до моего приезда, до мая. Я знаю многое, чего не знают другие, и мог бы быть полезным в этой переборке!

Б. О наследстве деда и говорить нечего. Долгу он более не сделает, ибо не сумеет; но если проживет, то неплатежом процентов может довести имение до продажи с аукциона или сам дойдет до того, что ему придется продать часть оного. Это случится необходимо года через три, если старик перенесет сделанные им потери.

Что же выходит в итоге? Продажа книг едва ли покроет долги покойного, погребение, первые издержки семьи; сочинения его, продаваемые мало по малу, будут приносить ежегодно нечто малое, которое может поступить в расход в прибавку тому, что угодно будет Государю назначить для сирот; ничего не составится целого, ибо и в хороших руках трудно бы этому составиться, а тем более в руках женщины не хозяйки – какова Н. Н. Умрет Сергей Львович, оставит имение расстроенное, трудное к дележу; кто будет это распутывать? Но положим, что и распутают; положим (а полагая это, надобно принять, что доходы будут умно распределяемы), что к совершеннолетию двух братьев и двух сестер имение очистится. Что же будет у них своего, на независимость первых, на приданое вторым? 550 душ нехороших, вероятно заложенных отчасти.

Тут нам заговорят о дядьях, тетках и прочих. Горько, очень горько зависеть от чужих капризов; скажут о царских милостях; но что может сделать Государь? Дать им воспитание и оградить их от недостатка до совершеннолетия, и только.

Вот, чего желал бы: 1) чтобы Плетнев, Жуковский и Вяземский немедленно составили опекунство, буде Пушкин не назначил его при смерти. 2) Чтобы узнать сейчас, на каком основании будет дана вдове и детям пенсия; надеюсь, что пенсии достаточно будет для жизни вдовы, для воспитания детей и что не нужно будет ни копейки из постепенной, 25-летней продажи его сочинений; а следственно 3) чтобы воспоследовало отречение от всех прав – на это, от кого следует. – 4) чтобы они занялись немедленно, при помощи всякого, кто благороден и грамотен, поставить Пушкину монумент, не каменный, не медный, а денежный, составить капитал, обеспечивающий независимую безбедность детей его; сыновей при вступлении в службу, дочерей при выдаче замуж. Этот капитал притом необходим, ибо при смерти С. Л. дела останутся в таком беспорядке, а самое имение природно разделено так, что законного раздела без денежных выдач сделать будет невозможно. Две половины имения неровны; один из участников должен будет доплачивать в уровень другому; а доплачивать уж верно не дело Льва Сергеевича.

О составлении этого капитала.

Составить этот капитал не так трудно, как оно может показаться с первого взгляда. Положим, что народность Пушкина не переживет законного права 25-летия на его сочинения и прекратится вместе (скоро после) с совершеннолетием его детей. Предположим, что содержание семьи и воспитание детей обеспечено царскими милостями и имением матери и родни ее и что ежегодно продается только на шесть тысяч прав*, что составит 150 000 без процентов, по крайней мере 300 000 с процентами. Это по крайней мере изъясняемо (?) следующим: в первые годы, то есть именно в те, на которые может по времени более нарасти, доход будет в четверо и пятеро, ибо тут продается и ненапечатанное, и собрание полных сочинений, а начатое непроданным; интерес публики возбужден самою смертью Автора.

Вот постоянное приращение, буде только не пройдут деньги сквозь пальцы и без прока. Тут могут быть еще побочные доходы: составление вами из его записок его жизнеописания; – издание в пользу капитала сборника вроде «Современника» и проч. Свежестью горя поощренные даяния родни, тетки Загряжской, бумажного фабриканта Гончарова и проч. Свежести этой не давайте поблекнуть и не надейтесь на нее.

Но теперь важнейшее, основанное на этой самой свежести.

В отдаленных местах, людям давно умершим, Державину и Карамзину, людям умершим просто, оставившим обеспеченные семейства, спустя долго после их смерти вздумали поставить монументы. На эти монументы собираются деньги; и хотя ни Державин, ни Карамзин никогда не были так народны, так завлекательны, как Пушкин, хотя они давно умерли и умерли тихо, хотя монументы поставятся там, где их большая часть поставителей не увидят, хотя Правительство (всем добрым у нас руководствующее), в это дело мешалось не горячо, или даже вовсе не мешалось, – а собраны значительные суммы. Неужели напротив того подписка не суетная, а истинно полезная, подписка не на камни, а на хлеб, в пользу имени народного, в горячности первого горя сделанная, распоряжаемая теми, в ком время не простудит его, подписка, которая должна быть отражением народной нашей гордости или даже нашего тщеславия – неужели такая подписка, открытая под влиянием Высочайшего имени, подкрепленная Его волею – не принесет многова и очень многова? Пушкин сказал бы: с мира по ниточке, бедному рубашка. Легко, очень легко сделать из этого дело придворное, дело правительственное, дело модное.

Да не будет это, однакоже, подаянием! Бог сохрани нас от этого. Пока мы живы – дети Пушкина нищими не будут; но да будет это изъявлением Русской благодарности к тому, кто так долго и так разнородно нас тешил; да будет это, как сказал я выше, монументом незабвенному; а за материальным документом недостатка не будет. Его имени на простом камне довольно.

Дорогой мой Плетнев! Письмо начато, как увидишь, на имя Жуковского; но я вспомнил, что есть старый опекун Плетнев, который рассчетнее и хлопотливее Жуковского, а поэтому и переводится на его имя. Прочти его, разжуй, пойми сам, а тут не сомневаюсь, чтобы ты не уразумил и прочих.

Главное 1) чтобы деньги не тратились по мелочам, 2) чтобы не простыло горе, 3) чтобы воспользоваться и горем жены, и благорасположением Государя на дело истинно основательное, полезное. Ради Христа, делайте и делайте, хоть что-нибудь.

Александра Осиповна, Гоголь, Карамзин и я горюем вместе; бедный Гоголь чувствует, сколько Пушкин был для него благодетелем; боюсь, чтобы это не имело дурного влияния на литературную его деятельность. Еще повторяю: пользуйтесь первым горем жены, чтобы взять ее в руки; она добра, но ветрена и пуста, а такие люди в добре ненадежны, во зле непредвиденны. Бог знает, что может случиться! Она может и горе забыть, и выйти замуж; привыкнуть к порядку, к бережливости, к распорядительности она не может. Пушкин, умирая, был к ней добр и благороден; большим охотником я до нее никогда не был, но крепко, крепко верую с ним вместе, что она виновата только по ветренности и глупости; а от ветрености и ребячества редкие и с тяжелых уроков оправляются. Государь верно даст достаточно на ее содержание, но без прихотей, без роскоши; а она к прихотям и роскоши слишком привыкла.

Все, что мы знаем об приготовившем страшное событие для нас темно и таинственно; о мужественной смерти друга нашего знаем мало и неподробно. Не ленись, мой милый Плетнев, и пиши мне об этом; тут лень – жесткость. Мальцов всегда знает мой адрес. Я сам буду в России непременно к концу мая, того требуют мои дела; а от моих дел могут зависеть со временем и чужие пользы. Мало остается тех, для кого (кроме дел) есть охота возвратиться в Россию. И то с каждым днем меньше. Прощай!

Твой Соболевский.

Документы

I. Жалованье чиновника [1054]

Документ 1

Письмо министра народного просвещения князя А. Н. Голицына к министру иностранных дел графу К. В. Нессельроде об определении воспитанников Лицея в Коллегию иностранных дел[1055]

Милостивый государь мой Граф Карл Васильевич

Его Императорское Величество всемилостивейше соизволил из числа выпущенных ныне из Императорского Царскосельского Лицея воспитанников, Князя Александра Горчакова, Сергея Ломоносова, Николая Карсакова, Барона Павла Гревеница, Вильгельма Кюхельбекера, Павла Юдина и Александра Пушкина, по засвидетельствованию Конференции Лицея об окончании ими курса наук с успехом, при похвальном поведении и добронравии, наградить первых пять чинами Титулярных Советников, а последних двух чинами Коллежских Секретарей и согласно желанию их определить в Коллегию Иностранных дел.

Сообщая о таковой Монаршей воле Вашему Сиятельству для надлежащего исполнения, честь имею уведомить вас, Милостивый Государь мой, что от меня приказано уже сим новопожалованным чиновникам явиться к вам, для принятия ваших приказаний касательно назначения им мест и должности. Что ж касается до определения им жалованья, то Государю Императору угодно было повелеть на случай неимения вакаций производить из них Титулярным Советникам каждому по осьми сот, а Коллежским Секретарям по семи сот рублей в год из Государственного Казначейства, впредь до помещения их на места с жалованьем; о чем и сообщена мною Высочайшая воля Г. Министру финансов.

Вследствие сего покорнейше прошу Ваше Сиятельство не оставить снестись от себя с Дмитрием Александровичем о производстве с сего числа помянутого жалованья тем из означенных семи чиновников, для коих не окажется в Коллегии Иностранных дел на сей раз праздной вакации с окладом, каковый не был бы ниже назначенного им по Высочайшему повелению. Равным образом, когда кто из них поступит впредь на таковую вакансию, то нужно будет вам сообщить также Г. Министру финансов тогда же, для прекращения выдачи ему нынешнего жалованья из Государственного Казначейства.

С совершенным почтением и таковою же преданностию честь имею быть

Вашего Сиятельства

покорнейшим слугою

Князь Александр Голицын

№ 1757-й

в Царском селе

Июня 10 дня

1817 года.

Документ 2

Присяжный лист А. С. Пушкина [1056]

Клятвенное обещание

Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Александру Павловичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорскаго Величества Всероссийскаго Престола Наследнику, который назначен будет, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества узаконенныя и впредь узаконяемыя по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и при том по крайней мере старатися споспешествовать все, что к Его Императорскаго Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может. О ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися, и всякую вверенную мне тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной, так и по особливой) определенной и от времени до времени Его Императорскаго Величества Именем от предуставленных надо мною Начальников, определяемым Инструкциям и Регламентам и Указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противно должности своей и присяги, не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как верному Его Императорскаго Величества подданному благопристойно есть и надлежит, и как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет.

В заключении же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь.

По сей форме присягал ведомства Государственной Коллегии Иностранных Дел 10-го класса Александр Сергеев сын Пушкин К присяге Приводил Сенатския церкви Священник Никита Полухтович 1817 года. Июня 15 дня.

При Сей Присяге Свидетелем был оной Коллегии Экзекутор Коллежский Советник Константинов.

Документ 3

Расписка А. С. Пушкина в расходной книге Коллегии иностранных дел о получении жалованья[1057]

Александру Пушкину из 700 р. оклада по 8 июля, по день увольнения его в отпуск, с 10 июня по расчету 53 р. 90 копеек.

Оные пятьдесят три рубля девяносто копеек получил коллежский секретарь Александр Пушкин.

Документ 4

Решение Коллегии иностранных дел о выдаче А. С. Пушкину на проезд тысячи рублей и распоряжение графа К. В. Нессельроде о том же[1058]

№ 1549-5 мая 1820

Копия

Его Императорское Величество Высочайше указать соизволил ведомства Государственной Коллегии Иностранных дел коллежскому секретарю Пушкину, отправляемому к главному попечителю колонистов южного края России, генерал-лейтенанту Инзову, выдать на проезд тысячу руб. ассигнациями из наличных в коллегии на курьерские отправления денег.

Подписано по сему: Граф Нессельрод.

Мая 4 дня

1820 года.

Верно. [Подпись].

Документ 5

Донесение А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел с просьбой выдать его жалованье титулярному советнику И. Алексеевскому [1059]

Следующее мне за минувшую генварскую треть жалование покорнейше прошу оную Коллегию выдать титулярному советнику Иосифу Алексеевскому, которую сумму я от него получил сполна мая 5-го дня 1820 г.

Коллежский секретарь Александр Пушкин.

Документ 6

Подорожная А. С. Пушкина, выданная в Коллегии иностранных дел[1060]

По указу Его Величества Государя Императора Александра Павловича Самодержца Всероссийского и прочая и прочая и прочая.

Податель сего, Ведомства Государственной коллегии иностранных дел Коллежский Секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к Главному попечителю Колонистов Южного края России, г. Генерал-Лейтенанту Инзову, почему для свободного проезда сей пашпорт из оной Коллегии дан ему в Санкт-Петербурге Майя 5-го дня 1820-го года.

Граф Нессельроде.

У сего Его Императорского Величества Государственной Коллегии иностранных дел печать.

Секретарь Яковлев.

№ 2295.

Документ 7

Письмо И. Н. Инзова к графу И. А. Каподистрии о А. С. Пушкине[1061]

7600 – [Получено] 1 май 1821

Секретное

Милостивый Государь, граф Иван Антонович!

На почтеннейший отзыв Вашего Сиятельства от 14-го/2б-го апреля я приемлю честь уведомить вас, Милостивый Государь, что присланный ко мне из С.-Петербурга коллежский секретарь Пушкин, живя в одном со мной доме, ведет себя хорошо и при настоящих смутных обстоятельствах не оказывает никакого участия в сих делах. Я занял его переводом на российский язык составленных по-французски молдавских законов, и тем, равно другими упражнениями по службе, отнимаю способы к праздности.

Он, побуждаясь тем же духом, коим исполнены все парнасские жители к ревностному подражанию некоторым писателям, в разговорах своих со мною обнаруживает иногда пиитические мысли. Но я уверен, что лета и время образумят его в сем случае и опытом заставят признать неосновательность умозаключений, посеянных чтением вредных сочинений и принятыми правилами нынешнего столетия.

В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании терпит, однако ж, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии. По сему уважению я долгом считаю покорнейше просить распоряжения вашего, Милостивый Государь, к назначению ему отпуска здесь того жалованья, какое он получал в Санкт-Петербурге.

Ожидая на сие благосклонного уведомления Вашего Сиятельства, с истинным почтением и совершенною преданностью имею честь быть,

Милостивый Государь, Вашего Сиятельства

покорнейший слуга

Иван Инзов.

Апреля 28 дня

1821.

Кишинев.

Документ 8

Отношение министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде к полномочному наместнику Бессарабской области И. Н. Инзову о посылке А. С. Пушкину жалованья [1062]

№ 171 [Получено] 4 Июля 1821

Милостивый Государь мой Иван Никитич!

Имею честь препроводить при сем к Вашему Превосходительству из числа шести сот девяноста трех рублей, причитающихся в жалованье находящемуся при Вас Коллежскому секретарю Пушкину за Майскую и Сентябрьскую прошлого 1820-го и за Генварскую сего года трети, за вычетом из оных на платеж Почтамту страховых шести рублей, восмидести шести копеек с четвертью, и за промен серебра восмидесяти трех копеек трех четвертей, остальные ассигнациями шесть сот восемдесят пять рублей и серебром тридцать копеек, прося вас, Милостивый Государь мой, приказать выдать оные Г. Пушкину под росписку и о получении сей суммы меня уведомить.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Превосходительства

Покорнейшим слугою

Г. Нессельроде

№ 3768.

Июня «10» дня 1821-го Года.

Его прев[осходительст]ву Н. И. Инзову.

Документ 9

Отношение графа К. В. Нессельроде к И. Н. Инзову о посылке А. С. Пушкину жалованья [1063]

№ 325. [Получено] 20. Октября 1821.

Милостивый Государь мой Иван Никитич[!]

Препровождая при сем к Вашему Превосходительству ассигнациями двести двадцать пять рублей и серебром восемдесят пять копеек из числа двух сот тридцати одного рубля, следующих в жалованье за Майскую сего года треть состоящему при вас Коллежскому Секретарю Пушкину, за заплатою из них страховых почтамту двух рублей двадцати восьми копеек с половиною и за промен серебра двух рублей восьмидесяти шести копеек с половиною, покорнейше прошу вас, Милостивый Государь мой, приказать отдать сии деньги упомянутому чиновнику и о получении оных меня уведомить.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть,

Вашего Превосходительства

покорнейшим слугою

Г. Нессельроде

№ 5906.

Сентября «29» дня 1821 года.

Его Пр[евосходительст]ву И. Н. Инзову.

Документ 10

Расписка А. С. Пушкина в получении жалованья[1064]

1821 Года Октября 22 дня Прислынныя от Господина Статс-Секретаря Графа Нессельрода к Господину Исправляющему должность Полномочнаго Наместника Бессарабской Области Генерал-Лейтенанту Инзову принадлежащий мне из Государственной Коллегии Иностранных дел за Майскую сего Года треть в жалованье двести двадцать пять рублей Ассигнациями и серебром восемдесят пять копеек получил Александр Пушкин.

Документ 11

Отношение И. Н. Инзова к графу К. В. Нессельроде о вручении А. С. Пушкину жалованья[1065]

№ 5775.– [Получено] 29-го Ноября 1821.

Милостивый Государь,

Граф Карл Васильевич!

Отправленных при почтеннейшем отношении ко мне Вашего Сиятельства № 5906, следующих в жалованье за Майскую сего года треть состоящему при мне Коллежскому Секретарю Пушкину, за уплатою в почтовый доход однопроцентных, остальныя двесте двадцать пять рублей ассигнациями и серебром восемьдесят пять копеек, ко мне исправно доставлены и отданы по принадлежности Г. Пушкину, в получении коих истребованную от него росписку при сем приемлю честь препроводить.

С истинным почтением и совершеною преданностию честь имею быть,

Милостивый Государь,

Вашего Сиятельства

Покорнейший слуга

Иван Инзов

№ 5226.

22 Октября 1821.

Кишинев.

Его Сият[ельст]ву Г[рафу] К. В. Нессельроду.

Документ 12

Расписка А. С. Пушкина в получении прогонных «на саранчу»[1066]

Одесса Майя 23 дня 1824 Года. По случаю отправления меня для собрания сведений о саранче в Уездах: Херсонском Александрийском и Елисаветградском, на уплату прогонов за две почтовыя лошади примерно четыреста рублей Ассигнациями от Казначея Титулярнаго Советника Архангельскаго

Получил Коллежский

Секретарь Александр

Пушкин

400 р.

Документ 13

Прошение А. С. Пушкина об отставке[1067]

Пол[учено] 8-го июня 1824.

Всепресветлейший, Державнейший,

Великой Государь Император Александр Павлович, Самодержец Всероссийской, Государь Всемилостивейший.

Просит Коллежской Секретарь Александр Пушкин, а о чем, тому следуют пункты:

1.

Вступив в службу Вашего Императорского Величества из Царско-Сельского Лицея с чином Коллежского Секретаря в 1817 году, июня 17 дня в Коллегии иностранных дел, продолжал оную в Санкт-Петербурге до 1820 году, потом волею Вашего Императорскаго Величества откомандирован был к уполномоченному наместнику Бессарабской области.

2.

Теперь, по слабости здоровья не имея возможности продолжать моего служения, всеподданейше прошу

3

Дабы Высочайшим Вашего Императорскаго Величества указом повелено было сие мое прошение принять и меня вышеимянованнаго от службы уволить

4

Всемилостивейший Государь, прошу Ваше Императорское Величество о сем моем прошении решение учинить. Июня 2 дня 1824 года, Одесса.

К подаче подлежит через Новороссийскаго Генерал-Губернатора и полномочнаго наместника Бессарабской области в Государственную Коллегию иностранных дел.

Сие прошение сочинял и писал Коллежской Секретарь Александр Сергеев сын Пушкин.

Документ 14

Высочайший указ об увольнении А. С. Пушкина «вовсе от службы»[1068]

№ 3939 – [Получено] 10-го Июля 1824.

Его Императорское Величество Высочайше повелеть соизволил находящегося в ведомстве Государственной Коллегии Иностранных дел Коллежского Секретаря Пушкина уволить вовсе от службы.

Подписан по сему: Граф Нессельрод.

С подлинным верно: Секретарь <нрзб.>

Июля 8 дня

1824 года.

Документ 15

Расчет следуемого А. С. Пушкину на момент увольнения жалованья[1069]

Коллежскому Секретарю А. Пушкину жалованья из государственных доходов, из 700 руб. оклада в год, с 1-го Мая по 8-е Июля, т. е. по день увольнения его вовсе от службы, за 2 месяца и 7 дней по рассчету 128 р. 97I/2 к.

Документ 16

«Подписка» А. С. Пушкина о следовании по предписанному маршруту во Псков и получении денег на прогоны[1070]

КП218

5

К № 4844

Нижеподписавшийся Сим обязывается по данному от Г-на Одесскаго Градоначальника Маршруту без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в Губернский Город Псков, не останавливаясь нигде на пути по своему произволу; а по прибытии в Псков явиться лично к Г-ну Гражданскому Губернатору.

Одесса 29 [июля] дня 1824.

Коллежской секретарь Александр

Пушкин

Р. Б.

По Маршруту от Одессы до Пскова изчислено верст 1621. На сей путь прогонных на три лошади Триста восемь десят девять руб. четыре коп.

получил коллежской секретарь Александр Пушкин 389 р. 4 коп.

Документ 17

Прошение А. С. Пушкина А. Х. Бенкендорфу о чине, службе, издании журнала и «Истории Петра I»[1071]

Заботливость истинно отеческая Государя Императора глубоко меня трогает. Осыпанному уже благодеяниями Его Величества, мне давно тягостно мое бездействие. Мой настоящий чин (тот самый, с которым выпущен я был из Лицея) к несчастию представляет мне препятствие на поприще службы. Я считался в Иностранной Коллегии от 1817-го до 1824-го года; мне следовали за выслугу лет еще два чина, т. е. титулярного и коллежского асессора; но бывшие мои начальники забывали о моем представлении. Не знаю, можно ли мне будет получить то, что мне следовало.

Если Государю Императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю Его Величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и Правительству нет надобности иметь свой официальный Журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо.

С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению.

Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших Государственных Архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание Историографа после незабвенного Карамзина; но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и Его наследников до Государя Петра III.

[Под текстом резолюция А. Х. Бенкендорфа, карандашом:]

Написать г[ра]фу Нессельроду, что Государь велел его принять в Иностранную коллегию, с позволением рыться в старых архивах, для написания Истории Петра Первого. Не угодно ли будет г[ра]фу испросить или самому назначить Пушкину жалованье.

Документ 18

Письмо А. Х. Бенкендорфа графу К. В. Нессельроде об определении А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел и дозволении работать в архивах[1072]

Милостивый Государь Граф Карл Васильевич.

Его Величество Государь Император Высочайше повелеть мне изволил уведомить Ваше Сиятельство, чтобы Вы, Милостивый Государь, определили в Государственную Коллегию Иностранных Дел известного нашего поэта, Титулярного Советника[1073]Пушкина, с дозволением отыскивать в архивах материалов для сочинения Истории Императора Петра Первого.

Долгом считаю присовокупить к сему всепокорнейше мою просьбу назначить Г. Пушкину жалованье.

С совершенным почтением и искреннейшею преданностию честь имею быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга

А. Бенкендорф.

№ 3716

23 Июля 1831.

Его Сият[ельству] Графу

К. В. Нессельроде.

Документ 19

Всеподданнейший доклад графа К. В. Нессельроде с запросом о чине А. С. Пушкина[1074]

О Коллежском Секретаре

Пушкине.

Генерал-Адъютант Бенкендорф объявил мне Высочайшее повеление Вашего Императорского Величества об определении в Государственную Коллегию Иностранных дел известного нашего поэта, Коллежского Секретаря Пушкина, с дозволением отыскивать в Архивах материалы для сочинения Истории Императора Петра первого.

Я осмеливаюсь испрашивать Высочайшего разрешения, каким чином определить Пушкина в Коллегию.

Г[раф] Нессельроде.

[Помета внизу: ] Докладывано в Москве Ноября 14 дня 1831 года.

Документ 20

Объявление графом К. В. Нессельроде Высочайшего повеления об определении А. С. Пушкина на службу[1075]

Государь Император Высочайше повелеть соизволил отставного коллежского секретаря Александра Пушкина принять в службу тем же чином и определить его в Государственную Коллегию иностранных дел.

(подп.) Граф Нессельрод.

В Москве.

Ноября 14 дня

1831 года.

На копии написано верно. Секретарь Котов.

с копиею скрепил повытчик [подпись].

Документ 21

Всеподданнейший доклад графа К. В. Нессельроде о пожаловании А. С. Пушкину чина титулярного советника[1076]

О Коллежском Секретаре Пушкине.

Вашему Императорскому Величеству благоугодно было повелеть определить Коллежского Секретаря Пушкина в Коллегию Иностранных Дел тем же чином, оставив производство его в следующий чин до 6-го декабря. Пред наступлением сего времени я осмеливаюсь испрашивать Всемилостивейшего соизволения на пожалование Пушкина в Титулярные Советники.

[Помета внизу: ] Докладывано в С. Петербурге декабря 3 дня 1831 года.

[Помета на левом поле: ] Высочайшее соизволение последовало.

Документ 22

Определение о принятии А. С. Пушкина на службу в Коллегию иностранных дел[1077]

1831 г. декабря в 4 день, по указу Его Императорского Величества в Государственной Коллегии Иностранных Дел, во исполнение Высочайшего Е[го] И[мператорского] В[еличества] указа, объявленного сей Коллегии г. Вице-Канцлером, в 14 день минувшего Ноября, в котором написано:

«Государь Император Высочайше повелеть соизволил: отставного Коллежского Секретаря Александра Пушкина принять в службу тем же чином, и определить его в Государственную Коллегию Иностранных Дел», определено: оного Коллежского Секретаря Александра Пушкина считать в ведомстве сей Коллегии, привести его на верность службы к присяге и взять надлежащую подписку о непринадлежности к тайным обществам.

[Подпись].

[На поле помета: ] Подлинное определение получил: [подпись].

Документ 23

Объявление графом К. В. Нессельроде высочайшего повеления о пожаловании А. С. Пушкину чина титулярного советника[1078]

Копия:

[Канцелярские пометы: ] № 8370.– [Исполнено] 7 декабря 1831.

Государь Император Всемилостивейше пожаловать соизволил состоящего в ведомстве Государственной Коллегии Иностранных Дел, Коллежского Секретаря Пушкина в Титулярные Советники.

(подп[ись]:) Граф Нессельроде.

в С. Петербурге

декабря 6 дня

1831 года.

С подлинным верно: Статский Советник [подпись].

Документ 24

Извещение Департамента хозяйственных и счетных дел казначею МИДа М. И. Губину о внесенных А. С. Пушкиным деньгах [1079]

Министерство

Иностранных дел Департамент

Хозяйственных и Счетных дел

Отделение <…>

Стол <…>

9 генваря

1832 [в документе ошибочно: 1833]

№ 116

Г. Казначею М. И. Д. 7 класса Губину.

Состоящий в ведомстве М. И. Д. тит[улярный] сов[етник] Александр Пушкин, произведенный в сей чин по Высочайшему Е[го] И[мператорского] В[еличества] указу, объявленному Его Сия[тельством] Вице-канцл[ером] в 6-й день декабря 1831 года, доставил в 1 Отделение сего Департ[амента] следующие за сие повышение на законном основании деньги, а именно: месячного жалованья для составления пенсионного капитала 50 р., пошлин за гербовую бумагу 12 р., с чина 2 р. 1 к., за напечатание патента 1 р. 25 к., за пергамент 2 р. 50 к., за приложение государственной печати] и за воск 4 р. 50 к., а всего 72 р. 26 к. Вследствие сего Департамент] Хозяйственных] и С[четных] дел предписывает В[ашему] В[ысокоблагородию] принять сии деньги от 1 Отделения Депар [тамента], записав их в приход к общим М. И. Д. суммам.

Документ 25

Обязательство А. С. Пушкина не принадлежать к масонской ложе и тайному обществу[1080]

Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что я ни к какой масонской ложе и ни к какому тайному обществу ни внутри Империи, ни вне ее не принадлежу и обязываюсь впредь оным не принадлежать и никаких сношений с ними не иметь.

Титулярный советник Пушкин

Документ 26

Письмо А. С. Пушкина к графу А. Х. Бенкендорфу о назначении ему жалованья[1081]

[Пометы: ] [Отвечено] 9 мая 1832. [№] 1598

Писано г. министру иностр [анных] дел, 10-го мая, № 2468

[Перевод:]

Генерал,

Его Величество, удостоив меня вниманием к моей судьбе, назначил мне жалованье. Но так как я не знаю, откуда и считая с какого дня я должен получать его, то осмеливаюсь обратиться к Вашему превосходительству с просьбой вывести меня из неизвестности. Благоволите простить мою докучливость и отнестись к ней со свойственной вам снисходительностью.

Остаюсь с уважением, генерал, Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга

Александр Пушкин.

3 мая 1832.

Документ 27

Всеподданнейший рапорт графа К. В. Нессельроде о жалованье А. С. Пушкину[1082]

[Канцелярские пометы: ] Копия.

№ 746.– [Получена копия] 6 июля 1832.

О назначении жалования Титулярному Советнику Пушкину.

Генерал-Адъютант Бенкендорф объявил мне Высочайшее повеление о назначении из Государственного Казначейства жалованья Титулярному Советнику Пушкину со дня определения его в ведомство Министерства Иностранных Дел. По мнению Генерал-Адъютанта Бенкендорфа, в жалованье Пушкину можно было бы положить пять тысяч рублей в год.

Я осмеливаюсь испрашивать по сему Высочайшего повеления Вашего Императорского Величества.

Граф Нессельрод.

Июля 4 дня

1832-го.

Верно: Главный журналист Юкин.

Докладывано июля 4 дня 1832 года.

Читал младший журналист Вишневский.

[На левом поле, как резолюция: ] На подлинном написано: Высочайше повелено требовать из Государственного Казначейства с 14-го Ноября 1831 года по пяти тысяч в год на известное Его Императорскому Величеству употребление, по третям года, и выдавать сии деньги Титулярному Советнику Пушкину. [Подпись: ] Граф Нессельрод.

Документ 28

Высочайший указ Придворной конторе о пожаловании А. С. Пушкину звания камер-юнкера[1083]

Указ Придворной Конторе.

Служащих в Министерстве Иностранных дел Коллежского Асессора Николая Ремера и Титулярного Советника Александра Пушкина Всемилостивейше пожаловали Мы в звание Камер – Юнкеров Двора Нашего.

Николай.

в С. Петербурге

31 декабря 1833.

[Приписка: ] Слушано Генваря 2-го дня 1834 года и определено: подлинный Имянный Высочайший Указ приобщить к прочим, а копии с оного взять в Экспедицию и таковые препроводить в Правительствующий Сенат при доношении и в ведение Г. Обер Камергера при отношении, вновь пожалованных внеся в список, о доставлении об них формулярных списков, отнестись в Министерство Иностранных дел.

Иван Яников.

II. Книгоиздание

Документ 29

Всеподданнейший доклад графа Е. Ф. Канкрина о выделении А. С. Пушкину ссуды на издание «Истории Пугачева»[1084]

Генерал-адъютант граф Бенкендорф от 4 сего марта сообщил Министру финансов, что камер-юнкер Пушкин, не имея способа, независимо от книгопродавцев, приступить к напечатанию написанного им сочинения, под заглавием «История Пугачева», утруждал Ваше Императорское Величество всеподданнейшею просьбою о выдаче ему из казны заимообразно 20 т.р. ассигнациями, с тем, что он приемлет на себя обязанности выплатить сумму сию в течение двух лет, по срокам, которые угодно будет назначить, и что Ваше Императорское Величество Высочайше повелеть соизволили выдать Пушкину 20 т.р. на упомянутом основании.

Как Пушкин обязывается сумму сию уплатить в два года, то министр финансов по уважению краткости срока, равно и того, что ссуда предназначена для напечатания книги, полагал бы произвести ссуду сию без процентов и без вычета в пользу увечных с возвратом в течение двух лет по равным частям по прошествии каждого года, и на сем основании имеет счастие представить к Высочайшему подписанию проект указа.

Генерал от инфантерии граф Канкрин.

Министерство Финансов

Особая Канцелярия

По кредитной части

О ссуде камер-юнкеру

Пушкину 20 / т. руб. на

напечатание

истории Пугачева

Документ 30

Счет за печатание «Истории Пугачевского бунта» А. С. Пушкина [1085]

Счет

Во что обошлось напечатание Истории Пугачевского Бунта (41 % листа), в числе 3000 экземпляров

(Подп.) Фактор Типографии И. Граффа.

Документ 31

Счет бумажной фабрики Е. Н. Кайдановой и обязательство А. С. Пушкина об уплате по нему денег[1086]

От Конторы

бумажной фабрики

Действительной

Статской Советницы

Е. Н. Кайдановой

1836 года Октября 28 дня

Счет

Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину на поставленную бумагу

Управляющий конторою А. Шателен.

[Рукой Пушкина:]

Оные две тысячи четыреста сорок семь рублей обязуюсь заплатить в исходе нынешнего 1836 года.

А. Пушкин. 28 октября 1836.

Документ 32

Счета за печатание журнала «Современник»[1087]

1

А. С. Пушкину

Щет из Гуттенберговой типографии

2

Щет из Гуттенберговой типографии

3

А. С. Пушкину Щет из Гуттенберговой типографии

4

Счет Пушкину за переплет книг «Современника»

Счет

От мастерских Императорского Санктпетербургского воспитательного Дома Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.

Ноября 11-го дня 1836 г.

Документ 33

Оплата счета за переплет[1088]

Счет Шаблона

Счет

Переплетено в бумажку Современник № IV, 900 книг по 10 коп., итого 90 руб.

Что действительно из Гуттенберговой Типографии 900 книг IV № Современника отданы мастеру Шаблону и им доставлены А. С. Пушкину, в том свидетельствую статский советник И. Гр.

4 Января 1837.

NB. Сии 900 экз. переплетены по 10 к. по предварительному извещению о сем Александра Сергеевича при наступивших тогда праздниках.

И. Гр.

Сколько мне известно, покойный Александр Сергеевич, заплатив из этой суммы г-ну Шаблону пятьдесят рублей, и следственно оставил неуплаченными сорок рублей!

А. Краевский[1089]

28 авг. 1837.

Получено от опекуна графа Строганова по делу покойного А. С. Пушкина спольна по сему счету.

Переплетчик Шаблон

III. Долги

Документ 34

Высочайший указ о предоставлении А. С. Пушкину в ссуду тридцати тысяч рублей[1090]

Господину министру финансов.

Служащему в Министерстве Иностранных Дел камер-юнкеру коллежскому асессору[1091] Пушкину всемилостивейше повелеваю выдать в ссуду из Государственного казначейства тридцать тысяч рублей с обращением в уплату сей суммы выдаваемых Пушкину из Казначейства на известное мне употребление пяти тысяч рублей в год.

На подлинном подписано собственною Его Императорского Величества рукою:

Николай.

Калиш.

16 (28) Августа 1835 г.

Документ 35

Письмо А. С. Пушкина Е. Ф. Канкрину с предложением имения Кистенево в уплату долга казне[1092]

Милостивый Государь

Граф Егор Францович.

Ободренный снисходительным вниманием, коим Ваше Сиятельство уже изволили меня удостоить, осмеливаюсь вновь беспокоить вас покорнейшею моею просьбою.

По распоряжениям, известным в министерстве Вашего Сиятельства, я состою должен казне (без залога) 45000 руб., из коих 25000 должны мною быть уплачены в течении пяти лет.

Ныне, желая уплатить мой долг сполна и немедленно, нахожу в том одно препятствие, которое легко быть может отстранено, но только вами.

Я имею 220 душ в Нижегородской губернии, из коих 200 заложены в 40 000[1093]. По распоряжению отца моего, пожаловавшего мне сие имение, я не имею права продавать их при его жизни, хотя я могу их закладывать как в казну, так и в частные руки.

Но казна имеет право взыскивать, что ей следует, несмотря ни на какие частные распоряжения, если только оные Высочайше не утверждены.

В уплату означенных 45000 осмеливаюсь предоставить сие имение, которое верно того стоит, а вероятно и более.

Осмеливаюсь утрудить Ваше Сиятельство еще одною, важною для меня просьбою.

Так как это дело весьма малозначуще и может войти в круг обыкновенного действия, то убедительнейше прошу Ваше Сиятельство не доводить оного до сведения Государя Императора, который, вероятно, по своему великодушию, не захочет таковой уплаты (хотя оная мне вовсе не тягостна), а может быть и прикажет простить мне мой долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое и затруднительное положение: ибо я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости, что и может показаться неприличием, напрасной хвастливостию и даже неблагодарностию.

С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, Милостивый Государь, Вашего Сиятельства покорнейшим слугою

Александр Пушкин.

6-го Ноября 1836 г.

Документ 36

Письмо министра финансов Е. Ф. Канкрина А. С. Пушкину о невозможности приобретения принадлежащих ему душ Государственным казначейством[1094]

Министерство Финансов

Особенная Канцелярия По Кредитной части

Отделение 3

Стол 1

21 ноября 1836

№ 6659

Касательно принятия имения за долг государственному Казначейству.

Милостивый Государь мой,

Александр Сергеевич!

Касательно предположения Вашего, изъясненного в письме Вашем от 6-го сего Ноября, об обращении принадлежащих Вам 220 душ в Нижегородской Губернии, из коих 200 заложены в 40/т. руб., в уплату 45/т. руб., должных Вами Государственному Казначейству, имею честь сообщить, что с моей стороны полагаю приобретения в казну помещичьих имений вообще неудобными, и что во всяком подобном случае нужно испрашивать Высочайшее повеление. Имею честь быть с совершенным почтением

Вашим, Милостивый Государь мой,

покорным слугою

Гр. Канкрин.

Его Высок[о]б[лагородию] А. С. Пушкину.

Документ 37

«Книга для записывания получаемых квитанций Опекунского совета в уплачиваемых по займам сумм 5-го класса и кавалера Сергея Львовича Пушкина и Александра Сергеевича Пушкина»[1095]

[23] Копия

№ 8059

За 1-й, 2-й, 3-й срок

1835 году Марта 29 дня в Московском Опекун[ском] Совете принято по обязательству, данному на 37 л. от 10-го класса Александр[а] Сергеевича Пушкина 1831 года Фев[раля] 5 дня за уплатою – руб[.] – ко[п.] в остальные – руб. – ко[п.] ныне еще получено в уплату

Директор [подпись].

Экспедитор [подпись].

Казначей Войцеховский.

[24] Копия

№ 7338

по 4-й срок

7 Мая получено.

1836 году апреля 6 дня в Московском Опекун[ском] Совете принято по обязательству, данному на 37 лет от 10-го класса Александр[а] Сергеевича Пушкина 1831 года Февраля 5 дня, в 40 000 руб. за уплатою 1261 руб. – коп. в остальные – руб. – коп. ныне еще в уплату

Директор [подпись].

бухальтера помощ[ник] Михайлов.

На станцию абрамово

Нижегор[одской] Губернии.

Поверенному

Господину Пеньковскому.

Документ 38

Записка императора о милостях семье Пушкина[1096]

1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочери по замужество.

4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать на казенный щет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 т. [р.].

Документ 39

Список кредиторов Пушкина, удовлетворенных в 1837 г.[1097]

Выплаты по долгам, не вошедшим в основной список Архива опеки[1098]

Приложения

Пушкин-экономист. Неизданные заметки о кредите и налоге

П. Е. Щеголев

I

Пушкин наделил своего героя Евгения Онегина вкусом к экономическим вопросам; этим вкусом отличался и сам Пушкин. В лицее Пушкин учился понемногу, чему-нибудь и как-нибудь, и в том числе и политической экономии у проф. Куницына. Здесь он познакомился и с основными положениями Адама СмитаI. Смит пользовался огромной популярностью в России первой четверти XIX века и был в большой чести у декабристов – Пестеля, М.П.Бестужева-Рюмина, А. Бестужева, Репина, фон-дер-Бригина, Крюкова и многих, многих других. Изучение Адама Смита могущественно повлияло на миросозерцание Н. И. Тургенева и глубоко отразилось на его книге «Опыт теории налогов» (1-е издание в 1818, 2-е – в 1819 г.II). Н. И. Тургенева Пушкин хорошо знал лично и, конечно, читал его книгу. В «Отрывках из романа в письмах» Пушкин дает характеристику как раз 1818 г. «Умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 г. В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг; нам неприлично было танцовать и некогда заниматься дамами. Это все переменилось. Французская кадриль заменила Адама Смита»[1099]. Онегин, в 1818 г. переживавший свою раннюю молодость, из этой эпохи вынес некоторое пристрастие и понимание экономических вопросов по Адаму Смиту, конечно. Отсюда – известная характеристика Онегина в романе Пушкина. Онегин

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог[1100].

Черновой вариант последних двух стихов:

Отец с ним спорил с полчаса

И продавал свои леса[1101].

Экономическая прозорливость Пушкина была оценена Фридрихом Энгельсом. 29 октября 1891 г. Энгельс писал своему русскому корреспонденту Даниэльсону: «Очень интересны ваши заметки по поводу того кажущегося противоречия, что у вас хорошая жатва не всегда означает необходимым образом понижение хлебных цен. Когда мы изучаем таким образом реальные экономические отношения в различных странах и на различных ступенях цивилизации, то какими странно ошибочными и недостаточными кажутся нам рационалистические обобщения XVIII века, – хотя бы, например, доброго Адама Смита, который принял условия, господствовавшие в Эдинбурге и окрестных шотландских графствах, за нормальные для целой вселенной. Ваш Пушкин уже знал это, как и то, почему

Не нужно золота ему

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог»III.

Энгельс читал по-русски, и «Евгений Онегин» был книгой, по которой он и Маркс учились русскому языку. В частности, цитированная строфа из «Онегина» имела большой успех у Маркса и Энгельса. Маркс упоминает о Пушкине в его отношении к Адаму Смиту в своем сочинении «К критике политической экономии». В хранящихся в Институте Маркса-Энгельса тетрадях Маркса, записях и письмах попадаются цитаты из Пушкина, как раз из строфы, о которой идет речьIV.

II

Пушкин не оставался безразличным к экономическим вопросам, которые ставила окружающая его обстановка, и, когда он выступил в 1836 г. как редактор и издатель журнала «Современник», он отвел известное место в журнале и экономическим вопросам.

Среди «новых книг» «Современник» отмечал такие издания по экономике, как специальное «Обозрение сельского хозяйства удельных имений в 1832, 1833 гг…»V, изданное Департаментом уделов, или сочинение Александра Путяты «Опытный помещик, или вернейший руководитель господ владельцев к увеличению доходов с недвижимых имений в три или четыре раза более обыкновенного»VI. Во второй книге «Современника» Пушкин напечатал довольно пространный разбор «Статистического описания Нахичеванской провинции»VII; в третьей книге он поместил большую статью о «Государственной внешней торговле 1835 года»VIII.

Пушкин, издатель-редактор «Современника», желал появления экономических статей в своем журнале и получал немало предложений от экономистов-практиков. Так, незадолго до смерти крупнейший деятель российско-американской компании К. Хлебников предложил Пушкину статью о русских владениях в Америке. Пушкин не прочь был напечатать статью на тему о строительстве железных дорог в России. Он был против того, чтобы строительством занималось правительство, он считал это делом частных лиц и на этом основании отклонил присланную ему статью военного инженера Волкова.

III

Перед нами полулист бумаги верже с водяными линейками и водяным знаком «1829». Записана карандашом одна сторона листа; другая– чистая, на ней красными чернилами помечена цифра – 69. Когда после смерти Пушкина жандармы разбирали его бумаги, они ставили свою пометку. Цифра 69 – так называемая жандармская пометка.

Лист заполнен не сплошь; оставлены поля на треть страницы. Карандашом Пушкин набросал мысли по вопросам о кредите и налоге. Вот точное воспроизведение текста с сохранением орфографии и расположения подлинника:

Конечно никто не изобретал кредита (доверенности). Он произтекает сам собою, как условие, как сношение. Он родился при первом меновом обороте —

Необходимое условие

Возвращение капитала не есть, конечно, господствующая мысль при частном кредите, но умножение оного посредством процентов. – У людей торговых капиталаIX разделены на мелкия части.—

Сам по себе налог слеп и падает без разбора на все состояния. – Нет, налог может отозваться во всех состояниях, но обыкновенно падает на одно – (отсель ошибка физиократов или налога на землю, падающего на земледелие, и нечувствительного множеству других сословий. —

Пушкин не развил своих взглядов, а только наметил, но экономическую мысль его заметок надо связать теснейшим образом с рассуждениями его приятелей-декабристов, М.Ф.Орлова и Н. И. Тургенева.

IV

Орлов, с которым Пушкин был особенно близок в годы кишиневской его ссылки, – своеобразный мыслитель и энергичный деятель первых лет движения, оборванного 14 декабря 1825 г., отошедший затем от него и отделавшийся сравнительно легко – оставлением не у дел. Крупный помещик, он занимался изучением политической экономии и в 1833 г. напечатал книгу «О государственном кредите» (без имени автора, Москва, дозволено цензурой 23 августа 1833 г.)X. Эта книга сильно пострадала от цензуры. Для своих друзей Орлов вплел в печатные экземпляры прокладные листы, на которых вписал не пропущенные цензором места.

Изучение теории и практики государственного кредита создало у Орлова почти навязчивую идею о государственном кредите как единственном средстве «преуспеяния» государств. Указывая на общераспространенность мнения о кредите как достоянии исключительно конституционных государств, Орлов считает возможным блага государственного кредита усвоить и монархическому правлению. «Мы предпочли факты положительные всем отвлеченностям теории и убедились, что кредит доступен также и самодержавию», – пишет Орлов и тут же определяет, какому самодержавию: «покровительствующему просвещению и образованию богатств»XI. Понятие просвещения развито Орловым подробно, но его рассуждение было исключено николаевской цензурой, совершенно почувствовавшей выпад против самодержавия.

Правительство должно ставить своей задачей образование народных богатств, но с выполнением этой задачи оно должно сочетать и решительное покровительство «просвещению». Настоящий государственный вопрос, – рассуждает Орлов, – состоит не в том, чтобы определить, до какой степени просвещение может быть допущено и какими способами можно удержать дальнейшее его распространение, но в том, чтоб при полном развитии «просвещения» найти средство отклонить все его опасности и воспользоваться всеми его дарами. Решение этой задачи, предлагаемой бывшим руководителем революционно настроенной части дворянства, чрезвычайно любопытно: «ежели стремление к преобразованию внутреннему предупреждает введение преобразования хозяйственного или смешивается с оным, ужасные несчастья угрожают правительствам и народам. Ежели же, напротив того, внутреннее преобразование вполне исполнено, вся опасность исчезает, и порядок, постепенность и спокойствие сопутствуют всем новым учреждениям и всем успехам просвещения и свободы»XII. Отсюда окончательный вывод и смысл труда Орлова: «Кредит – единственное средство закрыть навсегда ужасную эпоху политических переворотов и начать счастливую эру постепенных гражданских преобразований»XIII. Вот к каким выводам через семь лет после декабрьского восстания передовой части дворянства пришел один из зачинателей движения. В тиши кабинета его мозг работал над изобретением средства остановить раз и навсегда рост революции.

V

Заметки Пушкина вызваны книгой Орлова и свидетельствуют о несогласии Пушкина со взглядами Орлова…

В первой заметке о происхождении кредита Пушкин исходит из утверждений Орлова, которыми открывается его книга. «Кредит вообще не что иное, как изобретенный способ для удобнейшего обмена ценностей. Тот, кто первый успел посредством договора приобрести какой-либо предмет, отсрочивая плату на самое короткое время, сделался, без всякого намерения, истинным изобретателем кредита. В сем общем и первоначальном его смысле, вероятно, кредит был современником первого торгового оборота»™. Пушкин сжато излагает взгляд Орлова, но вносит тонкую и существенную поправку: соглашаясь с Орловым, что кредит возник при первом меновом обороте, Пушкин не признает «изобретенного» кредита, а считает его условием, сношением.

Во второй заметке Пушкин касается определения, которое дает Орлов частному кредиту. По мнению Орлова, частный кредит основан на доверенности. «В частном кредите, – пишет Орлов, – господствующая мысль есть возвращение капитала, мысль, без подразумения коей никакое условие сего рода между частными людьми состояться не может…»XV Пушкин весьма ограничивает положение Орлова и говорит, что возвращение капитала не есть необходимое условие при частном кредите и что важным моментом в развитии частного кредита является стремление умножить капитал ростом процентов. Трудно сказать, как развил Пушкин дальше свое возражение, но оно связано с определением, которое дает Орлов кредиту государственному. В противоположность частному кредиту, государственный, по мнению Орлова, не основан на доверенности, и «господствующая в нем мысль не есть возвращение капитала»XVI. Пушкин своим возражением стирает принципиальное различие двух видов кредита, установленное Орловым, и вырывает одно из важных звеньев, составляющих основной вывод Орлова о единоспасающем госкредите.

Орлов сводит государственные капиталы к двум источникам – налогам и займам, и высказывается за умеренность в налогах. Он боится больших налогов потому, что они более или менее истощают капиталы, им подверженные, и тем препятствуют развитию народного богатства. Дальше в рассуждениях Орлова следует красноречивая тирада, выброшенная цензурой: «определение и собирание налогов слишком часто исполнено недоумений и злоупотреблений. Сам по себе налог слеп; он падает без разбора на все состояния, исторгает часто последнюю опору у земледелия, останавливает последний оборот торговли и не щадит даже последней надежды бедности. От не рассматривает, полезно ли или вредно перемещение капиталов, нередко заставляет правительство прибегать к понудительным мерам и склоняет подданных к ропоту и неповиновению»XVII. Мотивы протеста Орлова против налога ясны: они диктуются интересами крупного собственника. В третьей заметке Пушкина, начинающейся почти буквальной цитатой из книги Орлова, отражено несогласие его со взглядами Орлова, но линия его размышлений, ввиду их незаконченности неясная, приводит нас к другому источнику заметки – «Опыту теории налогов» Н.И.Тургенева. По этой книге, конечно, Пушкин познакомился со взглядами физиократов. От рассуждений Н. И. Тургенева идут и мысли Пушкина о налоге. Вслед за Тургеневым он считает ошибочной теорию единственного налога и высказывается за такой налог, который отозвался во всех состояниях, но тут обрывается нить мысли о всеобщем налоге.

О правах сочинителей

3411. Января 8[1102]. Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета. – О правах Сочинителей, Переводчиков и Издателей.

Государственный Совет в соединенных департаментах: Законов и Экономии, и в Общем Собрании, выслушав представление Министра Народного Просвещения, что опыт и применение изданного в 22 день Апреля 1828 года положения о правах Сочинителей, показали необходимость в некоторых дополнениях и пояснениях, – рассмотрел составленные в следствие того правила в Главном Управлении Цензуры, и по учинении в оных надлежащих изменений, признал полезным дополнения сии и пояснения соединить с постановлениями, содержащимися в положении 1828 года, мнением положил: постановить вообще по означенному предмету следующее:

I. О правах собственности Сочинителей, Переводчиков и Издателей

§ 1. Каждый Сочинитель или Переводчик книги имеет исключительное право пользоваться во всю жизнь свою изданием и продажей оной по своему усмотрению, как имуществом благоприобретенным.

§ 2. В случае смерти Сочинителя или Переводчика исключительное право сие переходит к их наследникам по закону или по завещанию, равно как и к тем лицам, коим от них оное передано; но право сие не может продолжаться более двадцати пяти лет со дня смерти Сочинителя или Переводчика.

§ 3. Если Сочинитель, Переводчик или приобретатель прав их по наследству, или по условию, сделает новое издание книги, за пять лет до истечения срока исключительному его праву, право сие остается в его пользу еще на десять лет, сверх двадцатипятилетнего срока.

§ 4. Первые издатели народных песен, пословиц, сказок, повестей, сохранившихся одним изустным преданием, пользуются такими же правами, как и Сочинители новых книг; равным образом и первые Издатели древних рукописей, что однако ж не препятствует другим издавать те же летописи, или другие древние манускрипты, с полнейшего, вернейшего, или по чему-либо отличного списка.

§ 5. Сочинения и Переводы рукописные и напечатанные, никому Сочинителем и Переводчиком не проданные, не завещанные и никаким иным образом не уступленные, не могут быть проданы на удовлетворение кредиторов, ни при жизни Сочинителя или Переводчика, без собственного его на то согласия, ни по смерти – без согласия его наследников. В случае продажи имущества книгопродавца за долги и по Конкурсу, принадлежащие ему рукописи и право на напечатание оных передаются покупающим не иначе, как с обязательством исполнить все условия, заключенные прежним оных хозяином.

§ 6. Права на второе издание книги должны быть следствием предварительных соглашений между Сочинителем, Переводчиком, или Издателем и книгопродавцем. Если между ними нет никакого письменного условия; то Сочинитель, Переводчик или Издатель (или же, в случае их смерти, наследники их) могут напечатать книгу вторым изданием по прошествии пяти лет со дня выдачи из Цензуры позволительного на выпуск оной билета.

§ 7. Условия, заключаемые между Сочинителями, Переводчиками или Издателями и типографщиками, составляются на обыкновенной гербовой бумаге и записываются на основании общих правил в маклерской книге.

§ 8. Сочинитель имеет право, несмотря ни на какие условия, напечатать книгу свою вторым изданием, если в ней прибавлены или переменены по крайней мере две трети, или когда книге сей дана совершенно другая форма, так что она может быть почитаема за новое сочинение.

§ 9. Те, коим Сочинитель или Переводчик завещал или же иным образом уступил все или некоторые свои произведения, обязаны объявить о сем и представить надлежащие доказательства в течение первого после смерти его года, а находящиеся за границей – в течение двух лет. Тогда они в отношении к сим произведениям вступают во все права законных его наследников. Сии последние могут на основании обыкновенных правил вызывать их к явке в положенные сроки так же, как других соучастников в наследстве и кредиторов.

§ 10. Издатели журналов и других периодических сочинений, а равно альманахов и вообще книг, составляющихся из разных мелких сочинений или статей, пользуются исключительным правом перепечатывать оные в той же форме, на общем сего Положения основании.

§ 11. Помещением сочинения или перевода в журнале или ином собрании Сочинитель или Переводчик не лишаются права напечатать оные особо, если только сему не препятствуют условия их с издателями.

§ 12. Частные письма, не предназначавшиеся для публики, могут быть издаваемы в свет только с совокупного согласия, как того лица, коим они писаны, так и того, к кому писаны. В случае же смерти их обоих или одного кого-нибудь, с согласия наследников и притом с особенным наблюдением пункта 4 § 3 Устава о цензуре.

§ 13. Частные записки и другие бумаги, не предназначавшиеся в свет, могут быть издаваемы не иначе, как с воли Сочинителя, а в случае смерти – с согласия его наследников.

§ 14. По истечении определяемого сим положением времени, в которое Сочинитель, Переводчик, первый Издатель или другие лица на основании оного пользуются исключительным правом печатания и продажи своих или доставшихся им по наследству или же по какому акту произведений, всякая книга становится собственностью публики и каждый может по своему усмотрению печатать, издавать и продавать оную.

§ 15. Но до истечения сроков, означенных в § § 1, 2 и 3, никто не должен нарушать прав Сочинителя, Переводчика или первого Издателя и без воли его, или же его наследников, или тех лиц, коим сии права переданы законным порядком, перепечатывать его произведения или книги, им первым изданные, хотя бы то было и с переводом на другой язык или с присовокуплением иного заглавия, предисловия, примечаний и тому подобного. Нарушитель сего признается самовольным издателем (контрафактором).

§ 16. Самовольным изданием (контрафакцией) почитается и то, если a) кто под названием второго или третьего и так далее издания печатает книгу, уже напечатанную, не исполнив условий, означенных в § § 6 и 8; b) кто, перепечатав в чужих краях книгу, изданную в России или с одобрением цензуры российской, хотя бы и с переводом на другой язык, будет продавать напечатанные таким образом экземпляры в России, не имея письменного на то позволения законного издателя; c) кто без согласия сочинителя напечатает произнесенную или читанную им публичную речь или иное сочинение; d) журналист, под видом рецензии или же под другим предлогом переписывающий постоянно и вполне мелкие из чужих изданий статьи, хотя бы оные занимали и менее одного печатного листа; но случайное перепечатание в каком-либо издании мелкой статьи, не занимающей более одного печатного листа, или перевод оной на другой язык, а равно перепечатание известий политических или относящихся к словесности, наукам и художествам с указанием источника, откуда оные заимствованы, не воспрещается.

Примечание. При определении, как велика помещенная в журнале или каком-либо ином собрании статья, принимается в основание последнее издание книги, из коей взята сия статья.

§ 17. Помещение в хрестоматиях и других учебных книгах каких-либо статей или отрывков из других сочинений не почитается самовольным изданием, хотя бы таковое заимствование в сложности разных мест книги составляло и более одного листа.

§ 18. Ссылки на книгу не почитаются самовольным изданием, но токмо при соединении следующих условий: a) если в сих ссылках выписано в сложности не более третьей части книги, заключающей в себе более одного печатного листа, и b) если текста самого сочинителя находится вдвое более против ссылок из одной какой-либо книги.

§ 19. Перевод книги, уже переведенной, в таком токмо случае считается самовольным изданием, когда в оном две трети сряду выписано слово в слово из прежних переводов, на которые кто-либо еще имеет право исключительной собственности.

§ 20. Самовольным изданием почитается также издание словаря, в коем большая часть определений, толкований и примеров взята без перемены из другого подобного, когда исключительное право на собственность оного обеспечено за кем-либо правилами сего положения или особенными привилегиями; равным образом и издание географических карт, исторических таблиц, логарифмов, указателей и других сего рода книг, составленных из чисел или собственных имен, когда откроется, что они списаны с прежних изданий слово в слово или с весьма незначительными переменами.

§ 21. Книга, перепечатанная в России, может быть издана в переводе на какой-либо другой язык только без приложения оригинального текста. Сочинители таких книг, для которых были необходимы особенные ученые изыскания, имеют исключительное право на издание оных в России и на других языках; но о намерении своем воспользоваться сим правом они должны объявить при издании оригинальной книги и выдать свой перевод до истечения двух лет со времени получения позволительного из цензуры билета на выпуск в свет подлинника. При несоблюдении сих условий издание оной книги в переводе оставляется на волю каждого.

§ 22. Все ограничения, постановленные в предыдущих § §, уничтожаются письменным позволением законного издателя или иными добровольно заключенными им условиями.

§ 23. Во всяком случае взыскание за самовольное издание (контрафакцию) состоит: во-первых, в возвращении от виновного законному издателю всего того убытка, который исчислится по соображению действительной платы за все изготовление экземпляров самовольного издания с продажною ценою, от законного издателя прежде (т. е. при собственном издании того же произведения) объявленною; во-вторых, в отобрании наличных самовольного издания экземпляров; которые и обращаются в пользу законного издателя.

§ 24. Если кто-либо издаст чужое сочинение под своим именем или же продаст свою рукопись или право на издание книги нескольким лицам порознь без взаимного их согласия, то таковое действие признается подлогом, и сверх взыскания, которое определяется судом по рассмотрении дела в пользу обиженного, виновный предается также суду на основании § 147 Цензурного устава.

§ 25. Напечатавший книгу без наблюдения правил Цензурного устава лишается всех прав на оную.

§ 26. При новых изданиях книг, прежде уже напечатанных, издателям поставляется в непременную обязанность означать на заглавном листе, что сия книга печатана с издания такого-то года, с исправлениями или без оных.

II. О правах академий, университетов, училищ, ученых и других обществ на издаваемые ими книги или произведения наук и словесности

§ 27. Общества, издающие книги или иные произведения наук и словесности, пользуются исключительным правом собственности на оные в течение двадцати пяти лет.

§ 28. Труды вольных ученых обществ в случае прекращения существования оных до истечения срока исключительного права обращаются в собственность публики. Ученые общества, учрежденные при академиях, университетах и других учебных заведениях, в случае закрытия сих обществ передают права свои на том же основании тем местам, при коих были учреждены.

§ 29. Если бы издание сочинений ученого общества не было возобновляемо в течение двадцати пяти лет, сочинения сии становятся собственностью публики и всякий может издавать и продавать их; но если издание было повторено еще в течение последних пяти лет, то исключительное право собственности продолжается в пользу общества сверх двадцати пяти еще на десять лет.

§ 30. Напечатание произведения в трудах какого-либо ученого общества не лишает сочинителя или наследников его права напечатать оное самим, если сие не противно уставу общества или же данному сочинителем особенному соглашению.

§ 31. Общества, составляющиеся для издания каких-либо книг или иных произведений наук и словесности, входят в разряд торговых компаний и, касательно разряда выручаемой ими от продажи прибыли, подчиняются существующим на сие указаниям. Право принадлежать к такому обществу и пользоваться присвоенными оному выгодами доказывается обыкновенным порядком.

III. О действии судебных и правительственных мест по делам, касающимся прав собственности Сочинителей, Переводчиков и Издателей

§ 32. Комитеты внутренней цензуры и Главное управление оной наблюдают каждый по своей части за точным исполнением правил, в сем Положении постановленных.

§ 33. Все споры между Сочинителями, Переводчиками, первыми издателями или типографщиками и книгопродавцами на собственность книги или иного произведения наук и словесности решаются третейским судом, а в случае несогласия на оное спорящих – обыкновенными присутственными местами, начиная с Гражданской палаты или равной ей инстанции в той губернии, где имеет жительство ответчик. При разрешении таковых споров палаты в случаях сомнительных требуют заключения университетов.

§ 34. Тяжбы по несоблюдению заключенных условий производятся обыкновенным порядком с низших инстанций.

§ 35. Преследование за самовольное издание может быть начато токмо вследствие жалобы обиженного.

§ 36. Последний срок для подачи жалоб на подлог, самовольное издание и всякое присвоение ученой собственности назначается через два года, а для истцов, находящихся за границею, чрез четыре года после появления в свет книги или иных произведений наук и словесности, кои составляют предмет оных.

§ 37. Дела по спорам Сочинителей, Переводчиков и Издателей о правах собственности, хотя и были бы уже начаты в судебных местах, могут быть, однако, по взаимному соглашению их переданы в суд третейский, но после сего тяжущиеся не имеют права дать им другого направления.

§ 38. Дела сего рода производятся в судебных местах на общем порядке, для тяжебных дел установленном.

§ 39. Доколе дело не решено окончательно, продажа книги или вообще произведения наук и словесности, составляющего предмет спора, воспрещается на основании общих узаконений о запрещении спорных имуществ. Суд определяет мерою вознаграждения за убытки от сего прекращения продажи, если оные понесены правою стороною.

§ 40. С обнародованием сего Положения запрещается без согласия Сочинителей и Переводчиков или тех лиц, к коим перешли исключительные права их, делать новые издания таких произведений, на кои право сие еще продолжается. Противное сему действие в случае жалобы подвергается взысканию, настоящим Положением определенному, но самовольное издание (контрафакция), учиненное до издания сего Положения, никакому преследованию подвергаемо быть не может; обвиняемые же в подлоге судятся на общем основании.

Резолюция. Быть по сему.

Комментарии

Книгоиздатель Александр Пушкин Литературные доходы Пушкина

С.Я.Гессен

Текст печатается по первому изданию: Гессен С. Я. Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина. Л.: Academia, 1930. В 1987 г. в издательстве «Книга» вышло факсимильное издание этой книги. Отдельной книжкой было издано приложение объемом в 71 страницу, содержавшее интересную статью В. В. Кунина «Вдохновенье не продавалось. Перечитывая книгу С. Гессена», биографическую справку о С.Я. Гессене, примечания к тексту книги, перечень изданий, осуществленных А. С. Пушкиным, отрывок из статьи Б. Эйхенбаума «Литература и писатель». Подготовка научного аппарата была произведена И. И. Подольской и А. Л. Осповатом.

I. В настоящем издании к сноскам авторов, чьи работы были опубликованы до издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина в 16 томах (1937–1959), научным редактором добавлены ссылки на соответствующие номера томов и страниц по этому собранию сочинений.

II. Не совсем ясно, почему Гессен считает Гостиный двор «неуютным» и что он называет центральной частью города. В описываемое время Гостиный двор располагался в третьей Адмиралтейской части, одна из его линий выходит на Невский проспект. Это, безусловно, центральная часть города. По свидетельству Столпянского, «русские книжные магазины облюбовали себе Гостиный двор», в частности, Суконную линию (Столпянский П. Н. Книга в старом Петербурге // Русское прошлое. Исторические сборники / Под ред. С. Ф. Платонова, А. Е. Преснякова, Ю. Гессена. Пг.; М.: Петроград, 1923. Вып. I. С. 117). Суконная линия как раз выходила на Невский проспект.

III. Здесь опечатка, должно быть «Александром I». Если говорится о «распечатании Павлом I частных типографий», то это означает разрешение таких типографий. На самом деле еще в 1796 г., 16 сентября, Екатерина II издала указ «Об ограничении свободы книгопечатания и ввоза иностранных книг; об учреждении на сей конец цензур в городах Санкт-Петербурге, Москве, Риге, Одессе и при Радзивиловской таможне, и об упразднении частных типографий» (ПСЗ-1, № 17 508). Павел I произвел дальнейшее ужесточение положений о книгопечатании. 16 февраля 1797 г. он издал новый указ: «Об определении цензоров книг и о назначении им жалования; о бытии типографиям токмо при Присутственных местах и о вступлении делам, до цензуры касающихся, в 3-й Сената Департамент» (ПСЗ-1, № 17 811). Определенная либерализация издательского дела началась только при Александре I. 9 февраля 1802 г. им подписан указ «Об уничтожении цензур, учрежденных в городах и при портах, о дозволении открывать вольные типографии и о поручении губернаторам рассматривать вновь издаваемые книги» (ПСЗ-1, № 20139). Расширению книгопечатания способствовал также указ от 5 августа 1807 г. «Об устроении типографий при губернских правлениях» (ПСЗ-1, № 22579).

IV. По вопросу о том, продавались или распространялись билеты на это издание, полной ясности нет. Так, С. А. Соболевский писал А. И. Соймонову 19 декабря 1818 г.: «Пожалуйста, скажите Свечину, что скоро выйдут произведения молодого Пушкина и что, если он желает, я мог бы достать ему билет на них, так как мне, вместе с его братом, поручено Пушкиным распределять билеты в нашем пансионе; цена по подписке 10 рублей за два тома in 12о [in duodecimo – в двенадцатую долю (лат.)]. Жуковский взял 100». См.: Пушкин в переписке С. А. Соболевского // Литературное наследство. Т. 16/18. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. С. 727; Л. С. Пушкин в кругу современников. Фамильные бумаги Пушкиных – Ганнибалов. СПб.: Издательство «Пушкинского фонда», 2005. С. 28. Скорее всего, речь идет о том, что оплата предполагалась уже при выпуске издания – трудно представить, что Жуковский действительно заплатил за 100 билетов 1000 руб. и потом эта сумма больше ни в каких документах не фигурировала.

V. Фактически рукопись была оценена в 1000 руб., но 500 руб., половина суммы, пошла в уплату долга, и на руки Пушкин получил только вторую половину – 500 руб. Таким образом, он действительно «полупроиграл» 500 руб. и «полупродал» рукопись за 500 руб.

VI. Любская бумага – сорт бумаги, использовавшийся в книгопечатании. Отличалась хорошим качеством, высокой плотностью.

VII. Имеется в виду крылатая фраза «Timeo Danaos et dona ferentes» («Боюсь я данайцев и дары приносящих»).

VIII. Парнасс – так в тексте П. Вяземского.

IX. См. настоящее издание, с. 557–563.

X. В литературе есть сведения о том, что билетов было больше. См. выше, примечание IV.

XI. Но он располагает ею уже давно, вообще же дело идет только о 1000 рублях (фр.).

XII. Гессен ссылается на публикацию: О связях учителя Плетнева с литератором Пушкиным // Русская старина. 1899. № 6. С. 509–510. Она содержит три документа: «Секретная записка начальника Главного штаба Его Императорского Величества П. В. Голенищеву-Кутузову» от 9 апреля 1826 г., «Секретное письмо И. И. Дибича П. В. Голенищеву-Кутузову» от 23 апреля 1826 г. и «Письмо П. В. Голенищева-Кутузова – барону И. И. Дибичу» от 29 мая 1826 г. По-видимому, в распоряжении Гессена был еще один документ – записка Голенищева-Кутузова от 16 апреля, которую он цитирует: «г-н Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор» и, «входя в бедное положение его, помогает ему в издательских делах». При этом ссылка сделана на публикацию в журнале «Русская старина», в которой слов про бедное положение Пушкина нет. После первой записки Дибича от 9 апреля в журнале добавлено: «На этой записке сделана, вероятно Голенищевым-Кутузовым, отметка следующего содержания: „Запиской объяснено, что Плетнев знает Пушкина как литератора, смотрит за печатанием его сочинений и вырученные за продажу оных деньги пересылает к нему по просьбе и препоручению г. Жуковского“» (Там же. С. 509). Таким образом, существование записки Голенищева-Кутузова, не вошедшей в публикацию в журнале «Русская старина», подтверждается.

XIII. Ответная записка Голенищева-Кутузова датирована 29 мая, то есть написана более чем через месяц (см. предыдущее примечание).

XIV. Примерно, приблизительно (фр.).

XV. Буквально (фр.).

XVI. Майков Л. Пушкин в изображении М. А. Корфа // Русская старина. 1899. № 8. С. 308–309. См. также: Корф М. А. Записка о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1974. Т. 1. С. 120.

XVII. Киса (устар.) – кожаный или суконный мешок, затягивающийся шнурами, обычно использовавшийся как кошелек.

XVIII. Речь идет о книге: Гриц Т. С., Никитин М. М., Тренин В. В. Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина) / Под ред. В. Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. М.: Федерация, 1929.

XIX. См.: Белинский В. Г. Литературные мечтания // Собрание сочинений: в 9 т. М.: Художественная литература, 1976. С. 89.

XX. В Академическом собрании сочинений Пушкина это письмо (вторая черновая редакция) датировано 22 мая 1824 г.

XXI. Почему ты пел? (фр.).

XXII. Самого национального и самого народного (фр.).

XXIII. Гессен цитирует письмо Белинского к отцу от 21 мая 1833 г. В издании 1914 г., которым пользовался Гессен, письмо помещено не полностью и название переведенной книги не упоминается. В письме к брату Константину (от той же даты) Белинский приводит список своих переводов – завершенных и находящихся в работе. Книги Поль де Кока он не упоминает. См.: Белинский В. Г. Письма: В 3 т. СПб.: тип. М. М. Стасюлевича, 1914. Т. I. С. 52.

XXIV. Гоголь Н. В. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Правда, 1984. Т. 7. С. 157.

Пушкиниана

С. Я. Гессен

Печатается по: Гессен С. Пушкиниана // Книжные новости. 1936. № 25–26. С. 31–33.

I. Гессен допустил неточности в сносках, которые исправлены в настоящем издании. Источник фразы Соболевского не установлен.

II. Глаголев А. Еще критика (Письмо редактору) // Вестник Европы. 1820. Ч. 111. № 11. С. 220. В журнале письмо было подписано «Житель Бутырской слободы». В литературных кругах авторство «Письма» приписывалось редактору «Вестника Европы» М. Т. Каченовскому.

То, что оно было написано Глаголевым, было установлено по позднейшему свидетельству М. П. Погодина. См.: Цявловский М. Замечания М. П. Погодина на «Материалы для биографии Пушкина» П. В. Анненкова // Литературное наследство. М.: Издательство АН СССР, 1952. Т. 58. С. 352.

III. См.: Русская старина. 1887. Т. 53. С. 243.

«Евгений Онегин» на книжном рынке

С. Я. Гессен

Печатается по: Гессен С. «Евгений Онегин» на книжном рынке // Книжные новости. 1936. № 6. С. 20–22.

I. Современные исследователи уточнили цифру гонорара Пушкина за «Евгения Онегина». В Российской национальной библиотеке хранится «Реестр книгам, печатаемым на собственное иждивение книгопродавца Смирдина», в котором есть запись о книге Пушкина (ОР РНБ. Ф. 595. Ед. хр. 144): «5. „Евг. Онегин“ Пушкина, 8 глав с дополнениями – 19 [листов], 2400 [экземпляров], 15 000 [руб. – право издания], 2900 [руб. – издержки], 12 [руб. – цена]». Впервые эта запись была опубликована А. Толстяковым в статье, посвященной 150-летию публикации А. Смирдиным в 1833 г. первого полного издания «Евгения Онегина» (Памятные книжные даты. 1983. М.: Книга, 1983. С. 270).

Из книги «Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина»

Н. П. Смирнов-Сокольский

Печатается по: Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина, о книгах других авторов, им изданных, о его журнале «Современник», о первом посмертном собрании сочинений, а также о всех газетах, журналах, альманахах, сборниках, хрестоматиях и песенниках, в которых печатались произведения поэта в 1814–1837 годах. С приложением снимков с иллюстраций, портретов, заглавных листов и обложек. М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1962. С. 330–345.

I. На самом деле гонорар Пушкина составил 15 000 руб. – подробнее см. с. 48 настоящего издания.

II. Такой подход некорректен. Если задача – выяснить валовый доход Пушкина, то следует учитывать доходы от этих книг, а если нужно узнать суммарный чистый доход, то надо учитывать расходы и, соответственно, убытки. Более того, утверждение о том, что издание «Истории Пугачева» и журнала «Современник» было убыточным, фактически неверно. Наша оценка дана во вступительной статье.

III. Эта величина основана на спорном предположении. Подробнее см. с. 48 настоящего издания.

IV. Эта цифра неточна. Подробнее см. с. 34 настоящего издания.

V. Это утверждение Араповой неверно. Расходы Пушкина на наряды жены были весьма значительными. См. с. 70 настоящего издания.

VI. О долге Пушкина для приданого сестре Ольге ничего не известно. Возможно, речь идет о том, что Пушкин взял в долг 40 тыс. руб. и затем дал 11 тыс. Наталье Ивановне Гончаровой, чтобы она могла использовать эти средства в качестве приданого для дочери.

VII. Как сделан расчет – неясно. 1294 × 4,8 руб. = 6211,2 руб. Скорее всего, Смирнов-Сокольский допустил описку и вел расчет исходя из наличия 1194 экземпляров книги: тогда получается названная им сумма (1194 × 4,8 руб. = 5731,2 руб.).

Перечень карточных игр с участием А. С. Пушкина

Г. Ф. Парчевский

Печатается по: Парчевский Г. Ф. Пушкин и карты. Налево ляжет ли валет? М.: Русская виза, 1996. С. 122–129.

I. Данный перечень был помещен в книге Парчевского как Приложение 2.

II. Здесь и далее имеется в виду издание: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Художественная литература, 1974. В оригинале опечатка – указан 1984 год.

III. См.: Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л.: Academia, 1935. С. 797–798 (ссылка Парчевского на страницы неточна). Здесь и далее имеется в виду это издание.

IV. В цитируемом документе говорилось, что Пушкин проиграл пятую главу «Евгения Онегина», но Парчевский об этом не упоминает. Почему Черейский считал эти сведения недостоверными, неясно.

V. Имеется в виду, что Оболенский был шулером, только так можно было быть уверенным в выигрыше.

Пушкин и мужики. По неизданным материалам

П. Е. Щеголев

Печатается по: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. М.: Федерация, 1928. В настоящем издании не приводятся фотографии рисунков и факсимиле.

I. VIII, 975. В Академическом собрании этот текст назван «Планы», а не программы, как у Щеголева. Этот текст приведен в сноске, в качестве варианта.

II. «Это первое» (фр.).

III. Здесь и далее Щеголев цитирует издание: Пушкин А. С. Переписка: В 3 т. / Под ред. и с примеч. В. И. Саитова. СПб: тип. Имп. Академии наук, 1906–1911. В настоящей книге мы сохраняем эти сноски, также добавлены ссылки на соответствующие номера томов и страниц по Полному собранию сочинений Пушкина в 16 томах (1937–1959). Сноски на полное собрание сочинений без ссылок на эту переписку добавлены научным редактором А. А. Белых.

IV. Изначально тягло – система денежных и натуральных повинностей в России в XV – начале XVIII века. После введения подушной подати в 1724 г. термин «тягло» заменяется словом «подать». Тягло в XIX веке – условная единица обложения, согласно которой определялся размер крестьянских повинностей помещику и государству. Крестьянский двор мог составлять, по своей хозяйственной способности, от 1/3 до 3–4 тягл. См.: http://ponjatija.ru/node/16851.

V. Старикам Пушкиным было: отцу – 54 года, матери – 49 лет.

VI. По-видимому, у Вяземского описка. Имеется в виду, что оставить девушку у себя, в Остафьево, нет возможности.

VII. «Или почти что» (фр.) (XIII, 556).

VIII. См.: Пущин И. И. Записки о Пушкине // Гессен С. Я. Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. М.: Книжный Клуб Книговек, 2016. С. 70–71.

IX. Имеется в виду следующая фраза в записках Пущина: «В моем соседстве, на Мойке, жила Анжелика – прелесть полька!» (Там же. С. 61).

X. Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина // Печать и революция. 1928. Кн. 3. С. 56.

XI. Там же.

XII. Пущин И. И. Записки о Пушкине. С. 71.

XIII. Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина. С. 60.

XIV. Пущин И. И. Записки о Пушкине. С. 69.

XV. Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина. С. 60.

XVI. Щеголев допускает неточность, возможно, сознательно. В этом стихотворении («Юрьеву») у Пушкина вместо слова «несытым» – «бесстыдным» (II, 139–140).

XVII. Щеголев дал собственный перевод письма Пушкина, написанного по-французски. В вышедшем позднее академическом издании эта фраза переведена несколько иначе: «Как можно быть вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая» (XIII, 514).

XVIII. «Сейчас ночь, и ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. Прощайте – мне чудится, что я у ваших ног, сжимаю их, ощущаю ваши колени, – я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности» (XIII, 546). См. предыдущее примечание.

XIX. Неясно, на чем основано это мнение Щеголева. Обмен письмами Пушкина и Вяземского по поводу «чреватой грамоты» состоялся в конце апреля – начале мая 1926 г., т. е. до того, как Калашников перевозил семью и Ольгу в Болдино.

XX. «К няне А. С. Пушкина» (Языков Н. М. Стихотворения. Сказки. Поэмы. Драматические сцены. Письма. М.; Л.: Гослитиздат, [Ленингр. отд-ние], 1959. С. 136).

XXI. «На смерть няни А. С. Пушкина» (Там же. С. 176).

XXII. XI, 258. Цитируемая работа Пушкина в автографе не имела заглавия, в издании сочинений Пушкина под редакцией П. В. Анненкова получила в 1855 г. условное название «Мысли на дороге». В академическом издании сочинений Пушкина этому произведению дан также условный, но более соответствующий содержанию заголовок «Путешествие из Москвы в Петербург».

XXIII. В примечании к этой цитате Щеголев пишет, что статья Садовского выйдет в ближайшем выпуске сборника «Пушкин и его современники». Книга Щеголева напечатана в 1928 г., ближайшими выпусками стали XXVII (1928) и XXXVIII–XXXIX (1930). Ни в них, ни в других изданиях статья Садовского не была опубликована.

XXIV. Селитебная территория – земля, предназначенная для жилых и общественных зданий, дорог.

XXV. Цитата из письма Соболевскому. В издании, которым пользовался Щеголев, оно датировано маем-июнем 1828 г. В академическом собрании дата исправлена – ноябрь (после 10) 1827 г. (XIII, 349).

XXVI. В оригинале письма Пушкина было «взял 40 000», в академическом собрании сумма исправлена на 38 000 и сделана сноска «переделано из 40 000». Такое исправление не обосновано. Пушкин занял в Опекунском

совете 40 тыс. руб., на эту сумму начислялись проценты. Величина 38 000 попала в текст сноски Щеголева, который для читателя добавил в письмо Пушкина слова «на ассигнации». Подробнее об этой ссуде см.: Белых А. А. Мог ли Пушкин отдать долги // Экономическая политика. 2019. № 3. С. 176–191.

XXVII. См. также: ДБ II. С. 96–97.

XXVIII. При пересылке почты отправитель оплачивал пересылку (весовой сбор), в зависимости от веса и расстояния (в 1830 г. тариф был унифицирован).

При отправке денег дополнительно оплачивалась страховка – 0,5 % от пересылаемой суммы. Подробнее см.: https://dalmate.ru/muzej/item/312-pochtovo-telegrafnaya-sluzhba-v-rossijskoj-imperii.html.

XXIX. Боборыкин П. Д. За полвека // Русская мысль. 1906. № 2. С. 24.

XXX. Жадимировский, возможно, и был алчным, но в данном случае он действовал в точном соответствии с заключенным контрактом.

XXXI. Это не совсем верно; подробнее см. во вступительной статье, с. 64 настоящего издания.

XXXII. Доверенность опубликована в: ДБ II. С. 326–327.

XXXIII. Письмо Бенкендорфу (от 22 июля 1935 г.) было написано по-французски.

Перевод, опубликованный в Академическом собрании сочинений, несколько отличается от перевода Щеголева: «я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи; это вовлекло меня в такие затруднения, что я был принужден отказаться от наследства» (XI, 372).

XXXIV. Щеголев дает свой перевод цитаты из письма Осиповой.

XXXV.

По-видимому, имеется в виду раздел «Хозяйственные памятники помещичьего быта Пушкина», с. 427–464 настоящего издания.

XXXVI. Щеголев соединяет цитаты из нескольких вариантов текста Пушкина, ссылки на них добавлены в его сноску.

XXXVII. См. с. 408–415 настоящего издания.

XXXVIII. См. ниже, примечание LII.

XXXIX. Эта цифра неверна. У Пушкина две неточности. Во-первых, сумму расхода он определил в 8191 руб. Щеголев эту неточность исправил, поставив правильную цифру – 8131 руб. Но текст Пушкина Щеголев менять не стал, сохранив неверную цифру. Должно было быть 5759 руб. Соответственно, остальные цифры тоже неверны.

XL. Увеличивая оценку имения, Пушкин фактически увеличивал и суммы денег, которые причитались бы Ольге и Льву. Экономических оснований для увеличения оценки одной крестьянской души на 25 %, с 400 руб. до 500 руб., конечно, не было. Михайловские крестьяне не приносили значительного дохода.

XLI. «Что ничто есть ничто и из ничего ничего не выходит» (фр.).

XLII. Это фраза из письма, отправленного 5 января 1837 г. Понятно, что Пушкину в это время было не до Михайловского.

XLIII. Щеголев приводит письмо Калашникова с небольшими отклонениями: в Академическом собрании сочинений – «во всяком благополучии» а не «в благополучии», и «высокопочитанием», а не «почитанием».

XLIV. «Красавчик Габриель» (фр.).

XLV. См. также: ДБ II. С. 716–717.

XLVI. Здесь Щеголев несколько перефразирует слова Пушкина. Точная цитата – в конце следующего абзаца.

XLVII. Дата предыдущего письма (№ 770 в академическом собрании сочинений) – 25 сентября 1832 г., так что следующее цитируемое Щеголевым письмо (№ 715) не могло быть написано «через несколько дней» – на самом деле оно более раннее, в академическом собрании датировано «не позднее 16 декабря 1831 г.».

XLVIII. «Чтобы очистить дом» (фр.). Имелось в виду, что надо сменить прислугу.

XLIX. В академическом собрании вместо слова «няней» – «немкой».

L. Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П. С. Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939. С. 110.

LI. В настоящем издании факсимиле не публикуются.

LII. Любопытно, что при сложении всех цифр счета получится не 370, а 420 руб. Разница составляет 50 руб. Возможны два варианта:

1) описка при публикации, одна из позиций – покраска чехла на козлах могла стоить не 60, а 10 руб.; 2) каретник ошибся – либо в ценах, либо в суммировании. Счет опубликован в: ДБ II. С. 443.

LIII. Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 1. № 728. Л. 6–7. См.: ДБ II. С. 76–77.

LIV. Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 3. № 106. См.: ДБ II. С. 522.

LV. Так в этом и последующих счетах.

LVI. «До свадьбы – ничего. В первый год, когда произошла свадьба, 1828 М. Ф. – 2000 руб. асс.

2. 1830 1000 свадьба А. П.

3. 1830 500 —» (фр.).

LVII. Г-жа П. не получала никаких доходов от 200 крестьян Кистенево (фр.). Очевидно, речь идет о самой Ольге Павлищевой.

LVIII. Во французском тексте приводится фамилия – Sontzoff (Сонцов).

LIX. Речь идет о документе: Ведомость «О состоянии арженого и ерового хлеба с прочими доходами, о продаже и расходе денег (1 ноября 1833–1 мая 1834)». Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 22. № 114. См.: ДБ II. С. 413–416.

LX. В ведомости употребляются следующие меры сыпучих тел – четверть (209,91 л; в документе – чт., чтв.), четверик (26,24 л; в документе – чтк.), гарнец (3,28 л; в документе – грнц.); см.: ДБ II. С. 416.

LXI. Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 22. № 120. Л. 1–2 об. См.: ДБ II. С. 433–435.

LXII. Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 22. № 105. У Щеголева – опечатка, очевидно, XXIII (документы Болдина).

LXIII. Архив опеки Пушкина. С. 271–282.

LXIV. В тексте Щеголева здесь нет перехода к новому абзацу. Исправление сделано в соответствии с публикацией исходного докумнта. См.: Архив опеки Пушкина. С. 272.

LXV. Имеется в виду, что при наличии биржевого курса размена ассигнаций на серебро существовал так называемый простонародный («народный») лаж на ассигнации. Подробнее см.: Дубянский А. Н. Канкрин – жизнь и деятельность // Канкрин Е. Ф. Мировое богатство и национальная экономика / Под ред. А. А. Белых. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2018.

LXVI. Имеется в виду возраст крестьян (число лет).

LXVII. Очевидно, в документе описка. Причина отсутствия номера неясна, Анна Иванова могла умереть или ее возраст просто не был проставлен.

Аналогичный пропуск есть и в самом документе Опеки, который приводит Щеголев. См.: Архив опеки Пушкина. С. 273.

LXVIII. Очевидная опечатка – либо в исходном документе, либо в книге Щеголева: Иван учтен в графе женских душ. Аналогичная неточность двумя строками ниже – новорожденный Семен, конечно, мужчина.

История Пушкинского вклада

Ю. Пушкин

Печатается по: Пушкин Ю. История пушкинского вклада // Вечерняя Москва. 1974. № 280. 30 ноября. С. 3.

I. А. С. Пушкин – Н. О. и С. Л. Пушкиным. 6–11 апреля 1830 г. (XIV, 405).

II. Мысль Пушкина была несколько иной: «Состояние г-жи Гончаровой сильно расстроено и находится отчасти в зависимости от состояния ее свекра. Это является единственным препятствием моему счастью» (XIV, 405).

III. В настоящее время – Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ).

IV. Имеется в виду письмо Пушкина П. А. Плетневу около (не позднее) 16 февраля 1830 г. (XIV, 152). Подробнее см. с. 57–58 настоящего издания.

V. Пушкин – П. А. Плетневу. 26 марта 1831 г. (XIV, 159).

VI. Автор статьи Ю. Пушкин был старшим научным сотрудником Центрального государственного архива г. Москвы.

Квартирная тяжба Пушкина. Из истории материального быта – по неизданным материалам

П. Е. Щеголев

Печатается по: Щеголев П. Е. Квартирная тяжба Пушкина // Красная нива. 1929. 9 июня. № 24. С. 7–9. Подробно история этой квартирной тяжбы рассмотрена в статье С. В. Березкиной, см. с. 114–126 настоящего издания.

I. В настоящее время контракт опубликован: ДБ II. С. 257–258. В данном издании фамилия арендодателя пишется как «Жадимеровский».

II. По-видимому, имеется в виду штучный паркет, составленный из деревянных планок, имеющих на одной длинной и одной короткой грани выступающий гребень, а на двух других – углубление в виде продольного паза.

III. Щеголев ошибается; купец действовал в соответствии с законом – контракт не предусматривал уменьшения платежей в случае переезда Пушкина на другую квартиру.

IV. Щеголев высказывает пожелание о том, что подлинник объяснения Пушкина «следовало бы поискать». Но в примечании к современной публикации этого документа отмечено: «Подлинник неизвестен». См.: ДБ II. С. 372.

V. См.: ДБ II. С. 544.

VI. Это произошло 26 августа 1835 г. Документ «Апелляционная жалоба А. С. Пушкина в С.‑Петербургскую палату гражданского суда по делу его с купцом П. А. Жадимеровским» опубликован, в частности, в: ДБ II. С. 586–590.

VII. В принципе утверждение Щеголева верно. Даже регистрация подаваемой 26 августа 1835 г. апелляции (см. выше) потребовала оплаты 28 руб. 5 коп. Но приводимый документ как раз содержал весьма льготные условия. Да, за составление апелляции Пушкин должен был внести предоплату в сумме 200 руб. В случае выигрыша дела надо было бы доплатить еще 150 руб., но в случае проигрыша Пушкин получал назад свои 200 руб. В современной юридической практике подобное уже не принято.

VIII. Это письмо написано Надеждой Осиповной не 8 мая, а 8 июня. Щеголев не совсем точно его цитирует. В частности, у Натали были не «грандиозные проекты развлечений», а «большие проекты по части развлечений». Вместо «ехать дальше, как того хотел бы муж», должно быть «ехать же подалее, как желал бы ее муж».

См.: Дневник Надежды Осиповны и Сергея Львовича Пушкиных в письмах к дочери Ольге Сергеевне Павлищевой: 1828–1835. СПб.: Изд. «Пушкинского фонда», 2015. С. 431.

Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни

П. Е. Щеголев

Печатается по: Щеголев П. Е. Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни // Прожектор. 1929. № 11 (181). С. 22–24.

I. Строго говоря, даже эта сумма не являлась «профитом», то есть прибылью.

Это был долг, деньги, взятые в кредит, их надо было отдавать в определенный срок и платить проценты.

II. Точнее, по сравнению с расходами. Для величин доходов эта сумма имела значение.

III. Бенкендорф, сообщая о повелении государя определить Пушкина на службу, писал: «Долгом считаю присовокупить к сему всепокорнейше мою просьбу назначить г. Пушкину жалованье» (ДБ II. С. 165). То есть формально вопрос должен был решать Нессельроде.

IV. Точная цитата выглядит так: «я… написал Историю Пугочевщины. Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение» (XV, 97).

V. См.: ДБ II. С. 377–378.

VI. Щеголев не цитирует письмо Пушкина к Бенкендорфу, а передает его смысл. Этим объясняется странное начало текста, в котором Пушкин пишет о себе в третьем лице – «состояния никакого нет ни у него, ни у жены».

VII. ДБ II. С. 547.

VIII. Здесь, как и при цитировании другого письма Пушкина (см. выше, примечание VI), Щеголев сокращает текст, убирая вежливые обороты.

В результате письмо выглядит почти грубым – «только чтоб потом пустили в архивы». В самом письме выражения иные: «Предаю совершенно судьбу мою в царскую волю, и желаю только, чтоб решение Его Величества не было для меня знаком немилости и чтоб вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещен».

IX. Поражен, удивлен.

X. См.: ДБ II. С. 575.

XI. Щеголеву не удалось осуществить этот замысел. Такие труды были опубликованы другими исследователями, они приведены в этой книге.

XII. Тургенев А. И. Из дневника // Пушкин в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1985. Т. 2. С. 206.

XIII. Точная цитата: «если нас гонит граф К[анкрин], то у нас остается граф Юрьев».

XIV. Эти средства Александры Гончаровой были ей возмещены Опекой. Подробнее см. вступительную статью.

XV. По-видимому, Щеголев имеет в виду, что Пушкин тратил деньги на издание «Современника».

XVI. Эта оценка Щеголева неточна. Некоторые векселя, выписанные в 1836 г., не означали новых долгов, а представляли пролонгацию прежних обязательств.

XVII. См. список долгов Пушкина, оплаченных Опекой, на с. 545–548 настоящего издания (Документ 39).

Материальный быт Пушкина. По неизданным материалам

П. Е. Щеголев

Печатается по: Щеголев П. Е. Материальный быт Пушкина // Искусство. 1929. № 3–4. С. 39–49.

I. Щеголев цитирует документы Опеки. Архивы Опеки были изданы позже, чем была опубликована его статья: Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П. С. Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939. Некоторые цитируемые Щеголевым документы не вошли в это издание.

II. Нумерация документов, которую приводит Щеголев, не совпадает с нумерацией в опубликованном Архиве опеки.

III. Этого намерения автору осуществить не удалось.

IV. Щеголев использует курс – 3,5 рубля ассигнациям равны 1 серебряному рублю.

V. Так в оригинале, видимо, описка, должно быть Г. (как в следующем пункте).

VI. «История Петра» была полностью напечатана только в 1938 г., в томе X Академического полного собрания сочинений А. С. Пушкина в 16 томах.

VII. Соболевский, конечно, ошибался. Частных долгов у Пушкина было больше 90 тыс. руб.

VIII. На чем основана такая оценка, неясно.

IX. Соболевский считает, что 500 душ оброчных стоят по 400 руб., а 600 душ на пахоте – по 500 руб. Итоговая сумма – 500 тыс. руб. Источник размеров оценки в 600 тыс. руб. неясен. Соответственно, Соболевский преуменьшает долги Сергея Львовича.

X. Имеется в виду продажа произведений Пушкина – на сумму 6 тыс. руб. в год. Авторские права сохранялись 25 лет, поэтому доход оценивается в 150 тыс. руб.

Пушкин-экономист. Неизданные заметки о кредите и налоге

П. Е. Щеголев

Печатается по: Щеголев П. Пушкин-экономист. Неизданные заметки о кредите и налоге // Известия. 1930. 17 января. С. 4.

I. Щеголев использует цитаты из первой главы «Евгения Онегина».

II. Тургенев Н. И. Опыт теории налогов. СПб.: тип. Н. Греча, 1818.

III. См.: Маркс К. Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. М.: Издательство политической литературы, 1965. Т. 38. С. 171. Комментаторы этого издания отметили, что строки из «Евгения Онегина» были написаны Энгельсом по-русски (Там же).

IV. См., например: Там же. Т. 13. С. 158; Т. 22. С. 29; Т. 36. С. 46.

V. Эта работа появляется в списке новых книг дважды, см.: Современник. 1836. № 1. С. 316; № 2. С. 317.

VI. Имеется в виду книга: Путята А. П. Опытный помещик, или Вернейший руководитель г. г. владельцев к увеличению доходов с недвижимых имений в 3 и 4 раза более обыкновенных, ныне получаемых, и тем самым к предохранению заложенных имений от публичной продажи. СПб.: тип. Н. Греча, 1836.

VII. Золотницкий В. Статистическое описание Нахичеванской провинции // Современник. 1836. № 2. С. 218–246.

VIII. Государственная внешняя торговля 1835 года в разных ее видах // Современник. 1836. № 3. С. 266–306. Автор не указан.

IX. Так в тексте.

X. Работа переиздана в: Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма / Изд. подгот. С. Я. Боровой и М. И. Гиллельсон. М.: Издательство Акад. наук СССР, 1963. С. 98–216.

XI. Там же. С. 101.

XII. Там же. С. 114.

XIII. Там же. С. 101.

XIV. Там же. С. 103.

XV. Там же. С. 104.

XVI. Там же. С. 106.

XVII. Там же.

Примечания

1

Дача не сохранилось, сейчас на этом месте находится здание Морского рыбопромышленного колледжа. Современный адрес – Большая аллея, д. 22.

2

Хроника жизни и творчества А. С. Пушкина: 1826–1837: В 3 т. Т. 3. Кн. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2016. С. 803.

3

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений, 1837–1937: В 16 т. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1937–1959. Т XII. С. 75–81. В нашей книге, по традиции, при цитировании этого издания указываются только номер тома (римскими цифрами) и номер страницы (арабскими цифрами). Полное собрание сочинений доступно онлайн: http://feb-web.ru/feb/pushkin/default.aspP/feb/ pushkin/texts/push17/yoo.html.

4

XII, 75.

5

XII, 78.

6

Аринштейн Л. М. Пушкин. Непричесанная биография. 5-е изд. М.: Игра слов, 2011; он же. Косая мадонна и резвая мышь. Рассказы о Пушкине. По следам «Непричесанной биографии». М.: Грифон, 2017.

7

Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

8

Эйхенбаум Б. Литература и писатель // Звезда. 1927. № 5. С. 121–140.

9

XIII, 219.

10

Эйхенбаум Б. М. Литература и литературный быт // На литературном посту. 1927. № 9. Здесь цитируется по: он же. О литературе. М.: Советский писатель, 1987. С. 431.

11

Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. М.: Федерация, 1928.

12

Гессен С. Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина. Л.: Academia, 1930.

13

Если не считать статей С. Гессена, публикуемых в нашей книге, есть только одно исключение: Широкий В. Бюджет Пушкина // Литературный Ленинград. 1936. № 58. 17 декабря. С. 3. Впрочем, эта публикация носит обзорный характер.

14

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина, о книгах других авторов, им изданных, о его журнале «Современник», о первом посмертном собрании сочинений, а также всех газетах, журналах, альманахах, сборниках, хрестоматиях и песенниках, в которых печатались произведения поэта в 1814–1837 годах: с приложением снимков и иллюстраций, портретов, заглавных листов и обложек. М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1962.

15

Парчевский Г. Ф. Пушкин и карты. Налево ляжет ли валет? СПб.: Русская виза, 1996.

16

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л.: Academia, 1935 (далее – Рукою Пушкина, 1935); Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1997. Т. 17 (доп.): Рукою Пушкина. Выписки и записи разного содержания. Официальные документы. 2-е изд., перераб. (далее – Рукою Пушкина, 1997).

17

Пушкин / Под ред. М.А. Цявловского. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. М.: Журнально-газетное объединение, 1936; Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П.С. Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939.

18

Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1799–1829 / Вступ. ст., сост.: В.П. Старк; подгот. текста С.В. Березкиной, И.В. Васильевой и др., примеч. С.В. Березкиной, В.П. Старка. СПб.: Искусство-СПБ, 2007 (далее – ДБ I).

19

Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1830–1837 / Сост. С.В. Березкиной, В.П. Старка; подгот. текста С.В. Березкиной, И.В. Васильевой и др.; примеч. С. В. Березкиной. СПб.: Пушкинский Дом, 2010 (далее – ДБ II).

20

Деньги – Пушкин– Деньги: Альбом-каталог выставки 2009 года в Государственном музее А.С. Пушкина / Сост. Н.И. Михайлова, Ф.Ш. Рысина. М.: Русский путь, 2009.

21

См.: http://teatrdoc.ru/events.php?id=124.

22

Галкин Е. Способ благопристойной независимости. Деньги в жизни Пушкина. Нижний Новгород: Бегемот, 2014.

23

Боровой С.Я. Об экономических воззрениях Пушкина в начале 1830-х годов // Пушкин и его время. Исследования и материалы. Вып. 1. Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1962. С. 242–264.

24

Аникин А. В. Муза и мамона: социально-экономические мотивы у Пушкина. М.: Мысль, 1989. Интересующая нас тема в меньшей степени затронута во второй книге Аникина: он же. Пушкин, Россия, современность: Политические и социально-экономические аспекты. М.: Наука, 1999.

25

Это, конечно, не единственное сходство Пушкина с Вольтером. См.: Томашевский Б. С. Пушкин и Франция. Л.: Советский писатель, 1960. С. 127.

26

Активы и кредиторская задолженность – в форме № 1, доходы и расходы – в форме № 2 и т. д.

27

Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: В 4 т. / Сост. М. А. Цявловский, Н. А. Тархова. М.: Слово/Slovo, 1999. Есть и более популярное издание: Тархова Н.А. Жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Книга для чтения. М.: Минувшее, 2009.

28

Хроника жизни и творчества А. С. Пушкина: 1826–1837: В 3 т. / Сост. Г. И. Долдобанов; науч. ред. А.А.Макаров. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2001–2016. Каждый том содержит две книги, пока вышло 5 книг. Последняя книга (вторая часть третьего тома) уже подготовлена к печати И. С. Сидоровым.

29

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. 1649–1825. № 24325. В дальнейшем при ссылках на это издание будут указываться номер собрания и номер закона: ПСЗ-1 – для периода до 12 декабря 1825 г. (дата смерти Александра I), ПСЗ-2 – для более позднего периода (собрание включает документы до 1881 г.).

30

XIII, 211.

31

Тархова Н. А. Жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Книга для чтения. С. 24.

32

Если в двух коробках помещается шесть шаров, то сколько шаров поместится в трех коробках? Ответ найти несложно – (6/2) * 3 = 9.

33

А.С.Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Художественная литература, 1985. Т. 1. С. 81.

34

Там же. С. 60.

35

XII, 157.

36

ДБ I. С. 280–281.

37

Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. Т. 1: 1799–1824. С. 96.

38

Документ 1. Ряд документов, связанных с карьерой, финансовыми и хозяйственными делами Пушкина, включен в настоящее издание; ссылки на них даются через порядковый номер в разделе «Документы».

39

Документ 2.

40

ДБ I. С. 312.

41

Рукою Пушкина, 1935. С. 827.

42

ДБ I. С. 301.

43

Документы 8 и 9.

44

Документ 3.

45

ДБ I. С. 331.

46

По-видимому, сослуживец Пушкина. Информации о нем найти не удалось.

47

Документ 5.

48

Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1989. С. 449.

49

Памяти декабристов. Сборник материалов. Л.: АН СССР, 1926. Т. 2. С. 121–122.

50

Документ 6.

51

Документ 4.

52

Документ 7.

53

Там же.

54

«Трудно сказать, насколько продвинулся Пушкин в такого рода работе», – пишет И.П.Медведев в заключительном абзаце своей статьи «Пушкин – переводчик Коллегии иностранных дел». (Временник Пушкинской комиссии. 1978. С. 109).

55

Скорее всего, это описка – вряд ли письмо было доставлено за три дня.

56

Документ 8.

57

ДБ I. С. 376.

58

Документ 11.

59

Документы 8 и 9.

60

Документ 9.

61

Заметим, что в письме Нессельроде от 10 июня 1821 г. (документ 8), по-видимому, допущена описка. Вместо 83 % коп., взятых за промен, должна была быть цифра 1 руб. 83 % коп. Но итоговая сумма, причитающаяся Пушкину, верна.

62

ДБ I. С. 411.

63

Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. Т. 1: 1799–1824. С. 318.

64

XIII, 67.

65

Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. Т. 1: 1799–1824. С. 366.

66

Там же. С. 373.

67

ДБ I. С. 421.

68

XIII, 93. Это – вторая черновая редакция письма, и неясно, каков был итоговый текст и был ли он вообще отправлен.

69

Документ 12.

70

Документ 13.

71

Оно было зарегистрировано Казначеевым только 8 июня.

72

ДБ I. С. 432.

73

XIII, 92.

74

Документ 14.

75

Документ 15.

76

Документ 16.

77

1 верста = 1,0667 км.

78

Прошение не датировано, но на расписке дата стоит – это 11 мая 1826 г.

79

XIII, 282–283.

80

ДБ I. С. 511.

81

ДБ I. С. 502.

82

ДБ I. С. 517, 521.

83

ДБ I. С. 530.

84

Документ 17.

85

Там же.

86

XIV, 198.

87

Документ 18.

88

Документ 19.

89

Документ 20.

90

Документ 21.

91

Документ 22.

92

Документ 23.

93

Документ 24.

94

Документ 25.

95

XIV, 231.

96

В. Сергеев писал, что «14 ноября Пушкин был официально определен на службу в Министерство иностранных дел с годовым жалованьем в размере 5000 руб…» (Сергеев В. М. Материальное положение А С.Пушкина в 1830-е годы // Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1995. Т 1. Вып. 3. С. 34). На самом деле размер жалованья был определен позже.

97

Документ 26.

98

ДБ II. С. 220–221.

99

ДБ II. С. 228.

100

ДБ II. С. 229.

101

Документ 27.

102

ДБ II. С. 231.

103

ПСЗ-1, № 20520, 20547 (штаты по гражданской части). Эта ставка не менялась в течение длительного времени – М. Х. Рейтерн, став министром финансов в 1862 г., получал 12 000 руб. жалованья и 6000 руб. дополнительно.

104

ПСЗ-2, № 18580 (штаты и табели)

105

Писарькова Л. Ф. Государственное управление в России в первой трети XIX в. Становление министерской системы. М.: Новый хронограф, 2019. С. 341.

106

XII, 318.

107

ДБ II. С. 873.

108

Документ 29.

109

См. с. 254 настоящего издания.

110

Невольно вспоминается эпизод из романа А. Дюма «Три мушкетера», когда Д’Артаньян предложил, чтобы Атос вписал свое имя в подписанную Ришелье грамоту с указом о производстве в чин лейтенанта мушкетеров, а в ответ услышал: «Для Атоса это слишком много, для графа де Ла Фер – слишком мало».

111

XIII, 219.

112

XV, 124.

113

XVI, 11.

114

XIV, 279.

115

Korchmina E., Zorin A. Karamzin and Money // Cahiers du monde russe. 2018. Vol. 59. No. 1. P. 117–140.

116

См. с. 179–180 настоящего издания.

117

В письме Пушкин называет их «сказками».

118

XIV, 209.

119

XI, 154.

120

См. с. 221 настоящего издания.

121

XV, 112.

122

ДБ II. С. 376.

123

Документ 29.

124

Отношение Ф. П. Вронченко к графу Е. Ф. Канкрину об исправлении Николаем I указа в связи с выделением А. С. Пушкину ссуды (ДБ II. С. 391).

125

При выдаче ссуды Пушкину надо было бы сразу отдать 1000 руб. на увечных, в конце первого года заплатить 6 % от 20 тыс. руб. – 1200 руб. (и погасить 10 тыс. руб.), а в конце второго года заплатить 6 % от оставшихся 10 тыс. руб. – еще 600 руб. Итак, 1000 + 1200 + 600 = 2800.

126

ДБ II. С. 393.

127

XV, 172.

128

Документ 30.

129

Документ 31.

130

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина… С. 363.

131

ДБ II. С. 580–581.

132

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С.369.

133

XVI, 374.

134

Курс указан для 100 руб., 110 франков = 100 руб.

135

XVI, 374.

136

Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного движения / Под ред. С. Д. Балухатого, H. К. Пиксанова, О. В. Цехновицера. М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1938. С. 33.

137

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина… С. 364.

138

После смерти Пушкина была учреждена Опека над его детьми и имуществом. Опекуны за казенный счет оплатили долги Пушкина.

139

ДБ II. С. 656.

140

Архив опеки Пушкина. С. 369.

141

См. с. 492 настоящего издания.

142

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С.368.

143

XV, 85.

144

Письмо Пушкина В. Д. Сухорукову от 14 марта 1836 г. (XVI, 90).

145

№ 1 – 320 страниц, № 2 – 320, № 3 – 332, № 4 – 308 страниц.

146

Документ 32, счета № 1 и 2.

147

Документ 30.

148

Документ 31.

149

См. с. 495 настоящего издания.

150

См. с. 505 настоящего издания.

151

См. с. 495–496 настоящего издания.

152

См. с. 496 настоящего издания.

153

Рыскин Е. И. Журнал А. С. Пушкина «Современник». 1836–1837. Третий том. 1836. См.: http://pushkin-lit.ru/pushkin/documents/ryskin-sovremennik/sovremennik-tretij-tom-1836.htm. При этом дается ссылка на статью Щеголева (в журнале «Прожектор», 1929, № 11, с. 22). Эта статья «Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни» включена в наше издание. В ней Щеголев, напротив, писал о том, что все номера журнала выходили тиражом 2400 экз.

154

Сергеев В. М. Материальное положение А С. Пушкина в 1830-е годы. С. 88.

155

Смирнов-Сокольский Н. П.Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С. 446.

156

Документ 32, счета 2 и 3.

157

Документ 33.

158

Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. С. 447.

159

Цит. по: Старк В. Наталья Гончарова. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 297.

160

Там же. С. 298.

161

См. с. 255 настоящего издания.

162

См. с. 254 настоящего издания.

163

ОР РНБ. Ф. 595 (Поленовы В.А. и Д.В.), ед. хр. 144. 2 лл. «Реестр книгам, печатаемым на собственное иждивение книгопродавца Смирдина в 1833 году».

164

Толстой Л. Н. Два гусара // Собр. соч.: В 22 т. М.: Художественная литература, 1979. Т. 2. С. 250.

165

XIV, 26.

166

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 5. СПб.: тип. М.М.Стасюлевича, 1909. С. 13-14.

167

Федосюк Ю. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века. М.: Флинта: Наука, 2007. С. 231.

168

Оно даже прозвучало в спектакле «Пиковая дама», поставленном в Театре Ленсовета в Санкт-Петербурге.

169

Благодарю за расчет Д.Н.Колесова, зав. кафедрой экономической кибернетики Санкт-Петербургского государственного университета.

170

XV, 73.

171

Подробно об этом пишет С. Гессен: см. с. 175–176, 189–192 настоящего издания.

172

XIII, 310.

173

Перечень Парчевского опубликован в настоящем издании, см. с. 265–270.

174

XIV, 27.

175

Вяземский П. П. Собрание сочинений. 1876–1887. СПб.: изд. гр. С. Д. Шереметева, 1893. С. 515–516.

176

Рукою Пушкина, 1935. С. 373.

177

Там же. С. 356. Автор комментария – М. А. Цявловский.

178

Там же.

179

Вересаев В. В. Спутники Пушкина. 393 портрета. М.: Захаров, 2001. С. 425.

180

Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. С. 522.

181

Сергеев В. М. Материальное положение А С. Пушкина в 1830-е годы. С. 81.

182

XIV, 44.

183

Это, конечно, «поэтическое» преувеличение, никаких имений Пушкин не выкупал.

184

XVI, 136.

185

XV, 4.

186

22 января 1830 г. Пушкин писал Судиенке: «Об Яковлеве имею печальные известия. Он в Париже. Не играет, к девкам не ездит и учится по-английски» (XIV, 59), то есть Яковлев в то время находился за границей. Однако это не считалось препятствием для получения у него займа.

187

ДБ II. С. 76.

188

Модзалевский Б. М. Примечания // ПушкинА.С.Письма. Т. 2: 1826–1830. М.: Государственное издательство, 1928. С. 464.

189

XIV, 152.

190

Кистер был дельцом, покупавшим и продававшим векселя. Забавно, что в современном справочном издании о Пушкине Кистер удостоился только одной строчки: «Кистер (нем.) – причетник лютеранской церкви» (Путеводитель по Пушкину. М.: Эксмо, 2009. С. 237). Впрочем, эта книга – перепечатка старого издания 1931 г.

191

Обстоятельства, связанные с получением кредита, рассмотрены в статье С.В.Березкиной в настоящем издании, см. с. 82–108. См. также: Белых А. А. Мог ли Пушкин вернуть долги? // Экономическая политика. 2019. № 3. С. 176–191.

192

Пушкин Ю. История пушкинского вклада // Вечерняя Москва. 1974. 30 ноября. № 280. С. 3. См. с. 473–474 настоящего издания.

193

ЦИАМ. Ф. 127. Оп. 1. Д. 321. Л. 41.

194

ПСЗ-2, № 3399.

195

Приложение к Манифесту о вкладах и ссудах в Банковых установлениях (ПСЗ-2, № 3399 от 1 января 1830 г.).

196

Д. В. Короткий – служащий в Сохранной казне, знакомый Нащокина.

197

XIV, 204.

198

ДБ II. С. 170.

199

ДБ II. С. 217.

200

ДБ II. С. 285.

201

ДБ II. С. 434.

202

ДБ II. С. 434.

203

См. письмо Пеньковскому: ДБ II. С. 402–403.

204

Пушкин завел специальную тетрадь – «Щеты по части управления Болдина и Кистенева». Записи в ней производились с 6 апреля 1834 г. по 20 июня 1835 г. См.: Рукою Пушкина, 1997. С. 343.

205

См., напр., распоряжение от 30 октября 1834 г. о довольствии И. М. Пеньковскому, в котором указывается: «угощении приезжих по должности чиновников делать умеренные» (ДБ II. С. 468).

206

9 апреля 1835 г. Пеньковский предложил Пушкину перевести крестьян с оброка на барщину, что, по его мнению, увеличило бы его доход до 30 тыс. руб. (ДБ II. С. 526). Пушкин ответил только 14 июня 1836 г.: «Оброка прибавлять не надобно. Если можно и выгодно Кистенево положить на пашню, то с Богом. Но вряд ли это возможно будет» (XVI, 127).

207

Отметим, что в литературе есть позитивные суждения о деятельности Пушкина как менеджера: «Если же оценивать в целом период болдинского управления Пушкиным, то необходимо отметить, что ему удалось осуществить дополнительный заклад кистеневских крестьян и была погашена большая часть многолетнего долга Опекунскому совету: с февраля 1834 г. по июнь 1835 г. болдинским управляющим было выплачено 20 682 руб. И, хотя долг был погашен не целиком (остаток его равнялся 7260 руб. 28 коп.), реальной угрозы описи имения и взятия его в опеку уже не существовало» (Сергеев В. М. Материальное положение А С. Пушкина в 1830-е годы. С. 67). По моему мнению, это очень спорная оценка.

208

XV, 22–23.

209

См. с. 108–113 настоящего издания.

210

ДБ II. С. 407; см. также: XV, 141.

211

ДБ II. С. 409. Число 26 – это количество юношей, достигших совершеннолетия, за вычетом, возможно, числа умерших мужчин.

212

ДБ II. С. 409–410.

213

Устав Опекунского совета и его экспедиций. СПб.: типогр. Императорского Воспитательного дома, 1829. С. 69–70.

214

К заложенной Сергеем Львовичем части имения тоже должны были быть аналогичные претензии, но здесь это не рассматривается.

215

ДБ II. С. 465.

216

XV, 196.

217

XV, 200–201.

218

ДБ II. С. 498.

219

XVI, 12.

220

Действительно, Пеньковский добился того, что с октября 1834 г. по март 1835 г. описи так и не состоялось.

221

ДБ II. С. 525.

222

ДБ II. С. 466.

223

См. с. 351 настоящего издания.

224

ДБ II. С. 527.

225

Легко убедиться, что размер процентов был подсчитан верно. В соответствии с законодательством, при сумме долга в 10 тыс. руб. за первые три года проценты должны были составить: 500 + 495 + 489,75 = 1484 руб. 75 коп. Пушкин взял в долг 40 тыс., соответственно, проценты составляли 1484 руб. 75 коп. × 4 = 5939 руб.

226

См. документ 37, запись № 8059.

227

Там же. Запись 7338.

228

ДБ II. С. 672.

229

В имеющемся документе не указано, как учитывалось погашение задолженностей из ранее поступивших 1291 руб., но это можно определить. Общая

230

Мы говорим именно о процентах, ибо уплата части основного долга уменьшила бы его общую сумму. Поэтому прибавление 2400 руб. привело бы к двойному счету. Это увеличило бы задолженность на 1913 руб. 80 коп. Поэтому задолженность Московской сохранной казне на дату смерти Пушкина составляла 39 584 + 1913 руб. 80 коп. = 41 497 руб. 80 коп. Отметим, что при таком подходе из суммарной величины долгов Пушкина надо было бы вычесть полагающееся ему жалование за январь, это 416 руб. 67 коп. (5000/12), которое поступило бы в оплату долга казначейству. Следовательно, этот долг составил бы 43 333 руб. 33 коп. – 416 руб. 67 коп. = 42 916 руб. 66 коп. Следующим шагом в создании финансовой картины жизни Пушкиных может стать учет дебиторской и кредиторской задолженности – 11 000 тыс. руб., данных в долг Н. И. Гончаровой, матери Натальи.

231

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 1. Переписка П.А.Вяземского с А. И. Тургеневым. СПб.: изд. гр. С. Д. Шереметева, 1899. С. 119.

232

VI, 315.

233

XIII, 67.

234

XIII, 568.

235

XIV, 152.

236

См. статью И. С. Сидорова в настоящем издании.

237

Достаточно подробное описание содержится в книге: Яцевич А. Пушкинский Петербург. СПб.: Петрополь, 1993.

238

Пушкин и его современники. Вып. XIV–XV. 1911. С. 101. Сейчас в этом здании находится отель «Счастливый Пушкин».

239

ДБ II. С. 323–324.

240

XV, 80.

241

ДБ II. С. 445–446. Правда, сестры компенсировали часть семейных расходов.

И последняя квартира на набережной реки Мойки, 12, стоила все же дешевле – 4300 руб. в год (ДБ II. С. 707–708).

242

Медок – аппелласьон в Бордо, на левом берегу Жиронды. Имеется в виду обычное контролируемое по происхождению вино, его цена в то время была 2–3 рубля за бутылку. Лафит, точное название – «Шато Лафит Ротшильд», – одно из знаменитых красных вин, по классификации 1855 г. вошло в пятерку лучших бордоских вин.

243

Вяземский П. А. Старая записная книжка // Полное собрание сочинений. СПб.: изд. С. Д. Шереметева, 1883. Т. VIII. С. 366.

244

XIII, 330.

245

XIV, 410–411.

246

XIV, 411.

247

Новое время. 1907. № 11413, иллюстрированное приложение. С. 5. См.: Вересаев В. В. Пушкин в жизни // Вересаев В. В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 2. С. 552-553. Речь идет о Екатерине Ивановне Загряжской, фрейлине, тетке Натальи Николаевны.

248

XV, 76.

249

Рукою Пушкина, 1997. С. 346.

250

Там же. С. 348.

251

Там же. С. 353.

252

XVI, 41.

253

ДБ II. С. 573.

254

См. с. 494 настоящего издания.

255

XVI, 42–43.

256

ДБ II. С. 575.

257

ДБ II. С. 582.

258

ДБ II. С. 583.

259

Документ 34.

260

ДБ II. С. 584.

261

XVI, 47.

262

XVI, 51.

263

ДБ II. С. 611.

264

Там же.

265

ДБ II. С. 394–395.

266

Документ 35.

267

ПСЗ-2, № 5464.

268

Может показаться, что этот актив имел отрицательную ценность. На самом деле при ставке банковского кредита в 5 % годовых оценка, проведенная в соответствии с современной теорией, была бы существенно больше десятилетнего дохода. Но определение настоящей цены Кистеневки, оценка позиций Пушкина и Павлищева в споре о цене Михайловского требуют отдельной публикации.

269

В письме жене в октябре 1834 г. Пушкин писал: «…я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма» (XIV, 180).

270

Документ 36.

271

Нечаева В. Д. Дантес (по материалам Гончаровского архива) // Московский пушкинист. 1927. № 1. 1837–1927. Статьи и материалы под ред. М.Цявловского. М.: Никитинские субботники, 1927. С. 76.

272

Конечно, у Пушкина с самого начала не было иллюзий. 22 октября 1831 г. он писал Нащокину об А.Н.Гончарове: «Дедушка свинья; он выдает свою третью наложницу за муж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не дает» (XIII, 237).

273

XVI, 220.

274

Документ 38.

275

Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П.С.Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939.

276

Там же. С. 2.

277

Документ 39, первая таблица.

278

Архив опеки Пушкина. С. 13.

279

Документ 39, вторая таблица.

280

Архив опеки Пушкина. С. 126.

281

Там же. С. 143.

282

XV, 180.

283

XVI, 153–154.

284

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. 1913. С. 193.

285

В XX веке инвестор Уоррен Баффет неоднократно говорил, что инвестировать можно только в тот бизнес, который понятен. «Вы должны иметь смелость, чтобы сказать себе: „Я не буду заниматься тем, в чем ничего не понимаю"» (Баффет У. Назад в школу! Бесценные уроки великого бизнесмена и инвестора. М.: АСТ, 2010. С. 21).

286

XII, 81.

287

«Очерки материального быта Пушкина» представляют разделы первой главы нашей докторской диссертации «Проблемы историко-культурного контекста в научной биографии Пушкина», защищенной в 2010 г. в Томском государственном университете; в виде монографии была опубликована лишь вторая глава диссертации, посвященная проблемам отражения в творчестве поэта идеологии государственной и дворянско-оппозиционной (Березкина С. В. «Так некогда поэт…» (Проблемы научной биографии Пушкина). СПб., 2010). Первая глава диссертации писалась по результатам работы над двухтомным сводом «А.С.Пушкин. Документы к биографии» (Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1799–1829 / Вступ. ст., сост.: B. П. Старк; подгот. текста С. В. Березкиной, И. В. Васильевой и др., примеч. C. В.Березкиной, В.П.Старка. СПб.: Искусство-СПБ, 2007 (далее – ДБ I); Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1830–1837 / Сост. С. В. Березкиной, В. П. Старка; подгот. текста С. В. Березкиной, И. В. Васильевой и др.; примеч. С.В.Березкиной. СПб.: Пушкинский Дом, 2010 (далее – ДБ II), в котором было опубликовано и прокомментировано свыше 1200 биографических документов. Вдохновителем и зачинателем этого огромного труда был крупнейший биограф-пушкинист конца XX – начала XXI века Вадим Петрович Старк (1945–2014), светлой памяти которого и посвящает настоящую публикацию автор.

288

Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 55–56.

289

См.: Парчевский Г. Ф. «Налево ляжет ли валет?»: Пушкин и карты. Б. м., 1994. С. 9–12.

290

Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот. и коммент. М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского, Т. Г. Зенгер. М.; Л.: Academia, 1935. С. 797 (далее – Рукою Пушкина, 1935); Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1997. Т. 17 (доп.): Рукою Пушкина: Выписки и записи разного содержания. Официальные документы. 2-е изд., перераб. С. 651 (далее – Рукою Пушкина, 1997).

291

Данилов В. В. Документальные материалы об А.С.Пушкине: Краткое описание // Бюллетени Рукописного отдела Пушкинского Дома. М.; Л., 1956. Вып. 6. С. 90 (№ 860) (далее указываются только номера).

292

Мацеевич Л. С. Карточный должок А. С. Пушкина (К материалам для его биографии) // Русская старина. 1878. № 7. С. 501. Известно еще одно дело, связанное с долгом Пушкина Шиллингу и сохранившееся в бумагах Кишиневской градской полиции: «О взыскании с коллежского секретаря Александра Пушкина 2000 руб., должных дворовому человеку капитана фон Лоде Федору Росину» (Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 1. № 1626. Л. 3–3 об. – копия заемного письма); документы дела напечатаны в: Смирнов И. А. Дело о Пушкине (1820). Одесса, 1899. Об этой публикации в научной литературе есть высказывания как о вторичной; в действительности же в ней представлены документы, отсутствующие в деле Бессарабского областного правительства.

293

Рукою Пушкина, 1935. С. 797–798.

294

См.: Парчевский Г. Ф. «Налево ляжет ли валет?» С. 18.

295

Приказы общественного призрения обязаны были проявлять инициативу в привлечении благотворительных средств на содержание богоугодных заведений.

296

ДБ I. С. 393–394.

297

ДБ I. С. 352–353.

298

Смирнов И. А. Дело о Пушкине. С. 8.

299

ДБ I. С. 356–357.

300

ДБ I. С. 358–359.

301

ДБ I. С. 362.

302

Смирнов И. А. Дело о Пушкине. С. 9.

303

Письмо Инзова к А. Л. Давыдову от 29 декабря 1820 г. – единственное свидетельство существования какого-то обмена письмами между Инзовым и Пушкиным (в биографических исследованиях на это указаний нет).

304

ДБ I. С. 363.

305

ДБ I. С. 371.

306

См.: Парчевский Г. Ф. Карты и картежники. СПб., 1998. С. 21–24, 32; Шевцов В. В. Карточная игра в России (конец XVI – начало XX в.): история игры и история общества. Томск, 2005. С. 56–58.

307

Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Т 2. С. 427. По указанию исследователя, иски продувшихся игроков на игроков более удачливых исчезли из судов к концу XVIII века (Парчевский Г. Ф. Карты и картежники. С. 19).

308

В 1827 г. С. Д.Полторацкий отстоял свое право платить долги по заемным письмам во время следствия, которое было учреждено в Москве по распоряжению Николая I в связи со слухами о его проигрышах, простиравшихся до 400 000 руб. (см.: А. С. Пушкин: Московские страницы биографии / Сост. Е.Г.Болдина, Н.Н.Попова. М., 2000. С. 180–182). Полторацкий, отрицая безденежность выданных им долговых обязательств, сохранил тем самым свое честное имя. Если бы он признал в показании, что не получал денег от заимодавцев, то они не смогли бы воспользоваться выданными им заемными письмами, т. е. эти документы потеряли бы свою юридическую силу. Полторацкий не пошел на такой шаг.

309

Поливанов Л. И. А.С.Пушкин: Материалы для его биографии. 1817–1825 // Русская старина. 1887. № 1. С. 243–244.

310

XIII, 67.

311

Филимонов Д. Д. Кредитные учреждения Московского воспитательного дома // Русский архив. 1876. № 3. С. 267.

312

См.: Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П. С. Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939. С. 312. См. также доверенность Пушкина С. Г. Квасникову от 8 октября 1834 г. на покупку с торгов Никулина (торги были отменены): XV, 210–211.

313

См.: Средин А. В. Полотняный Завод // Старые годы. 1910. Июль-сент. С. 101102; он же. Пушкин и Полотняный Завод // Известия Калужской ученой архивной комиссии. Калуга, 1911. Вып. 21. С. 37–40.

314

Пытаясь обойти это, «дедушка» предложил Пушкину взять на себя управление нижегородским имением и пользоваться доходами с него. На это Пушкин ответил в письме от 25 апреля 1831 г. новым предложением – дать Наталье Николаевне «доверенность на получение доходов с оных [имений] и заемное письмо, с условием», чтобы оно при жизни «дедушки» не было пущено в ход. По мнению Т.Н.Волковой, «Пушкину нужна была не доверенность на управление заложенным имением, а деньги или хотя бы заемное письмо, дававшее возможность в будущем получить известную сумму» (Пушкин / Под ред. М. А. Цявловского. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. М.: Журнально-газетное объединение, 1936. С. 414).

315

Там же. С. 413 (примеч. Т. Н. Волковой).

316

Фамильные бумаги Пушкиных – Ганнибалов. СПб., 1993. Т. 1: Письма С. Л. и Н. О. Пушкиных к их дочери О. С. Павлищевой. 1828–1835 / Пер., подгот. текста, предисл. и коммент. Л. Слонимской. С. 76.

317

Старк В. П. Жизнь с поэтом: Наталья Николаевна Пушкина: В 2 кн. СПб., 2006. Кн. 1. С. 346–347.

318

XIV, 79.

319

XIV, 86.

320

Старк В. П. Жизнь с поэтом: Наталья Николаевна Пушкина. Кн. 1. С. 347.

321

Щеголев П. Е. Пушкин и мужики: По неизданным материалам. М., 1928. С. 68 (с. 314–315 настоящего издания).

322

См.: Левина Ю. И. Из истории кистеневской усадьбы // Записки краеведов. Горький, 1973. С. 115–119.

323

См: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 189–212 (с. 391–407 настоящего издания); Куприянова Н.И. К сему: Александр Пушкин. 2-е изд., испр. и доп. Горький, 1988. С. 53–55.

324

ДБ II. С. 69–70.

325

ДБ II. С. 77–78.

326

См.: Березкина С. В. «Заложенное имение отца очистить от долга…» // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2002. Вып. 28. С. 244–245.

327

XIV, 255.

328

Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. C. 77 (с. 321 настоящего издания).

329

В справочнике знакомых Пушкину лиц И. М. Ясницкий не назван (см.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. 2-е изд., доп. и перераб. Л., 1988).

330

Рукою Пушкина, 1997. С. 687–688. См. также: Теребенина Р. Е. Новые поступления в Пушкинский фонд Рукописного отдела Института русской литературы (Пушкинский Дом) за 1975–1981 гг. // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1980 год. Л., 1984. С. 14–15, 28.

331

Пушкинский Дом. Ф. 244. Оп. 1. № 1759. Л. 2–3. Напечатано: Куприянова Н. И. Осень 1830-го: Архивные находки // Записки краеведов. Горький, 1975. Сб. 2. С. 87–88. О документе см.: Теребенина Р. Е. Новые поступления в Пушкинский фонд. С. 15–16.

332

Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 78 (с. 321 настоящего издания).

333

VIII, 129.

334

XIV, 114.

335

Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 609.

336

Нечаева В. С. Письмо крестьян Пушкину // Литературная газета. 1931. 5 июня. № 30.С. 4.

337

XIV, 81.

338

Куприянова Н. И. Осень 1830-го. С. 90–91, 96–97; она же. К сему: Александр Пушкин. С. 44.

339

XIV, 262, в отделе «Приложения».

340

ДБ II. С. 104–105.

341

Куприянова Н. И. Осень 1830-го. С. 91; она же. К сему: Александр Пушкин. Горький, 1982. С. 34.

342

ДБ II. С. 107–108.

343

ДБ II. С. 109. Рапорт Сергачского земского суда: ДБ II. С. 110.

344

ДБ II. С. 109–110.

345

ДБ II. С. 113–114.

346

См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 69–70 (с. 315–316 настоящего издания).

347

ДБ II. С. 107.

348

ДБ II. С. 111.

349

ДБ II. С. 117–118.

350

ДБ II. С. 119–120.

351

ДБ II. С. 120.

352

Звездин А. И. О болдинском имении А. С. Пушкина и пребывании в нем поэта в 1830-х годах. Н. Новгород, 1912. С. 24.

353

См.: XIV, 235.

354

XIV, 119.

355

Сенатские объявления о запрещении. 1830. 1 ноября. № 44. С. 2853. [Статья] 15456.

356

Пушкин Ю. История пушкинского вклада // Вечерняя Москва. 1974. 30 ноября. № 280. С. 3 (с. 473 настоящего издания).

357

XIV, 120.

358

А. С. Пушкин: Московские страницы биографии. С. 201.

359

Пушкин Ю. История пушкинского вклада. С. 3 (с. 474 настоящего издания).

360

Пушкин А. С. Письма. М.; Л., 1926. Т. 2. С. 464.

361

XII, 207. См. статью П. Е. Щеголева «Пушкин-экономист», с. 551–556 настоящего издания.

362

Вновь найденный автограф Пушкина (От нашего нижегородского корреспондента) // Московский листок. 1899. 23 авг. № 234. С. 2; Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 95-9б.

363

XV, 208.

364

XV, 31.

365

Романюк С. К. «Александр Сергеев руку приложил» (Найден новый автограф А. С. Пушкина) // Неделя. 1981. 9-15 марта. № 11. С. 9; он же. В поисках пушкинской Москвы. М., 2001. С. 237.

366

XV, 34.

367

XV, 36.

368

ДБ II. С. 256–257.

369

См., напр.: Рукою Пушкина, 1935. С. 765.

370

XV, 40.

371

XV, 44.

372

XV, 44–46. См. также: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: В 4 т. / Изд. подгот. под рук. Н. А.Тарховой; сост. М.А. Цявловский (1799 – сент. 1826), Н. А. Тархова (сент. 1826–1837). М., 1999. Т. 4. С. 15.

373

См.: Пушкин. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. С. 110.

374

XV, 42.

375

См.: XV, 45–46.

376

XV, 50.

377

XV, 52.

378

XV, 97.

379

Правильная датировка письма дана в издании: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. Т. 4. С. 185.

380

XV, 141.

381

XV, 200.

382

XVI, 3.

383

XVI, 12.

384

XVI, 144.

385

О местонахождении этого дома Жадимеровского см.: Малахиева А. Ю. Гороховая, 14 – новый адрес Пушкина в Петербурге // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2004. Вып. 29. С. 332–337.

386

См.: Щеголев П. Е. Квартирная тяжба Пушкина // Красная нива. 1929. 9 июня. № 24. С. 7–9. (См. с. 477–487 настоящего издания, в статье Щеголева приведен полный текст контракта о найме квартиры. – Прим. науч. ред.}

387

Там же. С. 7.

388

ДБ II. С. 257–258.

389

Щеголев П. Е. Квартирная тяжба Пушкина. С. 8 (с. 481–482 настоящего издания).

390

XV, 209–210.

391

Щеголев П. Е. Квартирная тяжба Пушкина. С. 8 (с. 483 настоящего издания).

392

ДБ II. С. 372–373.

393

Там же.

394

Щеголев П.Е. Квартирная тяжба Пушкина. С. 8–9 (с. 484 настоящего издания).

395

Еще один счет Верленкова Пушкину см.: Там же. С. 9.

396

ДБ II. С. 544–545.

397

ДБ II. С. 586–590.

398

ДБ II. С. 590.

399

Там же.

400

XVI, 230–231.

401

ДБ II. С. 599.

402

Измайлов Н. В. Литература о Пушкине за 1950–1954 годы // Вестник АН СССР. 1955. № 3. С. 126.

403

Там же.

404

ДБ II. С. 668–669.

405

Семевский М. И. К биографии Пушкина // Семевский М. И. Прогулка в Тригорское: Биограф. исследования и заметки о Пушкине / Вступ. ст., сост. и примеч. С. В. Березкиной. СПб., 2008. С. 206.

406

Доложено на заседании Пушкинской комиссии ИМЛИ РАН (г. Москва) 25 марта 2009 г. (тогда же размещено на сайте комиссии: http://www. pushkinopen.ru/texts/view/34) и (с учетом более поздних публикаций) в Мемориальном музее-квартире А.С.Пушкина (г. Санкт-Петербург), на «Беляевских чтениях» 2 марта 2011 г.

407

Северная пчела. 1846. 15 окт. № 232.

408

Московские ведомости. 1846. 19 окт. № 126.

409

Екатеринославские губернские ведомости. 1846. 12 окт. № 32, отдел второй, часть неофициальная.

410

Московские ведомости. 1846. 29 окт. № 130.

411

Населенный пункт в Калужской губернии. – Прим. ред.

412

Калужские губернские ведомости. 1849. № 42; цитируется по: Ассонов В. И. К вопросу о происхождении статуи Императрицы Екатерины II в Екатеринославе // Известия Калужской ученой архивной комиссии. 1911. Вып. 21. С. 49.

413

Копия, калька (фр.).

414

Пушкин и его современники. Вып. XXXI–XXXII. 1927. С. 46–47. Moule – слепок (фр.).

415

Русский архив. 1881. № 4. С. 497.

416

Девятнадцатый век. М., 1872. Кн. 1. С. 395.

417

Русский архив. 1876. № 8. С. 410–411.

418

Русский архив. 1876. № 8. С. 413.

419

Там же. С. 414–415.

420

Там же. С. 410–411.

421

Русская мысль. 1881. № 2, вторая пагинация, с. 16.

422

Там же. С. 19.

423

Средин А. Полотняный Завод // Старые годы. 1910. Июль-сент. С. 80–114.

424

Пушкин и его современники. Вып. XXXI–XXXII. 1927. С. 46–47.

425

Средин А. Полотняный Завод. С. 106.

426

Средин А. Пушкин и Полотняный Завод // Известия Калужской ученой архивной комиссии. 1911. Вып. 21. С. 36.

427

Ассонов В. И. К вопросу о происхождении статуи Императрицы Екатерины II в Екатеринославе. С. 47–49.

428

Лернер Н. О. Заметки о Пушкине: история статуи Екатерины II // Русская старина. 1913. № 12. С. 507–508.

429

Там же. С. 514.

430

Пушкин / Под ред. М.А.Цявловского. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. М.: Журнально-газетное объединение, 1936. С. 379.

431

Пушкин. Письма. Т. 2. М.; Л.: Госиздат, 1928. С. 439.

432

Пушкин. Письма. Т. 2. С. 440.

433

Пушкин. Письма. Т. 3. М.; Л.: Academia, 1935. С. 504.

434

Пушкин. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. С. 383.

435

Там же.

436

Яворницкий Д.И. История города Екатеринослава. Днепропетровск: Проминь, 1989. С. 157–158.

437

Яворницкий Д. И. История города Екатеринослава. С. 162.

438

Шаповал И. В поисках сокровищ. М.: Советский писатель, 1968. С. 134–135.

439

Яшин М. Пушкин и Гончаровы // Звезда. 1964. № 8. С. 181.

440

ЦГАЛИ. Путеводитель. М., 1951.

441

ЦГАЛИ. Путеводитель. М., 1959.

442

Рогов В. История «статуи медной» // Простор. 1971. № 4. С. 105.

443

Там же. С. 105–106.

444

Буряк В. В. Путешествие Екатеринославского памятника Екатерине II во времени и пространстве // Из века Екатерины Великой: путешествия и путешественники. Материалы XIII Царскосельской конференции. СПб., 2007. С. 74–75.

445

Там же. С. 75.

446

Там же. С. 77–78.

447

Карпова Е. В. «Медная бабушка» А.С.Пушкина: к проблеме литературоведческого комментария // Карпова Е.В.Русская и западноевропейская скульптура XVIII – начала XX века. СПб., 2009. С. 479–493; в основе статьи лежит доклад, сделанный ею в 1999 г.

448

Черненко В. А. «Медная бабушка»: история статуи Екатерины II без мифов и легенд // Царское село на перекрестке времен и судеб: Материалы XVI Царскосельской научной конференции. Ч. 2. СПб., 2010. С. 363-393.

449

Ободовская И., Дементьев М. Вокруг Пушкина. 2-е изд. М.: Советская Россия, 1978. С. 142.

450

Пушкин. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 1. С. 418–419.

451

Московские ведомости. 1832. 30 апреля. № 35.

452

Ободовская И. Дементьев М. Вокруг Пушкина. С. 185.

453

Там же. С. 142.

454

XV, 315.

455

Лернер Н. О. Заметки о Пушкине: история статуи Екатерины II. С. 511.

456

Ободовская И., Дементьев М. Вокруг Пушкина. С. 142.

457

Игра слов: по-русски «безмен» – ручные весы, а по-французски baise-mains – «целование рук».

458

XV, 16.

459

XV, 37.

460

XVI, 220.

461

РГИА. Ф. 472. Оп. 13. Д. 576. Л. 8.

462

Черненко В. А. «Медная бабушка»: история статуи Екатерины II без мифов и легенд. С. 378.

463

XV, 154.

464

Яшин М. Пушкин и Гончаровы. С. 181.

465

III, 410. Комментарии научного редактора в настоящем издании помещены в концевых сносках, отмеченных римскими цифрами; им же добавлены ссылки на полное собрание сочинений Пушкина в 16 томах и пометы в квадратных скобках в авторских сносках.

466

XV, 180.

467

См.: Вересаев В.В. Пушкин в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников). М.: [б.и.], 1928. Вып. 1–4.

468

См.: Пиксанов Н.К. Два века русской литературы. М.; Пг.: Гос. изд., 1923. С. 13–14.

469

См.: Щеголев П.Е.Пушкин и мужики. М.: Федерация, 1928. См. с. 273 настоящего издания.

470

Впервые эту тему поднял еще П.В.Анненков, посвятивший в своей работе специальную главу «торговой стороне деятельности Пушкина». [Речь идет о работе: Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. СПб.: Изд. товарищества «Общественная польза», 1873. Глава XV. С. 184–192.– Прим. науч. ред. Здесь и далее пояснения научного редактора к сноскам авторов приведены в квадратных скобках.] Данного вопроса приходилось касаться и позднейшим биографам и комментаторам Пушкина, но всегда только вскользь, мимоходом. Едва ли не единственным исключением является обстоятельная статья Н.О. Лернера об издании «Бахчисарайского фонтана» (в Собрании сочинений Пушкина под ред. С.А. Венгерова [1908, т. 2]), пересказанная Виктором Русаковым (С.Ф.Либрович) в статье «Первый крупный гонорар в России» (Известия книжных магазинов т-ва М.О. Вольф. 1909. № 9. С. 221–224). Единственная попытка, – при этом совершенно неудачная и крайне поверхностная, – дать историю издательских операций Пушкина принадлежит тому же Виктору Русакову. См. его статью «Литературный заработок Пушкина. Несколько данных о гонорарах, полученных поэтом» (Известия книжных магазинов т-ва М.О. Вольф. 1899. № 7. С. 152–166).

Мы сознательно ограничили нашу работу обследованием издания Пушкиным исключительно собственных произведений, т. е. тех случаев, когда он являлся автором-издателем, но не просто издателем. Таким образом, история «Дневника», «Современника» и пр. оказалась вне плана работы.

Ю. Г. Оксману – искренняя благодарность за советы и указания.

471

На литературном посту. 1927. № 9. С. 51. Статья «Литература и литературный быт».

472

Гриц Т. С., Никитин М.М., Тренин В.В. Словесность и коммерция (Книжная лавка А.Ф.Смирдина) / Под ред. В.Б.Шкловского и Б.М.Эйхенбаума. М.: Федерация, 1929.

473

Материалы для истории русской книжной торговли. СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1879. С. 8.

474

Мы разумеем, по выражению авторов книги «Словесность и коммерция», «высокую» литературу, в отличие от лубочной, уже и прежде того имевшей широкий сбыт.

475

Пушкин и его современники. Материалы и исследования (далее – ПС). Вып. XXXI–XXXII. М.: АН СССР, 1927. С. 112.

476

Сочинения И.В.Киреевского. Т. I. С. 20. [Киреевский И.В. Полное собр. соч.: В 2 т. М.: издание А.И. Кошелева, 1861).]

477

Столпянский П.Н. Книга в старом Петербурге // Русское прошлое. Кн. I и V. [Имеются в виду книги: Русское прошлое. Исторические сборники / Под ред. С.Ф. Платонова, А.Е. Преснякова и Ю. Гессена. Пг.; М.: Петроград, 1923. Статьи Столпянского помещены в сборниках № 1 (Книжная лавка XVIII века. С. 109–120) и № 4 (Магазины иностранной книги. С. 123–134).]

478

Батюшков К.Н. Полное собрание сочинений. СПб., 1835. Т. II. С. 24 [собр. соч.: В 3 т., издано П.Н. Батюшковым].

479

Материалы для истории русской книжной торговли. СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1879. С. 4–6.

480

Новоселье. СПб.: издание А. Смирдина, 1846. Ч. III. С. 501.

481

Булгарин Ф. Антикритика // Литературные листки. 1824. № 1. С. 12.

482

Белинский В.Г. Письма. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1914. Т. I. С. 8.

483

Столпянский П.Н. Материалы для истории книжной торговли в России // Русский библиофил. 1911. № 2. С. 37.

484

Мука пшеничная – 3 руб. 75 коп. пуд, мука крупичатая – 5 руб. 25 коп., пшеница– 23 руб. четверть, рожь – 8–9 руб. четверть, гречневая крупа – 10 руб. 50 коп., свинина – 11½ коп. фунт, говядина – 12 коп., ветчина копченая – 25 коп., коровье масло – 42 коп., соль – ок. 2 руб. 50 коп. пуд, калачи и сайки– 12 коп., печеный хлеб «французский» – 16 коп. фунт, дрова березовые с осиной, дл[иной] 2¼ арш[ин] – 16 руб. сажень.

485

ПС. Вып. XIV–XV. 1911. С. 101.

486

ПС. Вып. XIII. 1910. С. 95.

487

Гастфрейнд Н. Пушкин: Документы Государственного и С.-Петербургского главного архивов Министерства иностранных дел, относящиеся к службе его 1831–1837 гг. СПб.: тип. А. Бенке, 1900. С. 300.

488

Библиографические листы. 1825. № 43. С. 644 [издатель П.И. Кёппен, № 43 – дополнительный, вышел 28 мая 1826 г.]. Интересно отметить, что тогда же во Франции появлялось около четырех с половиной тысяч книг в год.

489

Там же. С. 639–641. Кёппен приводит любопытные статистические сведения о распределении книг по отдельным отраслям знания: «Языкознание – 33. Словесность – 133. Землеописание и статистика – 20. Путешествия– 8. История – 59. Древности, дипломатика и нумизматика – 4. Изящные искусства– 6. Философия, педагогика и нравоучения – 13. Богословие – 54. Естествознание – 41. Математика – 44. Медицина – 49. Правоведение – 28. Политика – 8. Смесь – 85. Итого – 585» (Там же. С. 544). Сюда включены и издания на иностранных языках. Оригинальных русских изданий в том же 1825 г. вышло 208. Переводные распределялись следующим образом: с немецкого – 15, с французского – 36, с английского – 6, с итальянского – 1, с латинского – 3, с греческого – 6 (Там же. С. 645).

490

Журнал Министерства народного просвещения. 1834.

491

Северная пчела. 1837. № 216.

492

Северная пчела. 1825. № 114.

493

Библиографические листы Кёппена. 1825. № 36. С. 531. «В отношении к успехам книгопечатания, – писал Кёппен, – в нашем Отечестве, примечательно, что в 1825 г. первый, сколько известно, иностранец приезжал в Петербург нарочно для напечатания книги. Это был путешественник Берггрен…»

494

Переписка Я.К.Грота с П.А.Плетневым / Под ред. К.Я.Грота. СПб.: тип. Министерства путей сообщения, 1896. Т. I. С. 212.

495

Северный архив. 1823. № 5. С. 379.

496

Библиографические листы. 1825. № 43. С. 639.

497

Северная пчела. 1825. № 88. К этому случаю относятся иронические стихи самого Пушкина: «Примите Невский Альманах…» (II, 421).

498

Столпянский П.Н. Материалы для истории книжной торговли в России. С. 21–22.

499

Северная пчела. 1838. № 111.

500

Никитенко А.В. Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». Записки и дневник (1804–1877 гг.). СПб.: М.В.Пирожков, 1904 (обл. – 1905). Т I. С. 146.

501

Вульф А.Н. Дневник // Майков Л.Н.Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. СПб.: Л.Ф. Пантелеев, 1899. С. 215–216.

502

Столпянский П.Н. Материалы для истории книжной торговли в России. С. 8.

503

Северный архив. 1823. № 5. С. 379. Ср. в его же статье: Литературные листки. 1824. № XI–XII. С. 418–421.

504

Новоселье. СПб.: издание А. Смирдина. Ч. III. С. 495.

505

XIII, 115.

506

С. А. Соболевский свидетельствовал, что он и Л.С. Пушкин принимали большое участие в издании «Руслана и Людмилы» (Русский архив. 1878. [Т.] III. [№ 11]. С. 381; ср.: там же. 1866. № 8. Стлб. 1108). Видимо, это относилось только к технической стороне дела, ибо коммерческой частью ведал сам Гнедич.

507

XIII, 28.

508

Пушкин – Вяземскому, от 02.01.1822 (XIII, 35).

509

Северная пчела. 1823. № 45.

510

Московский телеграф. 1828. № 5. С. 77–78. Ср.: Сын Отечества. 1828. № 7.

511

XIII, 40.

512

XIII, 42.

513

Остафьевский архив князей Вяземских. Переписка князя П.А.Вяземского с А.И. Тургеневым. 1820–1823. 1899. Т. 2. С. 257 [далее – ОА].

514

Пушкин – Гнедичу, от 13.05.1823 (XIII, 62).

515

Гречу, от 21.09.1821 (XIII, 31–32).

516

Заметим, однако, что в 1861 г. в письме к П.И. Бартеневу Греч свидетельствовал, будто Гнедич сам уговаривал и убеждал его приобрести рукопись, но он «не мог принять этого предложения» (Бартенев П.И. Пушкин в Южной России. М.: Синод. тип., 1914. С. 121, прим. 82). Трудно судить о степени достоверности этого воспоминания, отделенного 40-летней давностью.

517

Письмо от 24.01.1822 (XIII, 35–35).

518

Ср.: Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. СПб.: Изд. товарищества «Общественная польза», 1873. С. 75.

519

XIII, 39. Цензурное разрешение дано было 12 июня.

520

Анненков П. В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. С. 75.

521

Большие тиражи обыкновенно отмечались в печати.

522

XIII, 66.

523

XIII, 97.

524

XIII, 98.

525

Кавказский пленник. Повесть. Соч. А.Пушкина. СПб. Печатано в тип., состоящей при Особой канцелярии Министерства внутренних дел, 1824. Der Berggefangene von A.Puchkin. Aus dem russischen ubersetzt. St.Petersburg. 8 + 68 стр.

526

Подробно см. в статье Ю.Оксмана «Нарушение авторских прав ссыльного Пушкина в 1824 г. (По неизданным материалам)» // Пушкин. Статьи и материалы (Одесский дом ученых. Пушкинская комиссия). Одесса: Одесполиграф, 1925. [Вып.] I.

527

Бартенев П. И. А.С. Пушкин: Сборник новонайденных его произведений. Его черновые письма. Письма к нему разных лиц. Заметки на его сочинения: В 2 т. М.: Университетская типография, 1881–1885. Т. II. 1885. С. 25.

528

Кн. П.А. Вяземский – Пушкину, нач. октября 1824 г. (XIII, 110–111).

529

XIII, 111.

530

ОА. Т III. С. 87.

531

См.: XIII, 117.

532

ОА. Т. III. С. 90.

533

XIII, 117.

534

Ср. в статье С.А.Переселенкова «Пушкин в истории законоположений об авторском праве в России» // ПС. СПб., 1910. Вып. XI.

535

XIII, 124.

536

XIII, 272.

537

XIII, 333.

538

XIII, 335.

539

XIII, 343.

540

См.: XIII, 73.

541

ОА. Т III. С. 4.

542

Дамский журнал. 1824. № 9.

543

ОА. Т. III. С. 38.

544

Еще несколько слов о Бахчисарайском фонтане не в литературном отношении // Дамский журнал. 1824. № 9 (май).

545

Литературные листки. 1825. № 3. С. 281.

546

Русский инвалид. 1824. № 59.

547

Письмо Пушкина к Л.С. Пушкину, начало января 1824 (XIII, 86).

548

Письмо от 8.03.1824 (XIII, 88).

549

Письмо от 11.05.1824 (XIII, 90).

550

Северная пчела. 1827. № 152.

551

74 стр., из коих 6 ненумерованных и 20, занятых предисловием князя Вяземского.

552

Литературные листки. 1824. № 6. С. 281.

553

Письмо от 8.03.1824 (XIII, 88).

554

XIII, 117–118.

555

Об истории издания стихотворений Пушкина см.: Бартенев П.И. Пушкин в Южной России. М.: Издание «Русского архива», 1914; Модзалевский Б.Л. Яков Николаевич Толстой (Биографический очерк). СПб.: тип. т-ва «Общественная польза», 1899. С. 13–15; Щеголев П.Е. Пушкин. Очерки. СПб: Шиповник, 1912. С. 74–76; и особенно Клеман М.К. Текст лицейских стихов Пушкина // Пушкинский сборник памяти профессора Семена Афанасьевича Венгерова. М.; Пг.: Гос. изд., 1922.

556

XIII, 46.

557

XIII, 48.

558

Письмо от 12.01.1824 (XIII, 84).

559

ПС. Вып. II. С. 69. Ср.: Модзалевский Б.Л. Яков Николаевич Толстой. С. 12–15.

560

Письмо от 4.09.1822 (XIII, 45).

561

Пушкин, видимо, полагал сперва, что Всеволожский сразу же примется за издание его рукописи. По крайней мере, 27 июля 1821 г. он писал брату: «Постарайся свидеться с Всеволожским и возьми у него на мой счет экземпляров моих сочинений (буде они напечатаны) розданное моими друзьями – экземпляров 30» (XIII, 31).

562

Письмо от 29.06.1824 (XIII, 101).

563

Письмо от 2-й половины июня 1824 г. (XIII, 115).

564

Письмо от 29.11.1824 (XIII, 125). И действительно, по выходе издания в свет в «Северной пчеле» (1825, № 155) появилось следующее объявление: «В нынешнюю среду, т. е. 30 декабря, поступит в продажу на сих днях отпечатанная новая книга под названием: Стихотворения Александра Пушкина. Получать ее можно будет у всех здешних книгопродавцев по 10 руб. экземпляр, а с пересылкою 11 руб. Это собрание должно было выйти по подписке еще в 1820 году, но издатели, по некоторым обстоятельствам, замедлили его; как по причине сей остановки билеты, выданные тогда за деньги, могут быть потеряны подписавшимися особами, то от них довольно будет для получения книжки одного имени с адресом, потому что имена г.г. подписавшихся в то время находятся у издателей. В последнем случае благоволят обращаться с требованиями в книжный магазин книгопродавца И.В. Сленина».

565

Письмо от 28.08.1825 (XIII, 152).

566

Письмо от 23.07.1825 (XIII, 191–192).

567

Письмо от 28.07.1825 (XIII, 194–195).

568

Плетнев – Пушкину, от 26.09.1825 (XIII, 235).

569

Плетнев – Пушкину, от 21.01.1826 (XIII, 255).

570

Плетнев – Пушкину, от 27.02.1826 (XIII, 263–264).

571

XIII, 318.

572

XIII, 266.

573

XIII, 91.

574

Письмо от 29.11.1824 (XIII, 125).

575

Русская старина. 1899. № 6. С. 510. Уже после смерти Пушкина, в конце 1838 г., Плетнев объяснял графу Г.А.Строганову, члену Опеки над детьми поэта: «…Пушкин, находившись по большей части вне Петербурга, то в Новороссийском краю, то в своей деревне, беспрестанно должен был писать ко мне, потому что у него не было других доходов, кроме тех денег, которые собирал я от издания и продажи его сочинений…» (ПС. Вып. XIII. С. 136).

576

Грот Я.К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. Несколько статей Я.Грота, с присоединением и др. материалов. СПб.: тип. Императорской Академии наук, 1887. С. 284.

577

Это не соответствовало действительности и свидетельствует о дурной постановке дела с перлюстрацией писем. Судя по дошедшей до нас переписке, последнее перед тем письмо Пушкина к Плетневу было отправлено в начале марта. После этого, действительно, Плетнев более месяца не отвечал своему другу и написал ему только 14 апреля, т. е. за несколько дней до рапорта Кутузова, причем, объясняя причины своего молчания, писал: «Не удивляйся, душа моя, что я целый месяц не писал к тебе. Этот месяц был для меня черным не только в году, но и во всей жизни. Сроду не бывал я болен и не пробовал, каковы лекарства, а теперь беспрестанно их глотаю через час по две ложки. Это однако ж не помешало мне, хоть с разными изворотами, исполнить все твои комиссии» (XIII, 272).

578

Русская старина. 1899. Т. VI. С. 510.

579

XIII, 130.

580

Плетнев – Пушкину, от 3.03.1825 (XIII, 147–148).

581

XIII, 146.

582

Плетнев – Пушкину, от 3.03.1825 (XIII, 147).

583

Плетнев – Пушкину, от 5.08.1825 (XIII, 202).

584

Плетнев – Пушкину, от 29.08.1825 (XIII, 217).

585

XIII, 218.

586

XIII, 217–218.

587

XIII, 264.

588

См.: XIII, 151.

589

Пушкин – Вяземскому, от 7.04.1825 (XIII, 160–161).

590

Пушкин – Л.С. Пушкину, от 7.04.1825 (XIII, 161).

591

Из стихотворения «Поэту», 1830 (III, 223).

592

Ср. в письмах Пушкина к А.А.Бестужеву от конца января 1825 г. (XIII, 137138) и к князю П.А. Вяземскому от 19.02.1825 (XIII, 144–145).

593

Северная пчела. 1828. № 10 (Заметка о столичных развлечениях).

594

Московский телеграф. 1827. Ч. 17. С. 219. Приведем для иллюстрации любопытный анекдот, характеризующий популярность Пушкина:

«Пушкин, бродя по Новочеркасску, зашел в книжную лавочку Жиркова.

– А есть у вас сочинения Пушкина? – спросил поэт.

– Есть.

– Сколько стоит книжка?

Торговец заломил неимоверную цену, в 4–5 раз превышавшую номинальную.

– Почему так дорого? – улыбаясь спросил Пушкин.

– А очень уж приятная книжка. Случалось ли вам пить чай без сахара? – вдруг спросил торговец.

– Да ведь это очень неприятно.

– Ну, так вот пойдите домой, возьмите эту книжку и велите налить себе чаю без сахара. Пейте чай и читайте эту книжку – будет так же приятно, как с сахаром» (Крымский вестник. 1900. № 57).

595

Ср. Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. Кн. 1-22. 2-е изд. СПб.: А.Д. и П.Д.Погодины, 1888–1910. Кн. 2. С. 46; Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. С. 19; Майков Л.Н. Пушкин. Биогр. материалы и ист. – лит. очерки. СПб.: Л.Ф.Пантелеев, 1899. С. 339.

596

Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 2. С. 119.

597

Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. С. 169.

598

Майков Л.Н. Пушкин. С. 330.

599

Майков Л.Н. Пушкин. С. 341. Сам Л.Н.Майков почему-то заключил, что эта 1000 руб. была выдана Пушкину в качестве аванса при основании журнала (с. 339).

600

Москвитянин. 1841. Ч. IV. С. 205.

601

XIII, 348–349.

602

Общественные движения в России в первую половину XIX века. СПб.: книгоизд. Пирожкова, 1905. Т. I. С. 242.

603

XI, 82.

604

Общественные движения в России в первую половину XIX века. С. 242.

605

Семевский М. И. К биографии Пушкина // Русский вестник. 1869. № 11. С. 72. Сам Пушкин писал Вяземскому: «За разговор с няней без письма брат получил 600 руб…» (конец апреля 1825 г.) (XIII, 165).

606

XIV, 141.

607

XI, 133–134.

608

Грот Я. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. С. 255.

609

Соболевскому, от 15.07.1827 (XIII, 332).

610

Майков В.Вл. Из дневника Б.М.Федорова // А.С. Пушкин. Издание журнала «Русский библиофил». 1911. С. 32–33.

611

XIII, 332.

612

Подробно см. в статье В.И.Чернышева «О двух изданиях «Братьев-разбойников» (ПС. Вып. VI), откуда заимствован ряд сведений.

613

О чем свидетельствовал сам Соболевский – см.: Русский архив. 1878. [Т.] III. [№ 11]. С. 381.

614

Северная пчела. 1827. № 101.

615

Семен Богдановский. Об изданиях «Братьев разбойников» // ПС. Вып. XXXIXXXII. С. 147–148.

Издания эти исследователями считались совершенно тождественными. П.В.Анненков назвал 2-е издание «точно таким же» (Сочинения Пушкина. СПб.: изд. П.В.Анненкова, 1855. Т. III. С. 543), П.А.Ефремов заметил, что 2-е издание отличалось от 1-го только ценою (Сочинения Пушкина. СПб.: изд. А.В. Суворина, 1905. Т VIII. С. 391). Такого же мнения был В.И. Чернышев (ПС. Вып. VI. С. 133). Это не совсем так. Хотя шрифт обоих изданий одинаков, но первое занимает 16 стр., тогда как 2-е – лишь 15. 1 стр. выигрывается в последнем случае благодаря сокращению пробелов между абзацами. Различна и пунктуация обоих изданий. В некоторых случаях это, видимо, попросту опечатки, в иных – несомненно, след редакторской правки самого Пушкина. Приведем наиболее существенные примеры:

616

Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. С. 75.

617

Северная пчела. 1827. № 152. С. 1. Ср.: Московские ведомости. 1827. № 151. С. 4214.

618

XIII, 266.

619

Московский вестник. 1827. Ч. 1. № 4. С. 251.

620

XI, 155.

621

Дамский журнал. 1829. Кн. 4. С. 56.

622

III, 395, 991–992.

623

III, 397–398.

624

XIII, 348.

625

XIII, 350.

626

XIV, 8–9.

627

XIII, 344.

628

VI, 639.

629

XIII, 337.

630

XIII, 345.

631

XIII, 345.

632

Едва ли справедлив рассказ А.М.Загряжского, записанный Н.П.Кичеевым (Русская старина. 1874. Т. IX. С. 564), будто бы Пушкин только что оконченную V главу проиграл в карты Загряжскому. Может быть, речь идет о той же II главе. Иначе в переписке поэта или в иных источниках сохранился бы какой-нибудь след этого, ибо в таком случае Пушкину пришлось бы выкупать рукопись, чтобы потом самому ее напечатать.

633

Северная пчела. 1830. № 40 (Смесь).

634

Анненков П.В. А.С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки его произведений. С. 185. Издание это появилось в 1833 г. Сообщая о нем, «Северная пчела» (1833, № 66) воспользовалась случаем еще раз уколоть Пушкина за дороговизну отдельных глав: «Евгений Онегин. Роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина. СПб., 1833, в тип. А. Смирдина, в 80, 287 стр. Поспешаем известить любителей отечественной словесности, что Евгений Онегин, коего главы были изданы отдельными книжками, ныне напечатан особо, вполне. Радуемся за всех читателей».

635

Плетнев – Пушкину, от 22.09.1827 (XIII, 344).

636

Плетнев – Пушкину, от 29.03.1829 (XIV, 41).

637

Там же.

638

XIV, 86.

639

XIV, 86.

640

XIV, 89–90.

641

Плетнев – Пушкину, от 25.07.1831 (XIII, 199).

642

По свидетельству М. П. Погодина, ее «удерживали в канцелярии, пока не вышел „Самозванец“ Булгарина» (Барсуков Н.П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. III. С. 15).

643

Литературная газета. 1831. № 1.

644

Ср.: Щеголев П.Е. Пушкин и мужики. М.: Федерация, 1928.

645

Плетневу, от 8.07.1831 (XIV, 186).

646

Плетневу, от 2-й половины июля 1831 г. (XIV, 189).

647

Плетневу, от 1-й половины авг. 1831 г. (XIV, 209).

648

XIV, 221.

649

В 1834 г. «Повести Белкина» вышли вторым изданием.

650

А. А. Плюшар – Пушкину, от 23.12.1836 (XIV, 204).

651

Пушкин – А.А. Плюшару, от 29.12.1836 (XIV, 206).

652

Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина (Библиографическое описание). СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1910. С. 83.

653

Там же. С. 83.

654

Модзалевский Б.Л. Архив опеки над детьми и имуществом Пушкина в Музее А.А.Бахрушина // ПС. Вып. XIII. СПб., 1910. С. 97. Ср.: Андерсон Вл. Семейство Плюшар – типографы // Русский библиофил. 1911. № 1. С. 38–39.

655

Никитенко А. В. [Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был»]. Т. I. С. 241–242.

656

Там же. С. 241.

657

Исторический вестник. 1883. IV. С. 538.

658

XI1, 317.

659

ОА. Т. III. С. 262.

660

XV, 118.

661

ПС. Вып. XXII–XXIV. С. 110.

662

Н.О.Лернер (Исторический вестник. 1883. XIV. С. 537) высказал предположение, что к «Гусару» же относится эпизод, переданный, со слов Смирдина, А.Я.Панаевой (см. ее «Воспоминания», Л.: Academia. 1927. С. 300–301), где говорится, что Пушкин продал стихи за 50 золотых, а Н. Н. Пушкина потребовала 100. Н. А. Добролюбов писал, что за «Гусара» Пушкин получил 2 тыс. [См.: Добролюбов Н.А. Первое полное собрание сочинений: В 4 т. СПб.: изд. А.С. Панафидина, 1911. Т. I. С. 294].

663

Корф – Пушкину, от июля 1833 г. (XV, 67).

664

XVI, 196.

665

XVI, 199–200.

666

Шляпкин И.А. Из неизданных бумаг А.С. Пушкина. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1903.С. 297.

667

Цявловский М. Письма Пушкина и к Пушкину. М.: Государственная Академия художественных наук, 1925. С. 3^-39 (XVI, 199–200). (Впервые напечатано в сб. «Недра», кн. III. M., 1924.) Подлинники обоих писем, Баранта и Пушкина, на французском языке.

668

См.: Русская старина. 1887. Т. 53. С. 243. Курсив наш. – С. Г.

669

Бартенев П.И. Пушкин в Южной России. М., 1914. С. 100.

670

XI, 53.

671

Галатея. 1839. Ч. IV. № 29. С. 197.

672

XVI, 11.

673

XIV, 279.

674

ПС. Вып. XXXI–XXXII. С. 112.

675

XIII, 219.

676

Галатея. 1839. Ч. IV. № 29. С. 198–199.

677

Вяземский – Пушкину, от 6.11.1824 (XIII, 118).

678

Белинский В. Г. Сочинения. Т. I. С. 58–59.

679

Добролюбов Н. А. Сочинения. [T.] I. С. 833.

680

Никитенко А. В. [Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был»]. Т. I. С. 359.

681

Русский архив. 1888. [Т.] III. С. 468.

682

XIII, 93.

683

XIII, 85–86.

684

XIII, 88.

685

XIII, 89.

686

XV, 124.

687

Н. И. Хмельницкому, от 6.03.1831 (XIV, 156).

688

П. А. Плетневу, от 13.01.1831 (XIV, 143).

689

Ср.: Северная пчела. 1829. № 1 и 3.

690

Северная пчела. 1835. № 134.

691

Северная пчела. 1829. № 3.

692

XI, 154.

693

Ср. в статье: Чернышев В.И. О двух изданиях «Братьев разбойников» (Библиографические заметки из истории распространения сочинений Пушкина) // ПС. Вып. VI. С. 154.

694

XIV, 279.

695

Аксаков С.Т. Собрание сочинений. Т. 1–4. М.: А.А. Петрович, 1909. Т. IV. С. 131.

696

Белинский В.Г. Письма: В 3 т. СПб.: тип. М.М.Стасюлевича, 1914. Т. I. С. 54. Этот случай Тургенев запечатлел в «Месяце в деревне».

697

Гоголь – Пушкину, от 7.10.1835 (XVI, 54).

698

Гоголь Н. В. О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 гг. Это, однако, далеко не было общим явлением. «Отечественные записки» Краевского, по свидетельству Плетнева, плохо расходились и лежали штабелями в типографии. Основанный Пушкиным «Современник» уже в начале 40-х гг. печатался в количестве всего 600 экземпляров, из которых расходилось не более 200, так что издание было явно дефицитным (Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым. Т. 1–3. СПб.: тип. Министерства путей сообщения, 1896. Т. II. С. 144; Т. III. С. 4).

699

Архив братьев Тургеневых. СПб.: Отделение русского языка и словесности Императорской Академии наук, 1911–1915. Вып. VI. С. 981.

700

Никитенко А. В. [Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был»]. Т. I. С. 300.

701

Пушкин – В.Д. Сухорукову, от 14.03.1836 (XVI, 90).

702

Д. В.Давыдов – Пушкину, от 2.03.1836 (XVI, 88).

703

Пушкин – Н.А. Дуровой, от июня-июля 1836 г. (XVI, 130).

704

ПС. Вып. XXXI–XXXII. С. 113.

705

Никитенко А. В. [Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был»]. Т. I. С. 242.

706

Пушкин – П.В. Нащокину, от 2.12.1832 (XV, 36).

707

Северная пчела. 1829. № 40.

708

Греч Н.И.Записки о моей жизни. СПб.: издание А.С. Суворина, 1886. С. 451.

709

Русская старина. 1902. [Т.] III. С. [85].

710

АксаковС.Т. Собрание сочинений. Т. IV. С. 115–116.

711

Гоголь, I. С. 491 (прим.).

712

Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым. Т. III. С. 4–6.

713

Аксаков С.Т. Собрание сочинений. Т. IV. С. 454.

714

Оксман Ю. Г. К истории высылки Пушкина из Петербурга в 1820 г. // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. Т. I. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1936. С.195.

715

Русский архив. 1902. [Т.] III. С. 369.

716

Русский архив. 1863. № 12. Стлб. 900.

717

Эта цифра, названная впервые П. В. Анненковым и затем перешедшая во все биографии Пушкина, не подтверждена документальными данными. Надо думать, что Анненкову назвал ее по памяти кто-либо из друзей поэта.

718

Русский архив. 1902. [Т.] III. С. 381, 389.

719

Русская старина. 1878. Т. 22. С. 180.

720

Книжки недели. 1896. [Т.] I. С. 9.

721

Русский архив. 1875. [Т.] III. С. 365.

722

Сын отечества. 1820. Ч. 63. № 33. С. 326–327.

723

Санкт-Петербургские ведомости. 1820. № 69. Эта высокая цена за маленькую книжку в 142 страницы в 8-ю долю листа не представляла исключения: книги в то время вообще были очень дороги (см.: Гессен С. Книгоиздатель А. Пушкин. Л., 1930. С. 17–19) [с. 168–169 настоящего издания].

724

Северная пчела. 1828. № 45.

725

Московский телеграф. 1828. № 7.

726

XIII, 27–28.

727

XIII, 35.

728

XIII, 40.

729

XIII, 42.

730

III, 397–398.

731

Подробно об издательской деятельности и литературных доходах Пушкина см. в моей книге «Книгоиздатель Александр Пушкин», Л., 1930. [Включена в настоящее издание. – Прим. науч. ред.].

732

XIII, 146.

733

XIII, 202

734

XIII, 218.

735

XIII, 348.

736

XIII, 344.

737

XIII, 337.

738

XIII, 345.

739

XIII, 345.

740

XI, 154.

741

III, 395, 991–992.

742

Подробнее о Смирдине – см. мою книгу: Книжная лавка А. Ф. Смирдина. М.: Издательство Всесоюзной книжной палаты, 1957.

743

Эпиграмма приводится в наиболее распространенной редакции. В академическом собрании сочинений Пушкина (III, 489) эта же эпиграмма дается по записи В. А. Соллогуба:

«Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнешь

Иль в Булгарина наступишь».

Соллогуб сообщает, что вся эпиграмма написана им и что Пушкину принадлежит лишь последняя строчка. Автографа эпиграммы не найдено, и вопрос о ней не решен документально. Соллогубовская редакция эпиграммы мне кажется менее удачной.

744

XV, 67.

745

Панаева А. Воспоминания. 1824–1870. Л.: Academia, 1927. С. 299.

746

П. В. Анненков дважды сообщает об этом гонораре Пушкина: в I томе изданного им собрания сочинений поэта он называет цифру 2000 руб., а в черновых записях, опубликованных Б.Л.Модзалевским (Пушкин. Л.: Прибой, 1929) – 1000 руб. В обоих случаях речь идет о расчете на ассигнации. Цифра 1000 руб. подтверждалась другими исследователями.

747

Никитенко А. В. Моя повесть о самом себе и о том, «чему свидетель в жизни был». Записки и дневник (1804–1877 гг.). Т. 1–2. СПб.: М. В. Пирожков, 19041905. Т. 1. С. 241–242. Запись от 11 апреля 1834 г.

748

XIV, 197–198.

749

Новое время. 1907. № 11413, иллюстрированное приложение. С. 5. См. также: Вересаев В. Пушкин в жизни. Ч. 2. С. 100. «Неиссякаемый Пактол»: Пактол – река в Лидии. По древним сказаниям, в ней выкупался царь Мидас, обращавший в золото все, к чему он прикасался; с тех пор река эта несла в своих водах золото.

750

Ill, 330.

751

Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб.: тип. Имп. Академии наук, 1885.

Т. 3. С. 524.

752

XVI, 48.

753

Материалы для истории русской книжной торговли. СПб.: тип. И. И. Глазунова, 1879. С. 66–68.

754

Альманах библиофила. Л.: Ленинградское общество библиофилов, 1929. С.349.

755

Звенья: Сб. материалов / Под ред. Вл. Бонч-Бруевича. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1933. Т. 2. С. 250.

756

XV, 27.

757

XV, 151.

758

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот. и коммент. М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского, Т. Г. Зенгер. М.; Л.: Academia, 1935. С. 805.

759

XII, 304.

760

XII, 304. Цитирую по подлинному автографу, воспроизведенному Анненковым не совсем полно. Находится ныне в т. н. Майковском собрании в рукописном отделе библиотеки Академии наук СССР.

761

Анненков П.В. А.С.Пушкин в Александровскую эпоху, 1799–1826. СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1874. С. 11–12.

762

Любопытно, что сам Пушкин, да, очевидно, и другие Пушкины полагали в Михайловском 700 десятин, и только в 1836 г. Павлищев, муж сестры Ольги Сергеевны, выяснил по планам и межевым книгам настоящее количество земли и отписал об этом Пушкину. См.: Переписка Пушкина. Т. III. С. 346. № 1044 (XVI, 136–137). Я беру цифры десятин отсюда, опуская сажени.

763

Цифры ревизии 1816 г. – по ревизским сказкам, хранящимся в Псковском губернском архиве; цифры ревизии 1833 г. взяты из описи с. Михайловского, составленной исправником Васюковым по требованию Опеки в 1838 г. Число дворни в 1825 г. из росписи церкви погоста Воронина, использованной в статье прот. В.Д.Семиречанского «Дворовые и соседи Пушкиных в Михайловском в 1825 г…» в книге: Из псковской старины. ЬПсков: тип. Губернскогго правления, 1916. С. 15–16. Данные о числе душ и размерах поместья, приведенные здесь, явно не точны. Много подробностей о хозяйстве с. Михайловского в письмах Н.И.Павлищева к Пушкину в III томе «Переписки».

764

Стихотворение «Желание славы» (I, 392).

765

Черновик к «Вновь я посетил», быв. Рум. музей, тетрадь № 2384, л. 40. (III, 996).

766

XIII, 114, по-французски, перевод – 531.

767

XIII, 116.

768

Русский архив. 1872. № 12. Стлб. 2360.

769

XIII, 114, по-французски, перевод – 531.

770

Анненков П. В. А. С. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874. С. 281–282.

771

Переписка, I. С. 137, № 99, и с. 154, № 113 (XIII, 113–114; 126–127).

772

Переписка, I. С. 140, № 101 (XIII, 121).

773

Переписка, I. С. 154, № 112 (XIII, 129).

774

XIII, 120.

775

Переписка, I. С. 157, № 114 (XIII, 128–129).

776

Пущин И. И. Записки о Пушкине и письма / Под ред. С.Я.Штрайха. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. 127.

777

Намек на послание Жуковского о попе непонятен. Такое послание нам неизвестно. Ср.: Письма Пушкина, ред. Модзалевского. Т. II. С. 153.

778

Остафьево – имение князя Вяземского.

779

XIII, 274.

780

XIII, 278.

781

XIII, 279.

782

Отец «Эды» был крестьянином родителей Пушкина и по наследству мог перейти в крепость к Пушкину. На это и намекает Вяземский. А беременная «Эда» принадлежала тоже отцу Пушкина, вернее, матери. Певец Буянова – Василий Львович Пушкин. В это время В. Л. и С. Л. были совладельцами Болдина.

783

XIII, 276.

784

Сообщения о беременной девушке в «Переписке», I, с. 345, № 251 (XIII, 274); 346, № 253 (XIII, 262); 349, № 255 (XIII, 278). На подлинном письме Пушкина, содержащем первое известие, Вяземский надписал: «Не печатать».

785

Русский архив. 1866. № 10. Стлб. 1488–1489. Полемизируя со мной, Вересаев утверждает: «Хронологически свидетельство Липранди говорит как бы против гипотезы Щеголева, а потому Щеголев устраняет его» («Печать и революция», 1928, кн. 3). Во-первых, свидетельство Липранди вовсе не говорит против моей гипотезы, а наоборот, подкрепляет; во – вторых, я не пользуюсь им из осторожности, потому что оно заключает неприемлемые хронологические даты. Беседы с семьей Пушкиных, передаваемые в записях Липранди, относятся к первой половине 1826 г. Вересаев пишет, что в апреле 1826 г. Липранди был по делам службы в Петербурге, но, если бы Вересаев гнался за точностью своих утверждений, он бы этого не написал. «В апреле 1826 г. я приехал в Петербург», – пишет сам Липранди – и только. Но почему же Вересаев полагает, что это путешествие было по «делам службы»? На самом деле и Липранди запамятовал довольно крупный факт своей жизни. Он был арестован по оговору одного из декабристов Комарова, привезен в С. – Петербург и содержался здесь на главной гауптвахте с 1 февраля по 19 февраля, когда был освобожден с аттестатом, а 11 мая ему было пожаловано за эту неприятность 2000 руб. (Восстание декабристов. Т. 8. Алфавит декабристов / под ред. Б. Л. Модзалевского и А.А. Сиверса. [Дела Следственной комиссии о злоумышленных обществах. Л.]: Центрархив, 1925. С. 343). Из Петербурга Липранди, по его словам, должен был по поручению графа Воронцова внезапно уехать в Аккерман для некоторых приготовлений к имевшемуся быть там конгрессу. Русско-турецкие переговоры в Аккермане под руководством графа Воронцова и графа Рибопьера открылись 1 (13) июля 1826 г. (Шильдер Н. К. Император Николай I, его жизнь и царствование. Т. I. СПб.: издание А.С. Суворина, 1903. С. 415). Соображая цель поездки – для некоторых приготовлений– и огромное расстояние до Аккермана, надо относить отъезд Липранди на начало июня. Таким образом определяются точно даты того периода, в который происходили беседы Липранди с Пушкиным. Но содержание бесед не соответствует хронологическим датам. Старик Пушкин рассказывал Липранди о том, что Бенкендорф сделал Льву Пушкину предложение вступить юнкером в формировавшийся тогда дивизион жандармов. Лев как будто сдавался, а старик и слышать не хотел, а затем внимание старика обратили на то, что отказ Льва может оскорбить Бенкендорфа и послужить препятствием к облегчению участи Александра Сергеевича. Липранди вспоминает, как все в семье Пушкиных были обрадованы согласием Льва и как дней через десять пришел к нему Лев уже в военной форме. Но хронология такова. 25 июня 1826 г. состоялся приказ, назначавший ген. – ад. Бенкендорфа шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой, а 3 июля последовал указ, которым упразднялась особенная канцелярия Министерства внутренних дел и учреждалось Третье отделение Собств. Е. В. канцелярии (Там же. С. 464–465). Если бы и были какие-либо предложения со стороны Бенкендорфа Льву Пушкину по жандармской части, то Липранди не мог бы быть их свидетелем. И уже совсем не могло быть в указанный хронологический период появления Льва Сергеевича у Липранди в военной форме, так как Лев Пушкин состоял на гражданской службе до 24 октября 1826 г., когда и был уволен в отставку, а в военную он вступил 14 марта 1827 г. юнкером в Нижегородский драгунский полк. Для Вересаева Липранди – свидетель чрезвычайно достоверный, и у него нет никакого основания заподазривать правдивость его сообщений, а к критическим разысканиям он не склонен и не способен, а на поверку выходит: не всякому слуху верь, если даже он идет от Липранди.

786

Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина // Печать и революция. 1928. Кн. 3. С. 54–65. Ср. мой ответ: На всякого мудреца // Там же. Кн. 5–6. С. 97–106.

787

Толкование рассказу Пущина Вересаев дал впервые в своей статье «Об автобиографичности Пушкина» в журнале: Печать и революция. 1925. Кн. 5–6. С. 32–33.

788

II, 392.

789

Я пользуюсь русским изданием – Ленинград: Мысль, 1924. Ссылок на страницы в дальнейшем не делаю.

790

Губер П. К. Дон-Жуанский список Пушкина. Петербург: изд. Петроград, 1923. С. 199. О романах барчуков с крепостными девицами см. сжатую, выразительную, но страдающую преувеличениями характеристику: Садовской Б. А. Ледоход. Статьи и заметки. Петроград: изд. авт., 1916. С. 18–19. Тут идет речь об увлечениях девичьей у Лермонтова, Фета, отца Л.Толстого. Но Пушкин не был уже барчуком.

791

Переписка, I. С. 287, № 207 (XIII, 243–244).

792

III, 102.

793

II, 90.

794

II, 89.

795

Переписка, I. С. 352, № 257 (XIII, 280). Кстати, в этом самом письме Пушкин упоминал и о девушке, отосланной им из Михайловского.

796

XIII, 89.

797

Цитирую по первому изданию «Эда, финляндская повесть, и Пиры, описательная поэма», Евгения Баратынского, СПб.: тип. Департамента народного просвещения, 1826. Ценз. разрешение подписано 26 ноября 1825 г.

798

Переписка, I. С. 328, № 237 (XIII, 262).

799

Сочинения и письма Пушкина / Под ред. П.О. Морозова. СПб.: Просвещение. Т. VI. С. 307–308. (XI, 186–187).

800

II, 451.

801

II, 436–437.

802

II, 82.

803

IV, 106.

804

II, 139–140.

805

См. мою статью «Любовный быт в пушкинскую эпоху» в новом издании «Дневников А. Н. Вульфа» в изд. «Федерация» – 1928.

806

VI, 75.

807

XIII, 207.

808

XIII, 213.

809

Языковский архив, вып. I: Письма Н.М.Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822–1823). СПб.: тип. Имп. Академии наук, 1913. С. 161. «Правда, что Воейкова не монархическая, но я не хочу верить, что она res publica: вот тебе латинский каламбур», – писал Н.М.Языков брату 11 марта 1825 г. Res publica – в том смысле, что женщина является объектом притязаний многих и не обнаруживает особой стойкости, монархической.

810

Совершенно невразумительно трактует любовь Пушкина к Керн в своих «Заметках» Вересаев. «Увлеченье Вульфом, – пишет он, – конечно, делало для нее совершенно невозможным ответный отклик на домогательства». [См.: Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина // Печать и революция. 1928. Кн. 3. С. 65]. Но почему «конечно»?

811

VI, 76.

812

По некоторым соображениям, которые за их ошибочностью не стоит приводить, при первом появлении настоящей работы в журнале «Новый мир» я предположительно назвал Анной отца простого дочь простую. По ознакомлении с помянутой выше ревизской сказкой, хранящейся в Псковском губархиве, могу назвать теперь имя с ручательством за достоверность.

813

Пушкин. Ред. С. А. Венгерова, т. IV. СПб.: изд. Ф. А. Брокгауза – И. А. Ефрона, 1900. Статья Н. О. Лернера, Дон-Жуанский список Пушкина. С. 100.

814

XIII, 308–309.

815

II, 439.

816

За няню обиделся на меня Вересаев. Защищая няню, он опустился до лицемерных аргументов, доносящих до нас крепостнические ароматы. «Общее уважение, которым она пользовалась в семье Пушкиных, не достигается одним низкопоклонством и потаканием барским прихотям», – пишет Вересаев. [См.: Вересаев В. В. Заметки о Пушкине. Крепостной роман Пушкина // Печать и революция. 1928. Кн. 3. С. 59]. Но ведь он же пушкинист и должен знать, что «общему уважению семьи Пушкина» цена – ломаный грош.

817

XIII, 146.

818

Внимательное чтение приведенных строк Пушкина убеждает в правильности нашего вывода: воровство Розы – дело второе, а первое – обида няне. А в чем обида, можно только строить догадки.

819

Переписка, III. С. 239, № 939 (XVI, 105).

820

Там же, III. С. 232, № 933 (XVI, 50).

821

II, 136.

822

Сочинения и письма Пушкина / Под ред. П.О.Морозова. СПб., Просвещение. Т. V. С. 571 (VIII, 975).

823

Модзалевский Б.Л. Пушкин под тайным надзором. 3-е изд. [Л.]: Атеней, 1925. С. 22–28.

824

VI, 371.

825

Сообщением материала «экономических примечаний» я обязан Е.Н.Щепкиной. Ср. статью А.Садовского «О нижегородских имениях Пушкиных в конце XVIII века», которая появится в ближайшем выпуске «Пушкин и его современники». На основании «экономических примечаний» написана и статья А. Садовского.

826

В бумагах Пушкина сохранилось собственноручное «шаблонное» описание сельца **. Даем этот автограф на страницах 65 и 66. [В настоящем издании факсимиле автографа опущено]. Трудно сказать, для каких надобностей сделал Пушкин это описание: для практических или для писательских? Такие же «описания» поместий см. в тетр. 6. Рум. муз. (ныне библиотеки имени Ленина), № 2387, А, л. I.

827

Деревня Львова отошла к Сергею Львовичу по полюбовному разделу с братом Василием Львовичем в 1817 г.

828

Данные об имениях Пушкиных в тридцатых годах XIX века я беру из бумаг Опеки, находящихся в моем распоряжении, и вотчинного архива с. Болдина, хранящегося в Пушкинском Доме. В 1849 г. наследники Пушкиных, Сергея Львовича и Александра Сергеевича, начали делиться и собрали точные данные о состоянии именья. Цифры по сравнении с тридцатыми годами изменились совершенно незначительно. Я привожу круглые цифры, опуская сажени и копейки. Везде, где не оговорено, деньги показаны на ассигнации. При переводе на серебро надо считать 3 руб. 70 коп. асс. за серебряный рубль (курс, установленный в 1829 г.).

829

Данные о Кистеневе по «экономическим примечаниям» взяты из статьи А. Садовского.

830

Кистеневские крестьяне купили землю на имя своего господина подполковника Петра Львовича Пушкина в 1821 г. у гвардии прапорщика Беклемишева.

831

При письме к Пушкину в январе 1832 г. Калашников на требование его сообщить «сколько земли и протчего всему в общей с батюшкой части» приложил партикулярное описание кистеневскому имению С.Л.Пушкина (См.: Поливанов И.Л. Из архива Поливанова // Искусство. 1923. № 1). Цифры, приведенные здесь, несомненно, уступают в точности моим цифрам, взятым из скрупулезного описания, сделанного для Опеки. Но в 1832 г. Калашников отмечает 220 тягол на оброке, уплачивающих ежегодно 10 000 руб. Отметим из описания Калашникова: «Промышленность крестьян состоит в хлебопашестве, в изделии рогож и торпещей, чем производят немаловажный торг. Сбыт произведений в губернском городе Нижнем и уездном городе Арзамасе и по базарам, в окрестных селениях находящимся».

Из специальной работы о Болдине приводим следующие данные: «в списке населенных мест» (неизданном) Кистенево показано как часть прихода села Болдина. Вероятно, оно было выселено сюда по господскому велению за самоуправство и бунт; недаром улицы Кистенева получили столь характерное наименование, как Самодуровка и Бунтовка. Нам думается при этом, что этот опальный поселок был образован дедом поэта Л.А.Пушкиным. В Болдине он сам живал и, как человек, отличался, по свидетельству A. С. Пушкина, крутым и вспыльчивым характером. Все население Кистенева было русское, православное; крестьяне состояли на оброке; кроме хлебопашества, они были заняты выделкою рогож. Мочало получали из Симбирской губернии из-за Суры» (Звездин А. И. О Болдинском имении А.С.Пушкина в Нижегородской губернии. Нижний Новгород: отделение тип. газеты «Волгарь», 1912. С. 9).

832

Переписка, II. С. 65, № 361.

833

Это – неправда. Н.И.Павлищев, женившийся на дочери С. Л. 25 января 1828 г., дает любопытные сведения на этот счет в письме к А.С.Пушкину от 26 апреля 1834 г.: «Батюшка назначил когда-то содержание жене моей по четыре тысячи в год. Назначение это было принято с полною благодарностью. Несмотря на то, что в первые два года дано было только по 2 тыс., в последующие два по 1500 руб., а в остальные еще менее, так что в последние 20 месяцев пребывания нашего в Варшаве вся выдача ограничилась только тысячью рублей». См.: Переписка, III. С. 104, № 807 (XV, 133).

834

Переписка, II. С. 137. № 428 (XIV, 79).

835

Первая часть этой неизданной записи дословно повторяется в подписанном Пушкиным документе, который я привожу дальше. Полный текст записи – в приложениях.

836

Пушкин писал Плетневу в феврале 1831 г.: «Представляю тебе хозяйственный отчет: заложил я моих 200 душ, взял 38 000 (на ассигнации) – и вот им распределение: 11 000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым – пиши пропало; 10 000 Нащокину для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17 000 на обзаведенье и житье годичное» (Переписка, II. С. 223, № 523 (XIV, 152). В официальной справке указано, что Пушкин заложил имение за 40 000 руб. ассигнациями (11 428 руб. 58 коп. серебром) Очевидно, 2000 руб. разошлись по мелочам.

837

Переписка, II. С. 170, № 469 (XIV, 109).

838

Переписка, II. С. 172, № 472 (XIV, 110).

839

Переписка, II. С. 173, № 473 (XIV, 111).

840

Оставлено пустое место для числа и не заполнено.

841

VIII, 129.

842

Фамилии и подробности взяты из подробного описания половины А. С. Пушкина из дел Опеки.

843

II, 89.

844

Искоз А. С. История села Горюхина // Пушкин / Под ред. С. А. Венгерова. Т. IV. СПб.: изд. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, 1900. С. 237–263. Углубление в литературные прообразы, истории продолжается в работах Д. П.Якубовича.

845

VIII, 134.

846

VIII, 137.

847

VIII, 138.

848

VII, 434.

849

VIII, 138.

850

VIII, 59.

851

VI, 36.

852

Сохранились среди вотчинных болдинских документов в Пушкинском Доме.

853

VIII, 139.

854

VIII, 140.

855

Напечатана И.А.Шляпкиным, неправильно прочитавшим: «поправилась при отце». Цитирую по автографу, хранящемуся в Пушкинском Доме (VI, 523).

856

Приказчик в «Истории Горюхина» оброк собирал понемногу и круглый год.

857

Письма Н. И. Павлищева не изданы, хранятся в Пушкинском Доме. [В настоящее время изданы письма Н. И. Павлищева к Пушкину – в Академическом собрании сочинений А.С.Пушкина, а также в книге: Павлищев Л.Н. Воспоминания о А.С.Пушкине: из семейной хроники. М.: Терра, Книжный клуб Книговек, 2017].

858

XV, 163.

859

XVI, 9.

860

XV, 179, перевод – 330.

861

Переписка, II. С. 175, № 475 (XIV, 112).

862

2 декабря 1830 г. Пушкин писал невесте: «В минуту моего выезда, в начале октября, меня назначают окружным инспектором. Я непременно принял бы эту должность, если бы в то же время не узнал, что холера появилась в Москве. Мне стоило большого труда отделаться от инспекторства» (Переписка, II, № 494. С. 197 (XIV, 130, перевод – 421). В приложениях мы даем любопытный документ холерной эпохи – приказ попечителя квартала помещика Пантусова управляющим села Болдина обеих половин Елисею Дорофееву и Михайле Калашникову. Документ дает реальный комментарий к письмам Пушкина из Болдина в холерный 1830 год.

863

Переписка, II. С. 177, № 476 (XIV, 113).

864

VIII, 52.

865

VIII, 60.

866

VIII, 60.

867

Поливанов И. Л. Из архива Поливанова // Искусство. 1923. № 1 (XV, 44). Датировка письма Калашникова 1832 годом сомнений не вызывает [в академическом собрании дана дата – январь 1833, дата 1832 названа опиской]. Оброчные деньги собирались медью; пересылка больших количеств меди была убыточна, и потому установился простонародный лаж при обмене меди на ассигнации. О таком «промене» и идет речь в письме Калашникова.

868

См. в приложениях «Щет» А. С. Пушкину старосты Петрова.

869

XV, 36.

870

XV, 40.

871

XV, 50.

872

XV, 52.

873

XV, 97.

874

См. мою статью «Материальный быт Пушкина» в журнале «Печать и революция» 1928 г., кн. 8. [См. с. 500–514 настоящего издания].

875

У Пушкина было двести душ; они были заложены им в 1831 г. Семь свободных душ составляют, очевидно, прирост населения, отмеченный 8-й народной переписью или ревизией в 1833 г.

876

XIV, 204.

877

XV, 200–201.

878

Воспроизводим в приложениях расписку Совета в получении денег. [Здесь и далее имеются в виду приложения к данной работе Щеголева. См. с. 408–472 настоящего издания].

879

XV, 102.

880

XV, 49–50.

881

Полный текст см. в приложениях.

882

См. «Искусство», назв. работа И.Л. Поливанова, стр. 320–321 (XV, 103).

883

XV, 93.

884

Переписка, III, № 918. С. 215 (XVI, 352).

885

XV, 117–118. [В письме Пушкина диалог выделен курсивом.]

886

XV, 157.

887

Полный текст доверенности – в приложениях.

888

Переписка, III. № 801. С. 96 (XV, 126).

889

Переписка, III. № 832. С. 130 (XV, 161–162, перевод – 327).

890

Переписка, III. № 839. С. 139 (XV, 179).

891

Переписка, III. № 841. С. 141 (XV, 170).

892

XV, 162. О хлопотах 1834 г. см. дальше.

893

XV, 192.

894

XII, 332.

895

XV, 211–212.

896

Доверенность напечатана впервые в «Русском архиве» 1890 г., т. I, с. 436–437.

10 ноября Пушкин извещал Пеньковского о том, что он вышлет доверенность по следующей почте. Переписка, III, № 874. С. 170 (XV, 211–212).

897

Извлекаем этот документ из «Известий литературно-художественного кружка», вып. 1, октябрь 1913 г.: «Бумаги, относящиеся к Болдину, имению А. С. Пушкина» – статья В. Я. Брюсова. С. 43.

898

Переписка, III. С. 335. № 1033 (XVI, 127). Пеньковский высоко ценил этот отзыв Пушкина, см. впервые печатаемое в приложениях его письмо к Н. Н. Ланской (Пушкиной).

899

См. письмо С.Л. Пушкина к И. М. Пеньковскому в: Русский архив. 1890. Т. I. С. 438–439. Но С.Л. по беспечности не закрепил официально девочку за Пеньковским, и после его смерти последнему пришлось просить в 1850 г. Ланского об оставлении крепостной у него. И.М.Пеньковский управлял Болдиным и после смерти С.Л.Пушкина (ум. 29 июля 1848 г.) до 3 мая 1850 г., когда отошел в имение камергера А. А. Полянского.

900

Воспроизводим этот документ полностью в приложениях.

901

VIII, 140.

902

Сочинения и письма Пушкина / Под ред. П.О.Морозова, изд. «Просвещение». Т. VI. С. 348 (XI, 234).

903

Сочинения и письма Пушкина. Т. VI. С. 362–363 (XI, 238, 258, 467).

904

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // Русская старина. 1899. Т. С. Октябрь. С. 52.

905

XV, 330.

906

Статья о «Вольтере» // Соч. Пушкина / Под ред. П. О. Морозова, изд. «Просвещение». Т. VI. С. 110 (XII, 75).

907

Быть может, экскурс в область денежных записей Пушкина и отводит несколько в сторону от темы «Пушкин-помещик», но ведь горести Пушкина пошли именно от его управления, а кроме того, экскурс основан на неизданных материалах, которые не бесполезно огласить для биографических разысканий.

908

XV, 117–118.

909

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 191, 187.

910

Родители Пушкина вернулись из Михайловского 22 ноября 1833 г. и поселились у Пустого рынка в доме Ефремова, квартиру (7 комнат) сняли за 2000 руб. в год. Александр Сергеевич уплатил за треть, очевидно, вторую (с марта месяца).

911

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 200.

912

Там же. С. 200.

913

Там же. Вып. XXVIII–XXIV. С. 211.

914

В бумагах Пушкина сохранились два документа, относящиеся к долгам С. Л. Пушкина. Первый, написанный С. Л. Пушкиным, перечень долгов: «по заемным письмам Софьи Петровне Ден 1000 р. проценты заплочены по 30 марта 1835 года; В. А. Княжниной 2000 р., Василию Максимовичу Пикалову 800 р., процентов 80 р. 20 апреля; капиталу не требует; П. А. Осиповой 1500 р., не требует; госпоже Буржуа в Москве 1500 р.; по расписке коммерции советнику Ивану Дмитриевичу Зверкову 500 р. в собственном доме у Кокушкина мосту; наследникам купца Заикина в Москве 1000, есть запрещение; Анне Николаевне Батуриной за мебель 350 р…». Второй документ– расписка: «По заемному письму, данному 1831 года марта в 30 день г. 5–10 класса и кавалером Сергеем Львовичем Пушкиным коллежской ассесорше Софии Петровне Ден на сумму тысячу рублей, процентные деньги по 30 марта 1835 года капитальную получил по доверенности г. Ден 10-го класса Владимир Михайлов Сын».

915

XV, 141–142.

916

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 165.

917

Переписка, III. № 817. С. 114 (XV, 145–146). Это письмо, отнесенное здесь к первой половине мая 1834 г., можно датировать точно на основании упоминания о большом параде, который был («вчера») 11 мая.

Пеньковский в 1834 г. уплатил в Опекунский совет по долгам С. Л. Пушкина: 26 февр. – 2324 руб., 22 марта – 4113 руб. 80 коп., 10 сент. – 350 руб. В 1835 г.: 18 апр. – 5500 и 1500 руб., 2 янв. – 1270, 12 июня – 5625 руб. Оставалось доплатить, кроме просрочки, за 1833 год 504 руб. 28 коп. и за 1834 год 6756 руб. С. Л. уплатил в число 7260 руб. 28 коп. 1800 руб. Оставалось доплатить 5460 р. 28 коп.

918

Переписка, III. № 824. С. 120 (XV, 153–154).

919

Там же. № 826. С. 123 (XV, 155).

920

Там же. № 828. С. 125 (xV, 156–157).

921

Там же. № 829. С. 126 (XV, 157–158).

922

Переписка, III. № 834. С. 133 (XV, 166–167). Это письмо, отнесенное здесь ко второй половине июня, можно датировать точно по упоминанию: «сегодня кажется девятый день» со дня родов А. О. Смирновой, а родила она 18 июня.

923

Там же. № 833. С. 132 (XV, 162).

924

Там же. № 835. С. 134 (XV, 167–168).

925

Там же. № 853. С. 151 (XV, 177–178).

926

Там же. № 854. С. 152 (XV, 180).

927

Там же. № 856. С. 155 (XV, 181).

928

Там же. № 856. С. 155 (XV, 181).

929

XV, 197–198.

930

И дошло письмо!

931

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 189.

932

XV, 200.

933

Письма Пушкин не возвратил.

934

XV, 199.

935

Переписка, III. № 1072. С. 378 (XVI, 163).

936

Об этом письме Пушкин упоминает в письме к брату от 3 июня 1836 г. «Долг Плещееву заплочен (кроме 30 червонцев, о которых он писал ко мне, когда уже отказался я от управления нашим имением)» (XVI, 124). Значит, к моменту получения письма Плещеева, подписанного 5 июля 1835 г., Пушкин уже сложил с себя бремя управления.

937

Переписка, III. № 900. С. 193 (XVI, 19–20), и № 1028, с. 330 (XVI, 123–124).

938

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 203.

939

Переписка, III. № 900. С. 199 (XVI, 123–124).

940

XVI, 123.

941

XVI, 123.

942

А комиссию зятя Пушкин по-родственному выполнил. «За фермуар и за булавку дают 850 руб. Как прикажете?» (XVI, 24) – спрашивал он Павлищева.

943

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 187.

944

Записка Ольги Сергеевны – в приложениях. [См. с. 425–426 данного издания].

945

XVI, 24.

946

См. выше, прим. 2 на стр. 141. [В нашем издании – выше, сноска 1 на с. 362].

947

Пушкин и его современники. Вып. XXIII–XXIV. С. 210.

948

Пушкин и его современники. Вып. XVII–XVIII. С. 193.

949

Переписка, III. № 905. С. 198 (XVI, 23).

950

Доверенность печатается в приложениях (XVI, 134–135).

951

XVI, 134.

952

Пушкин и его современники. Вып. XIII. С. 129.

953

XVI, 136–139.

954

Письмо Павлищева к С.Л.Пушкину напечатано в книге И.А.Шляпкина: Из неизданных бумаг Пушкина. СПб., 1903. С. 254–259.

955

XVI, 153–154.

956

XVI, 153–154.

957

Письма, относящиеся до Михайловского, в «Переписке», III, – письма Павлищева: №№ 1039, 1044, 1056, 1064, 1065, 1084, 1121, 1150; письма Пушкина: №№ 1045 и 1062; письмо П.А. Осиповой: № 1128.

958

XV, 165.

959

4. Подпись и приписка сделаны собственноручно Калашниковым. Кроме приведенных нами двух неизданных писем Калашникова и упомянутых выше двух писем, изданных В. Л. Поливановым, можем указать еще на одно исчезнувшеее письмо. В тетради Румянцевского музея – № 2377, А, л. 13, по указанию В. Е. Якушкина, имеется приклеенная узкая полоса, оторванная от письма «раба» Калашникова. См.: Русская старина. 1884. Октябрь. С. 87.

960

XVI, 9.

961

XVI, 134.

962

XVI, 175. Письма Павлищева в «Переписке», III. № 890. С. 183; № 1044. С. 348; № 1064. С. 369; № 1084. С. 392.

963

В приложениях даны не лишенные интереса счета по сооружению и отправке памятника. [См. с. 423–425 настоящего издания].

964

Из бумаг Опеки, хранящихся в театральном музее имени А.А. Бахрушина. Отчет Калашникова – в приложениях. [По-видимому, имеется в виду документ № 3, с. 424 настоящего издания].

965

Сочинения Пушкина / Под ред. П.А.Ефремова. СПб.: издание А.С.Суворина, 1903. Т. VII. С. 125. Если по ревизии 1833 г. Калашникову числилось 59 лет, то умер он 1858 г. 84 лет. П.В.Анненков знал лично Калашникова, но кроме приведенного в первых страницах нашей работы свидетельства никаких других не оставил. Из бумаг Опеки, хранящихся в театральном музее А.А.Бахрушина, видно, что Сергей Львович просил на причитающуюся ему седьмую часть из имения жены его оставить Михайлу Калашникова и его сына Гаврилу.

966

XIII, 304.

967

Павлищев Л. Н. Из семейной хроники. Воспоминания об А.С.Пушкине. М., 1890. С. 130. Павлищев неверно относит здесь разорительную деятельность Калашникова к селу Михайловскому.

968

В ревизской сказке 1833 г. он показан на первом месте среди дворовых; при нем жена Авдотья 45 лет и дочь Авдотья 15 лет (в 1833 г.).

969

Павлищев Л. Н. Из семейной хроники. Воспоминания об А. С. Пушкине. С. 7.

970

Русский архив. 1866. № 8. С. 1099, 1103, 1129.

971

Впрочем, московский Никита, быть может, и не Никита Козлов, если к первому относить упоминание Пушкина в письме к невесте о Никите Андреевиче, купившем ему бричку при отъезде из Москвы в Петербург в июле 1830 г. (Переписка, II. № 463. С. 164) (XIV, 102).

972

XIV, 107.

973

Раут. Обоз к потомству с книгами и рукописями. Из записок Н.В.Сушкова. Кн. III. М.: изд. Н. В. Сушкова, 1854. С. 342–344. Неправильно сообщение о том, что Никита был при Пушкине в Михайловском и в Лицее.

974

Панаев И. И. Воспоминания. Л.: Academia, 1928. С. 158–159.

975

Отдельных ссылок на письма к жене и Нащокину в этой главе не делаю. [Эти ссылки добавлены].

976

XIV, 162.

977

XV, 52.

978

XIV, 219.

979

XV, 31.

980

XIV, 248.

981

XV, 31.

982

XV, 30.

983

XV, 31.

984

XV, 34.

985

XV, 36.

986

XV, 76.

987

XV, 81.

988

XV, 81.

989

XV, 96.

990

XV, 193.

991

XV, 130.

992

XV, 170.

993

XVI, 51.

994

В делах Опеки, хранящихся в театральном музее имени А.А.Бахрушина, № 38, л. 1271.

995

XV, 76.

996

XV, 31.

997

XV, 168.

998

XV, 168.

999

XVI, 127. [В письме Пушкина вопросительного знака нет].

1000

Известия литературно-художественного кружка. Вып. I. 1913. С. 44.

1001

Там же. С. 45.

1002

См. выше, с. 329 настоящего издания.

1003

Письмо, на которое ссылается Пеньковский, от 14 июня 1836 г., напечатано в «Переписке», III, с. 335, № 1033 (XVI, 127). Пеньковский не буквально, но точно передает слова Пушкина.

1004

См. в приложениях. [По-видимому, имеется в виду инструкция, с. 469–470 настоящего издания].

1005

В архиве Опеки сохранились любопытные документы, относящиеся к рассказанной нами истории изнурения кистеневских мужиков. Особенного внимания заслуживает составленный Сковородовым «проект благоустройства кистеневских крестьян» – детально разработанный план переселения в Михайловское. Переселение не состоялось, очевидно, по соображениям экономии: стоило это очень дорого. Стоит подчеркнуть, что план переселения обсуждался всего-навсего за десять лет до освобождения крестьян.

1006

VIII, 138.

1007

Описание первого автографа тетради «щетов» (в собрании Пушкинского дома) см. в тексте [с. 352 и далее в настоящем издании]. Второй и третий автографы извлечены из собрания Государственной публичной библиотеки (из бумаг Н. Тарасенкова-Отрешкова). Сравни: Лернер Н. О. Труды и дни Пушкина. 2-е изд. СПб.: тип. Имп. Академии наук, 1910. С. 326. Автографы занимают каждый по полулисту почтовой бумаги большого формата.

1008

Четвертка писчего белого листа с оторванным углом. Водяной знак – половина круга.

1009

1. Воспроизведен в тексте, с. 133. [См. с. 357 настоящего издания].

2. Начиная с этой цифры до конца – все рукою Пушкина

1010

Счета под № 1 и 5 не сохранились.

1011

Инструкция дальше.

1012

Письмо крестьян в тексте. [См. с. 406 настоящего издания].

1013

XV, 36.

1014

XV, 37.

1015

См.: Зет П. (Столпянский П.Н.) Квартиры Пушкина // Новое время. 1912. № 12889.

1016

И Пушкин и другие писали Жадимировский, но он подписал себя в контракте «Жадимеровский». Кстати, не этот ли домовладелец был мужем Лавинии Жадимировской, увезенной от мужа в 1851 г. князем С. В. Трубецким. За увоз Трубецкой подвергся острым и дурацким преследованиям со стороны конкурента– Николая I. См. мою статью «Любовь в равелине» – Былое, 1919, 15, и в книге «Алексеевский равелин». Изд. «Федерация». М., 1929.

1017

Нельзя не обратить внимания на размеры квартиры: она огромна для семьи – мужа, жены и ребенка’

1018

По форме и содержанию квартирные контракты предреволюционной эпохи почти не отличаются от этого пушкинского контракта.

1019

Неизданное письмо (в Пушкинском Доме). Тетка – Екатерина Ивановна Загряжская. Наталья Кирилловна – тоже Загряжская, урожд. Разумовская, двоюродная тетка Екат. Ив. Загряжской и Нат. Ив. Гончаровой, матери жены Пушкина.

1020

Подлинное «объяснение» Пушкина находится, быть может, и по сие время в одном из отделений Центрархива. Следовало бы его доискать! Копия сделана по специальному заказу Пушкина и сохранилась в его бумагах, находящихся в моем распоряжении (как и все остальные документы квартирного дела).

1021

Эта копия, написанная почерком лица, писавшего счет, и сохранилась в бумагах Пушкина.

1022

Хранится в театральном музее имени А. А. Бахрушина [ныне – в Пушкинском Доме]. См.: Модзалевский Б. Л. Архив опеки над детьми и имуществом Пушкина в музее А. А. Бахрушина. СПБ.: тип. Имп. Академии наук, 1910. С. 6. Я цитирую по подлиннику.

1023

В Пушкинском Доме, № 4189.

1024

Настоящая статья основана на материалах, по большей части не изданных.

1025

XIV, 198.

1026

XII, 317.

1027

XV, 99.

1028

XV, 97.

1029

XV, 108.

1030

XV, 111.

1031

XV, 111.

1032

XV, 114.

1033

XII, 320.

1034

XV, 118.

1035

XV, 156.

1036

XV, 192.

1037

XVI, 6.

1038

XVI, 6.

1039

XVI, 6.

1040

XVI, 37.

1041

XVI, 290.

1042

XVI, 46.

1043

XVI, 46.

1044

XVI, 69.

1045

XVI, 69.

1046

XVI, 113.

1047

XVI, 121.

1048

XVI, 47.

1049

Это очень редкое в настоящее время издание: Галерея видов города Пскова и его окрестностей, снятых с натуры, издаваемая псковским губернским землемером Ивановым. [Псков: ] Псковская литография. Ч. I, 1837. Ч. II, 1838.

1050

Эта опись напечатана в моей книге «Пушкин и мужики». М.: Федерация, 1928. [См. с. 452–464 настоящего издания].

1051

Подписал: шталмейстер граф Виельгорский.

1052

Соболевский был в Париже уже в феврале, а не в марте, и узнал здесь о смерти Пушкина не из записочки Мальцева, как это утверждает А. К. Виноградов в книге «Мериме в письмах к Соболевскому». М., 1928. С. 71.

1053

Письма А. Н. Карамзина в сборнике: Старина и новизна. Кн. 17. М. Исторический сборник, изд. при Обществе ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III, 1914. С. 291–293.

1054

Публикуемые документы приводятся по следующим изданиям: Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1799–1829 / Вступ. ст., сост.: B. П. Старк; подгот. текста С. В. Березкиной, И. В. Васильевой, и др., примеч. C. В. Березкиной, В. П.Старка. СПб.: Искусство-СПб, 2007 (далее – ДБ I); Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1830–1837 / Сост. С. В. Березкиной, В. П. Старка; подгот. текста С. В. Березкиной, И. В. Васильевой и др.; примеч. С. В.Березкиной. СПб.: Пушкинский Дом, 2010 (далее – ДБ II).

1055

ДБ I. С. 284–285.

1056

ДБ I. С. 300–301.

1057

ДБ I. С. 313; сентябрь 1817 г.

1058

ДБ I. С. 342.

1059

ДБ I. С. 344–345; 5 мая 1820 г.

1060

ДБ I. С. 345; 5 мая 1820 г.

1061

ДБ I. С. 366–367.

1062

ДБ I. С. 372.

1063

ДБ I. С. 380–381.

1064

ДБ I. С. 381.

1065

Там же.

1066

ДБ I. С. 424.

1067

ДБ I. С. 426.

1068

ДБ I. С. 426.

1069

ДБ I. С. 444; 24(?) июля 1824 г.

1070

ДБ I. С. 448.

1071

ДБ II. С. 162–163; около (не позднее) 21 июля 1831 г.

1072

ДБ II. С. 165.

1073

В то время Пушкин еще не был титулярным советником.

1074

ДБ II. С. 172–173.

1075

ДБ II. С. 173.

1076

ДБ II. С. 178–179.

1077

ДБ II. С. 179.

1078

ДБ II. С. 179–180.

1079

ДБ II. С. 189–190.

1080

ДБ II. С. 196; 27 января 1832 г.

1081

ДБ II. С. 219–221. Подлинник – на французском языке.

1082

ДБ II. С. 230–231.

1083

ДБ II. С. 249.

1084

ДБ II. С. 390; 16 марта 1834 г.

1085

ДБ II. С. 475; 3 декабря 1834 г.

1086

ДБ II. С. 728–729.

1087

Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного движения. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1938. Т. 1. С. 24–25, 27.

1088

Архив опеки Пушкина / Ред. и коммент. П.С.Попова. Летописи Государственного литературного музея. Кн. 5. М.: Издательство Государственного литературного музея, 1939. С. 117.

1089

А. А. Краевский был помощником Пушкина по редактированию «Современника».

1090

ДБ II. С. 249.

1091

Пушкин был титулярным советником. Такая ошибка встречается в ряде документов.

1092

ДБ II. С. 737–738.

1093

1. Имеется в виду, что под залог 200 душ получена ссуда в размере 40 тыс. руб. На самом деле у Пушкина было 226 душ.

1094

ДБ II. С. 749.

1095

ДБ II. С. 774, 780–781.

1096

ДБ II. С. 795; 30 января 1837 г.

1097

Архив опеки Пушкина. С. 10–13. На самом деле последняя строка таблицы относится к 1838 г.

1098

1. Таблица составлена А. А. Белых по материалам Архива опеки.

2. Архив опеки Пушкина. С. 124.

3. Там же. С. 127.

4. Там же. С. 130.

5. Там же. С. 143.

6. Там же. С. 155.

7. Там же.

8. Там же. С. 149.

9. Там же. С. 156.

10. Там же. С. 145–146.

1099

VIII, 55.

1100

VI, 8.

1101

VI, 220.

1102

Опубликовано Cенатом 4 февраля 1830 г. [ПСЗ-2. № 3411].

Content

Пушкин и финансы: сборник статей
Составитель А. А. Белых

Предисловие

А. С. Пушкин: доходы и долги А. А. Белых

Чиновник

Литератор и издатель

Игрок

Помещик

Горожанин и семьянин

Долги Пушкина в 1837 г

Заключение

Очерки материального быта Пушкина С. В. Березкина

I. Заемные письма 1819–1820 гг

II. Залог имения в Опекунском совете (1830–1831 гг.)

III. Несостоявшийся «перезалог» Кистенева (1832–1833 гг.)

IV. Тяжба с домовладельцем (1834–1836 гг.)

О «медной бабушке» И. С. Сидоров

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Издатель

Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина С.Я.Гессен

Книжный рынок в начале XIX века

Издательская деятельность Пушкина в период ссылки

Литературные доходы Пушкина в последнее десятилетие

Пушкин – книгоиздатель

Пушкиниана С. Я. Гессен

«Евгений Онегин» на книжном рынке С.Я.Гессен

Из книги «Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина» Н. П. Смирнов-Сокольский

Игрок

Перечень карточных игр с участием А. С. Пушкина Г. Ф. Парчевский

Помещик

Пушкин и мужики. По неизданным материалам П. Е. Щеголев

Предисловие

Глава первая Крепостная любовь Пушкина

Глава вторая Помещик

Глава третья «Люди» Пушкина

Глава четвертая Кистеневское изнурение

Приложения

I. Неизданные автографы Пушкина

II. Пушкинские документы

1. Владенная запись А. С. Пушкина

2. Доверенность С. Л. Пушкина И. М. Пеньковскому

3. Две квитанции об уплате долга по имению

4. Доверенность А. С. Пушкину

5 Счет на постановку памятника на могиле Пушкина

6. Заметки О. С. Павлищевой

III. Хозяйственные памятники помещичьего быта Пушкина

1. Приказ по борьбе с холерою в Болдине

2. Ведомость о состоянии хлебов, доходов и приходов по Болдину, 1833–1834 гг

3. «Щет» приходов и расходов Кистенева 1834

4. Книга для записи расхода мирских денег

5. Памятная книга села Болдина 1833 года

6. Опись имения Болдина

7. Из ревижской сказки 1816 г. села Михайловского

8. Опись села Михайловского

IV. Документы о кистеневских крестьянах

1. Переписка Л. С. Пушкина и П. П. Ланского

2. Письма Никиты Сковородова Ланским и Опеке

История пушкинского вклада Ю. Пушкин

Горожанин

Квартирная тяжба Пушкина Из истории материального быта – по неизданным материалам П. Е. Щеголев

I

II

Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни П. Е. Щеголев

I

II

III

IV

V

Материальный быт Пушкина. По неизданным материалам П. Е. Щеголев

I

II

III

IV

V

Документы

I. Жалованье чиновника

Документ 1 Письмо министра народного просвещения князя А. Н. Голицына к министру иностранных дел графу К. В. Нессельроде об определении воспитанников Лицея в Коллегию иностранных дел

Документ 2 Присяжный лист А. С. Пушкина

Документ 3 Расписка А. С. Пушкина в расходной книге Коллегии иностранных дел о получении жалованья

Документ 4 Решение Коллегии иностранных дел о выдаче А. С. Пушкину на проезд тысячи рублей и распоряжение графа К. В. Нессельроде о том же

Документ 5 Донесение А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел с просьбой выдать его жалованье титулярному советнику И. Алексеевскому

Документ 6 Подорожная А. С. Пушкина, выданная в Коллегии иностранных дел

Документ 7 Письмо И. Н. Инзова к графу И. А. Каподистрии о А. С. Пушкине

Документ 8 Отношение министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде к полномочному наместнику Бессарабской области И. Н. Инзову о посылке А. С. Пушкину жалованья

Документ 9 Отношение графа К. В. Нессельроде к И. Н. Инзову о посылке А. С. Пушкину жалованья

Документ 10 Расписка А. С. Пушкина в получении жалованья

Документ 11 Отношение И. Н. Инзова к графу К. В. Нессельроде о вручении А. С. Пушкину жалованья

Документ 12 Расписка А. С. Пушкина в получении прогонных «на саранчу»

Документ 13 Прошение А. С. Пушкина об отставке

Документ 14 Высочайший указ об увольнении А. С. Пушкина «вовсе от службы»

Документ 15 Расчет следуемого А. С. Пушкину на момент увольнения жалованья

Документ 16 «Подписка» А. С. Пушкина о следовании по предписанному маршруту во Псков и получении денег на прогоны

Документ 17 Прошение А. С. Пушкина А. Х. Бенкендорфу о чине, службе, издании журнала и «Истории Петра I»

Документ 18 Письмо А. Х. Бенкендорфа графу К. В. Нессельроде об определении А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел и дозволении работать в архивах

Документ 19 Всеподданнейший доклад графа К. В. Нессельроде с запросом о чине А. С. Пушкина

Документ 20 Объявление графом К. В. Нессельроде Высочайшего повеления об определении А. С. Пушкина на службу

Документ 21 Всеподданнейший доклад графа К. В. Нессельроде о пожаловании А. С. Пушкину чина титулярного советника

Документ 22 Определение о принятии А. С. Пушкина на службу в Коллегию иностранных дел

Документ 23 Объявление графом К. В. Нессельроде высочайшего повеления о пожаловании А. С. Пушкину чина титулярного советника

Документ 24 Извещение Департамента хозяйственных и счетных дел казначею МИДа М. И. Губину о внесенных А. С. Пушкиным деньгах

Документ 25 Обязательство А. С. Пушкина не принадлежать к масонской ложе и тайному обществу

Документ 26 Письмо А. С. Пушкина к графу А. Х. Бенкендорфу о назначении ему жалованья

Документ 27 Всеподданнейший рапорт графа К. В. Нессельроде о жалованье А. С. Пушкину

Документ 28 Высочайший указ Придворной конторе о пожаловании А. С. Пушкину звания камер-юнкера

II. Книгоиздание

Документ 29 Всеподданнейший доклад графа Е. Ф. Канкрина о выделении А. С. Пушкину ссуды на издание «Истории Пугачева»

Документ 30 Счет за печатание «Истории Пугачевского бунта» А. С. Пушкина

Документ 31 Счет бумажной фабрики Е. Н. Кайдановой и обязательство А. С. Пушкина об уплате по нему денег

Документ 32 Счета за печатание журнала «Современник»

Документ 33 Оплата счета за переплет

III. Долги

Документ 34 Высочайший указ о предоставлении А. С. Пушкину в ссуду тридцати тысяч рублей

Документ 35 Письмо А. С. Пушкина Е. Ф. Канкрину с предложением имения Кистенево в уплату долга казне

Документ 36 Письмо министра финансов Е. Ф. Канкрина А. С. Пушкину о невозможности приобретения принадлежащих ему душ Государственным казначейством

Документ 37 «Книга для записывания получаемых квитанций Опекунского совета в уплачиваемых по займам сумм 5-го класса и кавалера Сергея Львовича Пушкина и Александра Сергеевича Пушкина»

Документ 38 Записка императора о милостях семье Пушкина

Документ 39 Список кредиторов Пушкина, удовлетворенных в 1837 г.

Приложения

Пушкин-экономист. Неизданные заметки о кредите и налоге П. Е. Щеголев

I

II

III

IV

V

О правах сочинителей

I. О правах собственности Сочинителей, Переводчиков и Издателей

II. О правах академий, университетов, училищ, ученых и других обществ на издаваемые ими книги или произведения наук и словесности

III. О действии судебных и правительственных мест по делам, касающимся прав собственности Сочинителей, Переводчиков и Издателей

Комментарии

Книгоиздатель Александр Пушкин Литературные доходы Пушкина С.Я.Гессен

Пушкиниана С. Я. Гессен

«Евгений Онегин» на книжном рынке С. Я. Гессен

Из книги «Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина» Н. П. Смирнов-Сокольский

Перечень карточных игр с участием А. С. Пушкина Г. Ф. Парчевский

Пушкин и мужики. По неизданным материалам П. Е. Щеголев

История Пушкинского вклада Ю. Пушкин

Квартирная тяжба Пушкина. Из истории материального быта – по неизданным материалам П. Е. Щеголев

Бюджет А. С. Пушкина в последний год жизни П. Е. Щеголев

Материальный быт Пушкина. По неизданным материалам П. Е. Щеголев

Пушкин-экономист. Неизданные заметки о кредите и налоге П. Е. Щеголев

Примечания