Манфред Кюн

Кант: биография

Посвящается Маргрет

Kant

Manfred Kuehn

A Biography

Перевод с английского

Анны Васильевой

Под научной редакцией

Кирилла Чепурина

© Cambridge University Press, 2001

This translation of “Kant: A Biography” by Manfred Kuehn is published by arrangement with Cambridge University Press

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2021

Слова благодарности

Основание Североамериканского кантовского общества в 1986 году стало важным событием не только для кантоведения в Соединенных Штатах, но и для меня лично. Мне посчастливилось быть библиографом общества с момента его основания, и я рад отметить, что с тех пор кантоведение перестало быть уделом одиночек. Действительно, я во многом выиграл благодаря помощи друзей и коллег, с которыми я бы никогда не познакомился без этой организации. Не получится поблагодарить всех, кто оказал влияние на мою работу за все эти годы, но я хотел бы выразить особую благодарность покойному Льюису Уайту Беку, отцу-основателю общества. Как и многие, я в большом долгу перед ним. Уверен, эта книга значительно бы улучшилась, если бы можно было воспользоваться его советом, но, к сожалению, этому не суждено было случиться.

Однако мне посчатливилось получить помощь и совет у многих других. Я очень благодарен Терри Муру, который первым заставил меня задуматься о необходимости новой биографии Канта, а потом предложил мне ее написать. Без него эта книга никогда не была бы написана. Она так и осталось бы мечтой. Я обязан написанием этой книги и многим другим людям. Во-первых, моим друзьям в Марбурге, которые очень мне помогли не только в исследованиях, но и в подготовке первого черновика. Бесспорны поддержка, помощь и дружба Хайнера Клемме, от начала и до конца. Даже не знаю, как его отблагодарить. Профессиональная консультация Вернера Штарка во многом улучшила работу и спасла меня от ряда серьезных ошибок. Вернер Эйлер щедро поделился со мной некоторыми из своих неопубликованных работ. Рейнхард Брандт, справедливо указавший мне на то, что биографию Канта можно написать только в Марбурге, тоже многим мне помог. Его комментарии к предпоследней версии текста были особенно важны.

Я благодарен также сотрудникам университетской библиотеки и библиотеки Института философии Марбургского университета имени Филиппа и Института Гердера в Марбурге. Я провел там немало приятных часов летом 1995 и 1997 годов, а также несколько дней в 1996 и 1998 годах. Часть подготовительной работы была выполнена при поддержке летнего гранта Национального фонда гуманитарных наук летом 1988 года и стипендии Центра гуманитарных исследований Университета Пёрдью осенью 1990 года. Эта поддержка изначально предназначалась для изучения развития философских взглядов Канта, и части этого исследования включены в данную книгу. Первый черновик в основном был написан при поддержке еще одной стипендии Центра гуманитарных исследований осенью 1995 года. Я также благодарен Роду Бертолею, заведующему кафедрой философии Университета Пёрдью, который поспособствовал моему возвращению в Марбург в 1997 году.

Некоторые из моих коллег в Пёрдью, а именно Кэл Шраг, Уильям Макбрайд и Жаклин Маринья, любезно прокомментировали ранний набросок первых трех глав, а замечания и предложения Мэри Нортон и Рольфа Георге значительно улучшили финальную версию этих глав. Мартин Кёрд прочел несколько частей и прокомментировал их (некоторые комментарии я указал в тексте).

Карл Америкс, Майкл Гилл, Стив Нэрагон, Константин Поллок и Фредерик Раушер прочитали всю рукопись и оставили множество полезных комментариев, за которые я им очень благодарен. Карл Америкс и Майкл Гилл проявили особенно живой интерес к проекту, и их влияние чувствуется во всем. Даже окончательная версия этой книги едва ли способна адекватно отразить все, что я узнал от них.

Наконец, я хотел бы поблагодарить Маргрет Кюн за поддержку во время написания этой книги и других моих донкихотских мучений.

Пролог

I

Иммануил Кант умер 12 февраля 1804 года в 11 часов утра, до восьмидесятилетия ему оставалось меньше двух месяцев. Он был еще знаменит, но немецкие мыслители уже пытались выйти «за пределы» его критической философии. Он остался практически не у дел. Последний важный вклад в философскую дискуссию он внес почти пять лет назад – своим публичным «Заявлением по поводу наукоучения Фихте» от 7 августа 1799 года. В нем он ясно выразил убеждение, что все последние философские разработки имеют мало общего с его собственной критической философией и что он считает «наукоучение Фихте совершенно несостоятельной системой» и мало склонен принимать участие в «метафизике, построенной на принципах Фихте»[1]. Призывая философов не выходить за рамки его критической философии, а отнестись к ней серьезно, не только как к его последнему слову, но и как к последнему слову в метафизических вопросах в целом, он, по сути, сошел с философской сцены. Больше от него ничего нельзя было ожидать, во всяком случае ничего нового. Немецкая философия, а вместе с ней и философия Европы в целом, взяла курс, который он не мог одобрить. Однако эти события не имели никакого отношения к умирающему старику в Кёнигсберге. Некоторые говорили, что он изжил себя, – но они его больше не интересовали.

«Великий Кант действительно умер, как самый незначительный человек, но он умер так спокойно и тихо, что те, кто был рядом, ничего не заметили, кроме того, что он перестал дышать»[2]. Смерти предшествовало постепенное и длительное угасание ума и тела, начавшееся в 1799 году, если не раньше. Сам Кант в 1799-м говорил своим друзьям: «Я стар и слаб, вы должны относиться ко мне как к ребенку»[3]. За много лет до смерти Канта Шеффнер счел необходимым отметить, что все признаки гения испарились. Как говорится, был Кант, да весь вышел[4]. Особенно в последние два года не осталось ни малейших намеков на некогда великий ум.

Его тело было настолько иссушено, что походило на «скелет, который можно было бы выставлять напоказ». Как ни странно, именно это и было сделано. Тело Канта стало достоянием общественности на две недели. Люди стояли в очереди, чтобы увидеть его до погребения, а похороны прошли шестнадцать дней спустя. Главной проблемой стала погода. В Кёнигсберге было очень холодно, и земля настолько промерзла, что невозможно было выкопать могилу – как будто земля отказывалась принять то, что осталось от великого человека. Но и спешить не было нужды, учитывая состояние тела, а также большой интерес жителей Кёнигсберга к своей умершей знаменитости.

Сами похороны прошли торжественно и величественно. Собралась большая толпа. Многие кёнигсбержцы, большинство которых либо совсем не знали Канта, либо знали не очень хорошо, пришли посмотреть, как отправят на покой известного философа. Для похорон Канта переложили кантату, написанную на смерть Фридриха II: величайшего прусского философа почтили музыкой, написанной для величайшего прусского короля. За гробом следовала большая процессия, и все кёнигсбергские церкви звонили в колокола. Большинство горожан посчитали, что именно так и надо хоронить великого философа. Шеффнеру, последнему из оставшихся в живых друзей Канта, «все очень понравилось», как и большинству кёнигсбержцев. Хотя Кёнигсберг перестал быть политической столицей Пруссии в 1701 году, в умах многих горожан он оставался интеллектуальной столицей Пруссии, если не всего мира[5]. Кант был одним из самых важных горожан, их «королем-философом», даже если философы вне Кёнигсберга уже искали себе другого короля.

В день похорон было все еще страшно холодно; но, как это часто случалось в зимние дни в Кёнигсберге, очень светло и ясно. Шеффнер написал своему другу примерно месяц спустя:

Ты не поверишь, какая дрожь сотрясла все мое существование, когда первые замерзшие комья земли были брошены на его гроб – я все еще трепещу и умом, и сердцем…[6]

Не только холод заставлял Шеффнера дрожать. И не только страх собственной смерти, который мог пробудиться в нем при гулких ударах падавших на почти пустой гроб замороженных комьев земли. Дрожь, которая будет звучать в его голове днями и неделями, имела более глубокие причины. Кант, человек, ушел навсегда. Мир холоден, и не осталось никакой надежды – ни для Канта, ни, возможно, для кого-либо из нас. Шеффнер слишком хорошо знал о вере Канта в то, что после смерти ожидать нечего. Хотя в своей философии он выражал надежду на вечную жизнь и будущее бытие, сам он был холоден к таким идеям. Шеффнер часто слышал, как Кант насмехался над молитвой и другими религиозными обрядами. Организованная религия наполняла его гневом. Любому, кто знал Канта лично, было ясно, что он не верит в личного Бога. Постулируя существование Бога и бессмертия, он не верил ни в то, ни в другое. Он был твердо убежден, что такие верования – всего лишь вопрос «индивидуальных потребностей»[7]. У самого Канта такой потребности не было.

Однако у Шеффнера, почти столь же знаменитого гражданина Кёнигсберга, как и Кант, такая потребность явно была. Шеффнер, один из самых почтенных и уважаемых горожан ко времени смерти Канта, утверждал, что является хорошим христианином, и, по всей видимости, таковым и был. Шеффнер был набожным, хоть и не строго ортодоксальным, членом конгрегации, и счастливо женат к тому же. Его благочестие не всегда было очевидно. В молодости он как поэт завоевал некоторую известность, хотя скорее дурную. Его всё еще помнили как (анонимного) автора сборника эротических стихов на французский манер, наделавшего шума около сорока лет назад. Многим его стихотворения показались одними из самых непристойных среди всех, когда-либо написанных на немецком языке. Репутация Канта как неверующего могла бросить еще большую тень на его собственную репутацию. Кроме того, он должен был сомневаться в бессмертной душе Канта. Как друг, он принимал Канта всерьез. Стоит ли удивляться, что эти сомнения «околдовали» не только церемонию похорон Канта, но и саму жизнь Шеффнера?

Некоторые из самых праведных христиан Кёнигсберга сочли необходимым держаться подальше от похорон. Так, Людвиг Эрнст Боровский, занимавший высокое положение в лютеранской церкви Пруссии, один из первых студентов Канта и время от времени – гость за обедом в последние годы его жизни, которого многие считали другом Канта, остался дома – к большому разочарованию Шеффнера[8]. Но Боровский преследовал еще более высокие карьерные цели. Слишком хорошо зная шаткую репутацию Канта среди тех членов правительства, кто действительно имел вес, он понимал, что лучше на похороны не ходить. Он серьезно сомневался если не насчет нравственного облика Канта, то относительно его философских и политических взглядов, и делал то, что считал наиболее политически благоразумным.

На следующий день после смерти Канта Königlich Preußische Staats-, Kriegs– und Friedens-Zeitungen опубликовала заметку, в которой, среди прочего, говорилось:

Кант, в свои восьмьдесят лет, умер совершенно изнеможденным. Все знают и чтут его достижения в пересмотре спекулятивной философии. Других его добродетелей – верности, доброжелательности, праведности и вежливости – будет особенно не хватать здесь, в его родном городе. Здесь память об ушедшем будет чтиться больше и продлится дольше, чем где-либо еще[9].

Немногие могли бы поспорить с тем, что Кант действительно обладал такими добродетелями, как «верность, доброжелательность, праведность и вежливость», особенно выделенными в этой заметке. Тем не менее некоторые считали иначе. Одна из самых первых публикаций о жизни Канта, появившаяся в Кёнигсберге, стремилась поставить под вопрос доброжелательность, праведность и вежливость Канта, в то же время поднимая вопрос о его религиозных и политических взглядах. «Заметки о Канте, его характере и мнениях, высказанные честным поклонником его заслуг», вышедшие анонимно и без указания места публикации в 1804 году, почти наверняка были написаны Иоганном Даниелем Мецгером (1739–1805), профессором медицины (фармацевтики и анатомии) в Кёнигсбергском университете. Кант и Мецгер, казалось, нередко сходились во взглядах. Поскольку Кант проявлял большой интерес к медицине, они часто беседовали на эту тему. Но у них были разногласия по административным вопросам в университете. В результате Мецгер не раз пытался поставить Канта в неловкое положение, когда приходила очередь Канта быть ректором университета[10].

Не совсем понятно, почему автор счел необходимым написать эту книгу. Ясно, что он питал к Канту неприязнь и решил, что надо всех просветить относительно его личной жизни. Мецгер поставил такой диагноз: «Кант не был ни хорошим, ни плохим»[11]. Он не был особенно жестокосердным, но, с другой стороны, не был и особенно добросердечен. Мецгер намекал, что он, вероятно, никогда не давал денег никому, кроме ближайших родственников. На основании того факта, что Кант однажды отказался внести свою долю, когда собирали деньги для коллеги, чей дом сгорел дотла, Мецгер пришел к заключению, что Кант «был эгоистом в довольно значительной степени»[12]. Впрочем, пояснил Мецгер, в этом, вероятно, нет его вины. Во-первых, как мизогин, Кант никогда не был женат[13]. Во-вторых, почти все с почтением относились к Канту как к знаменитому писателю. В том числе и поэтому он не терпел несогласия. В самом деле, Мецгер говорит читателям, что Кант может и оскорбить, если осмелишься с ним не согласиться. И, словно этого было недостаточно, Мецгер указывает, что Кант имел наглость поддержать принципы Французской революции, защищая их на обедах даже в самых благородных домах. Он не боялся попасть в черный список (как это бывало в Кёнигсберге). Кант был невежлив и бесчувственен. Кроме того, он плохо обращался со своими слугами. Даже его собственной необразованной сестре, которая заботилась о нем в предсмертные дни, не разрешалось обедать за его столом. «Разве Кант не придерживался достаточно широких взглядов, чтобы позволить сестре сидеть за столом рядом с ним?»[14] Говорят, Кант признался перед смертью, что покидает «этот мир с чистой совестью, ни единожды не поступив несправедливо из злого умысла». Мецгер заключил: «Это кредо всех эгоистов»[15].

Не желая много говорить о взглядах Канта на богословие, Мецгер не мог не отметить, что тот был «индифферентистом» – а может, и хуже. Он был несправедлив к богословам и не любил набожных людей. Он не слишком разбирался в юриспруденции и потому придерживался не самого высокого о ней мнения. Поскольку ему нравилась медицина, он позволял себе рассуждать о том, в чем не разбирался. Например, он ничего не знал об анатомии, но высказывался на темы, предполагавшие наличие такого знания. Он был непоследователен: будучи мизогином, любил «Макробиотику» Хуфеланда, который утверждал, что брак увеличивает продолжительность жизни человека. Мецгер пишет, что не собирается оспаривать важность философии Канта. Он готов признать, что книги Канта внесли большой вклад в славу Кёнигсбергского университета, но как человек он был так себе.

Мецгер дает понять: работы Канта – великие, но сам Кант был вовсе не прекрасный человек: настолько мелочный, насколько вообще бывают люди, он разделял большинство их недостатков. В общем, Кант далеко не образец добродетели, а обычный человек. Он не был ни особенно хорош, ни особенно плох, но лучше студентам на него не равняться.

Мецгер решил написать эту короткую книгу из-за других книг о Канте, в которых его восхваляли[16]. Еще при жизни Канта было опубликовано несколько биографий, и все чрезвычайно лестные, но, по-видимому, Мецгера особенно задела одна, «Примечательные высказывания Канта, собранные одним из его застольных друзей» авторства Иоганна Готфрида Хассе (1759–1806), которая вышла незадолго до того[17]. Хассе был профессором восточных языков и богословия. Они с Кантом подружились после 1786 года, и Хассе часто приходил к Канту на обед, особенно в последние три года его жизни. Краткая работа Хассе не задумывалась «ни как набросок о его жизни, ни как биография» и не должна была «встать на пути кого-либо, кто мог бы сказать что-то более важное или лучшее о великом человеке». Вообще же его «Высказывания» примечательны лишь тем, что подтверждают недееспособность Канта в последние годы его жизни.

Хассе утверждал, что всего лишь хотел «выразить свою сердечную благодарность». И все же большинство друзей Канта считало, что лучше бы он этого не делал. В «Заявлении по поводу наукоучения Фихте» Кант вспоминает старую итальянскую пословицу «Боже, спаси нас только от наших друзей, с врагами же мы сами справимся!», и что «бывают добродушные, благожелательно к нам настроенные друзья, которые, однако, дабы споспешествовать нашим намерениям, ведут себя нелепо и бестолково»[18]. Книга Хассе была нелепой и бестолковой. Он восхвалял величие Канта и хотел привести примеры его выдающегося ума и благородного характера, но преуспел главным образом в том, чтобы поставить вопросы, интересные в совершенно других отношениях. Так, Хассе рассказывает нам о книге, которую Кант писал в последние дни. Престарелый философ сам иногда заявлял, что это будет «его главная работа… которая представит его систему как завершенное целое», но Хассе отмечает, что «будущему издателю следует отнестись к ней с осторожностью, потому что в последние годы Кант часто вычеркивал лучшие мысли, заменяя их худшими, и часто вставлял между ними много ерунды (например, что в данный день будет подано на обед)»[19]. Многие истории, которые рассказывает Хассе, кажется, годятся лишь для того, чтобы подпитывать сомнения в умственных способностях Канта[20].

Это было еще не самое худшее в книге Хассе. Он ставил вопросы и о характере Канта, особенно о его преданности родным. Так, отметив, что Кант каждый год тратил значительную сумму на содержание родственников, Хассе пишет, что он «никогда не упоминал» о них. Он рассказал читателям и о том, что Кант никогда не отвечал на вопросы о родственниках, если их задавали, а когда в последние годы жизни за ним ухаживала сестра, пытался скрыть от друзей, кто она – «несмотря на то, что он давал ей еду со своего стола». В благодарность за заботу он попросил друзей «простить ей отсутствие культуры»[21]. В общем, «Примечательные высказывания Канта» Хассе представляют собой странную дань уважения. Неудивительно, что Шеффнер посчитал книгу подлой: «Наверно, не так-то просто втиснуть столько банальностей, мелочей и бестактностей в такую маленькую книгу»[22]. Мецгер, напротив, видел в неоднозначных высказываниях Хассе полезные напоминания об истинном характере Канта. Фактически его «Заметки о Канте» можно считать попыткой представить заметки Хассе в более подходящем свете.

Работы Хассе и Мецгера были не единственными биографическими повествованиями, изданными в Кёнигсберге в 1804 году, и не самыми важными. Вскоре их совершенно затмил проект, который начал издатель Канта, Фридрих Николовиус (1768–1836), позаботившийся о том, чтобы опубликовать сборник биографических заметок людей, хорошо знавших Канта на разных этапах его жизни. Николовиус был не одинок. В этом проекте участвовали и другие, например Шеффнер. Их общее дело должно было хотя бы отчасти предотвратить дальнейшие публикации наподобие книг Хассе и Мецгера. Задумка удалась. Получившаяся в результате книга, «Об Иммануиле Канте», стала считаться самым полным и надежным источником информации о жизни и характере Канта, но она вовсе не так надежна и подробна, как хотелось бы.

Тремя людьми, кто хорошо знал Канта в разные периоды его жизни и кто мог рассказать о его жизни, какой они ее знали, были Людвиг Эрнст Боровский, Рейнгольд Бернхард Яхман и Эрегот Кристоф Васянский. Все трое были богословами, родились и выросли в Кёнигсберге. Боровский знал Канта дольше всех, ходил на его лекции в 1755 году и оставался с ним в дружеских отношениях в начале шестидесятых. Он же был его оппонентом в диспуте по физической монадологии в 1756 году. Хотя он не мог лично рассказать о похоронах Канта, можно было рассчитывать, что он расскажет историю жизни Канта с самого раннего периода его преподавательской деятельности до последних лет жизни. Яхман учился у Канта и близко с ним общался в 1783–1794 годах[23]. Будучи его amanuensis, или ассистентом, он хорошо знал Канта в те годы, когда тот публиковал свои самые известные работы. Он мог со знанием дела говорить о восьмидесятых и девяностых годах. Васянский был дьяконом, который заботился о Канте в последние годы жизни. Он учился в Кёнигсбергском университете в 1772–1780 годах. Фактически, как и Яхман, он был amanuensis Канта. Он мог бы многое рассказать о Канте в семидесятые годы, но, как ни странно, ничего об этом не говорит, ограничиваясь исключительно последними годами жизни философа. После того как Васянский в 1780 году ушел из университета, он не общался с Кантом десять лет, и они снова встретились только в 1790 году на одной свадьбе. Кант, по-видимому, тут же пригласил его на свои постоянные обеды и постепенно стал на него полагаться. С каждым годом он доверял ему все больше и больше личных дел. И действительно, Васянский в конечном счете заслужил полное доверие Канта. Поскольку Кант выбрал его личным секретарем и помощником, а также душеприказчиком, Васянский очень хорошо знал подробности жизни престарелого Канта.

Трое этих богословов должны были внести ясность: поведать публике, кем на самом деле был Кант, и удостовериться в том, что другие, рассказывающие всего лишь анекдоты, не могут повредить его репутации. Таким образом, проект был по сути апологетическим. Как таковой, он получил благословение ближайших друзей Канта в Кёнигсберге. В каком-то смысле они объединились, чтобы «спасти» доброе имя Канта. Важно понимать эту функцию книги «Об Иммануиле Канте», поскольку она объясняет, почему некоторые мысли в книге особенно подчеркнуты, в то время как другие сглажены. Апологетический характер проекта объясняет и несколько монохромную картину жизни Канта, складывающуюся из трех биографий. Его авторы прекрасно понимали, что есть ряд вещей, «неприемлемых для публики»[24]. Кроме того, у каждого из них были свои предрассудки и взгляды, которые могли только препятствовать объективному повествованию о жизни и творчестве Канта в целом. Для начала, от этих трех кёнигсбергских богословов нельзя было ожидать красочного портрета «всесокрушающего» философского либертина, аудиторией которого был весь мир. Скорее они набросали, серым по серому, тусклые очертания жизни и привычек старика, который, так уж как-то получилось, написал прославившие его книги. Почти ничего не рассказывая нам о первых шестидесяти годах жизни Канта, но с лихвой – о последних двадцати или около того, они в каком-то смысле продолжили традицию, начатую Хассе и Мецгером. И все же именно их картина все еще во многом определяет наш взгляд на Канта. Кант превратился в «плоского персонажа», единственная удивительная черта которого в полном отсутствии каких-либо сюрпризов.

Некоторые из друзей Канта считали, что единственным, кто действительно мог написать и о Канте как человеке, и о его идеях, был Христиан Якоб Краус, бывший студент Канта, давний друг и коллега по философии. Но Краус отказался это сделать. Шеффнер пояснил это так: «Краус – единственный, кто мог бы о нем написать; однако легче отрезать ножом кусок гранита, чем заставить его подготовить что-либо к публикации»[25]. Мы не знаем, один ли перфекционизм Крауса удерживал его от написания биографии Канта. Могли быть и другие причины.

Кант и Краус в какой-то момент поссорились. Они не избегали друг друга на исходе жизни, но и не разговаривали. Некоторые думали, что между ними существует какое-то соперничество – и вероятно, так оно и было. Мецгер, очернявший характер Канта, восхвалял Крауса. Мы не знаем, было ли это причиной отказа Крауса. Мы знаем только, что он никогда ничего не писал о Канте. Шеффнер, возможно, был бы даже лучшим кандидатом, но не проявил интереса, точнее говоря, он настаивал на Боровском[26]. Еще одним человеком, который мог бы заставить по-новому взглянуть на Канта, был Карл Людвиг Пёршке (1752–1812), профессор поэзии в Кёнигсбергском университете. Ранний поклонник Фихте в Кёнигсберге, он написал ему в 1798 году, что Кант больше не способен к «устойчивому мышлению» и что он удаляется от общества:

Поскольку мне часто приходится говорить с ним по четыре часа подряд, я очень хорошо знаю его физическое и психическое состояние; он ничего от меня не скрывает. Из личных разговоров я знаю историю его жизни, начиная с самых ранних лет его детства; он познакомил меня с мельчайшими обстоятельствами своего пути. Это будет полезно, когда стервятники поднимут шум над его могилой. В Кёнигсберге есть немало людей, у которых готовы биографии и стихотворения об умершем Канте[27].

К сожалению, Пёршке тоже не опубликовал биографии Канта.

Позже другие друзья Канта в Кёнигсберге издали некоторые впечатления о нем. Они добавили там деталей, тут анекдотов, но уже нарисованная картина принципиально не изменилась, и какого-то пересмотра не произошло[28]. Опираясь на те же самые стереотипы, они довольствовались тем, чтобы поддерживать картину, представленную официальными биографами. Особенно это касается Фридриха Теодора Ринка (1770–1811) и его «Взглядов из жизни Иммануила Канта» (1805). Ринк, который учился у Канта в 1786–1789 годах и был частым гостем на его обедах в периоды с 1792 по 1793-й и с 1795 по 1801 год, тоже мало говорил о молодости Канта, а все больше о старике. Он подтвердил картину, созданную Боровским, Яхманом и Васянским. Как и они, Ринк был заинтересован в том, чтобы защищать роль пиетизма в кёнигсбергской культуре[29]. Все остальные биографии, появившиеся при жизни Канта или вскоре после его смерти, еще менее надежны, и их следует использовать с величайшей осторожностью. Большинство из них основаны просто на слухах, а не на каком-то непосредственном знании о Канте и Кёнигсберге. Поэтому нам приходится полагаться главным образом на трех кёнигсбергских богословов.

Самой интересной из более поздних публикаций была «Кантиана. Данные о жизни и работах Канта» Рудольфа Рейке (1860)[30]. Он перепечатал материалы, собранные для лекции в память Канта, которая была прочитана в апреле 1804 года. Кое-какие детали в этой работе противоречат утверждениям в стандартных биографиях, хотя кажется, что некоторые официальные биографы тоже имели доступ к этой информации. Можно задаться вопросом, почему они пренебрегли этими деталями.

Боровский – наименее надежный из трех биографов. Он неохотно участвовал в проекте, согласившись опубликовать свои воспоминания только после долгих уговоров со стороны нескольких друзей (включая Шеффнера). Сам он никогда не уставал подчеркивать свои сомнения относительно издания биографического очерка. Если бы на него не надавили друзья, он мог и вовсе отказаться. Причины его нежелания понять нетрудно. Многие современники считали, что доктрины Канта в ответе за пустые церкви на воскресных службах в Кёнигсберге и в других местах. В довершение, некоторые из наиболее радикальных священнослужителей сами были кантианцами. Боровский был скорее консерватором, а кроме того – оппортунистом, без особых раздумий подчинявшимся приказам королевских министров. Он считал, что если он будет одобрять или защищать Канта, это не поможет его карьере. Если это и не положило бы конец его продвижению, то вполне могло ему помешать[31].

С другой стороны, Боровский предполагал – по крайней мере подспудно, – что у него есть необходимая для биографа Канта квалификация. Он утверждал, что биографом должен быть не только тот, о ком можно сказать, что он знает, о чем говорит, но и тот, о ком можно сказать, что он обладает «волей правильно связать факты». Он ловко предоставил читателю право самому решить на основании его «довольно простого повествования», может ли он «дать честное и верное изложение и дает ли он его»[32]. Более пристальный взгляд на повествование Боровского показывает, что оно далеко не простое. Его воспоминания – это сборник довольно разрозненных глав, и больше напоминают коллаж, чем стройный рассказ. Первая глава под названием «Очерк будущей достоверной биографии прусского философа Иммануила Канта» датирована октябрем 1792 года. В то время Боровский подготовил краткий биографический очерк о Канте для Немецкого общества Кёнигсберга. Как показывает переписка между Боровским и Кантом, включенная в предисловие, Боровский показал Канту черновик этого очерка. Кант его просмотрел и внес несколько исправлений. Боровский указывает, что это были за исправления, но не всегда готов доверять Канту. Поэтому, хотя Кант вычеркнул утверждение, что он сначала изучал богословие, Боровский настаивал на том, что Кант не мог его не изучать. За этим очерком следует другой рассказ. Он покрывает тот же материал, что и очерк, но был написан в 1804 году для этой публикации. Поскольку в последние годы жизни Канта Боровский не был к нему особенно близок, он полагался как на источник информации на пастора Георга Михаэля Зоммера (1754–1826)[33]. За этими двумя повествованиями следуют документы из жизни Канта, а также комментарий Боровского к другой биографий[34]. Комментарий и книга заканчиваются странным предупреждением: «Не следует слишком много писать о том, кого нет в живых»[35].

Боровский последовал собственному совету. Мы определенно мало что узнаём о жизни Канта – и особенно о раннем периоде. Книга содержит ряд ошибок, как очевидных, так и не очень[36]. Кроме того, Боровский многого не рассказывал, поскольку считал какие-то вещи неуместными, даже если они были правдой. В то же время он включил немало того, что казалось ему уместным, даже если это не было, строго говоря, правдой. Вероятно, слишком суровым приговором было бы утверждать, что его книга – своего рода упражнение в запутывании, но это не так уж далеко от истины. Это должно быть ясно уже из названия, которое гласит: «Изложение жизни и характера Иммануила Канта, тщательно проверенное самим Кантом, написанное Людвигом Эрнстом Боровским, Королевским прусским церковным советником». Как мы видели, если что-то и было тщательно проверено Кантом, то лишь менее трети того, что опубликовал Боровский, и вряд ли Кант проверил даже эту часть тщательно. Как сам Кант говорит в письме, включенном Боровским, он позволил себе только «удалить и изменить некоторые вещи». Поэтому лучше назвать проверку Канта скорее поверхностной, нежели тщательной. Во-вторых, Кант вообще не видел двух третей биографии. Второе повествование особенно интересно в этом отношении. Утверждения Боровского в этой части работы нужно внимательно сопоставить с тем, что мы читаем в первой части, поскольку здесь он больше толкует и характеризует жизнь и личность Канта, не ограничиваясь простым изложением фактов и событий, с которыми мы сталкиваемся в той части, которую видел Кант. Во второй части больше морали истории жизни Канта, чем самой жизни, – что не означает, конечно, что в первой части так уж много именно жизни. Мораль эта пронизана «сердечными пожеланиями» самого Боровского о том, что хорошо бы Кант выбрал другую жизнь, а не ту, которая была у него в действительности. Боровский хотел бы, чтобы Кант

…не просто рассматривал бы положительную религию, а именно христианскую, как потребность государства или как институт, которому следует позволить существовать ради тех, кто слаб (что сейчас многие вослед ему даже проповедуют с кафедры), но чтобы он принял и действительно познал то твердое, здоровое и счастливое, что есть в христианстве. чтобы он не рассматривал Библию просто как приемлемое средство для руководства простыми людьми и их просвещения. чтобы он смотрел на Иисуса не как на олицетворенный идеал совершенства, а как на посланника и Сына Божьего, Спасителя человечества, что хорошо засвидетельствовано. чтобы он не отрицал из страха впасть в мистицизм значительной ценности истинных благочестивых чувств, чтобы он участвовал в общественном культе и в таинствах, полных благодати Господней. чтобы во всем этом он был ярким примером для тысяч своих учеников. Насколько более он мог бы сделать хорошего![37]

Интересно, что первый вариант биографии Канта Боровский написал еще незадолго до королевского Maßregelung, или осуждения религиозных взглядов Канта. Хотя тогда уже и появились признаки неприятностей, Боровскому, похоже, в 1792 году о них не известно. В 1804 году он уже даже слишком хорошо знал об этой проблеме, и это часто вносило поправки в якобы «довольно простое повествование».

Вера самого Боровского мешала «честному и верному изложению» сильнее, чем принято считать. История, которую он рассказывает, сложнее истории Мецгера, но она основана на аналогичных оговорках и потому чревата двусмысленностями. Действительно, существуют свидетельства того, что Мецгер и Боровский были друзьями, так что последний не хотел критиковать Мецгера. И очень жаль. Повествование Боровского важно в основном из-за информации о жизни Канта до 1783 года, и нет никакого другого подробного рассказа об этом периоде. Он упустил многое, что могло бы быть интересным, – или потому, что не посчитал это важным, или не зная фактов.

Во всяком случае, понятно, что беспокоило Боровского. Он не одобрял религию Канта. Трудно хвалить Канта, отвергая и его религиозную теорию, и его религиозную практику. Безусловно, он восхвалял Канта как нравственного человека, но проблема его отношения к религии никуда не исчезала. Боровский чувствовал, что вынужден оправдываться. Таким образом, написанная им биография иногда похожа на попытку защитить Канта: Кант не похож на своих последователей, он действительно был хорошим человеком. Кроме того, Кант не похож на свою философию; и даже его труды, если правильно их понять, не так уж вредны для христианской религии, как может показаться. Везде, где только возможно, Боровский напирал на твердое пиетистское воспитание Канта, придавая этому воспитанию и этой связи большее значение, нежели в действительности. Поэтому его повествование следует тщательно сверять с другими источниками и дополнять ими. К счастью, такие источники существуют, пусть они и не получили должного внимания.

Яхман, который в 1804 году был директором школы недалеко от Кёнигсберга, тоже ранее обращался к Канту по поводу возможности написания его биографии. В 1800 году он попросил Канта ответить на пятьдесят шесть вопросов о его жизни[38]. Кант так и не ответил. Почему, мы не знаем. Интересно, что хотя Яхман утверждает в биографии, что Кант попросил его ее написать, письмо самого же Яхмана (а это более надежный источник) свидетельствует о том, что именно он первым обратился к Канту. Он выразил желание написать биографию, поскольку «весь мир жаждет прочитать вашу подлинную биографию и с огромной благодарностью признает ваш собственный вклад в нее»[39]. У Яхмана, в отличие от Боровского, не было претензий к Канту, и он, по крайней мере в этом смысле, более надежен, чем Боровский. Его собственное мировоззрение было более «либеральным» или более «кантовским», что подтверждает «Исследование философии религии Канта в отношении приписываемого ей сходства с чистым мистицизмом» 1800 года, где он защищал Канта от некоторых обвинений[40]. Однако преданность Яхмана Канту вызывает другие проблемы. В его биографии собрано все самое хорошее, что можно сказать о Канте, он написал ее с точки зрения ученика, некритически обожающего своего учителя. Другая проблема состоит в том, что он смотрел на Канта с теологической точки зрения: упор на теологию придавал особое направление его повествованию о жизни Канта. Так, Яхман утверждал, что Кант любил читать лекции богословам и надеялся, что «яркий свет рациональных религиозных убеждений прольется над его отчизной», добавив, что Кант «не обманулся, ведь множество апостолов отправились учить Евангелию царства разума»[41]. Весьма сомнительно, чтобы у Канта были такие миссионерские порывы. Повествование Яхмана само по себе тоже имеет ограниченную ценность для истинного понимания жизни Канта, и поскольку мы можем сверить его с гораздо большим кругом других источников, чем в случае с Боровским, оно менее важно. Кант был уже знаменит, когда Яхман стал его учеником, и привлекал в Кёнигсберг множество приезжих. Знакомые уделяли ему больше внимания, когда он прославился, чем когда он был молод и неизвестен.

Васянский, к сожалению, ограничился рассказом о последних годах жизни Канта. На самом деле, странно, как мало он говорит о Канте, учившем его философии в семидесятые годы. Поскольку последние годы жизни Канта наименее интересны для понимания основ его философии, это повествование об угасании и смерти Канта почти не имеет значения для понимания его жизни и мысли. Васянский очень дорожил бывшим учителем, он действительно трогательно рассказывает о последних днях его жизни, но временами Васянский вовсе не сдерживает себя. Его анекдоты о странностях Канта немногим лучше, чем анекдоты Хассе. Более того, поскольку он считал, что не просто шлифует образ старика, но и занимается предоставлением материала «для некоторых антропологических и психологических наблюдений», он работает на другую аудиторию. Когда он пишет в таком настроении, Кант для него – объект наблюдений, интересный «случай», а не человек, который ему небезразличен. Его история «случая» смерти старика не говорит ничего существенного о Канте-философе и о его жизни в молодые годы.

По сути, самый большой недостаток в картине, нарисованной тремя биографиями, состоит в том, что они почти исключительно основаны на последних полутора десятках лет жизни Канта, то есть примерно с шестидесяти пяти до восьмидесяти лет. О Канте тридцати, сорока и пятидесяти лет сказано очень мало, а о двадцатилетнем Канте почти ничего. Все утверждения о почти механической регулярности жизни Канта – его обедах, его отношении к своему слуге, его странных взглядах на повседневные вопросы, всё то, что стало неотъемлемой частью стандартного образа Канта, – на самом деле больше фиксирует признаки его преклонного возраста и упадка сил, чем раскрывает характер человека, задумавшего и написавшего произведения, которые принесли ему славу.

К лучшему или худшему – хотя в основном к худшему, – именно эти три биографических очерка представляют собой самые подробные, пусть и не всегда самые надежные источники, повествующие о жизни Канта. Можно только сожалеть, что их авторы были не самыми квалифицированными и не самыми надежными свидетелями. Порой их намерения очевидны. Когда, например, Боровский обнаруживает, что «в конечном счете учение Канта о нравственности полностью совпадает с христианским», мы знаем, что заставляет его так говорить, и можем не принимать эти слова во внимание[42]. Когда Яхман пытается преуменьшить энтузиазм Канта по отношению к Французской революции, показывая, что в целом он был верным гражданином Пруссии, Яхмана больше волнует современная политика, чем желание дать Канту правдивую характеристику[43]. Даже когда эти намерения не столь очевидны, они присутствуют повсеместно[44]. Авторы больше заинтересованы защитить то, что они считали добрым именем Канта (и Кёнигсберга), чем представить объективное повествование. Они дают нам идеологически искаженный взгляд на Канта, больше обязанный стереотипам эпохи, чем характеру того, кого они описывают. Мы получаем карикатуру, а не портрет – благонамеренную, но ничего не отражающую и даже без намека на иронию.

В конечном счете именно из-за этой карикатуры немецкие романтики поверили в человека, который был целиком мыслью, а не жизнью[45]. Генрих Гейне резюмировал эту точку зрения следующим образом:

Изобразить историю жизни Иммануила Канта трудно. Ибо не было у него ни жизни, ни истории. Он жил механически-размеренной, почти абстрактной жизнью холостяка в тихой, отдаленной уличке Кёнигсберга – старинного города на северо-восточной границе Германии. Не думаю, чтобы большие часы на тамошнем соборе бесстрастнее и равномернее исполняли свои ежедневные внешние обязанности, чем их земляк Иммануил Кант. Вставание, утренний кофе, писание, чтение лекций, обед, гуляние – все совершалось в определенный час, и соседи знали совершенно точно, что на часах – половина четвертого, когда Иммануил Кант в своем сером сюртуке, с камышовой тросточкой в руке выходил из дому и направлялся к маленькой липовой аллее. <…> Восемь раз проходил он ее ежедневно взад и вперед во всякое время года, а когда бывало пасмурно или серые тучи предвещали дождь, появлялся его слуга, старый Лампе, с тревожной заботливостью следовавший за ним, словно символ провидения, с длинным зонтом под мышкой[46].

Интересный образ, но он больше похож на карикатуру карикатуры. Друзья Канта в Кёнигсберге предпочитали Канта без истории Канту с сомнительной историей. Гейне, как и многие романтики, не любил философию Канта по той же причине, по которой ему не нравилась его жизнь. И то и другое было, с его точки зрения, слишком «обычным» или «расхожим»[47].

Георг Зиммель позже говорил о «несравненной личностной черте философии Канта», которую он видел в «ее уникально безличной природе». Кант был «концептуальным калекой», его мышление было «историей головы (Kopf)», а не реальной личности[48]. Так, когда Арсений Гулыга, как Гейне и многие другие до него, утверждает сегодня, что «у Канта нет иной биографии, кроме истории его учения»[49], он присоединяется к хору голосов, восходящих к романтикам. Если Гулыга и Гейне правы, то Кант составляет исключение из утверждения Ницше, что «до сих пор всякая великая философия [была] самоисповедью ее творца, чем-то вроде mémoires, написанных им помимо воли и незаметно для самого себя»[50]. Ницше следовало бы сделать для Канта исключение. Поскольку у Канта не было жизни, он не мог и написать мемуаров.

Кант, с этой точки зрения, ушел даже дальше Декарта, которого, согласно популярной в XVIII веке истории, всегда сопровождала в путешествиях «механическая кукла в полный рост, которую… он сам сконструировал, „чтобы показать, что животные – всего лишь машины и не имеют души.“ Декарт и кукла были, очевидно, неразлучны, и говорят, что он спал, уложив ее в сундук рядом с собой»[51]. Канту, кажется, действительно удалось самому превратиться в машину.

Существует по крайней мере одно недавнее психоаналитическое исследование, где ставится цель поднять серьезные вопросы о философии Канта. Оно основано на рассказах Боровского, Яхмана и Васянского. Хартмут и Гернот Бёме утверждают, что «ложная невинность биографии Канта и ее идеализация в равной степени являются симптомами того типа мышления, которое овладело его жизнью и которое стало изображаться как безобидное»[52]. Братья Бёме утверждают, что ни жизнь Канта, ни его мысли не были безобидными или невинными. Его мышление характеризовалось насильственными структурами, подавленными страхами, тревогой и стратегиями подавления. Они объявляют эти особенности его мышления последствиями деформированной, «механизированной» жизни. Хотя Бёме убедительно аргументировали свою точку зрения, пусть и не всегда на основе фактов, они, вероятно, ошибаются. Жизнь Канта, которую они «анализируют», принадлежит не Канту, она выдумана другими. Если их точка зрения и имеет какую-либо ценность – а я в этом не вполне уверен – то ценность ее заключается больше в разъяснении сил, оказывавших воздействие на жизни Боровского, Яхмана и Васянского, чем в описании сил, игравших роль в жизни самого Канта. Мне бы хотелось показать, что разница тут принципиальна[53]. Попытка братьев Бёме сделать Канта интереснее кажется мне неудачной. Какой бы ни была его жизнь, это вовсе не хороший пример «структур рациональности», характеризующих современную жизнь.

Карл Форлендер, наиболее детально изучавший жизнь Канта, подчеркивает «взаимодополняющий» характер трех биографий. Вместо этого можно было бы говорить о «соучастии» и «комплиментарности»[54]. «Официальные» биографы Канта на самом деле и не пытались представить непредвзятый рассказ. Их очерки намеренно предлагали определенный образ Канта, хорошего и добропорядочного гражданина, который вел несколько скучную жизнь типичного профессора. Можно не сомневаться, что многое из того, что эти биографы посчитали опасным для репутации Канта, вряд ли сегодня выглядело бы опасным. Кое-какие из предполагаемых недостатков последующие поколения могут даже посчитать достоинствами, а некоторые из предполагаемых достоинств сегодня выглядят не так уж хорошо. Те черты характера Канта, о которых мы не знаем, могли бы вызвать новые интересные вопросы о личности этого человека и о его мысли.

Трудно, если не невозможно, пробиться через эти тексты к историческому Канту, но это не означает, что не стоит попытаться. Ситуация в каком-то смысле аналогична ситуации с Сократом и Иисусом, хотя, возможно, не столь проблематична. В конце концов, есть тексты, написанные самим Кантом. Обширная кёнигсбергская переписка дает нам некоторое представление о том, каким Канта видели на протяжении его жизни. Существуют источники, предоставленные другими известными жителями Кёнигсберга, что позволяет нам добавить красок в его жизнь. Наконец, есть Мецгер, которого обычно просто отвергают как «ненадежного». Но что здесь означает «ненадежный»? В конце концов, он знал покойного Канта, пусть даже не так близко, как Васянский. Он знал его как коллегу по университету, а значит, знал его в той роли, в которой Васянский знать не мог. Кант повлиял на него отрицательно, но это не значит, что его суждение следует просто сбросить со счетов. Боровский не намного надежнее Мецгера, точнее, к Боровскому следует относиться с той же острожностью, что и к Мецгеру, а поскольку Яхман и Васянский занимаются «агиографией», на них тоже следует ссылаться с осмотрительностью.

Таким образом, я вынужден не согласиться с теми, кто считает, что любой, кто пишет биографию Канта, должен принять традиционный взгляд на свидетельства. Рудольф Мальтер резюмировал этот взгляд следующим образом:

Порядок очередности давно признанных свидетельств остается в силе: помимо редких автобиографических высказываний Канта и основополагающей для любой биографии переписки, три биографии [Боровского, Яхмана и Васянского] являются основой наших знаний о Канте, его жизни, личности и общении с жителями Кёнигсберга[55].

Биографию Боровского, хоть она и важна, нельзя поставить в один ряд с биографиями Яхмана и Васянского. Переписку Гамана, Гердера, Гиппеля, Шеффнера и других следует считать лучшим источником, чем биографические очерки Боровского, Яхмана и Васянского. Если рассказ Боровского не совпадает с источниками, независимыми от биографической традиции, такими как отрывки из писем современников Канта, нужно следовать независимым свидетельствам. В любом случае, если мы отнесемся к трем официальным биографиям со здоровой долей скептицизма, мы увидим более колоритного и интересного Канта.

II

За последние двести лет с момента смерти Канта было написано не так много полных биографических исследований о нем. Хотя недавняя библиография работ о жизни Канта занимает 23 страницы и содержит 483 названия, большинство из них касаются мелочей, мало интересных даже тем, кто страстно увлекается его философией[56]. Рольф Георге в последнем обзоре биографий Канта выяснил, что на самом деле существует всего «полдюжины ранних воспоминаний и четыре более поздние полные биографии»; остальные, по его мнению, если и не совершенно бесполезны, то в лучшем случае представляют лишь незначительный интерес[57]. Георге, возможно, слишком резок в своих суждениях. Есть (чуть) больше книг и статей, интересных с биографической точки зрения, чем он готов признать. Однако нельзя отрицать, что о жизни Канта написано не так много, как следовало бы ожидать.

Кроме того, никогда не существовало биографии, которая удовлетворила бы самым строгим требованиям научного исследования. Двухтомник Карла Форлендера «Иммануил Кант. Личность и творчество» 1924 года ближе всего подходит к этому идеалу, но даже Форлендер на самом деле не пытался выполнить эту задачу[58]. В каком-то смысле у него были более высокие амбиции. Он не хотел писать книгу, которую оценят только философы и ученые, он хотел «оживить старого Канта, как он жил и думал» для широкого читателя. То же самое относится и к его короткой работе под названием «Жизнь Иммануила Канта», вышедшей в 1911 году, еще до двухтомной биографии[59]. В предисловии к четвертому изданию этой работы (1977) Мальтер утверждает, что с 1924 года практически не появлялось новых источников, описывающих внешнюю сторону жизни Канта, и что работа Форлендера представляет собой в некотором смысле «завершение» исследования внешней стороны кантовской жизни[60]. Это не совсем верно. Работа Форлендера – эталон, которым следует измерять все остальные биографии Канта. Она действительно вытесняет все предыдущие биографические трактовки Канта[61]. Однако это не означает, что невозможно выйти за пределы Форлендера или что работа Форлендера основана на полных данных. Это не так. Сами источники Форлендера в значительной степени все еще доступны, и во многих случаях они допускают совершенно другие интерпретации. «Кант и Кёнигсберг» Курта Штафенхагена 1949 года показывает, насколько более важной для развития Канта была Семилетняя война (европейская часть Войны с французами и индейцами 1756–1763 годов), чем предполагал Форлендер. Он также стремится показать, что молодой Кант отличается от старого, которого Форлендер пытался оживить. Форлендер не проводил оригинальных исследований. Он полагался на статьи, которые, хоть и с трудом, но все-таки можно найти и сегодня. Наконец, сам Форлендер не был столь объективен, как иногда утверждают. Его Кант – в значительной степени отражение его собственных взглядов на культуру и политику. Он был внимателен, но все же упустил из виду некоторые аспекты исследований, предшествовавших его работе. Кроме того, открылись и новые материалы. Недавние работы Рейнхарда Брандта, Вернера Эйлера, Хайнера Клемме, Рикардо Поццо, Вернера Штарка, Ханса-Иоахима Вашкиса и других поспособствовали лучшему пониманию внешних сторон жизни Канта. Хотя мы все еще не в состоянии полностью понять роль Канта в управлении Кёнигсбергским университетом, мы знаем больше, чем знал или хотел показать Форлендер. Наконец, лучшее понимание истории Пруссии XVIII века заставляет пересмотреть некоторые утверждения, которые Форлендер и его предшественники считали очевидной истиной. Кантоведение часто опирается – по крайней мере имплицитно – на определенный образ Канта-человека. Необходимость биографии, где учитывались бы новые свидетельства и другие интересы читателей спустя почти столетие, назрела уже давно.

Особенно это актуально для англоязычного мира. Кроме устаревшей «Жизни Иммануила Канта» 1882 года Дж. Г. У. Штукенберга, существуют только два недавних перевода иностранных книг, а именно «Жизнь и учение Канта» Эрнста Кассирера (перевод с немецкого) и «Кант» Гулыги (перевод с русского)[62]. Штукенберг написал свою биографию задолго до того, как стали доступны многие из наиболее важных независимых источников обо всей жизни Канта. Когда он писал книгу, не существовало полного издания писем, размышлений и лекций Канта. Не было у него и большей части писем Гамана и Гердера. С тех пор открыты и многочисленные другие источники. Хотя книга Штукенберга до сих пор приятна для чтения, она не удовлетворяет сегодняшним стандартам. Биография Кассирера, с другой стороны, «не затрагивает подробностей жизни Канта»[63]. Другими словами, в ней не очень много говорится о кантовской жизни, Кассирер почти полностью сосредоточивается на его мысли и опубликованных трудах. Это скорее популярное изложение философского развития Канта, чем обстоятельная биография. Биография Гулыги, возможно, лучшая из всех, изданных на английском языке, но не является широко доступной. Это хорошо написанное изложение жизни Канта было предназначено для русского читателя. Оно может служить хорошим противоядием по отношению к двум другим биографиям, доступным на английском языке, но поскольку книга написана с точки зрения, несколько чуждой англоязычному читателю, то не всегда способствует нашему пониманию жизни и работ Канта. Кроме того, на нее не всегда можно положиться и в ней преувеличены связи между Кантом и русской мыслью.

III

Биографии философов относительно редки в последние годы[64]. Одна из самых важных причин этого связана с тем, как делается философия в Америке, Австралии и Англии. Для философааналитика биография мыслителя просто не имеет значения, поскольку ничего не говорит об истинности его позиции и ничего не добавляет к обоснованности его аргументов. Хотя это, строго говоря, верно, отсутствие контекста – или, наверное, лучше сказать, анахронистическая подмена контекста – часто стоит на пути понимания того, что хотел сказать философ.

Биографии философов писать трудно. Нужно найти баланс между описанием подробностей биографии и обсуждением философских работ. Биография не должна превратиться ни в один лишь рассказ о жизни философа, ни в простое обобщение или общее обсуждение его книг. Если биография слишком сосредоточена на случайностях, составляющих жизнь ее героя, она может оказаться банальной и неинтересной (хотя бы потому, что философы обычно не вели – и не ведут – захватывающую жизнь). Если биография слишком погружена в труды философа, она быстро станет скучной по другой причине. Труды большинства философов не поддаются легкому обобщению или простому обзору. Во всяком случае, весьма маловероятно, чтобы такая краткая трактовка трудов всей жизни какого-либо философа внесла бы существенный вклад в философскую дискуссию. В идеале биография любого философа должна быть интересной и с философской, и с исторической точки зрения и сочетать историю жизни философа с философски интересным взглядом на его работы.

И хотя нужно обращаться и к жизни, и к мысли, это не означает, что две эти различные стороны нужно рассматривать поровну. Дело обстоит сложнее. В биографии они должны каким-то образом сочетаться. Нужно прояснить, как связаны жизнь и мысль философа. И пусть трудно и, по-видимому, невозможно установить, почему тот или иной философ придерживался тех или иных взглядов и писал те или иные произведения, любая биография, не затрагивающая этого вопроса, вероятно, будет представлять лишь ограниченный интерес.

Биографию Канта, кажется, писать особенно трудно. Его жизнь была жизнью типичного университетского профессора в Германии XVIII века. Его философское творчество является настолько плотным, заумным и техничным, что его трудно сделать доступным для широкого читателя. Это уже смертельная комбинация. Кроме того, Кант следовал в своих работах девизу de nobis ipsis silemus («о себе мы молчим»). Его интересовали философские истины, и он хотел, чтобы его помнили благодаря им. Это тоже влечет за собой последствия для его биографии. От Канта не осталось дневника, детали его жизни скудны. Их нужно почерпнуть из того, что он обронил случайно, и из воспоминаний тех, кто был к нему ближе всего. Большая часть таких воспоминаний – это воспоминания пожилых людей о престарелом Канте.

У Канта была жизнь. Хотя он жил в изолированной части Пруссии и не предпринимал никаких захватывающих дух путешествий, не переживал никаких удивительных приключений, о которых можно было бы рассказать, хотя большая часть его жизни заключается в работе, все же существует очень интересная и, возможно, даже захватывающая история, которую следует поведать. Это история интеллектуальной жизни Канта, отраженная не только в его творчестве, но и в его письмах, в его преподавании, в его взаимоотношениях с современниками в Кёнигсберге и остальной Германии. Даже если жизнь Канта и была в какой-то степени типичной для немецкого интеллектуала XVIII века, она имеет историческое значение именно потому, что была настолько типичной. Сходства и различия между его жизнью и жизнью его коллег в других протестантских университетах, таких как Марбургский, Гёттингенский, и в других германских университетах могут открыть интерес – ные перспективы для понимания не только человека, но и времени, в котором он жил.

Жизнь Канта охватывает почти весь XVIII век. В период его взрослой жизни произошли некоторые из самых значительных изменений в западном мире – изменений, последствия которых мы ощущаем до сих пор. Это был период зарождения мира, который мы знаем сегодня. Хотя Кёнигсберг не находился в центре ни одного из значительных движений, ведущих к сегодняшнему миру, эти движения во многом определили интеллектуальную среду Кёнигсберга. Философия Канта была в значительной степени выражением этих изменений и откликом на них. Его интеллектуальная жизнь отражала большинство значительных интеллектуальных, политических и научных событий того периода. Его взгляды – это ответ на культурный климат времени. Английская и французская философия, наука, литература, политика и нравы составляли материю его ежедневных бесед. Даже такие относительно отдаленные события, как Американская и Французская революции, повлияли на Канта, а значит, и на его труды. Его философию следует рассматривать в этом глобальном контексте.

Однако именно в очевидно немецком, даже прусском окружении Кант пережил знаменательные события, произошедшие в XVIII веке. Иногда поражает, насколько его интеллектуальное развитие было продиктовано внешними силами. Так, ранние философские труды Канта появились как серия ответов на философские «вопросы на премию» (Preisaufgaben), поставленные Берлинской академией[65]. Понять раннего Канта, не обсуждая его отношения к литературному движению «Буря и натиск» и «культу гения», так же трудно, как понять позднего Канта, не принимая во внимание полемики вокруг так называемого спора о пантеизме (Pantheismusstreit).

Кроме того, Кант был частью особой интеллектуальной среды Кёнигсберга. Он не единственный в Кёнигсберге интересовался этими изменениями, и не на него одного они повлияли. Гаман, фон Гиппель, Гердер, Герц и некоторые другие смогли внести свой вклад в немецкую культуру отчасти благодаря тому, что жили в Кёнигсберге. Важно исследовать, как пересекались жизни этих интересных людей и как, общаясь с ними, изменялся Кант. Может, и было бы преувеличением говорить о «кёнигсбергском Просвещении» в том смысле, в каком мы говорим о «берлинском Просвещении» или «шотландском Просвещении», но в то же время это было бы и не совсем неуместно. Кантовскую критическую философию также нужно рассматривать в этом контексте. Итак, обсуждая жизнь и труды Канта, все три контекста – глобальный, региональный и локальный – необходимо учитывать.

В данной биографии Канта такие вопросы будут рассмотрены серьезнее, чем в предыдущих. Другими словами, это будет интеллектуальная биография Канта, показывающая, насколько интеллектуальные интересы Канта коренятся в его времени. В каком-то смысле такой подход схож с исследованиями кантовского философского развития, такими как исследования Шилпа, Флейсхауера и Уорда, и с обсуждениями кантовского мировоззрения (Weltanschauung), которые можно найти в работах Кронера и Бека. Однако эта книга отличается тем, что в ней уделяется меньше внимания общепринятым философским текстам и больше – событиям в жизни Канта и их связи с событиями, происходившими в Кёнигсберге, Пруссии, Германии, Европе и Северной Америке. Не пренебрегая рассказом о биографических подробностях жизни и творчества Канта, я сосредоточусь на его интеллектуальном путешествии от узких проблем метафизических оснований ньютоновской физики к философской защите морального мировоззрения, подобающего просвещенному «гражданину мира».

Подобно Форлендеру и Гулыге, я хочу познакомить с Кантом тех, кто не очень хорошо разбирается в кантоведении. Книгу сможет прочесть даже читатель, не знакомый с тонкостями современного философского обсуждения Канта или философии в целом. Жизнь Канта интересна сама по себе и, в отличие от Форлендера и других, кто прежде всего хотел оживить старого Канта, я остановлюсь больше на молодом философе, который задумал проект «Критики чистого разума». Я надеюсь, что в результате появится многогранный Кант, больше похожий на реального человека, чем на «мандарина» из Кёнигсберга, каким его видел Ницше[66].

Мы можем извлечь из жизни Канта такие же уроки, как и из жизней других фигур XVIII века – Бенджамина Франклина, Давида Юма, Фридриха Великого, Екатерины Великой – чьи жизни переплетаются с жизнью Канта сложным – или не очень – образом. По сути, мы можем извлечь из биографии Канта по меньшей мере столько же, сколько из биографии любого другого известного человека, а может быть, и больше, поскольку, как становится понятно, характер Канта вполне сознательно был задуман как его собственное творение. Он соглашался с Монтенем и его предшественниками-стоиками в том, что «надо не сочинять умные книги, а разумно вести себя в повседневности, надо не выигрывать битвы и завоевывать земли, а наводить порядок и устанавливать мир в обычных жизненных обстоятельствах. Лучшее наше творение – жить согласно разуму»[67]. Проживал ли Кант свою жизнь «согласно разуму» – открытый вопрос; и это делает его жизнь увлекательной для любого, кто считает, что философия должна внести важный вклад в понимание нашей жизни.

Я действительно не знаю, чем привлекают биографии столь многих читателей. Простое любопытство о том, как жили «знаменитые»? Вуайеризм, неприглядное желание заглянуть в маленькие грязные секреты «великих»? Эскапизм, попытка прожить чужую жизнь, своего рода романтика для тех, кто настроен более интеллектуально? Или это попытка найти смысл в своей собственной жизни? Популярность книг о самосовершенствовании свидетельствует о распространенном желании вести «успешную» жизнь. Можно предположить, что успешные люди достигли этой неуловимой цели; а успешные философы – люди, размышлявшие о том, что вообще такое успех, – могут предложить больше, чем остальные.

Как однажды заметила Вирджиния Вулф, биографии трудно, если не невозможно писать, потому что «люди полностью лишены постоянства». В их жизни нет настоящей сюжетной линии. А ведь именно такую линию пытаются выстроить биографы. У биографии есть начало, середина и конец; и обычно это попытка понять или объяснить события, которые, возможно, просто следовали друг за другом без какой-либо связи. Некоторые жизни, возможно, действительно имеют смысл, в то время как другие кажутся бессмысленными. Имела ли смысл чья-то жизнь – что бы это ни значило, – это вопрос, ответить на который по меньшей мере так же трудно, как и на вопрос о том, имеет ли смысл наша собственная жизнь. Эти два вопроса – по сути один и тот же. Поэтому не следует удерживаться от оглядки на жизни тех, кто ушел до нас, чтобы разобраться в нашей собственной.

Конечно, нет никакой гарантии, что мы извлечем важные и стоящие уроки из изучения какой-либо отдельной жизни. Думаю, было бы ошибкой строить свою жизнь по образу и подобию жизни какого бы то ни было исторического деятеля, даже если так поступали многие, кто в итоге сам стал историческим деятелем. Нельзя выбрать жизнь так, как выбирают пальто. Тем не менее существует множество способов прожить жизнь, и биографии могут дать нам некоторое представление об их возможных опасностях или преимуществах. Жизнь Канта отличалась от жизней многих романтиков, самопровозглашенных ницшеанцев или других современных искателей приключений. Интересна она или нет, пусть решит читатель. Я уверен, что она гораздо интереснее тех карикатур, которые в ходу до сих пор.

За этим введением последуют девять глав. Глава 1, «Детство и ранняя юность (1724–1740)»; Глава 2, «Студент и домашний учитель (1740–1755)»; Глава 3, «Элегантный магистр (1755–1764)»; Глава 4, «Палингенез и его последствия (1764–1769)»; Глава 5, «Годы молчания (1770–1780)»; Глава 6, «„Всесокрушающий“ критик метафизики (1780–1784)»; Глава 7, «Основатель метафизики нравов (1784–1788)»; Глава 8, «Проблемы с религией и политикой (1788–1795)», и Глава 9, «Старик (1796–1804)». Я старался максимально совместить повествование о жизни Канта и развитие его философии. Разделы, содержащие более обширный обзор основных работ Канта, четко обозначены в плане, и читатель, больше интересующийся жизнью Канта, чем деталями его философии, может их пропустить, хотя я и не думаю, что это хорошая идея.

Глава 1

Детство и ранняя юность (1724–1740)

Раннее детство (1724–1731): «Наилучшее образование с нравственной точки зрения»

1724 год не был самым важным в истории человечества, но и незначительным его не назовешь. Москва и Константинополь подписали договор о разделе Персии, на территорию которой две державы до того вторглись. Персидский шах Махмуд обезумел и устроил резню в Исфахане. Филипп V отрекся от испанского трона в пользу своего сына Луиса – но ему пришлось вернуться на престол, когда через несколько месяцев Луис умер. Ле-Мойн де Бенвиль, губернатор Луизианы в Новом Орлеане, установил Code Noir, чтобы регламентировать правовое положение черных и изгнать евреев, в то время как квакеры и меннониты издавали свои первые заявления против рабства. В Филадельфии по образцу европейских гильдий была основана ремесленная гильдия. В Ирландии, остававшейся колонией Англии, в которой по большей части заправляли землевладельцы, проживавшие в других местах, Джонатан Свифт издал «Письма суконщика»: в них он пытался убедить ирландцев противостоять Уильяму Вуду, получившему королевский патент на выпуск новой ирландской монеты, но пожелавшему извлечь выгоду из уменьшения ее себестоимости. Петр I, известный как Петр Великий, основал Академию наук и художеств. Пол Дадли открыл метод перекрестного опыления кукурузы. Герман Бургаве утверждал в Elementae chemiae («Началах химии»), что огонь – это жидкость, а Габриель Даниель Фаренгейт описывал переохлаждение воды. Георг Фридрих Гендель закончил две из своих менее известных работ, оперы «Юлий Цезарь» и «Тамерлан». Жан-Филипп Рамо сочинил один из трех своих сборников пьес для клавесина. Вышли «Роксана» и «Новое кругосветное путешествие» Даниеля Дефо, а также второй том плутовского романа Алена-Рене Лесажа «Жиль Блас». Посмертно издали La Comtesse de Tende («Графиню Тандскую») госпожи де Лафайет, а также De l’Origine des fables («Происхождение мифов») Бернара де Фонтенеля, где исследовались психологические и интеллектуальные корни мифологии и опровергались популярные суеверия. Клод Бюфье опубликовал свой Traité des vérités premières et de la source de nos jugements («Трактат о первых истинах и об источнике наших суждений»), в котором пытался раскрыть основные принципы человеческого знания, а Давид Юм пошел на второй курс Эдинбургского университета.

В Пруссии Фридрих Вильгельм I (1688–1740), правивший с 1713 года, трудился не покладая рук, желая централизировать государство и собрать огромную армию на налоги, поступавшие от обнищавшей страны. В предыдущем году он предпринял решительный шаг, реформировав свою администрацию и объединив ее в единый совет под названием «Генеральная директория». Этой институции суждено было стать эффективным бюрократическим учреждением, которое урежет королевские расходы и более чем удвоит годовой доход, позволив направить средства на армию. Также в 1723 году он нашел время изгнать из Пруссии Христиана Вольфа (1679–1754) с подачи галльских религиозных фанатиков-пиетистов. Они заявили, что одобрение Вольфом теории Лейбница о предустановленной гармонии ведет к фатализму и может послужить оправданием дезертирства – или даже склонить к дезертирству. Фридрих Вильгельм I запретил преподавать вольфианские доктрины[68]. Таким образом он, сам того не желая, прославил этого мыслителя среди всех сторонников Просвещения. Вольф, которому под страхом смерти приказали не возвращаться на прусскую землю, обжился в Марбургском университете и опубликовал в 1724 году одну из самых успешных своих работ, а именно Vernünftige Gedanken von den Absichten der natürlichen Dinge («Разумные мысли о целях природных вещей»), трактат по телеологии, в котором хотел показать, как хорошо на самом деле спланирован этот мир.

Большинство из этих событий в Пруссии и других местах – иногда спустя какое-то время – отозвались и в Кёнигсберге. Некоторые действия короля возымели немедленный эффект: в 1724 году Кёнигсберг, прежде состоявший из трех разных городов, а именно Альтштадта, или Старого города, Лёбенихта и Кнайпхофа, был объединен в один. Так им стало легче управлять, и правительство стало работать эффективнее. (Помимо прочего, объединение уменьшило число виселиц с трех до одной.) В том же году в город вернулся церковный деятель Георг Фридрих Рогаль (1701–1733), который должен был блюсти интересы короля в Кёнигсберге. Получивший образование в Галле и обращенный там в пиетизм врагами Вольфа, он обладал доверием своего набожного правителя. Для начала он убрал из Кёнигсбергского университета одного из самых неприкрытых сторонников вольфианской философии. Профессора натурфилософии Христиана Габриеля Фишера (1686–1751) постигла та же участь, что и Вольфа, поскольку Рогаль донес на него в Берлин[69].

22 апреля 1724 года в Кёнигсберге родился Иммануил Кант. В «Старом прусском альманахе» напротив этой даты стоит имя «Эмануил». Соответственно, крестили мальчика как «Эмануила». Позже он поменяет имя на «Иммануил», когда решит, что так ближе к оригиналу имени на древнееврейском. «Эмануил» или «Иммануил» означает «с нами Бог». Кант считал, что это чрезвычайно подходящее имя, и необычайно им гордился, напоминая о его значении даже в старости[70]. Наверное, показательно, что он счел необходимым критически оценить и исправить само данное ему имя, но стоит отметить, что буквальное его значение наполняло Канта уверенностью и утешало на протяжении всей его жизни. В самом деле, автономный, самодостаточный, преднамеренно выкованный характер Канта вполне может предполагать своего рода оптимистическую веру в мир как телеологическое целое – мир, где все, включая его самого, имеет определенное место.

Эмануил был сыном шорника Иоганна Георга Канта (1683–1746) и Анны Регины Кант (1697–1737), урожденной Рейтер, дочери кёнигсбергского шорника. Иоганн Георг Кант приехал в Кёнигсберг из Тильзита. Брак с Анной Региной, заключенный 13 ноября 1715 года, открыл для него путь к карьере независимого ремесленника[71]. Такие ремесленники должны были входить в гильдию. Поскольку гильдии строго регулировали количество тех, кто мог открыть в городе свое дело, женитьба на дочери мастера часто была для чужака единственным способом войти в профессию. Существовало только два пути стать независимым мастером-ремесленником: родиться сыном мастера или жениться на его дочери. Анна Регина была дочерью Каспара Рейтера и его жены Регины, урожденной Фельгенхауэр (или Фалькенхауэр)[72]. Каспар Рейтер тоже приехал из другого города, из Нюрнберга, имевшего давние торговые связи с Кёнигсбергом[73].

Мастер должен был произвести «шедевр» (Meisterstück) и получить право на гражданство в городе, где он вел свое дело. Обычно это означало, что нужно было владеть там недвижимостью (или хотя бы быть членом семьи, у которой такая недвижимость есть). А самое главное, он должен был зарегистрироваться в местной гильдии, особые законы и обычаи которой начинали действовать в отношении всей его семьи с момента вступления. Чтобы присоединиться к гильдии, требовалось представить доказательство законного рождения мастера и его жены. Традиционно гильдии по большей части не зависели от городских властей и, как правило, разрешали споры между собой[74]. Жизнь членов гильдии подчинялась старинным обычаям, и потому у них было немного свободы в ведении дел. Строго регламентировалось, сколько учеников и подмастерьев можно нанять на работу. Во всех ремеслах запрещалось работать, не имея квалификации. Цены не устанавливались на открытом рынке. Система гильдий была по сути закрытой, ее правила и положения обычно гарантировали достойное проживание путем сдерживания конкуренции. Как мастер-ремесленник, отец Канта мог распоряжаться (по крайней мере теоретически) подмастерьями и учениками таким образом, какой сегодня был бы для нас неприемлем: например, разрешить подмастерью сменить одно место жительства на другое. Кроме того, гильдии имели право наказывать своих членов и пользовались этим правом.

В Кёнигсберге каждая гильдия имела своего представителя в каждом районе города, и у каждого был специальный счет, выделенный для того, чтобы помочь ему в случае смерти, болезни или обнищания[75]. Когда мастер умирал, гильдия обычно заботилась о его вдове. По сути, «гильдия, как и церковь, охватывала всю жизнь» своих членов[76]. Handwerker (ремесленники) хорошо осознавали свою особую позицию и гордились ею, прилагая серьезные усилия, чтобы отгородиться от тех, кого они считали ниже статусом. «Честь» (Ehre) была важна не только во всех делах члена гильдии, но и в происхождении. Члены гильдии относились к «респектабельному» классу[77]. Рассказ XVIII века о положении ремесленников в Цюрихе дает нам некоторое представление о ситуации в Кёнигсберге:

Высокомерие так называемого дворянского класса справедливо возмущало и молодых, и старых представителей, скажем так, среднего класса горожан. Такие смелые выражения, как. «я господин и гражданин», можно было услышать в столкновениях с теми, кто считал себя выше других, или же с сельскими жителями и иностранцами. Булочник, у которого мои родители покупали хлеб, Ирмингер, был проницательным и опытным торговцем; в то время, когда я сам стал гражданином, его высоко ценили как мастера гильдии и к нему обращались с большим уважением как к члену Совета. Так же обстояло дело и с некоторыми другими, и многим ремесленникам как членам Большого совета полагалось такое же уважение. В высшей степени элитарный способ избрания членов в Большой совет – их избирали действующие члены Совета и старейшины гильдий – неизбежно привел бы к верховенству аристократической клики, если бы мастеров гильдии, двух высших должностных лиц, не выбирали всей гильдией. Основой системы гильдий были главным образом мясники. за ними следовали булочники и мельники, и только один представитель сапожников и портных входил в состав Большого совета[78].

Шорники, как и сапожники и седельники, работали в основном с кожей, поэтому они были тесно связаны. Шорники (Riemer или courroiers) делали сбрую для лошадей, экипажей, тележек и всего, что было связано с перевозками. В Пруссии они отвечали и за оснащение самих экипажей. В основном они работали с кожей, и главные их инструменты походили на инструменты седельников. У отца Канта, как и у большинства ремесленников, мастерская находилась дома. Шорники не считались престижной гильдией, но они были частью системы. Как представители своего класса, Канты, возможно, и не были богаты, но они, конечно, занимали определенное социальное положение, пользовавшееся уважением, и гордились этой честью. Кант как сын мастера имел особые права, поскольку он был членом гильдии по праву рождения.

Сначала они жили в пригороде, в доме, когда-то принадлежавшем отчиму Регины Рейтер, бабушки Канта[79]. Кажется, этот дом унаследовали именно бабушка и дедушка, и он принадлежал им, а не родителям Канта. Он был узким и длинным. Это был типичный кёнигсбергский трехэтажный дом. Рядом был сарай, сад и даже луг. Комнаты не назовешь роскошными, но там было уютно, по крайней мере по стандартам XVIII века. Отец Эмануила, кажется, зарабатывал достаточно, хотя на упряжи было не разбогатеть[80]. Ремесло шорника было не столь выгодным, как, например, у мясника или булочника, но семью прокормить удавалось. Отец Эмануила, возможно, нанимал иногда ученика или подмастерье, но не было бы ничего удивительного, если бы он в основном работал один[81]. Почти нет сомнений, что у Кантов была по меньшей мере одна служанка, которая тоже жила в доме. Юному Эмануилу приходилось постоянно сталкиваться с делом своего отца.

Эмануил был четвертым ребенком Кантов, но когда он родился, в живых осталась лишь пятилетняя сестра. На его крещение Анна Регина написала в книге молитв: «Да хранит его Господь милосердный до последнего вздоха, во имя Иисуса Христа, Аминь». Учитывая, что она уже потеряла двоих детей, имя нового сына казалось ей самым удачным. Оно отвечало настоящей обеспокоенности, выражало искреннее чувство и не было всего лишь благим пожеланием. Действительно, шансы Эмануила дожить до зрелого возраста были не очень высоки. Из пяти сестер и братьев, родившихся после Канта, только трое (две сестры и брат) пережили раннее детство [82]. Другими словами, четверо из девяти детей, рожденных в семье Кантов, умерли в раннем возрасте. В XVIII веке это было обычным делом, но для матери Эмануила это, конечно, не могло быть легко.

Канты жили довольно хорошо, когда Эмануил был совсем маленьким, но ситуация поменялась к худшему, когда он подрос. 1 марта 1729 года умер его дедушка. Вследствие этого, похоже, Иоганн Георг Кант возглавил и дело тестя. Теперь он был единственным кормильцем тещи. Справиться с этим оказалось сложно. Через четыре года (в 1733 году) Канты переехали к бабушке – вероятно, чтобы лучше о ней заботиться. Новый дом, поменьше, поскромнее, одноэтажный, тоже в пригороде, был тесноват для растущей семьи. Открытая кухня, большая гостиная и две или три маленькие спальни, все почти без мебели, – вот и все жилье. Дом стоял прямо у Заттлерштрассе, улицы седельников. Разумеется, на этой улице, согласно обычаям, восходящим к Средним векам, жили почти все городские шорники и седельники[83].

Новое местоположение было не столь удачным, как старое. Хотя у отца Эмануила никогда не было большого дела, тут его доход постепенно уменьшался. Двумя самыми важными причинами этого послужили растущая конкуренция с близлежащими магазинами седельников и возраст отца. Первое было не только следствием нового местоположения, но и прямым результатом серьезного кризиса, через который проходила система гильдий в начале XVIII века. Она пока оставалась могущественной, но уже назревали глубокие проблемы. Об этом говорится в «Отзыве Рейхстага по поводу злоупотреблений со стороны гильдий» от 14 августа 1731 года, который должен был обуздать эти самые злоупотребления. Гильдии враждовали друг с другом, подмастерья и мастера не ладили так, как раньше. Указ отобрал у гильдий одни права и ограничил другие, приказав им

…поспокойнее вести дела, оказывая должное повиновение назначенным [гражданским] властям. В противном случае абсолютно необходимо отбросить наше прежнее терпение и со всей серьезностью указать мастерам и подмастерьям, что если они продолжат вести себя безответственно, зло и упрямо, то Император и Рейхстаг могут легко, по примеру иных стран и в интересах народа, страдающего от таких преступных частных разборок, запретить и упразднить гильдии вообще[84].

Семья Канта тоже была затронута этими раздорами, но в глазах сына Иоганн Георг и Анна Регина остались хорошими людьми:

Я вспоминаю, как однажды в вопросе о правах возникли споры между шорниками и седельниками, которые в значительной степени затрагивали и моего отца; однако, несмотря на это, в семейных беседах возникшие раздоры рассматривались моими родителями с таким вниманием и любовью по отношению к противникам, и с такой твердой верой в Провидение, что воспоминание об этом, хотя я был тогда еще мальчиком, никогда не оставит меня[85].

Несложно догадаться о причине конфликта между двумя этими гильдиями. Они сражались, в сущности, за одних и тех же покупателей и предлагали одни и те же товары. Ремесло шорников было почти тем же, что и ремесло седельников, но в учениках у шорников ходили два года, а у седельников – три. Седельники умели делать упряжь, а вот шорников никогда не учили делать седла, да им этого и не позволяли. В борьбе за ограниченный рынок седельники вторгались в ремесло шорников, те сражались с этим вторжением, но в конце концов уступили. В некоторых землях Германии шорники уже исчезли к тому времени, когда родился Кант.

Иоганн Георг Кант жил и работал во время упадка его ремесла в Кёнигсберге. Дело его все более страдало со временем, и в тридцатых и сороковых годах ему становилось все труднее заработать на жизнь. Иоганн Георг, должно быть, знал, что стоит перед лицом поражения. И, должно быть, понимал, что вторжение седельников в ремесло шорников было нечестным, даже если не мог этого изменить. И все же он не позволил неудачам отравить семейную жизнь, хотя семья и дело были тесно переплетены.

Кёнигсберг начала двадцатых годов с точки зрения простого подмастерья описан в рассказе Самуила Кленнера, кожевника (Weissgerber), который какое-то время там жил:

Кёнигсберг: столица Бранденбург-Пруссии… Большой и очень широкий город. Я провел там три четверти года с мастером Генрихом Галлертом в Россгартене.

Каждый пастор здесь должен отдавать один дукат лютеранскому епископу, имеющему докторскую степень по Священному Писанию, поскольку тот должен их проверять (revidieren); ему следует проповедовать везде, куда бы он ни пришел. Король построил здесь сиротский приют и позволил профессору Франке в Галле его обустроить. Там есть маленькая церквушка, а учителя этого заведения читают прекрасные проповеди, хоть и называются пиетистами.

Пища здесь, как и во всей Пруссии, очень проста. Почти половину недели ешь одно и то же – свиную солонину и рыбу. Ее каждый день подогревают. Хлеб черный, и все же довольно вкусный. Мука грубого помола, и выпекается с шелухой. Нередко в хлебе попадается солома. Пиво же, наоборот, вкуснейшее: столовое пиво в Пруссии часто превосходит настоящее пиво в некоторых землях Силезии.

Подмастерьям нельзя появляться на публике из-за солдат. Им приходится все время сидеть в гостинице и играть в карты на деньги – так принято в Кёнигсберге. Однако никому не разрешают сидеть в пивной и пить во время церквовной службы. Любого, кто ослушается, арестуют. Стали больше вербовать солдат, и поскольку очень старались нанять и меня, я уехал обратно в Данциг[86].

Ежедневный рацион в семье Канта был, вероятно, столь же однообразным, как и в этом рассказе, и скудным даже в лучшие времена. Тем не менее, так обычно питались мелкие ремесленники того времени, и было бы неправильно считать Кантов бедняками – по крайней мере, пока мать была жива.

Иоганн Георг и Анна Регина Кант были хорошими родителями. Они заботились о детях как могли. Если мы что-то и знаем о детстве Канта наверняка, так это то, что оно было беспечным. Вот что говорил позже один из его ближайших коллег:

Кант сказал мне, что когда он более пристально наблюдал за обучением в одном графском доме неподалеку от Кёнигсберга, то часто думал о несравнимо более благородном образовании, которое он сам получил в доме родителей. Он был им благодарен и говорил, что никогда не видел и не слышал дома ничего недостойного[87].

Эти слова подтверждает и Боровский:

Как часто я слышал его слова: «Никогда, ни разу не слышал я ничего недостойного от моих родителей, и не видел ничего бесчестного». Он сам признавал, что, возможно, лишь немногие – особенно в наш век – могут вспоминать свое детство с такой благодарностью, с какой он всегда вспоминал и вспоминает до сих пор[88].

Действительно, Кант мог сказать о родителях только хорошее. Так, позже он писал в письме: «Мои родители (из сословия ремесленников) были абсолютно честными, добродетельными и порядочными. Они не оставили мне состояния (но не оставили и долгов). Кроме того, они дали мне образование, наилучшее с нравственной точки зрения. Каждый раз, когда я думаю об этом, меня охватывает чувство огромной благодарности»[89].

Когда в 1746 году Иоганн Георг умер, Эмануил, старший сын – ему почти исполнилось двадцать два года – написал в семейной Библии: «24 марта моего дорогого отца забрала счастливая смерть. Да позволит ему Всевышний, не одаривший его множеством радостей при жизни, приобщиться к вечной радости»[90]. Мы можем исходить из того, что Кант любил и уважал отца: многое в его строгих нравственных принципах, вероятно, восходит к этому трудолюбивому человеку, содержавшему семью в далеко не всегда простых условиях. Мать, по всей видимости, значила для Канта даже больше, и он вспоминал о ней гораздо нежнее. Как утверждают, он говорил: «Никогда не забуду своей матери. Она взлелеяла во мне первые зародыши добра, она открыла мое сердце впечатлениям природы, она пробудила и расширила мои представления, и ее поучения оказывали постоянное спасительное воздействие на мою жизнь»[91]. Она была «женщиной большого ума. большого сердца и подлинной, нисколько не фанатичной религиозности»[92]. Кант не только считал, что унаследовал от матери внешность, – но и что она больше всего повлияла на первое формирование его характера, заложила основы того, кем он станет позже. Она его очень любила, и он чувствовал ее любовь. В лекциях по антропологии он говорит, что обычно отцы балуют своих дочерей, а матери – сыновей, и что матери предпочитают активных и смелых сыновей[93]. В то же время он говорит, что сыновья обычно больше любят отцов, потому что

…дети, если они только уже не избалованы, любят удовольствия, сопряженные с трудностями. Обычно матери распускают. своих детей. И вместе с тем замечают, что дети, особенно сыновья, больше любят отцов, нежели матерей. Это, вероятно, происходит потому, что матери не дают им прыгать, бегать и т. п. из страха, что они могут повредить себе. Наоборот, отец, который их бранит, а иной раз и бьет за шалости, выводит их иногда в поле и позволяет им тогда чисто по-мальчишески бегать, играть и резвиться[94].

Хотя он вовсе не обязательно имеет в виду собственные отношения с матерью и отцом, есть все причины полагать, что он любил их обоих, хотя, возможно, и по-разному.

Мать Эмануэла была более образованной, чем большинство женщин в XVIII веке. Она хорошо писала. Фактически она, кажется, вела все записи по дому. Она ходила с сыном гулять, «обращала его внимание на предметы и некоторые явления природы. Знакомила его с некоторыми полезными растениями, даже рассказала ему о строении неба все, что знала сама, и дивилась его сообразительности и остроте его ума»[95].

Бабушка Канта умерла в 1735 году. Сколь бы ни было печально это событие, оно, возможно, облегчило положение семьи. На один рот меньше, меньше работы для матери, больше места для детей. В ноябре того же года Анна Регина родила еще одного ребенка, сына (Иоганна Генриха). Через два года (18 декабря 1737 года) она умерла в возрасте сорока лет, изнуренная девятью беременностями и тяготами заботы о семье.

Эмануилу было тринадцать, когда мать умерла, и ее смерть сильно на него повлияла. Сообщают, что в старости он рассказывал о смерти матери следующее:

[У нее] была одна очень любимая ею подруга. Она любила одного мужчину, которому подарила все свое сердце, не потеряв, однако, своих чести и достоинства. Несмотря на обещание жениться, он изменил ей и вскоре обручился с другой. В итоге боль и грусть повергли обманутую девушку в сильную смертельную лихорадку. Принимать выписанные ей лечебные средства она отказывалась. Подруга, которая заботилась о ней на смертном одре, подносила ей наполненную ложку. Больная отказывалась от лекарства, а в оправдание говорила, что у него отвратительный вкус. Мать Канта не придумала для переубеждения ее ничего лучше, чем самой принять это лекарство из ложки, которой та уже коснулась. Но отвращение и дрожь охватили ее в то мгновение, когда она это сделала. И то и другое усилились воображением, а тут вдобавок она заметила пятнышки на теле своей подруги, которые приняла за петехии, так что сию же секунду заявила, что этот поступок принесет ей смерть. Она слегла в тот же день и вскоре пала жертвой дружбы[96].

Васянский, который сообщил об этой истории, говорит, что Кант рассказал ему ее, исполненный «любви и нежности со стороны благонравного и благодарного сына».

Скрывается ли что-то еще в этой истории? Показывает ли она только любовь и благодарность или в ней таится что-то более мрачное? Можно ли сделать вывод о тайной обиде на мать, которую Кант все еще испытывал, даже когда ему было за семьдесят? Обвинял ли Кант и подругу, и мать за то, что она покинула его, а следовательно, предала? Хартмут и Гернот Бёме утверждают, что мальчик на самом деле был убежден, что смерть Анны Регины есть не что иное, как наказание за то, что она была «плохой» матерью, и что это мучило его всю жизнь[97]. Они также видят здесь истоки последующего взгляда Канта на мораль как на свободу от привязанности и желания: Кант винил мать за то, что она умерла, чувствовал себя из-за этого виноватым, и потому ему было трудно горевать. Он «подавлял» горе и в то же время вину, и потому не научился ценить важность нашей нерациональной стороны[98]. Это возможно, но маловероятно. Какое бы глубинное психоаналитическое прочтение не позволяла поверхностная канва этой истории, следует помнить, что это все-таки прочтение текста Васянского, а не Канта. В конце концов, это не слова самого Канта. Даже будь правдой то, что растерянность, мучившая Канта из-за безвременной кончины матери, продолжала влиять на него в старости (или, возможно, снова одолела его в старости), из этого нельзя было бы вывести какие-либо важные заключения о жизни Канта в целом. Смерть матери непроста для тринадцатилетнего, но она не объясняет его дальнейшего философского развития.

Анну Регину похоронили «тихо» и «бедно». Это означало, что процессии не было и что за похороны заплатили цену, которую могли себе позволить небогатые люди[99]. Из соображений уплаты налогов семью Канта в 1740 году во всеуслышание объявили «бедной», и если раньше Иоганн Георг платил 38 талеров налогов, то теперь – всего 9 грошей[100]. Учитывая это ухудшение положения, неудивительно, что семья получала помощь родственников и друзей. Так, им привозили дрова от благотворителей, а за обучение Эмануила заплатил дядя (брат матери, сапожник), живший лучше, чем отец[101]. К тому времени, как Кант стал известным философом, некоторые утверждали, что семья Канта была нищей, но так, кажется, дело никогда не обстояло. Васянский посчитал необходимым затронуть эту тему, заявив, что «его родители были не богатыми, но и никак не настолько бедными, чтобы испытывать нужду; еще менее [верно утверждение,] что они были нищими или что им приходилось волноваться о пропитании. Они зарабатывали достаточно для содержания домашнего хозяйства и образования детей». Он также указал, что если они и получали помощь от других, то довольно незначительную[102]. Тогда не существовало «социальной сети поддержки» в сегодняшнем смысле этого слова, но родственники присматривали друг за другом и снабжали необходимым.

У Канта было мало общего с братом и сестрами. Ни с кем из них он не был особенно близок. Когда на исходе его жизни сестра Катарина Барбара ухаживала за ним, он стыдился ее «простоты», хоть и был ей благодарен. С единственным выжившим братом, Иоганном Генрихом, который родился, когда Кант уже ходил во Фридерицианум, он тоже почти не общался. Он едва находил время, чтобы ответить на его письма. Это не означает, что Кант не выполнял добросовестно того, что считал своими обязанностями по отношению к ним. Очевидно, что он поддерживал их, когда им нужна была помощь[103]. И хотя он держался особняком, он никогда не забывал о своих обязательствах по отношению к семье.

Родители Канта были верующими. Большое влияние них оказал пиетизм, особенно на мать, которая следовала пиетистским верованиям и обычаям, распространенным тогда в кругах ремесленников и малообразованных граждан Кёнигсберга. Пиетизм был религиозным движением внутри протестантских церквей Германии. Он возник в немалой степени как реакция на формализм протестантской ортодоксии. Ортодоксальные теологи и пасторы уделяли огромное внимание так называемым символическим книгам и требовали строгого буквального соблюдения их учения. Любого, кто не соглашался с традиционными теологическими доктринами, подвергали преследованиям и наказаниям. В то же время они не были особенно заинтересованы в духовном или финансовом процветании своей паствы. Большинство из них достигли удобных договоренностей с местным дворянством и высокомерно относились к простым и малообразованным горожанам. Пиетисты, напротив, подчеркивали важность независимого изучения Библии, личной преданности, священства мирян и практической веры, заключавшейся в благотворительных деяниях. Пиетизм был евангелическим движением, и обычно он подразумевал акцент на личном опыте радикального обращения или перерождения и на отказе от мирских критериев успеха[104]. Пиетисты верили, что спастись можно только путем покаянной борьбы (Bußkampf), которая вела к обращению (Bekehrung) и пробуждению (Erweckung). В этой борьбе «старое я» посредством божественной благодати должно было смениться «новым я». Так «дитя мира» превращалось в «дитя Господа». Чтобы стать истинным христианином, нужно родиться заново и пройти через опыт обращения, для которого обычно можно было указать точный момент. Впрочем, перерождение было всего лишь первым шагом на длинном пути. Неугасимую веру обращенный должен был подтверждать заново каждый день «актами подчинения велениям Господа, [включавшим в себя] молитву, чтение Библии, отказ от греховных отвлечений и служение ближнему через акты благотворительности»[105].

Пиетизм был «религией сердца», очень отличной от интеллектуализма, и характеризовался эмоциональностью, иногда граничащей с мистицизмом. Везде, где закреплялся пиетизм, формировались небольшие круги «избранных». В самом деле, один из основных принципов пиетизма заключался в том, что все верующие должны собрать у себя ecclesiola in ecclesia, маленькую церковь «истинных христиан» (Kernchristen), отличную от официальной церкви – возможно, отошедшей от истинной сути христианства. Главным источником вдохновения для пиетистов была Pia desideria («Жертва угодная», 1675) Филиппа Якоба Шпенера (1635–1705), подзаголовок которой гласил: «Сердечное устремление к богоугодному улучшению истинной Евангельской церкви, вкупе с некоторыми на это простодушно нацеленными христианскими предложениями». Главным центром пиетизма в Пруссии был новый университет в Галле, где Август Герман Франке (1663–1727) с большим успехом проповедовал пиетистские идеи и откуда пиетизм распространился по всей Пруссии[106].

Одной из главных причин подобного успеха пиетизма было то, что Фридрих Вильгельм I посчитал его полезным для своих целей. Чтобы создать абсолютистское государство с сильной армией, эффективным управлением, твердой экономикой и универсальной и эффективной школьной системой, он полагался на самых известных участников пиетистского движения, помогавших ему продвигать реформы[107]. Поскольку реформы во многом затрагивали интересы прусских дворян-землевладельцев, тесно связанных с более ортодоксальными силами в лютеранской церкви, политический конфликт между королем-абсолютистом и местной знатью стал в то же время конфликтом между теологической ортодоксией и пиетизмом. Это сочетание политических и теологических мотивов образовало взрывную смесь. Король в Берлине лишил дворян-землевладельцев множества привилегий, чтобы продвинуть собственное централизованное управление. Его кампания по обучению детей бедняков тоже рассорила его с дворянами-землевладельцами, поскольку школа отрывала детей от работы на полях и, соответственно, доходы падали. Между централистскими силами в Берлине и дворянами-землевладельцами разгорелась борьба, часто ожесточенная, и пиетисты были тут естественными союзниками короля. И действительно, Фридрих Вильгельм I «все больше внедрял пиетизм в свою организацию, использовал его и тем самым менял его, а пиетизм, в свою очередь, менял самого короля»[108]. Как бы здесь ни был силен соблазн сказать о «несвятом союзе» религии и политики, этот союз в целом отвечал скорее интересам обычных людей, нежели знати.

Пиетизм, который преподавали в Галле, отличался от пиетизма, которому учили в других областях Германии. Франке уделял больше внимания активной христианской жизни, чем другие пиетистские проповедники. Фактически он призывал к своего рода социальной активности. Акты благотворительности были не только личным делом каждого христианина, но и общей задачей прусского пиетистского сообщества. Франке основал в Галле множество учреждений для проживания и обучения сирот и других обездоленных детей, и он принялся за амбициозный образовательный проект, заметный далеко за пределами Галле. Социальные учреждения Франке должны были подать «идею и показать пример другим странам и королевствам, чтобы общее благо наступило повсюду»[109]. Ежедневные акты благотворительности, которые требовались от пиетистов, часто направлялись на поддержание работы приютов и школ для бедных. Именно этот галльский пиетизм оказал самое большое влияние на Кёнигсберг. Фактически между Галле и Кёнигсбергом в первой половине XVIII века была непосредственная прямая связь, а король охотно поддерживал назначение галльских пиетистов на официальные посты в Кёнигсберге. Именно такой пиетизм повлиял на родителей Канта.

Пиетизм стал господствовать в Кёнигсберге при Фридрихе Вильгельме I, но его влияние было заметно и раньше. Самыми важными из первых пиетистов в Кёнигсберге были Теодор Гер (1663–1707) и Генрих Лизиус (1670–1731). Гер, обратившийся в пиетизм в Галле, основал collegium pietatis[110] в Кёнигсберге, а потом школу для бедных. Школа Гера с годами превратилась в гимназию. Получив протекцию короля в 1701 году, в 1703 году она стала называться Фридерицианум (Collegium Fridericianum). В то же самое время Лизиус стал директором школы, а поскольку его также назначили extra ordmarius’ом (экстраординарным профессором) на богословский факультет университета, влияние пиетизма на культуру Кёнигсберга выросло. Фактически у Лизиуса было более высокое официальное положение, чем у любого пиетиста в Кёнигсберге до тех пор. Это была первая значительная победа пиетизма.

И в самом деле, вначале пиетисты подвергались в Кёнигсберге гонениям как «уличные проповедники без профессии» (unberuffene Winckelprediger). Их обвиняли в том, что они основывали незаконные школы на углах улиц (Winckelschulen), составляя нечестную конкуренцию официальным школам, а также проповедовали ересь. Только когда Фридерицианум стал официальным учреждением, а его директора назначили преподавателем университета, пиетизм стал реальной угрозой ортодоксальным силам в Кёнигсберге. Когда часть школы преобразовали в церковь, где пиетистские проповеди «привлекли большую аудиторию», пиетизм начал встречать официальное сопротивление[111]. Протестанстское духовенство Кёнигсберга, факультет богословия и администрация города делали все возможное, чтобы остановить здесь успех пиетистов. Лизиуса обвинили в том, что он распространяет «хилиазм» и «необоснованную надежду на лучшие времена», извращая и умы своих последователей, и слово Господне. Его последователи были «обычными простодушными горожанами и ремесленниками», которым, «как сегодняшним квакерам, меннонитам, энтузиастам и другим заблудшим душам (Irrgeister), было позволено открывать Библию на своих собраниях. Они могли взять в ней какой-то текст или высказывание и объяснить, прокомментировать или истолковать его на свой лад. Он [Лизиус] проституирует драгоценное слово Господа и, так сказать, лепит на него восковой нос»[112]. Вначале большинство студентов и преподавателей университета высмеивали пиетистов, а городское правительство и знать почти единодушно выступали против них. Даже после прибытия в город в 1731 году Франца Альберта Шульца (1692–1763) пиетизм все еще критиковал[113]. Хотя Шульц стал одной из главных фигур интеллектуальной и общественной жизни Кёнигсберга, ему пришлось преодолеть огромное сопротивление. Так что неверно было бы говорить, что культуру Кёнигсберга целиком и полностью характеризовал пиетизм, даже если новое движение получило большой успех среди обычных горожан, таких как родители Канта[114].

По видимости, родители Канта, особенно его мать, были на стороне Шульца и в долгу перед ним. Мать Канта часто брала старшего сына на уроки Библии, которые проводил Шульц, а Шульц часто приходил в гости и даже помогал семье, обеспечивая их дровами. Первые религиозные наставления вне дома Кант получил от этого человека, и пиетизм Шульца составил основу первого формального религиозного обучения Канта. К лучшему или к худшему, благодаря родителям – и особенно благодаря матери – Кант стал частью пиетистского движения. Споры между пиетистами и более традиционными членами кёнигсбергского общества стали до некоторой степени его собственными. Когда пиетистов поносили, он наверняка должен был чувствовать, что это ущемляет его родителей – и в какой-то степени его самого.

У Шульца был сложный характер, большие амбиции и geheime Cholera, скрытая холерическая жилка. Более того, даже желая найти компромисс в теологии между рационализмом в духе Вольфа и пиетизмом, он бескомпромиссно преследовал общие цели галльского пиетизма и берлинского абсолютизма. Он не только изучал теологию в Галле – соответственно, на него оказывал большое влияние Франке, – но и продолжал учиться у Вольфа, так что его теология представляла собой попытку объединить идеи пиетистов и Вольфа, точнее сказать, сформулировать идеи пиетистов, пользуясь терминологией и методами Вольфа[115]. Благодаря ему философия Вольфа, все еще официально запрещенная в Пруссии, завоевала более широкое признание в университете[116]. Шульц находился в хороших отношениях с берлинским правительством. Взгляды короля на Вольфа изменились. Фридрих Вильгельм I стал ценить его философию. Прочитав некоторые его работы, он больше не думал, что философия Вольфа и пиетизм противоречат друг другу. Он попытался вернуть Вольфа в Пруссию и даже приказал всем студентам-теологам изучать его: «Они должны хорошо разбираться в философии и в здравой логике на примере профессора Вольфа»[117]. Итак, Шульц оказался правильным человеком, появившимся в правильное время. Его политическое чутье было столь же здравым, как и теологическое.

Этот новый поворот имел важные последствия для кёнигсбергского пиетизма, каким его знали родители Канта и сам Кант. Этот пиетизм возник из галльского пиетизма, но был не таким «фанатичным», имея вольфианское и, таким образом, более «рационалистичное» видение мира[118]. Шульц был противником чересчур энтузиастичной набожности[119]. Как Франке значительно изменил доктрину Шпенера, по крайней мере для того, чтобы извлечь выгоду из представлявшихся в Пруссии возможностей, так и Шульц изменил взгляды Франке под влиянием другого окружения и другого времени; кёнигсбергский пиетизм нельзя просто отождествлять с галльским. Первый был странной разновидностью последнего и во многом ближе к философии ортодоксальной протестантской партии, чем можно было бы предположить по их спорам: философом их школы был не Аристотель, а Вольф.

Шульц в своих действиях часто руководствовался как политическими требованиями, исходившими от короля в Берлине, так и беспокойством о духовном благополучии кёнигсбержцев. В самом деле, как кажется, ему и его последователям часто было трудно разделить эти два соображения, и при Шульце лютеранские пасторы становились больше похожими на учителей, чем на проповедников. Обучение основам христианства стало в еще большей степени связано с обучением чтению, письму и арифметике. Так что неудивительно, что у Шульца скоро появились враги – и не только среди противников пиетизма. Осуществляя программу Фридриха Вильгельма I вопреки желаниям более ортодоксальных священников и их друзей из официальных лиц и знати, Шульц навлек на себя гнев многих. Более того, он был так тесно связан с королем, что не на шутку испугался, когда в 1734 году король тяжело заболел. Шульц написал другу, что ему уже угрожали и предсказывали, что «ему отрубят голову, не пройдет и трех дней после смерти короля». Чуть позже он сообщил: «Каждый день здесь все больше шума. Теперь даже чернь начинает принимать участие. Потому уже несколько недель я едва могу безопасно пройти по улице. Вечером я вообще не могу выйти из дома»[120]. Его противники били окна, устраивали шумные протесты перед его домом и перед домами других профессоров-пиетистов, оставляли на улицах оскорбительные надписи. И все же пиетисты стояли на своем, глядя на своих противников как на врагов самого Господа, и продолжали вершить то, что считали богоугодным делом. Тогда как остальные видели в них всего лишь марионеток Фридриха Вильгельма I, они настаивали, что их дело праведно. В начале тридцатых годов пиетисты одержали верх в борьбе с ортодоксией, и Фридрих Вильгельм I заполучил целый ряд побед против местной кёнигсбергской оппозиции его централизованному государству[121].

Тот факт, что Эмануил вырос в таком религиозном окружении, конечно, сказался на его духовном развитии, хотя трудно понять, насколько. Религиозный фон, на котором протекала ранняя жизнь Эмануила, был полон глубоких противоречий, и его составляющие воспринимались в других городах как противные принципам истинной веры. Идеи пиетистов оказывали на Канта влияние с очень ранних лет, но эти идеи были опосредованы влиянием Шульца. Юный Кант столкнулся с кёнигсбергским пиетизмом, а не с каким-либо иным. Мировоззрение его матери, которое сам Кант называл «подлинной, нисколько не фанатичной религиозностью», походит на взгляды Шульца. И все же маловероятно, чтобы пиетизм оказал сколько-нибудь основательное и длительное влияние на философию Канта[122]. Сомнительно даже, что пиетизм его родителей оставил сколько-нибудь значительный отпечаток на интеллектуальном мировоззрении Канта, пусть даже его первые биографы настаивали на этом. У них не больше оснований так утверждать, чем у нас сегодня. Боровский говорит, что «отец Канта ждал от сына трудолюбия и полной честности, а мать требовала от него благочестия в соответствии с основными идеями (Schema), которые она о благочестии сформировала. Отец требовал работы и честности – мать вдобавок требовала святости (Heiligkeit)»[123]. Далее Боровский отмечает, что Кант «достаточно долго находился под присмотром родителей, чтобы он мог правильно оценить цельность их образа мысли (Denkart)», и что «требование святости», которое мы находим во второй «Критике» Канта, идентично требованиям его матери в детстве. В том же ключе Ринк цитирует слова Канта о родителях:

Если даже религиозные представления того времени и понятия о добродетели и религиозности отнюдь не были отчетливыми и удовлетворяющими, суть их сохранялась. Как бы ни судить о пиетизме, несомненно, что те, для кого это было серьезно, выгодно отличались от других. Они обладали высшим, чем может обладать человек: спокойствием, веселостью, внутренним миром, – которые не может нарушить страсть. Ни нужда, ни преследования не ввергали их в уныние, спор не мог вызвать их гнев или враждебность[124].

Высказывания, приписываемые Канту, показывают, что он уважал родителей и тех, кто жил по пиетистским обычаям. Также видно, что Кант положительно оценивал влияние матери на его нравственность. И все же по ним нельзя сказать, что зрелые взгляды Канта были хоть чем-то близки пиетизму. Действительно, может быть верно, что Кант «достаточно долго находился под присмотром родителей, чтобы он мог правильно оценить цельность их образа мысли», но это не означает, что он сам принял их образ мысли как осознанно сформулированную доктрину[125]. Если эти цитаты что и показывают, так это то, что взрослый Кант вовсе не считал поведение этих добродетельных и благочестивых людей проистекающим из какой-либо доктрины. Он ценил их за поступки, а не за богословские теории. Было бы ошибочно на основании такого слабого доказательства утверждать, что «решающую роль в понимании взглядов Канта в действительности играет тот факт, что оба его родителя были членами пиетистской церкви»[126]. В самом деле, обе цитаты показывают, что на уровне теории Кант мало чему научился, если научился чему-то вообще, из первого знакомства с пиетизмом. Его хвала нравственному достоинству тех, кто серьезно относился к собственному пиетизму, является по сути сомнительной похвалой, так как не исключает того, что о самом пиетизме можно было бы сказать много нехорошего. Кант делает различие между теми, кто серьезно относился к пиетизму, кто жил им, не обязательно четко формулируя для себя какие-то его идеи или доктрины, и теми, кто серьезно к нему не относился и не жил по его заповедям, зато много о нем говорил. Наконец, как мы уже видели, Боровский, будучи сам епископом прусской лютеранской церкви, намеренно преуменьшает отличия между разными фракциями лютеранства. Он хотел связать моральную философию Канта с пиетизмом отчасти из политических мотивов. Он не только желал преуменьшить разницу между пиетизмом и ортодоксией, но и хотел показать, что религиозные взгляды Канта в итоге были близки взглядам церкви.

Кант получил от своих родителей не подготовку по вопросам конкретной религиозной дисциплины, а теплую, понимающую и поддерживающую обстановку, которая укрепила его веру в свои способности и чувство собственного достоинства. Родители любили и его сестер, и брата, «Мануэльчика» (Manelchen), как звала его мать. Более того, они не только любили своих детей, но и относились к ним с уважением. Они учили их своим примером и не только создали гармоничный и достойный, хоть и простой и экономный, родной очаг для всех своих детей, но и предоставили старшему сыну все возможности для развития.

Кант несколько раз оставляет свидетельства о том, чему он научился у родителей. В поздний период своей жизни он заявлял, что получил от них «образование, наилучшее с нравственной точки зрения», и всю жизнь высказывался об идеале раннего нравственного воспитания. Поэтому, вероятно, лучше всего послушать, что говорит Кант о лучшем нравственном воспитании детей, и принять это как намек на то, чему он научился у родителей. В так называемых «Лекциях по педагогике» он проводит различие между физической культурой, которая основывается на дисциплине, и моральной, которая основывается на принципах, или максимах. Первая не позволяет детям думать, а просто тренирует их. Моральная культура основана на максимах. В ней, размышляет он, «все испорчено, если захотят основать ее на примерах, угрозах, наказаниях и т. п.» Необходимо подвести ребенка к тому, чтобы он вел себя хорошо, исходя из принципов, а не по привычке, чтобы он не только поступал хорошо, но потому поступал так, что это хорошо. «Ибо все моральное достоинство поступков заключается в принципах добра»[127]. В частности, чтобы развить в детях моральный характер, «с теми обязанностями, которые они должны исполнять, детей следует знакомить, насколько возможно, с помощью примеров и приказаний. Обязанности, которые должен исполнять ребенок, – это всего лишь обычные обязанности по отношению к себе самому и к другим». В связи с этим они заключаются главным образом в опрятности и воздержанности,

…чтобы человек обладал известным внутренним достоинством, которое придает ему благородство по сравнению со всеми прочими созданиями; его прямая обязанность – не отрекаться от этого общечеловеческого достоинства в своем собственном лице.

Опьянение, противоестественные грехи и все виды невоздержанности – для Канта примеры такой потери достоинства, ставящей человека ниже животного. Особенно важно, что Кант считает, что «пресмыкаться» – говорить льстивые слова – тоже противоречит человеческому достоинству. Дети должны избегать главным образом лжи, поскольку «ложь делает человека предметом всеобщего презрения; это – средство лишить его самого уважения», которое «каждый должен питать к себе».

У нас есть и обязанности по отношению к другим, поэтому

…в ребенке должно быть заранее развито почтение (Ehrfurcht) и уважение к праву людей, и следует внимательно следить за тем, чтобы он проявлял его; например, когда ребенок встречается с другим, бедным ребенком и надменно отталкивает его прочь, бьет его и т. п., то не следует говорить ему: «не делай этого, ведь другому больно; будь же сострадателен! Это бедный ребенок» и т. п.[128]

Вместо этого нужно дать ребенку знать, что его поведение противно «человеческому праву».

В целом Кант считал, что не стоит заставлять детей жалеть других, а следует привить им чувство долга, самоуважения и уверенности[129]. Он считал, что именно это удалось его родителям. Кант также подчеркивал, что ребенок нуждается в хорошем примере, указывая, что «подражание для человека еще не воспитанного есть первое определение воли к принятию максим, которые он в дальнейшем делает для себя [руководящими]»[130].

Заметки Канта о родителях показывают – он считал, что они подали ему прекрасный пример. Похоже, что Кант впервые научился долгу по отношению к себе и к другим, подражая им. Он также считал, что детей следует учить некоторым религиозным понятиям – «они лишь должны быть скорее отрицательными, чем положительными. Заставлять детей заучивать готовые предписания – бесполезное дело, которое может лишь внушить им превратное представление о благочестии. Истинное богопочитание состоит в том, чтобы действовать по воле божьей, – вот что следует преподать детям»[131] Иными словами, религиозные понятия могут укрепить нравственные ценности, и никак иначе. В «Метафизике нравов» он еще отчетливее разделяет нравственность и религию. Он советует знакомить школьников сначала с моральным катехизисом, а не религиозным, утверждая, что в воспитании «очень важно не преподносить моральный катехизис смешанным с религиозным. и тем более не допускать, чтобы он следовал за религиозным катехизисом»»[132]. Сомнительно, чтобы старый Кант называл воспитание, которое он получил от родителей, «наилучшим с нравственной точки зрения», если его настолько пронизывали религия и «требование святости», как считает Боровский[133].

И все же моральная философия Канта может отчасти корениться в раннем детстве. Канты были не только пиетистами; поскольку отец Канта был ремесленником, а его родители – членами гильдии, они должны были разделить с сыном нравственные добродетели, укорененные в этосе ремесла (Handwerk), гильдий и ремесленников[134]. Этот этос характеризовался больше гордой независимостью от короля и господина, духом самоопределения и самодостаточности (даже при самых неблагоприятных обстоятельствах), чем покорностью и подчинением высшим властям. Могущество гильдий в начале XVIII века легко переоценить, но социальное положение ее членов так же легко недооценить. Немаловажно, что Кант всю жизнь очень осознанно держал в уме свое происхождение.

Центральным нравственным принципом системы гильдий была «честь» (Ehre). И в самом деле, без чести член гильдии был ничем. Слова Канта о родителях и о сестрах следует рассматривать именно в этом контексте. Когда он говорит, что ему в детстве никогда не приходилось видеть ничего бесчестного и что ничто недостойное не осквернило родословной его родителей, он имел в виду эту нравственную концепцию чести, характерную для гильдий. Когда Васянский подчеркивает, что Шульц, поддерживая родителей Канта, делал это таким способом, который «не уязвлял самолюбие Канта и его родителей», он говорит именно об этом[135]. Денежная милостыня была бы неприемлема. Помощь дровами – совсем другое дело.

Впрочем, для зрелого Канта честь была лишь очень неполным выражением нравственности. Почтенность или честность (Ehrbarkeit) – нечто сугубо внешнее[136]. Поэтому она никак не может охватить истинной сути нравственности. В самом деле, Кант эксплицитно говорит, что «моральная культура должна основываться на принципах, не на дисциплине»[137] (потому что дисциплина уделяет основное внимание внешнему, просто предотвращая плохие привычки, в то время как максимы формируют нравственное достоинство), но также что

…эти максимы не могут быть максимами чести (Ehre), а только максимами права. Первые очень хорошо могут совпадать с отсутствием характера, а последние нет. Более того, честь – это нечто совершенно условное, ее нужно сперва, так сказать, изучить, она требует опыта. На этом пути о формировании характера задумываются лишь позднее, или даже, точнее сказать, оно становится возможным лишь позднее. Напротив, представление о праве заключено глубоко в душе каждого, даже самого изнеженного ребенка. Будет очень хорошо, если ребенка будут возвращать к вопросу: «Правильно ли так делать?», а не будут ему кричать: «Стыдись!»[138]

Соответственно, так же ошибочно утверждать, что простая нравственность гильдий, нравственность, основанная на чести, стоит у истоков моральной теории Канта, как ошибочно утверждать, что простой пиетизм родителей объясняет его зрелые взгляды.

Хотя детство Эмануила как «сына мастера» (Meistersohn) не объясняет позднейшего философского развития Канта, оно важно как фон, на котором Кант рос. По сути, одно невозможно понять без другого. Пиетизм помог тем, кто принял его, пройти через трудные времена кризиса системы гильдий. С его упором на «священство мирян», на индивидуальное изучение Библии и на сообщество, образуемое верующими, пиетизм гармонично сочетался с ценностями членов гильдии. Хотя пиетистов и называли еще Mucker, «подлизами», их практики подпитывали их чувство собственной независимости и автономии. В самом деле, ортодоксальное духовенство не могло принять в пиетизме, помимо прочего, то, что за каждым признавалось равное право толковать Библию и, соответственно, размывалось четкое различие между пастором и мирянином. Шаг от борьбы членов гильдии за независимость перед лицом гражданских властей (и от их более демократического понимания общественной организации) к замечанию Канта об идеальном обществе морально автономных личностей был большим, но этот шаг был не столь кардинален, как шаг от преданного послушания слову Господа и идеи братства во Христе к полной автономии, предписанной категорическим императивом. К худу или к добру, в первом прослеживается преемственность, а во втором виден радикальный разрыв[139]. Независимый ремесленник находил пиетистскую проповедь приемлемой по меньше мере отчасти потому, что пиетизм обещал независимость от некоторых устоявшихся в Пруссии XVIII века иерархий. То, что мать и отец Эмануила вынесли из пиетизма, было безусловно связано с тем этосом, в котором они выросли. В первую очередь они принадлежали к классу честных ремесленников (ehrbare Handwerker), и это по большей части определяло их моральные принципы.

Иными словами, от родителей Кант приобрел ценности мелкой буржуазии. Он узнал, насколько важны упорный труд, честность, опрятность и независимость. Также он научился осознавать ценность денег. В самом деле, в единственном описании родителей, которое у нас есть с его собственных слов, он отдельно подчеркивает, что родители не оставили ему ни денег, ни долгов, и все же хорошо подготовили для этого мира. Ценности, которые он получил, вряд ли могли существенно отличаться от тех, которые он приобрел бы, родись он в семье небольшого независимого ремесленника в Падуе, Эдинбурге, Амстердаме или Бостоне в начале XVIII века. Как и в доме Кантов в Кёнигсберге, религия играла определенную роль. Религиозная обрядность не была единственной, тем более самой важной целью в этой семье. Важно было тяжело трудиться, обслуживая покупателей, получать все необходимое для жизни, не вступая в сделки с совестью, жить достойно, соблюдать приличия соответственно положению, заботиться о семье, не влезать без особой надобности в долги и ни от кого не зависеть. Кант был обязан родителям этими человеческими качествами по крайней мере не меньше, чем какой-либо религиозной доктриной или образом жизни. И то, что его родители не только блюли приличия, но и искренне верили в необходимость жить достойно в глазах Бога, не меняет этого[140]. Как бы то ни было, он скоро узнает пиетизм с другой стороны.

Школьные годы (1732–1740): «В рабстве у фанатиков»

Если при воспоминаниях о воспитании, полученном в доме родителей, Канта «охватывало чувство огромной благодарности», то школьные годы во Фридерициануме он вспоминал с ужасом. Гиппель, который позже станет одним из самых близких друзей Канта, писал:

Герр Кант, который тоже в полной мере пережил эти мучения юности, говорил, что все еще испытывает потрясение и ужас, вспоминая о своем рабстве в молодости, и это несмотря на то, что жил он в родительском доме, а в общественную школу, называемую тогда «приют пиетистов», или Collegium Fridericianum, только ходил[141].

Похожие чувства испытывал Давид Рункен (1723–1798), один из школьных друзей Канта. Он начал письмо к Канту, датированное 10 марта 1771 года, так: «Тридцать лет прошло с того времени, когда мы оба стонали от той мрачной и все же полезной и не вызывающей возражений дисциплины фанатиков»[142].

Кант не был столь милосерден, как Рункен, – он остался невысокого мнения о нравственном воспитании, полученном в «приюте пиетистов». В «Лекциях о педагогике» он посчитал необходимым указать, что «многие люди думают, что их юношеские годы были самыми лучшими и приятными в жизни. Но это наверняка не так. Это самые тяжелые годы, потому что тогда приходится постоянно подчиняться дисциплине, редко можно найти настоящего друга и еще реже пользоваться свободой»[143]. Так можно довольно сдержанно обобщить его взгляд на юность. Он считал, что дисциплина там приняла вид особенно жесткой формы рабства, которое было не только не особенно полезным, но и откровенно вредным. «В школе существует принуждение, механистичность и короткий поводок. Это зачастую лишает людей всякой смелости думать самостоятельно и портит гений»[144]. По сути, более поздний энтузиазм Канта по поводу образовательной реформы и особенно его беспрецедентные усилия по поддержке «Филантропина» в Дессау под руководством Базедова показывают, насколько плохого мнения он придерживался о том образовании, которое дети получали во Фридерициануме.

Какое же образование получил Эмануил? Сначала он пошел в пригороде в так называемую Hospitalschule. Эта школа была связана с приютом святого Георгия. Там работал один учитель, обычно не приписанный к приходу священник, чьи обязанности заключались вдобавок еще и в том, чтобы еженедельно посещать городскую тюрьму. Учителем Канта был Людвиг Бём, кандидат богословия, который занимал эту должность необычайно долго[145]. Кант научился у Бёма основам «чтения, письма и арифметики» вместе с соседскими детьми, но ходил в эту школу недолго. Летом 1732 года, в восемь лет, он пошел в Collegium Fridericianum. История, по всей видимости правдивая, гласит, что Шульц был тем, кто первым заметил, что Кант подает большие надежды, и уговорил родителей отправить сына во Фридерицианум для подготовки к дальнейшему обучению богословию. Хотя Шульц тогда еще не был директором школы, он был уже с ней тесно связан. Более того, он всегда стремился набирать способных учеников. Таким образом, если он заметил одаренность Канта, то вполне мог пожелать направить его в правильное русло – на путь священника на службе у церкви, – и как можно скорее[146].

Фридерицианум был, как мы уже увидели, пиетистским образовательным учреждением. Он был задуман вслед за Социальными учреждениями Франке (Franckeschen Anstalten) в Галле для двух целей. С одной стороны, нужно было спасти воспитанников от «духовной порчи», а соответственно «привить их сердцам истинное христианство, пока они юны». С другой стороны, нужно было улучшить «мирское благополучие» учеников, обучив их гуманитарным наукам[147]. В школе учились дети и знати, и простолюдинов. Фактически учеников готовили на высокие гражданские и церковные посты. Для простолюдина, такого как Эмануил, поступить сюда означало получить возможность социального роста.

Большинство учеников жили в самом учреждении, но некоторым позволяли жить с родителями. Кант относился к последним, хотя ему приходилось преодолевать немалый путь до школы и обратно[148]. Его дни были строго расписаны и наполнены почти исключительно учебой. Уроки начинались в семь утра и заканчивались в четыре часа пополудни, с перерывом на обед с одиннадцати до часа. Занятия шли шесть дней в неделю с понедельника по субботу. Каникул было очень мало: всего несколько дней на Пасху, в Троицу и на Рождество, и один день после ежегодного государственного экзамена[149]. Так что Эмануил уходил из дома почти на весь день шесть дней в неделю, а домашняя работа отнимала почти все оставшееся время, когда он возвращался домой. Даже по воскресеньям у него не оставалось свободного времени, потому что надо было ходить в церковь, а после – на уроки катехизиса. Этот тщательно контролируемый режим длился вплоть до поступления Канта в 17 лет в Кёнигсбергский университет.

Уроки проходили иначе, чем в большинстве других учреждений того времени: учеников направляли в разные классы только в соответствии с их знаниями и способностями. Так что кто-то мог ходить в первый класс по латыни, но быть во втором по религии и в третьем – по древнееврейскому. Завести друзей из-за такого распределения было нелегко.

Каждую дисциплину преподавали в специально отведен – ной для нее классной комнате, урок начинался и заканчивался по звону колокольчика. В начале урока учитель читал «вдохновляющую, но короткую молитву», чтобы работа была «более богоугодной и более благословенной, но чтобы не терять времени, отпущенного на обучение». Перед обедом и в конце дня пели гимн. «Главной целью» всех предметов, пусть это и не всегда говорилось явно, было привести учеников «к Богу и славе его». Учителей призывали относиться к преподаванию как проходящему под надзором «вездесущего Бога»[150].

Предметы менялись каждый час. С семи до восьми утра проходили пять классов богословия; с восьми до десяти – шесть классов латыни; с десяти до одиннадцати три старших класса учились греческому, а остальные – снова латыни (упражнения по спряжению). С одиннадцати до полудня ученики обедали в оборудованных для этого комнатах, а учителя читали им «что-нибудь полезное». Дальше следовал час игры во дворе под присмотром учителей. С часа до двух ученики расходились по разным урокам: кто-то учился логике, остальные – истории философии, географии, церковной истории или каллиграфии. С двух до трех преподавались древнееврейский и математика. По средам и субботам ученики по желанию могли также пойти на математику (mathesis) или пение в первые два часа пополудни.

В первый год религиозного образования ученики должны были выучить наизусть Малый катехизис Лютера[151]. Им также в подобающей форме рассказывали некоторые библейские истории. Второй год был посвящен повторению Малого катехизиса в сопровождении частей из Большого катехизиса Лютера и дальнейшему чтению библейских историй. Программа третьего года описывалась так: «повтор всего предыдущего и местами добавление всего, что необходимо». Религиозное образование четвертого года было основано на Ordnung des Heils in Tabellen («Порядке спасения в форме таблиц») Кристофа Штарке (1684–1744)[152]. Вдобавок два часа в неделю были посвящены введению в Новый Завет[153]. В последнем, пятом классе Новый Завет преподавали «более подробно». Два часа в неделю посвящались введению в Ветхий Завет. Учителя должны были показать, «что все может быть предметом молитвы и применяться к христианской жизни и принципам»[154]. Последние два года были нацелены в особенности на то, чтобы подготовить ученика к дальнейшему изучению богословия в университете. Школьные учителя хорошо справлялись с этой задачей, поскольку большинство из них были студентами-теологами старших курсов Кёнигсбергского университета.

Эмануилу богословие давалось не слишком легко – по крайней мере, создается такое впечатление. В Пасху 1735 года, в начале третьего года в школе, он ходил в третий класс по латыни и по греческому и только во второй по арифметике и религии[155]. И все же, хотел он того или нет, он прошел серьезную подготовку по богословию, прежде чем покинуть школу. Поскольку у него была невероятно хорошая память вплоть до последних лет жизни, можно предположить, что он никогда не забывал доктрин, которые вбили в него в самом ее начале.

Другие уроки тоже велись в интересах религиозного образования. Это справедливо в особенности для древнееврейского и греческого. Что касается древнееврейского, которому учили в трех классах, то от учеников ожидали, что они прочитают Пятикнижие Моисея, а также исторические книги и псалмы Давида. Четвертый и пятый год греческого были посвящены не только повторению грамматики, но и чтению Нового Завета. Только после прочтения целиком всего Нового Завета на греческом учеников знакомили с классическими греческими авторами. При этом они учились по «Хрестоматии» Иоганна Матиаса Геснера (1691–1761), впервые вышедшей в 1731 году. В ней содержались выдержки из Аристотеля, Секста Эмпирика, Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Теофраста, Плутарха, Лукиана и Геродиана. Ученики также читали кое-что из Гомера, Пиндара и Гесиода. Хотя они таким образом и получали некоторое представление о классической античности, главный упор ставился все-таки на богословие.

Основой обучения во Фридерициануме была латынь[156]. Ученики не просто проводили большую часть времени, изучая латинский язык, это была самая важная дисциплина. Всего было шесть классов латыни, занимавших до 18 часов в неделю на начальных годах обучения и до шести на последних. На большинстве из этих уроков внимание уделялось словарному запасу, спряжению, склонению и правилам грамматики. К третьему году от учеников ждали, что они будут читать Корнелия Непота, на четвертом году всего Непота повторяли и читали что-то из Цицерона и поэзии. На пятом году читали Цезаря и снова Цицерона, на шестом – Цицерона (De officiis, среди прочих работ), Мюре, Курция и Плиния. Большое внимание уделялось устной речи и навыкам письма на латыни. Поэтому в двух старших классах ученикам разрешалось говорить друг с другом и с учителями только на латыни.

Эмануилу легко давался латинский, и те, кто знал его тогда, думали, что он изберет античную литературу для дальнейшего изучения. Рункен говорит, что с Пасхи 1739 до сентября 1740 года его самого больше интересовала философия, а Эмануила – античность[157]. Эмануил и Давид вместе с Иоганном Кунде (1724/1725-1759), еще одним другом, читали классических авторов после уроков, восполняя тем самым скудный школьный список чтения. Рункен, у которого было больше денег, чем у двух его бедных друзей, покупал книги. Уже подумывая о писательстве, они хотели назваться латинизированными именами: Кантиус, Рункениус и Кундеус[158]. Кант остался высокого мнения о древних авторах и читал их всю жизнь. Сенека и, возможно несколько неожиданно, Лукреций и Гораций оставались его любимыми авторами, но и других латинских классиков он знал хорошо. Боровский и другие рассказывали, что даже в старости Кант цитировал по памяти длинные отрывки из своих любимых произведений[159]. Греческой литературой он интересовался меньше. В его опубликованных работах можно найти всего несколько греческих слов, и он никогда не пользовался греческим в эпиграфах своих книг. Это не означает, что он не умел читать по-гречески. Не означает это и того, что он не интересовался греческой философией. Совсем напротив. Как мы увидим, именно открытие заново греков и их философского наследия помогло ему прояснить собственные взгляды в решающий момент его философского развития.

Неудивительно, что любимым учителем Канта был тот, кто научил его латыни. Его звали Иоганн Фридрих Гейденрейх[160]. Ничего не говоря о других учителях, Кант хвалил Гейденрейха даже под конец жизни. Этот «хороший человек» не только укрепил любовь Канта к классическим латинским авторам, но во многом именно благодаря ему Кант хорошо знал античность. Кроме того, Кант был благодарен ему за то, что тот старался научить его ясно мыслит[161]. Когда Кант впоследствии жаловался, что лучше было бы, если бы в школе учили «духу», а не просто «фразам» древних авторов, он говорил вовсе не о Гейденрейхе. Этот учитель был для Канта близок к идеалу и вдохновлял его и его друзей изучать латинских авторов даже вне уроков.

Были еще уроки географии и истории, но они не были столь важны. Более того, поскольку на уроках истории изучали по большей части историю Ветхого и Нового Заветов, ученикам они казались продолжением религиозного обучения. Каллиграфия, искусство красиво писать от руки, кажется, не входила в число любимых предметов Канта. Это был единственный предмет, где его перевели из более высокого года обучения на более низкий.

Французский не был обязательным предметом. Ученики могли изучать его по выбору на трех дополнительных занятиях по средам и субботам. Кант так и сделал. Перед учителем не стояло задачи научить учеников бегло говорить по-французски, но они могли научиться довольно неплохо читать любого французского писателя. Таким образом, мы можем предположить, что Кант умел читать по-французски и понимал устную речь, даже если говорил он, возможно, не так хорошо[162]. Примечательно, впрочем, что Кант записался на французский, ведь за него надо было платить отдельнц[163]. Английский не входил в учебную программу. На самом деле, даже в Кёнигсбергском университете он стал отдельной дисциплиной значительно позднее, чем Кант начал там учиться. Поэтому маловероятно, чтобы Кант где-то формально обучался английскому. Он, наверное, мог бы расшифровать, о чем идет речь в том или ином англоязычном пассаже, но действительно прочесть его – вряд ли.

Арифметика тоже считалась не столь важной, как латынь. Было всего три класса, и они не выходили за пределы элементарных основ. Mathesis, более продвинутая математическая дисциплина, тоже была по выбору (и за нее тоже надо было платить отдельно). Она была построена так, чтобы познакомить учеников с основными принципами математики в виде арифметики, геометрии и тригонометрии. На уроках использовался учебник Вольфа Auszug aus den Anfangsgründen aller mathematischen Wissensch («Выдержки из первых начал всех математических наук»)[164]. От учеников не ждали особых успехов в этой дисциплине, поэтому учителей просили только проследить, чтобы ученики научились понимать, доказывать и решать все «самое важное». Учитель должен был дать им «представление о математическом учении, чтобы их рассудок был подготовлен и натренирован для изучения других наук»[165]. И даже этот уровень, по-видимому, был выше того уровня, которого можно было ожидать от студента-богослова. Благодаря этим урокам Эмануил знал математику лучше, чем средний ученик в Пруссии, но его начальное образование по этой дисциплине значительно отставало от более поздних стандартов.

То же самое можно сказать и о философии. Хотя это был обязательный предмет, а не факультатив, кажется, его преподавали только один год. Если считать школьную библиотеку для учителей показателем того, чему учили в классе, то эта дисциплина была полностью вольфианской по взглядам. Философия была одним из уроков, где ученикам позволялось «вступать в спор» друг с другом. Как бы то ни было, сам Кант позже сказал одному из школьных друзей (Кунде): «Эти господа не смогли раздуть пламя из той искры, что тлела в нас к философии или к математике» – на что его друг, говорят, ответил: «Но им неплохо удавалось ее задуть»[166].

Образовательный дух этой школы хорошо подытоживает утверждение ее директора Шифферта: «повторение – это душа учения: чтобы то, что однажды было выучено, уже никогда не забылось». Специально для повторения выделялись еженедельные классные часы; каждый урок начинался с повторения материала, изученного в прошлый раз. За три недели до экзаменов повторяли весь материал, изученный за полгода. Шифферт считал, что если что-то повторить три раза, то это «твердо запечатлится в памяти»[167]. Вероятно, он был прав, но едва ли уроки от этого становились увлекательнее. Кант много позже одобрил такой подход, утверждая, что «культура памяти очень важна» и что мы знаем столько, сколько удерживаем в памяти. Не был он против и механических методов заучивания слов и другого материала[168]. Впрочем, он считал, что «нужно взращивать понимание» и что «знать, что» постепенно должно связаться со «знать, как». Он считал, что лучше всего для этого подходит математика. Поскольку во Фридерициануме не очень хорошо учили математике, можно предположить, что он едва ли думал, что школа преуспела в обучении пониманию.

Пиетисты не были противниками телесных наказаний, но и не считали их лучшим способом дисциплинарного воздействия на детей. Как отмечает Мелтон, дисциплина «в школах Франке была относительно мягкой для тех дней. Теория наказания Франке отражала усилия пиетистов по субъективизации принуждения, переводу его извне вовнутрь индивида». Пиетисты уделяли большое внимание «интроспекции как инструменту развития самодисциплины»[169]. Во Фридерициануме каждый ученик, шедший на причастие, был обязан заранее «составить отчет о состоянии своей души». Этот отчет сдавали одному из надзирателей, и тот проверял, готов ли ученик к причастию. Если этого было недостаточно, ученику велели принести надзирателю запечатанный отчет от учителей, где излагалось, существуют ли проблемы, которые не позволяют допустить ученика к причастию[170]. Если отчеты учителя и ученика заметно отличались, ребенку делали выговор.

Взрослый Кант питал откровенную неприязнь к того рода интроспекции, которой обязаны были заниматься ученики. Он утверждал, что подобное «наблюдение за собой» или такое «методическое сопоставление воспринятого нами в самих себе, дающее материал для дневника человека, наблюдающего за самим собой, легко может привести к энтузиазму и безумию»[171]. Несомненно, его отвращение к такому самонаблюдению отсылает к тому самому времени принудительных докладов о «состоянии души».

В идеале задачей было научить учеников самодисциплине, но на практике, по всей видимости, дела обстояли совершенно иначе. Один из первых биографов Канта, Иоганн Кристоф Мортцфельд, говорит о «свинцовой атмосфере наказания», царившей во всей школе[172]. Сам Кант подтверждает этот факт, когда рассказывает Яхману, что все его учителя, за исключением одного, пытались поддерживать дисциплину тем, что были очень строгими, но им этого не удавалось[173]. Поскольку Кант был трудолюбивым и старательным и почти всегда заканчивал класс как Primus (учеником с самыми высокими оценками), его, вероятно, наказывали не часто[174]. Однако если, например, он не мог по указанию учителя достать учебники, потому что забыл их, когда остановился поиграть, его, вероятно, каким-то образом наказывали[175]. Позже он расскажет историю о том, как «когда он еще был школьником, один нахальный мальчишка подошел к инспектору Шифферту и спросил его: это школа пиетистов? Услышав это, инспектор основательно его поколотил, ответив: теперь ты знаешь, где школа пиетистов»[176]. Даже если к самому Канту никогда не применяли телесных наказаний, они были частью его повседневного опыта.

В то время Кант потерял мать. Она умерла за три года до того, как он закончил школу. С тех пор они с сестрами и братом могли положиться только на отца. К «свинцовой атмосфере» в школе прибавился не слишком радостный климат дома. Неудивительно, что Кант не любил вспоминать школьные годы.

Под конец учебы в школе Эмануил был отлично подготовлен к тому, чтобы пойти на курс обучения богословию, праву, философии или античной литературе. Хотя теоретически он мог бы учиться медицине или естественным наукам, он не был достаточно подготовлен к этим дисциплинам и не получал для этого поддержку в школе. С другой стороны, Фридерицианум хорошо подготовил его к жизни в Пруссии XVIII века, обеспечив надежным фундаментом для карьеры в лютеранской церкви или в прусском государстве при Фридрихе Вильгельме I.

К критическому или независимому мышлению Канта побудило не образование. Оно было типичным для своего времени, но во Фридерициануме, вероятно, уделялось больше внимания послушанию и дисциплине, чем в аналогичных школах в других немецких землях. Одним из главных идеалов пиетистского образования было культивирование самодисциплины. Пиетисты стремились подчинить не только тело, они хотели управлять умом, прививая определенные религиозные и моральные принципы. В конечном счете их целью было «обратить» учеников из «детей мира» в «детей Бога». Ради этого они считали необходимым тренировать не только их разум, но и волю. Кроме того, Франке, вдохновивший пиетистов Кёнигсберга в их образовательных практиках, считал:

…прежде всего, необходимо сломить природное своенравие ребенка. Учитель, который пытается сделать ребенка более образованным, заслуживает похвалы за взращивание его способности понимания, но этого недостаточно. Он забывает о самой важной задаче: подчинить волю[177].

Может казаться противоречивым, что добровольного обращения можно добиться, сломив своенравие ребенка, но в глазах пиетистов это не выглядело противоречием. Они рассматривали этот слом лишь как первый шаг в так называемой Bußkampf (борьбе покаяния) по направлению к Durchbruch (прорыву). Соответственно, религиозные взгляды, которые школа пыталась привить ученикам, были несколько необычными. Все другие школы того времени тоже уделяли большое внимание формальной стороне религии, но не требовали того рода пиетистской убежденности, которой желали добиться некоторые кёнигсбергские пиетисты.

Неудивительно, что Кант хорошо понимал эту сторону их взглядов – и отвергал ее целиком. Это была «гипотеза», что

…водораздел между добром и злом (то, чем амальгамирована природа человеческая) происходит с помощью сверхъестественной операции сокрушения и надрыва сердца в покаянии, то есть граничащей с отчаянием и достигающей необходимой степени лишь с помощью небесного духа скорби, о которой человек сам должен молить, сокрушаясь о том, что он все еще недостаточно страдает[178].

Это отвращало Канта. Он считал это лицемерием, поскольку горевание и раскаяние в конечном счете не являются ответственностью того, кто должен быть обращен. Ему казалось невозможным то, что, как считалось, должно было привести к радикальному обращению, отличающему истинного христианина от христианина лишь на словах. Следуя этой гипотезе, мы никогда не можем знать, действительно ли мы обращены, потому что это предполагало бы знание непознаваемого сверхъестественного воздействия. Более того, пиетиста можно отличить от других людей по тому, что он целиком и полностью во всем полагается на Бога и отказывается от любой нравственной автономии. В то же время пиетист склонен проявлять некоторую ложную гордость, как тот, кто принадлежит к немногим «избранным», к тем, кто будучи детьми Божьими, спасен и составляет христианскую элиту. Зрелый Кант отрицал оба аспекта образа жизни пиетистов. Первый был для него проявлением «рабского (knechtische) состояния духа»[179]. Второй оправдывал в его глазах «некоторое презрение», с которым «всегда связывалось» слово «пиетизм»[180]. Неясно, думал ли он так о пиетизме уже в 1740 году, но это вполне вероятно, учитывая, что его друг Рункен писал, что они оба «стонали» от жестокой дисциплины фанатиков в 1732–1740 годах. Если пиетизм и повлиял на Канта, то только отрицательно. Возможно, именно из-за того, что он был знаком с пиетизмом, он почти полностью отрицал роль чувства в морали. Как бы то ни было, взгляды Канта на нравственность и религию выдают определенную антипиетистскую направленность. Упор Канта на автономию как ключ к морали – это и отказ от упора пиетистов на необходимость сверхъестественного воздействия на человеческую волю. Зрелая философия Канта характеризуется, по крайней мере отчасти, борьбой за легитимацию автономной морали, основанной на свободе воли, и на это также нужно смотреть как на борьбу против тех, кто стремится поработить нас, сломив нашу волю. Эта борьба началась в юности Канта, пусть даже ему потребовалось немало времени, чтобы сформулировать аргументы против тех, кто стремился к выработке раболепного состояния духа и к принижению человеческой природы как низкой по сути. Абсурдно утверждать, что пиетизм оказал большое влияние на его моральную философию[181].

Учителя Фридерицианума не сломили волю Эмануила, но это не означает, что они не пытались. Эмануил сопротивлялся давлению, которому почти невозможно было сопротивляться. Можно не сомневаться, что он реально не испытал требуемого преображения и не сделал вид, что испытал его, как многие из других учеников. «Потрясение и ужас», которые он испытывал, «вспоминая о своем рабстве в молодости», больше относились к давлению, предназначенному подтолкнуть его к обращению, чем к интеллектуальным требованиям, предъявляемым ему учителями. В том периоде его жизни таятся истоки его отвращения к молитве и распеванию гимнов и его сопротивления любой религии, основанной на чувстве и сантиментах. В этом смысле воспитание Эмануила не слишком отличалось от воспитания Фридриха II, которое тоже было охарактеризовано как «хроника страдания»[182]. Набожный, но суровый отец Фридриха хотел вырастить мужчину из женоподобного, по его мнению, мальчика, пользуясь теми же методами, что и пиетисты. Хотя обстоятельства юности Канта гораздо менее драматичны, все говорит о том, что он так же сопротивлялся обращению. Как и принц, который был на двенадцать лет его старше, Кант отвернулся от самокопания и самобичевания пиетистов к другим образцам. Эмануил нашел их в латинской классике; молодой Фридрих отыскал их в современной французской литературе. Оба отказались от религиозного образа жизни родителей.

Это одна из причин, почему Кант высоко ценил Фридриха и называл период его правления не только «временем Просвещения», но и «веком Фридриха». Как и Фридрих, он считал, что в юности с ним «обращались как с рабом», но, как и Фридриха, его не сломили. Подчиниться учителям означало бы «руководство со стороны кого-то другого» всю жизнь. Мы не знаем, сформулировал ли Кант эту мысль для себя в школьные годы, но позже он в этом глубоко убедился[183]. Он признавался, что

…каждому отдельному человеку трудно выбраться из состояния несовершеннолетия (Unmündigkeit), ставшего для него почти естественным. Наставления и предписания – эти механические орудия применения разума или, вернее, злоупотребления его природными дарованиями – представляют собой кандалы постоянного несовершеннолетия. Даже тот, кто сбросил бы их, сделал бы лишь неуверенный прыжок через небольшую канаву, так как он не привык к такого рода свободному движению. Вот почему лишь немногим удалось благодаря совершенствованию своего духа выбраться из состояния несовершеннолетия и сделать твердые шаги[184].

Кант в 1740 году был еще далек от «неуверенного прыжка через небольшую канаву», и, возможно, сама канава была не столь узкой, как ему казалось, когда он писал этот текст.

Следует добавить, что во времена молодости Канта мужчины и женщины в Кёнигсберге вели раздельный образ жизни, и атмосфера была довольно чопорной. Так, молодой женщине считалось неприличным произнести даже слово «беременная», а показывать открытую «шею, спереди или сзади» было строго verboten[185]. Образование, особенно в среде ремесленников, получали лишь мужчины. Вообще, девушки редко получали хорошее образование, их учили только самым основам чтения, письма и счета. Девиз Kinder, Küche, Kirche действительно во многом определял жизнь женщины. Соответственно, у Канта, как почти у всех его современников, редко был повод для социального взаимодействия с противоположным полом.

Кёнигсберг: «Подходящее место для расширения, знания о мире»?

Юность Канта характеризовалась разительным контрастом между любящим домом, где его поощряли и принимали, и суровой и мрачной школьной жизнью, где природные задатки по большей части подавлялись. Хотя и семья, и школа были религиозными, и более того – пиетистскими, контраст между ними был на редкость разителен. Канту повезло больше, чем некоторым его друзьям. Ему не нужно было жить во Фридерициануме, он мог сбегать по вечерам домой; и поскольку ему приходилось ежедневно преодолевать долгий путь по улицам Кёнигсберга, он узнал жизнь еще с одной стороны.

Кёнигсберг часто описывают как пустынный и изолированный «захолустный городок» Германии XVIII века или «пограничный город» Пруссии. И то и другое неверно. Кёнигсберг носил в каком-то смысле «островной» характер, будучи расположен в северо-восточном углу Пруссии возле русской границы, и ближе к Польше, чем к Западной Пруссии. И все же это был очень важный город. Основанный в 1255 году тевтонскими рыцарями, он присоединился к Ганзейскому союзу в 134° году и был столицей всей Пруссии до 1701 года. Когда родился Кант, Кёнигсберг был столицей только Восточной Пруссии, но все еще одним из трех или четырех самых важных городов королевства[186]. Там оставалось значительное число правительственных учреждений, а также большой контингент военных. Расположенный в заливе Балтийского моря, он был важной торговой точкой, связывающей всю Восточную Европу с другими морскими портами Германии и Европы. В Кёнигсберге велись дела главным образом с Польшей, Литвой, Англией, Данией, Швецией и Россией. Основными товарами из Восточной Европы были зерно, конопля, лен, поташ, дерево, деготь, воск, кожа и шкуры, а с Запада– соль, рыба, сукно, цинк, свинец, медь, специи и южные фрукты[187]. Оживленный портовый город, Кёнигсберг можно сравнить с Гамбургом и другими ганзейскими городами. Его главным соперником был Данциг.

Кёнигсберг рос на протяжении всего XVIII века. В 1706 году там проживало около 40000 жителей, в 1770 – около 50 000, а в 1786 – почти 56 000[188]. Он также оставался одним из главных урбанистических центров королевства[189]. Кёнигсберг был более прусским городом, чем большинство остальных городов Пруссии. Прусское государство все еще было слабым. В самом деле, большинство его жителей считали себя не «пруссаками», а скорее «берлинцами», «вестфальцами» или гражданами Клеве или Миндена. Кёнигсберг был исключением. Собственно говоря, единственными, кто заслуживал имя «пруссаков», были жители Кёнигсберга и окрестностей. Поскольку прусский король жил в Берлине, Кёнигсберг был теснее связан с Берлином, чем большинство других городов.

Длань короля простиралась далеко. Как можно увидеть по спору между пиетистами и ортодоксальными священниками, у Кёнигсберга были тесные связи и с Галле, и с Берлином. Более того, там находились некоторые важные учреждения Пруссии, и правительственные чиновники имели немалое влияние в городе. Фридрих Вильгельм I был набожным, но суровым монархом. Никто, кроме его армейских офицеров, не был застрахован от его палки. Он жестоко наказывал тех, кто, как он считал, плохо выполнял свой долг. Хотя Кёнигсберг был слишком далеко, чтобы действовать лично, декреты, указы и законы исполнялись здесь почти немедленно. Фридрих Вильгельм I разработал очень подробные правила почти для всего, от воспитания учеников и экзаменов в университетах до «обучения садовников, мельников, фонарщиков» и проповедников. Штрафы, которые он ввел, были иногда чрезмерными, иногда просто странными. Пастор, проповедовавший более часа, должен был заплатить два талера штрафа; любого, кто экспортировал сырую шерсть за границу, могли приговорить к виселице (потому что Пруссии был выгоден экспорт только обработанной шерсти). В 1731 году в Кёнигсберге повесили чиновника, взявшего небольшую сумму из бюджетных денег, хотя финансовое управление подало прошение о помиловании. Виселицу поставили прямо перед дворцом, дабы все чиновники могли ее видеть. Тело чиновника провисело там весь день, после чего его сняли и бросили за городские ворота на растерзание воронам[190]. Еще одного чиновника сурово наказали за то, что он отказался переехать в другой город по приказу короля. Воинская повинность представляла собой постоянную угрозу молодым людям – особенно тем, кто был высокого роста.

Поскольку солдаты в Пруссии XVIII века жили в не бараках, а были расквартированы в жилых кварталах в различных частях города, они привлекали внимание и были источником постоянного раздражения. Новые рекруты требовались постоянно, и горожан иногда заставляли идти на армейскую службу. Порой рекрутеры вторгались в приходы во время воскресной службы и силой уводили самых высоких и сильных мужчин[191]. Студенты университетов были от службы освобождены, но и они не чувствовали себя в безопасности.

Как легко можно было обойти указ против вербовки, показывает случай, произошедший со студентом юридического факультета Кёнигсбергского университета по имени Корн. 29 апреля 1729 года этого крепкого молодого человека схватили на кёнигсбергской улице, напоили крепким алкоголем, пока он не опьянел и не начал ругаться в присутствии «свидетелей», и затем зачислили в армию как правонарушителя[192].

Большинство граждан Кёнигсберга ненавидели воинскую службу. Армейская дисциплина была суровой. Солдат жестоко избивали палками за малейшее нарушение правил и порядка. Прогнать через строй тридцать раз считалось нормальным наказанием для тех, кто перечил начальству «словами или рассуждениями»[193]. Если же перечащий доставал оружие, это означало для него расстрел. За пьянство, если оно совершалось не на посту, не наказывали. Сам Кант, который не был сильным или высоким, не боялся вербовщиков, и все же у него, должно быть, было немало неприятного опыта взаимодействия с военными[194]. Кант был о них невысокого мнения, и похоже, что истоки этой нелюбви к военным лежат еще в его юности.

Атмосфера, царившая в городе, когда Кант был ребенком, едва ли была либеральной или просвещенной. Правительство было деспотичным и удушающим, больше феодальным, чем современным. Фридрих Вильгельм I мог иметь самые благие намерения в том, что касалось благополучия его подданных, но воплощение их в жизнь оставляло желать лучшего.

Впрочем, город был не только прусским гарнизоном, но и международным торговым портом и столицей Пруссии. Там все еще размещались некоторые важные учреждения прусского государства. Это был город торговцев и бюрократов, богатых и бедных. Сам Кант считал:

…большой город, центр государства, в котором находятся правительственные учреждения и университет (для научной деятельности), город, связанный с морской торговлей и расположенный на реке, что содействует общению с внутренними областями страны, а также со странами, где говорят на других языках и господствуют иные нравы, – такой город, как, например, Кёнигсберг на Прегеле, можно считать подходящим местом для расширения знания о людях и о мире, которое здесь доступно и без путешествий[195].

Вопреки мнению многих комментаторов, Кёнигсберг не был захолустьем.

Эмануил вырос не в самом городе, но в непосредственной близости, в Переднем Форштадте. В административном плане этот район принадлежал к части города, которая называлась Кнайпхоф. Это был жилой район и в то же время оживленный коммерческий центр, где находились склады зерна и других товаров, а также множество пивных и гостиниц. Заттлерштрассе, где Кант жил после 1733 года, полностью оправдывала свое название. Это была улица, сплошь заполненная магазинами и мастерскими шорников и седельников, оживленное, шумное и довольно разношерстное местечко. Ее окружали болотистые луга, ограниченные ирригационными каналами. Как и следовало ожидать, родителям в таких обстоятельствах приходилось хорошенько присматривать за детьми.

Первые товарищи по играм Эмануила жили по соседству, и они вместе играли в окрестностях. Его друзья детства были по большей части потомками искусных и независимых ремесленников, живших в этом районе и образовывавших в Кёнигсберге относительно единую страту, но ни один из товарищей по играм не стал другом, которого бы Кант вспоминал в старости. Он почти ничего не говорит о своих первых детских играх, но в одной из историй рассказывает, как удержал равновесие и не упал в воду, балансируя на плывущем бревне. Можно утверждать, что он играл во все игры, типичные для кёнигсбергских детей. Поскольку вода была повсюду, играли и на воде, и у воды, а зимой катались на коньках.

Та часть города, где вырос Кант, во многом была опасным местом для жизни. В округе часто свирепствовали пожары, наводнения и ураганы[196]. Кёнигсберг, а особенно Передний Форштадт, пострадал от множества пожаров при жизни Канта. Дом, в котором родился Кант, сгорел в 1769 году во время пожара, «уничтожившего в Переднем Форштадте 76 домов и 134 склада»[197]. Пожар вспыхнул в начале марта; десять недель спустя еще появлялись новые очаги[198]. И все же сам по себе Кёнигсберг был, по общему мнению, красив и выглядел как типичный средневековый немецкий город. Из-за множества мостов его называли «Северной Венецией». Леонард Эйлер (1707–1783) прославил главные мосты города своей задачей под названием «мосты Кёнигсберга»[199].

Можно назвать Кёнигсберг XVIII века «мультикультурным», по крайней мере в том смысле, что в нем проживало множество людей из самых разных мест. Кроме большого контингента литовцев и других жителей Балтийского региона, там жили меннониты, приехавшие в Кёнигсберг из Голландии в XVI веке, и гугеноты, нашедшие убежище в Кёнигсберге. Они продолжали говорить между собой по-французски, ходили в свою церковь, у них были свои институции и свои способы ведения дел. Было много поляков, сколько-то русских, много приезжих из стран, окружавших Балтийское море; в городе существовало и значительное еврейское сообщество, а также жило некоторое количество голландских и английских купцов. Эти группы по большей части придерживались собственных обычаев и традиций. И хотя они между собой, быть может, и не так много взаимодействовали, но тот факт, что они жили друг с другом бок о бок и им приходилось общаться хотя бы по делам, нельзя считать незначительным.

Таким образом, Канту не нужно было далеко путешествовать, чтобы познакомиться с обычаями разных культур. Он вырос в среде, где мог познакомиться с образом жизни и других людей, а не только немецких ремесленников XVIII века. Кёнигсберг, несмотря на относительную изоляцию, был в некотором роде космополитичным городом. Во многом он был гораздо менее провинциален, чем такие города, как Гёттинген или Марбург. Кроме того, он был значительно крупнее большинства университетских городов Германии того времени.

Маловероятно, чтобы город и возможности играть в нем и изучать его, которые он предлагал мальчишке, могли перевесить рутину школьной жизни. Школа не оставляла Канту времени ни на что, кроме учебы. В самом деле, лучшим отдыхом для него и его друзей являлись, вероятно, те несколько часов в неделю, которые они могли выгадать, чтобы прочитать кого-то из античных авторов, кого очень хотели прочесть. Заканчивая школу, Эмануил очень хорошо говорил и читал на латыни. Как и для многих немцев того времени, для него классическая античность была побегом от жестокой реальности жизни, школы и церкви.

Фридрих Вильгельм I умер 31 мая 1740 года, и Фридрих II сменил его. Это произошло в тот же год, когда Кант окончил школу. Фридриха II знали как гораздо более либерального в вопросах религии, он интересовался философией и литературой. От него ожидали больших перемен. Он приехал в Кёнигсберг на инаугурацию (Huldigung) 16 июля 1740 года. В этот раз, единственный раз, когда он посетил Кёнигсберг, он оставил мало сомнений в своих чувствах. Когда один студент сказал ему, что хочет поехать год поучиться в Галле, король спросил его, почему он этого хочет – ведь университет в Галле не стоит того. «Sein alle Mucker», то есть «они все пиетисты»! Противники пиетизма в Кёнигсберге тут же воспользовались возможностью очернить репутацию Шульца, рассказав королю, что он заходит к людям в дома, конфискует у них игральные карты и отлучает от причастия и евхаристии, пока они не бросят играть[200]. Шульц отметил, что «враги царства Божьего могущественно подняли головы», и все же его собственную голову – к большому огорчению ортодоксов – не отрубили. Поскольку новый король преуспел там, где его отец потерпел поражение, а именно в том, чтобы вернуть Вольфа в Галле профессором права и вице-канцлером университета, существовали ожидания, что в Кёнигсберге все тоже изменится и станет больше религиозной свободы. Но пиетисты оставались более влиятельными, чем на то надеялись их враги. Их могущество постепенно угасало, но они удерживали свое привилегированное положение гораздо дольше, чем кто-либо ожидал. Больше интересуясь увеличением территории Пруссии, чем интеллектуальными вопросами, новый король оставил административные дела идти более или менее в том же русле, что и его отец. Он хотел завоевать для Пруссии репутацию, и его амбиции состояли в том, чтобы, как он говорил, «заставить всю Европу полыхать»[201].

Глава 2

Студент и домашний учитель (1740–1755)

Альбертина: «Университет для роста наук»?

Жизнь Эмануила коренным образом изменилась, когда он поступил в Кёнигсбергский университет. В школьные годы все его занятия были строго регламентированы. Поступив в университет, он впервые испытал свободу учиться тому, что его интересовало, и проводить день так, как ему хотелось. Никто не мог теперь указывать ему, что нужно делать и когда. Никто не мог принудить его искать пороки в собственной душе. Теперь он был предоставлен самому себе. Он покинул дом отца, но не устроился ни в одно из общежитий для студентов меньшего достатка[202]. Вместо этого он снял собственное жилье. Став членом университета, или «академическим гражданином» (akademischer Bürger), он не подпадал непосредственно под действие правил городских властей, а подчинялся прежде всего университетским властям. Во многом сродни гильдиям, университет по большей части был независимым объединением. Новый статус Эмануила нес в себе множество прав и привилегий. Академический гражданин не только имел право ходить на лекции и пользоваться ресурсами университета, но и освобождался от прямых требований города и государства, что включало в себя и защиту от призыва в армию[203].

Поступление Эмануила в Кёнигсбергский университет стало началом связи на всю жизнь. Для него было знаменательным событием, когда 24 сентября 1740 года ректор университета добавил в реестр поступивших имя «Эмануил Кандт». Это означало, что он, сын ремесленника, по сути перешел из одной гильдии в другую. И все же академическая гильдия, или гильдия ученых (literati), образовывала собственный класс или сословие (Stand), во многом более близкое к знати, чем к тем, кто зарабатывал на жизнь своими руками или продавал товары[204]. Трудно переоценить важность этого перехода «из грязи в князи». Академическое гражданство в XVIII веке было первым важным шагом к более почетному положению для многих молодых людей в Пруссии и в других местах. Для молодого Эмануила это был явно шаг на ступеньку вверх[205].

Обычно те, кого вносили в реестр, присягали на верность университету и стране и клялись в любви к истинной христианской религии. Это означало, что в течение долгого времени присягу не мог принять ни католик, ни иудей, ни даже протестант реформатского толка[206]. Считалось, что только лютеране могут любить истинную христианскую религию. И если реформатам разрешили принимать присягу после 1740 года, то католиков и иудеев продолжали подвергать дискриминации[207]. На Канта, которому было всего шестнадцать, это требование не распространялось. Ему нужно было только пообещать, что он будет подчиняться. Для поступления в университет большинство студентов сдавали экзамен декану факультета, чтобы получить testimonium initiationis. В требованиях к приему, сформулированных Шульцем, указывалось:

Нельзя принять в университет того, кто недостаточно уверенно излагает достаточно сложного писателя, такого как Курций или как «Избранные речи» Цицерона, и не может произнести небольшой речи без грамматических ошибок. Он должен достаточно хорошо понимать устную латинскую речь. В логике он должен разбираться в существенных частях силлогизма. Он также должен знать все самое необходимое по географии, истории и эпистолографии. Он должен уметь объяснять и анализировать по меньшей мере два из Евангелий, такие как от Матфея и от Иоанна на греческом, и 31 первую главу из книг Моисеевых на древнееврейском[208].

После Фридерицианума у Канта едва ли могли возникнуть какие-либо сложности при прохождении такого испытания[209]. Именно к этому его и готовили. Не следует удивляться и тому, что математика и натурфилософия выделялись только тем, что отсутствовали в перечне необходимых квалификаций.

Можно было ожидать, что Кант пойдет по легкому пути и вступит на тот же карьерный путь, что и большинство его предшественников и однокурсников. Если бы он к этому стремился, то мог бы, посетив обязательные курсы по философии, продолжить изучать богословие. После пятого семестра он мог бы стать учителем во Фридерициануме или получить одну из многочисленных стипендий, доступных студентам-богословам. Наконец, его могли бы назначить пастором, он бы получил приход или стал профессором богословия в университете (а возможно – и то и другое, обеспечив себе относительно комфортный и надежный доход). Кант не получил стипендии и не стал преподавать во Фридерициануме. Он выбрал совершенно иной путь. Мы не знаем точно, какой образовательный курс Кант официально выбрал, когда поступил в университет, поскольку ректор не записал, какие факультеты выбрали принятые в университет в 1740 году[210]. И все же более чем вероятно, что он с самого начала ходил на курсы по философии, хотя бы потому, что философия была первым предметом для всех студентов[211]. Даже те, кто намеревался изучать богословие, право или медицину, сначала должны были пойти на философию в качестве подготовки к одному из «высших» факультетов. То, что сначала Кант изучал философию, таким образом, не означает, что он собирался избрать ее основным предметом. Поскольку в последний год во Фридерициануме его больше всего интересовала античность, вполне вероятно, что он собирался изучать именно античную литературу. И все же он довольно скоро передумал и сосредоточился на занятиях по философии.

Кристоф Фридрих Гейльсберг (1726–1806) начал обучение на следующий год после Канта. Первым приятелем Канта в университете был Иоганн Генрих Влёмер (1728–1797), настолько «близкий друг Канта», что иногда они снимали жилье вдвоем. По настоянию Влёмера Кант взял Гейльсберга под свою опеку, дал ему «книги о современной философии и объяснил самые сложные части того, чему учили Аммон, Кнутцен и Теске. Все это он сделал по дружбе»[212], иными словами, не взял за это денег. Кант учил несколько других студентов за деньги – и не только. Они могли вернуть ему долг и по-другому. Они обеспечивали его такими предметами роскоши, как кофе и белый хлеб. Когда Влёмер переехал в Берлин, еще один студент, Кристоф Бернхард Калленберг, обеспечил Канта бесплатным жильем и оказал значительную поддержку[213]. Канта поддерживал и дядя, сапожник Рихтер, который взял к себе его младшего брата, когда их отец умер в 1746 году. По словам Гейльсберга:

Кант жил очень скромно, но никогда не испытывал настоящей нужды, хотя бывали времена, когда ему нужно было выйти, а одежда была у штопальщика. Тогда один из студентов оставался у него дома, а Кант выходил во взятых взаймы пальто, брюках или обуви. Если одежда была совершенно изношена, студенческое братство собирало деньги и покупало новую, не требуя оплаты или возвращения.

Кант не был пьяницей или драчуном, что нередко встречалось среди студентов немецких университетов в XVIII веке[214]. Кажется, он не принимал участия ни в каких студенческих розыгрышах. Так, он не участвовал в так называемом Pantoffelparade, когда студенты, выстраиваясь вдоль выхода из церквей Кёнигсберга, нарочито разглядывали и критически оценивали юных барышень, выходивших со службы. Учеба была для него важнее всего. На старших курсах у Канта появились поклонники среди молодых студентов. Те равнялись на него. Он не только давал им уроки по академическим предметам, но и оказывал на них влияние во многом другом. Так, Гейльсберг сообщает, что «Кант не любил никаких фривольностей, и того меньше „выходить в город“, и мало-помалу убеждал своих слушателей вести себя так же». Он был нравственной силой в жизни других задолго до того, как закончил университет и начал преподавать.

Кант был серьезным, смеялся нечасто. Чувство юмора у него было, но совсем не такое, к какому привыкли студенты. Кант ценил юмор писателей-философов; его шутки были тоньше, чем могли бы оценить большинство его товарищей. Кроме того, он был невозмутим. Спонтанный смех или неконтролируемая радость были не в его характере. Вполне возможно, что под влиянием пиетистского образования он научился подавлять такие порывы. Дети Господа в Кёнигсберге не были замечены в неконтролируемом и недисциплинированном поведении.

Даже в старости его юмор был сух, а тонкие шутки произносились совершенно серьезно. Уже студентом Кант, кажется, считал самоконтроль одной из высочайших добродетелей.

Когда кто-то раскритиковал его за то, что он мало смеется, «он признал этот недостаток, а потом добавил, что ни один метафизик не принес миру столько добра, сколько принесли Эразм Роттердамский и знаменитый Монтень», посоветовав друзьям их «постоянно читать», особенно последнего. Он мог цитировать целые отрывки из Монтеня «наизусть»[215]. Немаловажно, что Монтень был так важен для Канта-студента, но едва ли он был в этом одинок. Монтеня столь же высоко ценили многие современники Канта, например Гаман и Шеффнер. Неудивительно и то, что Кант продолжал хвалить Монтеня и в более поздние годы, хотя и считал, что Монтень слишком много говорит о себе – недостаток, Канту не свойственный.

Нельзя сказать, что для Канта существовала только работа и вообще не существовали развлечения. И снова Гейльсберг:

Он отдыхал, только играя в бильярд. Мы с Влёмером были в этом его постоянными спутниками. Мы достигли высот игры и редко уходили домой, не выиграв. Я оплачивал учителя по французскому практически полностью из этих денег. Когда с нами больше никто не хотел играть, поскольку мы всегда выигрывали, мы полностью оставили этот источник дохода и перешли на ломбер, в который Кант хорошо играл.

Даже в своих развлечениях Кант никогда не терял из виду утилитарные соображения. Игра была еще и способом заработать денег. Пиетисты, особенно Шульц, вряд ли одобрили бы эту практику[216]. Для строгих пиетистов карты были «молитвенником дьявола», дорогой, ведущей прямиком в ад. Канта не беспокоили такие соображения. Игры не препятствовали его учебе или тому, чтобы давать уроки, – совсем наоборот. В одной из лекций по антропологии он утверждает, что игра в карты «обучает нас, делает нас уравновешенными, учит держать чувства под контролем. В этом смысле они могут иметь влияние на нашу нравственность»[217]. Кант был бы хорошим игроком в покер.

Как выглядела учеба Канта в Кёнигсбергском университете? В 1700 году на немецких землях рассредоточилось 28 университетов. Многие из них были небольшими. Во всех вместе взятых немецких университетах училось всего 9000 студентов[218]. К 1760 году это количество сократилось до 7000, хотя к тому моменту открылось пять новых университетов (Бреслау, Бютцов, Фульда, Гёттинген и Эрланген). В Гейдельберге училось всего 80 студентов, в двадцати из других университетов – менее 300. Галльский и Лейпцигский были побольше: в каждом более 500 студентов. В Кёнигсбергском университете, по всей видимости, на протяжении большинства семестров в XVIII веке училось от 300 до 500 студентов[219]. Отчасти причиной относительного успеха в привлечении студентов было местоположение. Альбертина была единственным университетом в Восточной Пруссии и фактически одним из двух главных прусских университетов. Студентам, которые хотели учиться где-то еще, приходилось уезжать далеко от дома. Кёнигсбергский университет привлекал и студентов из окружающих стран. Это был международный университет, там училось немало поляков, литовцев и студентов других балтийских народов [220]. Еще одним преимуществом, по крайней мере после 1737 года, был тот факт, что студентов богословского факультета, окончивших Кёнигсбергский университет, единственных в Пруссии освобождали от двух лет обучения в университете в Галле[221]. В самом деле, кёнигсберский богословский факультет, как и университет в целом, уже были реформированы в соответствии с принципами, установленными в Галльском университете.

В географической изоляции Кёнигсберга были свои недостатки. Иоганн Георг Бок (1698–1762), профессор поэзии и риторики, горько на них жаловался. В 1736 году он писал своему другу Иоганну Кристофу Готшеду (1700–1766), известному вольфианскому философу и литературному критику, который сам учился в Кёнигсберге с 1714 по 1723 год: «Как Вы знаете, я живу в таком месте, где новые иностранные книги и труды появляются, как кометы, лишь спустя многие годы»[222]. Еще в 1781 году Людвиг (Адольф Франц Йозеф) фон Бачко (1756–1823) писал о Восточной Пруссии в целом: нас «недооценивают почти как ученую Сибирь; а поскольку мы находимся в значительном географическом отдалении от Лейпцига, центра немецкой книжной торговли, то естественно, что мы будем страдать, ведь все литературные новинки доходят до нас поздно, а писательство тормозится нехваткой книжных магазинов»[223]. Когда Фридрих Великий приехал в Кёнигсберг в 1739 году, он язвительно заметил, что город лучше подходит для того, чтобы «дрессировать медведей, чем стать ареной для науки»[224].

Учитывая удаленность Кёнигсберга, неудивительно, что не всем дисциплинам учили одинаково хорошо. Мало кто ехал в Восточную Пруссию с конкретной целью преподавать в университете, и некоторые из лекторов Кёнигсбергского университета не обладали достаточной квалификацией. В иных случаях «преподаватель плохо знал свой предмет и желал выучить его, читая лекции»[225]. Некоторые из самых талантливых преподавателей были выпускниками Кёнигсбергского же университета или, родившись в Кёнигсберге, получили образование где-то еще. Программы курсов были неоднородными. Какие-то дисциплины вообще не преподавали; иные же, например химия, естественная история, экономика и политическая наука, были представлены недостаточно хорошо. Математику и физику, согласно всем свидетельствам, преподавали плохо. Экспериментальная физика присутствовала, но набор экспериментов, которые можно было проводить, используя университетское оборудование, был, по общему мнению, скуден. В естественных науках Кёнигсберг не был среди ведущих университетов Европы или даже Германии того времени.

В 1744 году в университете было 44 ординарных профессора (Ordinarien), всем им платили мало. Ординарные профессора получали маленькое жалование, экстраординарным профессорам (außerordentlicheProfessoren) и приват-доцентам (Privatdozenten) не платили вовсе[226]. Они должны были жить на плату, которую вносили студенты за посещение их лекций и публичных чтений. Никто не смог бы прожить без дополнительного дохода. Фактически всем членам факультета, если они сами по себе не были обеспеченными людьми, нужно было иметь дополнительный доход: какой-то еще официальный пост (Nebenamt), свое дело или другое занятие. Кто-то управлял общежитиями для студентов, другие брали студентов на постой в свой дом, кто-то занимался торговлей и по меньшей мере один из них был владельцем пивной. Даже в Гёттингене, где преподавателям платили лучше, многие держали огороды. Богословы, которые обычно были еще и пасторами или занимали высокие посты в прусской лютеранской церкви, жили лучше, чем те, кто обучал праву, медицине или философии (хотя богословы преподавали и некоторые из этих дисциплин тоже). Философам платили меньше всего, но поскольку каждый студент должен был пройти несколько курсов по философии, на лекциях всегда было много студентов.

В Альбертине было четыре факультета (Fakultäten): философский, богословский, юридический и медицинский[227]. Философский назывался «низшим» по сравнению с «высшими» факультетами[228]. Самым важным был, конечно, богословский. Там было больше всего студентов, преподаватели получали наиболее надежный доход, факультет был и самым влиятельным. На философском факультете теология преобладала в большей степени, чем на юридическом или медицинском. Это проявлялось не только в том, что несколько профессоров-богословов преподавали философию, но и в том, что многие философы изучали богословские вопросы, хоть сами и не были теологами. Первые две трети XVIII века философия в Кёнигсберге была, по сути, не более чем служанкой богословия. Насколько богословские исследования влияли на факультет философии, хорошо видно из истории этих двух дисциплин в начале века. Изначально философия почти полностью опиралась на Аристотеля[229]. Декарт и другие современные философы очень мало влияли на то, как ее преподавали. Кажется, они были важны в основном как мыслители, которых надлежит опровергнуть. Большинство профессоров философии, по-видимому, занимались тем, что защищали аристотелианство от различных атак на него[230]. Причиной было то, что ортодоксальная протестантская доктрина, которой учили на богословском факультете, основывалась во многом на аристотелевской. Когда в последующие годы влияние ортодоксии ослабло, аристотелизм стал не так важен. В конце тридцатых у него почти не осталось приверженцев. Однако же, когда Кант поступил в университет, на факультете еще преподавали профессора-аристотелианцы, и аристотелизм продолжал играть там определенную роль.

Уже в 1715 году несколько философов пытались найти золотую середину между традиционным протестантским аристотелизмом и некоторыми более свежими философскими направлениями, утверждая, что не вся современная философия плоха. Так, Готшед сообщил, что в 1714–1715 годах его учили философии в соответствии с картезианскими принципами и естественным правом по Христиану Томазию (1655–1728)[231]. Готшед утверждал, что на него оказали влияние и другие мыслители, такие как Локк и Леклерк, и что в то время университет пронизывал дух свободной и открытой дискуссии. По крайней мере, именно так Готшеду казалось позже. Он подчеркивал, что «большая свобода философствования, господствовавшая в Кёнигсбергском университете, когда я там учился, защитила меня от того рабского способа мышления и обучения, который был столь распространен на ведущих факультетах философии»[232]. Именно тогда философия Вольфа впервые стала важна в Кёнигсберге. Иоганн Генрих Крейшнер (1693–1730), пастор церкви в Кнайпхофе, учился у Вольфа и был первым его видным последователем. Кристоф Фридрих Баумгартен (ок. 1690–1746), уроженец города и один из первых учеников Вольфа, говорят, первым стал преподавать вольфианскую философию в Кёнигсберге. Получив степень магистра в Лейпцигском университете в 1720 году, он вернулся в родной город, чтобы там преподавать, и учил тому, что сам считал лучшей системой. За ним последовали другие. Так, Теодор Рейнгольд Тат (1698–1735) выпустил в 1724 году книгу, где пытался показать превосходство метода Вольфа. Натанаель Эфраим Фромм (1701–1762) тоже выступал за строгий вольфианский подход. Георг Генрих Раст (1695–1726), в 1719 году защищавший объяснение Лейбница, почему уровень ртути в барометре падает перед грозой, тоже был близок к Вольфу[233]. Именно он обратил молодого Готшеда в учение Вольфа[234]. Еще одним молодым преподавателем, отстаивавшим принципы Вольфа, был Конрад Теофил Марквардт (1694–1749). Тоже уроженец Кёнигсберга, он изучал богословие в Кёнигсберге и философию в Галле. В Галле он стал убежденным вольфианцем. В 1722 году он защитил в Кёнигсберге инаугурационную диссертацию о предустановленной гармонии и все еще преподавал богословие, философию и математику, когда Кант поступил в университет. В Кёнигсберге преподавали не только Лейбница и Вольфа. Студентов знакомили с множеством разных мыслителей, и одностороннее вольфианство, кажется, не было повсеместным. Так, даже Готшед, который увидел в Вольфе возможность уйти от эклектизма, «смешавшего самые разные идеи и принципы» и оставившего его самого дезориентированным, оставался относительно независимым. Его первый ученый трактат назывался «Сомнения по поводу монад Лейбница», а инаугурационная диссертация «Об истинном понятии божественного всеприсутствия» показывает, что он был занят вольфианскими проблемами, но не соглашался слепо со всеми доктринами Вольфа.

Свобода развивать различные философские идеи продлилась недолго. Пиетизм, уже какое-то время оказывавший влияние на простых кёнигсбержцев, взял верх и в университете. Благодаря ряду стратегических назначений короля Лизиус и его друзья-пиетисты в конечном итоге в 1725 году пришли к руководству богословским факультетом. Они немедленно внесли решительные изменения в то, чему следует учить[235]. Они не только исключили все обучение патристике, но и, следуя указаниям коллег в Галле, прямо боролись с вольфианскими философами. Они уже преуспели в том, чтобы выгнать Фишера из университета, из Кёнигсберга и вообще из Пруссии в 1724 году, но продолжали утверждать, что взгляды Вольфа в конечном счете атеистические. Это, конечно, было в высшей степени серьезным предупреждением всем вольфианцам.

Пиетисты ограничили свободу и в другом. Лизиус придерживался скорее либеральных взглядов по поводу adiaphora, так называемых средних или безразличных вещей. Он не выдвигал строгих возражений против танцев, например. С другой стороны, Рогаль не шел на компромиссы, видя во всем подобном работу дьявола. Соответственно, тон сменился, и еще более суровая версия пиетизма завладела городом и университетом. Вскоре верхи кёнигсбергского общества ненавидели Рогаля даже больше, чем когда-либо презирали предшествовавших ему пиетистов.

И ортодоксы, и вольфианцы пытались, конечно, сопротивляться, и пиетизм не смог завоевать доверие высокопоставленного духовенства, преподавателей и городских властей. Окончательный успех в университете по-прежнему ускользал от них. Так, Рогаль отмечал, что «множество ремесленников и часто даже солдат простодушно открывают свои сердца. Только на студентов и официальных лиц евангелическое послание Иисуса Христа никак не оказывает воздействия…»[236] Большинство студентов смеялись над пиетистами, но продлилось это недолго. Опять вмешался король. В 1726 году он издал указ, что теологии следует учить согласно принципам Галле. Он нанес последний удар в 1728 году, когда приказал каждому кандидату на приход в церкви в Восточной Пруссии прежде получить testimonium pietatis et eruditionis, «сертификат благочестия и образования» у пиетиста Абрахама Вольфа (1680–1731) в Кёнигсберге.

Пиетисты получили беспрецедентную власть, которой они пользовались бескомпромиссно. Даже до этого указа они часто угрожали своим оппонентам, что «расскажут королю»[237]. Теперь же каждый студент-богослов зависел от них целиком и полностью в получении поста, который позволит заработать на жизнь[238]. С 1730 года непосредственно в результате королевских указов пиетисты получили, по сути, монополию на богословском факультете. Ни один студент-богослов, которому было небезразлично будущее, не мог позволить себе открыто спорить с профессорами-пиетистами или дружить с непиетистами. Поэтому аудитории пиетистов были переполнены, а ортодоксальные преподаватели читали лекции в полупустых аудиториях. Студенты больше не смеялись.

Эти изменения в теологии имели последствия и для философии. Свобода философского выражения пропала[239]. В 1727 году читать лекции в соответствии с вольфианскими текстами в Кёнигсберге было прямо запрещено, и распространять работы [Христиана] Вольфа теперь не разрешалось[240]. В связи с этим в 1729 году И. Г. Бок жаловался, что «университет в таком жалком состоянии, что почти ничем не отличается от заурядной школы; философию лихорадит, другие науки тоже преподают довольно слабо»[241]. Лихорадка пиетизма угрожала и вовсе убить философию; во всяком случае, некоторым так казалось. Вольфианцы сдались – по крайней мере публично. Втайне они продолжали придерживаться философии Вольфа и преподавать ее. В конечном счете, в Кёнигсберге, как и в других местах, действия пиетистов «едва ли помешали распространению вольфианских идей»[242]. И все же немало многообещающих карьер, как, например, карьера Марквардта, были фактически закончены. Никто из более молодых вольфианских или ортодоксальных приват-доцентов не мог надеяться ни на какое продвижение, и большинство тех, кто не бросил преподавать, когда Кант поступил в университет, остались простыми приват-доцентами. Их не повышали просто потому, что они не были пиетистами.

Главным из ортодоксальных оппонентов пиетизма был теолог Иоганн Якоб Квандт (1686–1772), который уже и ранее противостоял Лизиусу. Он был высокообразованным и, по общему мнению, очень талантливым теологом и специалистом по восточным языкам, а также знал английский, французский и голландский. Квандт владел обширной библиотекой книг на всех этих языках. Считаясь одним из лучших проповедников в Пруссии, он выступал за рациональную (vernünftig) ортодоксальную веру[243]. Не будучи сам вольфианцем, он дружил со многими молодыми преподавателями, на которых Вольф оказал влияние[244]. С годами он все больше оказывался в изоляции внутри университета, но в городе сохранял свое влияние. К нему прислушивались те, кто был у власти на местах, то есть знать и официальные лица Кёнигсберга (включая большую часть духовенства). И все же ортодоксальные силы были вытеснены на обочину. Конфликт между пиетистами и ортодоксами был частью политической борьбы между силами центральной власти в Берлине и местной власти и знати в Кёнигсберге (и других местах), и король взял верх в этой борьбе. Тем не менее нельзя недооценивать влияние Квандта и его последователей. Власть пиетистов продолжала расти вплоть до 1740 года, но они никогда не обладали абсолютным контролем, и во многом из-за Квандта.

Еще одно своеобразное изменение в интеллектуальной истории университета берет свое начало в 1732 году. В августе Бок написал Готшеду:

Вы будете немало удивлены, когда ваш брат расскажет вам, что вольфианскую философию теперь перенесли сюда те, кто сам из Галле, и что они нахваливают ее перед всеми как наилучшую… Кто бы мог представить такое преобразование еще недавно? Если бы даже год назад кто-то предсказал такое, это показалось бы невероятным.[245]

Что же произошло? В это время приехал Шульц.

Один из студентов Шульца признавался: «Этот невероятно образованный человек заставил меня взглянуть на богословие с другой стороны, он привнес в него столько философии, что впору было поверить, что Христос и все его апостолы учились в Галле у Вольфа»[246]. Таким образом, когда Шульц возглавил фракцию пиетистов в Кёнигсберге, значение философии Вольфа вновь возросло. Вольфианцы в Кёнигсберге могли вздохнуть свободнее. Фактически Шульц продвигал философию Вольфа, покуда ее сторонники придерживались основных истин христианства, как он их понимал, а так как большинство вольфианцев были далеко не атеистами, между вольфианцами и пиетистами установилось перемирие.

Все это не означало возвращения свободной философской дискуссии, какой ее застал Готшед, когда учился в Кёнигсберге. Апостолы, быть может, и говорили словами Вольфа, но все же они оставались апостолами, понятыми в пиетистском ключе. И. Г. Бок писал в 1736 году Готшеду: «Наша академия совсем не похожа на ту, какой ее оставил мой брат, могу только отметить, что я вот уже полтора года как не могу собрать collegium poeticum»[247]. Поэзия, театр и другие нерелигиозные занятия все еще считались легкомысленными, мирскими, «от дьявола», и потому им активно препятствовали. Все усилия должны были вести к процветанию души в соответствии с пиетистскими принципами. Философия Вольфа считалась в этом смысле полезной, и поэтому к ней могли относиться терпимо, но только до тех пор, пока она поддерживала взгляды пиетистов. Кёлестен Христиан Флотвел (1711–1759), преподаватель немецкой риторики и еще один друг Готшеда в Кёнигсберге, писал 2 апреля 1739 года: «Факультет богословия в исступлении – в такое время испанская инквизиция мягче, чем он»[248].

Ортодоксальная фракция в Кёнигсберге не способствовала улучшению ситуации, поскольку делала все, что могла, чтобы дискредитировать пиетистов. В одном странном инциденте, больше напоминавшем Средние века, чем Просвещение, ортодоксальная фракция попыталась опорочить Даниеля Сальтениуса (1701–1750), одного из самых известных пиетистов, обвинив его в том, что он вступил в союз с дьяволом, – и попыталась не совсем без оснований. Сальтениус, подростком живший в Швеции, и в самом деле собственной кровью написал письмо дьяволу, пообещав тому свое тело и душу в обмен на кошелек, в котором никогда не закончатся деньги. Он положил письмо под дуб, но оно так и не достигло адресата. Вместо этого его подобрал фермер, который тут же уведомил власти. Сальтениуса осудили и вынесли ему смертный приговор, который потом заменили на месяц тюрьмы. Посчитав разумным покинуть Швецию, Сальтениус отправился в Германию. После учебы, обратившись в Галле в пиетизм, он стал надзирателем сначала в кёнигсбергском приюте для сирот, потом во Фридерициануме, и в конце концов, в 1732 году – экстраординарным профессором логики и метафизики. Ортодоксальные проповедники не считали ниже своего достоинства донести о грехе юности Сальтениуса, уведомив короля в 1737 году о его сделке с дьяволом. Хотя им и не удалось его убрать, нетрудно представить, какую сенсацию это произвело в Кёнигсберге[249]. Флотвел как вольфианец, стоявший на стороне ортодоксов, с отвращением сообщал Готшеду: «Наш богословский факультет состоит из людей, кто либо неоднократно лжесвидетельствовал, как доктор Шульц, либо глуп, как доктор Кипке, либо тщеславен и завистлив, как доктор Арнольдт, либо стал другом самого дьявола…»[250]

Примерно такой была ситуация в Кёнигсбергском университете, когда в 1740 году туда поступил Кант. Хотя Фридрих II пообещал перемены, они происходили не быстро. По-прежнему было очень важно выбрать верные предметы и верных преподавателей, особенно тем, кто собирался изучать богословие, – а правильными преподавателями по-прежнему были пиетисты или те, кто был к ним достаточно близок. Кант, вероятно, знал об этом с самого начала, а если и нет, то мог узнать во время следующего события, о котором рассказывает Гейльсберг:

Помимо прочих учений, Кант обучал меня и Влёмера повседневной жизни и здешним обычаям. Следовало, говорил он, познакомиться со всеми науками и не пропустить ни одной, даже богословия, пусть даже и не собираешься зарабатывать этим на жизнь. Мы, то есть Влёмер, Кант и я, решили поэтому пойти в следующем семестре на публичные лекции Шульца, которого все еще высоко ценили. Так мы и поступили. Мы не пропустили ни часа и старательно за ним записывали, а дома повторяли лекции, так что сдали экзамены, которые часто принимал сам этот уважаемый человек, так успешно, что он попросил нас троих остаться после окончания последней лекции. Он спросил, как нас зовут, какие языки [мы знаем], кто наши преподаватели и чему мы собираемся учиться. Кант сказал, что хочет стать врачом. Шульц спросил всех троих: «Почему же вы пошли на лекции по богословию?» (Это была, если не ошибаюсь, догматика.) Кант ответил: «Из жажды знаний», на что великий человек ответил: «Что ж, если это так, у меня нет возражений, но если вы передумаете до окончания университета и выберете призвание проповедника, смело обращайтесь ко мне. Вы сможете выбрать пост в деревне или в одном из городов. Я вам обещаю, и если еще буду жив, то сдержу свое слово. Итак, вот вам моя рука, идите с миром»[251].

Если Кант раньше и не осознавал важности таких связей, теперь он прекрасно все понимал. Его ответ указывает на определенную уверенность в своих способностях и на то, насколько важно для него было свободно изучать то, что он хочет. Когда он ходил на лекции Шульца на третьем курсе университета, он интересовался ими по философским причинам. Кант легко мог бы стать священником. Ему хватало навыков, но недоставало желания следовать по этому пути.

Какова была учебная программа Канта? Как и большинство студентов, он, вероятнее всего, ходил на занятия по философии до описанного Гейльсбергом события. Они включали в себя логику и метафизику, которые каждый год поочередно читал профессор логики и метафизики, и этику и естественное право, которые читал аналогичным образом профессор философии морали. Профессор физики каждый год читал лекции по теоретической и экспериментальной физике, захватывая один или два семестра, а профессор поэзии читал лекции по риторике и истории[252]. Помимо этих лекций ординарных профессоров, за которые не надо было платить, существовали лекции и курсы, требовавшие оплаты; их читали ординарные профессора, экстраординарные профессора и приват-доценты. Кант, вероятно, так или иначе посетил все бесплатные лекции и ходил на какие-то курсы за деньги.

Когда Кант был студентом, на философском факультете было восемь ординарных профессоров и некоторое количество экстраординарных профессоров и приват-доцентов[253]. Они читали все: от греческого, древнееврейского, риторики, поэзии и истории до логики и метафизики, практической философии, математики и физики. Поскольку философский курс (cursus philosophions) был создан главным образом для того, чтобы подготовить студентов к одному из высших факультетов, относительно немногие хотели получить степень по этой дисциплине. И все же гости Кёнигсберга дивились, как много метафизиков в этом университете по сравнению с большинством других университетов Германии.

Учитывая историю факультетов богословия и философии в 1710–1740 годах, неудивительно, что члены факультета имели разное философское образование и придерживались разных взглядов. Первым следует упомянуть Иоганна Адама Грегоровиуса (1681–1749), аристотелианца, который главным образом защищал моральную философию Аристотеля от более современных подходов к этике. В Wöchentliche Nachrichten 1741 года он писал, среди прочего:

Я не скрываю того факта, что философию Аристотеля настолько оклеветали и насмеялись над ней, с тех пор как с начала этого века появилось столь много новых систем, что ни одна собака не возьмет куска хлеба у аристотелианца, даже если ее пять дней не кормили. Это неуважение общественности к древности заставило меня из честных побуждений уйти от Аристотеля. Впоследствии я вынужден был изучать каждую новую систему, как только она появлялась, чтобы учить молодых студентов, которые интересовались только новейшими (splitterneue) философами. У меня. была такая же посещаемость и аплодисменты, как и у всех. Но потом я устал от постоянных перемен. Я стал сравнивать все новые доктрины с древней. И мне пришлось испытать, как ненависть и неуважение к Аристотелю тех, кто неопытен в этих вопросах, направились и на меня[254].

Грегоровиус знал современную философию. Он просто не считал ее лучше философии Аристотеля и был готов настаивать на своем даже перед полупустой аудиторией. Хотя мы и не знаем, ходил ли Кант на его лекции, но его «жажда знаний» вполне могла этому способствовать. Вероятнее всего, он, в конце концов собиравшийся изучать античность, не упустил возможности послушать Грегоровиуса в 1740 году[255].

Подход Грегоровиуса заметно отличался от подхода, который использовался во Фридерициануме. Кант отметил в своей «Метафизике нравов», как будто оправдываясь: «Считается неприличным не защищать по мере возможности от всяких нападок, обвинений и пренебрежения стариков, которых можно рассматривать как наших учителей». И добавил: «глупой иллюзией было бы приписывать им только за то, что они старше, преимущество в таланте и доброй воле перед молодым поколением»[256]. Вполне вероятно, что когда он это писал, то имел в виду и некоторых из собственных бывших профессоров. Он мог «из первых рук» изучить и ортодоксальный протестантский аристотелизм. Ходил ли Кант на курс к Квандту, самому известному члену ортодоксальной партии, неизвестно, но это маловероятно, поскольку Квандт едва ли ощущал необходимость преподавать. Грегоровиуса вскоре сменил Карл Андреас Кристиани (1707–1780), приехавший из Галле в Кёнигсберг преподавать практическую философию, пиетист и протеже Шульца[257]. Кант мог ходить и на его лекции.

Вторым ординарным профессором и на богословском, и на философском факультетах был Иоганн Давид Кипке (1682–1758). Он преподавал с 1725 по 1758 год. Будучи одним из пиетистов старшего поколения, он не очень-то ценил Вольфа. Скорее он был эклектиком и колебался между аристотелианством и пиетизмом. В уведомлении о лекциях 1731 года он заявил, что в зависимости от пожеланий студентов он может читать лекции или в соответствии с «проверенным перипатетическим (аристотелевским) методом, или в соответствии с методом Будде или Вальха». Иоганн Франц Будде (1667–1729) и Иоганн Георг Вальх (1693–1775) были двумя из ведущих последователей Томазия, основателя немецкого Просвещения наряду с Вольфом. Томазий сам попал под влияние пиетизма, пока находился в Галле, но позже снова занял более независимую позицию[258]. Будде и Вальх были радикальными пиетистами и оппонентами Вольфа[259]. Соответственно, они были более-менее «безопасным» выбором в Кёнигсберге до прибытия Шульца. Но были и годы, когда Кипке читал лекции по логике по аристотелианскому учебнику Пауля Рабе «Философский курс, или первый компендиум философских наук диалектики, аналитики, политики, охватывающий также этику, физику и метафизику. Выведенный из наиболее очевидного принципа здравого смысла, следуя научному методу»[260]. Как бы то ни было, Рогаль в 1738 году постановил, что каждый, кто хотел изучать богословие, обязан был прочитать эту работу [261]. Опять-таки, вероятно, что Кант ходил и на эти лекции. На них он не только мог ближе познакомиться с аристотелианской философией, но и услышать о некоторых из современных критиков философии Вольфа, томазианцах. Brevissima delineatio scientarum dialecticae et analyticae ad mentem philosophi Кипке 1729 года – определенно одна из тех работ, что впечатлили Канта различением аналитики и диалектики, ставшим позже столь важным в «Критике чистого разума»[262]. Кант жил в доме Кипке, когда первые годы преподавал в университете, так что он был по меньшей мере с ним знаком[263].

Кроме того, следует назвать профессора поэзии и красноречия И. Г. Бока, хорошего друга Готшеда и заклятого врага пиетистов. Философия его интересовала, но не входила в число самых актуальных для него вопросов. Он выступал против пиетистов по многим причинам, но тот факт, что они вставляли палки в колеса студентам, ходившим на курсы поэзии, был одним из самых важных. И опять, более чем вероятно, что Кант ходил на его лекции, хотя есть основания сомневаться, что он считал их особенно важными.

Возможно, интереснее всех троих был Марквардт, который с 1730 года был экстраординарным профессором математики. Вплоть до своей смерти в 1749 году он читал лекции по логике и метафизике, и, говорят, очень популярные. В диссертации 1722 года он безоговорочно поддержал предустановленную гармонию в вопросе об отношении души и тела. Это очень важно, поскольку в рассматриваемый период более или менее повсеместно считалось, что только три системы могут объяснить, как соотносятся субстанции, – вопрос, который, конечно, был особенно важен для понимания отношения души и тела. Первой была система физического влияния, согласно которой изменение в субстанции B непосредственно и достаточно основывается в воздействии другой субстанции А. Эта точка зрения обычно ассоциировалась с Аристотелем и иногда с Локком. Второй системой был окказионализм, подразумевавший убеждение, что изменение в субстанции B и изменение в субстанции А непосредственно вызваны Богом. Эту систему приписывали картезианцам и особенно Мальбраншу. Третья позиция, учение Лейбница о предустановленной гармонии, утверждала, что изменение в А и изменение в B непрямым образом вызваны Богом через две серии изменений, состоящие в гармонии между собой. Это называлось системой всеобщей (или предустановленной) гармонии. Сам Вольф вступил с пиетистами в спор именно по поводу этой проблемы. Главной причиной было его осторожное и ограниченное одобрение лейбницевской теории предустановленной гармонии в «Разумных мыслях о Боге, мире и душе человека, а также обо всех вещах в целом» 1720 года. Главы, касающиеся человеческой души, привели его, «против его ожиданий, к теории Лейбница», хотя он и не принимал предустановленную гармонию как абсолютную истину, но только как самую разумную гипотезу. Вскоре его атаковали пиетисты. Они утверждали, что всеобщая гармония противоречит свободе воли, которой требовала истинная христианская вера.

Марквардт был далеко не столь робок, как сам Вольф. Он утверждал, что все телесные явления можно полностью объяснить на уровне тел. В то же самое время эти явления можно было бы полностью объяснить и на более основополагающем уровне субстанций, поскольку душа способна создавать все представления сама по себе. Поскольку Богу нужно было создать лучший из всех возможных миров, он должен был установить гармоничное соотношение между телом и душой, или явлениями и субстанциями[264]. Марквардт дополнил свой априорный аргумент апостериорными аргументами, которые стремились доказать существование предустановленной гармонии и опровергнуть окказионализм и теорию физического влияния. Как убежденный вольфианец, он остался противником пиетизма, выраженного в вольфианских терминах, который стал обычным делом в Кёнигсберге благодаря Шульцу. Не исключено, что Кант ходил на его курсы по философии и математике.

Еще важнее, вероятно, были Карл Генрих Раппольт (1702–1753), Иоганн Готфрид Теске (1704–1772), Христиан Фридрих Аммон (1696–1742) и Мартин Кнутцен (1713–1751). Раппольт, экстраординарный профессор физики, был более или менее вольфианским в своих взглядах, но на него также оказали большое влияние британские мыслители. Раппольт тоже был открытым врагом пиетизма. На его взгляды повлияли главным образом Крейшнер, первый вольфианец в Кёнигсберге, и Фишер, вольфианец, которого больше всех ненавидели пиетисты. Именно Фишер побудил Раппольта отказаться от теологических исследований и обратиться к физике. Раздраженный интригами пиетистов, в 1728 году он писал Готшеду: «Здесь все науки кажутся без пользы, и имеет значение не столько то, научился ли ты чему-нибудь основательному, сколько то, умеешь ли ты приспособиться к галльским нравам»[265]. У него были все основания сердиться. Теске, любимца пиетистов, назначили ординарным профессором физики в 1729 году, хотя он изучал физику всего два года[266]. В 1729–1730 годах Раппольт поехал в Англию изучать физику и математику, а в 1731 году получил степень магистра во Франкфурте-на-Одере. В 1731 и в 1732 годах он читал лекции по английскому языку, английской культуре и английской философии (Scholae Anglicanae linguae hujus culturam cumphilosophia copulabit)[267]. Еще он преподавал философию и читал лекции об Александре Поупе (по большей части за деньги)[268]. Известно, что Линднер, один из друзей Канта, учился у него английскому языку. Гаман любил его и близко с ним дружил. Любовь Канта к Поупу, кажется, берет начало именно в это время, и вроде бы именно Раппольт познакомил его с творчеством Поупа. Также возможно, что благодаря ему Кант познакомился со многими британскими авторам[269]. Мы не знаем точно, ходил ли Кант на лекции Раппольта, но он, должно быть, ходил по крайней мере на лекции Аммона, Теске и Кнутцена. Поскольку Кант в 1741 году уже давал уроки Гейльсбергу и другим студентам на материале лекций, прочитанных Аммоном, Кнутценом и Теске, мы можем исходить из того, что он ходил на их лекции, и более того – уже где-то в самом начале обучения в университете[270].

Аммон был приват-доцентом по математике. Он начал аристотелианцем, но затем стал ближе по взглядам к Вольфу, задолго до того, как Кант поступил в университет[271]. Его Lineae primae eruditionis humanae in usum auditorii ductae, вышедшие в 1737 году, представляли собой краткий обзор предметов, которыми студенты должны были овладеть согласно учебному плану по философии. Эту книгу, более эклектичную, чем узко направленная аристотелианская или вольфианская, использовали в качестве учебника на нескольких лекционных курсах. Так как Аммон умер в 1742 году, Кант не мог у него долго обучаться. Тем не менее благодаря Аммону он мог познакомиться с аристотелианским подходом, даже если он никогда не ходил на лекции других аристотелианцев. Краус был невысокого мнения об Аммоне и говорил, что, посмотрев его математический трактат, может назвать его только дилетантом[272]. Трудно сказать, насколько это отличало Аммона от других преподавателей Канта.

Теске, получивший свою должность, по крайней мере отчасти, в результате усилий Лизиуса и Рогаля, преподавал теоретическую и экспериментальную физику[273]. Он не был так серьезно подготовлен с точки зрения науки, как Раппольт, но был близок к пиетизму. Боровский отзывался о нем лестно, описывая его как хорошего преподавателя и человека. Когда Кант получал степень магистра, Теске сказал, что многому научился из его диссертаций[274]. Хотя Боровский и утверждал, что Кант считал память об этом человеке «святой», но Краус, который должен был знать лучше, настаивал, что Кант был «невысокого мнения о Теске, и вполне заслуженно»[275].

Теске занимался главным образом проблемами, связанными с электричеством. Говорили, он был одним из первых ученых, кто утверждал, что «электрический огонь» тождествен «материи молнии». Он с гордостью заявлял, что некоторые из его экспериментов показали «как оно [электричество] полезно и в медицинских науках»[276]. Его гордостью была коллекция из 243 «физических и математических инструментов», которые он собирал всю жизнь[277].

Теске не только познакомил Канта с экспериментальной физикой, но и сформировал его ранние взгляды на природу электричества. Это важно, поскольку Кант никогда не менял свои взгляды на природу электричества и огня, и таким образом влияние Теске продолжалось всю жизнь Канта. Кантовская диссертация на степень магистра была озаглавлена «Краткий очерк некоторых размышлений об огне», и там говорилось именно о таких материях, над которыми мог бы работать ученик Теске. Соответственно, Теске можно считать научным руководителем (Doktorvater) Канта, и его похвала кантовской диссертации наверняка много значила для Канта в то время.

Лекции Теске по экспериментальной физике весьма впечатляли. Иоганн Фридрих Лаусон (1727–1783) в очень слабом стихотворении описал, как Теске при помощи своего оборудования достигал незабываемого эффекта, производя электрические разряды, чтобы создать тепло, искры и вспышки, электризируя студентов, поджигая спирт и заставляя проволоку светиться даже под водой. В стихотворении Лаусона не совсем точно говорится, к каким заключением Теске пришел в своих экспериментах, но, как мы знаем, он считал, что электричество и молнии имеют одну и ту же природу. Он знал, как развлечь студентов электрическими эффектами, но ни один из них не стал великим ученым[278]. Канта настолько увлекли исследования Теске в области электричества и огня, что он написал диссертацию на эту тему. И хотя Теске утверждал, что он многому научился благодаря диссертации Канта, мы можем достоверно предположить, что она основана не только на указанных в ней источниках, но и на размышлениях и подсчетах Теске. К сожалению, исследователи Канта уделили Теске мало внимания.

Одним из самых известных и влиятельных философов в Кёнигсберге был Кнутцен. Многие бывшие студенты гордились, что учились у него. Так, Гаман писал в автобиографии:

Я был студентом знаменитого Кнутцена по всем частям философии и математики, ходил на его частные лекции по алгебре и был членом физико-теологического общества, которое было им основано, но не состоялось (nicht zu Stande kam)[279].

Хотя Кант никогда не упоминал о нем в своих трудах, обычно считается, что Кнутцен оказал на Канта огромное влияние. Боровский утверждал, что «Кнутцен значил для него больше всех других преподавателей и прочертил курс, [для Канта] и остальных, позволивший им стать оригинальными мыслителями, а не просто эпигонами»[280]. Краус отмечал, что Кнутцен был единственным, «кто мог оказать влияние на гений [Канта]», высказав догадку, что «тем, что раскрыло гений Канта в его учебе у Кнутцена и привело его к оригинальным мыслям, изложенным им в естественной истории неба, была комета 1741 года, о которой Кнутцен издал книгу»[281].

Когда Кант поступил в университет, Кнутцен был относительно молодым экстраординарным профессором и обучал логике и метафизике. До того он был студентом и Аммона, и Теске[282]. Что особенно важно, он был пиетистом на манер Шульца, то есть придерживался вольфианского метода, в то же время серьезно критикуя многие принципы вольфианской философии и серьезно занимаясь ими. В 1734 году, в 21 год он защитил диссертацию «Философский комментарий о commercium е ума и тела, объясненном физическим влиянием». В этой работе он критиковал философию Вольфа, но в то же время положительно оценивал вольфианский подход. Соответственно, у него возникли трудности. Вольфианская философия все еще была официально запрещена, поэтому публичное выступление по этой работе (Redeaktus) было отложено на год из-за протестов ортодоксов[283]. Ортодоксальная фракция была очень рада возможности таким образом отплатить пиетизму.

Кнутцен на самом деле не был вольфианцем. Его философские искания в немалой степени продиктованы Вольфом, но его позиция была по своему основанию христианской. Так, его диссертация рассматривала проблему, вызывавшую больше всего споров между пиетистами и вольфианцами, а именно вопрос об отношении души или ума и тела. Занимая по сути антилейбницианскую и таким образом в меньшей мере антивольфианскую позицию, он утверждал, что теория предустановленной гармонии так же неверна, как окказионализм, и что единственной разумной теорией является теория физического влияния. В то же самое время он принимал ту точку зрения, что тела состоят из простейших частей. Это означало, что взаимодействие ума и тела является не взаимодействием радикально отличающихся субстанций (идея, вызывавшая множество проблем), а взаимодействием простых элементов друг с другом. Поскольку идея физического влияния тесно ассоциировалась в сознании многих ученых с Локком (и корпускуляризмом), вряд ли будет ошибкой утверждать, что Кнутцен защищал позицию Локка. Как бы то ни было, он разработал новую теорию, которая должна была служить альтернативой теории Лейбница – Вольфа. В первой своей диссертации на степень магистра он нападал на еще одну доктрину, тесно связанную с вольфианской философией, а именно на ту точку зрения, что мир мог существовать предвечно[284]. Для Кнутцена, как для любого лютеранина, мир – творение и задумка Бога, и он создан с определенной целью. Он никак не может быть вечньи[285]. Соответственно, не совсем правильно говорить, что Кнутцен был «вольфианцем». «Его пиетизм в основе своей восходит к великой линии Шпенера – Франке»[286]. На образ его мысли по меньшей мере столь же сильно повлияли английские, как немецкие источники. По всем его работам видно, что он знал и ценил британских философов больше, чем принято считать. Даже Эрдман, который изо всех сил старается охарактеризовать Кнутцена как вольфианца, вынужден признать, что его философские взгляды ближе к британским, чем к немецким философам, и действительно «указывают в направлении эмпирицистского скептицизма и идеализма английской [sic] философии»[287]. Что же касается эпистемологии, то Локк и его последователи появлияли на мысль Кнутцена больше, чем Вольф и его школа. Готшед ясно это видел. Он обвинял Кнутцена в том, что тот слишком близок к Локку в своих рассуждениях об ощущений[288]. Для Кнутцена, как и для Локка, внутреннее и внешнее ощущение формируют основу любого знания. Без материала, данного нам в ощущении, принцип противоречия не позволяет нам что-либо знать[289]. Нет сомнений, что Кнутцен читал «Опыт» Локка и считал его важным. В самом деле, он постоянно ссылался на Локка в своих лекциях и советовал студентам его читать, а перед смертью все еще работал над переводом труда «Об управлении разумом»[290].

В 1740 году, когда Кант поступил в университет, Кнутцен опубликовал на немецком «Философское доказательство истинности христианской религии», самую успешную свою работу, благодаря которой его более всего знали в XVIII веке[291]. Там он защищал христианство от британского деизма, в особенности от Джона Толанда, Томаса Чабба и Мэтью Тиндала[292]. Поскольку деизм представлял собой такую же угрозу христианству, как и вольфианство, деистов считали необходимым критиковать не только пиетисты, но и ортодоксы. Написав эту книгу, Кнутцен не только показал, как прочно коренятся его взгляды в теологической дискуссии в Кёнигсберге, но и раскрыл свои глубокие знания относительно неизвестного тогда аспекта британской философии. Благодаря этой книге можно также хорошо понять теологические взгляды самого Кнутцена.

В «Философском доказательстве» приводятся такие «теоремы», как: «Наш долг – подчиняться Богу» (§ 12) и «Бог должен наказать виновных» (§ 17), а также такие «опытные высказывания», как «Мы все виновны в том, что не подчиняемся Богу» (§ 13). Из этих теорем и предложений Кнуцен выводит другие теоремы, такие как: «Каждый должен ожидать сурового наказания после смерти» (§ 19). Соответственно, нас нужно спасти – а можем мы спастись, только если нам это скажут, и скажут, как именно мы можем спастись. «Коротко говоря, необходимость божественного откровения основывается на необходимости средств к спасению, и откровение предполагает эти средства» (p.42). Это доказывает, что Тиндал, утверждавший, что нам нужна только естественная религия, был неправ. Но это не все. Кнутцен доказывает, что или откровения нет совсем, или христианское откровение – единственное. Поскольку первый дизъюнкт ложен, второй должен быть истинным. Похожим образом он доказывает учение о Троице и другие догматы, доказывая в конце концов истинность не просто христианства, но его лютеранской разновидности как единственно верной. Методология книги вольфианская, но по духу едва ли можно было больше отдалиться от вольфианской философии[293].

И все же, будучи популярным и обаятельным, Кнутцен почти сразу стал одним из любимых преподавателей Канта, тем, кто оказал самое важное раннее влияние на молодого студента. Боровский утверждал, что Кант «ходил на его лекции по философии и математике, не пропуская их»[294]. Если это верно, то еженедельное расписание Канта в первом семестре должно было включать следующие занятия Кнутцена: четыре часа математики, четыре часа философии, один час логики «в общих чертах» и упражнения в диспуте. Во втором семестре он бы пошел в таком случае на более продвинутый курс логики, еще один курс математики, где Кнутцен обучал «избранные умы» высшей математике, и снова упражнения в диспуте; а в четвертом семестре он пошел бы на практическую философию. Позже он, вероятно, ходил на лекции по рациональной психологии, натурфилософии, естественному праву, риторике, мнемонике, алгебре и анализу бесконечно малых[295]. Во время первых нескольких семестров обучения он, должно быть, также ходил на занятия Теске по физике и Аммона по математике[296]. На третьем году он пошел на лекции Шульца по систематической теологии. Лекции, на которые они ходили с Влёмером, кажется, были посвящены теологии, основанной на откровении, но, возможно, он посещал и другие богословские лекций[297]. Некоторые замечания Боровского подтверждают, что он ходил и на другие лекции Шульца[298]. Туда мог входить курс «Богословие: тетика-антитетика», где Шульц преподавал христианскую догматику в диалектическом переложении, очень напоминавшем более позднюю диалектику самого Канта. К этим лекциям мы можем с уверенностью добавить ряд других, которые читали Раппольт, Марквардт и Грегоровиус. Даже если Кнутцен и был любимым преподавателем Канта, он не был единственным. В конце концов, Кант стремился получить самое всестороннее образование, какое только возможно получить в таком месте, как Кёнигсберг.

В 1743 году анонимно вышла книга «христианина-друга Бога» под названием «Разумные мысли о природе. Что есть природа? Бессильна она без Бога и его вездесущего ограничения? И как одна неделимая божественная сила вызывает все в этом мире внутри и через посредство средних причин в меру приданной ей действенности или способности?» Автором был знаменитый Христиан Габриель Фишер, который вернулся в 1737 году в Кёнигсберг после того, как пообещал придерживаться доктрины истинной веры[299]. Начав с Вольфа и Лейбница, он защищал точку зрения, которую можно назвать лишь спинозистской, и таким образом бросал вызов не только пиетистам, но и ортодоксам. Теологи никак не могли принять неприкрытый спинозизм этой работы, но еще в большей степени – специфические взгляды Фишера на Святую Троицу, его отрицание учения о том, что Христос был полностью человеком и полностью Богом, и его отвержение других теологических догматов. После того как один пастор в новогодний день в проповеди открыто выступил против Фишера и его книги, та стала чем-то вроде бестселлера. Самого Фишера отлучили от причастия. Ему не позволили остаться крестным отцом своего внука и посоветовали отправиться в реформатскую церковь[300].

Книгу, разумеется, запретили – но только когда она уже произвела сенсацию. Любопытно, что ход против Фишера предприняла ортодоксальная фракция (а не пиетисты). Не встретив в этом случае сопротивления – и даже при тихой поддержке пиетистов – они смогли запретить книгу, но им не удалось навредить этим Фишеру. Фридриха Вильгельма I, великого покровителя и защитника пиетистов, иногда прислушавшегося и к ортодоксам в религиозных вопросах, больше не было; а Фридрих II не только защищал религиозную терпимость, но и был атеистом. В юности он хвалил Вольтеру «Разумные мысли о Боге, мире, душе человека, и всех вещах в целом» Христиана Вольфа «как ключ к любой тайне вселенной», но Вольтер отверг книгу. Фридрих II давно уже перерос такие размышления, будучи гораздо большим скептиком и циником, чем любой вольфианец, и предпочитая в интеллектуальных вопросах все французское. Ему мало было толку от религиозных склок вообще и кёнигсбергских в частности[301].

Если пиетистам и ортодоксам нужен был какой-то сигнал, что ситуация вновь изменилась, то бездействие Фридриха II и было таким сигналом. Опорочить кого-либо по чисто религиозным основаниям больше не получалось. Покуда человек, которого пытались так опорочить, был послушным и хорошим гражданином, король не вмешивался. С другой стороны, события 1744 года снова и слишком хорошо показали, что религиозное противостояние, преследование и цензура продолжали играть в Кёнигсберге большую роль и что спор между ортодоксами, пиетистами и сторонниками современной философии продолжался. Эти споры всегда бурлили под поверхностью, поэтому не пришлось долго ждать, прежде чем они вылились в горячие общественные прения. Можно предположить, что Кант проявлял живой интерес к разногласиям по поводу книги Фишера, очень близкой тем вопросам, над которыми он размышлял сам. Кант мог не соглашаться с утверждением Фишера, что его книга – достойное противоядие «атеистам, натуралистам, эпикурейцам, стоикам и многим другим свободомыслящим, не имеющим должной концепции Бога и его действий в ходе творения», но он мог искренне принять несогласие Фишера с утверждением членов богословского факультета, что они достойные судьи для этой работы. «Философскую систему, основанную только на причинах, познаваемых интеллектом из опыта», должны оценивать философы и ученые, а не богословы[302]. Спустя не такое уж долгое время Кант сам предложит такую систему.

1744 год был важным из-за еще одной шумихи и контроверзы. В 1738 году Кнутцен предсказал, что комета, которую наблюдали в 1698 году, снова появится зимой 1744 года[303]. Когда комета появилась, Кнутцен тут же стал в Кёнигсберге знаменитостью и заработал репутацию великого астронома далеко за пределами города. «Разумные мысли о кометах, в которых исследованы и представлены их природа и свойства, а также характер и причины их движения, и в то же самое время дается краткое описание примечательной кометы текущего года», опубликованные в 1744 году, по словам Крауса, пробудили в Канте интерес к науке, и именно эта книга побудила Канта к тому, чтобы написать собственную «Всеобщую естественную историю и теорию неба», которая выйдет через 11 лет[304]. Как и другие студенты Кнутцена, Кант, вполне возможно, смотрел на него как на героя.

Вскоре возникли сомнения. Эйлер продемонстрировал и в письмах к Кнутцену, и в статье, вышедшей позже в 1744 году, что предсказание Кнутцена не было верным, что комета 1744 года это не та же самая комета, что пролетала в 1698 году, и, по крайней мере имплицитно, что Кнутцен плохо знает физику[305]. Эйлер утверждал, что пройдет еще «по меньшей мере от четырех до пяти сотен лет», прежде чем комета покажется снова[306]. И все же это опровержение, кажется, не имело особого значения для большинства людей в Кёнигсберге, и уж точно не имело значения для Кнутцена и его студентов. Они так и не признали того, что его предсказание было неверным. В стихотворении, написанном по случаю похорон Кнутцена, его сравнивали с Ньютоном, Лейбницем, Локком, Декартом и Бейлем.

Работа Кнутцена о кометах была в любом случае во многом мотивирована теологическими интересами. Он написал ее отчасти как ответ на трактат под названием «Опыт рассуждения о кометах, всемирном потопе и предвестии Страшного суда, в согласии с астрономическими основаниями и Священным Писанием»[307]. Его автором был Иоганн Гейн (1709–1746), обретший дурную славу как последователь английского теолога Уильяма Уистона (1667–1752). Среди всего прочего Гейн утверждал в своем трактате, что древний страх перед кометами как плохим предзнаменованием имел под собой веские основания. Кнутцен опровергал эту точку зрения. Для него, как для Ньютона и Вольфа, кометы были всего лишь маленькими планетами, вращающимися вокруг солнца. У них постоянная траектория, которую можно вычислить. Хотя они и представляют большой интерес для физики, их не надо бояться как плохого предзнаменования. Кнутцен заключил, что Гейн алармист и обскурантист. Стремясь побороть страх перед кометами «в последнем его оплоте», он пылко атаковал Гейна[308]. Гейн ответил тем же, обвинив Кнутцена не только в плагиате – предсказание уже было сделано год назад в Leipziger gelehrte Anzeigen, но и в том, что он не смог в полной мере доказать, что комета 1698 года и комета 1744 года – одна и та же. Кнутцен и его студенты, кажется, отмахнулись от отсылки Гейна к Эйлеру, поскольку не принимали саму критику Эйлера.

Кнутцен недостаточно хорошо разбирался в естественных науках и математике, чтобы вступать в дискуссии о технических аспектах физики. Он не принадлежал к той «небольшой элите» ученых на континенте, кто разбирался в подробностях ньютоновской физики[309]. Особенно плохо он разбирался в математическом анализе. Полагаясь больше на механические модели, чем на расчеты, он имел кое-какое общее представление о ньютоновских «Принципах», но не мог внести сколько-нибудь оригинальный вклад в науку. Не хотел он и проводить четкой линии между наукой и метафизикой. Теологические и апологетические интересы диктовали ему, с чем можно и с чем нельзя соглашаться, по крайней мере в той же степени, что и научные взгляды. Как ученый, он был довольно ограничен даже по стандартам XVIII века.

Кант следил за спором о комете по меньшей мере с тем же интересом, что и за спором, развернувшимся ранее в том же году по поводу книги Фишера. Он очень заинтересовался космогонией, и это было одной из причин обращения к этим вопросам в его ранних работах. С другой стороны, спор по поводу кометы Кнутцена мог привести и к разочарованию в преподавателях. Благодаря критике Эйлера Кант мог начать понимать недостатки Кнутцена как ученого. Как бы то ни было, одним из тех, кому Кант послал свою первую книгу, был Эйлер; и в одном из первых очерков Кант отмахнулся от изучения комет как от несущественного для понимания таких планет, как Земля[310].

За годы учебы в Кёнигсбергском университете Кант познакомился с очень разными подходами к философии, богословию и естественным наукам. Хотя многие исследователи рассматривали Кёнигсбергский университет как институцию, находившуюся в большей или меньшей степени вне основного течения интеллектуальной мысли XVIII века, или как место, где главенствовал исключительно пиетизм, это было не так. Во-первых, все студенты Кёнигсбергского университета в соответствующий период знакомились не только с пиетистской и томазианской доктринами, но и с философией Вольфа и его последователей. Вольфа могли обсуждать критически и в основном негативно, но его обсуждали открыто. В кёнигсбергском пиетизме содержалась серьезная доля Вольфа, и потому он отличался от любого другого пиетизма. Более того, в Кёнигсберге были и убежденные вольфианцы. Немногие вольфианцы занимали посты в университете, но был Марквардт, да и другие представители образованного священства. Это влияло на ход дискуссии. Такие люди, как Фишер, придерживавшиеся даже более радикальных взглядов, чем строгие вольфианцы, подливали масла в огонь. Во-вторых, аристотелизм, ослабевая, все еще отчасти формировал кёнигсбергский интеллектуальный климат того времени. Но дело не ограничивалось тем, что аристотелевская терминология все еще активно использовалась – содержательно аристотелевская логика и метафизика также еще не исчезли бесследно[311]. Убежденных аристотелианцев могло оставаться мало, но эклектичный дух некоторых более ранних пиетистов поддерживал его взгляды. В конце концов и, возможно, важнее всего – то, что кёнигсбергские ученые уже ждали от Британии решающих философских прорывов, в то время как другие немецкие университеты – за исключением нового Гёттингенского университета – все еще копались в деталях вольфианского и томазианского спора[312].

Преподаватели вроде Квандта, Сальтениуса и Кнутцена, сколь бы разных взглядов они не придерживались, считали, что настоящая опасность для религии исходит с Британских островов, а не от немецких философов; и некоторые из них – прежде всего Кнутцен – видели в этом и истинное решение. Более того, многие из этих религиозных консерваторов были эпистемологически радикальны. Бейля и Монтеня считали не столько угрозой вере, сколько опровержением образа мысли, который верующие не должны принимать. Все интеллектуальные брожения того времени и все последние философские идеи присутствовали в Кёнигсберге: он не был интеллектуальным захолустьем. Практикующие философы в университете не были самыми умными или самыми смелыми, но они разбирались в предмете, и некоторые из них (например, Кнутцен) здраво мыслили в философии. Разумный молодой человек, каким, несомненно, был Кант, мог узнать здесь все необходимое, чтобы получить прочный фундамент в области философии, и был обеспечен всеми материалами, которые способствовали бы тому, что он мог назвать «ростом наук»[313].

С другой стороны, в физических науках, и особенно в астрономии, Кёнигсберг не имел того лучшего, что мог предложить XVIII век. Его посредственность в науке была типична для большинства других университетов Европы, но это означало, что Кант был недостаточно подготовлен к тому, чтобы внести оригинальный вклад в теоретическую или экспериментальную физику. Кроме того факта, что сам Кант не питал особой склонности к механике – позже он часто просил студентов построить физически невозможные механические модели – он не находил в этой области и достойной поддержки в Кёнигсбергском университете. Электрические эксперименты Теске были, пожалуй, ближе всего к реальным экспериментам в науке. Поэтому все, что представляет интерес в ранних работах Канта по физике, свидетельствует настолько же о его изобретательности, сколько о его образовании.

Оценка живых сил: «Что пробудило гений Канта?»

Боровский соглашается с Краусом, что Кант нашел себя где-то в 1744 году, но более здраво выделяет первую работу Канта как ту, в которой проявляется его независимый гений, утверждая, что Кант «начал работать над „Мыслями об истинной оценке живых сил“, через четыре года после того, как поступил в университет»[314]. Боровский также утверждает, что именно «Кнутцен и Теске» вместе заставили Канта забросить мысли об изучении античной литературы и увели его в «неожиданном направлении», а именно в «пустынные поля философии». Их «лекции по философии, физике и математике, действительно превосходно подходившие для пробуждения гения и весьма занимательные (многие студенты Теске до сих пор вспоминают его с благодарностью), необычайно увлекали Канта». Боровский ничего не говорит о комете. Вместо этого он представляет читателю в качестве доказательства предисловие Канта к его первой работе[315].

В предисловии не говорится, что побудило Канта написать такую работу. Это своего рода извинение. Кант признает, что может показаться самонадеянным со стороны совершенно неизвестного автора критиковать таких известных мыслителей, как Ньютон и Лейбниц. Он утверждает, что хотя подобное начинание раньше могло быть опасным, теперь оно вполне уместно: «Можно смело не считаться с авторитетами Ньютона или Лейбница, если они препятствуют открытию истины, и не руководствоваться никакими иными соображениями, кроме велений разума»[316]. Далее он говорит о метафизике: «Наша метафизика, как и многие другие науки, действительно достигла только порога по-настоящему обстоятельного познания. Нетрудно различить слабость во многих ее измышлениях. Часто понимаешь, насколько сильно предрассудок стоит за ее доказательствами»[317]. Ни Теске, ни Кнутцен здесь не упоминаются (как и в других опубликованных работах Канта)[318]. Вместо этого Кант заявляет, что «иногда бывает небесполезно проявить известное благородное доверие к своим собственным силам» и что эта уверенность сообщает усилиям «известный размах»[319]. Он покидает свою стезю, чтобы «публично выразить» почтение и уважение к «великим мастерам нашего познания», чьим противником он собирается выступить в своей работе[320]. Непривычно нескромно он заявляет: «Я уже предначертал для себя путь, которого намерен держаться. Я вступаю на него, и ничто не должно мне мешать двигаться по этому пути»[321].

По таким утверждениям можно судить, что Кант стал независимым мыслителем; он уверен, что сможет внести оригинальный вклад в натурфилософию. Там не говорится, что его к этому привело – по крайней мере, прямо. Но, возможно, говорится косвенно. В своей работе Кант обращается не только к кёнигсбергским коллегам, не только к членам академии, но и к немецкому читателю вообще. Будучи еще студентом, он осмеливается принять участие в том, что он считает центральным спором между самыми известными мыслителями своего времени. В некотором смысле он идет поверх голов своих преподавателей, так сказать, обойдя дискуссию внутри университета и утверждая за собой право быть равным участником общей философской дискуссии того времени.

Не менее интересно еще раз отметить, чего Кант не делает. Если бы он последовал обычной карьере талантливого студента философского факультета Кёнигсбергского университета, он написал бы диссертацию на латыни, защитил ее, стал магистром философии, а затем начал преподавать в университете или в одной из гимназий Кёнигсберга[322]. Один из вопросов, который следует задать – но, насколько мне известно, его никогда не задавали, – таков: почему Кант не представил эту первую работу в качестве университетской диссертации?[323] Почему он решил написать эту работу на немецком вместо того, чтобы потратить силы на выполнение академических требований, которые позволили бы ему заниматься тем, что ему интересно, и преподавать вещи, которыми он интересовался? Он мог написать эту работу на латыни, и он наверняка был достаточно уверен в ее достоинствах. Вместо этого он написал труд, который никак не мог помочь ему продвинуться по карьерной лестнице. По меньшей мере, этот поступок мог выставить его самонадеянным и он мог нажить в Кёнигсберге врагов.

Мы не знаем наверняка, почему Кант избрал такой путь, но тот вызов, который звучит в самом тоне его предисловия, говорит о том, что это было связано с ситуацией в университете. В посвящении он говорит о своем «низком» статусе, или Niedrigkeit, а в самой книге неоднократно говорит о себе как о «простом», или schlecht. Его нападение на «великих мастеров нашего познания» было направлено не только против Лейбница и Ньютона, а его настойчивое утверждение, что ничто не может помешать ему достичь своих целей, предполагает, что он обращается не только к немецкой общественности в целом, но и к кёнигсбергскому академическому сообществу в частности. Он хотел, чтобы его заметили. Он считал, что на философском факультете его недостаточно ценят – возможно, Кнутцен особенно. Или, может быть – по крайней мере в его глазах, – по-настоящему игнорируют и относятся предвзято? Обращались ли с ним так, как он, по его мнению, заслуживал? Запланированную диссертацию на самом деле вполне могли отклонить те, кто должен был ее утвердить, или он мог никогда и не планировать представить работу в качестве диссертации, потому что был уверен, что ее не примут.

Есть свидетельства в пользу того, что Канта не так высоко ценили, как пытается убедить нас Боровский. Боровский утверждает, что «Кнутцен, мудрый судья умов, обнаружил в Канте прекрасные таланты, поощрял его в личных беседах и позже одолжил ему Ньютона, и поскольку Канту он понравился, разрешал брать все что угодно из своей богатой библиотеки»[324]. Следует отметить, что он высказал эти утверждения в отрывках, которых сам Кант не видел, а в тех, что Кант видел, он говорит только о том, что Кант ходил на занятия Кнутцена и тот был его любимым преподавателем[325]. Это вполне может быть правдой. Не исключено, что Кнутцен одолжил ему Ньютона – ничего удивительного в то время, когда в университете не было библиотеки.

Факты показывают, что Кнутцен не считал Канта одним из своих лучших студентов. Первые биографы Кнутцена, говоря о его студентах, о Канте даже не упоминают. В то же время существуют свидетельства, что одним из его любимых студентов был Фридрих Иоганн Бук (1722–1786). Ненамного старше Канта, Бук по меньшей мере однажды проводил repetitoria (обзорные сессии) для Кнутцена. Бук был также одним из тех, кто продолжил читать лекции Кнутцена после его смерти в 1751 году и продолжал его научную переписку. Очевидно, что Кнутцен отдавал предпочтение Буку, а не Канту. Еще одним студентом, которого Кнутцен ценил больше, чем Канта, был Иоганн Фридрих Вейтенкампф (1726–1758). Он поступил в университет через два года после Канта, но Кнутцен, «мудрый судья умов», ценил его столь высоко, что разрешил ему прочитать на двухсотлетии Кёнигсбергского университета – что немаловажно, тоже в 1744 году – речь о том, как полезны академии для процветания наций. Кнутцен проследил за тем, чтобы речь была опубликована. Кант, пожалуй, по понятным причинам, не любил Вейтенкампфа. Во «Всеобщей естественной истории» он целенаправленно критиковал Вейтенкампфа, утверждая, что его аргументы против бесконечности мира – которые также выражали один из главных интересов Кнутцена – доказывают только то, что он недостаточно хорошо разбирается в метафизике[326]. Косвенным образом Кант отбрасывает и мнение Кнутцена тоже.

Сколь невысокого мнения Кнутцен был о Канте, показывает и тот факт, что имени Канта нет среди имен множества студентов, которых он называет выдающимися в своей переписке с Эйлером[327] . Так что сообщение Боровского вполне может быть неверным: Кант не обязательно был протеже Кнутцена. Великий Кнутцен, предсказатель движения комет, не был его ментором, не поддерживал его в дальнейшей карьере. Если Кант не стал богословом, «потому что он был настроен против пиетизма», тогда Кнутцен – если он это узнал – имел все основания недолюбливать Канта. По меньшей мере, он имел бы все основания предсказать Канту туманное будущее в Кёнигсберге[328]. Кант, со своей стороны, мог недолюбливать некоторые «опытные» положения Кнутцена. Работа, которую Кант начал в 1744 году, могла возникнуть как реакция против Кнутцена, а не как вдохновленная им.

Безусловно, в работе видны все признаки того, что Кант был выходцем из интеллектуальной среды, взращенной Кнутценом. Она больше спекулятивная, чем математическая, хотя и поднимает вопрос, который все еще был важен в то время[329]. К тому времени Mechanica sive motus scientia Эйлера 1736 года уже перевела этот вопрос в другую плоскость[330]. Эйлер взялся – с большим успехом – сформулировать и решить проблемы механической динамики математическим способом. Неясно, знал ли тогда Кант, студент Кнутцена, чьих математических знаний едва ли хватило бы, чтобы понять «Механику» Эйлера, об этой работе. Как бы то ни было, Кант сформулировал проблему в терминах метафизики, как и следовало ожидать от любого прошедшего школу Кнутцена.

В других отношениях «Мысли об истинной оценке живых сил» показывают – по крайней мере косвенно – что Кант был уже сам по себе. Ничто не могло помешать ему «двигаться по этому пути». В старости Кант дал понять одному из биографов, что с самой своей «юности» он старался ни от кого не зависеть, «жить для себя и своего долга, не для других. Он провозглашал эту независимость, как основание счастья»[331].

В первом публичном выражении своей независимости Кант вступил в один из центральных споров в немецкой натурфилософии первой половины XVIII века, касавшийся проблемы измерения силы. В конце XVII века Лейбниц выступил против картезианской теории, провозглашавшей, что материя совершенно инертна. Лейбниц считал картезианскую физику попыткой объяснить всю природу при помощи того, что он называл «мертвой силой». Он проводил различие между этой «мертвой силой» (vis mortua или conatus) и «живой силой» (vis viva). Живая сила была для него также силой движения. Мертвая сила, как он считал, не возникала из самого движения, но запускала новое движение и объясняла изменения в движении. Это различие было связано с разницей между картезианским и лейбницианским взглядом на мир. В то время как картезианцы видели «природу тела в одной только инертной массе», Лейбниц утверждал, что для объяснения явления требуется постулировать что-то еще[332]. Говоря, что ему безразлично, как называется этот принцип: «форма», «энтелехия» или «сила», он утверждал, что этот принцип является центральным для понимания движения. Картезианцы неправы, приравнивая движущую силу тела к (скалярному) импульсу, который является произведением количества движения (скорости) на массу тела. Лейбниц утверждал, что существует важная разница между скоростью и силой, и что для того, чтобы придать чему-то вдвое большую скорость, нужно более чем вдвое силы. Живая сила в действительности равна mv2 (где m = масса, а v = скорость). Таким образом, теория измерения силы коренится глубоко в метафизике Лейбница, и некоторые аргументы, приводимые им, носят скорее метафизический, чем эмпирический характер. Ньютонианцы, которые не интересовались такими гипотезами, тоже отдавали предпочтение объяснению движущей силы в терминах «импульса», а не «живой силы». Между сторонниками Лейбница и картезианцами разгорелись ожесточенные споры. Какова истинная мера силы? Декартовский импульс или «живая сила» Лейбница? Ньютон, занявший промежуточную позицию между Декартом и Лейбницем в отношении активности материи, усложнил проблему[333]. Как и Лейбниц, он критиковал картезианскую концепцию инертной материи и включал силы в свою концепцию материи, но делал упор на то, что он называл vis impressa, которая соответствовала vis mortua Лейбница, и пытался полностью исключить из физики vis viva. С другой стороны, и Лейбниц, и Ньютон считали, что существует «сила сопротивления», пропорциональная количеству материи и присутствующая в каждом теле, и это «прекрасно вписывалось в общее учение Лейбница о материи как динамической»[334].

Кант открыто начинает свое исследование с «некоторых метафизических понятий»[335]. Он желает быть посредником между обеими сторонами, утверждая, что ошибаются обе и никто из них не смог описать природу целиком. Он считал, что лейбницианцы, пожалуй, испытывают самые большие проблемы. Математика доказала их неправоту, потому что она «не допускает никакого другого мерила сил, кроме старого, то есть картезианского»[336]. Математическое понятие «тела» допускает только внешние отношения между телами в том, что касается механики. Большая часть книги посвящена тому, чтобы показать, что аргументы Лейбница против этой позиции недостаточны.

Совершив несколько неожиданный поворот в аргументации, в третьей части книги Кант продолжает утверждать, что математическое понятие «тела» – не обязательно единственное или верное определение физического тела. Теперь он излагает «новую оценку живых сил как истинного мерила сил природы»[337]. Утверждая, что аксиомы математики могут исключать определенные характеристики, которыми физические или естественные тела могут тем не менее в действительности обладать, он стремится показать, что они могут по этой причине содержать некий внутренний принцип, который заставляет их прилагать силу. Такое тело может «увеличивать в себе силу, возбужденную в нем извне причиной его движения»[338]. Кант называет движение, вызванное таким внутренним началом, «свободным движением», то есть движением, скорость которого всегда остается одной и той же. Мерой скорости тел в свободном или бесконечном движении, как он его еще называет, является живая сила. В то время как мера любого другого движения – это импульс, свободное движение следует понимать по Лейбницу. Для Канта важно то, что живая сила возможна, только если есть свободное движение[339]. И все же мы не можем доказать, что свободное движение существует. Мы можем только принять его как гипотезу. Теория живых сил тоже всего лишь гипотеза, и это, как указывает Кант, и есть то, что Лейбниц хотел сказать в «Теодицее»[340]. Новая теория Канта оказывается призвана защитить и модифицировать теорию Лейбница о живых силах.

Кажется, то же самое относится к ньютоновским мыслям об «активной силе». Vis inertia Ньютону было недостаточно, чтобы объяснить разнообразие (или, лучше сказать, количество) движения, которое постоянно уменьшается и всегда «грозит прекратиться». Поэтому, утверждал он, мы должны постулировать активные принципы, объясняющие, почему мир не приходит в состояние покоя. Ньютон не мог решить, «что это за принцип, и на основании [каких] законов он воздействует на материю». Это была «тайна», и он не знал, как она связана с материей[341]. Кант же считает, что может связать эту мысль с идеями Лейбница о живых силах.

Учение о живых силах было связано с теорией монад. Лейбниц считал, что полностью материалистическое или механистическое объяснение явлений невозможно, и поэтому полагал форму, энтелехию и силу внутренним началом субстанций. Кант соглашается с этой точкой зрения. Когда он проводит различие между математическими и естественными телами и когда он приписывает естественным телам внутреннюю силу, позволяющую им иметь свободное движение, кажется, что он просто следует Лейбницу, но это не так. Скорее Кант следует идеям Александра Готлиба Баумгартена (1714–1762), вольфианца, который подошел к Лейбницу ближе, чем любой другой из современников-вольфианцев, – или, лучше сказать, он развивает эти идеи. Баумгартен пытался защитить теорию предустановленной гармонии перед лицом теории физического влияния путем отказа от утверждения, что монады не воздействуют друг на друга. Как и Кант, он утверждал: monades in se mutuo influant («монады влияют друг на друга»)[342]. Это отличается – или кажется, что отличается – от того, что предложил Лейбниц. Лейбниц не считал, что монады взаимодействуют или что они состоят в реальных внешних отношениях друг с другом.

Хотя некоторые из наблюдений Канта (и Баумгартена) и были нацелены на то, чтобы модифицировать идеи Лейбница, фундаментальных изменений тут не предполагалось. Кант утверждает, что если бы у него было больше времени, он бы показал, что его теория в состоянии отдать должное «правилам всеобщей гармонии и порядка» Лейбница, столь «похвальным» в свете взглядов Лейбница на живые силы. Он даже заявляет, что завершил «несколько набросков», в которых он именно это и показывает[343]. Кажется, Кант соглашается здесь с теорией Лейбница о предустановленной гармонии. И действительно, его «новую систему» можно понимать как подводящую новое основание под эту лейбницевскую доктрину[344]. И все же предустановленная гармония Канта отличается от гармонии Лейбница в том смысле, что предустановлено не только внутреннее состояние субстанций, но одновременно и внутреннее состояние субстанций, и их взаимодействие. Более того, их взаимодействие имеет первостепенное значение для создания мира. В то же время Кант остается лейбницианцем в одном решающем аспекте: порядок мира предустановлен, и внутренние принципы субстанций находятся в гармонии с их внешними отношениями[345]. Это означает, что он принимает модифицированную теорию предустановленной гармонии как верное систематическое описание мира в целом.

Хотя Кант и соглашается с тем, что теория физического влияния – это корректное описание определенного рода движений, он считает, что она не может объяснить всей реальности. Она объясняет только внешнюю причинность. Внутренние принципы субстанций подчиняются другим законам. Бог (и его предустановленная гармония) необходим, чтобы поддерживать гармонию внутренних и внешних сил. Какие последствия это имеет для нашего понимания пассажа в самом начале книги, на который часто ссылаются, утверждая, что Кант был сторонником теории физического влияния? Там Кант пишет, что «ничто так не помешало одному проницательному писателю добиться полного торжества физического влияния над предустановленной гармонией, как именно это небольшое смешение понятий, от которого легко избавиться, как только обращают на него внимание»[346]. Это смешение понятий касается души, и в частности вопроса, может ли душа, будучи нематериальной, привести материю в движение. Кант утверждает, что этот вопрос перестает выглядеть парадоксальным, как только мы осознаем, что о душе можно и нужно говорить как о находящейся в каком-то «месте» (Ort). Заявляя, что слово «место» на самом деле означает «взаимные действия субстанций», он может утверждать, что любая субстанция, которая взаимодействует с другими субстанциями, обладает местом. Если у души есть место – а оно есть – то она может взаимодействовать с другими субстанциями. Это означает, что проблема того, как душа может быть причиной движения, может быть решена. Кант также утверждает, что лучше говорить о силе в терминах «действий на другие субстанции, которым нельзя дать более точное определение», а не в терминах движения [347].

Часто высказывалось мнение, что Кант здесь отсылает к Кнутцену. Кнутцен действительно утверждал, что у души есть место, что она находится in loco. Он также пытался доказать, что теория физического влияния была вероятной, на основании такого рода «локальности» души. Его аргументы выглядели примерно так: 1) Душа находится in loco (на месте), потому что она обладает телом. 2) Тот факт, что душа обладает собственным движением, доказывается тем, что ее тело часто движется. Поэтому з) душа обладает собственным движением. Поэтому 4) она может двигать другие вещи. Проблематичный характер посылок 1 и 2 слишком очевиден, чтобы их обсуждать. Декарт и Лейбниц увидели бы в них лишь путаницу относительно того, о чем вообще шла речь в проблеме отношения ума и тела. Кант же просто утверждает, что иметь «место» или быть in loco означает находиться во «взаимном действии» с другими субстанциями. Это утверждение – независимо от того, есть ли у него иные достоинства – предпочтительнее утверждений Кнутцена. В своей работе Кант, таким образом, пытается улучшить теорию своего учителя. Он не только хочет заменить вероятность определенностью, он хочет к тому же поправить Кнутцена.

Скажем больше. Во-первых, в тоне Канта звучит сарказм: легкое смешение мешает абсолютному триумфу – а правда ли смешение такое уж легкое? Если «проницательный писатель» действительно Кнутцен, тогда это колкость. Во-вторых, нет причин полагать, что Кант действительно считал, что теория физического влияния может когда-либо взять верх над теорией предустановленной гармонии так, как это видел Кнутцен, то есть полностью заменив ее. То, что говорит Кант, вполне совместимо с той точкой зрения, что теория физического влияния была триумфом в одной области, а именно в том, что касается мертвой силы и внешней причинности, но не в том, что касается систематического описания целого.

Теория предустановленной гармонии в самой строгой ее форме была неприемлема для Кнутцена и других пиетистов в Кёнигсберге по теологическим причинам. Им казалось, что она вступает в противоречие с верой в свободу воли и ведет к полному детерминизму и фатализму. Таким образом, хотя Кнутцен использует слово «монада», его монады отличаются от монад Лейбница. Они характеризуются «интеллектом и свободной волей» (intellectu et libera voluntate) и совершенно нематериальны. Кнутцен открыто отвергает теорию Лейбница о том, что монады отражают вселенную и что они суть субстанциальные единства, из которых состоят все вещи. Для него substantia simplex sive monas (простая субстанция, или монада) тождественна Spiritus, или уму. Кант, принимая теорию «всеобщей гармонии и порядка» Лейбница, таким образом, выступает за неприемлемую для Кнутцена и пиетистов позицию. В каком-то смысле его позиция в «Мыслях об истинной оценке живых сил» так же близка позициям Марквардта и Раппольта (и даже Фишера), как и позиции пиетистов. Ни Кнутцен, ни кто-либо еще в пиетистской фракции не придерживался настолько широких взглядов, чтобы пропустить такое отклонение от «партийной линии», даже если бы они могли простить колкость о легком замешательстве некоего «проницательного автора». Одно дело – использовать вольфианские принципы, и совсем другое – принять теорию предустановленной гармонии.

Таким образом, книгу можно рассматривать как акт неповиновения. Кант отрицает один из главных постулатов своего учителя. Это выражение его «настроя против пиетизма», и оно не могло пройти мимо пристального внимания пиетистов. Это, вероятно, отчасти объясняет, почему текст не мог стать диссертацией и почему Кант думал, что ему нужно уехать из Кёнигсберга.

Процесс, который привел к этому разрыву, начался уже в 1744 году. Одну из причин, почему ему потребовалось так много времени, чтобы уехать, можно найти в важном событии в личной жизни Канта. 1744 год был знаменателен не только из-за спора вокруг Фишера и кометы Кнутцена. В конце этого года серьезно заболел отец Канта, с ним случился удар, который привел к его смерти «от полного изнеможения» через полтора года, 24 марта 1746 года[348]. Это радикально изменило жизнь Канта. Его старшей сестре было 25, двум младшим сестрам – 17 и 14, а младшему брату – всего 9 лет. Похоже, что две сестры уже покинули дом и работали где-то в других хозяйствах, и только самая младшая сестра и брат оставались дома. Кант, как старший сын, теперь отвечал за всю семью. Сестра, вероятно, достаточно сносно могла позаботиться об отце и брате, прибегая к помощи старших сестер и родственников. И тем не менее, часть работы выпала на долю Канта, и он уже не мог так свободно учиться, как раньше. Кант, должно быть, ответственно подошел к своему долгу. В «Метафизике нравов» он приводит пример человека, который отказывается от запланированного им развлечения «без колебаний, хотя и весьма неохотно, при мысли том, что он в таком случае не выполнит какой-то служебный долг или не сможет позаботиться о больном отце», и поступив так, доказывает в высшей степени свою свободу[349]. Этот пример не был выдумкой[350]. Канту, должно быть, приходилось проводить значительное время дома с семьей в 1745 году, и вполне вероятно, что он написал большую часть «Мыслей об истинной оценке» именно в этот период, когда не мог постоянно посещать лекции и чтения. Как бы то ни было, он представил книгу цензору только в летний семестр 1746 года, то есть уже после смерти отца[351].

Кант уехал из Кёнигсберга вскоре после августа 1748 года[352]. Значительную часть двух лет между смертью отца и отъездом наверняка заняли хлопоты по поводу имения. Как позже в одном из писем говорил сам Кант: после того, как все долги были уплачены, осталось не так уж много. И все же наверняка нужно было время, чтобы продать дом, инструменты и оборудование отца, позаботиться о брате и сестрах. Какими бы мотивами не руководствовался Кант, уезжая из Кёнигсберга, он не мог уехать, пока эти вопросы не были улажены. В этот период (в 1747 году) Кант внес в книгу ряд исправлений и написал посвящение Иоганну Кристофу Болиусу (1703–1785), преподавателю медицины в Кёнигсбергском университете. Он жил по крайней мере часть времени у другого студента, который ему помогал – как и его дядя. Впрочем, после того как семейные дела были улажены, в Кёнигсберге его почти ничего не держало, тем более что он не видел возможности карьерного продвижения в университете.

Книгу заметили. Вышло несколько рецензий[353]. Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) написал на нее ироническую эпиграмму:

Затея явно не под силу, —

Кант учит целый свет;

Живые измеряет силы,

А собственные нет[354].

В антропологии Кант отмечает следующее:

Человек может достигнуть полного применения своего разума как умения (способности осуществить любое намерение) примерно к двадцати годам; как ума (умения использовать для достижения своих целей других людей) – примерно к сорока, и наконец, как мудрости — примерно к шестидесяти годам; в этот последний период мудрость носит скорее негативный характер, что позволяет оценить все глупости, совершенные в два первых периода[355].

Это говорит о том, что в возрасте 22–24 лет он считал себя достаточно зрелым, чтобы решать технические вопросы философии, но не имел ясного представления о том, что это ему принесет. Эпиграмма Лессинга, конечно, была неверна, если принимать ее за предсказание того, что в будущем будет делать Кант. Неудивительно, что Лессинг убрал эту эпиграмму из более поздних изданий своих сочинений.

Домашний учитель: «Возможно, никогда не было худшего учителя»

Студенческие годы Канта были нелегки – и не только по финансовым причинам, – но в целом они, вероятно, оказались полезными. То были годы свободы и интеллектуального роста. В 1748 году, окончив университет и потеряв отца, он смотрел в неопределенное будущее. Он стал полностью самостоятельным в свои 24 года, и его жизнь коренным образом изменилась. Боровский утверждал, что «из-за отсутствия средств он стал домашним учителем (Hofmeister) и сначала нанялся к реформатскому пастору Андершу в Юдшене, а потом к фон Хюльзену в имение рядом с Аренсдорфом и, наконец, к графу Кейзерлингу»[356]. Решение стать домашним учителем не было напрямую связано со смертью отца[357]. Не могло оно быть вызвано и просто «нехваткой средств», ведь это всегда было проблемой. Сомнительно, что самым привлекательным вариантом было покинуть Кёнигсберг и учить детей за городом. Почему он не попытался найти место учителя в одной из школ Кёнигсберга? Быть домашним учителем, или «лакеем-компаньоном и учителем», к которому обычно относились не намного лучше, чем к слуге, едва ли было желанной перспективой[358]. Она могла показаться ему единственным способом себя содержать. В самом деле, обычно это был единственный выход для молодых и бедных ученых, не видевших будущего в университете и не имевших правильного рекомендательного письма, чтобы преодолеть разрыв между годами обучения и постом пастора, учителя или правительственного чиновника. Это означало быть «на временной должности»[359]. И все же ожидание порой длилось довольно долго, а успех совсем не был гарантирован.

Канту невероятно повезло с работодателями: пастором Даниелем Андершем (1701–1771), Бернхардом Фридрихом фон Хюльзеном (1700–1763) и семейством Кейзерлинг. В Юдшене он был, вероятно, с осени 1748 до осени 1751 года[360]. Юдшен находился близко к Кёнигсбергу, а пастор Андерш принадлежал к реформатской церкви, то есть к кальвинистской конфессии, а не лютеранской. Он проводил богослужения для французских гугенотов, приехавших в Пруссию при Фридрихе Вильгельме I[361]. Юдшен был довольно процветающим городом, который населяли иммигранты-гугеноты. И пастор, и судья обычно говорили по-французски, так что немецкоговорящий пастор был не к месту. Андерш получил свой пост несмотря на протесты франкоговорящей конгрегации в 1728 году. С годами он нравился им все больше и больше, и в конце концов его полюбили многие фермеры. В то же время у Андерша были проблемы с коллегами-лютеранами.

Имея достойный доход, Андерш мог позволить себе дать хорошее образование своим пятерым сыновьям. Канта наняли учить троих из них. Одним из учеников Канта был Тимофеус (1736–1818), который позже станет в Кёнигсберге виноторговцем. Они с Кантом подружились. Его старший брат Эрнст Даниель (1730–1802) уже покинул дом и учился в гимназии в Берлине. Позже он изучал богословие и стал пастором реформатской церкви в Кёнигсберге. О пребывании Канта в Юдшене известно немногое, но он общался с членами конгрегации, и его дважды за это время просили стать крестным отцом. Хотя семья пастора говорила по-немецки, Канту приходилось говорить и по-французски, по крайней мере с некоторыми членами конгрегации. Если он хотел, то легко мог попрактиковаться во французском[362]. Ему нужно было ходить на некоторые службы в реформатской церкви, и хотя Андерш, вероятно, не был великим теологом, но его проповеди отличались от проповедей кёнигсбергских пиетистов. Учитывая отличия между убежденными лютеранами и протестантами-реформаторами – отличия, которые долгие годы запрещали тем, кто принадлежал к реформатской церкви, принять клятву верности Кёнигсбергского университета, – показательно, что Кант позволил себе стать крестным отцом кого-то из реформатской церкви.

Проведя три года в этом сообществе, Кант уехал, чтобы поступить на службу к фон Хюльзену, прусскому рыцарю, владельцу большого имения неподалеку от Арнсберга. Город был расположен примерно в 60 милях к юго-западу от Кёнигсберга[363]. Кант учил трех его старших сыновей, по всей видимости, несколько лет. Фон Хюльзенам он нравился, и когда он их покинул, они продолжали ему писать и «сообщали обо всех интересных событиях в семье»[364]. Вернувшись в Кёнигсберг (10 августа 1754 года), Кант послал им два учебника по истории и латыни и картинки для двух младших сыновей с пожеланиями, чтобы каждый был «хорошим примером» для «прекрасного маленького человека», который родился в 1750 году[365]. Двое из сыновей потом жили у Канта, когда учились в Кёнигсбергском университете, а еще позже Кант рекомендовал учителей уже для детей одного из своих бывших учеников.

Сам Кант думал, что он, возможно, худший домашний учитель (Hofmeister) из когда-либо существовавших. «Одним из самых неприятных» его снов был сон, что он опять учитель. Он признавался, что профессия учителя «всегда казалась [ему] самой докучливой». И все же он был, вероятно, лучшим учителем, чем ему казалось[366]. То, как семьи его учеников поддерживали с ним связь, говорит о том, что они считали его хорошим учителем и человеком. Их дружеские послания также позволяют предположить, что ему, по всей видимости, не пришлось переносить тех унижений, которые многие бедные домашние учителя вынуждены были терпеть в знатных семьях.

Будучи домашним учителем, Кант не только отточил свои манеры в приличном обществе, но и продолжал учиться самостоятельно. Мы не знаем, сколько личного времени оставалось Канту для занятий, но Боровский утверждает, что в этот период он продумал план ряда своих исследований и даже написал черновики: «Он собирал в своих записях из всех наук то, что ему представлялось значимым для человеческого знания, и еще теперь он с удовольствием вспоминает об этих годах»[367]. Кант никогда не отрекался от своего академического гражданства и продолжал оставаться «студентом». По всей вероятности, он всегда планировал вернуться в Кёнигсбергский университет.

В августе 1754 года, после шести лет отсутствия, Кант вернулся в Кёнигсберг, где он готовил диссертацию, работал над второй своей крупной немецкоязычной работой и писал очерки, которые вскоре выйдут в свет. Университет изменился, пока его не было. Кнутцен умер, и некоторые из тех, кто учился вместе с Кантом, уже получили должности. Многие заняли посты вне университета или Кёнигсберга. Сам Кант целенаправленно стремился получить должность в альма-матер. В то же самое время он, вероятно, присматривал за членом семьи Кейзерлингов, который учился в Кёнигсбергском университете[368]. Как бы то ни было, за тот год он опубликовал два очерка в еженедельнике Königsbergische Frag– und Anzeigungs-Nachrichten. Первый очерк, озаглавленный «Претерпела ли Земля в своем вращении вокруг оси. некоторые изменения со времени своего возникновения», вышел в номерах от 8 и 15 июня. Целью этой работы было ответить на вопрос, вынесенный на открытый конкурс Берлинской академии. Крайним сроком сдачи работ на конкурс сначала назначили 1754 год, но 6 июня 1754 года Академия продлила его на два года. Когда Кант решил опубликовать свой очерк, он не знал о продлении. Кант утверждал, что не смог достичь совершенства, требовавшегося для победы, потому что он ограничил себя «физической стороной» вопроса[369]. Что еще важнее, он использовал этот очерк, чтобы привлечь внимание к своей книге, которая вскоре должна была выйти под названием «Космогония, или Попытка объяснить происхождение мироздания, образование небесных тел и причины их движения общими законами движения материи в соответствии с теорией Ньютона»[370]. Второй очерк – «Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения». Он вышел в шести частях в августе и сентябре 1754 года. В нем он пытался ответить на поставленный вопрос, не говоря «о кометах, на которые с недавнего времени считают удобным ссылаться для объяснения всякого рода необыкновенных явлений»[371]. Кометы имеют «столь же мало отношения к вопросу о старении Земли, сколь мало имеется оснований для того, чтобы при рассмотрении вопроса, отчего ветшают здания, принимать во внимание землетрясения и пожары»[372].

В то же самое время Кант работал над книгой, к которой он уже привлек внимание в своем очерке. Окончательным названием было «Всеобщая естественная история и теория неба, или Опыт об устройстве и механическом происхождении всего мироздания, истолкованных сообразно принципам Ньютона»[373]. Кант знал, что она покажется опасной последователям «истинной веры» хотя бы потому, что ее тут же опознают как следующую традиции «Лукреция или его предшественников Эпикура, Левкиппа и Демокрита». Не отрицая этой преемственности, Кант утверждал, что «решился на это начинание, лишь убедившись, что оно не противоречит требованиям религии»[374]. Он заявлял, что знает, что снова вступил на опасную почву (или по-прежнему на ней находится?), но должен продолжить свой путь: «Я прекрасно вижу все эти затруднения и все же не падаю духом. Я сознаю всю силу встающих передо мною препятствий и все же не унываю»[375]. Кант должен был знать и то, что отчаяние и трудности не обязательно столь велики, хотя бы потому, что король – а он был тем, кто в конечном итоге мог сломать карьеру Канта или поспособствовать ей – не слишком беспокоился по поводу «требований религии». Едва ли случайность, что книга была посвящена ему. Случайностью было то, что издатель книги обанкротился, и суд конфисковал весь тираж. «Всеобщая естественная история» не вызвала даже ропота фанатиков – вышла всего лишь одна рецензия. Книга имела даже меньший успех, чем первая работа Канта, но в этот раз у него в планах уже было академическое продвижение в университете.

Глава 3

Элегантный магистр (1755–1764)

Первые годы (1755–1758): «Превосходный ум»

17 апреля 1755 года Кант защитил магистерскую диссертацию по философии. Она была озаглавлена «Краткий очерк некоторых размышлений об огне» и являлась не чем иным, как непротиворечивым изложением взглядов, выведенных из воззрений Теске[376]. Дядя Рихтер заплатил необходимый взнос за защиту[377]. Через месяц Кант держал устный экзамен, и 12 июня он получил степень. Хан, профессор, первым вписавший имя Канта в список студентов университета, прочитал лекцию «О почетных званиях древних иудеев в их академическом продвижении: Раб, Рабби и Раббон». Кант же прочитал доклад «О более легком и обстоятельном обучении философии»[378]. Боровский отмечал, что это было «редкое собрание образованных людей» и что «вся аудитория тишиной и вниманием выказала должную честь будущему магистру»[379]. Кант уже завоевал некоторую репутацию, или по крайней мере некоторую известность. Ученые и интеллектуалы, связанные с Кёнигсбергским университетом, ожидали от него многого. То, что это так, можно увидеть из одного из писем Гамана брату, где он просит, чтобы ему прислали диссертацию Канта, поскольку Кант «превосходный ум» (fürtrefflicher Kopf)[380]. В 1755 году Кант уже не был неизвестен – по крайней мере в Кёнигсберге.

Чтобы получить право преподавать, или получить venia legendi, Кант, как любой другой ученый, должен был защитить еще одну диссертацию. Во исполнение этого требования Кант представил «Новое освещение первых принципов метафизического познания» и защитил эту работу 27 сентября 1755 года. В ней он пытается ответить на вопрос: «Каковы конечные основания возможности истины?», или «Что должно быть допущено, чтобы что угодно другое было истинным?» Кант обсуждает два основных принципа Лейбница и Вольфа, а именно принцип противоречия и принцип достаточного основания, и отвергает их основополагающий характер. Первый, выраженный в положении «невозможно, чтобы одно и то же одновременно было и не было», на самом деле представляет собой попросту дефиницию невозможного, и подчинен принципу тождества. В самом деле, принцип тождества мог бы быть первым принципом, если бы он был единым принципом, но Кант утверждает, что он на самом деле состоит из двух: «все, что есть, есть» для утвердительных истин и «все, что не есть, не есть» для отрицательных. Тем не менее принцип противоречия является основополагающим в том смысле, что он безусловный и необходимый, пусть и не самый первый.

Сходным образом Кант изменяет и определяет принцип достаточного основания. Называя его, вместе с Христианом Августом Крузием (1715–1775), принципом определяющего основания, он отклоняет определение, данное ему Вольфом, как тавтологическое, указывает на ряд связанных с ним трудностей, но в конце концов защищает его. В частности, он разбирает утверждение Крузия, что этот принцип ведет к «фатуму стоиков», и даже «потрясает всякую свободу и нравственность». Его довод не нов, но выражен у него «более ясно и убедительно»[381]. Поэтому принцип достаточного основания нужно защищать заново. Кант подробно делает это, тем самым снова принимая один из базовых принципов философии Лейбница. Отвергая два других принципа, которые обычно считались следующими из принципа достаточного основания, Кант предлагает два собственных: 1) принцип последовательности, гласящий, что субстанции могут изменяться лишь постольку, поскольку они связаны с другими субстанциями; их взаимозависимость определяет, насколько они изменяются; и 2) принцип сосуществования: «конечные субстанции только в силу того, что они существуют, не находятся еще ни в каких отношениях друг к другу» и сообщаются лишь постольку, поскольку удерживаются в том или ином виде божьей волей как общим источником их существования. Божественный разум удерживает их «в том или ином виде взаимного отношения»[382].

Кант намеревается предложить новую систему. Он называет ее «системой всеобщей связи субстанций». Она способна воздать должное тому, что верно в теории физического влияния, а также тому, что верно в теории предустановленной гармонии, но ее не следует отождествлять ни с той, ни с другой. Таким образом, эта диссертация в некотором важном смысле представляет из себя обещанное продолжение «Живых сил». Кант пытается показать, каким образом действенная причинность по отношению к внешним отношениям субстанций совместима с изменениями, «происходящими внутри» и основанными на внутренних принципах. Действенная причинность представляет мертвые силы, внутренние изменения представляют живые силы, но Бог в конечном счете является источником обоих видов сил и поддерживает их в гармонии.

В этой работе обозначены метафизические основания того рода промежуточной системы, которую впервые предложили «Живые силы». Эта система должна преодолеть недостатки «общеизвестной системы физического влияния» и недостатки теории Лейбница[383]. Гармония, о которой говорит Кант, не преД-установлена, а установлена через «взаимную зависимость субстанций». В то же время Кант считает, что эта система совместима с истинной верой. Характерно, что он заканчивает диссертацию, отмечая, что, конечно, есть

…люди, с особым усердием выискивающие в книгах неправильные выводы и всегда умеющие извлечь из чужих высказываний немного яду. Возможно, что эти люди – чего я отрицать не стану – и в этом нашем сочинении сумеют тому или иному положению придать извращенный смысл. Но я предоставляю им действовать как им заблагорассудится, и, полагаю, мне нет надобности беспокоиться о том, что кому-то захочется превратно судить; а мне надлежит идти далее по прямому пути исследования и науки, и я прошу всех тех, кто заботится о процветании свободной науки, отнестись к этому моему начинанию с подобающим вниманием[384].

В перекличке с предисловием «Живых сил» Кант здесь обещает продолжить начатый там курс, не оглядываясь на тех, кто может преследовать его по религиозным мотивам.

Тесно связанной с этой диссертацией, или «Новым освещением», была диссертация 1756 года, озаглавленная «Применение связанной с геометрией метафизики в философии природы. Часть I: Физическая монадология». Фридрих II постановил, что пост ординарного профессора можно получить, лишь выдержав по меньшей мере три публичные защиты. «Физическая монадология» предназначалась для выполнения этого требования[385]. Кант защитил ее 10 апреля 1756 года. Эта работа представляет собой дальнейшее изложение систематических основ его физических теорий. Мы видим, что его фундаментальная позиция с 1746 по 1756 год не изменилась. Он по-прежнему отдает предпочтение системе, промежуточной между ньютоновской или декартовской и лейбницевской. Полное описание реальности должно включать монады, или «активные сущие», природу которых нельзя объяснить математическим пространством с его произвольными определениями. «Пространство, делимо до бесконечности, а не составлено из простых частей»[386]. В то же время тела состоят из простых элементов, которые более нельзя разделить. Одна из центральных задач кантовской «Физической монадологии» – показать, что неделимость или простота монад не противоречит бесконечной делимости пространства. В качестве причины этого Кант высказывает предложение, что пространство, как указывал Лейбниц, не субстанциально, а «есть явление внешнего отношения единиц-монад»[387]. Монада «определяет область (spatiolum) своего присутствия» своей деятельностью. Она препятствует тому, чтобы другие вещи вторгались в сферу ее деятельности. В самом деле, «сила, посредством которой простой элемент тела занимает свое пространство, есть та же самая, которую иногда называют непроницаемостью; и если бы отказаться от этой силы, то и последней не может быть места»[388].

Хотя кантовская промежуточная система и имеет определенные сходства с учением Руджера Иосипа Бошковича (1711–1787), но, возможно, она больше обязана Баумгартену, для которого непроницаемость тоже была основной характеристикой физических монад. Кант, вероятно, нашел поддержку этого мнения у Эйлера, который в своих Recherches sur l’origin desforces 1752 года тоже утверждал, что непроницаемость – одна из основных характеристик материи[389]. Характерно, однако, что Кант не принял – по крайней мере в то время – аргументы Эйлера в пользу абсолютного пространства, а продолжал придерживаться взглядов Лейбница.

Хотя Кант и не желал, чтобы его систему отождествляли с теорией физического влияния или с системой всеобщей гармонии, ее, кажется, в основном рассматривали или как одну, или как другую. Пиетистов очень беспокоило сходство с предустановленной гармонией, но Канту приходилось иметь дело не только с ними. Традиционные вольфианцы были против его попытки выступить посредником между теорией физического влияния и более лейбницианской теорией Баумгартена. Флотвел писал 20 апреля 1756 года:

Молодые люди прыгают вокруг нас, старших, как кузнечики. Они преследуют нас с завистью, с насмешкой и с новыми идеями; и знает Бог, что так же, как в Пруссии обстоит дело с юриспруденцией, так и философия особенно превращается во флюгер. Один молодой магистр уже доказал, что существует simplex compositum (простое составное), у которого, впрочем, нет частей. Поэтому simplex и spiritus должны быть in spatio и loco. Философические отпрыски Крузия производят столько же шума, как и Клопшток в поэзии и риторике. Тех, у кого нет ни времени, ни года, чтобы исследовать такие безделицы (Tändeley), называют невеждами, и ведь по-прежнему верно: это – лучший из миров[390].

Так что все усилия Канта показать, что бесконечная делимость пространства не противоречит простым физическим монадам, представлялись старшим вольфианцам лишь безделицей.

Чувства Гамана и других кёнигсбергских интеллектуалов помоложе были более неоднозначными. Так, Гаман, отвечая Линднеру, говорил, что диссертация показалась ему не столь хорошей, как он ожидал, но и пытался убедить Линднера, что точка зрения Канта, согласно которой монады обладают упругими, отталкивающими и притягивающими силами, «более естественна», чем та точка зрения, что они индивидуализируются представлениями. Гаман отмечал: «Я, со своей стороны, часто спрашивал себя, сталкиваясь с яркими догадками (Einfälle) Канта: почему никто не подумал об этом раньше? Кажется так легко принять его точку зрения. Возможно, продолжение будет лучше, и мне любопытно его почитать». Гамана больше интересовало обещание того, что будет в дальнейшем, нежели то, что Кант уже сделал в своей работе. Он ожидал, что Кант «более ясно абстрагируется от понятия пространства, чем другие», опровергнув «различные обманы, производимые силой воображения»[391]. Гаман не нашел в работе всего, чего искал, но «яркие догадки» Канта увлекли его. То, что мы видим в письме Гамана, вполне может быть первым проблеском складывающейся репутации Канта. У Канта было много «ярких догадок», выглядевших многообещающе, даже если они не всегда были хорошо продуманы.

Академические диспуты Канта составляют основу более популярной работы по космогонии, вышедшей в 1755 году, а именно так называемой «Всеобщей истории» (полное название: «Всеобщая естественная история и теория неба»). Кант задумал написать эту работу в 1751 году, когда прочитал в Hamburgischenfreien Urtheile рецензию на теорию вселенной Томаса Райта из Дарема (1711–1786)[392]. Работа отчасти была, по всей видимости, написана, пока Канта не было в Кёнигсберге, но завершена скорее всего там[393]. Как бы то ни было, он опубликовал ее «по совету друзей», чтобы его систему заметил король и чтобы таким образом ее, возможно, изучили другие и, быть может, придали ей математическую точность.

Некоторые исследователи полагают, что «Всеобщая история» противоречит утверждениям, выдвинутым Кантом в его официальных латинских сочинениях того времени, или что, по крайней мере, работа настолько отличается от них по стилю и учению, что кажется, будто она написана другим человеком. На самом деле это не так. Безусловно, академические труды очень формальны, они такими и должны быть. Канту приходилось придерживаться в них академического языка и формы изложения. «Всеобщая история» адресована более широкой аудитории. Кроме того, в ней рассматривается строго физическая проблема, а именно материальное происхождение мира. Другие работы касаются или исключительно метафизических проблем, или проблем, связанных с применением метафизики к физике. Во «Всеобщей истории» метафизика отступает на второй план. В ней Кант хочет показать, как можно объяснить возникновение мира с помощью одних лишь механических принципов. Эти механические принципы были, конечно, ньютоновскими[394].

Кант постулирует «в подтверждение бытия премудрого Создателя» своего рода базовую материю, которая наполняет всю вселенную. Хотя эта основная материя с самого начала имела стремление к совершенству, заложенное в ней Богом, сначала она была неподвижна. Первое движение не может исходить от Бога; оно должно быть выведено из сил самой природы. Кант пытается вывести его, используя силу притяжения, которая заставляет материю, неравномерно распределенную во вселенной, сжаться в центральное тело. С другой стороны, есть и сила отталкивания, которая заставляет части материи, движущиеся к центральному телу, сталкиваться и образовывать другие тела, которые движутся в разных направлениях. Посредством взаимодействия сил притяжения и отталкивания в результате начинается вращение, и постепенно образуется множество планетарных систем. Этот процесс занимает миллионы лет. Это происходит не в одно мгновение, как считали многие креационисты. Возможно, еще важнее то, что Кант утверждает, что это будет длиться вечно. Вселенная бесконечна в пространстве и времени. Если этого было недостаточно, чтобы читатель в Кёнигсберге поднял брови от удивления, то Кант продолжает: мы не единственные жители Вселенной, на других планетах тоже существует разумная жизнь. Хотя Кант не ставит тут вопрос о том, умер ли Христос за неземных существ тоже или, может быть, ему снова придется умереть на других планетах, это, конечно, первый вопрос, который должен был прийти на ум большинству его читателей в Кёнигсберге. Когда Кант выдвигает предположение, что, возможно, наша душа продолжает жить на одной из этих планет, он преступает богословские приличия. Кроме того, в работе была большая глава под названием «О мироздании во всей его бесконечности в пространстве и времени», где Кант утверждает, что мир имеет начало, но у него нет конца. В этом контексте он яростно спорит с некоторыми теориями другого студента Кнутцена – Вейтенкампфа, который, как и его учитель, выступал против бесконечности мира.

Важнее этих теологических размышлений – тот факт, что Кант не объясняет природу никакими теологическими принципами. Телеологические соображения, основанные на планах Бога или на принципе достаточного основания, не имеют для Канта места в физике. Кантовское механистическое объяснение мира отказывается от них. Ему нужны только материя и сила. «Дайте мне материю, и я покажу вам, как возник мир».

Доктрина, которую Кант развил во «Всеобщей истории», очень походила на теорию, выдвинутую в 1796 году Лапласом. Поэтому в XIX веке она была известна и высоко ценилась как «теория Канта – Лапласа»[395]. Однако кажется, что она не оказала особого влияния при жизни Канта. Отчасти из-за банкротства издателя большая часть тиража книги Канта была уничтожена (eingestampft), а оставшиеся экземпляры продавались только в 1760-е годы, не вызвав особого ажиотажа. Таким образом, вторая попытка Канта стать популярным автором, известным за пределами Кёнигсберга, тоже провалилась. Сомнительно даже, видел ли работу Фридрих II, которому она была посвящена.

Как магистру и приват-доценту, Канту теперь было позволено преподавать[396]. Он не получал жалования в университете, ему приходилось жить на ту плату, которую он брал со студентов, ходивших его лекции. Сколько у него было денег и насколько хорошо он жил, зависело от количества студентов, которых он мог привлечь. Заработать таким образом на жизнь было трудно, и многие приват-доценты вынуждены были полагаться на другие источники дохода.

Лекции и диспуты магистров проводились не в официальных аудиториях университета, а в частных лекционных помещениях, которыми магистры владели или которые снимали. Боровский пишет:

Я был на его первой лекции в 1755 году. Он жил в то время в доме профессора Кипке в Нойштадте, и у того был довольно большой лекционный зал. Зал, равно как и лестница и прихожая, были заполнены каким-то неимоверным количеством студентов. Это, казалось, совершенно смутило Канта. В такой непривычной обстановке Кант почти растерялся, говорил даже тише, чем обычно, и часто поправлял себя. Это лишь дало нам только более живое и удивительное впечатление о человеке, которого мы считали самым ученым и который виделся нам просто скромным, а не пугливым. На следующей лекции дела приняли совсем другой оборот. Его манера чтения лекции была, как и на всех последующих лекциях, не только обстоятельной, но и свободной и приятной[397].

Все профессора и приват-доценты должны были читать свои лекции на основе учебника или «компендиума». Некоторые следовали ему рабски и педантично. Боровский рассказывает, что Кант не придерживался своих компендиумов строго[398]. Скорее он лишь следовал тому порядку, в котором авторы располагали материал, и предлагал под их заголовками свои собственные наблюдения и теории. Часто он отвлекался и добавлял замечания, которые, как утверждает Боровский, «всегда были интересными». По-видимому, он рано выработал привычку пресекать эти отступления, когда они начинали уводить слишком далеко от предмета разговора, говоря «и так далее», «и тому подобное». Кант демонстрировал на лекциях свой сухой юмор, очевидно, никак не намекая, когда следует смеяться. Сам он «почти никогда не смеялся», и «даже когда он заставлял слушателей смеяться, рассказывая смешной анекдот», сам не менялся в лице[399]. Необычные наряды студентов он находил обескураживающими.

Лекции Канта не отличались большим вниманием к дидактическим методам. Он не повторял основных моментов своего изложения и не разжевывал все до мелочей, чтобы успевали даже самые медленные студенты. «Заставить их понимать», по словам одного из его первых студентов, – был не его подход. Его нужно было слушать внимательно, иначе отстанешь. Кант не ценил подробных конспектов, считая, что многие из конспектирующих записывают то, что неважно, и пренебрегают тем, что действительно важно. На уточняющие вопросы он отвечал охотно – по крайней мере в молодые годы. По словам Боровского,

…лекции Кант читал свободно, приправляя их шутками и добрым юмором, нередко – цитатами из только что прочитанных книг, иногда анекдотами, которые, впрочем, всегда были в тему. Никогда не слышал, чтобы он произносил (сексуальные) двусмысленности, которыми многие другие преподаватели хотели оживить свои выступления и как следствие отпугивали хороших и благовоспитанных юношей от своих лекций.

Кант не желал «последователей», говоря: «Вы научитесь у меня не философии, а философствованию, не повторению мыслей, а мышлению»[400]. Он призывал студентов к тому, чтобы упорядочивать собранную информацию по разным рубрикам и всегда спрашивать себя, когда они читают или слышат что-то новое: «Под каким заголовком или в каком порядке это должно располагаться – куда вы это поставите?» Он также советовал студентам вести общую тетрадь для записей (Miszellaneen), разграниченную в соответствии с разными науками, в помощь зачастую обманчивой памяти[401]. Кант был популярным лектором с самого начала; его аудитории всегда были полны. В феврале 1757 года Готлиб Иммануил Линднер спрашивал в письме: «Магистр Кант все еще убережен от суда инквизиции, судящей за остроумие?»[402] Брат Гамана писал Линднеру: «Магистр Кант живет счастливо и довольно. Потихоньку он переманивает тех, кто посещает лекции крикливого (marktschreierische) Ватсона, и он ослабляет усердием и настоящей ученостью фиктивные аплодисменты этому юнцу»[403]. Среди молодых преподавателей царила мощная конкуренция и ревность. Даже самого скромного финансового успеха, необходимого для выживания, добиться было непросто, и за него приходилось бороться бдительно и упорно.

Кант нравился не всем. Шеффнер, живший у Иоганна Людвига Лестока (1712–1779), прямо говорит, что ходил на лекции Матиаса Фридриха Ватсона (1732–1805) по Горацию и эстетике, «но не был ни на одной лекции Канта, к которому руководитель моих занятий испытывал антипатию и которого он никогда не приглашал в свой дом»[404]. Вместо этого Шеффнер ходил на большинство курсов, которые читал сам Лесток. Туда входили, «помимо прочего, jus naturae, De cive Гоббса, которого он, как я смог понять позже, на самом деле понимал неправильно. Против „Левиафана“ Гоббса он предостерегал нас самым серьезным образом, так что я осмелился прочесть его только позже»[405]. На лекциях Канта Шеффнер не услышал бы таких серьезных предупреждений. Что бы он услышал вместо этого, можно узнать у Боровского, который пишет:

В годы, когда я был одним из его студентов, он особенно ценил Хатчесона и Юма: первого в области этики, второго – по глубоким философским вопросам. Сила его мысли получила новый толчок во многом благодаря Юму. Он рекомендовал нам этих двух мыслителей для внимательного изучения. Как всегда, его интересовали книги о путешествиях. Что тут можно еще добавить? Коротко говоря, Кант не оставил непроверенным и неизученным ничего из того, что хорошие писатели внесли в сокровищницу человеческого знания.

Он никогда не трогал сугубо богословские труды, какими бы они ни были, особенно труды по экзегетике и догматике. Много лет назад он читал основания теологии Штапфера. Его знания по этой дисциплине действительно не выходили за рамки того, что он узнал на лекциях Шульца по догматическому богословию в 1742 и в 1743 году, в тот же год, в который вышла книга Штапфера[406].

Особый интерес Канта к Хатчесону и Юму вполне соответствует духу времени. «Исследование о человеческом познании» Юма было издано в Германии в 1755 году, а «Система моральной философии» Хатчесона вышла в переводе Лессинга в 1756 году под названием Sittenlehre der Vernunft. Мендельсон и другие в Берлине в то время точно так же интересовались Юмом и Хатчесоном, как и Кант и другие в Кёнигсберге. То, что эти интересы столь быстро нашли отражение в лекциях Канта, показывает среди прочего, как внимательно он следил за новейшими тенденциями в Берлине.

Как и в сегодняшних университетах, лекции читались в определенные ограниченные периоды года. Летний семестр длился с конца апреля или начала мая до середины сентября. Зимний – с середины октября до конца марта или начала апреля. Таким образом, у Канта было два примерно месячных перерыва в апреле и в сентябре-октябре[407]. Были перерывы и в середине семестра: четыре недели в июле-августе («каникулы в собачьи дни», Hundstagsferien) и еще четыре недели в Рождество и на Новый год[408]. Преподаватели читали лекции в общей сложности восемь месяцев в году. Оставшиеся четыре месяца они занимались другой работой и отдыхали.

Во время семестра темп был изнурительным. Лекционный курс обычно занимал четыре часа в неделю, в два или четыре занятия. По «главным дням», в понедельник, вторник, четверг и пятницу, ординарные профессора читали публичные лекции, за которые студенты не платили. Приват-доценты и экстраординарные профессора должны были организовать свои занятия вокруг этих событий. По средам и субботам некоторые преподаватели университета давали частные уроки и проводили коллоквиумы. Кант тоже иногда проводил в эти дни упражнения в дебатах, длившиеся по часу[409].

Чтобы заработать себе на жизнь, Канту приходилось читать много лекций. В первом семестре (зима 1755–1756 годов) он читал лекции по логике, метафизике, математике и физике. В летнем семестре 1756 года он добавил географию, а в следующем – этику. Количество часов никогда не было меньше 16, а иногда доходило и до 24[410]. В качестве учебника Кант обычно использовал «Метафизику» Баумгартена, впервые вышедшую в 1739 году, а по логике—Auszug aus der Vernunftlehre 1752 года Георга Фридриха Мейера[411]. Баумгартен был самым лейбницианским философом среди всех вольфианцев, а Мейер был его учеником и последователем. Это означало, что лекции Канта, по сути, основывались на самой радикальной ветви философии Лейбница – Вольфа. Первый семестр он провел по Баумейстеру, «хотя предпочел бы ему Баумгартена». Когда он пустил по рядам листок бумаги, чтобы спросить студентов, какой текст они предпочли бы, и кто-то очень захотел Баумгартена, он предложил тому студенту частные уроки[412]. В кантовские экземпляры этих книг были вставлены пустые страницы, на которых Кант писал свои заметки. Со временем эти страницы полностью заполнились, и ему пришлось писать на полях. Некоторые из этих книг сохранились, и они невероятно полезны для понимания философского развития Канта. Боровский пишет, что «иногда Кант носил с собой отдельный блокнот, в который он записывал заметки»[413]. На лекциях по этике он всегда использовал в качестве учебника «Этику» Баумгартена. Судя по всему, он обычно читал два семестра лекции по математике, куда входили арифметика, геометрия, тригонометрия в летнем семестре и механика, гидростатика, аэрометрия и гидравлика – в зимнем. Иногда он пользовался Anfangsgründe aller mathematischen Wissenschafte (1710) Вольфа, а иногда более коротким Auszug aus den Anfangsgründen aller mathematischen Wissenschaften (1713)[414]. Его лекции по физике и естествознанию были, по крайней мере в течение пятидесятых и в начале шестидесятых годов, основаны на Erste Gründe der Naturlehre Иоганна Петера Эберхарда (Лейпциг, 1753)[415].

Это был тяжелый график, но он показывает, что Кант привлекал студентов. Тем не менее «в первые годы, когда он читал лекции, его доход был очень небольшим». Хотя у него был «железный запас» из двадцати золотых монет (Friedrichsdor), он никогда его не трогал. Вместо этого он продал некоторые из своих книг. Ему приходилось носить одно и то же пальто, пока оно не износилось, и друзья предложили купить ему новое, но он отказался[416]. Первые два или три года было трудно. Потом дела пошли на лад. Он заработал репутацию хорошего преподавателя. Боровский говорил об «поистине щедром вознаграждении за частные лекции (которое, как я точно знаю, он получал уже в 1757 и 1758 году)»[417]. Будучи успешным лектором, Кант получал доход, позволявший ему жить жизнью, подобающей его статусу. Как он позже рассказывал одному из своих издателей, у него «всегда был более чем достаточный доход», он мог позволить себе две комнаты, «очень хороший стол», то есть хорошую еду, и мог даже нанять слугу[418]. Он также заверял его, что то были «самые приятные годы его жизни». С другой стороны, позже он предупреждал Сигизмунда Бека, что «существование, основанное только на чтении лекций, всегда очень неприятное (mißlich)»[419]. Поэтому вероятно, что Кант не мог накопить много денег в тот период и чрезвычайно зависел от постоянного дохода от лекций [420] .

В 1756 году нужно было снова искать профессора логики и метафизики вместо Кнутцена. Кант обратился с письмом к королю, написав, что философия «самое важное поле его усилий» и что он никогда не упускал возможности учить логике и метафизике[421]. Он не получил этой должности. В самом деле, кажется, его письмо так и не дошло до Берлина, а просто было сложено в архив[422]. Кант продолжал пытаться улучшить свое положение и получить должность в Кнайпхофской гимназии, но «не прошел»[423]. Комитет назначил вместо него некоего Вильгельма Беньямина Канерта. Кажется, это случилось в 1757 году, после того как Кант уже четыре семестра преподавал в университете[424]. Должность, на которую претендовал Кант в школе, освободилась 11 октября 1757 года из-за смерти Андреаса Васянского, отца одного из биографов Канта. Не было ничего удивительного в том, чтобы университетский приват-доцент преподавал в местной школе, пока не получит пост профессора в университете. Канерт до того преподавал уже два года в школе в Лёбенихте (Löbenicht), прежде чем получил новую должность. И еще он гораздо лучше подчинялся правилам пиетистского дискурса, чем Кант. Трудно представить, чтобы Кант мог когда-либо написать следующие строки, которые типичны для Канерта (и других пиетистов):

Я признаю вместе с Давидом свои злодеяния, ибо Его благодать велика, и я буду стыдиться с Давидом и буду считать себя недостойным, и вместе с бедным грешником (Zöllner) я обращу глаза свои к небу и буду бить в свою грешную грудь в горьком (wehmütigen) раскаянии и скажу: Боже, прости сего бедного грешника в святое время пришествия! и я вернусь с блудным сыном и скажу: «Отец, я согрешил.»[425]

Вполне предсказуемо, что Кант «не прошел», учитывая отсутствие опыта и необходимой преданности. Возможно, именно потому, что он был «против пиетизма», он и не получил той должности, на которую претендовал.

Конечно, его жизнь состояла не только из работы и неудач. У Канта были хорошие друзья. Среди них был Иоган Готхельф Линднер (1729–1776), которого в то время не было в Кёнигсберге. Михаэль Фрейтаг (1725–1790), Георг Давид Кипке (1723–1779) и Иоганн Даниель Функ (1721–1764), тоже друзья Линднера, играли тогда, возможно, еще большую роль в его повседневной жизни[426]. Гаман, близкий друг Линднера, хорошо знавший остальных, не был так близок к Канту, но принадлежал к тому же кругу знакомых. Кант и Фрейтаг знали друг друга с Фридерицианума. Фрейтаг получил образование в Кёнигсберге и преподавал в соборной школе (Domgymnasium) с 1747 по 1767 год, а потом покинул эту должность, чтобы стать пастором в одной из близлежащих деревень. Он умер в 1790 году. В пятидесятые годы они с Кантом были очень близки.

Кипке был на полгода младше Канта, учился с ним и во Фридерициануме, и в Кёнигсбергском университете, но, в отличие от Канта, стал членом факультета относительно рано[427]. В 1746 году его назначили экстраординарным профессором восточных языков, а в 1755 году перевели на должность ординарного профессора. Вдобавок к специализации в восточных языках Кипке читал лекции по «английскому языку», которые пробудили в его студентах большой интерес ко всему английскому[428]. В 1755 году он перевел «Опыт о человеческом разумении» Локка, который, как считают некоторые, был очень важной для Канта работой на раннем этапе его философского развития[429]. Как бы то ни было, Кипке и Кант в этот период сблизились не только на почве философских интересов, но и в других отношениях[430]. Гаман писал Линднеру в 1756 году:

Вольсон, кажется, живет очень счастливо. Однажды я был с ним в саду Шульца, где нашел магистра Канта, господина Фрейтага и профессора Кипке. Последний теперь живет в их доме и у него собственное хозяйство, благодаря которому он сильно набрал вес. Здесь говорят о рекомендации, которую он дал служанке и в которой всячески ее хвалил, но в конце отметил, что она obstinata и vo-luptuosa. Тем не менее, нужно представить себе его акцент и выражение лица, чтобы понять, что смешного в тех историях, которые о нем рассказывают[431].

По меньшей мере поначалу Кипке, «острый и часто сатирический судья искусств» придавал большое значение элегантности[432]. С 1755 по 1777 год он был государственным инспектором Кёнигсбергской синагоги. Задачей инспектора было следить, чтобы фраза «ибо они преклоняются суете и ничтожеству, и молятся богу, который не в состоянии помочь» в молитве, которую читали в конце каждой службы, не произносилась. Утверждалось, что речь идет о христианах. У Кипке было собственное закрепленное за ним место в синагоге, и он получал жалование в сотню талеров за свою службу[433].

Функ, доктор юриспруденции и младший адвокат в суде, был еще более близким другом Канта, чем Кипке. «С ним он действительно подружился»[434]. «Больше всего он общался с ним» [435] . Боровский рассказывает интересную историю, которая, вероятно, произошла во время каникул между зимним семестром 1755/56 года и летним семестром 1756 года:

Однажды, в первые годы его преподавания, ранним утром мы пошли к нему [Канту] с доктором Функом. Тем утром один студент обещал зайти и заплатить за лекцию. Кант утверждал, что ему на самом деле не нужны деньги. И все же каждые пятнадцать минут возвращался к мысли, что молодого человека все еще нет. Через несколько дней тот пришел. Кант был так разочарован, что когда студент спросил, может ли он быть одним из оппонентов Канта на предстоящей защите, он отказал ему, вспылив: «Вы, может, не сдержите своего слова и вообще не придете на защиту, и таким образом все испортите!»[436]

Защита, о которой идет речь, была защитой «Физической монадологии» Канта 21 апреля 1756 года, где Боровский был одним из оппонентов[437].

Функ был невероятно интересным персонажем, он вел, если можно так выразиться, вольную жизнь. Также он читал лекции по юриспруденции. Гиппель, который учился у него в соответствующий период, признавался, что научился у него большему, чем у более титулованных преподавателей:

Лишь потому, что ему приходилось жить только на свои лекции, он был, несомненно, лучшим из всех преподавателей (магистров). Даже в то время мне казалось, что господа, занимающие какие-то должности на стороне (Nebenstellen), как будто завели любовницу, а то и нескольких, помимо законной жены. Мой добрый Функ, женившийся на вдове профессора Кнутцена, очень известного в свое время, был не без скамейки запасных возле супружеского ложа, но его лекции были столь же целомудренны, как постель священнослужителя[438].

Очевидно, Функ был популярен не только среди студентов, но и «у дам». В этом он заметно отличался от первого мужа своей жены, жившего, как говорят, жизнью «полного педанта»[439].

У Канта и его друзей были разнообразные интересы, и круги, в которых они вращались, не были ни кругами пиетистов, ни даже кругами более консервативных вольфианцев. Не только их взгляды, но и сами их жизни были менее ограниченными. В те годы «Кант не должен был соблюдать строгие диетические правила и мог многое делать просто для удовольствия»[440]. Следующие несколько лет усилили эту тенденцию.

Русская оккупация (1758–1762): «Человек, который истину любит так же сильно, как и тон хорошего общества»

И хотя в Кёнигсберге было относительно тихо, в это время шла война. 29 августа 1756 года Фридрих вошел в Саксонию с армией в 61 000 человек. Последовавшая Семилетняя война дорого стоила Пруссии. Когда прусская армия потерпела от русских поражение при Гросс-Егерсдорфе, пришлось сдать Кёнигсберг. К счастью, в самом Кёнигсберге сражения не проходили. 22 января 1758 года под звон колоколов всех церквей русский генерал Виллим Фермор вошел в Кёнигсберг и занял дворец, который незадолго до этого покинул прусский фельдмаршал. Прусское правительство города вместе с представителями знати и народа вручили генералу ключи от города. Так началась пятилетняя русская оккупация[441]. Вскоре после этого все официальные лица должны были присягнуть на верность императрице Елизавете. Были введены русские деньги и праздники, и в городе назначили русского губернатора.

Русские наткнулись на некоторое сопротивление, по большей части со стороны священников. Те были противниками не только частых браков между русскими и кёнигсберженками (что обычно означало принятие ими православия), но и самого образа жизни русских. Любая русская победа требовала проведения службы в ознаменование и празднование этого события. Один из самых морально строгих священников, проповедник Замковой церкви (Schloßkirche) Даниель Генрих Арнольдт (1706–1775), однажды прочитал проповедь на строки из Книги пророка Михея 7:8: «Не радуйся ради меня, неприятельница моя! хотя я упал, но встану; хотя я во мраке, но Господь свет для меня». Его обвинили в клевете на Ее Величество и пригрозили изгнанием. Хотя он обещал отказаться от этих слов, ему не пришлось этого делать, потому что во время назначенной службы несколько студентов устроили панику, закричав: «Пожар!» в нужный момент. Происходили и другие инциденты. Директор Королевского немецкого общества Георг Кристоф Писански (1725–1790) забыл убрать слово «Королевское» с двери конференц-зала. Общество запретили, и даже библиотеку общества выселили из публичного здания. Но в целом мало что изменилось[442]. Прусские чиновники продолжали делать то же, что и раньше, и все получали то же самое жалованье. Русские особенно любили университет. Армейские офицеры ходили на лекции, а преподавателей приглашали на официальные приемы и балы, на которые их раньше не допускали. В целом, русская оккупация хорошо сказалась на Кёнигсберге[443]. Одни преподаватели держались подальше от русских, а другие с ними подружились. Кант относился к последним. Он никогда не опускался до подхалимажа, как один из преподавателей поэзии, Ватсон, но он ладил с ними.

Русские внесли вклад в изменение культурного климата Кёнигсберга. Было больше денег, их больше тратили. Это признает один из самых близких знакомых Канта, Шеффнер, говоря: «Я отсчитываю подлинное начало роскошной жизни в Пруссии со времени русской оккупации». В Кёнигсберге вдруг стала процветать светская жизнь. Торговцы, разбогатевшие на поставках русской армии, давали большие балы, и Кёнигсберг «стал оживленным (zeitvertreibender) местом»[444].

Для некоторых русская оккупация означала освобождение от старых предрассудков и обычаев. Русские ценили все «красивое» и «хорошие манеры». Резкая разница между знатью и простолюдинами смягчилась. Французская кухня заменила более традиционную в домах состоятельных людей. Русские кавалеры изменили стиль общения, и галантность стала обычным делом. В моду вошло пить пунш. Обеды, балы-маскарады и другие развлечения, почти неизвестные в Кёнигсберге и не одобряемые его религиозными лидерами, проходили все чаще и чаще. Общество «гуманизировалось»[445]. Кто-то, конечно, видел в этой «гуманизации» значительный упадок нравов, но другие рассматривали ее как освобождение. Гиппель говорил о Seelenmanumission, освобождении души от рабства, которое навсегда изменило его отношение к жизни. Он бросил богословие и начал управленческую карьеру[446]. На многих других интеллектуалов оказал такое же влияние новый, более свободный и более светский образ жизни, воцарившийся в Кёнигсберге.

Кант выиграл от этой новой ситуации. Во-первых, его финансовое положение значительно улучшилось в те годы. Он не только учил многих офицеров на своих лекциях, особенно по математике, но и давал им частные уроки (или privatissima), за которые, как он сам говорил, очень хорошо платил[447]. Как бы в награду его часто приглашали на обеды. Во-вторых, он также наслаждался на многих вечеринках компанией русских офицеров, успешных банкиров, зажиточных купцов, дворян и женщин, и особенно кругом друзей семьи графа Кейзерлинга. Последний, предвидя неприятности с русскими, переехал из Кёнигсберга в свое имение в некотором отдалении от города. Однако, как оказалось, русские были больше заинтересованы в том, чтобы раздавать комплименты прекрасной графине, кантовскому «идеалу женщины», и посещать их балы, чем создавать для них проблемы.

У Канта установились особые отношения с Кейзерлингами. Его попросили приезжать в имение и учить одного из сыновей[448]. Его забирал конный экипаж, и Краус сообщает, что на обратном пути у него было время на раздумья о различии между его собственным начальным образованием и образованием знатного человека. Он знал и других офицеров. Много позже, в 1789 году, он получил письмо от некоего Франца, барона фон Диллона, плененного австрийского офицера, который оставался в Кёнигсберге в качестве военнопленного по меньшей мере до 1762 года. Тот писал:

Какая счастливая случайность, я только что увидел Ваше имя в нашей газете и с особым удовольствием узнал, что Вы еще живы и пользуетесь благосклонностью Вашего короля. Я с радостью оглядываюсь на прошлое. Воспоминание о множестве очень приятных часов, проведенных в Вашем обществе, доставило мне истинное наслаждение. У господ Г. и К. и даже в наших клубах я помню тысячи острот, которые, не касаясь ученых вопросов, были очень полезны молодому человеку (каким я тогда был). Коротко говоря, доброжелательность и дружелюбие, с которыми ко мне относились, делают Кёнигсберг для меня ценным и незабываемым[449].

Кант свободно вращался в высшем обществе Кёнигсберга: обществе благородных офицеров, богатых купцов и двора при графе.

Кейзерлинги питали огромный интерес к культуре, особенно к музыке, а в их дворце была самая красивая мебель, фарфор и картины. Графиня интересовалась и философией, и когда-то даже перевела Вольфа на французский, что в значительной степени объясняет, почему Канта так быстро оценили и стали постоянно приглашать на обеды. На них Кант почти всегда занимал почетное место справа от графини[450]. Связь Канта с этой семьей продолжалась больше тридцати лет. Он испытывал огромное уважение к графине, которая была на три года его младше. После ее смерти в 1791 году в примечании к «Антропологии» он назвал ее «украшением своего пола». Между ними, конечно, никогда не было ничего романтического. Социальная пропасть между Кантом и графиней была слишком велика, чтобы даже подумать об этом. Однако графиня представлялась Канту тем типом женщины, на которой он вполне мог бы захотеть жениться, если бы это вообще было возможно.

В то время Кант стал образцом элегантности, блистал на светских мероприятиях умом и остроумием. Он стал «элегантным магистром» (ein eleganter Magister), человеком, который очень заботился о своем внешнем виде и чья максима заключалась в том, что «лучше быть дураком модным, чем дураком не модным». Наш «долг – не производить неприятного или даже необычного впечатления на других»[451]. В 1791 году датский поэт находил «отрадным, что Кант предпочитает несколько преувеличенную элегантность (Galanterie) небрежности в одежде»[452]. Он всегда следовал «максиме», что цвет платья должен следовать природным цветам. «Природа не создает ничего, что не радовало бы глаз; цвета, которые она соединяет, всегда точно соответствуют друг другу». Соответственно, коричневый сюртук требовал желтой жилетки. Позже Кант предпочитал смешанные (meliert) цвета. В рассматриваемый период он был больше склонен к расточительности, носил сюртуки с золотой оторочкой и церемониальную шпагу[453]. Он выглядел совсем не так, как его кёнигсбергские коллеги, тяготеющие к духовенству и пиетизму, – те ходили скромнее, в черном или, самое смелое, в сером[454].

Кант был очень привлекателен внешне: «Волосы у него были светлые, цвет лица свежий, а на щеках даже в старости был виден здоровый румянец». Его взгляд был особенно пленителен. Как воскликнул один современник: «Но где мне взять слова, чтобы описать вам его взгляд! Он будто соткан из небесного эфира, и сквозь него зримо сияет глубокий взор ума, огненный луч которого немного скрыт легким облаком. Невозможно описать завораживающее действие его взгляда и мои чувства, когда Кант, сидя напротив меня, вдруг поднял на меня свои опущенные глаза. Мне тогда казалось, что я смотрю сквозь этот голубой эфирный огонь в святая святых Минервы»[455].

Однако при росте 5 футов и 2 дюйма (1 метр 57 сантиметров) и худощавом телосложении он не был атлетом и не выглядел внушительно. Грудь его была несколько впалой, что затрудняло дыхание, и он не переносил тяжелых физических нагрузок. Временами он жаловался, что ему не хватает воздуха. Хрупкий и чувствительный, он был склонен к аллергическим реакциям. Свеженапечатанные газеты заставляли его чихать. Соответственно, если он верховенствовал в разговоре или в обществе, то не благодаря своим физическим данным, а благодаря обаянию и остроумию. Во многом он воплощал идеал интеллектуала и литератора, сформированный в период рококо в Германии и Франции[456]. Поэтому вполне вероятно, что Кант действительно советовал молодому Гердеру «не чахнуть слишком много над книгами, а скорее следовать его [Канта] собственному примеру»[457].

Сведения о том, насколько важна была элегантность в Кёнигсберге в то время, а особенно для Канта, можно также почерпнуть у Боровского, который сообщает, что на одном из занятий по диспуту, которые вел Кант, студент выдвинул тезис, «что общению вообще и особенно среди студентов должна быть присуща грация (Grazie)». Кант не отверг этот тезис, но пояснил, что распространенное немецкое понятие Höflichkeit, или «вежливость», на самом деле означает «придворные» или «благородные» манеры и, таким образом, связано с определенным сословием. Вместо того, утверждал он, нужно стремиться к определенной «учтивости (Urbanität)»[458]. Другими словами, хотя Кант и «общался с людьми всех сословий и завоевывал подлинное доверие и дружбу», он никогда не забывал о своем происхождений[459]. Таким образом, республиканские идеалы, которые он позднее сформулировал в своих политических трудах, были укоренены в его личной жизни.

Тема элегантности в XVIII веке была неизбежно связана с отношениями между полами. Часто считают, что Кант, который никогда не был женат и который – насколько нам известно – никогда не занимался сексом, почти не общался с женщинами, но это не так. Вдобавок к тому, что он был любимчиком графини Кейзерлинг, Кант общался и с другими женщинами, которые помнили о нем долгое время после расставания. Самой первой была, пожалуй, Шарлотта Амалия из Клингспора. В 1772 году она писала Канту, что убеждена в том, что он по-прежнему ее друг, «как Вы были тогда», то есть во второй половине пятидесятых годов, и заверила его, что извлекла пользу из его «благожелательного наставления», что «в философии истина – это все, и что философ обладает чистой верой». Она поблагодарила его и за то, что он послал ей когда-то «Воспоминания о подруге» (Erinnerungen an eine Freundin) Кристофа Мартина Виланда (1733–1813), и за то, что пытался воспитать ее, еще молодую женщину, при помощи приятной беседы. То, что Кант прислал ей это стихотворение Виланда, дает нам по крайней мере некоторое представление о его отношении к ней[460]. Не менее важно и то, что это стихотворение именно Виланда, чьи стихи нехарактерно остроумны, ясны и легки для немца любого века. Это стихотворение относится к тем, что несут в себе восторженную и сентиментальную платоническую мораль, подчеркивающую скорее воздержание, чем удовлетворение. Сам Виланд позже считал, что такого рода экзальтированное воздержание навредило ему больше, чем могла навредить самая грубая форма разврата. Как к этому относился Кант, мы можем только догадываться. Его утонченное поведение наводит на мысль о чувствах, подобных тем, которые выражал ранний Виланд. Самое важное напоминание в стихотворении подруге – помнить и созерцать «святую мысль», ведь она несет в себе «образ божества: разум» и «высшую силу познания истины».

Когда Гейльсберг говорит, что Кант «не был большим поклонником (Verehrer) женского пола», он не имеет в виду, что Кант смотрел на женщин свысока или что он был женоненавистником, а скорее, что сексуальные похождения не были важны для него как средство самоутверждения. «Он считал, что брак – это желание и необходимость», но никогда не делал последнего шага. Однажды к родственникам откуда-то приехала «хорошо воспитанная и красивая вдова». Кант не отрицал, что с такой женщиной он с радостью разделил бы жизнь; но «он всё подсчитывал доходы и расходы и откладывал решение изо дня в день»[461]. Прекрасная вдова уехала к другим родственникам и вышла замуж там. В другой раз его «тронула молодая вестфальская девушка», сопровождавшая одну знатную даму в Кёнигсберг. Ему было «приятно находиться в ее обществе, и он часто давал об этом знать», но он снова ждал слишком долго. Он все еще думал о предложении руки и сердца, как она уже добралась до вестфальской границы[462].

После этого он никогда больше не думал о женитьбе. Он не ценил и предложений в этом роде от друзей, предпочитая не идти на вечеринку, если была вероятность, что там его ждут увещевания в этом направлении. В ранние годы его преподавания жениться действительно было трудно по финансовым соображениям. Сам он, как говорят, язвительно заметил, что когда женитьба могла быть ему полезна, он не мог себе этого позволить, а когда он мог себе это позволить, она уже ничего не могла ему принести. В этом он был не одинок. Многим ученым в Германии XVIII века пришлось испытать ту же участь и жить безбрачной жизнью просто потому, что они не могли содержать жену и детей. Некоторые находили богатых вдов, которые могли их поддержать, но это были исключения.

Вопрос о том, понимал ли Кант женщин на самом деле, остается открытым. Вполне вероятно, что с возрастом он понимал их все меньше и меньше. Конечно, верно, что его взгляды на социальную и политическую роль женщин были по большей части традиционными, но это не до конца так. На Канта повлияли и более прогрессивные взгляды, а он, в свою очередь, повлиял на них[463]. Учитывая, что во времена Канта не было студенток и что он встречал женщин только в четко очерченных и в основном очень формальных социальных обстоятельствах, вряд ли можно было ожидать большего.

Университетские дела шли своим чередом в годы русской оккупации. Когда в 1758 году умер Кипке и его должность ординарного профессора логики и метафизики освободилась, Кант подал на нее заявление – и снова безуспешно. Вместо него должность отдали Буку, одному из любимых учеников Кнутцена, который преподавал дольше и, возможно, заслуживал ее в большей степени. Заявки подали Бук, Флотвел, Хан, Кант, Иоганн Тизен и Ватсон, но в Петербург передали только имена Бука и Канта. Бука сначала одобрили как самого подходящего кандидата, но из-за возражений Шульца, который был ректором университета в тот год, Канта и Бука обоих рекомендовали как достаточно компетентных[464]. Шульц поддержал Канта только после встречи с ним, во время которой спросил «торжественно: Вы действительно боитесь Бога всем сердцем?»[465] Ответ его, должно быть, удовлетворил, хотя кажется, что Шульц не столько благоволил Канту, сколько не одобрял большинство других кандидатов. В самом деле, можно задаться вопросом, действительно ли он хотел назначения Канта, который казался ему гораздо слабее Бука, или он хотел, чтобы Бук выглядел сильнее на кантовском фоне, выдвигая на должность их обоих, а не одного только Бука. Как бы то ни было, некоторые из других претендентов, такие как Флотвел и Хан, не были приемлемы для Шульца ни при каких обстоятельствах. Академический успех все еще ускользал от Канта.

Кант и Гаман: «Либо очень близкие, либо очень далекие»

Хоть Кант и не был революционером в вопросах гендера или пола, он был нонконформистом в вопросах религии. Это снова показывают события 1759 года. Гаман, входивший в круг знакомых Канта по крайней мере с 1748 года и близкий к нескольким кантовским друзьям, уехал из Кёнигсберга в 1752 году. Проработав несколько лет домашним учителем и набрав немалые долги, он поступил на службу в дом купца Беренса в Риге. К тому времени за годы учебы в Кёнигсбергском университете он успел стать одним из ближайших друзей Иоганна Кристофа Беренса (1729–1792). В 1757 году его по службе отправили в Лондон, где его подстерегали сплошные неудачи и где он растратил еще больше денег и жил чрезвычайно беспорядочной жизнью. Он даже близко сошелся с членами лондонского гомосексуального сообщества. Наконец, охваченный чувством вины, он утратил все свои прежние нравственные и религиозные убеждения. Идеалы Просвещения оказали на него в свое время сильное влияние, но теперь Гаман постепенно, борясь с собой, возвращался к вере в то, что Христос и церковь – единственное спасение не только для него самого, но и для всех. Это «обращение» часто описывается как пиетистский прорыв (Durchbruch) и имеет с ним некоторое сходство. Во многих отношениях, однако, это было скорее возвращение к ортодоксальной лютеранской вере, в которой Писание считается единственным авторитетом, а надежда на спасение исходит только от веры (sola scriptura и solafide). Когда Гаман в марте 1759 года вернулся в Кёнигсберг, после того как его «на удивление хорошо» приняли Беренсы в Риге (и после неудачного предложения руки и сердца их дочери), он был уже другим человеком. Он отказался от идей Просвещения, которые разделял с Беренсом, Линднером и другими, включая Канта, и вступил на путь самого бескомпромиссного фундаментализма, так что старые друзья теперь его не узнавали. Когда летом 1759 года Беренс приехал в Кёнигсберг, он подговорил Канта убедить Гамана отказаться от того, что в глазах мира могло только выглядеть сущей глупостью. 12 июля 1759 года Гаман писал своему брату: «В начале недели я был в компании господина Б. и магистра Канта в „Виндмюле“, где мы вместе обедали в тамошнем заведении. Скажу по секрету, наше общение лишено прежнего доверия, и нам пришлось прикладывать большие усилия, чтобы никак этого не выдать»[466]. Позже в том же месяце Беренс и Кант пришли к Гаману и попытались убедить его перевести несколько статей из французской «Энциклопедии», но безуспешно. Вместо этого Гаман выпалил письмо Канту, которое начиналось так:

Высокочтимый господин магистр,

я не ставлю Вам в вину того, что Вы являетесь моим соперником и пребываете неделями в обществе Вашего нового друга, тогда как он, как мираж, но более как ловкий лазутчик, пару раз лишь на короткое время показался передо мной. Обиду эту я Вам прощу, Вашему другу, однако, я не намерен прощать того, что он сам осмелился ввести Вас в интимность моего дела. Если в этой ситуации Вы являетесь Сократом и если поэтому Ваш друг хочет быть Алкивиадом, то Вам, как известно, для уроков мудрости необходим голос гения. И эта роль вполне подобает мне[467].

Далее в письме Гаман пытался убедить Беренса и Канта, что всякая последовательная философия должна вести к христианской вере, обращаясь в этом за поддержкой к Юму. Философия может привести только к скептицизму, а скептицизм ведет к вере. Разум был дан нам не для того, чтобы сделать нас «мудрыми», а чтобы мы осознали нашу «глупость и невежество» во всех вопросах. Юм утверждал, что мы не можем «съесть яйцо или выпить стакан воды» в отсутствие веры. Поэтому философия ведет к фидеизму.

Гаман употребляет здесь немецкое слово Glaube, а Glaube означает одновременно belief («вера» в смысле убежденности) и faith («вера» в религиозном смысле)[468]. Изобретательно (или извращенно) играя на этой двусмысленности, Гаман задает вопрос: «Если Юму для еды и питья нужна вера, тогда почему он отвергает свой собственный принцип, рассуждая о более возвышенных вещах, чем данные нам в ощущениях еда и питье?»[469] Позже он сказал, что был «полон Юма», когда это писал, и что именно Юм ему это показал. Это упоминание Юма с фидеистическим заключением было также прямой атакой на Канта, лекции которого как раз в то время получили от Юма новый импульс, но в совершенно ином направлении.

После этого эпизода Гаман издал в 1759 году работу, озаглавленную «Сократические достопримечательности»[470]. В ней он, помимо прочего, стремился показать, что Беренс и Кант, как и все их современники, ошибались, пытаясь дать рациональное обоснование опыту. Возвращаясь заново к аргументам из своего письма, он утверждал, что опыт подразумевает веру уже на самом базовом его уровне. «Наше собственное существование и существование всех вещей вне нас должно быть предметом веры, и его нельзя определить как-либо иначе», – утверждал он, и поскольку «существуют доказательства истины, имеющие столь же малую ценность, как и применение, на которое годны сами эти истины, то в самом деле можно верить в доказательство некоторого утверждения, не одобряя само это утверждение»[471].

Гаман считал, что любое последовательное прочтение Юма приводит к тому, чтобы рассматривать его философию как защиту фидеизма[472]. Такая позиция небезосновательна. Юм считал, например, что «чудеса не только входили вначале в состав христианской религии», но «и теперь ни один разумный человек не может верить в последнюю без помощи чуда. Один разум недостаточен для того, чтобы убедить нас в истинности христианской религии, и всякий, кого побуждает к признанию ее вера, переживает в себе самом непрерывное чудо…»[473] Кажется, это хорошо суммирует то, о чем иногда говорилось как о «фидеизме Юма». Юм может рассматриваться – и действительно рассматривался – как принимающий ту точку зрения, что религиозные убеждения нельзя рационально оправдать и именно поэтому они требуют чего-то наподобие «прыжка веры». Таким образом, его критику рационалистической теологии можно считать чисто ортодоксальным протестантским учением. Юм сам спровоцировал такую реакцию, когда отметил:

Такой способ рассуждения тем более нравится мне, что он, как я думаю, может способствовать опровержению тех опасных друзей или тайных врагов христианской религии, которые пытаются защищать ее с помощью принципов человеческого разума. Наша святейшая религия основана на вере, а не на разуме, и подвергать ее испытанию, которого она не в состоянии выдержать, – значит ставить ее в опасное положение[474].

Гаман считал, что Юм подорвал сами основы интеллектуализма и философии Просвещения и что именно поэтому он важен. Он видел в Юме скептика в традиции Бейля. Другие кёнигсбергские друзья Гамана и Канта, а именно Гиппель и Шеффнер, ценили Монтеня, Бейля и Юма именно по этим религиозным соображениям. Никто из них не видел противоречий между скептицизмом и религиозными убеждениями. Напротив, они рассматривали скептицизм как необходимую прелюдию к подлинной религиозной вере. Именно поэтому они считали, что Юм полностью совместим с традиционными религиозными убеждениями.

«Сократические достопримечательности», прославившие Гамана на всю Германию, были не единственным последствием этого эпизода. Гаман не отказался от прямого общения с Кантом. Позже в том же году он послал Канту серию писем, в которых критиковал идею Канта написать учебник по физике для детей и в то же время предлагал свою помощь в его написании[475]. По всей видимости, Кант предложил ему написать такую книгу. Если бы она была когда-либо написана, она была бы – по крайней мере, отчасти – основана на кантовской «Всеобщей истории», хотя Кант мог бы также включить в нее некоторые идеи, выдвинутые в «Физической монадологии». Там, несомненно, предлагалось бы полностью механистическое объяснение мира в соответствии с ньютоновскими принципами и не содержалось бы библейского повествования о сотворении мира. Кант представил бы ему альтернативу и, какой бы в других отношениях ни была физика для детей, это была бы работа на службе у Просвещения. Гаман понял это и, соответственно, отверг саму идею. Кант не должен пытаться «извращать» детей таким образом:

Проповедовать ученым так же легко, как обманывать честных людей; так же нет никакой опасности и никакой ответственности, когда пишешь что-нибудь для ученых, поскольку большинство из них уже так заморочены, что никакой даже самый фантастический писатель уже не сможет заморочить их еще сильнее, крещеный философ должен знать, что для того, чтобы писать для детей, требуется большее, чем фонтенелевское остроумие и прельстительный стиль[476].

Он также указал, что Кант неправ, полагая, что академическому философу так уж легко взглянуть на вещи глазами ребенка.

Или вы просто доверяете детям больше, чем вашим взрослым слушателям, лишь с трудом поспевающим за быстротой ваших мыслей? Поелику кроме всего для вашего проекта необходимо превосходное знание детского мира, то самое, что невозможно получить ни в каких других мирах – ни в галантном, ни в академическом, то все происходящее представляется мне таким необыкновенно чудесным, что я из-за одной только склонности к чуду решился бы прокатиться на деревянной лошадке вашего проекта, хотя и рискую получить синяк под глазом[477].

Гаман настаивал на том, что учебник по физике для детей должен основываться на библейском рассказе о творении, и условием его помощи в написании такого учебника было обращение Канта в христианство гаманского толка. Таким образом, его предложение помощи не было искренним, это была своего рода расплата за то, что Кант пытался его перевербовать. Гаман также поддразнивал Канта идеей о том, что необходимо «быть как дети», то есть христианином. Он сам берет на себя в нескольких местах письма роль ребенка, прося Канта «пожалеть детей»[478].

Неудивительно, что Кант не ответил. Однако Гамана смущало молчание Канта. Одна из причин этого связана с другим интересным событием в Кёнигсберге в 1759 году. Даниель Вейман (1732–1795), страстный поклонник Крузия, защитил 6 октября 1759 года диссертацию на тему de mundo non optimo, чтобы получить разрешение читать лекции в университете. Кант опубликовал объявление о своих лекциях 7 октября, назвав его «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме». Интерес Канта к размышлениям на эту тему можно опознать уже в его черновиках к ответу на вопрос, сформулированный для конкурса Берлинской академии 1753 года[479]. Непосредственным поводом для «Опыта об оптимизме» была диссертация Веймана. Изложив «в некоторой спешке» ряд замечаний, которые, как он утверждал, помогли бы прояснить спор о том, является ли этот мир лучшим из всех возможных миров, он, по сути, пошел в атаку на позицию Крузия, направленную против Лейбница, встав на сторону Мендельсона и Лессинга. Учение Лейбница о том, что Бог создал лучший из всех возможных миров, не было ни новым, ни нетрадиционным. Новым было то, как Лейбниц использовал его в предлагаемом им решении проблемы зла. Согласно Канту, использование этой идеи Лейбницем можно поставить под вопрос, но сама она имеет смысл. Действительно, «не всякое расхождение во мнениях обязывает нас дать подробные разъяснения. Если бы кто-либо стал утверждать, что высшая мудрость могла худшее предпочесть лучшему. то на этом не буду задерживаться. Философию весьма плохо применяют, если ею пользуются для того, чтобы извратить принципы здравого ума, и ей оказывают мало чести, если ее оружие считают нужным пустить в ход против подобных извращений»[480]. Вместо этого Кант стремился доказать, что действительно существует возможный мир, лучше которого никакого нельзя помыслить. Он ни разу не упоминает Веймана, но всем в Кёнигсберге было ясно, кого он имеет в виду. В любом случае Вейман проглотил наживку и опубликовал ответ, который вышел всего через неделю[481]. Ответ вызвал некоторый шум. Кант предпочел смолчать. В письме Линднеру от 28 октября он излагал причины этого:

Недавно над академическим горизонтом появился метеорит. Магистр Вейман попытался в достаточно бестолково и невнятно написанной диссертации против оптимизма произвести торжественный дебют на этой сцене, на которой и так столько же клоунов, сколько в театре Хельфердинга. Его известная нескромность заставила меня отклонить его приглашение выступить в роли ответчика. Но в программе моих лекций, которую я представил уже после появления его диссертации и которую господин Беренс принесет Вам вместе с еще парой небольших текстов, я кратко защищал оптимизм от Крузия, не думая о Веймане. Тем не менее в нем разлилась желчь. В следующее же воскресенье он издал брошюру против предполагаемого нападения на него – полную нескромности, искажений и т. д.

Общественное суждение и очевидная неуместность кулачной драки с Циклопом, не говоря уже о спасении самой брошюры, о которой, вероятно, забыли бы тут же, как только появилось бы возражение на нее, заставили меня ответить наиболее подходящим образом: молчанием[482].

Возможно, Вейман и заслуживал молчания, но едва ли он ошибался, думая, что Кант, нападая на Крузия, отвергает и его диссертацию как недостойную даже обдумывания или упоминания. Одно точно – поскольку диссертация Веймана представляла собой по большей части подытоживание работ Крузия, и поскольку каждому было ясно, что он его последователь, все в Кёнигсберге приняли брошюру Канта за нападение на нового магистра.

Не сказать, чтобы отношения Веймана и Канта много потеряли от этой ссоры. Они и так уже сражались за одних и тех же студентов, и Вейман был успешнее Канта. Андрей Болотов (1738–1833), посещавший лекции Веймана в то время, сообщал, что тот тайно пытался переманить студентов у других преподавателей, и что остальные («все» вольфианцы, согласно Болотову) были настроены против него и усложняли ему жизнь. Пиетист Вейман имел большое влияние на студентов, в результате чего

…многие его студенты отдалились от прежних учителей и, следуя за магистром Вейманом, уже вооруженные теперь лучшими правилами, мыслями и доказательствами, стали настоящими противниками этих преподавателей и больше не терпели поражений в обычных диспутах[483].

Более того, философия, которую проповедовал Вейман, а именно философия Крузия, имела дополнительное преимущество: она «превращала любого, кто к ней приблизится, даже сам того не желая, почти автоматически в христианина»[484]. Болотов тоже «лично созерцал великого или, проще говоря, бестолкового Канта». Он отвергал «вольфизм» Канта, как и вольфианство других кёнигсбергских преподавателей[485]. Покидая Кёнигсберг, Болотов подарил Вейману овчинный тулуп, чтобы тот не мерз[486].

Чего добивался Кант, нападая на позицию Веймана? Можно, пожалуй, сказать, что речь шла о проведении линий фронта. В своей диссертации Вейман изложил свои убеждения, и она определяла повестку дня. Кант выражал сомнения по поводу последовательности и философской ценности такой повестки. Студенты, в то время выбиравшие лекции на предстоящий семестр, тоже знали, что поставлено на карту в этом споре. С одной стороны был новый приват-доцент, намеревавшийся придать новую силу лагерю пиетистов, защищая идеи Крузия; с другой – еще один довольно молодой преподаватель, пытавшийся пересмотреть философию, модифицируя учение Баумгартена в направлении британской философии. Это была еще одна стычка в долгой университетской битве между теми, кто считал философию служанкой теологии, и теми, кто считал ее независимой дисциплиной.

Как и Кант, Гаман не особенно уважал Веймана. Он сообщал:

Я лишь бегло заглянул в его диссертацию, и у меня пропало всякое желание читать ее; я заглянул в аудиторию, где проходила диспутация, и у меня пропало всякое желание слушать. Останься дома, сказал я себе, чтобы не сердиться и не злить других. Но я пошел на защиту диссертации. Господин магистр Кант был приглашен оппонировать, но он отмолчался и вместо этого издал сочинение, приглашающее к его лекционному курсу об оптимизме, которое я сохраню для вас. Он и мне прислал один экземпляр. Я не понимаю его резонов, но его яркие догадки – это слепые щенки, которых сука преждевременно произвела на свет. Если бы опровержение их стоило того, то я бы попытался в них вникнуть. Он апеллирует к целому в своих суждениях о мире. Для этого нам нужно знание, которое больше не состоит из кусочков. Аргументировать от целого к части все равно что аргументировать от неизвестного к известному[487].

Когда Кант не ответил на письмо Гамана об учебнике по физике для детей, Гаман подумал, что с ним обращаются так же, как с Вейманом. Он утверждал, что для него это «оскорбление»[488]. Он набросился на Канта: «Сказать по правде, Вы возгордились. Вы можете как угодно обращаться с Вейманом, но я как друг требую другого отношения. Ваше молчание по отношению к нему трусливее и подлее, чем его глупая критика вашего сочинения. Вы и со мной ведете себя точно так же. Я этого так не оставлю»[489]. Ранее Гаман предсказывал, что в будущем его отношения с Кантом будут либо очень далекими, либо очень близкими[490]. Начиная с этого момента они будут очень далекими, но Кант и Гаман никогда не были очень близки. Это и не удивительно. Удивительно, пожалуй, то, что Кант и Гаман вообще дальше продолжали общаться. С другой стороны, между Вейманом и Кантом не могло быть никаких отношений. Кант нажил себе врага, который с тех пор будет горячо, но мало что понимая, нападать на его работу.

Канта увлекало преподавание – по крайней мере поначалу. К октябрю 1759 года оно стало обременительным. Так, он писал своему другу Линднеру:

Я сижу ежедневно у наковальни моей кафедры и кую тяжелым молотом мои похожие друг на друга лекции в одинаковом такте. Иногда у меня возникает более благородное желание несколько выйти из этой узкой сферы, однако сразу же раздается грозный голос, всегда истинный в своих угрозах, и заставляет меня вернуться без промедления к тяжелой работе.

Тем не менее, учитывая место, где я нахожусь, и небольшое ожидание изобилия, я рад аплодисментам, которыми меня награждают, и преимуществами, которые я из этого извлекаю, и я провожу мою жизнь в мечтаниях[491].

Кант кажется уставшим и несчастным. Тем не менее, письмо могло быть написано в минуту отчаяния, а такие минуты вовсе не обязательно характеризуют взгляд на жизнь в целом.

Гиппель, который был его студентом летом 1758 года и зимой 1758-59 годов – сначала «посетив полный философский курс Бука», лекции Теске по физике, Лангхансена и Бука по математике, Кипке по логике, Флотвела по немецкой стилистике и древнееврейскому языку, занятия греческим с И.Г. Боком и несколько курсов по теологии – мало что говорит о Канте как о лекторе[492]. Хотя он посещал лекции Канта по «философии и физической географии», а также по метафизике, они ему ничем не запомнились. Гораздо больше его впечатлили лекции старика Шульца по догматическому богословию[493]. Находясь под большим влиянием пиетизма, чем Кант, он, вероятно, считал Канта не только слишком сложным, но и вредным. Это не означает, что Кант менее тщательно подходил к подготовке и чтению лекций; он просто не мог позволить себе пренебрегать ими, поскольку от них зависели его средства к существованию. Однако это говорит о том, что его стиль не нравился всем студентам в равной мере[494]. Иоганн Шульц (1739–1805), ставший под конец жизни другом Канта, тоже тогда был студентом. Как и Канта, Шульца подготовили к обучению в университете во Фридерициануме. Ходил ли он на лекции Канта, не совсем ясно. Он не называл себя учеником Канта, когда его позже об этом спрашивали, но Боровский, который должен бы знать о таких вещах, говорит, что он на самом деле был одним из лучших студентов Канта[495]. Как бы то ни было, философия Канта, кажется, начала оказывать влияние на Шульца только в 1770 году. В первые годы преподавания Кант был, возможно, хорошим лектором, но он был одним из многих, и его идеи не были радикально новы.

Близким к Канту студентом в то в время был Иоганн Фридрих фон Функ (1738–1760), который позже умер от истощения в Кёнигсберге. Одна из самых необычных публикаций Канта посвящена его безвременной кончине. Она была написана в виде письма матери Функа, в котором Кант хвалил характер ее сына и использовал его смерть как повод для размышлений о смысле жизни.

Каждый человек намечает собственные планы своего назначения в этом мире. Искусства, которым он хочет научиться, почет и удобства, которых он от этого ожидает в будущем, прочное счастье в супружеской жизни и множество удовольствий или начинаний – таковы картины волшебного фонаря, которые он с такой изобретательностью рисует себе и заставляет в игре последовательно проходить перед своим живым воображением; смерть, замыкающая эту игру теней, виднеется лишь в туманной дали, ее заслоняет и делает незаметной свет, распространяющийся над более привлекательными местами. Мы предаемся подобным мечтаниям, а в это время наша истинная судьба ведет нас совершенно другими путями. Жребий, действительно выпадающий на нашу долю, бывает редко схож с тем, который мы сами себе начертали; на каждом шагу мы обманываемся в своих ожиданиях, пока смерть, все еще кажущаяся далекой, не кладет внезапно конец всей этой игре[496].

Под влиянием таких размышлений мудрый человек обращает свой ум «на свое великое назначение после смерти». «Разумный в своих замыслах, но без всякого упрямства, уверенный в исполнении своих надежд, но чуждый нетерпения, скромный в своих желаниях, ничего никому не приказывая, полный доверия, но ни на чем не настаивая, он ревностен в исполнении своих обязанностей, но с христианским смирением готов покориться велению Всевышнего, если тому будет угодно среди его порывов отозвать его со сцены, на которую он был поставлен»[497]. Мы должны всегда это помнить и привыкнуть размышлять о таких вещах в суете наших ежедневных трудов и отдыха. Скуке, равно как и волнению, спорам и удовольствиям, может скоро прийти конец.

Гердер, студент Канта (1762–1764): «Посвящен, так сказать, в руссиану и юмиану»

Русские покинули Кёнигсберг в 1762 году. Императрица Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года, и ее место занял Петр III, человек недалекий и пруссофил, который лучше чувствовал себя в Гольштейне, чем в России. Горячий поклонник Фридриха, Петр III не только прекратил все враждебные действия, но и заключил с Пруссией союз, чтобы объявить войну Дании (традиционному врагу Гольштейна). Неудивительно, что ему удалось в короткие сроки оттолкнуть от себя практически всех в России, кто имел вес. В Кёнигсберге русский командующий официально снял с себя полномочия, но войска остались там. 28 июня к власти в результате государственного переворота, возглавляемого ее любовником, пришла Екатерина II. Почти сразу же русский командующий объявил, что русские снова являются оккупационными силами. Новая императрица, однако, не была заинтересована в сохранении оккупированных территорий и приказала русским солдатам, которым не платили уже несколько месяцев, вернуться на родину, таким образом фактически аннулировав союз с Пруссией и выйдя из войны. Когда русские ушли, вернулось прусское руководство. Гаман писал Линднеру 10 июля: «В понедельник здесь объявили мир. Вчера вечером собралась администрация. Желание Лаусона исполнилось. Он всегда молился, чтобы профессор поэзии не умер, пока здесь не будет опять прусского руководства». И. Г. Бок умер за два дня до этого, и место профессора поэзии оказалось вакантным. Новым назначением будет заведовать король Пруссии, а не русская императрица.

Опять-таки, как представляется, никаких серьезных проблем, связанных со сменой администрации, не возникло. Кант, во всяком случае, не испытал сложностей из-за перемен. Как раньше он давал privatissima русским офицерам, так теперь он учил прусских офицеров. Его связям с офицерами способствовала небольшая военная школа (école militaire) в Кёнигсберге, роль которой возросла после Семилетней войны. Поскольку Фридрих Великий хотел, чтобы его офицеры были лучше образованы, он требовал, чтобы они учились математике и другим полезным предметам[498]. В феврале 1764 года Гаман писал, что Кант «теперь проводит занятия (Collegium) для генерала Мейера и его офицеров, что приносит ему много чести и преимуществ, потому что он обедает [с генералом] почти каждый день и его привозит экипаж, чтобы читать лекции по mathesis (математике) и физической географии»[499].

Генерал Мейер, командир драгунского полка в Кёнигсберге, был человеком редкой образованности. Кант читал курс лекций по математике и физической географии для нескольких офицеров в его доме. Он часто обедал там, потому что генерал был холостяком, как и Кант. Кроме офицеров, приглашали многих из самых достойных ученых. Мейер очень заботился об элегантности и сурово поглядывал на своих офицеров, если они плохо вели себя за столом. Когда Кант, сидевший напротив генерала, однажды пролил красное вино на в высшей степени изысканный стол, все были потрясены. Генерал, чтобы избежать неловкой ситуации, сам пролил целый бокал и, поскольку речь шла о Дарданеллах, начертил пальцами их контуры в пролитом вине…[500]

Кант стал хорошим другом генерала Мейера. В то же самое время он продолжал ходить к Кейзерлингам и выполнять другие социальные обязательства.

В эти годы жизнь элегантного магистра становилась все более беспокойной и все более мирской. Даниель Фридрих фон Лоссов (1721–1783), генерал гусарского полка в Кёнигсберге, стал важной фигурой в жизни Канта. Он не только часто приглашал Канта в свое имение в Голдапе на восточной границе Восточной Пруссии (примерно в 75 милях от Кёнигсберга), но и просил Канта раздобыть для него бинокли и очки. Кроме того, он весьма ценил советы Канта по поводу назначений на должности полевых проповедников. Кант был невысокого мнения о простых солдатах. Тот, кто мог вынести жизнь солдата, с ее отсутствием независимости, должен был иметь, на его взгляд, низкий (niederträchtiger) характер. С другой стороны, ему нравилось общество более образованных офицеров.

Канта отвлекали и другие вещи, кроме светских дел. Так, он рассказывал Боровскому, что был свидетелем того, как оперировали некоего лейтенанта Дункера, и обсуждал по этому случаю с врачом вопрос об операции слепого, чтобы тот прозрел. Врач

…был готов провести такую операцию при условии, что после осмотра посчитает, что пациент для нее подходит. Компания хороших друзей уже взяла на себя расходы по уходу, пока будет продолжаться лечение. Соответственно, нельзя терять времени. Я смиренно прошу Вас назвать мне имя мальчика из Лихтенхагена, или как там называется то место, о котором мы говорили ранее. [Пожалуйста, скажите мне также] название прихода, к которому принадлежит его отец и, если возможно, имя и местонахождение дворянина или главы администрации, который отвечает за то селение[501].

Интересы Канта были не только и даже не столько филантропическими. Его больше интересовали непосредственные наблюдения за операцией и ее последствиями. Вполне вероятно, что он хотел больше узнать о том, что и как слепорожденный увидит в первую очередь. Знаменитая задача Молинё интересовала и Канта в Кёнигсберге[502].

Гердер приехал в Кёнигсберг в августе 1762 года[503]. Рекомендованный Гаманом, он сначала работал в книжном магазине Кантера, почти целыми днями читая, и вскоре Кантер заметил талантливого молодого человека, заслуживающего помощи и поддержки. По-видимому, Кантер попросил Канта позволить Гердеру ходить на его лекции бесплатно. После экзамена, на котором Кант обнаружил, что Гердер достаточно хорошо подготовлен к университетским занятиям, ему разрешили посещать лекции. Как сказал сам Гердер, он изучал «у магистра Канта в особенности различные разделы философии, филологию у профессора Кипке, богословие в его различных областях у доктора Лилиенталя и Арнольдта»[504]. Он посещал и лекции Теске по физике. В самом деле, в то время они были для него, пожалуй, самыми важными [505] .

В то время Кипке жил уже не вместе с Кантом, а далеко за городом (в Форштадте), где выращивал морковь и лук и торговал ими со своего огорода[506]. Кант жил и преподавал в так называемом Магистерском переулке (Magistergasse или Magisterstraße), гораздо ближе к университету[507]. По традиции на этой улице жили многие университетские преподаватели. Можно предположить, что Кант не выращивал ни лука, ни моркови; будучи гражданином и академического, и элегантного миров, он не имел ни времени, ни желания этим заниматься. Он наслаждался жизнью элегантного магистра. Иной раз, перебрав с беседами и вином, он не мог самостоятельно «найти проход (Loch') в Магистерский переулок»[508].

Когда приглашений на обед не поступало, Кант обедал у Герлаха, в «бильярдной в Кнайпхофе», рядом с которой жил. Боровский указывает, что в «молодые годы он выходил после обеда, закончив лекции, в кофейню, беседовал там о событиях дня или играл в бильярд. В то время он также любил играть в ломбер на званых ужинах по вечерам, потому что считал, что игра оживляет ум»[509]. Затем следовала долгая прогулка, часто в компании друзей или студентов, которых он приглашал присоединиться к нему после лекций. Опять же, темы разговоров не обязательно были научными, а варьировались гораздо шире[510]. Вернувшись домой, он продолжал работать, по большей части читать. Конечно, по вечерам его часто приглашали в гости к друзьям и знакомым, поэтому ему иногда и было трудно найти дорогу домой.

Гердер, в целом соглашаясь с рассказом Боровского о преподавательсской деятельности Канта, писал, что его

…лекции были самым интересным общением. Так же, как он проверял выводы Лейбница, Вольфа, Баумгартена, Крузия и Юма и следил за действием законов природы, открытых Кеплером, Ньютоном, физиками, он интересовался появляющимися тогда сочинениями Руссо. а также каждым ставшим ему известным открытием в области естествознания, отдавал ему должное и все время возвращался к непосредственному знанию природы и моральной ценности человека[511].

Канту было 38 лет, когда Гердер у него учился, и Гердер всегда думал, что это были лучшие годы Канта. Спустя много лет после их ссоры Гердер восхищался: «больше тридцати лет назад я знал молодого человека, самого создателя критической философии, и ходил на все его лекции, на некоторые по нескольку раз, в годы его величайшего расцвета»[512]. Он

…обладал веселой бодростью юноши. Его открытое, как бы созданное для мышления чело несло печать просветленности, из его уст текла приятная речь, отличавшаяся богатством мыслей. Шутка, остроумие и юмор были средствами, которыми он всегда умело пользовался, оставаясь серьезным в момент общего веселья. Его лекции носили характер приятной беседы; он говорил о каком-нибудь авторе, но думал за него сам, развивая дальше его мысли, при этом ни разу за три года, в течение которых я слушал его ежедневно, я не заметил у него ни капли заносчивости. У него был противник, стремившийся его опровергнуть.[513]

Гердер подчеркивал, что Канта интересовала только истина, что он не желал участвовать ни в каких сектах и партиях и не искал простых последователей. Кроме Веймана, у него, по-видимому, не было врагов. Философия Канта «пробуждала самостоятельную мысль»[514]. Он был человеком мира. «Естественная история и жизнь природы, история народов и человека, математика и опытное знание были теми источниками, откуда он черпал своею всеоживляющую мудрость»[515].

Гердер преувеличивал. Он писал скорее агиографическое, чем биографическое сочинение. Тем не менее его рассказ об этом периоде не столь уж ошибочен. Другие думали так же. Так, другой студент, Христиан Фридрих Йенш (1743–1802), поддержал Гердера, рассказав

…как интересно было слушать лекции Канта. Полный энергии, он появлялся и говорил: «Здесь мы остановились в прошлый раз». Он так глубоко и живо усвоил свои главные идеи, что жил теперь в них и в соответствии с ними все время; и часто почти не обращал внимания на учебник.

Он читал лекции по Баумгартену. Его экземпляр весь был испещрен заметками. Юм, Лейбниц, Монтень, английские романы Филдинга и Ричардсона, работы Баумгартена и Вольфа упоминались Кантом как работы, из которых он узнал больше всего. Он высоко ценил «Тома Джонса»[516].

Гердер говорил и о том влиянии, которое на него оказал Кант. Его «захватило изящество изложения Канта и охватила (umschlungen) диалектическая паутина слов, в которой он забыл о себе»[517].

Сохранились некоторые конспекты Гердера, сделанные на лекциях Канта[518]. Из очень кратких и неполных конспектов по логике мы узнаем, что стоики «преувеличивали добродетель» и что «философ не может быть вольфианцем и т. п., потому что он должен думать самостоятельно. Вольф и Крузий сами должны были все формулировать и доказывать. Хотя у них перед глазами были примеры таких ошибок, они все же отстаивали собственные ошибки». Кант защищал эклектику, говоря: «мы возьмем все хорошее, откуда бы оно ни исходило», и говорил о «благородной гордости думать самостоятельно и распознавать в первую очередь собственные ошибки». Хотя, прежде чем искать красоту, мы должны искать истину, говорил он студентам, тем не менее «во всяком знании нам нужны красивые вещи, иначе оно отвратительно»[519]. Гердеровские записи лекций по математике мало говорят нам о взглядах Канта, а просто следуют учебнику, а заметки по физике показывают, что Кант все еще занимался проблемой делимости математического и материального пространства, обвиняя учебник в том, что там путают два вида пространства. Обе темы, кажется, мало интересовали Гердера, и его записи о них не содержат ничего интересного[520]. В этом отношении они резко контрастируют с записями лекций по моральной философии и метафизике, очень подробными и интересными[521].

Заметки по моральной философии показывают, что Кант действительно считал основой морали нравственное чувство. Он рассказывал о Хатчесоне и утверждал, что «нужно исследовать чувство естественного человека, оно лучше, чем наше искусственное: Руссо искал это чувство»[522]. «Высший закон нравственности гласит: действуй согласно природе. Мой разум может ошибаться; а мое нравственное чувство – только когда я придерживаюсь обычая вопреки естественному чувству»[523]. Он спрашивал: «Значит ли это, что мы можем установить нравственный закон без Бога?» И отвечал: «Да, конечно». В действительности его легче найти в нашей природе: «культура нравственных чувств должна предшествовать культуре послушания»[524]. «Можно ли терпеть атеистов в обществе?» Смотря по обстоятельствам: если они основывают свой атеизм на нравственных началах, они опасны и их нельзя терпеть; если их атеизм основан на логических причинах, то они «не опасны для общества»[525]. Поэтому Спинозу не следовало проклинать. «Должна ли христианская этика предшествовать философской?» Нет, наоборот! Когда «пиетисты делают идею религии главной во всех разговорах и рассуждениях, в то время как из их общего поведения можно заключить, что эта идея потеряла чувство новизны, это всего лишь болтовня»[526]. Спартанцы позволяли своим женщинам ходить голыми, «пока им не исполнялось девять, мальчикам – до тринадцати, наши искусственные добродетели химеричны и сами становятся пороком, когда то, что они скрывают, объявляется порочным»[527].

Общительность (Umgang) – это истинная соль жизни, и она делает достойного (würdige) человека полезным; когда ученые не способны к общению, то это результат или их усердия (assiduitas), или презрения к обществу. Последнее основано на недостатке знания мира и ценности учености. Ученый должен уметь общаться со всеми сословиями, потому что он стоит вне любых сословий[528].

Руссо играет важную роль в этих лекциях, и не только из-за литературных предпочтений самого Гердера. Кант и сам к тому времени попал под влияние Руссо. В известных автобиографических размышлениях того периода в заметках Канта к его же «Наблюдениям над чувством прекрасного и возвышенного» (Bemerkungen zu den Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen) он рассуждает:

Сам я по своей склонности исследователь. Я испытываю огромную жажду познания, неутоляемое беспокойное стремление двигаться вперед или удовлетворение от каждого достигнутого успеха. Было время, когда я думал, что все это может сделать честь человечеству, и я презирал чернь, ничего не знающую. Руссо исправил меня. Указанное ослепляющее превосходство исчезает; я учусь уважать людей и чувствовал бы себя гораздо менее полезным, чем обыкновенный рабочий, если бы не думал, что данное рассуждение может придать ценность всем остальным, устанавливая права человечества[529].

Эти «Заметки» были написаны почти сразу после публикации «Наблюдений». По ним видно, насколько Кант находился под впечатлением от Руссо – он считал, что должен «читать Руссо до тех пор, пока меня уже не будет отвлекать красота его слога, и только тогда я начну читать его с пониманием»[530]. Руссо проявил такую «необыкновенную остроту ума, такой благородный гений и такую чувствительную душу», что, пожалуй, никогда не было писателя, которого можно было бы с ним сравнить. Это положительное впечатление, однако, почти сразу же сопровождается «отчуждением, вызванным странными и противными здравому смыслу мнениями, столь сильно расходящимися со всем общепринятым»[531].

Соответственно, Кант скоро стал критически относиться к Руссо. Хотя он какое-то время следовал методу Руссо, и хотя «Эмиль» Руссо повлиял на философские вопросы, которыми он занимался во второй половине шестидесятых, Кант не был его рабским последователем. «Заметки» Канта показывают, что он считал метод Руссо важным для учения о добродетели и считал, что Руссо может помочь улучшить древних.

Тем не менее Руссо был важен для Канта в начале шестидесятых годов и по философским, и по личным причинам. Грин и Кант, должно быть, довольно часто говорили о Руссо. Руссо повлиял на характер Канта, который он начинал формировать. Руссо «исправил его». Возможно, не будет преувеличением сказать о «сократическом повороте» Канта, произошедшем в тот период. Однако в уведомлении о его лекциях по этике в 1765 году Руссо даже не упоминается[532].

Руссо, возможно, и был первым, кто «открыл в многообразии человеческих образов глубоко скрытую природу человека и тот скрытый закон, согласно которому, по его наблюдениям, провидение находит свое обоснование», но это не значит, что Кант считал, будто Руссо описал эту скрытую природу верно[533]. Хатчесон, Шефтсбери и Юм были лучшими проводниками в этом отношении – по крайней мере, так думал Кант в 1765 году.

Самые подробные и тщательные записи Гердер делал на лекциях Канта по метафизике. Они дают очень хорошее представление о том, что думал Кант в тот период: «принцип Крузия» – все, что есть, должно быть в каком-то месте и в какое-то время – убог и неистинен[534]. Метафизика должна быть не только обстоятельной, но и красивой[535]. Местами конспект очень прямолинеен. Так, «Вольф ошибается», и «Крузий ошибается», и «Баумейстер – жалкий толкователь Вольфа»[536]: возможно, «философия Мальбранша лучше философии Лейбница»[537]; но именно пространство «должно быть первым актом божественного всеприсутствия, через которое вещи вступают в связь (nexus)»[538]. С другой стороны, «status post mortem (посмертное состояние) очень вероятен, [ведь] все состояние мира есть ничто без разумных существ; разумные существа же, которые прекращают быть, суть как если бы их никогда не было» и так далее[539].

Кант очень сжато излагал различные концепции, аргументы, объяснения и гипотезы, а также собственные теории. Разные мысли быстро сменяли друг друга, и, должно быть, молодым студентам было трудно за ним успевать. Таким образом, кантовское влияние на студентов отчасти было связано с их ощущениями от его лекций. Они пришли к убеждению, «что самые важные вещи говорятся о вещах чрезвычайной срочности: о вещах, которые [они] любой ценой должны понять», но, к их огорчению, они не могли их понять, и поэтому занимались тем, что стремились достичь их понимания[540]. Сам Гердер нашел другой выход. Он писал Каролине Гердер:

Моя душа не могла остаться здоровой в этом царстве смерти, безжизненных понятий без основ и оснований. После каждой лекции по метафизике я выбегал на воздух читать какого-нибудь поэта – или читал Руссо или подобного писателя, чтобы пробудиться и избавиться от этих впечатлений, поскольку они ранили меня[541].

В это время Гердер написал черновик «Опыта о бытии», который, хоть его часто и считали чисто гердеровским текстом, вероятно, ближе к идеям Канта того времени, чем традиционно считается[542]. Гердер: «Бытие не может быть доказано – существование Бога не может быть доказано – никакой идеалист не может быть опровергнут – все экзистенциальные высказывания, наибольшая часть человеческого познания не может быть доказана – напротив, все неопределенно; нет! не неопределенно, [хотя и] не доказуемо…»[543] До нас дошел ряд стихотворений, в которых Гердер излагал идеи Канта и Руссо в стихах. По меньшей мере одно из них Кант даже позволил Гердеру прочесть на своей лекции[544].

Вряд ли можно сомневаться в том, что Кант был вдохновляющим лектором в то время. Не может быть сомнений и в том, что он хотел обучить своих студентов не только философским теориям, но и научить их жить, советуя вести определенный образ жизни. Тогда он считал, что философские размышления должны занимать в жизни важное место, но это не все и, возможно, даже не самое важное. Изящество и удовольствие от прекрасного в природе и литературе были для него важнее сухих книжных знаний. Гердер тоже обращает на это внимание, описывая Канта как «наблюдателя общества», который ищет «великое и прекрасное в людях и в человеческих характерах, темпераментах и побуждениях полов, в добродетелях и, наконец, в национальных характерах». Он хвалит тонкие взгляды и наблюдения Канта в психологических вопросах, называя его «немецким Шефтсбери»[545]. Гердер снова преувеличивает, но его преувеличение все же добавляет дополнительную грань к нашему пониманию интеллектуального темперамента Канта. Кант не был сухим физиком и метафизиком, как можно было бы ожидать, читая его латинские диссертации. Кант определенно был европейцем по своим взглядам. Он не только читал и ценил современных немецких, французских и английских писателей, но и пытался применить их теории на практике. Более того, его жизнь сама обладала определенным литературным колоритом. Он стремился быть литератором, а не просто ученым, и это отличало его от большинства коллег по университету.

Гердер, напротив, был застенчив, замкнут и лишен светских манер. Друзей у него было немного, хотя он был близок к Гаману и учился у него литературе, богословию и английскому языку. Гиппель, который надолго уезжал в Россию, вернулся в Кёнигсберг примерно в то же время, когда Гердер впервые туда приехал. В путешествии Гиппель понял, что он не создан для богословия, и начал вести куда более светскую жизнь. Ему не нравился Гердер – или, по крайней мере, он не воспринимал его всерьез. Он постоянно высмеивал этого студента Канта и друга Гамана и пренебрегал его первыми литературными трудами[546]. Подобно Канту, Гаману и Гердеру, Гиппель тоже имел литературные амбиции и, подобно им, был склонен к сентиментальности. Но напыщенный, эмоциональный и преувеличенный стиль Гердера был ему не по вкусу. Кант был снисходительнее, надеясь, что энтузиазм Гердера с возрастом утихнет.

Кант также испытывал сомнения относительно подхода Гердера к жизни. Когда тот уехал из Кёнигсберга, Кант велел ему «не чахнуть слишком много над книгами, а следовать его [Канта] собственному примеру. Он [сказал, что он сам] очень общительный (gesellig) и что только в мирских делах можно образовать себя. (И действительно, магистр Кант был тогда галантнейшим (galanteste) человеком в мире, носил сюртук с оторочкой и postillion d’amour и ходил на все званые вечера.)»[547]Гаман писал о том же периоде:

…охваченный водоворотом светских развлечений, он [Кант] держит в уме множество работ: [работу о] морали, статью о новой метафизике, отрывок из физической географии и множество мелких идей, из которых я тоже надеюсь извлечь пользу. Выйдет ли из этого хоть что-нибудь, все еще под вопросом[548].

Кант «большей частью проводил обеды и вечера в обществе вне дома, нередко принимал участие в карточных играх и возвращался лишь около полуночи. Если он не был приглашен на обед, то обедал в ресторане в обществе нескольких образованных людей. Именно там он встретил. фон Гиппеля и тогда они узнали друг друга лучше, и в это время они часто встречались»[549]. Другими словами, Кант был центральной фигурой в кёнигсбергских светских кругах. Он подавал большие надежды, но оставалось под вопросом, воплотит ли он их в жизнь. Гаман счел необходимым заверить Мендельсона в Берлине, что «Кант – человек, который истину любит так же сильно, как и тон хорошего общества»[550]. Однако сам Гаман был далеко в этом не уверен. Некоторые друзья Канта вели вольный образ жизни, и это, казалось, влияло на Канта. Гаман ощущал, что Кант может пойти как тем, так и иным путем: он может полностью потеряться в развлечениях света или же извлечь что-то более прочное из своих «ярких догадок». Из «дикого» философа может получиться что-то достойное. А может и нет.

Философские работы Канта того времени: «Следы его духа»

К тому времени, когда Кант начал преподавать в университете, он уже опубликовал ряд книг, диссертаций и статей. В 1756–1762 годах он издал только три брошюры, рекламирующие его лекции, и один очерк личного характера. Это были «План лекций по физической географии и уведомление о них» (Пасха 1757 года), «Новая теория движения и покоя» (Пасха 1758 года), «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме» (осень 1759 года), и «Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха фон Функа» (1760 год). Все это были работы по случаю. Они дают нам некоторое представление об интересах Канта в то время, но едва ли вносят существенный вклад в философию – да и цели такой у них не было. Они предназначались для местного контекста, а не для того, чтобы упрочить за ним статус философа. На самом деле, последовавшая за этим повышенная продуктивность Канта отчасти, возможно, была связана с Иоганном Якобом Кантером (1738–1786), предприимчивым книготорговцем, который начал издавать в это время книги и нуждался в новых публикациях[551].

Для сравнения, в конце этого периода жизни Кант опубликовал пять гораздо более значительных работ, не только предназначенных для более широкой аудитории, но и призванных стать оригинальным вкладом в философскую дискуссию того времени. Это «Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма» (1762), «Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» (1763), «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога» (1763), «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (1764) и «Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали» (1764), или так называемый «Очерк на премию». Кроме этих основных работ, Кант также издал короткий «Опыт о болезнях головы» в Königsberger Gelehrte und Politische Zeitungen в феврале 1764 года, а также рецензию на книгу, в которой предлагалась теория появления в небе 23 июля 1762 года «шаровой молнии». Эта рецензия была опубликована в марте 1764 года в том же журнале[552]. Таким образом, этот период жизни Канта закончился так же, как и начался: бурной литературной деятельностью.

Большая часть этих работ была написана после октября 1762 года, то есть после того, как русские покинули Кёнигсберг. Кажется, что Кант возобновил свою деятельность ровно с того момента, где остановился, когда русские вошли в город, и теперь снова начал добиваться более широкого философского признания в Германии. Первая из этих «послерусских» публикаций не особенно отличалась от брошюр, рекламирующих его лекции. На самом деле она, скорее всего, и была изначально задумана как такая брошюра. Кант описал «Ложное мудрствование» как «плод нескольких часов» труда, и сообщил, что его главная цель состояла в том, чтобы представить некоторые материалы, которые он не мог подробно рассмотреть в своих лекциях по логике[553]. Работа, вероятно, была завершена к началу осени 1762 года. Во всяком случае, Гаман уже цитирует ее в пассаже, написанном 17 ноября[554]. Эту работу нельзя назвать особо оригинальной. Тезис о том, что теория силлогизмов Аристотеля слишком усложнена, был уже хорошо известен. Большую часть того, что говорит здесь Кант, уже можно было прочесть у Вольфа, Томазия, Мейера и Крузия[555]. Не следовало, впрочем, ожидать большего от развернутой брошюры, рекламирующей его лекции.

«Очерк на премию» был написан для конкурса, который проводила Берлинская академия. Вопрос заключался в том, «допускают ли метафизические истины вообще, и первые начала theologiae naturalis и нравственности в частности, ясное доказательство в той же степени, что и геометрические истины; и если они такого доказательства не допускают, то какова же собственная природа их достоверности, до какой степени такая достоверность может быть установлена и достаточна ли эта степень для полного убеждения»[556]. Вопрос был опубликован в июне 1761 года, но Кант начал работать над ним позже и отправил исследование на конкурс в самый последний момент (31 декабря 1762 года). Кроме того, он сам отмечал, что это был далеко не законченный текст[557]. Это логично. Поскольку русская оккупация продолжалась до начала июля 1762 года, и поскольку русские, несмотря на их большое дружелюбие, вряд ли смотрели бы с благосклонностью на члена университета, который ведет дела с врагом, он, вероятно, принялся за эту работу только после того, как Кёнигсберг вернулся в руки Пруссии[558]. Первую премию в итоге получил Мендельсон, но исследование Канта было признано почти равным по достоинству. По правде говоря, оно даже рядом не стоит с гораздо более проработанным трудом Мендельсона. Возможно, тут отчасти сыграли роль политические мотивы – академии надо было наградить кого-то из Кёнигсберга.

Исследование Канта представляло собой более радикальный отход от традиционной немецкой философии, и это тоже могло сыграть свою роль. Мендельсон отвечал на вопрос Академии утвердительно на традиционный вольфианский (или скорее баумгартеновский) манер. Кант же следует Ньютону. В самом деле, он открыто утверждает, что его метод – ньютоновский и что математическая достоверность отличается от философской. Хотя одна не больше другой, но их методы совершенно разные. В то время как математика может следовать синтетическому методу, метафизика обязана следовать аналитическому. Условным дефинициям, составляющим основу математического построения, нет места в философии. Философия должна идти аналитическим путем. Построение и созерцание здесь недоступны. Метафизик должен брать понятия, как они даны в опыте, и анализировать их. Тем не менее в метафизике существуют примеры достоверного знания. Нет ничего удивительного, что они оказываются его собственными аргументами, которые он ранее приводил в «Новом освещении». Удивительнее, быть может, то, что Кант при этом убежден, что в метафизике нравов достигнуто гораздо меньше, чем в остальной метафизике. В самом деле, название последнего параграфа этой работы выражает его убеждение в том, что «первым основаниям морали в их настоящем состоянии еще не доступна требуемая очевидность». Такая формулировка резко контрастирует с предпоследним разделом, который должен был установить, что «первым основаниям естественной теологии доступна величайшая философская очевидность». Кант заключает в последнем разделе своего исследования,

…что хотя и возможно достигнуть высшей степени философской очевидности первых оснований нравственности, но прежде всего должны быть точнее определены высшие основные понятия обязанности, и в этом отношении недостатки практической философии еще более значительны, чем недостатки умозрительной философии, поскольку еще должно быть выяснено, только ли познавательная способность или же чувство (первое, внутреннее основание способности желания) имеет решающее значение для первых принципов нравственности[559].

Причина этого утверждения, кажется, кроется в недостатке ясности по поводу формальных принципов нравственности. Кант утверждает, что хотя мы знаем, что принципы естественной теологии являются принципами разума, мы не знаем этого о моральных принципах. Он говорит, что философы только недавно поняли, что способность истины есть познание, тогда как моральная способность – это «чувство» или «ощущение». Именно «чувство» открывает нам, что нечто является добром. Он утверждает, что важно не смешивать то и другое. Кант здесь склоняется к тезису, что в морали чувства являются основанием и что перед рассудком может только стоять задача прояснения моральных понятий и того, как они возникают из «неразделимого чувства добра». Он утверждает, что «если добро есть нечто простое, то суждение это есть добро совершенно недоказуемо и будет непосредственным действием сознания чувства удовольствия вместе с представлением о предмете». Он также утверждает, что в нас на самом деле имеется множество простых ощущений добра и что мы должны поэтому признать множество аналитически неразложимых представлений о добре. Они приводят, согласно Канту, к определенным материальным принципам нравственности, которые являются необходимым условием любой конкретной обязанности. «Хатчесон и другие, положили здесь начало прекрасным рассуждениям»[560]. Кант, должно быть, также имеет в виду «приятное чувство одобрения» Юма[561], которое испытывает незаинтересованный зритель, который много рассуждал и провел много прекрасных различий. Таким образом, рассуждения Канта о материальных принципах морали в значительной степени выводятся им из британских источников.

Однако для Канта этих материальных, основанных на чувстве принципов недостаточно. Он считает, что они нуждаются в первичных формальных принципах, которые являются необходимым условием нравственного поведения в целом[562]. Кант говорит, что «после долгого размышления над этим предметом» он знает, что это за первые формальные принципы. Это основные принципы вольфианской этики совершенства: «Делай совершеннейшее из возможного для тебя» и «не делай того, что с твоей стороны было бы препятствием к возможно большему совершенству». Кант не уверен, откуда исходят эти формальные принципы, из ощущения или из познания. В этом состоит основная проблема, которую еще только нужно решить, прежде чем можно будет «достигнуть высшей степени философской очевидности первых оснований нравственности»[563].

В это время Кант, кажется, считает, что хотя мы очень мало знаем о моральной обязанности, мы можем многое знать о Боге. Принципы естественной теологии имеют высшую философскую достоверность. Принципы же метафизики нравов такой достоверностью не обладают – по крайней мере так говорит Кант. Это вполне соответствует его «Единственно возможному основанию для доказательства бытия Бога», написанному примерно в то же время. Кант заканчивает книгу словами: «Безусловно необходимо убедиться в бытии Бога, но вовсе не необходимо в такой же мере доказывать это»[564]. Нет никаких оснований полагать, что Кант был неискренен, говоря это. Хотя он решительно возражал против определенного рода богословия, он верил в то, что Бог есть. Более того, он был убежден, что предложил лучшее – и даже единственное – доказательство. Позже он, по-видимому, потерял веру как в свое доказательство, так и в Бога. Как свидетельствовал его друг в старости Карл Людвиг Пёршке: «Кант часто уверял меня, что даже когда он уже был магистром в течение длительного времени, он не сомневался ни в одной догме (Satz) христианства. Мало-помалу, одна за другой, они отпадали»[565].

«Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» – еще одна важная работа тех лет. Кант, вероятно, закончил ее к июню 1763 года, и она была опубликована в том же году. В ней Кант выступает против использования математического метода в философии, в то же время утверждая, что математику можно с пользой применять в философии. Он различает логическую противоположность, или противоречие, и реальную, или конфликт сил. Ничто, что содержит логическое противоречие, существовать не может. Соответственно, всё, что противоречиво, в логическом смысле есть ничто. Однако предмет, содержащий реальную противоположность, возможен. Пример тому – непроницаемость. Это «отрицательное притяжение», или сила, посредством которой тело мешает другому телу занять то место, которое оно занимает. Кант приводит и другие примеры, взятые из психологии и морали, чтобы показать, что имеет смысл говорить об отрицательных величинах. Существует множество объектов, которые содержат противодействующие друг другу силы, даже если кажется (поскольку эти силы уравновешивают друг друга), что ничего не происходит. Однако чтобы привести в движение нечто, основанное на этих противоположных силах, может быть достаточно одной лишь искры.

Все это, как кажется, вполне согласуется с его прежней системой, согласно которой внешнее влияние может пробудить внутреннее изменение. В самом деле, эту работу можно рассматривать как дальнейшее разъяснение этой точки зрения. Объяснение реальных оснований (Realgründe), по-видимому, опять основано на Баумгартене, и оценка функции живых сил кажется той же, что и прежде[566]. Реальные основания являются внутренними, не внешними. Есть нечто «великое и. очень верное» в мысли Лейбница, что «силой своего представления душа охватывает всю Вселенную»[567]. Тем не менее кантовское различие между реальными и идеальными основаниями задумано как отличное от того же различия у Крузия и Вольфа. Реальные основания – это те основания, которые не просто следуют закону противоречия. Они познаются не посредством суждений, а посредством понятий. Эти понятия можно свести к «простым и далее уже неразложимым понятиям о реальных основаниях, отношение которых к следствию уже никак нельзя сделать понятным»[568]. Здесь проходит предел познания всякой причинности.

Кант впервые четко ставит вопрос об истинности отношения причинности: «Как должен я понять, что, благодаря тому что есть нечто, есть также и что-то другое»[569]. Это отношение не может быть логическим или только эпистемологическим (как идеальное основание Крузия). Должно быть реальное основание, но вопрос в том, каково оно. Возможно, мы никогда не узнаем. Только анализ покажет. Кант обещает провести такой анализ. Он не удовлетворится такими «словами, как причина и действие, сила и действование». Он попытается показать, что можно выразить «отношение реального основания к чему-то, что оно полагает или устраняет, посредством понятия, которое, если разложить его, можно, правда, привести к более простым понятиям о реальных основаниях, однако лишь таким образом, что в конце концов все наши познания об этом отношении сведутся к некоторым простым и далее уже неразложимым понятиям о реальных основаниях»[570].

Это точка зрения, с которой лейбницианец мог бы вполне прекрасно ужиться. В любом случае антилейбницианства, которое многие исследователи видели в этой работе, тут попросту нет. Реальные основания всех понятий должны покоиться на «деятельности нашего духа. Вещи внешнего мира могут, конечно, содержать в себе условия, при которых они так или иначе обнаруживаются, но они не заключают в себе той силы, которая их действительно порождает»[571]. С другой стороны, эта работа явно предвещает последующее принятие Кантом критики причинности Юма. В этом не нужно видеть никакого противоречия. Мендельсон чуть ранее утверждал, что анализ причинности Юма совместим с точкой зрения Лейбница, и Кант, возможно, придерживался того же мнения[572].

Хотя «Единственно возможное основание» – вероятно, самая важная книга Канта этого периода – вышла в 1763 году, она восходит к гораздо более раннему времени. Действительно, ее истоки можно проследить по крайней мере к пятидесятым годам, когда Кант работал над космогонией. Зачаточная версия аргументации этой работы уже присутствует в «Новом освещении». Как пишет сам Кант: «Мысли, излагаемые мной здесь, – плод долгого размышления, но способ их изложения носит на себе отпечаток несовершенной разработки, поскольку различные занятия не оставляли мне нужного для этого времени»[573]. Нетрудно догадаться, на какие «занятия» ссылается Кант. Хотя, возможно, у него были и другие философские проекты, здесь речь по большей части о социальных обязательствах[574]. Кант совершенно точно закончил «Единственно возможное основание» к середине декабря 1762 года. До этого он, вероятно, какое-то время уже работал над этим текстом. Боровский сообщал, что перед публикацией Кант целый семестр читал лекции о «критике доказательств существования Бога» [575].

В «Единственно возможном основании» Кант стремится показать, что аргумент от замысла, или физико-теологическое доказательство существования Бога, недостаточен. В лучшем случае он может доказать Бога как ремесленника, но не Бога как творца самой материи. Он также отвергает аргументы Декарта и Вольфа, которые пытаются доказать существование Бога при помощи одних лишь понятий. Онтологический аргумент, как его сформулировал Декарт, не работает, потому что «существование вообще не есть предикат»[576]. Аргумент Вольфа, основанный на эмпирическом понятии существования и понятии независимой вещи, тоже терпит неудачу. Кант утверждает, что «здесь исследуется, не надлежит ли для того, чтобы нечто было возможно, предположить нечто существующее, и не содержит ли в себе то существование, без которого не бывает даже никакой внутренней возможности, такие свойства, которые мы объединяем в понятии божества»[577]. Его ответ заключается в том, что да, надлежит. «Внутренняя возможность всех вещей предполагает некоторое существование»[578]. Следовательно, должно быть что-то, несуществование чего уничтожило бы всякую внутреннюю возможность. Это – некоторая необходимая вещь. Затем Кант пытается показать, что эта необходимая вещь должна обладать всеми характеристиками, обычно приписываемыми Богу. Поэтому Бог необходимо существует. За этим априорным шагом в рассуждении Канта следует апостериорный шаг, цель которого – установить необходимость абсолютно необходимого бытия. Кант утверждает, что сама материя содержит принципы, порождающие упорядоченную вселенную, и это, по его мнению, приводит нас к понятию о Боге как о высшем существе, которое «объемлет все, что только можно помыслить» Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 484; Ak 2, p. 151.. Бог включает в себя все, что возможно или действительно. Другими словами, Кант предлагает изобретательный аргумент, сочетающий своего рода онтологический аргумент с «очищенным» физико-теологическим.

Эта работа показывает Канта на вершине его спекулятивных сил, но во многих отношениях она представляет собой возврат к пятидесятым годам. На нее повлияли Essai de Cosmologie (1750) и Examen philosophique (1758) Мопертюи. Заметно также влияние Эйлера. В основном она состоит из критики Вольфа и Крузия, а также предлагает важные изменения в метафизику Баумгартена. Кант также высоко отзывается об Abhandlungen von den vornehmsten Wahrheiten der natürlichen Religion («Рассуждения о важнейших истинах естественной религии», 1754) Германа Самуила Реймаруса (1684–1768) и об Уильяме Дереме (1657–1735), который уже упоминался во «Всеобщей истории». Форлендер не так уж и ошибался, рассматривая «Единственно возможное основание» как последнюю работу «натурфилософского» периода Канта. Даже если можно усомниться, что был такой «период» в жизни Канта, эта работа, несомненно, продолжает исследовать давно занимавшие Канта вопросы, а не представляет собой начало чего-то нового.

Учитывая столь явную критику Крузия, магистр Вейман не мог не ответить на «Единственно возможное основание». Так он и поступил, причем довольно скоро. 14 января 1764 года он опубликовал «Сомнения относительно единственно возможного основания господина Канта для доказательства бытия Бога». Он обвиняет Канта в том, что тот не понял Крузия и не смог привести аргументы против атеизма. В качестве примера нескромности Веймана достаточно, пожалуй, привести следующие два отрывка:

Вы несколько пренебрежительно говорите о логической плавильне, в которой очищаются понятия. Этот жар должен в годы учения испытать каждый философ. Вот причина, по которой в философском мире так мало основательных мыслителей. Ибо страх перед этой плавильней держит большинство на расстоянии, и чтобы называть, несмотря на это, себя философами, они прикрывают истинную философию маской изящества (Galanterie)[579].

Кроме того,

Вы защищаете учение идеалистов, ибо они тоже полагают мир в некотором «где-то» (Irgendwo), но только в мыслительном где-то, подобно тому как, смотря на сад через оптическую коробку, мы приписываем его существованию ту форму (Gestalt), которую мы в этой коробке видим[580].

Таким образом, Канта обвиняли в том, что он идеалист, уже в 1763 году, почти на 20 лет раньше, чем это стали делать повсеместно.

Реакция за пределами Кёнигсберга была более благосклонной. Рейзевиц положительно отозвался о книге во влиятельных Briefe die neueste Literatur betreffend[581]. Эта рецензия сделала имя Канта хорошо известным во всей Германии. Самым главным для Канта, однако, было то, что она сделала ему имя в Берлине. Самуил Крикенде, который учился в Кёнигсберге, а затем уехал в Берлин, написал Шеффнеру в ноябре 1764 года:

Магистр Кант завоевал здесь [в Берлине] необычайное доверие. Зак и Шпалдинг спели ему настоящий панегирик и назвали тончайшим философским умом, обладающим даром излагать наиболее абстрактные истины самым простым образом и делать их ясными для всех. Магистр Вейман – это нелепость в глазах всех, кто разбирается в предмете, и даже если он будет строчить еще две жизни подряд, ничего не изменится. Скоро в Кёнигсберге на университетском небосводе увидят знамения и чудеса. и метеорьры[582].

По правде сказать, предсказание Крикенде было преждевременным.

Если «Единственно возможное основание» представляло собой переработку старых идей, то «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» касались новых проблем. В них на первый план выходят эстетические и литературные занятия Канта. Работа написана больше с точки зрения «наблюдателя», чем «философа». В ней четыре раздела. Первый вводит понятия прекрасного и возвышенного, во втором показано, как эти понятия представлены у человека вообще, в третьем говорится, как они представлены в мужчинах и в женщинах, а в последнем – как они представлены в различных нациях. Многое в «Наблюдениях» покажется нам устаревшим, как выражение чувств, которые уже давно passé. У женщин «прекрасный ум», у мужчин – «глубокий ум»; так что образованной женщине остается разве что отрастить бороду. «Испанец серьезен, скрытен и правдив». «Итальянец как бы сочетает в себе чувства испанца и француза» – и так далее. Некоторые его наблюдения кажутся сегодня глупыми, иные раздражают, третьи трогают. Конечно, в некоторых из этих пассажей содержится ирония. Кант порой пишет игриво, но это не значит, что он не согласен с большей частью того, что говорит.

Я не уверен, что эта маленькая книга «богато раскрывает личность автора»[583]. На самом деле это довольно сомнительно. Если какая-то из книг Канта и носит «маску изящества» или Galanterie, то именно эта. Мы видим тут не столько искренние чувства, сколько предрассудки эпохи. Хотя Кант и разделял их, они, конечно, не определяют его личность. Тот факт, что некоторые из этих предрассудков были настолько живучими, что он воспроизводил их в своих лекциях по антропологии до конца своей преподавательской деятельности, не делает эти предрассудки менее устаревшими. Их следует понимать как знаки времени, а не как собственные достижения Канта. Еще важнее, возможно, то, что Кант позже откажется от многих взглядов, представленных в этой работе. В ней он пишет:

Людей, поступающих согласно принципам, совсем немного, что, впрочем, очень хорошо, так как легко может случиться, что в этих принципах окажется ошибка, и тогда вред, отсюда проистекающий, распространяется тем дальше, чем более общим будет принцип и чем более непреклонным лицо, которое им руководствуется[584].

Принципы плохи, потому что они могут множить ошибки. «Это точно!» – можно было бы сказать в свете дальнейшего развития событий. Зрелая моральная философия Канта опирается на ровно противоположную точку зрения. Как отличался галантный магистр от себя более позднего! Яркие идеи могут быть опасны, но не настолько, как идеи, превращенные в твердые принципы.

Глава 4

Палингенез и его последствия (1764–1769)

Кант в сорок: «Когда человек приобретает характер»?

22 апреля 1764 года Канту исполнилось сорок. Знаменательное событие – по крайней мере, сам Кант так считал. Согласно его психологической и антропологической теориям, сороковой год жизни крайне важен. Мы можем удовлетворительно применять разум, когда нам двадцать, но что касается «ума (умения использовать для достижения своих целей других людей)», мы достигаем зрелости «примерно к сорока»[585]. Что еще важнее, Кант верил, что в сорок лет мы наконец обретаем характер.

Человек, сознающий характер в своем образе мыслей, не получил его от природы, а все время приобретает его. Можно даже считать, что утверждение характера, подобное своего рода возрождению, делает для человека незабываемыми известную торжественность обета, который он сам себе дает, и время, когда в нем произошло это преобразование и для него возникла как бы новая эпоха. – Воспитание, примеры и наставления вообще могут вызывать эту твердость и устойчивость в принципах не постепенно; они возникают как взрыв, сразу же следующий за отвращением к колеблющемуся состоянию, основанному на инстинкте. Быть может, немногие люди пытались совершить это преобразование до тридцати лет; еще меньше тех, кто прочно осуществил его до сорока лет. Стремиться стать лучшим человеком в отдельных проявлениях – тщетная попытка, ибо пока работают над одним впечатлением, гаснет другое; утверждение характера – это абсолютное единство внутреннего принципа образа жизни вообще[586].

Таким образом, характер – это не то, с чем мы рождаемся на свет или что может с нами случиться. Это наше собственное творение. Мы создаем или присваиваем себе характер, и иметь хороший характер – высшее нравственное достижение.

Мы представляем моральную ценность лишь в той мере, в какой у нас есть характер. Наш долг – формировать характер в нравственном смысле. Моральная психология Канта – это еще и психология характера. В самом деле, именно на характере сосредотачивает он свое внимание. Что бы ни случилось в сорок, это влечет за собой глубокие моральные последствия:

Единственным доказательством, позволяющим человеку сознавать, что у него есть характер, может служить только внутренняя правдивость перед самим собой, а также в поведении по отношению к другим, возведенная в высшую максиму[587].

Таким образом, судить о характере мы можем в первую очередь согласно максиме правдивости.

Кант предлагает множество вариаций на эту тему в лекциях по антропологии, утверждая, что только в сорок у нас начинает формироваться правильное представление о вещах, поскольку к сорока мы пережили различные жизненные ситуации. Раньше едва ли кто-то способен на верные суждения об истинной ценности вещей[588]. Также Кант подчеркивает, что сформировать характер можно только в том случае, если наша склонность интересоваться чем-либо достаточно сильна, но не настолько, чтобы превратиться в страсть. Все это, может быть, сложится к сорока годам. Характер требует зрелого рассудка. Любопытно, что Кант также считал, что именно в сорок сила памяти начинает ослабевать. Соответственно, к этому времени нужно успеть собрать всю пищу для размышлений. После сорока «мы не можем выучить чего-то нового, хотя можем расширить наши знания»[589]. Всего, что бы мы ни свершили после сорока в интеллектуальных вопросах, мы достигнем благодаря собранным прежде материалам и характерному суждению, которое формируется примерно к сорока годам. Это будет результатом наших знаний и нашего характера.

Характер построен на максимах. Но что такое максимы? В максимах Канта на самом деле по большей части нет ничего необычного – по крайней мере, как он их описывает в контексте антропологии. Это предписания или общие стратегии, которым мы научились у других людей или из книг и которые мы выбираем в качестве жизненных принципов. Они показывают, что мы рациональные существа, способные подчинять наши действия общим принципам, а не только душевным порывам. И все же, и это важно, Кант считал, что максимы не просто плод наших размышлений, преимущественно личных принципов, а вопрос общественных обсуждений. Кант настаивал, что беседы с друзьями о морали хорошо помогают прояснить наши нравственные идеи. В каком-то смысле максимы нас окружают; вопрос лишь в том, какие из них нам следует принять.

Максимы, кроме того, не ограничены моральным контекстом. Кант, кажется, считает, что хорошо иметь максимы для каждой ситуации. Жить по максимам, то есть жить принципиально, значит жить рационально. Максимы предостерегают нас от необдуманных поступков, бурных чувств и, как следствие, глупого поведения. Мы хорошо знаем это из работ Канта, но некоторых из нас может раздражать его настойчивое утверждение, что мы, собственно говоря, можем действовать лишь одним из двух взаимоисключающих способов – руководствуясь либо инстинктом, либо разумом – и что «будучи людьми, мы живем согласно разуму и потому должны ограничивать животные порывы максимами разума и не позволять никакой склонности становиться слишком сильной»[590]. В этом весь Кант. Настаивать на рациональности – это один из основных моментов у Канта, и не стоит ожидать, что в лекциях по антропологии он будет противоречить собственным опубликованным работам. Так что тут нет ничего удивительного.

Вызвать же удивление, по крайней мере у тех, кто читал недавние исследования по этике Канта, может то, что максимы должны быть относительно, а может быть, даже и абсолютно постоянными. Кажется, Кант не видит смысла говорить о максимах, которые принимаются лишь на время. Максимы, которые служат нам в определенный момент или лишь однажды, но в другой раз от них можно отказаться, это не максимы в кантовском смысле слова. Это не означает, что как только максима универсализируется, она просто становится универсально истинной, даже если я никогда больше не поступаю в соответствии с ней. Нет, это значит, что максимы – это такие принципы, по которым мы должны поступать все время. Это реальные принципы, согласно которым мы живем. Когда принимаешь что-то за максиму, нужно ей следовать. Таким образом, максима должна быть такого рода правилом, которое действительно можно исполнять, то есть она должна быть релевантной для нашей повседневной жизни, а не каким-то искусственным принципом. Так, «Всегда первым проходить в дверь» и «Никогда не есть рыбу по пятницам» – это максимы, но такие правила, как: «По пятницам, если будет светить солнце, на перекрестке будет лежать белый лист бумаги, а на дереве справа будет ровно пять листьев, я буду проходить на красный» – это не максима. Это не то «правило», по которому можно жить. Даже «Никогда не есть рыбу по пятницам» – это максима в кантовском смысле, только если сформулировавший ее человек обязуется следовать ей всю оставшуюся жизнь. Постоянство и твердость – вот необходимые характеристики максимы. Если однажды ее принимаешь, отказаться уже нельзя – никогда. По крайней мере, так считает Кант.

Учитывая непреложный характер максим, неудивительно, что их, по мнению Канта, должно быть относительно немного. Максимы – это действительно наиболее базовые правила поведения и мышления. Не следует поэтому приписывать Канту мнение, что необходимо формулировать максимы для каждого конкретного действия, которое только можно себе представить. Есть еще одна причина, почему было бы ошибкой думать о нашей нравственной жизни как о постоянной оценке максим, стоящих за действиями. Принятие максим следует рассматривать как редкое и крайне важное событие в жизни человека. Максимы, по крайней мере «максимы» в том смысле, в каком они употребляются в лекциях по антропологии, суть Lebensregeln, правила жизни. Таким образом, их не следует понимать как «беспричинные, обособленные решения, не имеющие связи с устойчивым моральным агентом, обладающим четко определенной природой и интересами», что как возможность предлагает Генри Эллисон[591]. Максимы всегда относятся к устойчивым моральным агентам. В действительности они имеют смысл, только если мы предполагаем агента. Они являются выражением рационального агентства. Если мы действительно знаем максимы рационального агента, тогда мы многое знаем о моральном агенте. Поскольку максимы – это те самые правила, по которым он живет, они расскажут нам, что он за личность. Не обязательно отслеживать каждое действие агента, чтобы узнать о его максимах. Паттернов поведения будет достаточно, чтобы рассказать нам о правилах, по которым он выбрал жить.

Максимы не просто выражают, каким человеком некто является; они в каком-то смысле конституируют такого человека – как характер. Другими словами, иметь определенный набор максим и иметь характер (или быть личностью) – одно и то же. Это, возможно, самая важная черта антропологической дискуссии Канта о максимах. Максимы – это конституирующие характер принципы. Они делают нас теми, кем мы являемся, и без них мы никто, по крайней мере по мнению Канта. Как он выражается, характер «покоится на господстве максим», иметь определенный характер означает иметь определенные максимы и следовать им. В самом деле, только когда наши «максимы постоянны», мы называем их «характером». Возможно будет даже слишком слабым утверждением сказать, что максимы суть принципы построения характера, потому что характер, кажется, состоит из максим. Как свободные и рациональные существа, мы можем и должны принять принципы, в соответствии с которыми живем, и по этой причине характер «может быть определен также [как] определение свободы (Willkür) человека посредством длительных и твердо установленных максим»[592]. Поскольку характер – действительно отличительная черта человека как свободного и рационального существа, жизнь согласно максимам делает нас теми, кем мы должны быть. По этой причине Кант считает, что «преобладающая черта человеческого рода – это способность вообще создавать в качестве разумного существа, характер»[593]. Именно по этой причине он соотносит характер с нашим «образом мысли» (Denkungsart), который противостоит «образу чувствования» (Sinnesart). Иными словами, говорит он, «характер есть определенное субъективное правило высшей способности желания [то есть воли], мораль содержит объективные правила этой способности. Соответственно, своеобразные черты этой высшей способности желания суть то, что составляет характер. Каждая воля. имеет свои субъективные законы, которые и конституируют ее характер»[594].

Иметь характер – вовсе не обязательно означает иметь морально хороший характер. Есть хорошие характеры и есть плохие, и хотя, как считает Кант, лучше иметь любой характер, чем не иметь вовсе, но хороший, или моральный, характер лучше. Как рассудить, хороший характер или плохой? По максимам, конечно! Максимы имеют решающее значение, чтобы судить о добродетелях характера, поскольку добродетельность характера зависит от добродетельности максим. Если у кого-то хороший характер, то и максимы у него хорошие, и если у кого-то хорошие максимы, то у него хороший характер, и это все, что имеет значение. (Тот, у кого нет максим, ни плох, ни хорош. Он вне морали, он просто ведомое животными инстинктами орудие или вещь.) Более того, действия не так важны – по крайней мере напрямую. В антропологии Кант доходит до того, что говорит, что действия и вовсе не важны, и что на самом деле в моральных оценках имеют значение только максимы: «в практических делах решающим является не то, совершил ли человек добрый поступок в тот или иной раз, но максима»[595].

«У того, у кого нет характера, нет и максим»[596]. В самом деле, «характер покоится на господстве максим». Это отличительная черта людей как свободно действующих существ, и «она называется Denkungsart, или образ мысли»[597]. Другими словами, характер ограничивает свободу максимами и состоит в твердости принципов. Назвать хорошим можно только человека с твердым характером. Чтобы быть хорошим, нужно иметь хорошие максимы, и они должны быть твердыми. Мы ценны лишь настолько, насколько ценны наши максимы. Это означает, что нужно разработать для себя законы и не следует полагаться на чувства и побуждения. Характер не может основываться на чувствах, он всегда должен основываться на максимах разума, которые имеют определенную цель, а не просто парят в воздухе. Все это имеет значение для понимания зрелой философии Канта, но это и невероятно важно, чтобы понять, как сам Кант развивался как личность. Поскольку обнаружение, формулирование и принятие максим создают характер, моральное перерождение человека означает начало жизни в соответствии с максимами.

Можно с уверенностью предположить, что Кант прошел через такое перерождение около сорока и в результате осознанно отдалился от прежнего «водоворота светских развлечений». Вот он, источник того, что Боровский называет: «истинная природа Канта по словам всех, кто его знал, а именно постоянное стремление жить согласно разумным принципам, являющимся, по крайней мере на его взгляд, достаточно обоснованными». Он стремился «сформулировать определенные максимы во всех больших и маленьких, важных и неважных делах – максимы, которые всегда составляли основу [его действий] и к которым всегда следовало возвращаться. Эти максимы постепенно сплелись с ним самим настолько, что в своих действиях он всегда исходил из них, даже когда не осознавал этого в данный момент»[598]. Это также повлекло за собой большие последствия для многих «ярких идей», характерных для его умственной жизни. Они должны были послужить универсальной теории, но сначала нужно сформулировать ее саму.

Совет, который Кант дал Гердеру после отъезда того из Кёнигсберга, вероятно, был бы отменен вскоре после того, как был предложен. Возможно, вполне верно считать революцию и перерождение, произошедшие в Канте, результатом «жизненного кризиса»[599]. Если основание собственного характера совпало с сороковым годом жизни Канта, то оно совпало и с рядом других важных событий в его жизни.

Прежде всего, примерно к 1764 году кардинально изменился круг его друзей. Кипке, переехавший на окраину города, чтобы выращивать морковку и лук, больше не был так близок к Канту, как в первые годы. Уже в апреле 1761 года Гаман сообщал, что Кипке строит «дом в саду и пока что отложил свою профессию в сторону»[600]. То же самое касалось и его профессиональных дружеских отношений. Кажется, Кипке так никогда по-настоящему и не вернулся к взращиванию наук и искусств. Сад, по-видимому, обеспечивал более чем достаточное удовлетворение. Кипке не внес более никакого вклада в интеллектуальную дискуссию своего времени. Его интересы настолько разошлись с интересами Канта, что говорить им больше было не о чем.

Впрочем, еще важнее то, что в апреле, всего за несколько дней до сорокового дня рождения Канта, внезапно умер Функ, самый близкий его друг. Все были потрясены. 21 апреля (вечером накануне пасхального воскресенья) Гаман сообщил, что они чуть не подрались из-за того, кто должен его хоронить. Пруссаки и курляндцы равно настаивали, что у них есть право предать его покою. Пруссаку Канту доверили организовать почетные проводы, но власти их запретили. Ни тем ни другим не разрешили провести публичное мероприятие. Функа похоронили ночью. Курляндец Гиппель сочинил в его честь элегию. Гаман ожидал, что и «другая сторона», то есть пруссаки, самым заметным представителем которых был Кант, сделает то же самое. Неизвестно, сделали ли пруссаки это, но мы можем быть уверены, что ничто не могло облегчить для Канта боль утраты.

Мы не знаем, как он горевал, но поскольку он был чувствительным человеком, определенно не обошлось без большой скорби. Сорокалетний юбилей не мог пройти счастливо. Скорбь Канта едва ли отличалась от той, какую испытал бы каждый из нас: отрицание, чувство вины и, что еще важнее, непрерывные попытки смириться с потерей и со своей жизнью. Потеря друга означала для него больше, чем смерть любого другого человека и прежде, и впоследствии. В любом случае смерть Функа послужила поводом обдумать собственную жизнь, неминуемую смерть и понять «настоящую цену вещей», и такой опыт смертности человека может быть одной из причин «палингенеза» или «возрождения», возникающего как «взрыв, сразу же следующий за отвращением к колеблющемуся состоянию, основанному на инстинкте»[601]. Из-за одной только смерти Функа можно считать 1764–1765 годы очень важными для Канта.

Религиозную – даже пиетистскую – подоплеку кантовского учения о происхождении характера не стоит упускать из виду. В другом изложении необходимости морального перерождения он проводит явную параллель с религиозным обращением, описанным пиетистами. Неудивительно, что это повествование раскрывает глубокое понимание Кантом не только пиетистского учения о перерождении, но и ортодоксального христианства. Проводя различие между учением об обращении Шпенера – Франке и моравско-цинцендорфским учением, оба из которых для него – мистические, Кант утверждает, что они объявляют сверхчувственное также и сверхъестественным. Они считают, что чудо необходимо или для того, чтобы стать христианином, или чтобы обрести христианский образ жизни[602].

Впрочем, было бы ошибкой считать обращение Канта религиозным, ведь он отстаивал, по сути, моральное решение проблемы. Он утверждает, что мораль есть «действительное решение проблемы (нового человека)»[603]. Он говорит:

В нас есть нечто такое, чем мы никогда не перестанем восхищаться, обратив однажды на него свое внимание, и вместе с тем это и есть то самое, что придает человечеству в идее такую степень достоинства, которую в человеке как предмете опыта невозможно было предположить[604].

Конкретное описание нравственного перерождения и характера, предложенное Кантом позже, в «Споре факультетов», возможно, изложено языком, недоступным Канту в 1764–1765 годах, но суть и общая характеристика вполне сопоставимы с более ранними взглядами. Обретая характер, становишься новым человеком (neuer Mensch). Мы пересоздаем себя в соответствии с максимами. Кант в этом смысле дальше отстоит от Руссо, считавшего, что добродетель – это дар природы, и ближе к Юму, считавшему, что нужно «взращивать» присущий нам интерес к нравственности[605]. Для Канта добродетель рукотворна, а не естественна. Нам следует создавать себя заново из материала нашей прежней жизни – по крайней мере, он так предлагал. Теория «нового человека» Канта может звучать по-христиански, но в ней присутствуют и идеи стоиков. Действительно, победа человека с характером над колебаниями чувств и страстей, понимание, что благодаря моральному закону человек обладает достоинством и поднимается несравнимо выше животных, умение владеть собой при помощи максим – все эти аспекты кантовского взгляда на характер приближают его скорее к дохристианским философам, нежели к пиетистам[606]. Даже платонический идеал «рассудительно – го и спокойного нрава человека, который никогда не выходит из себя», ближе к точке зрения Канта, чем взгляды современных ему христиан[607].

Новый Иммануил Кант, появившийся после 1764 года, отличался и в других отношениях. И снова это было вызвано максимами. В редких автобиографических заметках Кант говорит нам:

Из-за плоской и узкой груди, затрудняющей работу сердца и легких, я был предрасположен к ипохондрии, которая в юности граничила с отвращением к жизни. Однако понимание того, что это гнетущее чувство вызывается чисто механической причиной и что устранить его нельзя, помогло мне не обращать на него внимания и, несмотря на стеснение в груди, оставаться спокойным и веселым… [608]

Это очень похоже на описание легкой формы стенокардии (боли в груди, возникающей из-за того, что сердечная мышца получает недостаточно кислорода). Поскольку это состояние впервые было точно описано лондонским врачом Уильямом Геберденом в 1768 году, можно предположить, что по крайней мере описание этого заболевания восходит примерно к 1768 году, хотя Кант мог смотреть на него похожим образом и раньше.

По мнению Канта, чтобы избегать ипохондрических состояний, следует заниматься «повседневными делами» (Tagesordnung) и сосредоточиться на своих обязанностях. Максима состоит в том, чтобы фокусироваться на других вещах, в особенности на философских проблемах, и это, он уверен, поможет преодолеть состояние тревоги, жертвой которого в противном случае может стать человек. Порядок – источник душевного здоровья. Жизнь в соответствии с максимами не только делает нас добродетельными, но имеет и другие преимущества[609].

И хотя история этой болезни восходит еще к античности, ипохондрия была особенно модной болезнью в XVIII веке – последний писк моды среди интеллектуалов[610]. На протяжении «большей части своей истории она была связана с меланхолией, которая, будучи одной из четырех склонностей личности, считалась обычным типом темперамента»[611]. Роберт Бёртон в своей знаменитой книге «Анатомия меланхолии» 1621 года различает разные типы меланхолии, и «гипохондрическая меланхолия» – всего лишь один из типов. Он утверждает, что ее источники – «кишечник, печень, селезенка или еще пленка, называемая брыжеечной», и она называется также «меланхолией, вызванной ветрами, ее-то Лауренций как раз и подразделяет на три подвида в зависимости от названных выше трех органов – гепатитной, селезеночной или желчной и брыжеечной»[612]. Труд Бёртона был, очевидно, одной из любимых книг Гамана, и Кант, вероятно, тоже о нем знал. По крайней мере, «ипохондрические ветры» из «Грез духовидца» и статьи «Опыт о болезнях головы» говорят о том, что он был знаком с этим понятием. К концу XVIII века ипохондрия стала одним из самых обычных расстройств, поражающих людей любой социальной страты[613]. Неудивительно, что Кант считал, что тоже от нее страдает. И он был не один, поскольку Гаман и Краус тоже признавались в ипохондрии.

Джеймс Босуэлл и Сэмюэл Джонсон тоже от нее страдали. Действительно, совет Джонсона Босуэллу похож на совет Канта самому себе: «постоянно занимать свой ум, много упражняться, жить умеренно, особенно стараться не выпивать по вечерам». Ипохондрия могла быть и просто воображаемой болезнью, но зачастую вовсе таковой не была. Неверно было бы считать ее лишь заболеванием ума. Кант тоже так считал. Да, ипохондрия имеет дело с фантазией и во многом основана на причудах больного, но это злой «недуг, который, где бы ни находилось его главное место, блуждает, вероятно, по его нервной ткани в разных частях его тела. <…> этот недуг стягивает своего рода меланхолический туман преимущественно вокруг местонахождения души», вот почему пациент находит симптомы почти всех болезней, о которых он только ни услышит, вот почему он любит говорить о своем нездоровье и читать медицинские книги. И все же в обществе «на него незаметно находит хорошее настроение, и тогда он много смеется, с аппетитом ест и, как правило, имеет вид вполне здорового человека»[614]. Если его вдруг настигает какая-то странная идея, из-за чего он может не к месту рассмеяться в присутствии других, или «если разные мрачные представления возбуждают в нем сильное стремление сделать что-то дурное – стремление, осуществления которого он сам опасается и которое никогда не переходит в действие, то состояние его во многом сходно с состоянием помешанного, хотя большой беды в этом еще нет. Болезнь эта не имеет глубоких корней и, поскольку она касается расположения духа, проходит или сама собой, или благодаря принятым лекарствам»[615]. Кант знал, о чем говорит. В самом деле, утверждая, что ипохондрия имеет и физиологическую, и психологическую составляющие, он, кажется, говорил о себе.

Кант испытывал не просто смутное чувство неудобства, усиленное тревожными мыслями. Дело было не только в том, что он был расположен считать себя больным, хотя это могло быть вовсе и не так; в основе этих чувств была физиологическая подоплека. Переживания и ощущения, которые граничили «с отвращением к жизни», таились по меньшей мере в его разуме, а также, вероятно, и в реальности, и были связаны с узкой грудью, затруднявшей дыхание и работу сердца. Он страдал от легкой формы сколиоза, искривления позвоночника. Его мышцы всегда были слабыми и неразвитыми, а кости чрезвычайно хрупкими. Он быстро уставал. Позже (в 1778 году) он говорил, что никогда не болел, но и здоров никогда не был. У него было «слабое здоровье». Единственное, что поможет ему справиться с таким хрупким состоянием, утверждал он, это «определенная равномерность в жизни и в тех вопросах, о которых я размышляю»[616].

С хрупким телом была связана большая чувствительность. Он говорил о своих «чувствительных нервах». Так, на него чрезвычайно влияло малейшее изменение в обстановке, поэтому он был очень внимателен к нуждам своего тела с раннего детства. Беспокойство о хорошем самочувствии естественно вело к беспокойству по поводу всего остального. Кант был беспокойным человеком, но тревога или беспокойство, которые причиняют страдания, не являлись – и не являются – безвредными. Стремление Канта преодолеть их, сосредоточившись на текущих делах, кажется сегодня столь же уместным, как и тогда. Размышлять о таких беспокойствах и тревогах означает только усугублять их и таким образом разрушать себя. Режим Канта был, возможно, простой и бесхитростной формой душевной гигиены, но небезынтересен тот факт, что Кант посчитал необходимым ею заняться. Этот подход был рожден необходимостью, а не безделием. В долгосрочной перспективе заниматься делами, отвлекающими от тревоги, кажется весьма продуктивным. По крайней мере, для Канта это было так. И не так уж это и непривлекательно. Джордж Бернард Шоу однажды сказал, что «подлинная радость жизни» – «отдать себя цели, грандиозность которой ты сознаешь, израсходовать все силы прежде, чем тебя выбросят на свалку, стать одной из движущих сил природы, а не трусливым и эгоистичным клубком болезней и неудач, обиженным на мир за то, что он мало радел о твоем счастье». Новый характер Канта был рожден из подобных размышлений.

Благодаря этой революции стали возможными дальней – шие достижения Канта, она стала также ядром его зрелой философии. Это не означает, что Кант «механически упорядочил» свою жизнь и поэтому смог создать свои основные труды. Позже, то есть около 1775 года, когда ему было за пятьдесят, он забеспокоился, хватит ли ему времени закончить то, что, как он тогда считал, он должен сказать, но те же самые тревоги он испытывал и в 1764 году, когда еще не был уверен, что же в действительности может сказать. Обманывает ли Кант себя, когда утверждает, что создал свой характер и осознанно сформулировал новые максимы? Были ли его взгляды всего лишь рационализацией процесса, не имевшего с выбором ничего общего? Были ли эти события началом конца жизни Канта? Некоторые утверждают именно так, но здесь есть с чем поспорить[617]. Возможно, более справедливо сказать, что в сорок начался процесс, из-за которого внешняя жизнь Канта становилась все более и более предсказуемой, и что это в конце концов привело к резкому увеличению его писательской продуктивности. Однако говорить, что именно «своеобразный процесс механизации во внешней жизни Канта благоприятствовал его внутренней жизни, [и что] отмирание периферии привело к усилению активности в центре души» одновременно и слишком мудрено, и слишком просто[618]. Говорить, что кантовская концепция характера была «единственным возможным решением» его жизненных проблем, кажется, столь же наивно, как говорить, что «жизнь на грани, как должен проживать ее философ, это всегда жизнь в кризисе, жизнь, „возможность“ которой нельзя описать и которая не соответствует никакому плану»[619]. Конечно, мы, люди, включая Канта, можем планировать нашу жизнь. Эти планы не всегда воплощаются так, как мы бы того хотели, но это уже совсем другая история.

Новооткрытая Кантом оценка максим коренилась не только в желании избежать неприятного опыта смерти, ипохондрии и отчаяния, но связана и с другими событиями его повседневной жизни. В 1764–1765 годах Кант завел новых друзей. Самым важным среди них был Джозеф Грин, английский коммерсант, приехавший в Кёнигсберг очень молодым. Грин был холостяком, как и Кант, но жил другой жизнью, нежели Кант до сих пор. Вместо того чтобы броситься в водоворот событий, Грин жил согласно строжайшим правилам или максимам. Он педантично следовал часам и календарю. Говорят, что Гиппель, написавший в 1765 году пьесу под названием «Человек по часам», списал своего героя с Грина[620]. «Грин выделялся своим характером, будучи на редкость праведным и истинно благородным человеком, но он имел множество своеобразнейших черт – настоящий чудак (whimsical man [в оригинале по-английски. – М.К.]), чьи дни следовали неизменному и странному правилу»[621]. Грин торговал зерном и сельдью, а также углем и промтоварам[622]. Он был «самым выдающимся и уважаемым купцом в английской общине Кёнигсберга»[623]. Впрочем, его интересовало не столько ведение бизнеса, сколько чтение книг «о новых изобретениях и первопроходцах», и он вел «отшельническую жизнь»[624]. По словам одного очевидца, он «был больше ученым, чем купцом», и намного более образованным, чем другие купцы того времени[625]. Пожалуй, не удивительно, что Кант так ценил его дружбу.

Мы не знаем точно, когда Кант и Грин познакомились, но произошло это в какой-то момент до 1766 года, возможно уже в 1765 году. В 1766 году, когда Грин отбыл по делам в Англию, Шеффнер написал Гердеру: «Магистр [Кант] теперь постоянно в Англии, потому что там Руссо и Юм, о которых ему иногда пишет его друг г-н Грин»[626]. Через две недели он рассказал Гердеру несколько анекдотов о Юме и Руссо, источником которых, очевидно, были письма, которые Кант получал от Грина. Было сказано, что Грин и Кант познакомились во время Американской революции и что их отношения начались с горячего спора о ней. Кант принял сторону американцев, а Грин – англичан[627]. Конечно, это не может быть правдой, хотя не исключено, что они поспорили о более раннем событии, в конце концов приведшем к Американской революции, а именно о Гербовом акте 1765 года. Подписание акта привело к восстаниям в Бостоне и других местах уже в августе, что вынудило британский парламент отменить его в том же году[628]. Это означало бы, что знакомство Грина и Канта состоялось летом 1765 года. Точно известно, что к 1766 году они были близкими друзьями; и по крайней мере с того времени Кант постоянно и очень регулярно ходил в гости к Грину. Регулярность Канта объяснялась, вероятно – по крайней мере поначалу – больше пунктуальностью Грина, чем самого Канта, потому что говорили, что соседи сверяли часы, завидев, как Кант уходит от Грина по вечерам: визит оканчивался ровно в семь.

Несколько историй иллюстрируют, сколь строго Грин придерживался своих правил и обещаний. Говорят, что Кант и Грин однажды договорились совершить на досуге поездку в запряженном лошадьми экипаже за город в восемь утра. Грин ждал Канта уже без четверти восемь и ровно в восемь отправился в путь, хотя того еще не было видно, а когда по пути он его встретил, то просто проехал мимо, хотя Кант отчаянно махал, чтобы тот остановился. Поступить так было бы противно максимам Грина. Персонаж комедии Гиппеля, прототипом которого послужил Грин, высмеивает своего будущего зятя, потому что тот «встает, когда ему вздумается – в семь, восемь, девять, потому что у него нет, как у других честных людей, кофейных и чайных дней. Нет! Он и за полчаса едва ли знает, будет он пить чай или кофе. А обедает он, когда проголодается.» А себя хвалит: «Я встаю не потому, что выспался, а потому что шесть утра. Я иду есть не потому, что голоден, а потому что часы пробили полдень. Я иду в постель не потому, что устал, а потому что уже десять вечера»[629].

Магистр, один из персонажей пьесы, возражает: неправильно думать, «что ученые труды пишутся по тем же правилам, что и письма купцов, которые следует писать, потому что сегодня день для корреспонденции. Диссертация – черт побери! – это не банковский вексель. Для таких работ нельзя придерживаться часов»[630]. Кант, вероятно, в то время все еще мог бы согласиться с магистром, но мало-помалу он учился писать философские труды так же, как банковские векселя, и назначал часы для работы за столом.

Они сблизились, и влияние Грина на Канта нельзя переоценить. Как и Кант, Грин любил Юма и Руссо. «Связь с очень оригинальным и честнейшим англичанином Грином, конечно, оказала немалое влияние на образ мыслей Канта и особенно на изучение английских авторов»[631]. С Функом Кант любил играть в карты, ходить в театр и на концерты, развлекаться. Он был горожанином. Вскоре он бросил играть в карты, чтобы угодить Грину[632], а в театр ходил все реже, пока к концу жизни совсем не перестал. У Грина совершенно не было музыкального слуха. Так, он мог отличить поэзию от прозы только по расположению текста на странице, и его сбивал с толку этот способ печати стихов. Кант, «по крайней мере в молодости, с удовольствием слушал хорошую музыку». Он бросил и эту привычку[633]. Боровский часто противопоставляет в своей биографии то, что Кант делал «прежде», тому, что он делал (или лучше: чего не делал) «позже», отмечая глубокие изменения, произошедшие после 1764 года. Элегантный магистр, ведущий несколько беспорядочный и непредсказуемый образ жизни, стал человеком принципа, чья жизнь чрезвычайно предсказуема. Он все больше и больше походил на Грина. Кант постепенно перенимал образ жизни Грина – по крайней мере, так может показаться. Дни водоворота светских развлечений подходили к концу, – не вдруг, но постепенно: максима за максимой.

Они полностью друг другу доверяли, делились друг с другом всеми мыслями и чувствами. Однако их дружба, по крайней мере если верить самому Канту, опиралась не на «одно лишь чувство», а на «принципы». Это была «моральная» дружба, а не просто «эстетическая»[634]. Взгляд Канта на максимы как необходимые компоненты для построения характера был, по крайней мере отчасти, обязан образу жизни Грина. Неслучайно в лекциях по антропологии, где Кант говорил о максимах, он часто утверждал, что у англичан самый твердый рассудок. Он и сам полагался на суждения своего английского друга.

Близким другом и Канта, и Грина был Роберт Мотерби (1736–1801) из Халла. Он приехал в Кёнигсберг в возрасте восемнадцати лет по запросу Грина, искавшего себе надежного помощника. Мотерби не говорил по-немецки, когда приехал, но вскоре стал незаменимым помощником Грина во всех торговых делах. Позже Грин сделает его своим деловым партнером, а когда он умрет, Мотерби унаследует компанию. Кант продолжал приходить к Мотерби после смерти Грина и был близким другом его семьи. Благодаря этим английским купцам Кант познакомился и с другими их приятелями, такими как англичанин Баркли, шотландский торговец Хэй и французские торговцы Туссен и Лаваль. Мотерби женился на одной из десяти дочерей Туссена (Шарлотте)[635]. И все же именно Грин стал самым близким из всех друзей Канта.

В 1768 году Гаман писал: «Несколько дней назад я впал в дневную дрему, когда был у моего друга Грина. Затем я услышал утверждение Канта, что нельзя ожидать никаких новых и важных открытий в астрономии из-за ее совершенства. Я вспомнил, будто во сне, что ненавидел новые астрономические гипотезы настолько, что мог бы уничтожить их…»[636]Практикуя искусство беседы, Грин и Кант обсуждали множество тем. Такие разговоры, вероятно, чаще всего следовали схеме, которую Кант описывает в лекциях по антропологии. Разговор, согласно этой точке зрения, делится на три части: нарратив или история, обсуждение и шутка. Разговор начинается с того, что кто-то рассказывает историю, а потом ее обсуждают. Тут может возникнуть дискуссия. «Если дискуссия или raisonnement становится слишком серьезной и грозит перейти в спор, тогда будет кстати, если кто-то пошутит за столом, что даст разговору иное направление»[637]. История может порой занимать непомерно долгое время, но Кант уверен, что разговор рано или поздно приведет к дискуссии и что таким образом рано или поздно возникнет шутка. Однако «разговор, который состоит только из шуток и острот, невыносим и безвкусен». Действительно, это почти «как сон», потому что нет в нем никакой последовательности[638]. Можно только надеяться, что утверждение Канта, что «нельзя ожидать никаких новых и важных открытий в астрономии из-за ее совершенства», было шуткой, а не частью вклада в дискуссию. Другими темами разговора в 1768 году могли быть лондонские хлебные бунты, во время которых толпа разорила правительственные зерновые склады, или тот факт, что цена на хлеб в Париже достигла высшей точки – четыре су за фунт. Грин был, в конце концов, коммерсантом.

Компания Green, Motherby & Co. хранила почти все сбережения Канта. Боровский утверждал, что Кант «инвестировал свои вложения самым выгодным образом – ведь о них его друг Грин заботился в сто раз больше, чем о себе самом»[639]. Неизвестно, когда Кант начал инвестировать в компанию, но мы знаем, что к 1798 году он накопил 43000 гульденов, что было значительной суммой[640]. Учитывая размеры его сбережений, скудость его дохода и размер сложных процентов, более чем вероятно, что он рано начал инвестировать небольшие суммы денег. Кант понимал, что принцип постоянно откладывать небольшие суммы денег будет вознагражден больше, чем попытка сохранить суммы покрупнее, но попозже. Как бы то ни было, эти события следует рассматривать в экономическом контексте. Пруссия испытала в 1763 году серьезный финансовый кризис, который начался в Голландии. Еще раньше в Пруссии случилась инфляция из-за того, что валюту обесценили, чтобы покрыть расходы на Семилетнюю войну. Экономика по сути стагнировала, и положение не улучшалось до 1770-х годов. В 1763 году еды в Берлине было так мало, что люди стояли в длинных очередях у входа в пекарни «и яростно сражались за плохой недопеченный хлеб»[641].

Те, кому приходилось жить на фиксированный доход, особенно пострадали от этих событий. Хотя Кант не получал фиксированного дохода, ему приходилось жить на плату от студентов, а в шестидесятых и семидесятых годах студентов было меньше, чем в пятидесятых. Тем не менее финансовая ситуация в Кёнигсберге была не настолько плоха, как в Берлине, поскольку Кёнигсберг был гораздо теснее связан с Польшей и другими восточноевропейскими странами. Однако кёнигсбержцам события в Берлине не помогали. Вряд ли можно сомневаться в том, что Канту приходилось жить существенно скромнее на протяжении большей части шестидесятых годов по сравнению с периодом русской оккупации или по сравнению со временем после 1770 года, когда он стал ординарным профессором. Деньги, как мы видели, для Канта всегда имели значение, но в 1762–1764 годах они были особенно важны.

11 ноября 1764 года в Кёнигсберге разразился огромный пожар, который длился неделю и разрушил 369 домов, 49 складов и церковь в Лёбенихте, унеся множество жизней. Пожар мог начаться по причине поджога. Опустошение, причиненное им, напомнило всем жителям Кёнигсберга, включая Канта, как хрупка на самом деле жизнь[642].

Кантовский метод преподавания: «Характерный метод в философии – цететический»

Имеется несколько свидетельств о том, что Канта начали замечать в 1764 году. Его работы получали хорошие отзывы, их серьезно обсуждали в других университетах. Одним из свидетельств был диспут магистра Клесса в Тюбингене, который послали Канту в конце 1764 года. На защите председательствовал Плуке. Половину книги занимал текст Канта. В оставшейся половине Канта «с большим уважением толковали, дополняли и местами опровергали»[643]. Что еще важнее, он получил официальное признание Берлина. В августе 1764 года в университет пришел рескрипт, разрешавший университету занять кафедру профессора поэзии, освободившуюся после смерти И. Г. Бока. В письме отдельно указывалось имя Канта: «на известного тамошнего магистра по имени Иммануил Кант было обращено внимание вследствие его работ, свидетельствующих об очень основательной учености» [644]. Далее в письме содержался вопрос, подходит ли он для этого поста и не хочет ли его занять[645]. Кант ответил: «Нет, но очень заинтересован в должности профессора логики и метафизики, которая скоро может открыться». Он был уверен, что более подходящая должность под рукой, и не соглашался на то, что казалось ему второсортным. Он скоро достигнет одной из своих самых важных целей – по крайней мере в том, что касается его университетской карьеры. Это была еще одна причина для размышлений над тем, чего он уже добился и что хочет делать в остаток своей жизни. За одной из причин для беспокойства могли последовать и другие.

Кант отказался занять должность, которая обеспечила бы ему твердый доход, будучи уверен в том, что рано или поздно займет более подходящий пост[646]. Следующая возможность официальной поддержки была не столь значительной, но все же лучше, чем ничего. Она возникла, когда вышел на пенсию помощник библиотекаря в дворцовой библиотеке. Дворцовая библиотека была по сути равнозначна университетской, но использовалась не так активно. Кант подал заявление на этот пост в ноябре 1765 года и получил его в феврале 1766-го. Ему платили жалование размером 62 талера в год[647]. Библиотека была открыта дважды в неделю, в среду и субботу с часу до четырех дня. Прежний помощник библиотекаря оставил библиотеку в полном беспорядке. Канту и его начальнику (Фридриху Самуилу Боку) пришлось переставлять книги и сравнивать имеющиеся издания с каталогами. Это была тяжелая и нудная работа, и ее отнюдь не облегчал тот факт, что помещения библиотеки зимой не отапливались. Помощник библиотекаря Кант просидел большую часть года – по шесть часов в неделю – с «окоченевшими руками» и «замерзшими чернилами» в темных комнатах, где вообще невозможно было читать или писать. Ему приходилось сидеть там несмотря на то, что долгой кёнигсбергской зимой практически никто в библиотеку не заходил. С другой стороны, новое постоянное жалованье улучшило его «очень скудное существование»[648].

Жалованье позволило Канту сменить в 1766 году место жительства. Ему никогда не нравился шум коммерческих судов, идущих по реке Преголя, что протекала рядом с домом, и бесконечных экипажей, ввозивших в город польские товары. Поэтому он переехал в дом издателя Кантера[649]. В большом доме – который иногда называли старой ратушей – находились квартиры, лекционные аудитории Канта и других преподавателей и несколько комнат для студентов. Там же располагался и книжный магазин Кантера, где царила атмосфера кофейни. Кантер не только продавал книги, которые могли изучать преподаватели, но и издавал Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen, которую преподаватели и даже студенты – по крайней мере в определенные дни – могли прочесть бесплатно. Кёнигсбергские интеллектуалы превратили этот книжный магазин в центральное культурное заведение и место встреч. Гости города часто заходили первым делом именно сюда. Начиная с лета 1768 года магазин стали украшать портретами самых важных культурных представителей Кёнигсберга и Пруссии, включая Мендельсона, Гиппеля, Шеффнера, Линднера и, конечно, Канта, который издал некоторые свои труды у Кантера[650]. Канту было выгодно жить у Кантера и по другим причинам: он мог, например, занимать любые книги, какие хотел, и уносить их к себе в квартиру. Более того, иногда он видел рукопись еще до того, как она была напечатана, и был в курсе последних событий благодаря сплетням о литературе и обществе, хотел он того или нет.

Пост профессора поэзии 24 октября отдали Линднеру, одному из ближайших друзей Канта еще со студенческих лет. Кажется, Кант использовал свое влияние в Кёнигсберге, чтобы Линднер получил этот пост[651]. Возвращение Линднера в Кёнигсберг было для Канта важным событием – после потери Функа Линднер мог стать главным из его академических друзей. Функ не был верным мужем; как и Кант, он столь же интересовался галантностью, как и научной работой. Линднера меньше интересовали вопросы любезности, а больше – литература. Хотя можно было бы предположить, что его интересы больше соответствовали новому характеру, который формировал Кант в то время, тем не менее нет свидетельств, что их дружба продолжилась. Одной из причин могли быть теологические взгляды Линднера. Позже он стал придворным проповедником в Кёнигсберге и духовником Гамана[652]. По всем сведениям, он был ближе к Гаману, чем к Канту.

Кант продолжал очень много преподавать. Он пытался научить студентов философствованию, но не собирался систематически учить студентов истине. В «Уведомлении о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/66 года» он утверждал, что скептический метод лучший в философии[653]. Он говорил возможным студентам, что собирается учить их не философии («это невозможно»), а скорее учить философствовать:

Характерный метод обучения в философии – это метод цететический, как его называли некоторые античные [авторы] от zetein, то есть метод исследования, который лишь у более искушенного опытом разума становится в разных частях своих догматическим, то есть решающим[654].

Используя старую Пирронову характеристику скептиков как вопрошателей, которые «упорствуют в отыскивании», он открыто указывал в лекциях, что это самое наименование Секст Эмпирик употреблял, говоря о «скептическом способе рассуждения»[655]. И хотя Кант, кажется, не собирался отрицать, что философия может стать догматической, он и не утверждал, что она уже в значительной степени стала такой. Он был уже достаточно убежден в причинах того, почему метафизика «еще остается столь несовершенной и недостоверной». Философы неправильно понимают свой характерный метод. Он не синтетический, как обычно полагают, а аналитический[656]. Это так же верно для метафизики, как и для этики. В самом деле, Кант утверждал, что хотя у этики репутация лучше, чем у метафизики, она столь же несовершенна. Она может казаться более обстоятельной, потому что человеческое сердце или чувства подсказывают нам, что верно, а что нет, прежде чем мы успеем об этом подумать. Однако эти различия не проводятся достаточно ясно. Поэтому следует относиться к этике с тем же скепсисом, что и к метафизике.

Кантовские лекции по метафизике начинались с краткого введения в «эмпирическую психологию», за которым следовало обсуждение материальной природы. Потом он переходил к онтологии как «к науке об общих свойствах всех вещей» и различию между нематериальным и материальным бытием, уделяя особое внимание рациональной психологии. Наконец, он рассматривал причину всего сущего или «науку о Боге и мире». Порядок был продиктован педагогическими соображениями Канта. Молодых студентов следовало сначала познакомить с конкретными вопросами, представлявшими интерес для всех, и только потом – с более сложными абстрактными метафизическими теориями. Кант считал, что здесь содержится дополнительное преимущество: студент, который потеряет интерес после эмпирической психологии, по крайней мере узнает хоть что-то полезное для жизни[657]. К логике, согласно «Уведомлению», можно подходить двояко – как к критике вместе с предписанием здравого смысла или как к критике и предписанию учености. Кант утверждал, что подходит к логике первым из этих двух способов, так как он может быть полезен в повседневной жизни студентов. Моральная философия имеет дело не только с тем, что следует сделать, но и с тем, что действительно имеет место. У нее имеется антропологический базис, касающийся природы человека, которая «всегда остается той же». Физическая география имеет целью дать студентам знание географии в самом широком смысле слова и тем самым помочь им понять свое место в мире. Все лекции имели четкую практическую педагогическую цель. Кант утверждал, что стремится внести изменение в жизнь своих студентов, научить их чему-то полезному. Поэтому он хотел, чтобы они могли его понять.

Одним из самых важных его студентов в 1764–1769 годах был Маркус Герц (1747–1803). Он родился в Берлине и был сыном синагогального писца. После изучения Талмуда он приехал в Кёнигсберг в 1762 году, чтобы стать учеником в доме Иоахима Мозеса Фридлендера, достаточно влиятельного банкира и торговца. В Кёнигсберге находилось одно из «самых больших, значительных и просвещенных еврейских сообществ в Северной Европе»[658]. При поддержке Фридлендера и остальных Герц поступил в университет. Его имя внесли в реестр университета 4 апреля 1766 года. Это не было само собой разумеющимся событием. Правила, позволявшие евреям учиться в университете без специального разрешения, были разработаны только в конце шестидесятых. Ни один еврей при жизни Канта не получил профессорской должности. Католики испытывали те же проблемы. Любопытно, что Кант позже поддерживал еще одного своего еврейского студента, который пытался получить должность на факультете медицины, но в конце концов вынужден был оставить эти попытка[659]. Герц начал ходить на лекции Канта в следующем семестре после «Уведомления»[660]. То, что он прослушал в 1766 году, вряд ли сильно отличалось от того, чему Кант учил в предыдущем семестре. Утверждают, что Герц «написал множество хороших стихотворений между лекциями Канта»[661] Сам он говорил, что изучение «языков и философии» в Кёнигсберге сопровождались «постоянной и непрерывной болью, подобной пытке». Он преуспел, лишь прилагая «огромные усилия»[662]. Он стал хорошим другом Канта и, вероятно, одним из самых близких его партнеров по философским дискуссиям в это время. Выражая Канту признательность, он позже писал:

Вы единственный, кого я должен благодарить за счастливое изменение моих обстоятельств, перед кем я в долгу за самого себя. Если бы не Вы, я бы и сейчас, подобно многим моим собратьям, тащил на себе бремя предрассудков, вел бы жизнь ниже звериной. Я был бы никем[663].

Мы можем извлечь много свидетельств того, насколько хорошо Герц был знаком со взглядами Канта, из дальнейшей переписки между ними.

Герц повлиял и на еврейское сообщество в Кёнигсберге, поскольку он вдохновлял других изучать современные языки и знакомиться с нееврейской литературой. Кажется, он даже смог убедить «еврейских красавиц», что на туалетном столике элегантно будет смотреться томик «Метафизики» Баумгартена[664]. Переехав в Берлин, в конце семидесятых Герц энергично популяризовал там философию Канта. Таким образом, он стал одним из главных ранних последователей Канта[665]. Тем не менее, как и Гердер и некоторые другие из ранних студентов Канта, он не одобрил его зрелые философские взгляды.

В конце 1769 года Кант получил «приглашение» из университета Эрлангена, маленького прусского учебного заведения вдалеке от Кёнигсберга. Ему предлагали возглавить кафедру теоретической философии (логики и метафизики). Должность хорошо оплачивалась. Кант дал предварительное согласие. 13 декабря 1769 года он получил официальное предложение. Следовало принять окончательное решение, и тут он отказался. Как объяснил он сам:

Новые и многообещающие заверения, появившаяся близкая возможность вакансии на место, привязанность к родному городу и довольно широкий круг знакомых и друзей, но главным образом слабое здоровье настолько препятствуют в моей душе намечавшемуся предприятию, что я надеюсь обрести покой лишь там, где я его, правда в трудных обстоятельствах, до сих пор всегда находил[666].

Это звучит не только как решение не ехать в Эрланген, но и как максима оставаться в Кёнигсберге. Он выдумал «недостатки характера», которые, как он надеялся, простят ему в Эрлангене (и, конечно, в Берлине), но очевидно, что сам он смирился с отсутствием у себя духа приключений и был более чем рад остаться на месте и быть тем, кем он был, гражданином Кёнигсбергского университета.

Литературный кружок: «Комедия в пяти действиях»

Возможно, благодаря проживанию в доме книготорговца Кантера Кант стал частью «образовавшегося там литературного кружка, которому мир может быть обязан рядом размышлений»[667]. Он еще назывался «ученым обществом» или «ученым кружком». Гиппель говорил, что его постоянными членами были генерал фон Лоссов, бывший председателем, баронесса Тиле (президент кружка), магистр Кант, герр и фрау Якоби и мастер монетного двора Гёшен. «Внештатных членов было не счесть»[668]. Гиппель утверждал, что посетил только одно заседание общества. Некоторые члены общества встречались и в более неформальной обстановке, вне регулярных встреч, и с другими друзьями. Гиппель так или иначе был знаком с большинством из них, если не со всеми. Ироническую дистанцию Гиппеля от этого общества можно объяснить, по крайней мере до некоторой степени, тем, что сам он принадлежал к более тайному и более политизированному масонскому клубу. Кант не пополнил ряды масонов, но многие его друзья были масонами.

«Литературные общества» были очень популярны в Германии в последней трети XVIII века. Большинство из них напоминали расширенные и более официальные версии обществ книголюбов, которые также существовали по всей Германии. В отсутствие публичных библиотек они образовывались по той причине, что книги и журналы были относительно дорогими. Члены общества книголюбов читали гораздо больше книг, журналов и газет, чем в ином случае могли бы себе позволить. Их главным преимуществом были совместные подписки, но не менее важными были и литературные дебаты. Конечно, не всякое чтение было литературным. Члены клубов приобретали и практические знания, что также было немаловажной частью их миссии. Общества книголюбов «характеризовались демократической организационной структурой, высшей властью обладало общее собрание, обычно проводившееся ежемесячно. Как правило, вдобавок к общему собранию существовал избираемый комитет, состоявший из председателя, казначея и секретаря»[669]. Общества зиждились на эгалитаризме. Класс и ранг считались несущественными, хоть и не всегда обходилось без их влияния. Это было Просвещение на практике – серьезное дело, иначе говоря. Генриетта Герц (1764–1847), жена Маркуса Герца, писала впоследствии, что «тогда читали иначе, чем сейчас». Читали «в обществе». Покупали меньше литературных произведений и читали вместе, обсуждая прочитанное друг с другом. «Стояла цель образования себя (sich zu bilden) – сейчас это слово звучит почти что смешно»[670]. Поскольку все хотели именно этого, образованные мужи и даже знаменитые ученые не считали, что их статусу что-то повредит, если они будут учить тех, кто хочет учиться. «Часто они попадали в весьма смешанные социальные круги, которые наши сегодняшние ученые посчитали бы достойными только своих студентов и других ученых»[671]. То, что Кант счел необходимым принять участие в таком предприятии, показывает, насколько серьезно он воспринимал задачи Просвещения. По всей видимости, не случайно, что его студент и друг, муж Генриетты, тоже принимал участие в такого рода деятельности; но, возможно, случайно то, что берлинские литературные общества, особенно связанные с Генриеттой и Маркусом, привлекли до сих пор гораздо больше внимания, чем то, в котором участвовал Кант.

Официальное литературное общество имело отдаленную связь с кругом друзей Канта. В этом тоже не было ничего необычного. Дружеские литературные круги, в отличие от литературных обществ, «нередко принимали характер частных литературных, или научных и философских кругов, вращавшихся вокруг компанейского разговора или философских дебатов»[672]. Они скорее приносили удовольствие, чем были делом. Несомненно, это верно и в отношении Кёнигсбергского кружка. Мы знаем, что некоторые собрания походили на те, о которых в то время писал Гиппель. В 1767 году он писал Шеффнеру:

Проф. Линднер тоже великолепно себя проявил и дал однажды вечером ужин для проф. Виля, Аммона, Канта, Гамана, моей незначительной персоны и г-на Кантера. В Фридрихштейне В* был в своей стихии. Счастливый, как принц, и остроумный, как сочинитель дифирамбов. Мы сымпровизировали бурлеск, и он играл свою роль так хорошо, что мне стало любопытно посмотреть его пьесы для театра. Как и предупреждал К*, я не нахожу в них ничего нового и ничего особенного. В остальном В* был очень сдержан и горд, как сочли Кант и Гёшен, но я счел, что в этом было что-то провинциальное. Жена Кантера, которой, конечно, не нравится, что в их доме каждый день едят и пьют, закатила ужасный скандал[673]

Ничего степенного и сдержанного в этой встрече! Даже если Кант считал что-то из происходящего безвкусным и временами чувствовал себя неловко, он туда ходил. Он знал, о чем говорит, когда позже осуждал такие развлечения. И все же ему, вероятно, там нравилось. Влияние Грина и собственные максимы все еще не захватили его целиком, а светские развлечения по-прежнему очень его привлекали.

Самыми важными членами общества, по крайней мере с точки зрения их значимости для Канта, были Иоганн Юлиус Гёшен (1736–1798), Иоганн Конрад Якоби (1717–1774) и его жена Мария Шарлотта Якоби (1739–1795). Гёшен прибыл в Кёнигсберг после русской оккупации в качестве нового мастера монетного двора. Друзья обычно так его и звали: «мастер монетного двора», Münzmeister. Кант и Гёшен в те годы близко дружили. Они многое делали вместе, особенно в 1764–1768 годах. Их часто видели вместе[674]. Якоби, торговец металлом, приехал в Кёнигсберг в 1751 году, и их дружба восходила к первым еще годам, когда Кант был магистром; они были, очевидно, довольно близк[675]. Кант мог попросить об одолжении и действительно получал желаемое. В 1767 году он повлиял на Якоби, чтобы обеспечить Гаману пост секретаря и переводчика на таможне[676]. Они были достаточно близки и для того, чтобы Кант мог не принимать некоторых одолжений. Когда Якоби предложил купить ему новое пальто, потому что прежнее износилось, Кант отказался[677]. Он был отчасти дружен и с молодой женой Якоби. Во всяком случае, существует записка жены Якоби Канту от 12 июня 1762 года:

Дорогой друг!

Вас не удивляет, что я решаюсь писать Вам, великому философу? Я надеялась увидеть Вас вчера в моем саду, но мы с подругой обыскали все аллеи и не нашли нашего друга под этим небосводом, мне пришлось заняться рукоделием – лентой для шпаги; посвящаю это Вам. Претендую на Ваше общество завтра в послеобеденное время. Я слышу, как Вы говорите: да-да, конечно, приду; ну хорошо, мы ждем Вас, мои часы будут заведены. Простите за это напоминание. Вместе с подругой я посылаю Вам воздушный поцелуй, в Кнайпхофе воздух тот же, и наш поцелуй не потеряет свою симпатическую силу. Живите счастливо и хорошо,

г-жа Якоби (Jacobin)[678].

Кант часто приходил к Якоби. Не следует из игривого тона письма делать громких выводов. Можно предположить, что «заведение часов» отсылает к первой сцене «Тристрама Шенди», где говорится о зачатии Тристрама. Но даже если оно могло иметь сексуальный подтекст, аллюзия, вероятно, представляла собой скорее литературную игривость, нежели приглашение обмануть мужа. На самом деле Кант был, вероятно, ближе к Иоганну Конраду Якоби, чем к ней. Якоби был по-своему очень образованным человеком и вел переписку с заграничным бизнесом на пяти языках[679]. У Канта и Якоби должно было быть гораздо больше общих интересов друг с другом, чем с юной Марией Шарлоттой. Она была на 22 года младше мужа и на 15 лет младше Канта.

Кант и Мария Шарлотта были в дружеских отношениях, но, кажется, он интересовал ее больше, чем она его. В начале 1766 года, когда Мария Шарлотта, которую все называли «Принцесса», поехала в Берлин, чтобы вылечить глаза, она ответила на письмо Канта. Там она намекала на вечера, которые Кант, Гёшен и Якоби проводили вместе во время ее отсутствия, и заверяла Канта, что процветание ее мужа – единственное, что приносит ей удовлетворение, в шутку укоряя Канта в том, что он не пожелал сопровождать ее по пути домой[680].

В Кёнигсберге в то время кипела театральная жизнь, и Кант с друзьями принимали в ней участие. Постоянной труппы не было, зато наличествовало здание театра на триста мест. Гёшен, Якоби, Гиппель и Кант часто ходили вместе в театр, где Якоби и Гёшен арендовали ложу. Вот некоторые пьесы, которые они могли там посмотреть: «Заира», «Кофейня, или Шотландка» и «Альзира» Вольтера, «Домохозяйка», «Кандидаты» и «Крисп» Христиана Феликса Вейсе, «Памела, или Вознагражденная добродетель» и «Кавалер и дама» Карло Гольдони, «Скупой» Мольера и «Мисс Сара Сампсон» Лессинга. Скорее всего, они видели «Человека по часам» и «Господина и слугу» Гиппеля, а также многие другие популярные в то время спектакли. В Königsbergische Gelehrte und Politische Anzeigen публиковались рецензии на большинство из них, и многие, по видимости, были написаны Гиппелем. Эти представления помогли сформировать интеллектуальное мировоззрение Канта в целом и, возможно, некоторые из его конкретных философских взглядов.

«Кофейня» Вольтера, например, была, как отмечал рецензент, окрещена «переводом Юма» и представляла собой самый лестный комплимент англичанам, который только можно было сделать. Как названия пьес, так и рецензии на них показывают, что Кёнигсберг ни в коей мере не был культурным болотом, он живо принимал участие в событиях того времени. Рецензенты не всегда жаловали актеров, и Лаусон, поэт, который мог переложить на стихи все, от электрических экспериментов до похорон, говорят, «чудом избежал трепки от одного из оскорбленных актеров»[681].

Литературный кружок продержался недолго и разрушился из-за романа, вспыхнувшего между Гёшеном и Марией Шарлоттой. Они вступили в отношения, которые в итоге привели к разводу четы Якоби. 17 сентября 1768 года Гиппель писал Шеффнеру:

В будущий понедельник Якоби разводится со своей женой. Причина развода – супружеская неверность, которую она не только признает, но и, несомненно надеясь выйти замуж за Гёшена, утверждает, что поступила так потому, что хотела развестись и отделаться от такого, как она говорит, «ничтожного субъекта». Если Гёшен внушил ей эти надежды, то он заслуживает наказания, но если он выполнит их в действительности, – о, мой любезнейший друг, тогда у меня нет слов. Его имя ужасно страдает, и все вокруг говорят, и эта Якоби больше всех, что он женится на ней. Он, Якоби, не только желал взять все на себя, но еще и на коленях преподнес ей договор. Итак, принцесса Якоби пала. Все презирают ее[682].

И года не прошло, как Гёшен и разведенная Мария Шарлотта, падшая Принцесса, уже строили планы пожениться. Гиппель писал: «Весь город судачит о том, что Гёшен женится на Якоби, только мы с Кантом помалкиваем, потому что нам он ни слова не сказал»[683]. С другой стороны, ходило немало разговоров о роли Канта и Гиппеля в этом романе. Некоторым кёнигсбержцам, кажется, было трудно поверить, что эти двое совершенно невиновны. Сплетни не только высказывали вслух, члены литературного кружка их еще и записывали. Во всяком случае, Гиппель слышал достаточно таких разговоров:

Даже это должно было оказаться у всей общественности на устах. Нам здесь достаточно знать свою правду, но поистине весело видеть, как людям приходится затыкаться в нашем присутствии, когда при нас говорят об этих вещах. Кто-то оправдывается, кто-то увиливает, кто-то ест больше обычного, а на следующий день вынужден пить лекарство. Давайте, дорогой друг, переживем все это и будем терпеть мир, который, одним словом, не для нас[684].

Кант переживал то же самое – если не хуже. Когда 23 октября 1769 года Гёшен и Мария Шарлотта поженились, Гиппель пришел на свадьбу, а Кант нет. Фактически он никогда больше не ходил к Гёшенам, пока Якоби был жив. Как писал Гиппель:

Вы ведь, наверное, хотите спросить меня о г-не магистре Канте? О, это комедия в пяти действиях, которая для меня нынче невоспроизводима. Г-н Кант, поистине добрый малый, и мой поистине очень хороший друг, – и есть, и будет – поведал о нынешней г-же мюнцмейстерше, бывшей г-же тайной советнице, ее супругу так много странностей и так возмущен этой свадьбой, браком, что испытывает серьезные сомнения относительно появления у нее[685].

Канта эти события огорчили. Он принял сторону бывшего мужа, дурно отзывался о Принцессе, и ему было трудно идти к ней после развода и нового брака. Он принял все близко к сердцу. В конце концов оказалось легче порвать все связи, вероятно, создав максиму никогда не входить в их дом[686]. В заметках к «Наблюдениям», где женщины играют большую роль, он отметил: «Женщина сужает сердце мужчины. Свадьба друга обычно означает его потерю».[687]

Нетрудно понять, что произошло. Мария Шарлотта, которой в 1768 году было 28 лет, состояла в браке с 51-летним мужчиной. Муж ей в отцы годился. Более того, Якоби, по крайней мере по некоторым рассказам, сам не относился к числу верных мужей. Со временем она устала от брака. В то же самое время ее заинтересовал Гёшен, всего на три года старше. Она влюбилась и изменила мужу. Вместо того, чтобы попытаться скрыть свою неверность, Мария Шарлотта взяла дело в свои руки, подала на развод и вышла замуж за мужчину, которого действительно любила – не уделяя особого внимания последовавшему скандалу. Решительность, с которой она действовала, и готовность пойти на риск замечательны, если не восхитительны.

Канту, напротив, было 44, и он был ближе по возрасту к бывшему мужу, чем к Гёшену или Марии Шарлотте, и все это не казалось ему ни замечательным, ни восхитительным. До увлечения Гёшеном Мария Шарлотта могла интересоваться Кантом, но после всех произошедших событий она, вероятно, затаила на него обиду за злословие в ее адрес. Хотя его приглашали в дом четы Гёшен много раз, он не пришел. Если верить Яхману, причиной была преданность брошенному мужу[688].

Канту оказалось гораздо труднее разобраться со своими привязанностями, преданностями, долгом верности, благодарности и отсутствия злого умысла, чем старым и новым партнерам в браке и другим их друзьям. Он повел себя, по мнению Гиппеля, в высшей степени неделикатно и неуклюже, решив порвать с Марией Шарлоттой и своими ближайшими друзьями. Мы можем только представлить, что Кант сказал и сделал и как это повлияло на его друзей, поскольку Гиппель так и не написал для нас свою комедию в пяти действиях. Однако ясно, что Гиппель, обладавший большой наблюдательностью, посчитал, что это стоит комедии. Можно только сожалеть, что он так ее и не написал (или, наоборот, радоваться этому) – одно очевидно: Кант был бы одним из персонажей, над кем мы бы сегодня смеялись. Кант сам признавал, что сыграл вовсе не достойную роль во всей этой истории. Если бы добропорядочных кёнигсбержцев попросили охарактеризовать характер Канта в тот период, многие назвали бы его неоднозначным.

Если роман Гёшена и Марии Шарлотты дал злым языкам недостаточно сведений об ученой элите Кёнигсберга, чтобы вдоволь попрактиковаться в сплетнях, скоро они получили новый материал: спустя недолгое время оказалось, что жена Кантера неверна мужу. Кантер стал в Кёнигсберге посмешищем. Как обычно бывает в таких случаях, в советах недостатка не было. Крикенде, который встретил Кантера в одном из своих путешествий в Берлин, написал Шеффнеру, что Кантеру «не стоит столько путешествовать», потому что с «красивыми молодыми женщинами, когда их мужей нет дома», случаются разные странности[689]. Гиппель был не столь милосерден: «Эта женщина открыла мне правду: глупую жену соблазнить легче, чем умную, и больше чести и покоя жить с последней»[690].

Если до всех этих скандалов Канта еще как-то интересовал брак, он, вероятно, потерял к нему в итоге всякий интерес. Мария Шарлотта, кажется, необратимо повлияла на его взгляд на женщин и женитьбу. В случае Гиппеля это определенно так. Он писал в своем «Очерке о браке» в 1769 году: «Жениться же, на самом деле, может лишь дурак, злодей и священник. Последний привык быть связанным обязательствами; злодей желает, чтобы его жена была ему неверна, а дурак верит, что она ему верна»[691]. Сам он решил годом раньше, что никогда не женится. Его решение было столь твердым, что он думал, что «этот узел никогда не развязать»[692]. Гиппель так и не передумал. Сомнения Канта в отношении брака, вероятно, относятся к тому же времени. В марте 1770 года он все еще, кажется, был бы не против жениться. Во всяком случае, в тот год Гиппель написал Шеффнеру, что он видел Канта и «не уверен», может ли тот, получив заверение, что станет профессором математики, «не оказаться женихом в любой миг, ведь говорят, что он не то чтобы против совершить такой нефилософский шаг»[693]. Но Кант так его и не совершил. Дожив до 46 лет и посмотрев на то, что случилось с некоторыми его друзьями, он испытывал неоднозначные чувства по поводу брака. Во всяком случае, мы знаем из его лекций по антропологии, что он считал, что молодая жена имеет власть над своим более старым мужем, а «молодой муж имеет власть над своей более старой женой»[694]. Учитывая обычаи времени, перспективы вряд ли казались ему благоприятными.

Кант сформулировал максиму: «Не должно жениться». Фактически, когда бы Кант ни хотел указать, что конкретное, очень редкое исключение из максимы может быть приемлемо, он говорил: «Правило гласит: не следует жениться! Но давайте сделаем исключение для этой достойной пары». Правила и максимы могли иметь исключения, и не только касаемо брака. Но точно так же, как только исключительный брак был для него приемлемым исключением, так и максимы можно было нарушать лишь очень редко. Высказывание Кант позаимствовал у Михаэля Рихея (1678–1761), который написал в 1741 году стихотворение, где пытался доказать посредством принципа достаточного основания, что не следует жениться или, возможно, «не обязательно» (muß nicht) жениться. Осознанно или бессознательно, Кант заменил muß nicht на soll nicht[695].

В те годы он еще больше укоренился в литературном мире Кёнигсберга. Он познакомился с большинством начинающих молодых писателей города, а также, так или иначе, с уже более заслуженными писателями. Гамана, который был одной из центральных фигур, Кант хорошо знал, даже если они и не всегда ладили. Гиппель, друг и студент Функа и всегдашний враг Гердера, был тогда хорошим другом Гамана и тоже сблизился с Кантом. Линднер, друг Канта со студенческих лет, вернулся в Кёнигсберг в 1765 году. Сомнительно, чтобы профессор поэзии разделял восторг Канта по поводу стихотворения Рихея о браке, но они во многом схоже смотрели на немецкую литературу. Шеффнер, опубликовав рискованные стихи «а-ля Грекур» в 1761 году, занял пост секретаря в военном министерстве в Кёнигсберге в 1765–1766 годах. Он стал лучшим другом Гиппеля в это время[696]. После того как он уехал из Кёнигсберга, они все еще поддерживали тесный контакт. Так, он говорит:

Поскольку я приезжаю к Гиппелю на каждое Рождество и на Пасху, то возобновил и знакомство с Кантом, который, как теперь может прочесть целый мир, сочетает в обществе остроумие и серьезность. Мы часто прекрасно беседовали у Канта с семи до восьми часов вечера. Там я сблизился также с И.Г.Гаманом, человеком железной твердости характера с сердцем, полным любви к человечеству, с неограниченной фантазией и с поистине замечательной смесью детскости и горячности страстного человека. Даже не желая учить других, он оказывал большое влияние на дух своих молодых друзей, что очень благоприятно на них сказывалось. Его дом был хаотичным складом[697].

Шеффнер хотел заручиться поддержкой Канта в собственных интересах, но безуспешно. Так, он писал Гердеру, что Кант «слишком ленив», чтобы внимательно прочесть Уарте или написать вместе с ним рецензию к «Фрагментам» Гердера[698]. У самого Канта были другие планы. Его больше не интересовала критика книг и систем и все больше влекла критика самого философского размышления.

«Грезы духовидца» (1766): Искренность, выраженная двусмысленно

«Грезы духовидца», возможно, самая любопытная книга Канта. Задумка написать ее, или по крайней мере написать что-то о духовидении и Сведенборге, появляется по меньшей мере летом 1762 года, но едва ли намного раньше[699]. В письме Шарлотте фон Кноблох Кант рассказал, как в нем пробудился интерес к Эммануилу Сведенборгу (1688–1772). Кант писал, что непохоже, «чтобы кто-нибудь когда-нибудь замечал в нем след образа мысли, склонного к чудодейственному, или слабости, ведущей к легковерности». Он утверждал, что никогда не верил в духов и не боялся кладбищ, следуя правилу здравого смысла, который, на его взгляд, в целом выступает против привидений. Однако предсказания Сведенборга или, лучше сказать, его чудесные видения, по крайней мере, на первый взгляд казались надежными. Они указывали в направлении доказательства существования иного мира. Так, говорят, что Сведенборг сообщил о точных событиях, которые произойдут в Стокгольме, сам находясь в 50 милях от него[700]. Свидетели этих «видений» казались Канту совершенно надежными. Так что нужно было от чего-то отказаться: или естественные законы, управляющие зрением, были неполны, или Сведенборг и его свидетели ошибались. Канту было трудно найти то, что подрывало бы достоверность этих событий. Так, он «страстно» желал получить книгу, которую Сведенборг собирался вскоре опубликовать в Лондоне. Когда он ее прочел, то был разочарован и позабавлен параллелями между спекуляциями Сведенборга и академических метафизиков.

6 ноября 1764 года Гаман сообщал Мендельсону, что Кант, «чьим обществом я теперь ограничиваюсь», пишет «рецензию на Opera omnia некоего Шведенберга [sic]», и выражал надежду выслать вскоре Мендельсону «небольшой трактат магистра Канта вместо противоядия». Стало быть, Кант написал тогда часть «Грез духовидца» или их черновик. Гаман хорошо знал об этом; возможно, у него даже был доступ к какой-то части кантовского проекта. История публикации этой работы тоже довольно странная. Книгу послали цензору не в рукописной форме, как требовалось; Кантер представил печатный экземпляр и заплатил 10 талеров штрафа, эквивалент одной шестой части ежегодного жалования Канта в качестве помощника библиотекаря. Извинением Кантера было то, что рукопись «очень неразборчивая». По этой причине ее посылали печатникам страница за страницей. Сам Кант подтверждает это, пытаясь оправдать плохую организацию книги этой процедурой. Он «не всегда мог предвидеть заранее, что нужно представить раньше, чтобы содействовать лучшему пониманию того, что должно последовать далее, и определенные разъяснения впоследствии пришлось опустить, потому что иначе они могли появиться в неподходящем месте»[701]. С другой стороны, Кант, кажется, верил, что его бывший студент Гердер поймет работу по частям, не видя ее целиком, поскольку он посылал ему книгу часть за частью, по мере того как она печаталась[702]. Боровский сообщает, что Кант обычно посылал только всю работу целиком, так что «Грезы», кажется, и здесь стали исключением. Была какая-то спешка, чтобы вынести суждение на эту тему, – почему, мы не знаем.

«Грезы» – единственная книга, в отношении которой Кант приблизился к тому, чтобы извиниться за нее. Хотя она вышла анонимно, он взял за нее ответственность. Так, 8 апреля 1766 года он писал Мендельсону:

Удивление, которое Вы высказываете по поводу тона небольшого сочинения, служит для меня доказательством доброго мнения, которое вы составили о моей искренности, и даже Ваше неудовольствие по поводу того, что в данном сочинении, как Вам кажется, она выражена лишь двусмысленно, для меня ценно и приятно. Действительно, у Вас никогда не будет основания изменить обо мне свое мнение, ибо, каковы бы ни были недостатки, избежать которых не всегда можно даже при самой твердой решимости, но непостоянство и погоня за внешним блеском, право, никогда не станут моим уделом, после того как в течение большей части своей жизни я научился почти обходиться без того, что обычно портит характер, и презирать это. Потеря уважения к себе, проистекающего от сознания неискренности убеждений, была бы поэтому самым большим несчастьем, которое могло бы меня постигнуть, но которое наверняка никогда меня не постигнет. Правда, я с самой твердой убежденностью и к великому удовлетворению моему думаю многое такое, о чем я никогда не осмелюсь сказать, но я никогда не буду говорить то, чего я не думаю[703].

Так Кант пытался сгладить тон, который показался Мендельсону сомнительным. Книга была недостаточно серьезной. Метафизика была важна, и с ней не следовало обходиться легкомысленно. Кант пытался убедить Мендельсона в своей серьезности. В то же время, говоря о своей полной искренности как автора, он опосредованно извиняется за неоднозначный стиль или тон своей работы. Лучше всего этот тон, вероятно, характеризует отрывок из конца третьей главы:

Поэтому я нисколько не осужу читателя, если он, вместо того чтобы считать духовидцев наполовину принадлежащими иному миру, тотчас запишет их в кандидаты на лечение в больнице и таким образом избавит себя от всякого дальнейшего исследования. Но если стать на такую точку зрения, то нужно будет признать огромную разницу между таким отношением к адептам мира духов и отношением, исходящим из вышеизложенных понятий, и если прежде считали нужным иногда предавать некоторых из них сожжению, то теперь совершенно достаточно дать им слабительного. При таком положении вещей было бы так же излишне заходить так далеко и при помощи метафизики отыскивать какие-то тайны в воспаленном мозгу обманутых фантазеров. Решение загадки мог бы дать нам один лишь проницательный Гудибрас, однажды заметивший: когда ипохондрический ветер гуляет по нашим внутренностям, то все зависит от того, какое направление он принимает: если он пойдет вниз, то получится неприличный звук, если же он пойдет вверх, то это видение или даже священное вдохновение[704].

Те же размышления можно найти в «Опыте о болезнях головы» 1764 года, где Кант по большей части довольствуется просто классификацией проявлений этих болезней, не стремясь отыскать их истоки. Однако в самом конце работы он считает необходимым уточнить, что они, вероятно, коренятся «в теле, скорее всего в пищеварительных органах, а не в мозгу». Они вызваны не мышлением, а происходят из-за неумственных излишеств. Так, Кант считает, что лучше бы врач прописал «ученому крикуну» высокую дозу слабительного, чем философ пытался бы его опровергнуть. Потому что если,

…по наблюдению Свифта, плохое стихотворение есть лишь очищение мозга, посредством которого вредные жидкости удаляются из него для облегчения больного поэта, то почему бы тогда и убогому, полному умствований сочинению не быть чем-то в этом роде? В этом случае было бы, однако, полезно указать природе другой путь очищения, чтобы болезнь была раз и навсегда устранена, причем совершенно незаметно, не причиняя этим какого-либо беспокойства обществу[705].

Мендельсону такой юмор не нравился. Такое ощущение, что он был викторианцем до викторианства, но в одном он был прав: этот отрывок из «Грез» нехарактерен для работ Канта в целом – хотя, возможно, вполне характерен для того рода юмора, который Канту приходилось подавлять в смешанной компании или, по крайней мере, в части той компании, куда он был вхож. Литературный кружок, куда он входил, – к худу или к добру – был не столь чопорным, как многие другие круги в Кёнигсберге.

«Грезы», на первый взгляд, можно отнести к жанру сатиры. В книге Кант высмеивает духовидение Сведенборга как результат «ипохондрических ветров», принявших неправильное направление. Однако назвать книгу сатирической было бы несправедливо. Элементы сатиры поставлены на службу теории и – в конце концов – определенному взгляду на устройство мира. В этом она похожа на «Сократические достопримечательности» Гамана. Гаман тоже использовал сатирические вставки, чтобы поддержать теорию, которой он придерживался со всей серьезностью. Однако там, где Гаман прибегал к философии, чтобы проиллюстрировать и поддержать свою теорию веры, Кант использует определенный род веры, чтобы проиллюстрировать недостатки философии. Хотя полное название гласит «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики», кажется, он считал, что именно грезы духовидца иллюстрируют или подчеркивают грезы метафизики. Это книга для всех и ни для кого. Она «вполне удовлетворит читателя, поскольку самого главного он не поймет, другое признает недостоверным, а остальное будет им осмеяно»[706].

В «Практическом выводе» «Грез» Кант утверждает, что одно из достижений мудрого человека состоит в том, что он может «из всех бесчисленных задач, которые сами собой возникают, избрать именно те, разрешение которых важно»[707]. Задача, которую должно решить человечество, находится не в потустороннем мире, а здесь и сейчас. Книга заканчивается «словами, которые Вольтер вложил в уста своему честному Кандиду после долгих бесплодных схоластических споров: „Надо заботиться о нашем счастье, возделывать свой сад“». Это счастье и та работа по возделыванию сада, которую следует проделать, тесно связаны с моралью. Действительно, всю книгу можно воспринять как аргумент в пользу натуралистического основания морали и против того, чтобы основывать мораль на надежде лучшего положения в иной жизни. В этом смысле работа следует настроениям Юма. Хотя Кант и считает, что, возможно, никогда не существовало праведного человека, который мог бы признаться себе, что со смертью все подходит к концу и что у жизни нет другого значения, кроме того, что мы можем найти в ней самой, но тем не менее он утверждает, что «кажется сообразнее с человеческой природой и чистотой нравов основывать ожидания будущего мира на чувствах благородной души, чем, наоборот, ее благонравное поведение основывать на надежде на будущую жизнь»[708]. Нам нужна простая моральная вера. Мы должны понимать, что знание об ином мире не является ни возможным, ни необходимым. Оно «и излишне, и вовсе не нужно»[709]. Фактически разница между тем, кто мудр, и тем, кто лишен мудрости, заключается лишь в осознании этого. Софист, следуя необоснованной «жажде знаний», может не признавать никаких других границ познания, кроме «невозможности». Наука, однако, учит нас, что существует множество вещей, которые мы знать не можем. Разум убедит нас, что существует множество вещей, которые нам знать не нужно. Действительно, «чтобы сделать разумный выбор, надо прежде всего знать то, без чего можно обойтись, более того, надо знать невозможное; но в конце концов науке удается определить границы, установленные ей природой человеческого разума» [710].

Теоретическое заключение первой части книги кажется совершенно аналогичным практическому выводу второй части. Кант утверждает, что открыл пневматологию, которая «может быть названа системой, неизбежного незнания относительно определяемого вида существ»,[711] а именно духов. Теоретическое заключение можно сформулировать как максиму, которая совершенно негативна. Кант заявляет:

Теперь оставим вопрос о духах, эту обширную часть метафизики, как окончательно выясненный и решенный. Вновь возвращаться к нему я не стану. благоразумие требует в этом, как и в других случаях, чтобы мы соразмеряли планы с нашими силами и, не будучи в состоянии достигнуть большого, довольствовались малым[712].

Было бы заманчиво увидеть в этих выводах первые, хотя и не до конца выраженные, теоретические следствия кантовской революции и возрождения, и возможно, именно этим они и являются. Однако несложно преувеличить важность этой работы. В ней не наблюдается революционного разрыва с прошлым. Теория остается по сути той же, что и прежде. Как и в ранних работах, Кант считает, что «духовное начало внутренне присуще материи, с которой оно связано, и влияет оно не на силы, устанавливающие соотношение между элементами, а на внутренний принцип их состояния»[713]. Он защищает точку зрения Лейбница, что должна существовать внутренняя причина внешней действенности. А «наполовину принадлежащим другому миру», то есть тем, кто верит в отдельный мир духов, – им пора в больницу.

Философское развитие Канта в 1755–1769 годах: «В поисках чести Фабия Кунктатора»

Существует множество мнений по поводу разных точек зрения, которые Кант, как считается, занимал в докритический период. Я полагаю, что большая их часть ошибочна. Он не столько имел всеобъемлющую метафизическую позицию, сколько искал ее. Напоминание, которое Кант написал для себя в своем экземпляре «Наблюдений», характерно для всего периода:

Все проходит мимо нас в каком-то потоке, и изменчивый вкус и различные состояния людей делают всю игру [жизни] ненадежной и обманчивой. Где мне найти в природе опорные пункты, которые человек никогда не может сдвинуть и в которых я могу указать вехи, чтобы он знал, какого берега ему держаться?[714]

Кант на протяжении большей части шестидесятых годов находился скорее в поиске, чем придерживался устоявшейся точки зрения, и характер этого поиска был важнее последовательности различных позиций, которые он занимал в этот период.

Слово «природа» представляло собой тогда основополагающий элемент позиции Канта. Именно в природе, а не в разуме он искал опорные пункты и критерии, по которым можно судить о действиях человека; и Руссо стал чрезвычайно важен для этой точки зрения. В действительности Кант был таким же натуралистом, как и большинство его современников. Эта проблема все еще занимала Канта в 1765-66 годах, как видно по его «Уведомлению о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/66 года». Кант указывает, что этика кажется надежнее метафизики, но на самом деле таковой не является. Она выглядит обстоятельной наукой, но это не так.

Причина этого в том, что различие добра и зла в поступках людей и суждение об их нравственной правомерности может быть легко и правильно познано человеческим сердцем при помощи того, что называется чувством (Sentiment), минуя окольный путь доказательства. Поскольку вопрос по большей части ясен уже до приведения доводов разума (в метафизике дело обстоит иначе), то нет ничего удивительного, что в моральной философии без особых размышлений излагают в качестве пригодных доводы, имеющие только видимость убедительности.

Вместо того чтобы следовать этому пути, Кант пытается дополнить и уточнить «опыты Шефтсбери, Хатчесона и Юма», которые, «хотя и незакончены и страдают известными недостатками, тем не менее всего больше преуспели в раскрытии первых основ всякой нравственности»[715]. Этот текст также подсказывает нам, где Кант надеялся найти эти принципы. В «Уведомлении» 1765 года он говорит, что всегда обсуждает «исторически и философски то, что происходит, прежде чем указать на то, что должно происходить», и что он прояснит метод, которым необходимо изучать человека. Не стоит сосредотачиваться только на его изменчивом облике, являющемся результатом среды, следует изучать «саму природу человека, которая всегда остается той же, и свойственное ей место в мироздании». Она расскажет нам, что мы должны делать, пока ищем высшее физическое и моральное совершенство, в большей или меньшей степени не достигая ни того, ни другого. Кант, кажется, уверен, что в конечном счете и природа, и разум говорят нам одно и то же.

Стало традицией делить так называемый докритический период Канта, то есть время до 1769–1770 годов, по меньшей мере на два разных этапа. Первый часто называют «рационалистическим периодом», а второй – «эмпиристским периодом». Согласно этой точке зрения, первый этап длится примерно с 1755 по 1762 год, а второй начинается около 1762–1763 годов и заканчивается в 1769-м. Самая ясная формулировка принадлежит Эриху Адикесу, редактору Handschriftlicher Nachlass Канта в академическом издании его трудов. Адикес называет первый период «оригинальной эпистемологической позицией» и утверждает, что в это время «тенденция кантовской эпистемологии была, в соответствии с ее целью и методом, рационалистической»[716]. Он утверждал даже, что Канта можно в этот первый период отнести к «школе Лейбница – Вольфа». Хотя Адикес признавал, что на Канта повлиял и Христиан Август Крузий, он все же считал, что Кант был столь близок к Лейбницу и Вольфу по своим целям, методу и фундаментальным принципам, что «его можно назвать их учеником»[717]. Не стремясь отрицать существование «эмпиристских элементов» в мысли Канта и признавая, что на него даже тогда влиял Ньютон, Адикес все же считал, что в пятидесятые годы Кант был по сути и отчетливее всего рационалистом. Он был не только методологическим рационалистом – то есть считал, что следует пользоваться логическими или математическими процедурами в поиске научной истины, – но и соглашался с рационалистическим взглядом на мир, который иногда называют детерминизмом. Кант был, по крайней мере поначалу, убежден, что «природа» состоит из организованного целого необходимых связей и что задача философии – определить те вещи, которые никоим образом не могли бы быть иначе.

Адикес видел сдвиг в сторону более эмпиристской позиции в работах начала шестидесятых годов, полагая, что этот сдвиг наблюдается в трех утверждениях Канта. В противоположность более ранней позиции Кант теперь считал, что: 1) бытие не предикат или определение какой-либо вещи; поэтому его нельзя доказать при помощи аргументов, в нем можно только удостовериться опытным путем; 2) логическое противоречие совершенно отлично от реальной противоположности и 3) логическое основание (рацио или разум) чего-либо совершенно отлично от его реальной причины (рацио или разума)[718]. Он считал, что с годами Кант все больше склонялся к эмпиризму. И если в начале шестидесятых он был только на пути к нему, работы 1766 года показывают, что он стал полноценным эмпириком[719]. Тем не менее было бы неверно, по словам Адикеса, называть Канта того периода скептиком на манер Юма. Фактически он утверждал, что было бы неверно считать даже, что на Канта в тот период как-то особенно влиял способ рассуждений Юма. Влияние Юма пришло позже, то есть в 1769 году. Более того,

…даже в то время, когда Кант ближе всего подошел к эмпиризму, его этическое и религиозное мировоззрение не изменилось. Тогда, как и всегда, оно составляло задний план или, точнее сказать, основу его мышления. Спекулятивные измышления рациональной психологии и теологии все еще привлекали его, как и раньше. Но была и одна разница: то, что раньше было научными утверждениями и доказательствами, теперь стало частным мнением и субъективными доказательствами. Однако по этой причине они не были менее надежными, чем более ранние утверждения[720].

Такова, стало быть, картина, лежащая в основе большинства толкований критической философии: Кант начинал как более или менее ортодоксальный вольфианец; потом он попал под влияние эмпиризма, но эмпиристское влияние никогда не дошло до глубины его философских убеждений. Это глубинное ядро всегда оставалось по сути рационалистическим.

Многие исследователи пытались уточнить грубый набросок Адикеса и вводили больше периодов и подпериодов в философское развитие Канта, говоря о множестве более или менее радикальных Umkippungen, Kehren[721] или переворотов в кантовской мысли[722]. В то время как большинство исследователей, кажется, согласились с Адикесом в том, что на период с 1755 по 1769 год следует смотреть как на развитие от чисто ортодоксального рационализма к некоторой форме эмпиризма, они предлагали различные варианты того, кто и когда влиял на Канта и в какой степени. Не все соглашались с упором Адикеса на «рационализм», некоторые утверждали, что для раннего Канта важнее эмпиризм[723]. Притом, в зависимости от того, принимали ли они за путеводную нить своих дискуссий проблему метафизического метода, пространства, природы самости, причинности, понятия существования, проблему Бога или проблему морального (и эстетического) суждения, разные исследователи придумывали разную периодизацию и считали важными разные влияния. В то время как те, кто был больше заинтересован в метафизике, настаивали на важности Лейбница и Вольфа с одной стороны и Крузия и Юма с другой, те, кого больше интересовала мораль, подчеркивали якобы пиетистскую подоплеку раннего Канта или влияние школы «морального чувства» в начале шестидесятых и указывали на длительное влияние Руссо, начавшееся около 1764 года. Соответственно, существует почти столько же разных концепций раннего развития Канта, сколько обсуждающих их исследователей. Изменения, приписываемые Канту, часто скорее отражают пристрастия конкретного ученого, чем являются выводом на основе свидетельств. Герман Ян де Флейсхауер был определенно прав, когда отметил:

Похвала сверхчеловеческому гению Канта в сочетании с утверждением, что он менял свое мнение каждое десятилетие, как дурак, который не может справиться с собственными мыслями, несомненно, свидетельствуют о фундаментальном противоречии. Впрочем, большинство посвященных ему биографий, кажется, готовы принять этого рода противоречие[724].

То, что исследователи не могут прийти к согласию относительно характеристик «развития» Канта до 1769 года, а многие рассказы противоречивы, говорит о том, что ни один из существующих нарративов не является целиком верным.

Одной из причин, почему никак не получается прийти к согласию, является некритическое и необдуманное употребление терминов «рационализм» и «эмпиризм». Хотя эти ярлыки имеют некоторый исторический смысл, когда ими пользуются, чтобы обозначить общие очертания философской дискуссии XVII века, они недостаточно точны, чтобы охарактеризовать большинство важных мыслителей даже того времени[725]. Был ли Беркли «британским эмпириком» или, как утверждали, «ирландским картезианцем»? В каком смысле был «эмпириком» Локк? Последние исследования показывают, что если он и был эмпириком, то не в том смысле, в котором это слово обычно употребляется – как и Вольфа едва ли можно считать образцом «рационалиста». Наверное, не совсем справедливо говорить, что «философия Вольфа – это. мешанина рационалистических и эмпирических элементов», но безусловно, «невозможно классифицировать ее как неизменно то или другое»[726]. Тем более это касается современников Канта.

Еще только начиная свое философское обучение, Кант знал о границах вольфианской философии и никогда не принимал ее без оговорок. Впрочем, гораздо важнее то, что это противоречило бы не только духу времени, но и тому, как Кант себя понимал. Дидро восхвалял «эклектиков» в «Энциклопедии», называя их независимыми мыслителями, которые не подчиняются никакому учителю, критически исследуют все доктрины и соглашаются лишь с тем, что соответствует их собственным expérience и raison. Самые значительные немецкие мыслители кантовского поколения хотели быть такими «эклектиками». Они стремились стать Selbstdenker, независимыми мыслителями на службе науки и гуманности, а не членами какой-то секты. Хотя большинство из них получили образование более или менее в вольфианском духе, они отнюдь не были ортодоксальными вольфианцами. И Кант не был исключением. Он, как и многие современники, осмеливался думать сам. Поэтому дискуссии об «эмпиризме» раннего Канта против его «рационализма» нужно воспринимать cum grano salis.

Однако это лишь часть проблемы. Сама концепция «докритического развития» Канта ставит еще одну, возможно даже более фундаментальную проблему. Чтобы можно было дать последовательное изложение какого-либо развития, нужно иметь хоть какое-то представление о конечном продукте этого процесса. Нужно указать, что считается движением «в направлении» этой цели, а что является «отклонением» от нее. Если понять, что считать целью или конечным достижением, можно отследить стадии всего процесса. Однако нет такой цели, в направлении которой двигался ранний Кант. Его критическая философия представляет собой – как он сам говорит – начало чего-то нового. Это результат внезапного, решительного, радикального изменения его философских взглядов, а не плод долгого, направленного поиска[727]. Поэтому говорить о «развитии» раннего Канта можно только очень приблизительно. К концу так называемого докритического периода, а именно 9 мая 1768 года, Кант признавался Гердеру, что,

…будучи лишенным предвзятости и относясь с глубоким безразличием как к своему ранее сложившемуся мнению, так и к мнениям других, я постоянно переворачиваю все свое построение и рассматриваю его во всевозможных аспектах, надеясь в конечном итоге найти тот угол зрения, который позволит мне привести мое построение в соответствие с истиной.

Кант крайне скептически относился не только к чужим философским теориям, но и к собственным трудам, признаваясь, что не смог пока выработать позицию, которую мог бы принять как истинную. Он говорит в том же письме, что

…за время Вашего отсутствия я по ряду вопросов изменил свои воззрения и, поскольку мои старания направлены прежде всего на то, чтобы постигнуть подлинное назначение и границы человеческих способностей и склонностей, я полагаю, что в области нравственности мне, наконец, удалось этого в известной степени достигнуть. В настоящий момент я занимаюсь метафизикой нравственности, я льщу себя надеждой, что мне удастся разработать бесспорные и плодотворные основоположения и показать, какой метод следует применять в этой области, чтобы весьма распространенные, но до сих пор в значительной своей части бесплодные усилия действительно принесли пользу[728].

Так что даже считая, что он достиг более прочного основания в этике, Кант был далеко не уверен даже в этой области. Его подход характеризовался большой долей скептической сдержанности.

Кант никогда не был убежденным скептиком, но некоторым образом скептически относился к самому своему предприятию. Поэтому будет полезно прояснить, какого рода скептицизм был усвоен Кантом. Если мы определяем скептицизм как «тезис или утверждение в отношении некоторой группы высказываний, что каждый член этой группы так или иначе и в какой-то степени сомнителен», и если мы возьмем разные дисциплины, состоящие из таких групп или наборов утверждений, тогда нужно различать эпистемологический, этический, религиозный и метафизический скептицизм[729]. Каждый из этих видов «локален» для определенной дисциплины и не обязательно включает того рода «глобальное» сомнение, которое обычно приписывается скептикам. В самом деле, некоторые формы скептицизма могут не захватывать и дисциплину целиком, а ограничиваться рядом утверждений внутри нее. Разные формы скептицизма могут также варьироваться в соответствии с силой сомнения. Так, эпистемологический скептик может сомневаться, знаем ли мы в действительности, что определенные виды утверждений являются истинными, или сомневаться, возможно ли в принципе знать об истинности определенного рода утверждений. Размышления Канта 1768 года показывают, что он скептически относился к философским и особенно метафизическим утверждениям. Возможно, он даже близко подошел к тому, чтобы быть глобальным скептиком в отношении метафизики вообще, ни к чему не будучи «привязанным». Однако его скептицизм, кажется, не так уж силен, потому что он не был убежден, что метафизика невозможна в принципе, скорее считал, что, собственно говоря, истинную метафизическую систему еще не открыли. Его скепсис в отношении теоретических разделов метафизики был сильнее, чем в отношении метафизики нравов. Не сомневаясь в возможности научного знания и истинности моральных утверждений, он не был уверен в метафизических объяснениях этих вопросов. Эту неуверенность можно назвать формой метафизического скептицизма, или скептицизма, касающегося метода, которому следует метафизика [730].

Кант извинялся в письме Ламберту от 2 сентября 1770 года за то, что не отвечал ему четыре года, признаваясь, что счел невозможным прислать «меньше, чем достаточно четко обрисованный образ, в котором встает перед моим умственным взором эта наука [метафизика], и определенную идею того особого метода, который должен лежать в ее основе»[731]. Он утверждал, что открыл этот образ и соответствующую идею метода всего годом ранее, в 1769 году. Стало быть, именно некоторого рода методологический скептицизм предшествовал первым попыткам Канта построить критическую философию.

То, что своеобразный умеренный метафизический и методологический скептицизм характеризовал для Канта подготовительный этап для его собственной критической философии, можно также увидеть из некоторых из его частых описаний хода развития метафизики, которые в определенном смысле являются на деле полуавтобиографическими отчетами о его собственном развитии. Так, он утверждал, что «первый шаг в вопросах чистого разума, характеризующий детский возраст его, есть догматизм. <…> Второй шаг есть скептицизм; он свидетельствует об осмотрительности способности суждения, проходящей школу опыта» (А76ЩВ789), в то время как третий шаг есть его собственная критическая философия. В предисловии к первой «Критике» он утверждает, что господство метафизики было вначале «догматическим» и «деспотическим», что внутренние споры, а также «скептики – своего рода кочевники» часто бросали вызов этому господству и что «в новое время» Локк пытался положить конец спорам между разными формами догматизма и скептицизма, но тщетно:

В настоящее время, когда (по убеждению многих) безуспешно испробованы все пути, в науке господствует отвращение и полный индифферентизм – мать Хаоса и Ночи, однако в то же время заложено начало или по крайней мере появились проблески близкого преобразования и прояснения наук, после того как эти науки из-за дурно приложенных усилий сделались темными, запутанными и непригодными[732].

Этот индифферентизм был для Канта результатом не «легко – мыслия, а зрелой способности суждения нашего века, который не намерен больше ограничиваться мнимым знанием» (Axi)[733]. Он считал, что это предвестник перемен к лучшему, необходимая прелюдия к «суду» «критики чистого разума» (Axii). Кант достиг стадии индифферентизма по меньшей мере к 1768 году.

Впрочем, было бы неверно ограничивать этот «индифферентизм» или «методический скептицизм» только последним этапом развития Канта в 1755–1768 годах. Скептическая сдержанность и уважение к скептической традиции (и древней, и современной), кажется, с самого начала играли значительную роль в мысли Канта. Так, он отмечает в одном из самых ранних размышлений (примерно датируемом 1752–1756 годами), что разница во мнениях порождает скептицизм; и он с очевидным одобрением говорит о «разумном пирронизме», основной принцип которого гласит: «там, где правила благоразумия не требуют поступать в соответствии с определенными правилами, следует удерживаться от решительного суждения, покуда наличествуют ясные возражения»[734]. Метафизика и этика должны выполнять требования этого базового принципа, и мы можем предположить, что Кант сам это принимал.

Эта пирроническая максима – что отложить суждение целесообразно – остается для Канта важной, как показывают конспекты лекций, которые сделал Гердер, будучи студентом. Там мы находим следующие наблюдения:

Пиррон, человек действительно высоких достоинств, основал секту, чтобы идти другой дорогой, все сокрушить. Пиррон [утверждал], что универсальные догматы (кроме догматов математики) недостоверны. Его последователи пошли дальше. Сократ, кажется, был своего рода пирронистом. То достоверное, что делает счастливым, следует принять. Он был практическим философом[735].

Он также записал: «Пирронический non liquet! как говорит мудрый оракул, должен ограничить наши пустые раздумия»[736]. Эти отрывки показывают не только то, что Кант был знаком с пирронизмом, но и что он не отвергал его с ходу. Пиррон даже прямо называется «достойным человеком». Сравнивая Пиррона с Сократом, Кант считает принцип неочевидности Пиррона полезным, поскольку он препятствует нашему увлечению бесплодной интеллектуальной деятельностью. Более того, Кант определяет цель скептика как моральную. Важно также, что большую роль в этих лекционных записях играет Юм и что Кант смотрит на роль философии целиком негативно. Так, он утверждает, очевидно считая, что Юм согласился бы с ним, что польза философии «теперь состоит только в том, чтобы помешать нам ухудшить положение; и если она делает нас нравственными, то только опосредованно»[737]. Кант ценил Юма по тем же причинам, по которым он ценил Пиррона. Оба были для него важны как примеры того, как применять скептическую максиму, согласно которой суждение по вопросам метафизики следует отложить.

Насколько Кант ценил скептический метод, также можно увидеть из «Грез духовидца», возможно, самой скептической его работы. Там он отмечает, что пусть он и не может раскрыть тайн природы, все же он не боится «самого грозного противника, и [делает] попытку привести свои доводы для опровержения взглядов других; в подобных попытках состоит, собственно говоря, искусство ученых демонстрировать друг перед другом свое невежество»[738]. Более того, он далее пытается показать, что мы ничего не можем знать о духах или чистых умах. Mundus intelligibilis, или «нематериальный мир», непознаваем. Таким образом, он считал, что вполне обоснованно занимает твердую скептическую позицию относительно этой конкретной части метафизики, и утверждал, что теперь можно отложить в сторону все, что касается духов, поскольку тема закрыта. Всё целиком широкое поле метафизики больше не будет его волновать – по крайней мере, так он думал в 1765 году.

В письме Мендельсону от 8 апреля 1766 года он признавался, что хотя он ценил метафизику и не считал ее чем-то незначительным или лишним, но что касается «запаса знаний, преподносимого публике, то. самое целесообразное – это снять с него его догматическое одеяние и подвергнуть необоснованные воззрения скептическому рассмотрению»[739]. Бек тут же назвал этот этап мысли Канта «квази-юмовским»[740]. Кант, на манер настоящего скептика, пытается представить то, что он называет «пропедевтикой» или, используя скептическую терминологию, ca-tarcticon. Он хорошо знал, что пропедевтика, или catarcticon, обычно отпадает вместе с загрязнениями, которые она предназначена очистить.

Кант не только не был вначале ортодоксальным вольфианцем, он так никогда и не стал убежденным эмпириком. Действительно, оба его первых студента очень настойчиво утверждают, что Кант ни в коей мере не был «последователем», он искал собственный путь. Гердер пишет: «Он не оставался равнодушным ни к чему, что стоило знать», пытаясь найти истину, где бы она ни находилась, и не придерживаясь никакой конкретной системы. Кант был «эклектиком» и Selbstdenker во многом в том же самом смысле, что и большинство его современников. Дитер Генрих утверждает, что «Кант узнал об общей ситуации в этике в середине XVIII века сквозь призму оппозиции между philosophiapractica universalis Вольфа и моральной философией Хатчесона, и его первая независимая формулировка этической теории является результатом критики этих двух философов»[741]. Нельзя сказать, что это неверно, но это и не вся правда. Никакой радикальной оппозиции этики Вольфа и Хатчесона в Германии не было. Немцы не собирались полностью отказываться от метафизики вольфианского типа, но признавали, что традиционное вольфовское учение было во многом неполным, поскольку не учитывало феномены, данные в ощущении. Они поняли, что британские философы тоже могут кое-что предложить; и поскольку рецензии на соответствующие работы не только выходили во многих немецких журналах, но и переводили их по большей части довольно быстро, многие немцы сформулировали для себя новую проблему или задачу. Работы Локка, Шефтсбери, Хатчесона, Юма, Смита, Фергюсона и практически всех значительных британских философов содержали множество проблем, требовавших решения, и наблюдений, которые нужно было объяснить, чтобы традиционная немецкая философия могла преуспеть. Большинство этих проблем касались анализа ощущения в теоретическом, моральном и эстетическом контекстах. Центральной среди них была проблема «морального чувства». Многие немцы считали, что британские наблюдения могут быть встроены в более рациональную доктрину без существенных потерь и что основополагающая задача – объяснить, как примирить теорию Вольфа с (на первый взгляд непримиряемыми) фактами, обнаруженными британцами. Таким образом, многие философы ставили перед собой задачу – по крайней мере поначалу – (более или менее просто) встроить «наблюдения» британцев во всеобъемлющую «теорию».

Как отмечает Моисей Мендельсон в рецензии на книгу Эдмунда Бёрка «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного»:

Теория человеческих ощущений и страстей в последнее время более всего продвинулась, в то время как другие области философии, кажется, больше особенно не развиваются. Наши соседи, а особенно англичане, идут впереди нас в философских исследованиях природы, а мы следуем за ними с нашими рациональными выводами; и если продолжать в том же духе, а именно так, что наши соседи наблюдают, а мы объясняем, то можно надеяться, что со временем мы достигнем полной теории ощущений[742].

Мендельсон считает, что необходима «всеобщая теория мышления и ощущения»; такая теория охватывала бы ощущение и мышление в теоретическом, моральном и эстетическом контекстах[743]. Она состояла бы из британских «наблюдений» и немецких (читай: вольфианских) «объяснений». Мендельсон признает, что такая редукция к рациональному может показаться проблематичной в случае моральных суждений, поскольку наши моральные суждения, «как они присутствуют в душе, совершенно отличаются от действий отчетливых разумных принципов», но это не означает, что их нельзя проанализировать как рациональные и отчетливые принципы[744]. Он предполагает, что наши моральные чувства – это «феномены, относящиеся к разумным принципам точно так же, как цвета относятся к углам преломления света. По видимости у них совсем иная природа, и все же в основе своей это одно и то же»[745]. Проблема, касающаяся «морального чувства», была, таким образом, для немцев не изолированной темой, а важной частью более обширной проблемы, касающейся отношения чувственности и разума в целом. Вопрос стоял так: как можно выработать одну общую теорию и ощущения, и разума? Разные попытки ответить на этот вопрос показывают, что почти все считали, что ответ может быть найден, только если показать или предположить, что эти две по видимости различные способности на самом деле являются выражением одной и той же способности, или что ощущения и мысли – составляющие одного континуума. Некоторые считали чувственную часть этого континуума основной, хотя большинство склонялись к интеллектуальной; но, и это важнее всего помнить, все соглашались с тем, что можно назвать «тезисом о непрерывности» относительно ощущения и познания[746].

По этой причине наблюдения Хатчесона по поводу «морального чувства» могли формировать начальную точку и для Канта; и именно поэтому он считал, что «опыты Шефтсбери, Хатчесона и Юма хотя и незакончены и страдают известными недостатками, тем не менее всего больше преуспели в раскрытии первых основ всякой нравственности»; и, наконец, поэтому он сам занимался такими наблюдениями. Поскольку принципы нравственности можно почерпнуть из эмпирических наблюдений за тем, что кажется особенным родом чувства, но может вовсе не оказаться таким, то с него мы и можем начать анализ. Учитывая опасность, присущую рационалистическому методу определения, начинать нужно именно с такого эмпирического свидетельства. Однако это был скорее методологический момент, чем основополагающий. Позицию Канта можно сравнить с того рода рационализмом, который разделял Мендельсон. В этом объяснении человеческой природы разум играл такую же важную роль, как и моральное чувство. Кант никак не мог решить, что важнее. Это не означает, что Кант запутался в собственной позиции. Он колебался между разумом и моральным чувством как двумя радикально разными подходами к основаниям морали, ибо Кант, как и его современники, разделял «тезис о непрерывности». Действительно, в высказываниях Канта о моральном чувстве в его опубликованных между 1760 и 1770 годами работах нет ничего, что радикально отличало бы его от немецких современников. Он считал наблюдения в британском стиле очень важными и иногда особенно выделял их. Когда он говорит: «Хатчесон и другие, пользующиеся термином морального чувства, положили здесь начало прекрасным рассуждениям», он не подразумевает, что Хатчесон и другие, по сути, всё уже объяснили[747]. Как и Мендельсон, он считал, что они положили хорошее начало, но их принципы нужно свести к «высшей степени философского доказательства». Соответственно, он мог утверждать в «Наблюдениях над чувством прекрасного и возвышенного» в том же году, что

…истинная добродетель может опираться только на принципы, и, чем более общими они будут, тем возвышеннее и благороднее становится добродетель. Эти принципы не умозрительные правила, а осознание чувства, живущего в каждой человеческой душе и простирающегося не только на особые основания сострадания и услужливости, но гораздо дальше. Мне кажется, что я выражу все, если скажу, что это есть чувство красоты и чувство достоинства человеческой природы. Первое есть основание всеобщего благорасположения, второе – основание всеобщего уважения [748].

В этом отрывке говорится не о том, что вся мораль основана на моральном чувстве или ощущении, а в лучшем случае показывается, что добродетель предполагает чувства, оставляя открытым вопрос о том, что лежит в основе принципов, на которых в конечном счете основываются моральные суждения. Но даже здесь не все так просто, ведь когда Кант говорит о необходимости подчинить собственную склонность той, которая настолько обобщена, что охватывает все человечество, он имеет в виду определенные интеллектуальные операции, которые обобщают изначально частные чувства. Это означает, что истинная добродетель предполагает для Канта также рассудок или мышление. Так, если человек, ведомый сочувствием, помогает нуждающемуся вместо того, чтобы вернуть долг, он нарушает долг справедливости и, таким образом, явно не является добродетельным. Кант доходит до того, что утверждает, что симпатия или благонравная склонность «слаба и всегда слепа». Истинная добродетель может опираться только на общие правила, которые не могут происходить из чувства[749]. Это говорит о том, что Кант даже в 1763 году не мог считать, что моральные суждения основаны всего лишь на чувстве. Дело разума – разобрать и разъяснить сложное и запутанное понятие блага, показывая, как оно возникает из простых ощущений[750].

Мысль Канта претерпела радикальные изменения, когда он пришел к выводу, что нельзя понимать разум и ощущение как непрерывные между собой. В инаугурационной диссертации 1770 года больше не было непрерывности или перехода между ощущением и разумом. Тогда он уже считал эти две способности радикально не непрерывными и поэтому утверждал, что его более ранний подход никак не может работать. Именно этот разрыв определяет разницу между докритическим и критическим взглядами Канта на этику. Отказ от тезиса о непрерывности отмечает конец поиска опорных точек в человеческой природе и начало их поиска в чистом разуме. Это изменение было связано с моральными размышлениями и новой теорией пространства и времени.

В статье «О первом основании различия сторон в пространстве» 1768 года Кант утверждает, что пространство не есть предмет внешнего восприятия, а «представляет собой одно из основных понятий, которые только и делают возможными все такие предметы». Он заверяет нас, что это не «чистый плод воображения». Это нечто большее. Однако он далеко не уверен, что показал последнее, и заканчивает на скептической ноте:

…нет недостатка в трудностях, связанных с этим понятием, когда его реальность, ясно созерцаемую внутренним чувством, хотят постигнуть посредством понятий разума. Однако трудность эта имеется во всех случаях, когда хотят философствовать о первых данных нашего познания, но она особенно велика, когда следствия, вытекающие из принятого понятия, противоречат совершенно очевидному опыту[751].

Здесь Кант все еще соглашается с тезисом о непрерывности, и в этой статье пространство не только не является формой чувственного созерцания, но и мыслится в терминах Ньютона: для него это была независимая реальность. Но вскоре после публикации этой статьи Кант изменит свое мнение и о тезисе о непрерывности, и о природе пространства. Это случится в 1769 году. Это не означает, конечно, что он представит свою новую теорию без задержек. Это означает только то, что теперь он считал, что знает, какую теорию собирается защищать. Этой теории было в конечном счете суждено предоставить его новообретенному характеру философское оправдание и защиту.

Глава 5

Годы молчания (1770–1780)

Инаугурационная диссертация: «Подлинная метафизика без всякой примеси чувственного»

В январе 1770 года Канту предложили должность в Йенском университете. Учитывая его ответ Эрлангенскому университету, было бы удивительно, если бы он принял это предложение. В любом случае чуть позже в том же году приблизилась долгожданная возможность повышения в Кёнигсберге. 15 марта 1770 года умер Лангхансен, профессор математики, принимавший у Канта вступительный экзамен в университет. Кант не терял времени. В письме от 16 марта он подал в Берлин запрос. Ему не нужна была должность Лангхансена. Вместо этого он предложил обмен. Кристиани, преподававший наравне с математикой моральную философию, зять Лангхансена, должен занять свободную должность. Кант привел в качестве еще одной причины тот факт, что профессор математики традиционно также становился инспектором Фридерицианума, а Кристиани больше всех годится на эту должность. Поскольку этот пост давал множество преимуществ, а в школе давали бесплатную квартиру, Кристиани вполне мог быть в нем заинтересован, а Кант – нет. Если их нельзя поменять местами с Кристиани, то можно поменяться с Буком, занимавшим должность профессора логики и метафизики, а также экстраординарного профессора математики. Указав, что Бук получил эту позицию «только по причине русского правления» и что сам он «имел все рекомендации академии», он считал, что такой обмен будет безвреден и для справедливости, и для общественной пользы[752]. Очевидно, что Кант отказался бы от профессуры по математике, как раньше отказался от профессуры по поэзии, и единственное, что бы ему подошло, это кафедра моральной философии или кафедра метафизики и логики.

31 марта, всего через пятнадцать дней после подачи запроса, Канта назначили Professore Ordinario der Logic und Metaphysic (ординарным профессором логики и метафизики). Наконец Кант получил должность, о которой мечтал по меньшей мере с 1755 года. Бука новости не обрадовали. Ни Кант, ни прусские власти с ним не посоветовались. Бук жаловался на это, сказав, что «он никогда и не думал просить кафедру математики» и что «Кант сам неожиданно принес ему Высший королевский патент, даже не поговорив с ним или по-дружески не спросив его совета»[753]. Очевидно, что между Буком, любимчиком и последователем Кнутцена, и Кантом большой любви не было. Кант не особенно заботился о чувствах Бука. Он получил то, что хотел. Будучи на хорошем счету в Берлине, он прямо преследовал собственные интересы, полностью игнорируя то, что могло считаться хорошими манерами или даже моральным чувством. Пренебрежение Канта к судьбе Бука можно объяснить уверенностью, что это он, а не Бук, был достоин этой должности в 1759 году, и что Бук всего лишь получил теперь то, чего заслуживал. Кант никогда особо не ценил Бука как философа.

Новое жалование Канта составляло 160 талеров и 60 грошей, что примерно на 100 талеров больше, чем он зарабатывал, будучи помощником библиотекаря, и на 40 талеров меньше, чем он получал бы в Йене[754]. Его доход (теперь около 220 талеров) все еще был скромным, но позволял жить относительно комфортно. Фактически зарплаты профессора Канту вполне хватало; он уволился с поста помощника библиотекаря в мае 1772 года.

Прежде чем принять новую должность, Канту нужно было публично защитить так называемую инаугурационную диссертацию на латыни, что он и сделал 21 августа 1770 года. Трое студентов (один с факультета богословия, еще один – с факультета права, а третий – гуманитарных наук) и двое коллег выступили оппонентами. Кант выбрал Герца, на тот момент студента медицины, в качестве «респондента», или защитника кантовской работы. Для Герца это была большая честь. Однако ему едва не отказали, Канту пришлось преодолеть «решительные возражения университетского сената», чтобы Герцу разрешили исполнить эту роль[755]. Диссертация была озаглавлена De mundi sensi-bilis atque intelligibilisforma etprincipiis, или «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира». Хотя это была всего лишь наскоро набросанная диссертация, которая требовалась, чтобы выполнить академические требования для получения поста профессора, она впервые представляла важные аспекты критической философии. Сам Кант считал эту случайную работу истинным окончанием своего «докритического периода» и началом «критической философии». Так, когда Иоганн Генрих Тифтрунк обратился к нему с предложением издать сборник его малых сочинений в 1797 году, Кант ответил: «Ваше предложение собрать и издать мои мелкие работы я принимаю, хотелось бы только, чтобы в сборник вошли работы, опубликованные не ранее 1770 года, то есть чтобы он начинался с моей диссертации „О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира“»[756].

Одной из самых важных новых доктрин кантовской инаугурационной диссертации было радикальное различение «рассудка» (intellectus) и «чувственного познания». В этой работе Кант впервые открыто утверждает, что эти две способности – независимые и несводимые друг к другу источники двух совершенно разных видов знания. Он определяет чувственность как «восприимчивость субъекта, при помощи которой возможно, что на состояние представления самого субъекта определенным образом действует присутствие какого-либо объекта», а рациональность как «способность субъекта, при помощи которой он в состоянии представлять себе то, что по своей природе недоступно чувствам»[757]. Интеллектуальное знание не имеет ничего общего с чувственным знанием. Он утверждает, что мы должны предполагать два мира, mundus intelligibilis и mundus sensibilis. Каждый из этих миров подчиняется собственным принципам и выказывает присущие ему формы, и каждый имеет собственные предметы: «предмет чувственности – чувственно воспринимаемое; то, что не содержит в себе ничего, кроме познаваемого рассудком, есть интеллигибельное. В античных школах первое называлось феноменом, а второе – ноуменом»[758]. Феномены – это «представления о вещах, какими они нам являются», а ноумены – «как они существуют [на самом деле]»[759]. Поэтому будет серьезной ошибкой считать чувственность всего лишь спутанным мышлением, а мышление всего лишь отчетливым ощущением. По словам самого Канта, «чувственное познание несправедливо называется смутным, а рассудочное – отчетливым. Ведь это только логические различия, которые совершенно не касаются данного, что лежит в основе всякого логического сравнения»[760]. Кант особенно критикует «знаменитого Вольфа», который, признавая «только логическое различие между [познанием] чувственным и рассудочным, к великому ущербу для философии, быть может, совершенно предал забвению отменный обычай древности рассуждать о природе феноменов и ноуменов…»[761] Однако Кант считал, что не только Вольф, но и все современные философы в какой-то степени некритично согласились с этим тезисом. Кант же, напротив, хочет вернуться к античному начинанию, провозглашая необходимость «подлинной метафизики без всякой примеси чувственного»[762]. Конечно, чувственное знание предполагает применение определенных понятий рассудка; но это применение является только логическим или, лучше сказать, формальным. Оно имеет второстепенное значение по сравнению с реальным применением рассудка, посредством которого даются «понятия вещей и отношений»[763].

Новый тезис о радикальном разрыве чувственности и рассудка тесно связан с двумя другими доктринами, которые впервые появляются в этой работе – а именно доктринами о субъективности пространства и времени и о по сути рациональной природе нравственности. Пространство и время больше не рассудочные понятия. Это субъективные формы нашей чувственности. Пространственно-временные объекты, или феномены, точно не вещи в себе. Вся наука имеет дело лишь с феноменами. Хотя в более ранних работах он пытался объяснить пространство как результат внутренних принципов физических монад и проводил различие между математическим и физическим пространством, в 1770 году Кант принимал уже только один вид пространства. Теперь это лишь формальная характеристика чувственного мира, которая может поэтому быть критерием различения феноменов и ноуменов. Одно из правил, важных для того, чтобы очистить метафизику от любой примеси чувственного, гласит: «если какому-нибудь рассудочному понятию приписывается вообще какой-то предикат, касающийся отношений пространства и времени, то он не должен быть высказан объективно; он указывает только на условие, без которого данное понятие не может быть познано чувственно»[764]. Пространственность и темпоральность – негативные критерии, которые позволяют нам исключать понятия из чистой метафизики.

В 1770 году Кант все еще считал, что существуют понятия, независимые от пространства и времени в требуемом смысле, и что возможна подлинная метафизика, освобожденная от всего чувственного. Другими словами, он все еще полагал, что можно выносить интересные и имеющие значение суждения о том, «что само по себе не может быть объектом внешних чувств (какие есть у человека)»[765]. Он считал важным то, что мы можем делать утверждения о нематериальном, которое «совершенно свободно от всеобщего условия для извне воспринимаемого чувствами, а именно от пространства»[766]. Он приводил доводы в пользу догматической цели рассудка, отличавшейся от лишь негативной критической цели, которая отделяла бы чувственное от ноуменального. Эта догматическая цель была так важна для него, поскольку «благодаря ей общие принципы чистого рассудка, как их излагает онтология или рациональная психология, сводятся к некоторому образцу, доступному только чистому рассудку и составляющему общую меру всех остальных вещей, поскольку они реальности».[767] Чистые принципы рассудка, таким образом, имели для Канта высшую важность для оценки реальности.

Кант полагал, что посредством чистых принципов мы можем помыслить первичное существо, которое позволило бы нам оценить все производные существа. Это может быть образец, форма или парадигма, лишь несовершенной копией которой было бы все остальное[768]. Это понятие «ноуменального совершенства» в двух смыслах, а именно: «Это совершенство таково или в теоретическом, или в практическом смысле. В первом смысле оно есть высшее существо, БОГ, а во втором – НРАВСТВЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО. Итак, нравственная философия, поскольку она дает первые принципы суждения, познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии»[769]. Соответственно, нравственные принципы – интеллектуальные. Это означает, что они касаются вещей в себе, или ноуменов, и принадлежат формальным принципам mundus intelligibilis. Поэтому моральные понятия нельзя свести к чувственности. Мы не можем получить эти понятия при помощи анализа ощущений. Ошибочное принятие Вольфом тезиса о непрерывности увело его в сторону от понимания истока моральных понятий в чистом рассудке. Тем самым Вольф подорвал «отменный обычай древности». Кант, напротив, надеялся показать, что моральная философия, поскольку она «познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии», объективна. Она ни в коем случае не зависит от субъективных условий чувственности и твердо основывается на надежно познанных утверждениях, которые «совершенно свободн[ы] от всеобщего условия для извне воспринимаемого чувствами, а именно от пространства». По этой причине Кант полагал, что мы можем преследовать цель разработать «чистую метафизику без всякой примеси чувственного». Эти идеи были истоками кантовского идеализма, и они были по сути платоническими[770].

Чисто рациональные или интеллектуальные понятия суть «врожденные» для чистого рассудка, «отвлеченные от присущих уму законов (обращая внимание на действия его в опыте)» и «никогда в качестве частей не входят в какое-либо чувственное представление». Поэтому они никак не могут быть абстрагированы из этих чувственных представлений, а должны происходить из одного лишь интеллекта. В качестве примеров Кант называет понятия «возможности, бытия, необходимости, субстанции, причины, с противоположными им или соотнесенными с ними понятиями», а также «нравственные понятия» в целом и понятие ноуменального совершенства в частности.

Ноуменальное совершенство в теоретическом смысле «это высшее существо, Бог», а в моральном – «нравственное совершенство». Хотя в инаугурационной диссертации он сосредотачивает свой анализ на теоретическом смысле ноуменального совершенства, Кант указывает и на то, что «нравственная философия, поскольку она дает первые принципы суждения, познается только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии»[771]. В 1764 году Кант еще не мог решить, обеспечивает ли нас первым принципом морального суждения разум или чувства; к 1770 году он принял решение в пользу разума. Однако понятие разума в 1770 году у него разительно отличается от того же понятия в 1764 году. В то время как в первом случае это понятие состояло из обобщенных восприятий, в 1770 году оно характеризуется определенным «идеалом», независимым от ощущения. Этот «идеал» представляет для Канта «максимум совершенства», который называется «у Платона идеей». Он задает «общую меру и принцип познания» и идентичен ноуменальному совершенству.

В самом деле, этот идеал – высшее выражение нашего интеллекта, поэтому самые важные вопросы чистого разума должны касаться определения характеристик этого идеала. Это не только «принцип познания», но и «общая мера» реальности. Кант полагал не только, что мы всё познаем через Бога, но и то, что всё реально, лишь поскольку Бог привел всё в существование. Наши ответы на эпистемологические, онтологические и нравственные вопросы обращались для него вокруг одного и того же принципа, а именно «Бог[а]… как идеал[а] совершенства» или ноуменального совершенства. Таким образом, интеллектуальные понятия имеют двоякое использование. Во-первых, то, которое Кант называет «критическим» и которое «приносит негативную пользу, а именно, когда чувственно постигнутое ограждают от ноуменов», и во-вторых, догматическое, благодаря которому устанавливается истинное знание реальности. Кант предполагал, что инаугурационная диссертация будет просто наброском нового метода, который служил бы «пропедевтикой, принося огромную пользу всем, кто намеревается проникнуть в самые глубины метафизики»[772]. Самый важный аспект этого метода заключался для Канта в ясном различении между принципами чувственного и интеллектуального познания, и «главным образом», утверждал он, «нужно всячески остерегаться того, чтобы принципы чувственного познания выходили за свои пределы и касались рассудочных [познаний]»[773]. Кант никогда больше не отказывался от этой позиции в отношении мысли и ощущения. Однако ему пришлось пересмотреть способ, которым он ее защищал. В 1770 году он считал, что разум может обеспечить основание универсальной нравственной теории только в знании вещей «как они есть», и думал, что мы можем обладать таким знанием посредством разума.

Кант заключает свою инаугурационную диссертацию обязательством «более тщательно» исследовать эти вопросы. Он не собирался представлять в этом наброске положительные идеи реформы метафизики, но считал, что заложил фундамент такой реформы. «Критика чистого разума», которая вышла одиннадцать лет спустя, стала исполнением этого обещания. В ней Кант впервые представил публике результаты размышлений, занимавших его все прошедшие годы. Ее издание завершило больше десяти лет «молчания» – и тяжелой работы.

Первые отклики: «Мы… недостаточно убеждены»

Рецензия на инаугурационную диссертацию вышла в Königsberger Gelehrte und Politische Anzeigen в пятницу, 22 ноября, и в понедельник, 25 ноября 1771 года. Ее написал Иоганн Шульц, который был в то время пастором в городе Левенхаген. Шульц первый должным образом отметил важность диссертации, сказав, что она отличается от большинства академических упражнений и обещает очищение метафизики от любой примеси чувственного. Далее он предложил подробный обзор работы. Во второй части рецензии он перешел к критике. Так, он отверг утверждение Канта, что интеллектуальное созерцание невозможно. Хотя это утверждение «основополагающее для всей диссертации», оно «недоказуемо», поскольку душа может видеть «себя» и все, что в ней в данный момент случается, во внутреннем ощущении. Неважно, являются ли эти ощущения ощущениями внешних или внутренних вещей. Поскольку время для Канта – форма не только ощущения, но и мышления, он не может утверждать, что интеллектуальное созерцание невозможно, на основе утверждения, что оно существует во времени. В самом деле, Кант хотел показать, что пространство и время – лишь принципы чувственного мира, но они вполне могли бы быть принципами одновременно и чувственного, и интеллигибельного мира, и Канту следовало бы доказать, почему это невозможно. Кант, может быть, и прав, но очевидного доказательства этого тезиса в его работе нет. Шульц также выдвинул возражение против кантовского принципа формы интеллектуального мира. Кант считал, что этот принцип состоит в том, что все зависит от одного. Рецензент, «не колеблясь, объявил это утверждение неверным». Кант доказал, что все субстанции в этом мире должны зависеть от одной необходимой причины, но не доказал обратного: что все субстанции, которые зависят от одной причины, должны составлять один мир. Кант положил важное начало исследованию различия между чувственным и интеллектуальным, но предстоит еще многое сделать. Шульц писал, что хотя «мы еще недостаточно убеждены, перспективы, которые открывает эта работа, тем не менее настолько достойны уважения, что мы не знаем работы, которая представила бы лучшие материалы для улучшения метафизики»[774]. Кант назвал «честного пастора Шульца» «лучшим философским умом, который я знаю в наших краях»[775]. Он признал, что возражение по поводу времени как формы внутреннего смысла «самое существенное» по отношению к его системе, и оно «заставило его крепко задуматься»[776].

В это время появились и другие отзывы. Иоганн Георг Зульцер (1720–1779) в письме от 8 декабря 1770 года назвал теорию Канта «не только обстоятельной, но и очень важной». Одна лишь маленькая проблема: до сих пор он был убежден в том, что взгляд Лейбница на пространство и время правильный, что понятия «пространства» и «времени» отличаются от понятий «длительности» и «протяженности». Последняя пара состоит из простых понятий, первая – из сложных, которые нельзя помыслить в отрыве от понятия порядка. Он соглашался с Кантом по поводу «естественного влияния субстанций» и думал об этом точно так же, как Кант думал долгое время. Еще у него были мысли по поводу разницы между чувственным и умопостигаемым, и он говорил, что ждет дальнейших работ Канта[777].

Были и критические отзывы. Мендельсон писал Канту 25 декабря 1770 года:

С величайшим нетерпением взял я в руки Вашу диссертацию и прочел ее с чрезвычайным удовольствием, несмотря на то что я уже с давних пор по причине ослабленной нервной системы едва ли в состоянии с надлежащим вниманием осмыслить что-либо спекулятивное подобного достоинства. Чувствуется, что это небольшое сочинение – плод весьма долгих размышлений, и что его следует рассматривать как часть некоей системы. Кажущаяся темнота, оставшаяся еще кое-где, говорит опытному читателю о необходимости учитывать целое, которое еще пока, правда, не представлено. имея в виду Ваше умение писать для большого круга читателей, можно надеяться, что Вы не всегда будете ограничиваться небольшим числом избранных, жаждущих видеть только новое и умеющих по полунамекам угадать недосказанное.

Но так как я не могу причислить себя к их числу, то я не осмеливаюсь сообщить Вам все те мысли, которые вызывала у меня Ваша диссертация. Все же позвольте мне изложить только те, которые относятся скорее к частностям и не затрагивают Ваши основные идеи[778].

Хорошая колкость: Мендельсон упрекает Канта, который, будучи столь популярным преподавателем и писателем, только что получил кафедру, в неясности. Он указывает, что сам писал кое-что о бесконечной протяженности, что было очень близко к тому, что Кант говорит в диссертации (и что он пошлет ему второе издание своих «Философских сочинений»), и затем критикует Канта за то, что тот отождествляет моральный инстинкт Шефтсбери с эпикурейским чувством удовольствия. Самое важное критическое замечание со стороны Мендельсона касается понятия времени. Кант утверждал в диссертации, что мы знаем, что слово «после» имеет значение только благодаря предшествующему понятию времен[779]. Мендельсон же считает, что слово «после», возможно, и имеет в первую очередь хронологическое значение, но его можно использовать для любого порядка вообще, «в котором наличествуют две действительные вещи „А“ и „Б“, причем „A“ может наличествовать только в том случае или покуда „Б“ не наличествует. Одним словом – поряд[ка], при котором две вещи, противоречащие друг другу полностью или гипотетически, тем не менее могут наличествовать»[780]. Это просто вопрос особенностей языка, что дело выглядит так, будто «после» относится ко времени. По схожим причинам принцип противоречия нуждается в условии «в одно и то же время»; но еще важнее то, что Мендельсон признает – он не может заставить себя согласиться с тем, что время – это «нечто субъективное». Его аргумент звучит так: последовательность является необходимым условием представлений для конечных мыслящих существ. Но конечные мыслящие существа суть не только субъекты, но и объекты представления в уме как Бога, так и других человеческих существ. Таким образом, следование друг за другом непременно объективно. Если последовательность реальна в том, что касается представления существ, то почему она не может быть реальной по отношению к чувственным объектам? Возражения против такого понимания времени далеко не очевидны. Время, которое, согласно Лейбницу, есть феномен, обладает, как и всякое явление, субъективным и объективным аспектом. «Субъективное в нем – длительность, которую себе представляют, а объективное – последовательность изменений, которые суть равно удаленные следствия (rationata) от одного основания»[781].

Примерно двумя месяцами ранее Ламберт критиковал в письме к Канту его «прекрасную диссертацию». Он увидел, что размышления Канта имеют источником его собственные работы. Кант хотел провести четкое различие между чувственным и интеллектуальным и утверждал, что вещи, которые связаны с пространством и местоположением, отличаются по роду от вещей, которые должны быть вечными. Сам Ламберт говорил то же самое в «Новом органоне» 1764 года, но, что важно, он говорил только о существующих вещах, в то время как Кант хотел применить это ко всем вещам. Являются ли истины геометрии и хронометрии чувственными или также и рассудочными, то есть вечными и неизменными? Возможно, они являются и теми, и другими. Как бы то ни было,

…до сих пор я никогда не мог отрицать всей реальности времени и пространства или считать их просто образами и видимостью. Я думаю, что все изменения тогда тоже должны были бы быть лишь видимостью. И это противоречило бы одному из моих принципов (№ 54 «Феноменологии»). Если изменения имеют реальность, то я должен наделить ею и время[782].

В существующих объектах должно быть что-то, что соотносится со временем и пространством[783].

Кант в июне 1771 года уже знал, что Герц, его студент и респондент, опубликует в 1771 году свои «Размышления о спекулятивной философии» (Betrachtungen aus der spekulativen Weltweisheit), комментарий к кантовской инаугурационной диссертации[784]. Он многого от них ждал. Хотя потом он, вслед за рецензией Ламберта, не ценил их так уж высоко, он считал эту работу важной, по крайней мере поначалу[785].

Книга написана как серия писем другу о философии Канта. Хотя большая часть книги – это всего лишь обзор позиции Канта, Герц также предлагает ряд критических замечаний. Кант довольствовался тем, что обсуждал различие между субъективным и объективным и показывал, что чувственное познание имеет дело только с чем-то субъективным, в то время как рациональное познание стремится к «объективному в вещах» и очерчивает принципы, действующие во всех них[786]. Герц заявляет:

Я полагаю, однако, что могу довольно убедительно утверждать, что существует слишком большая разница даже между отношениями вещей, как мы их определяем в соответствии с законами чистого разума, и тем, что истинно в отношении этих вещей независимо от нашего познания. Я основываю это не на чем ином, как на природе нашего познания вообще. Локк показывает, что оно никогда не простирается далее тех качеств, которыми обладают эти вещи. Но то, что составляет субстрат, обладающий всеми этими качествами, само по себе не может в свою очередь быть качеством. Тем самым оно перестает быть предметом нашего познания…[787]

Мы не можем знать вещей самих по себе ни в каком смысле. К чему бы ни сводились принципы умопостигаемого мира, они не сводятся к познанию вещей самих по себе. Утверждение Канта на этот счет не может не быть ошибкой.

В контексте обсуждения «принципа случайности» Крузия, который сводится к утверждению, что «все, что существует контингентно, когда-то не существовало», Герц далее развивает этот аргумент. Если в отношении понятия субстанции он ссылался на Локка, то теперь он рассуждает, по сути, согласно Юму:

Магистр Кант полагает, что мы впадаем в это заблуждение потому, что ошибочно превращаем в условие для предмета то, что является в нашем субъективном знании наиболее определенным признаком случайного характера вещи (а именно – наше знание о том, что ее когда-то не существовало). Возможно, вполне приемлемо будет вернуться немного назад. Я уже говорил ранее о разнице между абсолютной и гипотетической необходимостью. Если установлено, что ничто не может существовать без причины, то последняя должна относиться ко всему, кроме абсолютно необходимого бытия. Поскольку случайные вещи с необходимостью предполагают причину и поэтому могут существовать только как следствие, мы должны, я полагаю, подробнее исследовать понятия причины и следствия. По крайней мере следующее кажется несомненным: повторные наблюдения двух последовательных событий – это единственное, что дает нам повод ожидать, в соответствии с правилами вероятности, что они будут постоянно соединены друг с другом, и называть то, что происходит раньше во времени – причиной, а то, что происходит позже – следствием. Понятие времени, которое вошло в оба понятия и которое, таким образом, принадлежит им так же, как и всему эмпирическому знанию, в нашем представлении настолько с ними слилось, что мы не можем мыслить причину и следствие без пространства и времени даже в чистых рациональных познаниях, где пространства и времени нет[788].

Другими словами, Герц утверждает, что причинность так же заражена чувственностью, как и любое другое понятие. Ее нельзя легитимно использовать в чисто рациональной метафизике. Причинность предполагает временность. Иначе говоря, Кант недостаточно радикален.

Если этого было недостаточно, чтобы привлечь внимание Канта к важности Юма для новой чисто рациональной метафизики, то должно было помочь следующее. Königsberger Gelehrte Zeitung опубликовала 5 и 12 июня 1771 года текст под названием Nachtgedanken eines Skeptikers («Ночные мысли скептика»), который представляет собой драматический монолог в духе «Ночных размышлений о жизни, смерти и бессмертии» Эдуарда Юнга (1742–1745), книги, очень популярной в Германии в то время. Как это случалось довольно часто, автор текста не был опознан. Поскольку стиль произведения очень походил на стиль Иоганна Георга Гамана, который, как известно, не только находился под сильным влиянием Юнга, но и был редактором газеты и часто публиковал в ней собственные сочинения, многие читатели в Кёнигсберге (и не только там) могли счесть, что автор этого произведения – Гаман[789]. Однако он не был автором этих «Ночных мыслей». Он был всего лишь переводчиком, настоящим автором был Давид Юм[790]. Кант должен был это знать.

«Ночные мысли скептика» представляли собой перевод на немецкий заключения первой книги «Трактата» Юма. В самом «Трактате» переведенная часть называется просто «Заключение этой книги»[791]. Гаман дал ей более драматичный, но все же вполне подходящий заголовок. Он явно пытался и другими способами скрыть происхождение книги. Там, где Юм говорит в своем тексте «в Англии»,[792] Гаман ставит in unserm Land, то есть «в нашей стране», и полностью опускает последний абзац заключения Юма, ибо любой читатель понял бы, что перед ним лишь часть гораздо большей работы.

В заключении первой книги «Трактата» Юм обсуждал принцип причинности, но направленность его обсуждения здесь совершенно отличалась от направленности первого «Исследования». В «Исследовании» Юм утверждал просто, что наше знание какого бы то ни было отношения причинности не может быть основано на априорном рассуждении, но «возникает всецело из опыта, когда мы замечаем, что определенные объекты постоянно соединяются друг с другом». В заключении первой книги «Трактата» он подчеркивал, что связь между причиной и следствием «заключается исключительно в нас самих» и является «не чем иным, как определением нашего ума». По «Исследованию» могло бы показаться, что причинно-следственная связь пусть и не объективна, но каким-то образом основывается на самих объектах. В этом же отрывке Юм утверждает, что причинная связь совершенно субъективна. Мы можем пытаться вести свои изыскания до тех пор, «пока не дойдем до первичного, предельного принципа» каждого явления, но ничего не выйдет. Открытие субъективного характера причинного отношения «не только лишает нас всякой надежды на то, что мы когда-либо получим удовлетворение, но даже заглушает само наше желание: ведь оказывается, что, говоря о своем желании познать первичный действующий принцип как нечто находящееся во внешних объектах, мы или впадаем в противоречие с самими собой, или произносим слова, лишенные смысла». Здесь вопрос самой возможности метафизики ставится в контексте дискуссии о принципе причинности, и это немедленно должен был понять Кант – до или после чтения Герца, не так важно. Кант соглашался с Юмом, что связь между причиной и следствием заключается в «определении ума». И хотя он нашел такое определение в чистом разуме, а не в воображении, он столкнулся с той же проблемой, что и Юм: как можно перейти от «того в нас, что мы называем представлением», к объекту?

Это не исчерпывает проблему Юма, поскольку в заключении первой книги проблема причинности поставлена в более широкий контекст. Дело не только в том, что рассудок заставляет нас «противоречить себе или произносить слова, лишенные смысла». Юм не считал безошибочным и фундаментальный принцип воображения, который также «вводит нас в заблуждение, когда мы безотчетно следуем ему (что мы принуждены делать)». Поскольку этот принцип «заставляет нас выводить заключения из причин и действий, он же убеждает нас в непрерывном существовании внешних объектов, не воспринимаемых чувствами. Но хотя обе эти операции одинаково свойственны человеческому уму и необходимы для него, однако при некоторых обстоятельствах они прямо противоположны друг другу, так что мы не можем правильно и закономерно выводить заключения из причин и действий и в то же время верить в непрерывное существование материи. Как же мы согласуем оба этих принципа?»[793] Это ведет к фундаментальным или, если Юм был прав, неизбежным противоречиям. Ясно, что тут требовалось еще много работы.

С точки зрения Гамана, на карту было поставлено, конечно, гораздо больше. Он пытался критиковать чистую философию. Название его перевода очень хорошо отражает экзистенциальное отчаяние юмовского текста, которое так для Юма нехарактерно. Вот всего несколько примеров:

Но прежде чем погрузиться в открывающуюся передо мной неизмеримую глубь философии, я чувствую склонность к тому, чтобы остановиться на минуту на занимаемой мной сейчас позиции и поразмыслить о путешествии, которое я предпринял и благополучное доведение которого до конца, несомненно, потребует большого искусства, большого прилежания с моей стороны. Мне кажется, что я подобен человеку, который, несколько раз наткнувшись на мель и едва избежав кораблекрушения при прохождении через небольшой пролив, тем не менее отваживается выйти в море на той же самой утлой, потрепанной бурей ладье и даже питает честолюбивый замысел пуститься при столь неблагоприятных обстоятельствах в кругосветное плавание. Воспоминание о моих прошлых ошибках и недоумениях возбуждает во мне недоверие к будущему. Печальное состояние, слабость и беспорядочность способностей, которыми я должен пользоваться при своих исследованиях, усиливают мои опасения, а невозможность улучшить или исправить эти способности приводит меня почти в отчаяние, и я решаюсь скорее погибнуть на бесплодной скале, занимаемой мной в настоящее время, чем отважиться выйти в неизмеримый океан, сливающийся с беспредельностью. Внезапное обнаружение грозящей мне опасности повергает меня в меланхолию, а так как обычно именно этот аффект больше всех остальных потворствует себе самому, то я невольно питаю свое отчаяние безнадежными мыслями, которые в таком изобилии доставляет мне занимающий меня вопрос.

А вот такими строками заканчивается первая часть «Ночных мыслей»:

Интенсивное рассмотрение разнообразных противоречий и несовершенств человеческого разума так повлияло на меня, так разгорячило мою голову, что я готов отвергнуть всякую веру, всякие рассуждения и не могу признать ни одного мнения хотя бы более вероятным или правдоподобным, чем другое. Где я и что я? Каким причинам я обязан своим существованием и к какому состоянию я возвращусь? Чьей милости должен я добиваться и чьего гнева страшиться? Какие существа окружают меня и на кого я оказываю хоть какое-нибудь влияние или кто хоть как-нибудь влияет на меня? Все эти вопросы приводят меня в полное замешательство, и мне чудится, что я нахожусь в самом отчаянном положении, окружен глубоким мраком и совершенно лишен употребления всех своих членов и способностей.

Verfremdet[794] таким образом, текст Юма превращается в мощное заявление. Он подчеркивает бесполезность и опасность определенного способа философствования и выражает отчаяние, выступающее тут как неизбежный результат слишком большой зависимости от разума. Философский разум неизбежно сбивает нас с пути. Он не может решить наши проблемы, будь то философские или любые другие. Заключение Юма может, таким образом, служить предупреждением против слишком напряженного и слишком серьезного философствования и абстрактного мышления.

Вряд ли можно сомневаться, что Гаман намеревался донести до читателя именно это, что он переводил работу как предупреждение тем, кто слишком полагается на философские рассуждения и чистый разум, призывая их вернуться в лоно повседневной жизни и к вере, не требующей иных оправданий, кроме самой себя. Это один из самых важных взглядов Гамана. Философия, понимаемая как фундаментальное и рациональное занятие, способное решить все наши проблемы, сама является для него проблемой. Гаман уже и ранее считал Юма полезным именно в этом контексте. В 1759 году он использовал «Трактат» Юма в своих «Сократических достопримечательностях», чтобы напомнить рациональным мыслителям, а особенно Канту, что скептицизм Юма указывает на пределы самого их проекта. Выступая против неправильного толкования Платоном Сократа и ссылаясь на платонизм Шефтсбери как на вуаль «неверия», философия Гамана делает упор на сократическое незнание, и Гаман утверждает, что юмовская философия демонстрирует, возможно, вопреки намерениям самого Юма, что любая фундаментальная опора на разум ошибочна. Следует полагаться на чувство и веру.

Опубликовав в 1771 году перевод заключения первой книги «Трактата», Гаман преследовал ту же цель, а именно напомнить тем, кто слишком уверенно полагается на разум, что это всегда серьезная ошибка. Более того, текст также предлагает естественную веру, или Glaube, как решение в ответ на то неизбежное отчаяние, которое следует из философствования. Человеческая природа не только сильнее разума, в ней также заключается решение всех проблем, создаваемых философией. Будь философом, но прежде всего будь человеком. Не относись к философии слишком серьезно. Скептически относись даже к самому скептицизму. Полагайся на веру, а не на разум. Главным адресатом Гамана был Кант, но он хотел напомнить об этом и публике в целом. Перевод из Юма следует рассматривать как завуалированный ответ кантовской диссертации. Гаман напоминал Канту, что новый кантовский догматизм в отношении чистого разума, очень сильно расходящийся с его же более ранним «квази-юмовским» периодом, это тупик, ведущий лишь к того рода отчаянию, которое Юм выражает в «Ночных размышлениях». Он также напоминал Канту, что Юм преодолел это отчаяние при помощи своей концепции «верования» или «веры». И все же Кант, который прислушивался к Юму, Ламберту, Мендельсону и Герцу, когда перерабатывал свою спекулятивную философию, не был склонен так же внимательно отнестись к более радикальной критике Гамана.

Моральная философия Канта около 1770 года: «Вся моральность основана на идеях»

О том, что первые данные морального опыта чрезвычайно занимали Канта в 1769 году, можно судить по его записям к лекциям того периода. В них Кант резко противопоставляет системы, которые основывают нравственность на чувстве, и те, что основывают ее на разуме. Он даже утверждает, что все моральные системы следует разделить именно таким образом: на те, что выводят мораль из чувства, и на те, что выводят ее из разума[795]. Соответственно, его также заботит переоценка роли морального чувства. В 1764 году он подчеркивал важность морального чувства и для первого формального, и для первого материального принципа морали. Около 1770 года он делает утверждения наподобие следующих: «Учение о моральном чувстве есть скорее гипотеза для объяснения феномена нашего одобрения некоторых действий, чем то, что могло бы определить максимы и первые принципы, объективно действенные в отношении того, что нам следует одобрить или отклонить, сделать или не сделать»[796].

Кант теперь подчеркивает зависимость нравственного чувства от логически первичного и независимого рационального принципа. Так, он утверждает:

Моральное чувство – не изначальное чувство. Оно основывается на необходимом внутреннем законе, который заставляет нас рассматривать и ощущать себя с внешней точки зрения. Мы чувствуем себя в целом, так сказать, в личности разума, и рассматриваем свою индивидуальность как случайный субъект или как акциденцию всеобщего[797] .

Условия, без которых одобрение действия не может быть всеобщим (не может быть подчинено какому-либо всеобщему принципу разума), являются моральными… Одобрение действия не может быть всеобщим, если не содержит оснований для одобрения, не имеющих никакого отношения к чувственным побуждениям действующего [субъекта] [798].

Соответственно,

Первый предмет исследования таков: каковы первые принципы морального суждения. то есть каковы высшие максимы нравственности и каков их высший закон.

2. Каково правило их применения. к объекту суждения. (Симпатия к другим и беспристрастный зритель.) 3. Посредством чего нравственные условия становятся мотивами (motiva), то есть на чем основывается их движущая сила (vis movens) и, стало быть, их применение к субъекту? Это прежде всего мотив (motivum), по своему существу связанный с моральностью, а именно быть достойным счастья[799].

Эти отрывки раскрывают давний долг Канта учению Юма о моральном одобрении в терминах «определенной структуры и ткани разума» рассудительного зрителя и содержат также начала учения Канта о моральности в терминах обобщенных максим и чистого разума. Действительно, ощущение «себя в целом» или ощущение себя «в личности разума» имеет определенные сходства с более поздней теорией Канта о «божественном человеке в нас» (B597). Это как если бы внешний и по сути «юмовский» наблюдатель был интернализирован и идеализирован. Юм полагал, что может объяснить моральное суждение в терминах «приятного чувства одобрения» со стороны беспристрастного и незаинтересованного зрителя. Кант развивает мысль о полностью рациональном наблюдателе за собой или, лучше сказать, об агенте, разделенном надвое, а именно на нерационального актора и на рационального наблюдателя за этими действиями[800]. Хатчесон и Юм считали (и ранний Кант предполагал), что моральность укоренена в конечном счете в моральном чувстве. Здесь же Кант резко отличает моральные суждения, как чисто рациональные и теоретические, то есть не имеющие применения, от применения таких принципов, что уже предполагает чувство. Он прямо говорит: «мораль должна рассматриваться чистой, без чувственных мотивов (motiva sensualia)»[801]. Он указывает также, что «наша система – это учение о свободе, подчиняющейся существенным законам чистой воли» и утверждает, что это «согласие всех поступков с личной ценностью самого себя»[802]. Только эти рациональные основания объективны, чувственные же лишь субъективны. «Категорическая (объективная) необходимость свободных действий – это необходимость согласно законам чистой воли, (гипотетическая) условная необходимость – это необходимость согласно законам аффициро-ванной воли (посредством склонностей)»[803].

В этих заметках Кант прямо отвергает точку зрения Хатчесона на мораль, утверждая, что «принцип Хатчесона нефилософский, поскольку он вводит новое чувство как основу для объяснения. Во-вторых, Хатчесон видит в законах чувственности объективные основания», но моральное ощущение – будучи чувственным – не может служить основой объективных моральных законов[804]. Такая основа может исходить только из разума – так Кант утверждает в некоторых из этих размышлений. Теперь он говорит:

Только априорное понятие обладает истинной всеобщностью и является принципом (principium) правил. О добродетели можно судить только согласно понятиям, а следовательно, априорно.

Эмпирическое суждение в соответствии с картинами, данными в созерцании, или в соответствии с опытом не предоставляет никаких законов, а только примеры, для суждения о которых требуются априорные понятия.

Поэтому «вся моральность основана на идеях»[805]. Более того, Кант утверждает, что «практические науки определяют ценность теоретических. Они первые по интенции; тут сначала идут цели, потом средства. Однако в порядке исполнения теоретические суть первые»[806].

Позже Кант делает ряд загадочных замечаний о «примате чистого практического разума». Они могут иметь историческую важность, потому что начала его критической философии во многом моральные. Развитие моральных взглядов Канта важно для понимания всех частей его зрелой теории. Только разум показывает, что мы автономны и обладаем достоинством. Вот почему необходимо развивать «подлинную метафизику без всякой примеси чувственного». Только такая метафизика составила бы наше истинное знание о себе и могла бы дать основание или оправдание нашему характеру.

Почти все, что Кант говорит о характере в антропологии, можно перенести на то, что он говорит о воле в моральной философии. «Характер» – это проявление воли; добрый характер соотносится с доброй волей, а злой – со злой волей. В самом деле, «воля» – это «характер», но такой, который «полностью свободен от всего, что может быть эмпирическим и тем самым принадлежать к антропологии». Когда Кант в скобках определяет характер во второй «Критике» как «практически последовательный образ мышления по неизменным максимам», он отсылает именно к этому[807].

Философские теории Канта, кажется, наконец догнали его жизнь. В сорок шесть лет он формулирует начала философского обоснования характера, который он начал вырабатывать за шесть лет до того. И все же это было только начало. Потребуется еще пятнадцать лет тяжелого труда, прежде чем он опубликует свои окончательные взгляды на эти вопросы, и когда он это сделает, он будет столько говорить о чистом разуме, категорическом императиве и долге, что характер покажется не столь важным, каким он в действительности для него был.

Герр профессор: «Они ходили на лекции Канта, чтобы завоевать репутацию»

Магистру Канту приходилось давать немало лекций, просто чтобы заработать на жизнь. Хотя должность помощника библиотекаря приносила ему дополнительный доход во второй половине шестидесятых, но в 1770 году он продолжал читать лекции по двадцать два часа в неделю по пяти разным предметам. Ему было тяжело, с его-то слабым здоровьем[808]. Герцу, который в начале августа уехал из Кёнигсберга в Берлин, он жаловался, что «перегружен курсами»[809]. Только став «профессором Кантом», он смог слегка выдохнуть. Теперь он мог читать меньше лекций. Впрочем, это не снизило радикально его преподавательскую нагрузку. Он все еще практически в каждом семестре преподавал по шестнадцать часов, а то и больше. Кроме того, ему приходилось учить больше студентов, чем раньше[810]. Профессура принесла с собой новые обязанности: теперь нужно было читать публичные лекции, что требовалось от всех ординарных профессоров. Предписывалось не только содержание этих лекций, но и время их проведения. Лекции Канта начинались в семь утра. Просыпаться так рано ему было нелегко – по крайней мере поначалу. Позже Кант писал: «В 1770 году, став профессором логики и метафизики, из-за чего мне пришлось начинать читать лекции в семь утра, я нанял слугу, чтобы тот меня будил»[811]. Прежде его лекции никогда не начинались раньше восьми утра. Так что одна из привычек Канта была навязана ему начальством. Он не выбирал вставать рано, это был его общественный долг.

Кант читал лекции по новым предметам уже с конца шестидесятых. Одним из таких предметов было естественное право, он вел его с 1767 года, но не на постоянной основе. Еще за один предмет, за который он взялся, – это «философская энциклопедия вкупе с краткой историей философии», и лекции по нему он читал шесть раз, с зимнего семестра 1767/68 года по зимний семестр 1771/72 года[812]. После назначения профессором он стал преподавать то, что по-настоящему любил: антропологию в 1772/73-м и рациональную теологию в 1774 году[813]. Особенно важны были лекции по антропологии, он читал их каждый зимний семестр начиная с 1772/73 года. Они стали самыми доступными из всех его лекций[814]. Студенты боялись его лекций по логике и метафизике, но, кажется, неподдельно наслаждались лекциями по антропологии.

В конце 1773 года Кант писал Герцу, которого по праву можно было назвать человеком, очень заинтересованным в этом предмете, что он предлагает colloquium privatum по антропологии и планирует сделать ее полноценной академической дисциплиной. Он добивался при этом следующей цели:

…посредством этой дисциплины выявить источники всех наук: нравственности, различных видов умения, общения, методов образования и управления, другими словами – всей практической сферы. Я ищу в большей степени феномены и их законы, нежели первопричины возможности модификации человеческой природы вообще[815].

Кант также заверял Герца, что это будет не сухая теория, а живо интересующее студентов занятие, и что его эмпирические наблюдения призваны обучить студентов начаткам здравомыслия и даже мудрости. Он счел необходимым прямо указать, что не будет рассматривать вопросы о связи души и тела. Если отнестись к этому заявлению серьезно, то можно сказать, что лекции Канта по антропологии задумывались изначально как своего рода эмпирическая психология на службе практических интересов. Эмпирической психологией традиционно занималась метафизика. Кант порвал с этой традицией. Действительно, как только он начал читать лекции по антропологии, он перестал особенно подробно обращаться к эмпирической психологии в своих лекциях по метафизике[816]. Лекции были «популярными» и в том смысле, что он читал свой предмет «популярно», и в том, что на них ходило много студентов. Он также читал лекции по минералогии зимой 1770–1771 годов, выполняя приказ министра из Берлина, чтобы в Кёнигсберге преподавали минералогию и горное право. Кант, которому поручили заведовать коллекцией горных пород и минералов, вероятно, лучше всех остальных в Кёнигсберге мог преподавать этот предмет, и он действительно вел его, но всего один семестр[817].

Кант продолжал читать лекции ежедневно. В летнем семестре он обычно преподавал логику, в зимнем – метафизику. Так, летом 1770 года он преподавал логику (по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам) с семи до восьми часов утра, а потом снова с восьми до девяти (частным образом), и «универсальную практическую философию, а также этику» с девяти до десяти. По средам и субботам он читал лекции по физической географии с восьми до десяти утра. Также он читал курс по энциклопедии каждый день с десяти до одиннадцати часов. Другими словами, он преподавал 22 часа в неделю[818]. Летом 1776 года он преподавал логику, теоретическую физику и физическую географию, а также проводил «репетиториум» по логике. Это означает, что он преподавал на шесть часов меньше, чем за шесть лет до того. Были у него и другие обязанности.

В летнем семестре 1776 года Кант впервые стал деканом факультета философии. В Кёнигсбергском университете эту должность по очереди занимали ординарные профессора. Кант служил деканом шесть раз. Будучи деканом, он также являлся членом сената – органа, ведавшего всеми академическими и административными вопросами. Это был еще и суд, где решались все споры среди представителей университета, включая академических граждан и их семьи[819]. Кант считал членство в сенате обузой. Еще одной обязанностью декана было экзаменовать поступающих студентов. Их могло быть семьдесят-восемьдесят[820]. Некоторые коллеги обвиняли Канта в том, что он недостаточно строго экзаменует молодых людей. Кажется, его устраивало, если студент не был «совершенно безнадежен». Он не ограничивал их свободу, как желали бы другие преподаватели, из тех соображений, что «деревья растут лучше, когда они стоят и растут снаружи, и так они приносят больше плодов, чем если бы их искусственно выращивали в теплице…»[821] Краус считал, что Кант не был строг, потому что ему не нравилось само занятие – оно мешало работе. Впрочем, существуют свидетельства, что не все считали его «легким» экзаменатором. Так, Яхман рассказывает о случае, свидетельствующем об обратном. Когда Яхман оканчивал школу в Кёнигсберге, директор позаботился о том, чтобы всех студентов быстро обучили еще одной логической системе. До того их учил магистр философии Вейман, «последователь Крузия и завзятый враг Канта»[822]. Директор боялся, что этого может оказаться недостаточно и Кант провалит его учеников[823].

В следующем семестре (зимой 1776–1777 годов) Кант должен был впервые вести курс по «практической педагогике», который преподаватели факультета философии вели по очереди. Неудивительно, что Кант воспользовался для этого Methodenbuch Иоганна Бернхарда Базедова (1723–1790), работой 1770 года, где тот применял свою философию здравого смысла в пику идеализму и «гармонизму»», то есть Лейбницу[824]. Краеугольным камнем здравого смысла для Базедова была практичность. Нужно учить только тому, что полезно. Мы уже видели в «Уведомлении», что на Канта повлияли такие идеи. В учебнике ему не могло понравиться все, но ему нравился общий дух работы. Когда в 1780 году вновь настала очередь Канта вести «практическую педагогику», он воспользовался другим текстом, а именно «Учебником по искусству воспитания для родителей-христиан и будущих учителей юности» Фридриха Самуила Бока (1716–1785)[825]. В реестре академических курсов возле названия курса стояло примечание «по королевскому указу»[826]. На лекциях по антропологии Кант продолжал хвалить Базедова[827].

Среди самых важных студентов, ходивших на лекции Канта в семидесятых, были Якоб Михаэль Рейнгольд Ленц (1751–1792), Христиан Якоб Краус (1753–1807) и Бачко. Ленц, позже ставший одним из самых известных писателей движения «Буря и натиск», учился у Канта в 1769–1771 годах. Он написал стихотворение, отмечавшее продвижение Канта по службе. Озаглавленное «Когда его высокоблагородный герр профессор Кант проводил диспут на вступление в должность профессора 21 августа 1770 года», оно раскрывает поэтический гений Ленца. Стихотворение интересно как документ, который показывает, каким для него и современников должен был быть профессор и что они думали о Канте. Так, он подчеркивает, что Кант – один из тех, в ком можно найти одновременно добродетель и мудрость, кто живет по тем правилам, которым учит, и почитает их. Ленц, вероятно, спал на лекциях Канта по моральной философии – он, кажется, не понимал, что мудрость, по крайней мере согласно классической теории добродетели, и сама является добродетелью. С другой стороны, это мог быть всего лишь компромисс, необходимый для рифмы. В любом случае, если Ленцу и не хватало философской изощренности, он восполнял ее энтузиазмом. Он восхвалял Канта как того,

Чей верный глаз не ослепит сиянье роскоши пустейшей,

Кто ради лести никогда не назовет глупца мудрейшим,

Кто без сомнений восставал

И маску с глупости срывал.

Интересно, имелся ли под «глупцом» в виду Бук, а под глупостью, которой следовало избегать, определенного рода религиозность. Словно сказанного было недостаточно, он закончил стихотворение так:

Вы, Франции сыны! Край северный презрев,

Спросите, гений ли какой здесь не созрел:

Покуда Кант у нас живет и процветает,

Задать такой вопрос вам духу не хватает[828].

В интеллектуальных взглядах Ленца прослеживаются следы влияния Канта. Он знал и ценил Шефтсбери и Юма и считал, что источник нравственности – моральное чувство. Как и Кант, Ленц полагал, что моральное чувство следует понимать не как простую способность, а как «чувство принуждения (Nötigung) согласиться со всеобщей волей». Хотя чувства симпатии и эстетической гармонии были для него важны, в конечном счете наиболее важным было высшее благо (summum bonum). В «Опыте о первом принципе морали» Ленц утверждает, во многом как и Кант, что мораль «должна основываться на твердых и нерушимых принципах» и что нет поступков, вступающих в больший конфликт с человеческой природой, чем поступки без цели[829]. Он также постулирует центральную роль summum bonum и что его следует искать внутри нас. Он соглашается, что существует не один принцип моральности, а два. Он развивает точку зрения, что эти два принципа моральности можно найти в стремлении стать совершенным и стремлении стать счастливым, что существует моральная вера и что эта вера есть complementum moralitatis[830]. Все эти идеи совместимы с кантовскими. До некоторой степени они суть просто развитие взглядов Канта в то время, когда Ленц у него учился.

Вероятно, можно было бы пойти дальше и сказать, что Кант повлиял и на то, как написан «Опыт»[831]. Ленц упоминает свой обычай «рассыпать некоторые простые и по видимости несвязанные заметки о первых принципах морали» и говорит, что «мнения… я буду считать подлинной монетой, пока не смогу обменять их на лучшие». В этом он ближе к Канту «Наблюдений», чем Канту инаугурационной диссертации, но в любом случае он к нему близок. Существует определенное сходство между работами Ленца и Гердера, и ранний Кант мог быть тому причиной, по крайней мере отчасти. Он мог оказать более важное и, так сказать, подпольное влияние на мыслителей, которые развивались совсем иначе, нежели он сам. Это влияние покоилось не столько на рационалистических элементах XVIII века, сколько на тех, что противостояли однобокой опоре на разум.

Краус, который пришел учиться в Кёнигсбергский университет в октябре 1770 года, имел схожие с Ленцем интеллектуальные взгляды[832]. Он официально поступил в университет 13 апреля 1771 года и остался там до самой смерт[833]. За исключением нескольких путешествий в другие части Германии, большую часть жизни он провел в Кёнигсберге. Со временем он стал одним из ближайших друзей и коллег Канта. Краус был племянником пастора Иоганна Кристофа Бухгольца (1719–1773). Когда он приехал в Кёнигсберг, поначалу брат его матери присматривал за ним. Поскольку Бухгольц был духовником и Гамана тоже, Краус почти сразу вошел в интеллектуальные круги Кёнигсберга. Как и все новые студенты, он начал с занятий на факультете философии. Он посетил лекции Канта в первом же семестре, заинтересовался и скоро прослушал все,

…и Кант, несмотря на большое количество студентов на своих лекциях, не мог не приметить образцовую внимательность и живой интерес Крауса. Поскольку Краус ходил на лекции не ради галочки, а для того чтобы получить новый материал для размышлений и исследований, у него возникало множество вопросов, возражений, сомнений, неясностей, всяческих мыслей, беспокоивших его и почти сводивших с ума. Отчасти из-за робкого и застенчивого характера, а отчасти из-за тогда еще существовавшей огромной дистанции между академическими преподавателями и студентами, из-за которой дружеские разговоры между ними были явлением редким, он не осмеливался подойти к Канту. Но он получил желаемое несколько иначе. Он пошел на занятия Канта по диспуту и однажды представил великому философу такие глубокие возражения и выказал такую способность к философской мысли, что Кант заинтересовался молодым человеком и попросил его остаться после лекции, чтобы лучше с ним познакомиться. Кажется, Кант словно нашел своего студента. Для самого студента это было событием огромной важности. Без Канта, который стал для него единственным и неповторимым, Краус, вероятно, никогда бы не стал тем, кем стал[834].

Краусу нравился Кант, а Канту нравился Краус – и преподаватель философии пекся о своем студенте. Когда в 1773 году умер дядя Крауса, он остался безо всякой поддержки. Его родители умерли еще до того, как он приехал в Кёнигсберг. Кант стал поддерживать Крауса. В 1774 году он рекомендовал его, когда понадобилось присматривать за молодым бароном, учившимся в университете. Краус получил должность и внушительный оклад. Он жил с молодым бароном в доме Кантера, рядом с Кантом.

Посетив все лекции Канта, Краус обратился в 1774 году к другим занятиям. Он самостоятельно изучил английский и математику. Он много читал, особенно высоко ценя «Гудибрас» Батлера, всего Шекспира, «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна, «чтобы поймать его настроение и остроумие», Руссо и Спинозу, «чтобы образовать свой рассудок» и «Тиндейла, Моргана, Гоббса и все антирелигиозные умы, которые научили меня сомневаться и согласиться с верным утверждением, что Библия создана не для философской спекуляции». Он читал Вольтера и, как учителя в «спекуляции», то есть в метафизике, – Юма. На Крауса эти книги могли повлиять так же, как и лекции Канта. Хотя Кант видел в Краусе своего студента, Краус не желал следовать новой критической философии Канта.

В самом деле, после 1775 года на Крауса, как прежде на Гердера, все больше и больше оказывал влияние Гаман, который 14 августа того же года сказал Гердеру, что Краус «величайший талант и в философии, и в математике. Он усердно размышляет над проблемами. Он учитель моего сына и его отца»[835]. Но через год (10 августа 1776 года) он написал: «Краус стал мне совершенно чужим и переводит, по рекомендации Грина, „Политическую арифметику“ [Артура] Юнга для Кантера». Потом он признавался, что Краус «работает над чем-то – и что это, вероятно, никто из нас не знает. Он заболел из-за этого, поскольку перетрудился»[836]. Это не последнее упоминание о том, что Краус не мог закончить работу. Позже в том же году Гаман жаловался, что Краус, несмотря на большой талант, имеет в себе «что-то тайное, коварное, необъяснимое», «как мертвая муха, что портит лучшую мазь»[837]. Он жаловался также, что Краус – разгильдяй. Учитывая, что самого Гамана едва ли можно было считать образцом дисциплинированности, это серьезное замечание.

Фоном этих замечаний было желание Крауса принять участие в конкурсе Прусской академии на призовую статью об источниках двух изначальных способностей души. Поскольку он

…считал, что у него в голове вся работа уже готова, он думал, что легко сможет излить мысли на бумагу. Мои доверчивость и любознательность заставили меня поощрять его в этом, поскольку я совершенно не знал его идей. Он все время делал вид, что работает, и все выражал надежду, что скоро закончит. Он заболел из-за этого телом, духом и умом[838].

Когда Гаман посмотрел записи Крауса, он ничего в них не обнаружил, по крайней мере ничего стоящего. Гердер, чью работу «О познании и ощущении человеческой души» приняли на конкурс, конечно, очень интересовался этим предметом.

Кант, который работал над «Критикой чистого разума», касавшейся той же проблемы, был в этом не менее заинтересован. Он высоко ценил Крауса, даже пытался оправдывать его. Так, он писал Герцу:

Некоторая мизология, о которой Вы сожалеете у г-на Крауса. как и многие проявления мизантропии, происходит от того, что хотя в первом случае человек и любит философию, а во втором – людей, но находит их неблагодарными, отчасти из-за того, что слишком многого от них ожидал, отчасти из-за того, что слишком нетерпеливо дожидался от них награды за свои усилия. Мне тоже знакомо это угрюмое настроение; но добрый взгляд как от философии, так и от людей вскоре снова примиряет нас с ними и только делает нашу привязанность к ним сильнее…[839]

Это говорит многое не только о Краусе, но и о Канте. К тому времени, как он это написал, он уже девять лет работал над «Критикой» и сам пребывал в нетерпении. Более того, он постепенно начинал понимать, что многого от метафизики не дождется, – уж точно гораздо меньшего, чем он надеялся в 1770 году. Можно ли то же самое сказать в отношении людей, неясно, но вполне вероятно, что так оно и было. Краус, должно быть, иногда разочаровывал Канта, как он разочаровывал Гамана.

Каковы бы ни были проблемы Крауса, Кант продолжал ему помогать. Он добыл для него еще одну должность, у семьи Кейзерлингов, которые платили Краусу жалование в 200 талеров только за то, чтобы он присматривал за одним из их родственников. В 1779 и 1780 годах Краус предпринял поездку в Берлин и Гёттинген, по пути стал масоном и завел немало важных дружб и знакомств.

Однажды вечером в Гёттингене его пригласили на светский прием в саду, где присутствовали множество преподавателей, включая Иоганна Георга Генриха Федера. Разговор коснулся современной философии. Краус обмолвился, что у Канта на столе лежит работа («Критика чистого разума»), которая встревожит философов и заставит их попотеть. Джентльмены засмеялись и ответили, что вряд ли можно этого ожидать от дилетанта в философии[840].

Если бы только они поговорили с кем-то из студентов Канта!

Бачко, который позже станет историком Кёнигсберга, учился в Альбертине в 1772–1776 годах. Он тоже ходил на лекции Канта. В автобиографии он рассказывает следующее:

У Канта тогда начался самый яркий его период. Когда я поступил в университет, он читал бесплатные лекции по метафизике. Я сразу же пошел на его лекции и не смог их понять. Учитывая то уважение, которым пользовалось имя Канта, и мои вечные подозрения в отношении своих способностей, я подумал, что следует уделять учебе больше времени. Поэтому я расспросил всех знакомых, нет ли у них книг по метафизике и другим философским дисциплинам. Вскоре я держал в руках труды Вольфа, Мейера и Баумгартена, а также несколько очень плохих книг, которые прочел с большим трудом. Я работал целыми ночами, трудился над одной книгой по двадцать часов и больше, и так ничего и не выучил.

Удобного случая не представлялось, и к тому же я был слишком горд и упрям, чтобы признать свое невежество перед другими и попросить у них помощи. Я начал подозревать, что некоторые студенты Канта знают даже меньше меня, и подумал, что они ходят на его лекции, чтобы завоевать репутацию. Я начал поддразнивать некоторых из них, заявляя, что вся философия бесполезна[841].

Тем не менее Бачко далее заявляет, что книги «О человеке» Гельвеция, «Философия здравого смысла» д’Аржана, «История философии» Иоганна Якоба Брукера, а также некоторые работы Гроция, Гоббса, Гассенди и подобных философов все-таки оказались полезными.

Опыт Бачко, по всей видимости, не такой уж и нетипичный, показывает, что Кант изменил манеру чтения лекций. Он больше не гнался за изяществом и популярностью, а взращивал определенного рода «темноту», из-за чего студентам было очень трудно его понять. Он приобрел репутацию сложного философа. Некоторых студентов впечатляли глубина или темнота высказываний Канта, что, впрочем, вполне типично для немецкого университета. Они ходили на его лекции только потому, что не понимали их. Кант знал об этом. Когда в 1778 году его спросили, не опубликует ли он сборник записей лекций как источник информации о его новой философии, он ответил, что это сложно по целому ряду причин. Главной причиной было то, что

…метафизика – это курс, который я в последние годы так переработал, что, боюсь, даже проницательному уму было бы сложно точно извлечь из чьих-то записей идею, которая на лекции была, по моему разумению, понятной, однако поскольку ее записывает новичок и поскольку она во многом отходит от моих более ранних идей и от более привычных понятий, – то, чтобы изложить ее систематически и понятно, потребовался бы столь же прекрасный ум, как Ваш[842].

Через два месяца он снова жаловался:

…самые способные мои слушатели, которые могут все понять, – они как раз-таки меньше всего заботятся о том, чтобы делать подробные дословные записи; они записывают только главные моменты, которые смогут обдумать впоследствии. Те, кто записывает подробнее всех, редко обладают достаточной способностью суждения, чтобы отличить важное от несущественного, и сваливают уйму неправильно понятого материала рядом с тем, что они, возможно, поняли правильно[843].

Кант знал, что множество студентов испытывают на его лекциях проблемы, и очевидно, что его это мало тревожило. Он обращался к «способным», а не к тем, кто не был способен. В самом деле, он вполне мог потакать вкусу тех своих студентов, которые любили непонятное.

Кант сделал еще одно красноречивое замечание на эту тему: «Ведь, кроме того, я почти никого из моих слушателей не знаю лично, и мне трудно даже определить таких, кто мог бы в этом деле [понимания и записи лекций] достичь чего-нибудь приличного»[844]. К 1778 году Кант, кажется, почти полностью отдалился от студентов. По большей части он их не знал, а они, кажется, не знали его. Кажется, Кант больше не заботился, вынесли ли студенты что-то полезное из его лекций по логике и метафизике. По всей видимости, его больше интересовало создание собственной теории. Его лекции по антропологии и физической географии оставались легче и доступнее, и особый упор в них делался на полезные моменты, как и в его более ранних лекциях по метафизике, но кажется, это не предполагало близкого контакта с большинством студентов. Как бы то ни было, он писал Герцу в 1778 году: «сократил раздел по эмпирической психологии, с тех пор как читаю антропологию»[845]. Одно это могло усложнить лекции по метафизике.

Бачко был исключением: он познакомился с Кантом, «поскольку [был] его частым слушателем». Более того, не сумев добиться успеха с книгами по метафизике, он добился успеха в антропологии. Кант приметил Бачко, потому что тот помогал ему множеством примеров. Кант даже советовал Бачко серьезно заняться антропологией, на что тот ответил, что последовал бы этому совету, если бы Кёнигсбергский университет мог позволить ему стать магистром. Увы, ему, католику, этого не было позволено[846]. Еще одной причиной, почему Бачко приблизился к Канту, в отличие от большинства студентов, была его дружба с Краусом:

Тогда в доме Кантера жило несколько студентов. Одним из них был… [будущий] профессор Краус. Я скоро почувствовал к нему сердечную привязанность, и мы были неразлучными друзьями в учебные годы. Впрочем, наша первая встреча была довольно странной. Я находился в состоянии крайней нужды, поэтому не мог отапливать комнату. По этой причине, приходя домой, я снимал ботинки, надевал старое пальто и отправлялся в постель. Когда я хотел что-нибудь написать, я клал на одеяло доску, которая хранилась у меня именно ради таких целей. В то же время, поскольку лекционная комната Канта хорошо отапливалась и поскольку я ходил к нему на занятие с 8 до 9 часов и еще на одно к Йестеру с 10 до 11, я часто оставался в лекционной комнате Канта с 9 до 10. Он не читал лекций в это время, и я оставался незамеченным. Чтобы как-то занять себя, я всегда брал с собой книги. Краус, проявлявший довольно примечательную импульсивность, увидел книгу на моем столе до того, как Кант начал читать лекцию. Он сразу взял ее в руки и, поскольку он. возможно, считал меня незначительным и невежественным, то удивился, увидев, что я принес «Курс математики» Зегнера. Он спросил меня в своей особой манере: «Душа моя, что ты делаешь с этой книгой»? Его вопрос меня раздражил, и я ответил почти тем же тоном: «Я пою по ней, когда занимаюсь коммерцией». Он посмотрел на меня и засмеялся; я засмеялся в ответ[847].

Краус во многом повлиял на философские взгляды Бачко: в самом деле, ему нравились те же философские книги, что и Краусу. Благодаря Краусу Бачко также лучше познакомился с Гаманом и таким образом вошел в образованные круги Кёнигсберга.

Переболев оспой, Бачко лишился зрения на один глаз в 1776 году, ему было тогда двадцать лет. В 1780 году прооперировали второй глаз, чтобы удалить кисту. Операция прошла неудачно. В итоге он потерял зрение и на втором глазу, полностью ослепнув[848]. И все же это не помешало ему стать успешным историком. Сначала он нанял мальчика, который читал ему несколько часов в день, потом нанял для этого студента. В Кёнигсберге все восхищались его знаниями и упорством. Бачко объяснял, что даже

…Кант, который – не знаю, по какой причине – питал неприязнь к слепым, был так любезен, что посетил меня. Он признался мне в этом неприятии, добавив, что я не слепой, поскольку имею достаточно понятий из созерцания и достаточно инструментов, преодолевающих отсутствие зрения[849].

Какова бы ни была причина кантовской неприязни, он навещал своего бывшего студента, выполняя то, что он мог считать своим долгом. Бачко ценил это. Не каждый сегодня оценит поведение или чувства Канта.

Для распространения кантовской философии важнее был, пожалуй, Антон Виллих, изучавший медицину в Кёнигсберге с марта 1778 года. Он ходил на лекции Канта в 1778–1781 годах. В 1792 году, обучившись на врача, он поехал в Эдинбург, где вскоре вошел в круг друзей Вальтера Скотта[850]. Его «Начала критической философии» 1798 года были одной из первых книг о Канте в Британии. Хотя Виллих сам по себе не был важным философом, на его примере видно то мощное влияние, которое Кант оказывал на студентов в то время[851].

Одним из студентов, который не ходил – или, лучше сказать, не мог ходить – на лекции Канта, был Соломон Маймон (1754–1800). Он приехал в Кёнигсберг в 1779 году. По его рассказу становится понятно, зачем:

Я тотчас же по прибытии отправился к тамошнему еврейскому медику Г. и испросил у него совета и содействия. <…> Он направил нежданного гостя к своим студентам, квартировавшим у него. Услышав о моем намерении изучать медицину, эти молодые люди подняли громкий смех, за что их, впрочем, нельзя корить. Представьте себе польско-литовского еврея лет двадцати пяти, обросшего густой бородой, одетого в лохмотья, говорящего со множеством грамматических ошибок на причудливой смеси древнееврейского языка и еврейско-немецкого жаргона, обильно сдобренной польскими и русскими словами, и уверяющего при этом, что знает немецкий и имеет познания в науках. Как тут не засмеяться?

Отсмеявшись, студенты попросили меня прочесть отрывок из книги, лежавшей на столе, – Мендельсонова «Федона». Я читал отвратительно (как вследствие особого метода изучения немецкого, так и из-за чудовищного произношения), и они снова захохотали. Затем устроили очередной экзамен, заключавшийся в изъяснении мной только что прочитанного. Я постарался, но по вышеозначенным причинам не был толком понят. Тогда они предложили мне перевести обсуждаемый фрагмент из Мендельсона на еврейский, который отлично знали[852].

Что и было исполнено. Студенты пришли в изумление: оказалось, что я не только отлично понял смысл, но и весьма удачно смог изложить его на еврейском наречии.

Студенты посоветовали Маймону ехать в Берлин. Он последовал их совету, встретил там Герца и Мендельсона, попал под их влияние и стал в некотором роде философом. Гораздо позже он прочитал первую «Критику» Канта и оказался одним из его самых важных ранних последователей[853]. Мы можем только предполагать, кем бы он стал, если бы мог посещать лекции Канта уже в 1779 году.

Кант не только читал лекции множеству студентов и приобрел по меньшей мере одного многообещающего последователя в 1770-х годах, он преуспел и на других фронтах. В декабре 1775 года берлинское министерство прислало в Кёнигсбергский университет уведомление, в котором указывалось сделать лекции более эффективными. Канта и его коллегу Карла Даниеля Ройша хвалили. Вейману и Августу Вильгельму Влохатиусу сделали выговор. В министерстве не хотели, чтобы умы студентов «затуманивали бесполезными размышлениями», и требовали обучать их «по-настоящему полезным понятиям». Как прямо говорилось в письме: «нам не нравится видеть, что в Кёнигсберге преподают философию Крузия, поскольку самые образованные ученые давно убеждены в ее бесполезности. Отныне следует это прекратить»[854]. Таким образом, Крузия в 1775 году фактически запретили преподавать. Вейман, соперник Канта, был устранен. Только в 1789 году ему вновь разрешили преподавать, несмотря на неблагоприятную рекомендацию университетского сената, которая «была подписана и Кантом», конечно же [855]. Но его преподавание продлилось недолго. Теперь студенты всячески донимали его, пока он не сдался. Хотя в 1789 году религиозные взгляды Веймана в Берлине и могли приветствоваться, но Крузий был тогда уже настоящим анахронизмом[856].

Ответственным за это министерское указание был Карл Абрахам фон Цедлиц (1731–1793), министр по делам церкви и образования. Один из прогрессивных министров Фридриха II, он основал кафедру педагогики в Галле (1779), в целом направленную на то, чтобы учителя были лучше подготовлены, поддерживал основание новых школ и настаивал на централизации руководства школами. Позже, в 1787 году, он основал Oberschulkollegium (Верховную школьную коллегию), национальный совет по образованию. Фон Цедлиц проникся к Канту симпатией. Так, в феврале 1778 года он спрашивал, может ли предложить Канта как кандидата на пост профессора философии в Галле с начальным жалованием 600 талеров. Галле был гораздо больше и престижнее, и Кант стал бы, по сути, преемником Вольфа, а это была бы большая честь. Кант отказался, и предложение выросло на 200 талеров с добавлением титула надворного советника. Однако Кант решил остаться в Кёнигсберге, где он получал жалование всего в 236 талеров и не имел возможности стать надворным советником. Ни возможности обучать гораздо больше студентов, ни более центрального расположения Галле, ни даже доброго имени университета было недостаточно для переезда: он верил, что ему дана «небольшая доля жизненных сил»[857].

В августе того же года фон Цедлиц попросил Канта в письме воспользоваться своим влиянием, чтобы студенты не сосредотачивались в основном на высших факультетах. Хотя обучение на высших факультетах обещало карьеру в теологии, праве или медицине, философия и гуманитарные науки могли быть для них полезнее в долгосрочной перспективе[858]. Фон Цедлиц был хорошо знаком с философией Канта благодаря Герцу, который всячески ее распространял, читал лекции и писал о ней. В 1778 году фон Цедлиц ходил на лекции Герца по «Рациональной антропологии Канта»[859]. Герц писал, что он был «всегда первым в моей аудитории и уходил последним»[860]. В 1779 году фон Цедлиц прошел у Герца курс психологии и снова не пропустил ни одного занятия. Когда Краус в 1770 году был в Берлине, он тоже близко познакомился с фон Цедлицем. Секретарь высокого министра написал Канту: «в отражении этих двоих мы увидели Ваш свет»[861]. Кант теперь прославился в Берлине. Кажется, все ожидали от него великих деяний. Он явно имел вес. Но отражение некоторым образом искажало свет Канта. Взгляды Канта уже изменились, и фон Цедлиц видел раннего Канта, а не Канта «Критики чистого разума».

Среди коллег у Канта всегда были близкие друзья[862]. Функ и Кипке были важны для него в первые годы после того, как он стал магистром, но не позже. Функ умер задолго до того, как Кант стал профессором, а Кипке погрузился в жизнь скорее мелкого фермера, чем ученого. Он стал чужд Канту, который несколько раз выражал неодобрение поведения Кипке. Так, в 1777 году Кипке, государственный инспектор синагоги с 1755 года, вызвал скандал, который вскоре привел к ликвидации этой должности. Ранее в том же году еврейское сообщество перенесло забронированное за Кипке место в синагоге. Посчитав новое место менее почетным, он явно не обрадовался и отправил 5 апреля 1777 года письмо с жалобой в Королевское министерство, где также передавал другие опасения. Самая важная жалоба касалась молитвы Alenu, оскорбительной для некоторых христиан. Эта молитва включала фразу «ибо они преклоняются суете и ничтожеству, и молятся богу, который не в состоянии помочь», по мнению некоторых, подразумевавшую христиан. Чтобы не допустить возможности оскорбления, королевским указом от 1703 года запретили произносить эту фразу, и одна из обязанностей государственного инспектора синагоги заключалась в том, чтобы следить, чтобы ее не произносили. Кипке утверждал, что молитву читают недостаточно громко, просто «бормочут», намекая на то, что евреи все же произносят оскорбительную фразу. Еще он жаловался, что ему не сообщают своевременно о тех псалмах, которые будут читаться на ближайших службах, что делает невозможным их проверку с его стороны. Тут нужны выговоры, а может даже и более серьезное наказание – по крайней мере, так думал Кипке. Еврейское сообщество защищалось и направило рекомендацию Мендельсона, а именно «Мысли о еврейских молитвах, особенно о молитве Alenu». Мендельсон убедительно утверждал, что молитва гораздо старше христианства и поэтому не может быть обращена к христианам. Рекомендация вызвала много споров и несколько невоздержанных реплик со стороны Кипке, но в итоге его должность была отменена в 1778 году[863]. Хотя он получил повышение к зарплате, чтобы компенсировать потерю дохода в 100 талеров от надзорной деятельности, такого исхода дела он, конечно, не хотел. Кант, выбравший еврея Герца в качестве респондента на защите магистерской диссертации, не сочувствовал Кипке. Граф Кейзерлинг, друг и защитник Канта, сыграл решающую роль в доведении этого дела до конца.

В семидесятые для Канта, кажется, были особенно важны двое его более молодых коллег, а именно Иоганн Готлиб Крейцфельд (1745–1784) и Карл Даниель Ройш (1735–1806). Линднер, профессор поэзии, умер в марте 1776 года. Его заменили Крейцфельдом, тоже хорошим другом Крауса и Гамана. Фактически все трое изучали английский вместе уже долгое время, и Гаман утверждал, что он обучил Крейцфельда начаткам этого языка[864]. Крейцфельд тоже был студентом Канта. На защите его инаугурационной диссертации под названием «Филолого-поэтическая диссертация об общих принципах вымысла» Краус был респондентом, а Кант давал к ней комментарий[865]. Кант подружился и с этим своим студентом. Были ли отношения с Крейцфельдом ближе, чем с Ройшем, профессором физики с 1772 года, которого фон Цедлиц выделял наравне с Кантом как образцового преподавателя, неясно. Как бы то ни было, Ройш и Кант обсуждали не только термометр Фаренгейта и громоотводы, но и множество других вопросов. Когда Ройш встречал Канта на одной из его постоянных прогулок, он часто к нему присоединялся.

После 1780 года именно Краус был ближе всех к Канту среди его коллег. В июне 1780 года неожиданно умер Кристиани, ординарный профессор моральной философии уже в то время, когда Кант был студентом. Кант почти сразу же написал фон Цедлицу, чтобы рекомендовать на эту позицию Крауса. В то же самое время он попросил Гамана написать Краусу в Гёттинген, чтобы его подготовить[866]. Всего через два месяца Гаман писал Гердеру, уже будучи совершенно убежден, что Краус получит пост [867]. Краус «уехал из Гёттингена уже как призванный на профессорскую должность». По пути домой в Кёнигсберг той осенью он получил титул магистра университета Галле. 4 января 1781 года он прибыл в Кёнигсберг «как профессор моральной и политической философии»[868]. Это было крайне важно не только для Крауса, обязанного Канту своей должностью, но и для Канта, который преуспел в том, чтобы поставить на вторую самую важную должность в области философии своего друга и одного из лучших своих студентов[869]. Можно не сомневаться, что он поддерживал Крауса не только из личных, но и из политических соображений. Как пиетисты раньше задавали тон в преподавании философии в университете, следя за тем, чтобы должности получали правильные люди, так и Кант хотел быть уверен, что его взгляды представлены не только им одним. В конце 1780 года, через десять лет после его собственного назначения, он преуспел в том, что было одной из его целей с самого начала.

Еще одним человеком, ставшим важным другом и союзником Канта в те годы, был Шульц, рецензент его инаугурационной диссертации. В 1775 году его назначили дьяконом одной из кёнигсбергских церквей (Altroßgarten). В том же году он стал магистром и доктором философии, а после защитил инаугурационную диссертацию об акустике под названием De geometria acustica seu solius auditus ope exercenda. Одним из оппонентов был Краус. Шульц читал лекции по математике и астрономии. В 1776 году его назначили придворным проповедником в Замковой церкви (Schloßkirche). Хотя его интеллектуальные взгляды были близки взглядам Канта, близко они, кажется, не общались, – в основном посредством переписки, что было несколько необычно.

Общественная жизнь: «Я получил все, чего желал»

Одной из причин, по которой Кант хотел остаться в Кёнигсберге, был круг его друзей и знакомых. Кант чувствовал себя уютно в родном городе. Многие именитые семьи часто звали его на ужины и вечера. Он общался как со знатью при дворе Кейзерлинга и важными купеческими семьями в Кёнигсберге, так и с прусскими офицерами. Он «много лет и без перерывов» посещал Кейзерлингов. Особенно любила Канта графиня, но и граф, кажется, тоже его уважал. Кант познакомился здесь с «благородным образом жизни», который, по словам Крауса, он так хорошо понимал. Его «элегантность» и «деликатное» поведение довольно редко встречались среди ученых. «Кант всегда занимал за столом почетное место рядом с графиней, разве что среди гостей присутствовал совсем мало знакомый человек, которому приходилось из соображений условности предоставить это место»[870]. Астроном и географ Иоганн Бернулли (1744–1807), посетивший Кёнигсберг в 1778 году, писал:

Я обедал у графа Кейзерлинга с ученым, которого Кёнигсбергский университет ценит как одного из своих величайших членов, профессором Кантом. Этот известный философ в общении такой живой и вежливый человек, и у него такой изящный образ жизни, что не ждешь от него такого глубокого пытливого ума. Но его глаза и лицо выдают большой ум, и они действительно замечательно похожи с Д’Аламбером. У этого ученого в Кёнигсберге множество последователей. Это вполне может быть объяснимо тем фактом, что здесь больше метафизиков, чем в других университетах. Он предложил теперь курс, который высоко ценится и имеет своей целью обеспечить студентов правильными понятиями о людях, их поступках и всех многообразных событиях и действиях, которые случаются в человеческой жизни. Разного рода истории и анекдоты придают этим лекциям остроту и делают их еще поучительнее и популярнее. Г-н Кант долгое время не публиковал философских работ, но обещает, что скоро издаст небольшой томик[871].

«Томиком», о котором говорит Бернулли, была, конечно, «Критика». Сам Кант летом 1778 года не имел ни малейшего понятия, какого объема будет эта книга. Возможно, он считал, что все уже имеющиеся наброски могут быть ужаты в относительно короткий текст.

Дружба с Грином тоже повлияла на его решение остаться в Кёнигсберге. Он часто ходил к Грину в гости после обеда. К семидесятым Грин в торговых делах почти полностью полагался на своего партнера Мотерби. Поскольку Мотерби уделял делам больше внимания, чем когда-либо это делал Грин, бизнес тоже приобретал все больший масштаб. Кант и Грин очень сблизились в это время. Говорят, Кант обсуждал с Грином каждое предложение «Критики»[872]. Если эти обсуждения были важны для Канта – а, по-видимому, так оно и было – он не мог уехать из Кёнигсберга в семидесятых по одной только этой причине.

Разговоры с Грином и его гостями составляли тогда важную часть жизни Канта. Благодаря Грину Кант познакомился и с рядом других людей. Первым среди них был Мотерби. Каждое воскресенье Кант с Грином вместе шли к Мотерби на ужин. Еще одним, более неожиданным другом Канта, также регулярно посещавшим Грина, Мотерби и Хэя, был пастор Георг Михаэль Зоммер (1754–1826), очень хорошо знавший английский язык. Зоммер был также хорошим другом Гамана, Гиппеля и Крауса. Гаман даже называл Зоммера «тенью» Крауса [873]. В «ранние годы Зоммер принимал участие в поездках за город, в которых участвовал и Кант»[874]. Рейнгольд Бернхард Яхман, биограф Канта, и его брат Иоганн Беньямин Яхман, оба студенты Канта, тоже принадлежали к кругу знакомых, собиравшемуся в домах британских торговцев[875].

Канта в Кёнигсберге держали не только общественные связи. Он считал, что город идеален для него и в иных отношениях. В письме Герцу он объяснял:

Мирная, соответствующая моим потребностям жизнь, заполненная попеременно трудом, спекуляцией и общением, при которой моя легко возбуждаемая, но в остальном свободная от забот душа и мое капризное, но не больное тело пребывают без напряжения в постоянных занятиях, – все, чего я желал и что получил. Всякое изменение внушает мне страх, пусть даже оно ведет к величайшему улучшению моего положения, и мне представляется необходимым следовать этому инстинкту моей природы, если я хочу еще несколько удлинить нить, которую парки прядут для меня очень тонкой и хрупкой[876].

Сегодня легко отмахнуться от страхов Канта, но следует понимать, какие трудности представляло собой любое мало-мальски длительное путешествие в XVIII веке. Переезд из одного города в другой давался нелегко, и если здоровье Канта было действительно таким хрупким, как он считал – а причин сомневаться в этом нет, – тогда его осторожность не лишена смысла.

В конце 1777 года Кант переехал из дома Кантера в квартиры «на Оксенмаркте». Боровский подробно излагает причину переезда: «его извел из дома [Кантера] сосед, державший петуха на своем участке. Пение этого петуха нередко прерывало размышления Канта. Он предлагал за петуха любую цену, чтобы обрести наконец покой от громкой птицы. Но ему не удалось уговорить упрямого соседа, который никак не мог понять, чем петух мешал Канту»[877]. И снова шум заставил Канта переехать.

Новую квартиру едва ли можно было назвать уютной. Краус, переехавший в те же самые комнаты (когда Кант освободил их, купив собственный дом), жаловался на них самой холодной зимой 1786 года. Он говорил о «разрушенных комнатах, где пальцы коченеют, а мысли останавливаются»[878]. Кант, больше всего ценивший тепло в доме, тоже вряд ли полюбил свою новую, продуваемую насквозь обитель. Но, кажется, Краус, как и Кант, любил тишину. Он занял квартиру Канта на Оксенмаркте, поскольку хотел сбежать от собственных шумных соседей. В апреле 1783 года он писал, что отсутствие прогресса в работе «может происходить по вине ужаснейшего уличного шума, ведь идеи-то у меня есть. Но я совсем не могу собраться с мыслями. Как только отпадет необходимость в отоплении, я перееду в заднюю часть дома, где хотя бы экипажи не ездят»[879]. Похоже, по дому гуляли страшные сквозняки, и поделать с ними было решительно ничего невозможно, так что владелец потом и вовсе заложил окна кирпичом. Молодому профессору Кёнигсбергского университета найти подходящее жилье было нелегко. Помимо всего прочего, одного помещения для жилья было недостаточно, оно должно было включать в себя и достаточно большие лекционные комнаты. Цена, конечно, тоже была немаловажным фактором.

Кант снимал жилье, но хозяйство не вел, так что ему нужно было каждый день где-то обедать. Уж это-то точно в жизни Канта не менялось. С первых лет, когда он стал магистром, и вплоть примерно до Пасхи 1787 года, когда он наконец установил собственную «экономику», то есть домашнее хозяйство, ему приходилось обедать в ресторане. Так, первому биографу, утверждавшему, что с финансами первое время у магистра Канта было не очень, он писал, что мог даже «платить за очень хороший стол». Как и многие холостяки в XVIII веке, ел он в ресторане или пивной (öffentliches Speishaus). Главным приемом пищи, как было принято в Германии до совсем недавнего времени, считался обед. Боровский указывает, что Кант «всегда договаривался с владельцем, что найдет там хорошее и достойное общество». Однажды он покинул такого рода заведение из-за человека, который, будучи во всех остальных отношениях вполне разумным, приобрел привычку говорить очень медленно и довольно пафосно даже о самых незначительных вещах. Кант не любил показухи. Особенно за обедом он предпочитал разговаривать просто, без напыщенности. В самом деле, он и вообще никогда не прилагал особых усилий к тому, чтобы избегать «простых выражений», и даже допускал некоторую «провинциальность» в речи[880]. Другими словами, он говорил как человек из Восточной Пруссии, на характерном диалекте. Этот диалект поражал людей, говоривших исключительно на литературном немецком языке, своей прямотой – а насколько прямо мог выражаться Кант, видно по его «Грезам».

Кант перестал ходить еще в одно заведение, когда какие-то люди «попытались присоединиться к нему за обедом без приглашения, надеясь, что он прочитает им лекцию или ответит на их возражения. Он хотел, быть свободным [за обедом] от всего, что утруждало ум, и, как он обычно говорил, „оказать честь своему организму“. Но, за исключением таких людей, он приветствовал людей из любого социального класса»[881]. Он не любил тех, кто хотел казаться особенным, и считал, что «философу уютнее в крестьянской пивной, нежели среди извращенных умов и сердец». Годами Кант обедал в Цорниге на улице Юнкера, с совершенно необразованными и невежественными майорами и полковниками. Когда однажды на ужин пришел какой-то судебный чиновник, Кант заявил, что этот человек «заморочил ему голову» и поэтому он уходит[882]. Потом он стал ходить к Герлаху, это был «бильярдный зал в Кнайпхофе». Кажется, в 1755–1770 годах Кант обедал в основном у Герлаха[883]. Цорниг, или Цорнихт, был «кофейным и гостевым домом» рядом с Prinzessinenplatz, где Кант позже построил свой дом, и рядом с местом, где жил Гиппель. Если довериться описаниям, у Цорнига было несколько более эксклюзивное место, чем у Герлаха. И все же больше тридцати лет Кант обедал в пивной, общаясь при этом с огромным количеством самых разных людей. Таким образом, он не всегда вел ту замкнутую жизнь, которую многие ассоциируют с жизнью великого философа. Далеко не так: когда его не приглашали на званый вечер, он обедал в компании людей, чье происхождение крайне отличалось от его собственного, и ему это нравилось.

Выбор блюд тоже был важен для Канта. Ничего особенно изысканного, хорошее мясо, хорошие хлеб и вино. Поначалу он предпочитал красное вино, а позже больше любил белое. Ему нравилось есть неторопливо, и, если ему нравилось какое-то блюдо, он просил его рецепт и спрашивал, как его готовить. Впрочем, он не стеснялся и критиковать. Гиппель позже шутил, что «рано или поздно Кант напишет „Критику кулинарного искусства“»[884].

Ежедневное расписание Канта выглядело примерно так. Он вставал в пять утра. Его будил слуга Мартин Лампе, работавший у него по меньшей мере с 1762 по 1802 год. Старый солдат Лампе получил указание быть настойчивым, чтобы Кант вставал не позже пяти. Кант гордился, что ни разу не проспал даже на полчаса, хотя рано вставать ему было тяжело. Впрочем, кажется, в молодости он иногда мог поспать подольше. Поднявшись с постели, Кант выпивал одну-две кружки некрепкого чая, а с ним выкуривал трубку табака. Время курения «было посвящено размышлениям». Очевидно, Кант сформулировал для себя максиму, что может выкуривать только одну трубку, но говорили, что чашка его трубки с годами значительно выросла в объеме. Потом до семи утра он готовился к лекциям и работал над своими трудами. Лекции начинались в семь и могли продлиться до одиннадцати. Когда они заканчивались, он снова садился за свои труды до обеда. Выходил на обед, прогуливался и проводил остаток полудня со своим другом Грином. Вернувшись домой, он мог заняться чем-нибудь несложным и почитать.

Это была «мирная, соответствующая моим потребностям жизнь, заполненная попеременно трудом, спекуляцией и общением». Это был регулярный или даже урегулированный образ жизни, но едва ли он был механическим. Лекции, работа над текстами и чтение книг чередовались с разговорами, отдыхом и даже игрой. Несомненно, влияние Грина оказывало свое действие. Уже начал формироваться «характер» Канта. Его основной чертой было «постоянное стремление жить согласно разумным принципам, являющимся, по крайней мере на его взгляд, достаточно обоснованными, и страстное желание формулировать максимы во всем большом и малом, важном и неважном, с которых он всегда начинал и к которым всегда возвращался»[885]. Такая «максимизированная» жизнь не оказывала, по крайней мере на данном этапе, никакого отрицательного влияния на его работу или жизнь. Более того, жизнь согласно максимам, кажется, делала и его работу, и его существование приятнее. Максимы помогали поддерживать плавное и постоянное течение его жизни, что он ценил превыше всего.

Эта жизнь была во многом похожа на жизнь «искусного ремесленника», которую Христиан Вильгельм фон Дом (1751–1820) идеализировал, говоря, что такая жизнь «самая счастливая из всех возможных в нашем гражданском обществе». Канта, как и идеального члена гильдии, «не тревожат ни мучительный страх, ни обманчивые надежды на будущее; он наслаждается настоящим с чистой и совершенной радостью и ожидает, что завтрашний день будет точно таким же, как сегодняшний. Он счастлив собственной участи в жизни, и ему кажется. что высшие классы не так счастливы своей»[886]. Его отец не смог достичь этой цели, а Кант смог. То, что это состояние одновременно походило на идеальную жизнь, как ее описывали стоики и эпикурейцы, тоже не случайно.

Канту не приходилось беспокоиться по поводу денег. Хотя торговцы в Кёнигсберге прошли в семидесятых через тяжелый кризис, во время которого 47 торговых предприятий обанкротились из-за раздела Польши (как раз тогда, когда в остальной части Пруссии экономика улучшалась), у Канта с деньгами все было хорошо[887]. Компания Green, Motherby & Co., в которую Кант инвестировал большую часть денег, не была в числе предприятий, которые могли опасаться банкротства. Так как они вели больше торговых дел с Англией и Голландией, национальные события на них меньше влияли.

Не приходилось Канту сталкиваться и с неожиданными превратностями профессиональной или семейной жизни. Он занимался тем, что нравилось ему больше всего. Обо всех практических делах заботился его слуга Лампе. Он следил за тем, чтобы у Канта была чистая одежда, чтобы он просыпался вовремя, чтобы у него было все необходимое. Он убирал комнаты Канта и выполнял все его поручения, но с Кантом не жил. У него было собственное жилье, и холостяцкая жизнь его не так уж устраивала. В самом деле, в какой-то момент, пока он служил у Канта, он нашел себе жену – против желания хозяина. Кант действительно имел законное право голоса в таких вопросах. Он мог бы запретить брак и, возможно, так бы и поступил, если бы Лампе дал ему такую возможность, но тот женился тайно и таким образом создал дополнительные расходы для Канта, потому что семейному Лампе теперь нужна была «дополнительная поддержка»[888].

Если Кант консервативно подходил к отношениям со слугами, то по поводу социальных вопросов он был более либерален. Очевидно, что его религиозные взгляды были вовсе не ортодоксальными. Это показывает случай с одним из его бывших студентов, Гердером, который к середине 1770-х годов стал уже известным. Он опубликовал в 1768 и 1769 годах работы по литературе и эстетике, и благодаря им его заметили[889]. В 1774 году вышел его труд «Древнейший документ человеческого рода». Канта очевидно заинтересовала эта работа бывшего студента и близкого друга Гамана, потому что 6 апреля 1774 года он написал Гаману с просьбой помочь ему понять работу, которая касалась книги Бытия и ее египетских аналогов. Он не был уверен, что понял, о чем пишет Гердер, и просил Гамана высказать свое мнение о его интерпретации гердеровского текста, но

…по возможности на языке людей, поелику я, бедный сын земли, никак не годен для божественного языка созерцающего разума. Из того, что можно сформулировать обычными понятиями по логическим правилам, я, пожалуй, что-нибудь и пойму. Кроме того, я стремлюсь лишь понять тему автора, ибо не претендую на то, чтобы постичь со всей очевидностью все ее достоинства[890].

Если отбросить в сторону иронию, Кант действительно заинтересовался работой. Гаман ответил на следующий же день. В книге четыре положения: 1) История творения мира, то есть как раз «древнейший документ», имеет своим источником не Моисея, а первоотцов человеческого рода. 2) Ее не стоит понимать как лишь поэтический текст; на самом деле она достовернее и подлиннее любого физического эксперимента. 3) Она является ключом ко всем тайнам цивилизации и достаточной причиной различия между цивилизацией и варварством. 4) Чтобы ее понять, нужно не больше и не меньше, как отказаться от современной философии. Неудивительно, наверное, что и после этого Кант все еще не понимал работу. В следующем письме он решил, что главная мысль Гердера заключается в утверждении, что Бог дал людям язык и вместе с ним все начатки науки. Первая книга Моисея раскрывает эти начатки и потому является самым надежным и ясным документом. Но: «Каков смысл этого древнейшего свидетельства?» И откуда нам знать, что он подлинный и чистый? Гаман вновь ответил, но едва ли исполнил желания Канта. Толкования и понимание – дело Господа. Чтобы понять природу, надо принять слово Божье. Обмен письмами, кажется, заканчивается на том же, на чем закончилась их прежняя переписка. Ни физика для детей, ни физика для взрослых не может обойтись без веры. Гиппель писал Шеффнеру несколько позже, что «Канту совсем не понравился „Документ“, и единственное утешение я нахожу в том, что он совершенно его не понял»[891]. Канту нечего было сказать в ответ Гаману.

Ответ Канта Иоганну Каспару Лафатеру (1741–1801), одному из новых друзей Гердера, который хотел подружиться и с Кантом, подсказывает нам, какова была его точка зрения на эти предметы. Лафатер спросил Канта, что тот думает о его трактате о вере и молитве. 28 апреля 1775 года Кант написал: следует различать истинное христианское учение и вторичные сообщения о нем. Учение Христа совпадает с чистой моральной верой как верой в то, что Бог поддержит все наши искренние попытки вершить добро, даже если успех их может оказаться не в нашей власти. Восхвалять же учителя этой религии (Иисуса), как и просить благосклонности в молитве и почитании – несущественно[892].

Переписка между Кантом и Гаманом имела подтекст, который обычно совершенно игнорируют, а ведь Гаман в то время начал кампанию против Иоганна Августа Штарка (1741–1816), который прибыл в Кёнигсберг 28 сентября 1769 года, въехал в дом Кантера и жил «дверь в дверь» с Кантом[893]. Он был масоном, и ходили слухи, что он обратился в католичество. Штарк утверждал, что его посвятили в таинства масонства средневекового тамплиерства, и он преуспел в обращении ложи Кёнигсберга в ложу «строгого соблюдения». В то же самое время он успешно стал в Кёнигсберге профессором. В октябре 1773 года Штарк защитил диссертацию «О пользе старых переводов Священного Писания», а в марте 1774 года еще одну – на очень противоречивую тему «Языческие заимствования в христианстве». Там он утверждал, что христиане переняли множество обрядов у язычников и что многие христианские обычаи восходят к античным мистериям. Христианские обряды следует понимать в этом свете. Хотя, возможно, и не следует полностью от них избавляться, как того требуют меннониты, но следует провести их тщательную оценку, поскольку многие различия между конфессиями зависят именно от них. Однако не следует делать религию заложником такого рода внешних вещей. «Цель всех религий состоит в том, что они направляют взгляд людей от земли к небесам, что истинная добродетель, любовь к Богу и страх Божий произрастают в сердцах людей. Если даже внешние обряды впитывают в себя суть учения ради того, чтобы добиться этого, тогда религия достигла своей цели»[894].

Гаман посчитал, что ему бросили вызов. Заручившись помощью Кипке, он готовил опровержение[895]. Когда Гаман ответил на письмо Канта о «Древнейшем документе» Гердера 7 апреля, он жаловался, что богословский факультет дал «романо-апостоло-католическому еретику» и «крипто-иезуиту» степень доктора, и задавался вопросом, сможет ли он делать и то и то одновременно, то есть и защищать Гердера, и атаковать Штарка[896]. Кант отвечал:

В новом академическом явлении для меня нет ничего возмутительного и чуждого. Коли религия устроена так, что критическое знание древних языков, филологическая и историческая ученость полностью уничтожают ее основы, на коих зиждилось ее существование во всех эпохах и у всех народов, то тот, кто лучше всего сведущ в греческом, древнееврейском, сирийском, арабском и, соответственно, в архивах античной учености, тащит всех ортодоксов туда, куда захочет – пусть даже они злятся как дети сколько угодно… Учитывая это, я опасаюсь того, что период триумфа без победы, то есть период восстановления древнейшего документа, затянется на довольно долгое время. Ибо против его реставратора стоит плотная фаланга мастеров ученой ориенталистики, кои вряд ли допустят то, чтобы столь лакомая добыча так легко была похищена с их территории[897].

Кант, который жил «дверь в дверь» со Штарком, попросту отмахивается здесь от работы Гердера. Он, кажется, даже принимает сторону Штарка, – безусловно, именно так показалось Гаману.

Кант, сам не будучи масоном, встал на сторону масона в пику христианину-фундаменталисту Гаману. Ему не нравились масонские секреты так же, как и христианские обряды, но он уважал их основополагающие цели. Конечно, не совпадение, что многие его друзья были масонами, но некоторые из них, кажется, относились к этому еще более противоречиво, чем Кант. Так, Гиппель, один из ведущих масонов Кёнигсберга, был одновременно и верующим христианином. Он обнаружил, что эти две ипостаси трудно примирить, тем более что он был другом и Гамана, и Канта. Можно только представить разговоры Гиппеля, Канта и всех остальных на эти темы, но важно помнить, что они говорили об этом и что такие обсуждения играли важную роль в их жизни. Когда Гаман набрасывался на «хваленый разум с его всеобщностью, неспособностью ошибаться, энтузиазмом, определенностью и очевидностью» как на «ложный идол, который грубое и суеверное неразумие наделило божественными атрибутами», он набрасывался на Штарка вместе с Кантом и Гиппелем[898]. Когда Гиппель высмеивал в Kreuz– und Querzüge[899]некоторые злоупотребления в обществе масонов, он не только пытался провести черту между собой и такими людьми, как Штарк, но и, кажется, критиковал Канта[900].

Штарк в университете быстро поднимался по карьерной лестнице, очевидно, благодаря – по крайней мере отчасти – хорошим связям в Берлине. Он придерживался правильных взглядов, с точки зрения чиновников Фридриха II, и связь с масонами тоже не могла ему навредить. Кант, который был крайне благодарен тем же людям за получение собственного поста профессора, мог чувствовать некоторую общность со Штарком. Они разговаривали друг с другом, и ясно, что они находили общие интересы. Как бы то ни было, едва ли можно отмахнуться от сходства взглядов Канта со взглядами Штарка. Кант мог даже написать Гаману по просьбе Штарка.

В то время как Кант наверняка чувствовал какую-то общность со Штарком, он едва ли ценил другого новичка в Кёнигсберге, тоже поселившегося в доме Кантера, а именно Абрахама Иоганна Якоба Пенцеля (1749–1819). Пенцель прибыл в Кёнигсберг после того, как бежал из Вюрцбурга, где был вовлечен в дуэль. Здесь его обманом завербовали в прусскую армию, и он попал в полк, который располагался в Кёнигсберге. Там Пенцель стал хорошим другом Крауса и Гамана. Географ и филолог-классик по образованию, он переводил Страбона и до досадного происшествия в Вюрцбурге был уже на пути к литературной карьере. Многие в Кёнигсберге его жалели, некоторые пытались добиться для него освобождения от военной службы, но хотя поначалу дело пошло на лад, эта попытка провалилась. Фридрих II самолично издал указ, что Пенцелю придется остаться солдатом из-за «аморального образа жизни»[901]. Кант недолюбливал Пенцеля, по-видимому, по той же самой причине, и Гаман сообщал Гердеру 14 октября 1776 года, что Кант «всегда был против него [Пенцеля] и считал, что у него низкий характер, раз он так хорошо выносит солдатскую долю…»[902]

Кант всегда интересовался образованием, и не только потому, что прочитал «Эмиля» Руссо в начале 1760-х годов; эта тема волновала его по меньшей мере еще с того времени, когда он работал домашним учителем. Лекция, которую он прочитал, когда стал магистром, называлась, в конце концов, «О более легком и обстоятельном обучении философии». В 1774 году этот интерес к образованию получил новый импульс, когда Иоганн Бернхард Базедов основал школу «Филантропин» в Дессау. «Филантропин» был задуман в очень прогрессивном духе. Он почти сразу же вызвал всесторонние обсуждения в немецких журналах. Базедов собирался учить своих учеников становиться «филантропами» и вести впоследствии «патриотическую и счастливую жизнь, внося вклад в общее благо». Базедова интересовало воспитание цельного человека. Он отдавал особое предпочтение практическим знаниям, а не только развитию интеллекта. Школьное расписание на неделю включало в себя не только учебу, но и Wandertage, или выходы на весь день на природу. Отдельно он выделял физическую культуру и критиковал жесткое различие между «работой» и «игрой», настаивая на частых перерывах в учебе и на обучении языкам не путем механического запоминания, а в игровой форме. Ученики должны были изучать физику и другие предметы, самостоятельно проводя эксперименты и глядя на реалии (Realien), которых они, возможно, никогда до этого не видели. Их предполагалось учить тому, как стать независимыми гражданами, которые могут позаботиться о себе в будущем. Религиозное образование должно было отойти на второй план. Базедов считал, что не стоит учить детей молитвам, пока им не исполнится десять лет[903]. Другими словами, подход Базедова радикально отличался от пиетистского образования, от которого страдал Кант.

Многие практики, за которые выступал Базедов, теперь являются частью мейнстрима педагогической мысли, но когда он впервые предложил их и начал применять на практике, они вызывали много споров. Так, Иоганн Георг Шлоссер (1739-1799), которого позже за ретроградство сурово критиковал Кант, утверждал в 1776 году:

Призвание человека в большинстве случаев настолько несовместимо со всесторонним развитием его способностей [к чему призывал Базедов], что я бы сказал, что невозможно слишком рано начать поощрять отмирание двух третей этих способностей; ибо большинство людей предназначены для того дела, где они не смогут эти способности использовать. Почему вы кастрируете быков и жеребят, когда готовите их к ярму и телеге, но хотите развить всю полноту человеческих сил в людях, точно так же приговоренных к ярму и телеге? Они будут прыгать через борозду, если вы дадите им неправильную подготовку, или рваться из узды, пока не умрут[904].

Цинизм позиции Шлоссера неприятен, но вовсе не оригинален. Многие считали, что

…простому деревенскому жителю и простому городскому ремесленнику – двум типам людей, составляющих большинство прусских подданных, – достаточно того, что образование дает им правильное представление о религии и их верноподданнических обязанностях. и что оно устраняет предрассудки, которые могут оказаться невыгодными для должного исполнения ими их традиционного рода занятий. Знание «высших вещей» может им только навредить[905].

Если люди будут знать больше, чем требуют религия и правительство, они могут стать недовольными и мятежными. Следовательно, им лучше этого не знать.

Кант был противником этой мысли. Он одобрял метод «Филантропина». В 1776 году он написал по просьбе Мотерби, «местного английского купца и моего очень дорогого друга», тогдашнему директору школы, Христиану Генриху Вольке (1741–1825), и попросил принять сына Мотерби в эту школу. В письме он заявляет, что «принципы г-на Мотерби наисовершеннейшим образом согласуются с теми, на которых основано Ваше учебное заведение, даже в отношении того, в чем оно дальше всего отстоит от привычных предрассудков [об образовании]». Подробно описав, что мальчик умеет, а чего не умеет, Кант указывает, что в «вопросах религии дух „Филантропина“ прекрасно согласуется с образом мысли отца [мальчика]». Отец не хотел бы, чтобы мальчика прямо учили «набожным действиям», а только опосредованно, «чтобы он мог следовать своим обязанностям как божественным заповедям». Не следует поощрять в молитве ни мольбы о благосклонности, ни лесть. Единственной заботой должна быть праведность. Именно по этой причине «нашему ученику пока что неизвестно, что такое набожное поведение»[906]. Кант, которого вместе с Грином приглашали каждое воскресенье в дом Мотерби, вероятно, приложил руку к обучению мальчика, и выражение «наш ученик» было не опиской.

«Филантропину» нужны были ученики. Постоянно требовались деньги. Соответственно, к его сторонникам часто обращались с просьбой привлечь учеников и пожертвовать деньги. Кант активно взялся помочь. Он не только позаботился о том, чтобы сын Мотерби пошел в эту школу, но и написал статью для Königsberger Gelehrte und Politische Zeitungen, где с большим пылом представил принципы «Филантропина»[907]. Он хотел, чтобы в «Филантропин» отправляли не только учеников, но и будущих учителей, чтобы они могли распространять благую весть. Его студент Краус должен был стать «прусским апостолом». Помимо всего этого, Кант также собирал деньги для «Филантропина» и потом написал еще одну статью, рекламирующую и школу, и ее журнал. Поскольку «власти не располагают в данное время деньгами для улучшения школьного дела», он снова обратился к частным гражданам за средствами для поддержания новой школы, заметив в конце статьи, что те, кто хочет подписаться на журнал «Филантропина», могут это сделать с десяти утра до часу дня[908]. Хотя школа продолжала страдать от финансовых проблем, Кант не сдавался. Он поддерживал ее разными способами: заставил своего бывшего ученика собирать подписку и поступить туда учителем, писал ободряющие письма руководителям школы и даже предложил одному из ее бывших директоров, Иоахиму Генриху Кампе, самую высокую должность в прусской церкви, которая шла вкупе с ординарной профессурой по теологии (что все вместе давало жалование в 1200 талеров). Всего лишь намека от друзей Кампе (и Канта) в Берлине было бы достаточно, чтобы он получил должность. Но Кампе отказался[909]. Со своей стороны, Кант продолжал следить за событиями в Дессау с большой симпатией и интересом, ведь именно это могло привести к скорой «революции» в школах. Только такого рода революция могла принести успех там, где медленные реформы потерпели поражение[910].

Форлендер считает «трогательным» то, как Кант в мельчайших деталях поддерживает «Филантропин». И все же вряд ли «трогательно» здесь – правильное слово. Форлендер не только умаляет участие Канта в этом деле, но и полагает, что в конечном счете такие мелочи не для «великих мыслителей». В действительности же в кампании Канта по реформе практического образования едва ли что-то можно посчитать мелким или неважным. Кант был приверженцем великого демократического идеала Просвещения. Как и его членство в недолговечном «ученом обществе» в шестидесятые годы, его участие в деле образования показывает, что он заботился о своих согражданах, лишенных знания «высших вещей». Он был не просто теоретиком Просвещения, а активно занимался его распространением в Кёнигсберге. Нетрудно себе представить, что думали об этом пиетисты и коллеги, близкие его старой школе, Фридерициануму. Активная поддержка им «Филантропина», должно быть, походила на пощечину.

В июле 1777 года в Кёнигсберг с визитом приехал Моисей Мендельсон, один из важнейших немецких философов позднего Просвещения[911]. Он был, возможно, главной силой на немецкой философской сцене в 1755–1785 годах. Его работы по эстетической теории и о природе и роли чувственности были особенно влиятельными, и было бы трудно понять развитие немецкой мысли от рационализма Вольфа до кантовского идеализма, не обратив пристального внимания на Мендельсона. Еврейская община Кёнигсберга приняла его как царственную особу, но и философская отнеслась к нему почти с тем же уважением. Кант и Гаман были особенно рады его видеть. После поездки в Мемель Мендельсон пробыл в Кёнигсберге еще десять дней (с 10 по 20 августа). Кант писал Герцу в Берлин:

Сегодня отсюда уезжает Ваш и, как я себе льщу, мой дорогой друг г-н Мендельсон. Иметь в Кёнигсберге на постоянной основе как близкого знакомого такого человека, как он, человека такого мягкого темперамента, добродушного, ясного ума – это дало бы моей душе ту пищу, которой ей здесь так не хватает, пищу, которой мне с каждым годом все больше недостает. <…> Однако я не мог в полной мере воспользоваться этой единственной в своем роде возможностью насладиться столь редким человеком, отчасти из опасения потревожить его в его местных делах. Позавчера он оказал мне честь присутствовать на двух моих лекциях, à la fortune du pot [как бог послал], можно сказать, поскольку для такого высокого гостя не был приготовлен стол. Я прошу Вас сохранить для меня дружбу этого достойного человека в будущем.[912]

Можно лишь догадываться, что могло бы такое влияние Мендельсона изменить в критическом начинании Канта. Выглядела бы «Критика чистого разума», которую в то время усердно писал Кант, иначе? Мы, конечно, никогда не узнаем ответа на этот вопрос.

Развивая концепцию простой пропедевтической дисциплины: «Препятствия»

В «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике» 1783 года Кант «охотно признавался», что

…замечание Давида Юма было именно тем, что впервые – много лет тому назад – прервало мою догматическую дремоту и дало моим изысканиям в области спекулятивной философии совершенно иное направление. Но я отнюдь не последовал за ним в его выводах, появившихся только оттого, что он не представил себе всей своей задачи в целом, а наткнулся лишь на одну ее часть, которая, если не принимать в соображение целое, не может доставить никаких данных для решения. Когда начинаешь с обоснованной, хотя и незаконченной, мысли, доставшейся нам от другого, то при дальнейшем размышлении можно надеяться пойти дальше того проницательного мужа, которому мы обязаны первой искрой этого света.

Далее он утверждал, что «Критика чистого разума» была «разрешением юмовской проблемы в самой широкой ее постановке»[913]. В действительности, на мой взгляд, это означает, что Юм не только выбил первую «искру», от которой «можно бы было зажечь огонь», и не просто высказал предположение, которое первым прервало догматическую дремоту Канта и придало его исследованиям в спекулятивной философии совершенно новое направление, но что Юм определил финальный вид теоретической части критической философии. Как бы то ни было, должно быть ясно, что «Критика» была не результатом вспышки блестящего прозрения, вылившейся в единый текст за несколько месяцев непрерывной работы. Нет, она была результатом долгого развития, плодом долгих размышлений и большой работы, занявшей более одиннадцати лет. Виной задержки могли отчасти быть выполнение официальных обязанностей и слабое здоровье. Самой важной причиной задержки «Критики», однако, было формулирование проблемы и ее решение, а это не отдельные события, а разные стороны одного и того же процесса.

Этот процесс начался с инаугурационной диссертации. И все же в 1770 году Кант и предположить не мог, что ему понадобится столько времени, чтобы представить «более тщательное исследование». В действительности тогда он думал, что исследование не выйдет далеко за пределы самой диссертации. Когда он посылал книгу Иоганну Генриху Ламберту, Моисею Мендельсону и Иоганну Георгу Зульцеру в Берлин, надеясь на отклик, прежде чем опубликовать финальную версию, он довольно ясно обозначил свое мнение, что для этого потребуется не так много работы. В письме Ламберту о диссертации в сентябре 1770 года он утверждал, что основные моменты новой науки он сможет представить «в достаточно кратком изложении», а именно «в нескольких письмах». Это будет легко, потому что Кант точно знает, что требуется. Он писал Ламберту:

Льщу себя надеждой, что в течение последнего года я разработал понятие, которое, как я полагаю, изменять не придется, хотя оно несомненно потребует дальнейшего расширения; это понятие позволит с помощью надежных и простых критериев проверить все метафизические вопросы и с уверенностью установить, в какой мере они вообще могут быть разрешены.

Кант был уверен, что сможет подобную «пропедевтику… без чрезмерных усилий довести до необходимой обстоятельности и ясности»[914]. Он не мог работать над ней летом, но была еще зима, чтобы завершить практическую часть, «метафизику морали».

Возражения и критика со стороны Герца, Ламберта, Мендельсона и Шульца заставили Канта пересмотреть проект. Так, в июне 1771 года он написал Герцу по поводу писем Ламберта и Мендельсона, что эти двое «заставили [его] углубиться в длительные исследования»[915]. Он работал теперь над книгой,

…озаглавленной «Границы чувствительности и разума», где я пытаюсь подробно разработать отношение основных понятий и законов, которые определяют чувственно воспринимаемый мир, а также наметить в общих чертах то, что составляет сущность учения о вкусе, метафизике и морали. За эту зиму я изучил весь необходимый материал, расклассифицировал его, взвесил и сопоставил отдельные данные и только совсем недавно завершил весь план этой работы[916].

Почти через год, в феврале 1772 года, Кант сообщал Герцу, что «в отношении существа моего намерения мне это удалось и теперь я могу предложить критику чистого разума»[917]. Но оказалось, что в конечном счете он еще не готов сделать это. В конце 1773 года он писал Герцу, что затратил «столько усилий», что мог бы опубликовать достаточно значительную работу, которую «почти завершил». Но поскольку он не хочет представлять что-то незавершенное, то откладывает публикацию до следующей Пасхи[918].

Однако и через три года – к концу 1776 года – он говорил, что не закончит «Критику» «до Пасхи» и что ему понадобится еще и «часть лета»[919]. Летом 1777 года он говорил о «препятствии», которое удерживает его от публикации. Препятствием послужила «всего лишь проблема представить эти идеи с полной ясностью». «Мои исследования, которые ранее были посвящены кусочками различным философским предметам, приобрели систематическую форму и ведут меня постепенно к идее целого, которая впервые делает возможным суждение о ценности и взаимовлиянии частей»[920]. В начале апреля 1778 года Канту пришлось опровергать слухи, что часть «Критики» уже в печати. Он винил отвлечения, мешавшие ему опубликовать книгу, которой «не потребуется много листов» [921]. Лето 1778 года застало его за «неустанной» работой над «Критикой», и он все еще надеялся «вскоре» ее закончить[922]. Он делал в это время «маленькие наброски»[923]. Работа над этими набросками снова заняла у Канта гораздо больше времени, чем он предполагал, поскольку только через три года, а именно 1 мая 1781 года, Кант написал Герцу, что «на грядущей Пасхальной ярмарке появится моя книга под названием „Критика чистого разума“». Эта книга, писал он, является «результатом всех многообразных исследований, начавшихся с понятий, о которых мы диспутировали под наименованием чувственного и умопостигаемого миров»[924].

Вскоре после публикации Канту пришлось защищаться от обвинений, что он представил в своей книге новый эзотерический язык, из-за которого понять его философию практически невозможно. Он винил в этой трудности то, как создавалась опубликованная версия. В письме Христиану Гарве (1742–1798) в 1783 году Кант признавался, что хотя раздумья над разнообразными проблемами заняли немало времени, он смог составить текст, который в конце концов опубликовали довольно быстро. Поэтому

…изложение вопросов, которые я тщательно и последовательно обдумывал более двенадцати лет, было обработано недостаточно, чтобы быть доступным для всеобщего понимания. Это, конечно, потребовало бы еще нескольких лет. Эту же работу, напротив, я завершил примерно за 4–5 месяцев.

Таким образом, Кант сам одним из первых признавал, что его работа сложнее для понимания, чем могла бы быть, но извинялся, указывая на свой возраст (ему было почти шестьдесят) и на страх, что он не успеет закончить всю систему, если проведет слишком много времени за оттачиванием своей манеры изложения. Он также надеялся, что «первое потрясение от множества совершенно непривычных понятий и еще более непривычного, но по необходимости нового языка пройдет». «Основной вопрос», «на котором всё основывается», был сформулирован достаточно ясно – по крайней мере, он так считал[925].

Таким образом, в философском развитии Канта в направлении критической философии было по меньшей мере два решающих события: одно произошло около 1769 года (отказ от тезиса о непрерывности), а другое – около 1771 года (обнаружение проблемы Юма). Если эти события были первыми двумя «шагами» к «Критике», то за ними последовал третий шаг, вероятно, не столь решающий, но тем не менее очень важный, а именно: около 1778 года Кант сформулировал видение системы в целом. В первую очередь, критика со стороны других и чтение последней части «Трактата» Юма заставили его пересмотреть свои слишком сильные утверждения о возможностях разума. Кульминацию этого можно увидеть в письме Герцу от 21 февраля 1772 года. Далее, значительная часть философской позиции Канта 1775 года содержится в так называемом Duisburg Nachlass и в некоторых конспектах его лекций. И только в период между 1777 и 1780 годами он «открыл», или, лучше сказать, начал формулировать принцип, управляющий целым, и, таким образом, начал сочинять основные части «Критики»[926].

То, что сначала было задумано как короткая работа, которая представила бы уточнение доктрин, выдвинутых в инаугурационной диссертации, стало на самом деле очень толстой книгой. В ней было 856 страниц, и большая ее часть была совершенно новой. Конечный результат исследований, которые он сначала предпринял вместе с Герцем, заметно отличался от изначально ожидаемого. Книга не только стала больше по объему, значительно изменились и ее тон и предмет. По сути, менее тридцати страниц «Критики» близки к более раннему исследованию. Так называемую трансцендентальную эстетику, или обсуждение пространства и времени, все еще можно было опознать как часть доктрины из диссертации, но на этом все и заканчивалось. О трансцендентальной аналитике, с ее обсуждением категорий и принципов рассудка, и трансцендентальной диалектике, с ее обсуждением антиномий, имеющих целью обнажить существенное противоречие рациональных принципов и установить регулятивное использование идей разума, не только не шло речи в более ранней работе – они были и вовсе несовместимы с определенными частями диссертации.

Когда Кант писал Ламберту в сентябре 1770 года, что в течение последнего года он разработал понятие, которое «изменять не придется, хотя оно несомненно потребует дальнейшего расширения», он никак не мог предвидеть, какую доктрину выдвинет в «Критике». Его позиция – по сути своей, возможно, и та же самая, – изменилась во многих своих частях. Так, в отличие от инаугурационной диссертации, «Критика» была озабочена не столько сохранением интеллектуального познания в чистоте, сколько попыткой показать, что интеллектуальное познание возможно лишь постольку, поскольку имеет отношение к чувственному познанию, и что чувственное познание возможно только при условии интеллектуального познания. В то время как в 1770 году он подчеркивал различие этих двух способностей, в 1781 году он настаивал на их взаимозависимости: «Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы» (А51=B75)[927]. Это был важный сдвиг. Кант все еще, конечно, отвергал тезис о непрерывности, но теперь прерывность имела для него только отрицательную функцию в том, что касалось возможности чистого знания ноуменальных сущностей. Путь от инаугурационной диссертации к «Критике» был, таким образом, не столь прямым, каким Кант представлял его поначалу. В одной заметке, датируемой примерно 1776–1778 годами, он размышлял:

Если бы я только смог убедить людей, что им следует подождать с развитием этой науки, пока не подойдет нужный момент, то эта работа достигла бы своей цели.

В начале я видел эту доктрину будто в сумерках. Я пытался совершенно серьезно доказывать высказывания вместе с противоположными им высказываниями – не для того, чтобы воздвигнуть скептическое учение, но поскольку я подозревал о существовании иллюзии, в которую впадает рассудок, и чтобы понять, в чем она состоит. 1769 год пролил мне [на это] свет[928].

В начале семидесятых Кант еще совсем не понимал важность и последствия доктрины, выдвинутой им в инаугурационной диссертации. Даже если начала критического учения можно отнести к 1769 году, это не означает, что проблема «Критики» во всей ее полноте открылась сразу же. Большая часть содержания работы была задумана и написана позже, в конце семидесятых.

На занятиях по логике, которые Кант проводил в 1792 году, он признался студентам, что сначала не имел ясного представления о том, какова должна была быть цель первой «Критики», и ему пришлось много об этом думать. По сути, он воспользовался своим изначальным замешательством по поводу цели первой «Критики» как примером, чтобы показать студентам, как важно мыслить правильным образом. Так, он им говорил, что каждый, кто пишет или думает методически, должен знать, (1) что именно он хочет доказать и (2) что будет решающим для этого доказательства. Один студент отмечал:

Он привел в качестве примера, скольких усилий ему стоило понять, что именно он хотел [доказать], когда у него впервые возникла мысль написать «Критику чистого разума», пока он не обнаружил, что все можно сформулировать в качестве вопроса: возможны ли синтетические априорные высказывания? – Да, но решающим здесь является то, чтобы мы могли снабдить их соответствующим созерцанием. Если это невозможно сделать, то у них это свойство отсутствует. Отсюда видно, как этот метод облегчает систематическое размышление[929].

Таким образом, разные части «Критики» не только обдумывались одна за другой в течение примерно одиннадцати лет – но и «существенный смысл» за это время претерпел развитие и изменился. Канту потребовалось время, чтобы осознать, в чем в действительности смысл его критической философии. Он, возможно, уже имел некоторые составляющие более поздней критической философии, но не имел ясного представления о том, что они означают, или о том, как они вписываются в более широкую картину, которую он создаст в 1781 году. На самом деле, вероятно, у него тогда было совершенно иное представление об этой более широкой картине. В окончательном виде его критический подход сформировался, самое раннее, в конце 1771 года, – если верить его письму Герцу от февраля 1772 года, то он достиг ясности относительно своей «существенной цели» только тогда. Однако, вероятно, и тогда он еще находился в гораздо большем замешательстве, чем думал. Скорее всего, все встало на свои места только в 1777 году, когда «кусочки» его исследований по «различным» темам в конце концов привели его к «идее целого» чисто пропедевтической дисциплины[930].

Это мнение об истоках «Критики» Канта косвенно поддерживает его публичное «Заявление об авторстве Гиппеля» от декабря 1796 года. Там он утверждает, что некоторые фрагменты его учения, касающиеся «системы, которую я держал в голове, но завершил только в период с 1770 по 1780 год, находили отражение в моих лекциях», где они и были подхвачены Гиппелем[931]. Критическую философию Канта, таким образом, впервые представил немецкой публике не он сам, а Гиппель, опубликовавший Lebensläufe nach aufsteigender Linie, nebst Beilagen A, B, C («Жизнеописания по восходящей линии, с приложениями A, B, C»). Этот роман вышел в трех томах в 1778, 1779 и 1781 годах.

Там Гиппель использовал некоторые отрывки из лекций Канта по философской энциклопедии и антропологии почти дословно, и поэтому (позже) его обвиняли в плагиате. Кант защищал Гиппеля в своем «Заявлении» от обвинений в плагиате и признавал, что тот воспользовался записями его лекций. В книге Гиппеля содержится также вымышленный рассказ о Канте в роли экзаменатора и многие другие аллюзии на кёнигсбергского профессора. Кант играл большую роль в романе как «дедушка-профессор» и «Его Спектабельность»[932]. Гиппель позволил себе несколько пародий на характер Канта. В сцене с экзаменом Его Спектабельность, «как обычно называли декана факультета», утверждает, что «иностранцев обычно либо совсем не экзаменуют, либо только для вида». Гиппель знал – Канта обвиняли в том, что он принимал экзамены слишком либерально.

Его Спектабельность счастлив, потому что прошлой ночью он стал дедушкой. Слуга Канта Лампе становится в романе бабушкой:

Мы собрались уж быть ослеплены большой дозой метафизики, как глядь – ночной колпак Его Спектабельности, бабушка, слегка отдернула дверь и заглянула сквозь щелочку. Но видно было, что в глазах старухи еще горит огонь. Она направила луч в комнату. Этот намек должен был заставить любящего супруга понять, что пора закругляться, потому что вечером у них была назначена встреча с внуком. По Его Спектабельности было видно, что он знал, чем был вызван взгляд через щелочку. Это повторялось опять и опять. – Не знаю, могу ли я изобразить это «опять и опять» на письме.

Моральные максимы, завел песню Его Спектабельность после этого взгляда сквозь щелочку (интересно, почему?), показывают, как я могу стать достойным счастья, прагматические – как обрести его.

Эта сцена может быть связана с тем, что Лампе женился (и стал отцом), не сообщив Канту. Известно, что Кант был этим недоволен.

Кант сказал в лекциях по энциклопедии: «Что касается нас, мы понимаем шутку и не расстраиваемся, если философ живет не так, как он учит». Гиппель, противопоставлявший в своем романе естественную и искусственную философию и считавший естественную философию подлинной, а искусственную – «пустой тратой времени», писал: «Может ли быть более подходящий девиз для искусственной философии, чем „Джентльмены, вы же понимаете шутку?“ Ее эмблемой могла бы быть камера-обскура»[933]. Критическая философия Канта казалась Гиппелю столь же искусственной, как и Гаману.

Глава 6

«Всесокрушающий» критик метафизики (1780–1784)

Восьмидесятые и начало девяностых – годы, когда Кант написал большую часть прославивших его книг. В те годы он жил по большей части этой работой. Результат внушает благоговейный трепет. И хотя истоки его восходят к размышлениям и чтению лекций в предыдущие двадцать или около того лет, преданность делу в этот период поистине внушает уважение. Большая часть того, о чем вспоминают, когда слышат имя «Кант», было написано в это время. Большинство историй о Канте относятся к тому же периоду. Однако автор трех «Критик» был не просто написавшим их стариком. Кант прожил гораздо дольше, чем могли рассчитывать прожить большинство людей в XVIII веке, и его зрелая работа именно такой и была: зрелой. Это было бы немыслимо без прошедших лет, в том числе молодости, когда он был почти что денди, светским щеголем, и долгих лет молчания и спокойной решимости, ставшей результатом его умственного перерождения. Уильям Джеймс разделял тех, кто «довольствуется одним рождением», и тех, кто искал «второе рождение», которое преобразит их, изменит их «постоянный центр, личной энергии»[934]. Кант принадлежал к обретшим «второе рождение». Хотя его возрождение было не религиозным, а скорее арелигиозным моральным обращением, оно было важным, поскольку именно оно в высшей степени определило его критическую философию или повлияло на нее. Следы этого обращения, рожденного в кризисе, прослеживаются во всей зрелой философии Канта. Даже если о самом кризисе можно сказать немного, он показывает, что рационализм или интеллектуализм Канта не был обретен легко, это был результат борьбы, продолжавшейся в течение того периода, когда он создавал свои критические труды.

Ипохондрия мучила Канта до самой смерти. Но если раньше ему приходилось тревожиться по поводу учащенного сердцебиения, то теперь его больше тревожило состояние кишечника, как видно из одного из писем Гамана Гердеру в апреле 1783 года. Он посетил Канта, и тот, по его словам,

…самый внимательный наблюдатель за своими испражнениями, и часто размышляет о них в самых неподходящих местах, обращаясь с этим материалом так бестактно, что нередко хочется рассмеяться ему в лицо. То же самое почти произошло сегодня, но я заверил его, что любое устное или письменное испражнение доставляет мне не меньше проблем, чем его испражнения апостериори доставляют ему[935].

В августе 1777 года Кант писал Герцу о «недостаточном освобождении», по поводу «накопления фекалий», или запора, приведшего к «вздутию живота», и необходимости принимать слабительные, которые расстраивают его здоровье. Целая страница была посвящена симптомам, его методу облегчить состояние, и теории, которая объясняет и то, и другое[936]. Жалобы не ограничивались нижней частью тела. Кант считал, что в конечном счете именно непроходимость кишечника вызывала рассеянность и периоды спутанности мышления (benebelter Kopf), от которых он начинал страдать. Эти жалобы, как бы комично они ни звучали, превратили его жизнь в кошмар. Их нельзя назвать просто расстройством психики, у него явно и правда были проблемы с пищеварением, а медицина того времени не могла предложить действенного лечения. Соответственно, попытки Канта ослабить симптомы с помощью диетических средств стали действительно единственным выходом. Чрезмерное беспокойство о состоянии организма было результатом реальной нужды. Приближался его седьмой десяток. Многие из его более молодых друзей умрут в гораздо более раннем возрасте: Гаман – в 58, Гиппель – в 55. Оба жили гораздо тяжелее, чем Кант; да и Краус, который так же следил за здоровьем, как и Кант, не дожил до 55. Более того, последние годы троих друзей были отмечены тяжелыми болезнями, а Кант никогда серьезно не болел. Свою «Критику» он опубликовал в 57, и проживет он еще почти 23 года. Сам он приписывал долголетие ипохондрическому вниманию, с которым он следил за здоровьем.

Поскольку не в наших силах надеяться открыть физиологическую причину (или причины) этих симптомов – сам Кант думал, что у него были проблемы с желудком (Magenmund), – то следует рассуждать о них с осторожностью. Утверждать, что болезнь была психосоматической или что к ней привела его философия, так же неправильно, как и утверждать, что его философские достижения были в каком-то смысле вызваны ипохондрией[937].

Критическую философию Канта можно рассматривать как «диетический» ответ метафизическим излишествам, но это только один способ на нее посмотреть – и не самый важный. Как указывал он сам, диетический режим как «умение продлить человеческую жизнь ведет к тому, что старых людей только терпят в обществе живых, а это едва ли можно считать завидной долей»[938]. С другой стороны, философия – по крайней мере, с точки зрения Канта – выходит за рамки простых животных функций, которые мы выполняем. Нравится нам это или нет, вот что означало «второе рождение», или палингенез Канта. Это заставило его отвлечься от повседневных забот и сделало тем философом, которого мы знаем. Его философия была призвана помочь нам стать автономными моральными агентами. Говоря словами Александра Поупа, эта автономия делает человека «славой, шуткой и загадкой мира».

«Критика чистого разума»: «Всего лишь два допущения?»

Как мы уже видели, Кант утверждал, что написал «Критику» за четыре-пять месяцев, «как на лету». Это подтверждают и другие свидетельства. 11 июня 1780 года Гаман писал Гердеру: «Кант все еще работает на своей моралью здравого смысла и метафизики и гордится тем, что запаздывает, поскольку так работа будет еще совершеннее»[939]. 15 августа он сообщал, что Кант ожидает закончить «Критику» к осеннему триместру, потом через шесть недель, а 7 сентября он писал Иоганну Фридриху Харткноху (1740–1789), что «профессор Кант сдержит свое слово и закончит работу к осеннему триместру. Он сомневается, публиковать ее у вас или у Хартунга. Он хочет, чтобы ее напечатали здесь [в Кёнигсберге]»[940]. Так что можно предположить, что Кант начал писать финальную версию в мае или июне 1780 года. Вероятно, он писал ее так же, как и большинство остальных работ. Боровский, утверждавший, что практически нечего сказать о том, как Кант писал свои работы, говорит об этом так:

Кант сначала составлял в уме общий план; затем он обрабатывал его подробнее; записывал, что следовал вставить в различные места или пояснить, на маленьких записочках, которые прилагал затем к поверхностно набросанной рукописи. Через некоторое время он снова перерабатывал все и затем переписывал чисто и отчетливо, как он всегда писал, для типографии[941].

Яхман сообщает, что «Кант заверял [его], что не записал ни единого предложения „Критики чистого разума“, пока не показал его Грину и не получил от того непредвзятое суждение, не привязанное ни к какой системе»[942]. Если это верно, а причин сомневаться в этом нет, то «Критика» Канта не столько работа одинокого уединенного мыслителя, сколько продукт совместных усилий. Конечно, все идеи принадлежали Канту, и он представлял в тексте собственную систему. Тем не менее можно задаться вопросом, насколько суждение Грина изменило первый черновик «Критики». Яхман утверждал, что Грин оказал, «несомненно, решающее влияние на его [Канта] душу и характер»[943]. Он, вероятно, прямо повлиял на первую «Критику», как и на некоторые более поздние работы. Как бы то ни было, многие фразы и идиомы в работах Канта напоминают язык торговцев, такие как «заем», «капитал» и т. д.[944] Более того, труды Канта, написанные после смерти Грина, читать труднее, чем созданные при жизни друга.

Когда Кант говорил, что написал «Критику» за «четыре или пять месяцев», речь шла, конечно, только о последней стадии работы и переписывании рукописи для печатника. Окончательный ее план датируется по меньшей мере предыдущим годом, а несколько первых черновиков относятся к началу семидесятых. Некоторые из ранних черновиков сохранились – например, частичное обсуждения основоположений чистого разума, так называемое Duisburg Nachlass, а также первое посвящение «Критики» Ламберту в октябре 1777 года, в котором сказано:

Вы оказали мне честь своими письмами. В ответ на Вашу просьбу дать представление о методе чистой философии я принялся за ряд наблюдений, направленных на разработку этого тогда еще неясного представления. По мере того как я продвигался вперед, кругозор расширялся, и ответы откладывались без конца. Эта работа может служить вместо ответа в том, что касается спекулятивной части. Поскольку эту работу следует приписать Вашим призывам и намекам, то я бы желал, чтобы она принадлежала Вам целиком тем, что Вы развивали бы ее дальше…[945]

Впрочем, работа Канта вышла слишком поздно для Ламберта. Тот умер в 1779 году. Трудно сказать, понял ли бы он ее лучше, чем другие современники, и понравилась ли бы она ему. Как бы то ни было, немало есть тех, кто считает, что для других кантовских современников работа вышла не слишком поздно, а слишком рано. «Критика чистого разума» в итоге изменила если не мир, то по меньшей мере философию.

Первые гранки прибыли в Кёнигсберг 6 апреля 1781 года. Тогда же Кант дал их Гаману, и он их тут же прочел. 5 мая он жаловался на величину работы. «Такая объемистая книга не соразмерна ни росту автора, ни понятию чистого разума, противостоящему ленивому разуму, то есть моему, предпочитающему силу инерции и hysteron proteron вкусу и цели»[946]. В конце концов он получил переплетенный экземпляр «Критики» 22 июля 1781 года «на завтрак»[947].

На критическую философию Канта можно смотреть как на попытку ответить на три фундаментальных вопроса непреходящего философского значения: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «На что я смею надеяться?» Можно сказать, что он рассматривает в «Критике чистого разума» первый вопрос, но не отвечает на него прямо. Кажется, его интересует здесь в первую очередь не общий вопрос о том, что мы можем знать, а вопрос более узкий: что можно знать с абсолютной уверенностью и без каких бы то ни было оговорок? В переводе на его язык вопрос звучит так: «Что мы можем знать a priori и в полном отрыве от опыта?»[948] Другими словами, Кант пытается ответить на вопрос, возможно ли такое знание, которого ищут метафизики, включая его самого. Основная часть его работы направлена на то, чтобы показать, что традиционная метафизика опирается на фундаментальную ошибку, поскольку в ней предполагается, что мы можем делать содержательные утверждения, касающиеся знания о мире, независимо от опыта. Кант же говорит, что мы не можем обоснованно делать такие утверждения.

Кант называет утверждения традиционной метафизики «синтетическими априорными суждениями» и заявляет, что невозможно априорно познавать мир как он есть независимо от опыта. Но он не просто следует по пути предшествующих философов-эмпиристов, которые считали, что все знания происходят только из опыта, и таким образом пытались проследить истоки всего вообще знания в ощущении и рефлексии. Кант скорее считает, что во всяком знании присутствует априорная составляющая. Как он утверждал уже в инаугурационной диссертации, мы наделяем познаваемый нами мир формой. Формальные аспекты познаваемого мира конституированы познавательным аппаратом, которым необходимо обладаем мы (и любые рациональные конечные существа); и этот познавательный аппарат позволяет нам выносить синтетические априорные суждения о мире. Эти синтетические априорные суждения – не суждения о реальности как таковой, но только о реальности, как она дана в опыте таких существ, как мы. И лишь поскольку мы обладаем определенными когнитивными принципами, благодаря которым мир дан нам в опыте, мы можем выносить синтетические априорные суждения о мире, каким он нам явлен. По этой самой причине такие утверждения не могут быть утверждениями о мире как он есть независимо от нашего понятийного аппарата. Тем самым, метафизика может рассказать нам только о предпосылках опыта, или условиях, которые должны быть выполнены для любого возможного опыта. Кант называет теперь все исследования о возможности априорного знания «трансцендентальными» и поэтому говорит о своих исследованиях как о «трансцендентальной философии».

Кант описывает эти априорные эпистемические условия как «формы», которым необходимо подчинено знание. Он различает три такие формы, а именно: 1) формы чувственности, 2) формы рассудка и 3) формы разума.

Первые из этих форм, формы чувственности, – это пространство и время. Это не характеристики «вещей в себе», а лишь субъективные условия нашего знания о мире. Однако поскольку мы не можем смотреть на мир иначе, кроме как на мир в пространстве и времени, то и вещи в пространстве и времени, «феномены» или «явления», для нас объективны. Кант говорит, что явления «эмпирически реальны», но «трансцендентально идеальны». Если бы мы были устроены иначе, то, возможно, мы и смогли бы «видеть» (или созерцать) вещи как они есть сами по себе, а не только как они нам являются. Но, будучи конечными существами, мы не можем обладать опытом ни о чем помимо наших чувств. Пространство и время для нас – необходимые условия любого опыта. Как таковые они обеспечивают нас априорным знанием мира нашего опыта. Мы можем знать, что мир опыта должен иметь определенные пространственные и временные характеристики. Геометрия и арифметика – это науки, имеющие дело с синтетическими априорными суждениями, основанными на пространстве и времени. Большую часть того, что Кант говорит в «Трансцендентальной эстетике», то есть разделе, который касается априорных форм чувственности, можно найти уже в инаугурационной диссертации.

Во-вторых, наше знание зависит от форм рассудка, или от ряда базовых априорных понятий. Кант обсуждает эти априорные понятия в первой части «Трансцендентальной логики», также названной «Аналитикой понятий». Заимствуя термин у Аристотеля, он называет эти базовые понятия категориями. Хотя здесь его позиция и похожа на ту, что он высказывал в диссертации 1770 года, но в некоторых отношениях она отличается. Для начала, в предыдущей работе список категорий был открытым. В «Критике» же Кант утверждает, что должно быть ровно двенадцать таких категорий, и он уверен, что вывел их при помощи строгого доказательства из единого принципа. Категории теперь состоят из базовых понятий количества (единство, множественность и всеполнота, или тотальность), качества (реальность, отрицание и ограничение), отношения (присущность, причинность и общность) и модальность (возможность/невозможность, существование/несуществование и необходимость/ случайность). Их, соответственно, можно поместить в таблицу, состоящую из четырех групп, по три категории в каждой. Кант пытается вывести их в главе, озаглавленной «Способ открытия всех чистых рассудочных понятий», обычно называемой «Метафизической дедукцией».

Эти категории выглядят имеющими более широкое применение, чем понятия пространства и времени, поскольку мы, как кажется, можем с их помощью делать утверждения о вещах, которые не являются частью нашего пространственно-временного мира. Многие философы, например, используют понятие причинности, говоря о Боге и придумывая доказательства его существования; они также утверждают, что Бог не находится ни в пространстве, ни во времени. Кант, как и Юм до него, убежден, что это ошибка. Однако он отвергает утверждение Юма, что понятие причины должно быть ограничено опытом, поскольку было выведено из него; категории являются априорными понятиями и поэтому независимы от опыта. Хотя они делают возможным опытное знание, они теоретически могут сделать возможными и другие виды знания. В самом деле, утверждение, что категории делают возможным чисто метафизическое знание (о непространственных и невременных объектах), было фундаментальным тезисом кантовской инаугурационной диссертации. Задача же «Трансцендентальной дедукции» состоит в том, чтобы показать, что категории необходимы для опытного познания, но недостаточны для познания предметов, не зависящих от пространства и времени.

Кант пытается показать, что хотя категории сами по себе являются независимыми от опыта, их использование необходимо ограничивается пространственно-временным опытом. Они предназначены для того, чтобы мы могли мыслить предметы опыта, или явления. Его «Трансцендентальная дедукция», одно из самых трудных мест в первой «Критике», по сути является попыткой установить это ограничение на использование нами категорий. Подробности кантовской аргументации, по общему мнению, беспорядочны. Не всегда ясно, что он имеет в виду и как именно доказывает отдельные моменты. Тем не менее, общая стратегия ясна. Кант хочет показать, что категории являются возможными понятиями лишь постольку, поскольку они делают возможным опыт; применительно ко всему, что выходит за пределы опыта, они становятся просто пустыми словами:

Итак, трансцендентальная дедукция всех априорных понятий содержит следующий принцип, на который должно быть направлено все исследование: априорные понятия следует признать априорными условиями возможности опыта (будь то возможности созерцания, встречающегося в опыте, или возможности мышления). Понятия, служащие объективными основаниями возможности опыта, именно поэтому необходимы (А94=В126).

«Дедукция» показывает, что категории, которые, как он утверждает, можно принять как данность благодаря метафизической дедукции, необходимо подразумеваются в любом возможном опыте (который тоже подразумевается как данный). Кант намеревается показать, что использование категорий справедливо постольку, поскольку относится к этому опыту.

В этом состоит одно из важнейших различий между категориями, или понятиями рассудка, и идеями, или понятиями разума, составляющими третью «форму» Канта, или формы разума. Последние обсуждаются во второй части «Трансцендентальной логики», а именно в «Трансцендентальной диалектике». Идеи не могут служить основой «ни одного синтетического суждения, которое имело бы объективную значимость», а «посредством рассудочных понятий он [разум] создает, правда, надежные основоположения, однако не прямо из понятий, а всего лишь косвенно, через отношение этих понятий к чему-то совершенно случайному, а именно к возможному опыту» (А737=В765). Тем самым Кант может утверждать, что любой принцип рассудка «делает возможным само основание своего доказательства, а именно опыт» (А737=В765), и здесь имеется в виду не только то, что опыт невозможен без этих категорий, но и то, что мы не можем установить объективную значимость категорий, не соотнося их с возможным опытом, который, как таковой, является «чем-то совершенно случайным».

Прежде чем перейти к идеям, Кант обсуждает универсальные принципы знания, в основе которых лежат категории («Аналитика основоположений»). Так называемый «Схематизм чистых рассудочных понятий», с которого начинается эта часть «Критики», несомненно является второй по сложности главой работы (после «Трансцендентальной дедукции»). В главе о схематизме Кант утверждает, что простого логического обсуждения категорий недостаточно. Такое обсуждение абстрагируется от того факта, что мы всегда используем категории в процессе мышления и, следовательно, во времени. Поэтому мы должны объяснить, как эти чистые понятия входят в наше мышление, «как возможно, чтобы чистые рассудочные понятия могли применяться к явлениям» (А138=В177). Кант считает, что «должно существовать нечто третье, однородное, с одной стороны, с категориями, а с другой – с явлениями.» (А138=В177). Это то, что он называет «трансцендентальной схемой», или схемами категорий. Эти схемы суть правила, которые соотносят чистое с тем, что дано нам посредством чувств. Соответственно, существуют схемы для количества, качества, отношения и модальности. Все эти правила объединяет то, что они даны во времени. Действительно, «схемы суть, априорные определения времени, подчиненные правилам» (А145=В184). Эти правила относятся к временному ряду (количество), содержанию времени (качество), к порядку времени (отношение) и к совокупности времени (модальность).

Основоположения рассудка – это суждения, которые действительно достигаются рассудком при данности этих общих схем. И вновь Кант уверен, что таблица категорий может здесь «служить естественным и надежным руководством» (А148=В187). Соответственно, существуют «аксиомы созерцания» (количество), «антиципации восприятия» (качество), «аналогии опыта» (отношение) и «постулаты эмпирического мышления вообще» (модальность). Под этими заголовками Кант пытается разрешить некоторые из наиболее важных проблем традиционной метафизики и дает им место в своей системе наряду с проблемами субстанции, причинности и реальности в целом.

Однако одно из важнейших следствий этой части кантовских воззрений выводится лишь позднее в «Диалектике», где Кант стремится показать, что традиционные доказательства в отношении природы души, мира в целом и Бога несостоятельны. Они не могут установить знание ни в каком смысле. Если их принять за установление знания, то они неизбежно приведут нас к противоречию с самими собой. Кант пытается показать, что рациональная психология, философская космология и рациональное богословие обречены на провал, по крайней мере, если их понимать как чисто теоретические предприятия. Эти главы «Критики» принесли ему имя Alleszermalmer («всесокрушитель»). Действительно, Кант, кажется, камня на камне не оставляет от традиционной метафизики и онтологии. Конечный результат его критических трудов может показаться похожим на скептицизм Юма.

Кант представляет этот результат иначе – и так, что это в конечном счете принесло ему большие проблемы. Он говорит, или, лучше сказать, утверждает, что этот результат – все равно что сказать, что мы не можем знать ноумены, но только лишь феномены, или что мы не можем знать вещи такими, какие они есть сами по себе, а только такими, какими они нам являются. Таким образом, мы никогда не узнаем, что удерживает мир в его внутренней сущности, или что суть вещи вне нашего понятийного аппарата. Мы даже не можем знать, кто или что в конечном счете мы сами. У нас может быть только негативная концепция ноумена, то есть мы можем сказать, чем он не может быть. Так, он не может иметь пространственных или временных характеристик. Поскольку пространство и время являются формами созерцания, то есть частью эпистемических условий, необходимых для познания явлений, вещи сами по себе – то есть вещи вне нашего восприятия – не могут иметь перцептивных характеристик. Но у нас не может быть позитивного понятия о ноумене. Это просто ограничивающее понятие, обозначающее позицию, какой никогда не сможет достигнуть ни одно положительное понятие, которым может обладать человек.

В главе «О паралогизмах чистого разума» Кант пытается показать, что традиционные утверждения о человеческой душе – что она есть субстанция, что она простая, что она представляет собой единство и что она находится в возможном отношении к предметам в пространстве (здесь мы опять видим четыре класса категорий) – основаны на ошибочных рассуждениях (то есть на паралогизме). Кант утверждает, что существует трансцендентальное основание, которое побуждает нас делать выводы, не вытекающие из каких-либо свидетельств, которые нам могут быть даны. Конечно, всякий раз, когда мы мыслим, мы имеем опыт себя как субъекта. Но всякий раз, когда мы имеем этот опыт себя, мы можем быть уверены, что только «являемся» самим себе и что опыт не дает нам понимания того, кто мы есть «на самом деле», независимо от опыта. Эмпирическая психология имеет дело с этим явлением. Мы знаем так же мало о том, кто мы «на самом деле», как и о вещах в себе. Кант охотно признает, что, по-видимому, существует «второе» я, то я, которому «принадлежит» явление или которое «создает» опыт. На его языке это – «я мыслю», которое является частью всякой мысли или всякого понятия. Это «связующее средство» всех понятий (А342=В399). Кант также признает, что «я» этого «я мыслю» кажется независимым от опыта и действительно является предполагаемым предметом рациональной психологии, но утверждает, что об этом «я» как предмете чистого мышления знать ничего невозможно. Ибо оно никогда не может быть таким предметом. Всякий раз, когда мы пытаемся на нем сосредоточиться, оно ускользает. Мы можем исследовать его как логическую предпосылку всякого мышления, «проводник» всех понятий, но тогда мы вступаем в область трансцендентальной логики, которая не позволяет нам выйти за пределы категорий и поэтому не может вывести нас за пределы опыта. Мы можем рассматривать «я» как эмпирический объект внутреннего созерцания, но это по определению отличается от «я» рациональной психологии. Другими словами, мы не можем постичь себя как вещь в себе.

За кантовской критикой рациональной психологии следуют эксплицитно диалектические части первой «Критики», а именно четыре антиномии в «Антиномии чистого разума». Они касаются традиционных проблем космологии. Результаты этой главы тоже негативные. Кант пытается разоблачить неизбежно ошибочный характер всех рассуждений, разработанных традиционными метафизиками по поводу ряда фундаментальных проблем, а именно: 1) есть ли у мира начало, 2) есть ли что-то простое, 3) есть ли свобода и 4) есть ли абсолютно необходимое бытие. Кант остроумно утверждает, что аргументы в пользу признания этих утверждений столь же хороши, как и аргументы в пользу их отрицания. И тезис, и его отрицание логически следуют из базовых принципов разума; это и есть то, что он называет антиномией разума. Разум в конечном счете кажется несовершенным. Он ненадежен и не может ответить на вопросы, которые сам же неизбежно ставит.

Стратегию Канта раскрывает более пристальный взгляд на третью антиномию, касающуюся проблемы свободы. Кант утверждает в тезисе, что «причинность по законам природы есть не единственная причинность, из которой можно вывести все явления в мире» (А445=В473). Нам нужен еще один вид причинности, а именно свобода. Чтобы доказать этот тезис, Кант предлагает доказательство от противного. Предполагая, что этот тезис ложен, он думает, что может вывести противоречие: ряд причин в соответствии с законами природы ведет к бесконечному регрессу, но бесконечный ряд не имеет начала и, следовательно, не имеет первой причины. Поэтому предположение о том, что причинность по законам природы есть единственная возможная причинность, должно быть ложным. Точно так же, если мы предположим, что существует другой вид причинности, отличный от природной причинности, мы приходим к противоречию. Свобода как причинность либо законосообразна, но тогда это просто природа; либо она не законосообразна и таким образом «обрывает руководящую нить правил, без которой невозможен полностью связный опыт» (А447=В475). Мы можем доказать и тезис, и антитезис, а следовательно, в конечном счете ни то, ни другое. Разум не может продемонстрировать то, что он якобы знает. Поэтому традиционную метафизику нужно считать неудачей.

Кант следует аналогичной стратегии в трех оставшихся антиномиях, полагая, что он может доказать таким образом, что рациональная космология во всей ее полноте составляет не более чем «диалектическую игру». Однако, как ни странно, он не считает, что это доказывает бесполезность такого рода космологии. Возможно, и не существует окончательного ответа на такие метафизические проблемы, но эти проблемы неизбежно возникают из принципов знания. Точно так же, как неизбежно существуют определенные иллюзии восприятия, существуют и эти рациональные иллюзии. Как говорится в самом первом предложении «Критики»: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят все его возможности» (Avii). Эти вопросы связаны с самой сущностью конечной рациональности и, следовательно, с нашей собственной природой. Мы не можем не задавать эти вопросы, и нам нужно искать на них ответы. Разум неизбежно проявляет к ним интерес. Кроме того, совокупность тезисов представляет собой одну последовательную позицию, совокупность антитезисов – другую последовательную позицию. Первую Кант называет «догматизмом чистого разума», а вторую – «принципом чистого эмпиризма». Его симпатии в конечном счете, кажется, склоняются к догматической позиции. Эмпиризм – это неудовлетворительная позиция, поэтому он никогда не будет популярным. В интересах разума и наших собственных, чтобы эти тезисы были истинными. В отношении каждого тезиса нам лучше считать, что позиция, представленная тезисом, истинна, а позиция, выраженная антитезисом, ложна. Вот почему, по мнению Канта, следует верить в догматическую позицию. Ни больше ни меньше.

То же самое можно сказать о результатах обсуждения понятия Бога в «Идеале чистого разума». Мы должны предполагать, что Бог существует, но не можем этого доказать. Аргументы Канта оригинальны и убедительны. Его критика традиционных доказательств существования Бога является, возможно, наиболее убедительной частью первой «Критики». Рассматривая сначала онтологическое доказательство существования Бога, Кант утверждает, что существование не является реальным предикатом, и поэтому любая попытка доказать существование Бога из идеи, что он обладает совершенством существования, обречена на провал. Концептуально нет никакой разницы между воображаемой стодолларовой купюрой и реальной. Просто на воображаемую ничего не купишь. Воображаемое совершенное существо также не имеет покупательной способности.

Два других вида доказательств, а именно космологическое и физико-теологическое (иначе известное как доказательство от замысла), не лучше. Они несут больше смысла – до определенного момента. Тем не менее они не доказывают существование Бога, как понимают Бога теисты. Космологическое доказательство, по Канту, гласит:

…если нечто существует, то должна существовать также и безусловно необходимая сущность. По меньшей мере существую я сам, следовательно, существует и абсолютно необходимая сущность. Меньшая посылка содержит в себе факт опыта, а большая посылка содержит в себе заключение от опыта вообще к существованию необходимого. Итак, это доказательство начинается, собственно, с опыта, стало быть, оно ведется не вполне a priori или онтологически, и так как предмет всего возможного опыта называется миром, то оно называется космологическим доказательством (А604-605=В632-633).

Для Канта это доказательство, которое он сам принимал ранее в работе «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога», скрывает много псевдорациональных принципов и «целое гнездо диалектических притязаний, которые трансцендентальная критика может легко обнаружить и разрушить» (А609=В637). Действительно, ввиду того, что он считает доказанным в разделе про антиномии, это доказательство явно не может работать.

Кант также считает, что физико-теологическое доказательство не работает, хотя и питает к нему больше уважения. Действительно, он утверждает, что это

…доказательство заслуживает, чтобы о нем всегда упоминали с уважением. Это самый старый, самый ясный и наиболее соответствующий обыденному человеческому разуму аргумент. Он побуждает к изучению природы, так же как он сам получает отсюда свое начало и черпает все новые силы. Он вносит цели и намерения туда, где наше наблюдение само не обнаружило бы их, и расширяет наши знания о природе, руководствуясь особым единством, принцип которого находится вне природы. В свою очередь эти знания влияют на свою причину, а именно на вызвавшую их идею, и придают вере в высшего творца силу неодолимого убеждения (А624-625=В652-653).

Это не доказательство. В частности, оно не может доказать, что существует совершенное существо, такое как теистический Бог. Действительно, ни космологический, ни физико-теологический аргумент не могут этого сделать, поскольку в обоих предполагается, что онтологический аргумент имеет силу, и поэтому оба терпят неудачу[949]. Последний аргумент имеет силу убеждения. Он не доказывает того, что призван доказать, но помогает нам понять природу как упорядоченное или сотворенное целое.

Таким образом, предметы, с которыми имеет дело диалектика, отнюдь не являются совершенно бесполезными. Они имеют отношение к фундаментальным, неизбежным для нас вопросам. Кант считает, что они являются выражением глубинных «интересов» разума, которые нельзя просто отбросить. Спекулятивные метафизические размышления так же нам присущи, как дыхание. Эти вопросы касаются форм разума – того, что Кант называет «трансцендентальными идеями». Идеи, которые для Канта ограничиваются Богом, свободой и бессмертием, не допускают никакого знания за пределами того, что возможно в пространстве, времени и категориях. Они могут дать начало только своего рода рациональной вере.

Вера в то, что эти понятия удовлетворены (то есть что Бог, свобода и бессмертие реальны), является центральной для так называемой «моральной веры» Канта. Хотя сам Кант не был религиозен и был противником любой формы внешнего религиозного поклонения, он верил, что мораль неизбежно ведет нас к принятию определенных догматов традиционного теизма. В более поздних статьях по религиозным вопросам, и особенно в «Религии в пределах только разума» 1793 года, Кант попытается развить параллели между религией откровения и философским богословием. Мы увидим также, что, на манер истинного Просвещения, он будет утверждать, что все существенное в религии может быть сведено к морали, но он не отвергает основные принципы традиционной религии. Они ценны, но только если мы осознаем, что это не знание, а «два допущения» (А832=В839), а именно вера в Бога и вера в бессмертие:

Таким образом, после сокрушения всех честолюбивых замыслов разума, стремящегося за пределы всякого опыта, у нас остается еще достаточно оснований быть довольными им в практическом отношении. Правда, никто не будет в состоянии хвастаться знанием того, что Бог и иная жизнь существуют; а если кто обладает этим знанием, то это тот человек, которого я давно искал: всякое знание (если оно касается предмета одного лишь разума) может быть сообщено другим, и, следовательно, я мог бы надеяться видеть свое знание обогащенным в столь удивительной степени благодаря поучениям этого человека. Но в действительности это убеждение есть не логическая, а моральная достоверность, и так как оно опирается на субъективные основания (моральных убеждений), то я не могу даже сказать: морально достоверно, что Бог существует и т. д., а могу лишь говорить: я морально уверен и т. д. Иными словами, вера в Бога и в иной мир так сплетена с моими моральными убеждениями, что, так же как я не подвергаюсь опасности утратить эти убеждения, точно так же я не беспокоюсь, что эта вера может быть отнята у меня ^828–829=5856-857).

Некоторые могут посмеяться над идеей, что это все, чего может достичь философия. Кант же считал, что не только этого более чем достаточно, но и хорошо, что в вопросах, которые касаются всех нас, никто не находится в привилегированном положении. «Высшая философия может вести не иначе как путем, предначертанным природой также и самому обыденному рассудку» (А830=В858).

Первые отклики на «Критику»: «Слишком похоже на Беркли и Юма»

Когда «Критика» вышла, Кант ожидал не только понимания, но и что другие ученые сплотятся, чтобы поддержать его проект. Он жаждал узнать мнение Мендельсона. Когда он услышал от Герца, что Мендельсон отложил книгу и не собирается к ней возвращаться, ему стало «очень неприятно», и он надеялся, что это «не навсегда». Он считал Мендельсона «самым важным из всех людей, который мог бы объяснить эту теорию миру; на него, господина Тетенса и тебя [Герца], дорогой мой, я рассчитывал больше всего»[950]. Также он надеялся заручиться поддержкой Гарве «употребить [свое] имя и влияние на то, чтобы поволновать, врагов этого моего сочинения, правильно рассмотреть книгу» и сделать так, чтобы его проблему поняли. «Гарве, Мендельсон и Тетенс были бы, конечно, единственными известными мне людьми, при чьем содействии в довольно короткий срок это дело можно было бы довести до конца, при том что этого не смогли исполнить в течение веков»[951]. В том же самом ключе он написал Мендельсону, чтобы «способствовать испытанию положений [работы]», потому что здесь «диалектика чистого разума, способствовала бы непосредственному усвоению критики в качестве надежной нити для путешествия по лабиринту, в котором беспрестанно запутываются и столь же часто находят выход»[952]. В то же самое время Кант заподозрил, что этого не случится и что «Мендельсон, Гарве и Тетенс вынуждены, по-видимому, отказаться от такого рода занятий, а есть ли, кроме них, кто-либо еще, кто обладает талантом и доброй волей заняться этим делом?»[953] Сам Мендельсон утверждал, что нервное расстройство лишило его возможности анализировать и обдумывать труды «Ламберта, Тетенса, Платнера и даже труды всесокрушающего Канта». Он утверждал, что знает о них только по рецензиям и по рассказам друзей, и говорил, что философия для него «осталась там же, где она находилась примерно в 1775 году»[954].

Одна из первых рецензий на «Критику» вышла 19 января 1782 года в Göttingische Gelehrte Anzeigen. В ней работа Канта приписывалась британской традиции идеализма и скептицизма. Действительно, единственными философами, которых рецензент упомянул эксплицитно, были Беркли и Юм. Он посчитал весьма интересным, что Кант хотел предложить «систему высшего, или. трансцендентального идеализма», и предположил, что он «основан на наших понятиях ощущений как простых модификаций нас самих (на которых Беркли также в основном строил свой идеализм) и на понятиях пространства и времени». Также он обратил внимание на тот факт, что возражение Канта против субстанциального «я» уже использовал Юм и другие до него. Кант, кажется, не выбрал срединного пути между преувеличенным скептицизмом и догматизмом и не вернул своих читателей к самому естественному способу мышления. Аргументы Канта – это скорее аргументы Raisonneur’а, который хочет оставить здравый смысл позади,

…противопоставляя друг другу два рода чувств: внутреннее и внешнее, или желая слить или преобразовать эти два рода друг в друга. Когда форму внутреннего ощущения меняют на форму внешнего ощущения или когда ее смешивают с последней, в результате получается материализм, антропоморфизм и т. д. Идеализм – это продукт оспаривания законного положения внешнего чувства наряду со внутренним. Скептицизм иногда делает одно, иногда другое, чтобы все смешать и встряхнуть до полного замешательства. В некотором смысле наш автор делает то же самое. Он не признает прав за внутренним ощущением. Но его идеализм еще более оспаривает законы внешнего ощущения и вытекающие из него естественные для нас форму и язык.

Короче говоря, Кант слишком похож на Беркли и Юма.

Рецензию написал Гарве, но Федер существенно ее отредактировал. Он добавил пассажи, где Кант сравнивается с Беркли и Юмом, и впоследствии много писал против идеализма Канта, предлагая в противовес то, что он называл «антиидеализм в соответствии с простыми и твердыми принципами здравого смысла». Полагая, что Кант, очевидно, настолько же обязан Беркли, как и Юму, он не мог понять, почему Кант так сильно хочет дистанцироваться от Беркли[955]. К худу или к добру, эта рецензия задала тон и повестку дня примерно на следующие десять лет. На Канта стало привычным смотреть как на скептика на юмовский манер и выступать против него, апеллируя к языку и здравому смыслу.

Гаман, друг и критик Канта в Кёнигсберге, по сути согласился с оценкой Гарве и Федера. Кант был скептиком в юмовском смысле, и потому в долгу перед Беркли. В рукописи, при жизни Гамана оставшейся неопубликованной, он отмечает:

…один великий философ утверждал, что все общие идеи суть не что иное, как идеи особенные, присоединенные к некоторому слову, которое придает их значению больший объем и протяженность и вызывает при случае в памяти сходные с ними другие индивидуальные идеи отдельных вещей. Это утверждение элеатского мистика-фантазера Джорджа Беркли, епископа в Клойне, Юм объявляет одним из величайших и значительнейших открытий, сделанных за последний годы в области наук. Мне же кажется очевидным, что новый скептицизм бесконечно многим обязан именно этому древнему идеализму и что без Беркли Юм вряд ли стал бы великим философом, коим его объявляет «Критика». Что же касается самого важного открытия, то представляется мне, что суть его без особого глубокомыслия очевидным образом заключена просто-напросто в том, что наиболее типичное восприятие вещей и их наблюдение, то есть sensus communis, находят свое выражение в языковом употреблении[956].

Гаман как раз тогда читал Мальбранша и «Опыт об истине» Джеймса Битти, чтобы узнать об источниках идеализма Беркли, и потому у него была особая причина видеть эти связи – но указывать на них было уместно. Как и Федер, Гаман обвинял Канта в том, что тот идеалист в духе Беркли, а также в непоследовательности в том, что он хвалит Юма, настойчиво отвергая Беркли. Без Беркли не было бы Юма; без Юма не было бы Канта. Поэтому без Беркли не было бы Канта. Более того, кантовские антиномии для Гамана – антиномии не разума, а языка. Когда Гаман иронически называет себя «мизологом», он привлекает внимание именно к этому. Философов длительное время вводил в заблуждение язык, и Кант не был тут исключением; в самом деле, в своем пренебрежении к языку он находился в еще большем заблуждении, чем его предшественники. Соответственно, утверждал Гаман, критика языка и его функций необходима больше, чем излишне тонкие философские исследования природы чистого разума. Именно на этом он пытался основать собственную «Метакритику»[957].

В 1782 году Гаман планировал написать еще одну работу, которая должна была называться «Шеблимини, или эпистолярные размышления метакритика». Он собирался включить туда следующие части:

В первом послании речь идет о печатной версии «Диалогов» Юма; во втором – о рукописной [то есть о его собственном переводе Юма, который никогда не публиковался и, кажется, утерян] и о суждении Мендельсона; в третьем сравниваются евреи и философы; четвертый – заново подогретый перевод последней главы первой части Юма о человеческой природе, который в 1771 году вышел, под названием «Ночные мысли, или исповеди скептика». Пятое, безусловно, будет касаться Канта.[958]

Так что Гаман в 1782 году все еще считал, что «Ночные мысли» релевантны для его диалога с Кантом. Больше всего в кантовской «Критике» Гамана беспокоил упор на чистый разум и чисто формальные характеристики, а также склонность Канта принижать ощущения и веру. Другими словами, больше всего Гамана беспокоил кантовский платонизм. Восхищаясь кантовской критикой рационального богословия, он полностью отвергал кантовский рационализм как мистицизм платонического образца. И опять Гаман защищает свой фидеизм и нападает на кантовский (еще более) радикальный интеллектуализм, опираясь на аргументы Юма.

Современники Канта посчитали «Критику» работой скептика. Для них Кант был последователем Юма. Между критическим предприятием и скептицизмом Юма не было не только принципиальной несовместимости, но и была преемственность; и эта преемственность им не нравилась. Они обвиняли Канта в том, что он такой же негативный скептик, как и Юм. Как указала рецензия в Göttingische Anzeigen, работа Канта могла послужить хорошей коррективой к преувеличенному догматизму. Она могла обострить ум тех, кто ее читал, но одновременно Кант слишком полагался на скептические аргументы и потому был слишком радикален. По этой причине Кант оказывался на пути к тому идеализму, который защищал Беркли.

Позже в 1782 году вышла рецензия в Gothaische gelehrte Anzeigen. Она была более положительной, пусть даже потому лишь, что ограничивалась кратким изложением работы, в особенности обращая внимание на кантовскую теорию пространства и времени. Книга Канта, утверждала рецензия, вносила вклад в «честь немецкого народа». Это был «памятник благородству и тонкости человеческого рассудка», но содержание работы будет «непонятно подавляющему большинству читающей публики». Книга предназначалась главным образом для «учителей метафизики»[959].

«Пролегомены»: «не для учеников, а для будущих учителей»

4 февраля 1782 года Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen опубликовала краткий анонс первого тома «Переписки» Ламберта, который должен был выйти в качестве первой книги в посмертном издании его работ, с тем чтобы собрать подписчиков. Автором объявления был Кант. Он утверждал, что проект важен и что публикация работ Ламберта поможет остановить волну плодов «извращенного вкуса времени». Люди полюбили «пустую игру остроумия или простое копирование устаревшего или попросту чуждого». Он выразил надежду, что работы Ламберта помогут «оживить почти угасшее рвение образованных людей распространять полезную и обстоятельную науку и побудить их завершить проект, начатый Ламбертом, а именно образовать союз (Conföderation), который выступил бы единым фронтом против все возрастающего засилия варварства и вернул бы в науки основательность, отчасти путем улучшения некоторых все еще ошибочных методов»[960]. Другими словами, Кант надеялся, что его проект критики чистого разума, который он считал продолжением соображений Ламберта, поддержат. Это был еще и первый ответ тем, кто либо проигнорировал его работу, либо отнесся к ней отрицательно[961]. Кант восхвалял переписку в том числе и по той причине, что в нее вошли его собственные письма к Ламберту. Действительно, по письмам видно, насколько близок был его проект к проекту Ламберта, и что тот серьезно относился к кантовской работе. Его «Критику» следует считать продолжением начатой Ламбертом работы.

Кант чувствовал, что его работой пренебрегли те, на кого он рассчитывал, и что к нему отнеслись как к слабоумному те, кого он не уважал. Рецензия в Göttingische Gelehrte Anzeigen была особенно неприемлемой. Автор этой рецензии, по его мнению, совершенно неправильно понял работу. И потому вскоре после выхода этой рецензии Кант задумался о более популярной и короткой трактовке вопросов «Критики».

Результатом его размышлений стали так называемые «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука», вышедшие в 1783 году. Было бы неверно рассматривать их как ответ на рецензию в Göttingische Anzeigen, но очевидно, что рецензия очень разозлила Канта, и он посчитал необходимым ответить гёттингенскому критику. Соответственно, в «Пролегоменах» содержится множество отсылок к рецензии, местами явных, местами не очень. Но хотя в итоге «Пролегомены» и оказались последовательной полемикой против гёттингенской рецензии, начинались они вовсе не так. В письме к Герцу вскоре после выхода «Критики» Кант говорил, что тема работы – это «метафизика метафизики», и намекал, что имеет некоторое представление о том, как сделать ее «популярной». Если бы он начал с антиномий и «цветасто» о них заговорил, он мог бы заставить читателей полюбопытствовать об источниках этих противоречий[962]. В другом письме примерно через месяц он высказал недовольство тем, как выразил свои взгляды. Возраст и «болезни» заставили его опубликовать книгу раньше, чем это, возможно, было целесообразно[963]. Видимо, по причине этих сомнений он был готов написать «популярную выдержку, подходящую для широкого читателя» или «в популярном стиле»[964]. К 15 сентября 1781 года он, кажется, уже пообещал Гаману и Харткноху, что действительно напишет такую работу[965]. Но в конце октября Гаман еще не знал, что это будет за работа, до него дошли лишь слухи, что это может быть либо краткая выжимка, либо учебник (Lesebuch) по метафизическим предметам[966]. Когда в январе 1782 года вышла гёттингенская рецензия, план изменился. Теперь Кант принялся за «пролегомены к еще не написанной метафизике» и за ответ гёттингенскому рецензенту[967]. В конце августа книга была написана, и помощник Канта ее уже переписывал. К сентябрю она была закончена, но публикация задержалась до апреля 1783 года.

Беркли, Юм и их критики играют гораздо большую роль в новой книге, чем в «Критике». Реакция Канта на сравнение с Беркли разительно отличалась от его реакции на сравнение с Юмом. Хотя его возмущало, что его называли берклианским идеалистом, и он яростно протестовал – между ним и ирландским епископом нет никакого сходства! – он не возражал против того, чтобы его называли юмианцем при условии, что будет понятно, что значит быть «юмианцем». В книге он старается как можно дальше дистанцироваться от «всякого настоящего идеалиста, от элеатской школы до епископа Беркли»[968]. Их тезис заключается в «следующей формуле: „Всякое познание из чувств и опыта есть одна лишь видимость, и истина только в идеях чистого рассудка и разума“»[969]. Кантовская позиция сводится к обращению этого идеализма вспять: мы можем говорить об истине только в знании посредством чувств и опыта. Идеи чистого разума – всего лишь видимость. (Согласился бы Беркли с таким описанием своей мысли – это, конечно, другой вопрос.) С другой стороны, Кант открыто признает, что Юм прервал его догматическую дремоту и что в «Критике» он начал «с обоснованной, хотя и незаконченной, мысли» Юма. Действительно, он называет свою первую «Критику» «разрешением юмовской проблемы в самой широкой ее постановке»[970]. Неудивительно, что друзья называли его «немецким Юмом». Если рассматривать на фоне этого кантовское изложение «проблемы Юма», то сразу становится очевидным ряд вещей. Во-первых, ссылки на Томаса Рида и его последователей не случайны. Кант пытается преуменьшить их важность, и, нападая на них, он нападает на Федера и близких ему философов. Во-вторых, Кант пытается объяснить свое отношение к Юму. Так, он говорит нам:

Юм исходил главным образом из одного, но важного понятия метафизики, а именно из понятия связи причины и следствия, он потребовал от разума, утверждающего, будто он породил это понятие, ответить, по какому праву он представляет себе, будто нечто может быть таким, что благодаря его полаганию необходимо должно полагаться еще что-то другое (ведь таков смысл понятия причинности)? Он неопровержимо доказал, что для разума совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий, так как эта связь содержит в себе необходимость; но между тем нельзя понять, как потому, что нечто имеется, необходимо должно было бы быть также нечто другое и, следовательно, каким образом можно a priori ввести понятие такой связи? Отсюда он заключил, что разум полностью обманывает себя этим понятием и ошибочно принимает его за свое собственное детище.

Вопрос был не в том, правильно ли понятие причины, пригодно ли оно и необходимо ли для всего познания природы: в этом Юм никогда не сомневался; вопрос был в том, мыслится ли a priori это понятие разумом и имеет ли оно, таким образом, независимую от всякого опыта внутреннюю истинность, а потому и не ограниченное одними предметами опыта применение, – вот на что Юм ожидал ответа. Ведь речь шла лишь о происхождении этого понятия, а не о его незаменимости в употреблении; если бы было объяснено его происхождение, то уже сами собой стали бы ясными условия его применения и сфера его приложимости[971].

Кант знает и о скептицизме Юма, но полагает, что этот скептицизм является следствием того, что Юм не может понять, что понятие причинности можно мыслить чисто a priori. В действительности, говорит он нам, скептическое заключение Юма было «поспешным» и «неправильным». Хотя бы только по этой причине Кант никогда не думал о том, чтобы «слушать его [Юма] в отношении его выводов». Одного этого должно быть достаточно, чтобы показать, что Кант не считал этот конкретный скептицизм заслуживающим ответа.

Кант не возражал против того, чтобы его считали близким к Юму. На его взгляд, Юм был скорее его союзником или предшественником, чем противником. Хотя Кант не следовал за Юмом во всем и отвергал его скептические выводы, разница не казалась ему настолько уж существенной. В его теоретических работах на удивление мало критических замечаний в адрес Юма, и ни одно из них не является враждебным. Вместо этого Кант постоянно подчеркивает важность Юма в своих опубликованных работах. В лекциях он советовал студентам перечитывать труды Юма по «многу раз». В целом Кант считал, что Юм предлагает следующую аргументацию:

(1) Предположим, что причинное отношение рационально.

(2) Если отношение рационально, то оно может мыслиться a priori и на основе понятий.

(3) Чтобы объекты были связаны причинностью, они должны находиться в необходимой связи, так что если один объект положен, то и другой должен быть положен.

(4) Невозможно уяснить одним только разумом, каким образом существование одного объекта необходимо влечет существование другого.

(5) Следовательно, «совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий».

(6) Следовательно, причинное отношение не рационально.

(7) Поэтому невозможно понять, «каким образом можно a priori ввести понятие такой связи».

(8) Поэтому это понятие должно иметь какой-то другой источник или источники, и наиболее обоснованными из них являются воображение и привычка.

(9) Но воображение и привычка могут порождать только «субъективную» необходимость.

(10) Метафизика требует необходимости, основанной на интерсубъективно истинных понятиях.

(11) Следовательно, метафизика невозможна.

Кант считает, что аргумент, заканчивающийся на положении (6) как выводе, является здравым. Юм, говорит он, «неопровержимо доказал, что для разума совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий».

Кант не принимает положение (7) и основанные на нем выводы хотя бы потому, что это показало бы невозможность метафизики как науки. Чтобы спасти ее или показать, как это сделать, он должен показать, как можно ввести понятие такой связи a priori. В любом случае у Канта нет причин соглашаться с (7). Из того факта, что причинное отношение нельзя доказать разумом как априорное, не следует, что нельзя показать его априорность как-то иначе, так же как из того факта, что я не могу определить запах открытой канализации с помощью зрения, не следует, что я не могу определить ее запах никак иначе. Таким образом, Кант считает, что может привести правдоподобные доводы в пользу того, что причинные связи «происходят из чистого понимания». Стало быть, он утверждает:

(12) Возможно ввести понятие априорных связей путем вывода их из чистого рассудка.

Можно провести различие между «локальным скептицизмом», то есть скептицизмом, относящимся только к определенному классу высказываний, и «всеобщим скептицизмом», или скептицизмом, который содержит сомнение в возможности обосновать любое утверждение о знании. Кант полагает, что Юм, по сути, доказательно устанавливает форму «локального скептицизма», в то время как «всеобщий скептицизм» является чересчур поспешным выводом из первого. Более того, Кант видит у Юма не отрицание существования необходимых синтетических суждений, а только отрицание определенного способа их обоснования. Поэтому Кант считает, что ему нужно дать Юму лишь ограниченный ответ. Все, что ему нужно сделать, – это обосновать синтетические априорные суждения, существование которых признавал Юм.

«Пролегомены» подходят к проблематике «Критики» именно с этой точки зрения. Во-первых, в относительно коротком «Предисловии» Юму уделяется очень много внимания. Уверяя читателей, что заниматься метафизикой так же естественно, как дышать, что «спрос на нее никогда не может исчезнуть, потому что интерес общего человеческого разума слишком тесно с ней связан», Кант утверждает, что ей предстоит полная реформа именно из-за успешной критики Юмом понятия причинности[972]. Во-вторых, он характеризует особенности всякого метафизического знания, которые, конечно, связаны с синтетической априорной природой предмета этой науки. Наконец, он суммирует содержание «Критики», используя новый организующий принцип. Он задает четыре вопроса: 1) «Как возможна чистая математика?», 2) «Как возможно чистое естествознание?», 3) «Как возможна метафизика вообще?» и 4) «Как возможна метафизика как наука?»

Ответ на первый вопрос Кант находит в предмете трансцендентальной эстетики. Чистая математика и ее синтетические априорные познания возможны потому, что пространство и время являются априорными формами созерцания. Ответ на второй вопрос можно найти в первой части трансцендентальной логики. Наука и ее априорные познания возможны потому, что у нас есть категории и основоположения. «Рассудок не черпает свои законы (a priori) из природы, а предписывает их ей»[973].

Третий вопрос касается предмета трансцендентальной диалектики, или идей чистого разума касательно психологии, космологии и теологии. Эти идеи возникают естественным образом, когда мы применяем категории «как чисто логические функции», которые «могут представлять вещь вообще, [или] ноумены, или чистые интеллигибельные (вернее, мысленные) сущности»[974]. Уже потому, что эти идеи являются продуктами мышления, они не могут быть непостижимыми. Они суть принципы, позволяющие нам достичь полноты и синтетического единства в опыте. Первая «Критика» доказала именно это (по крайней мере, по мнению Канта).

В «Заключении» Кант утверждает, что «основоположение Юма», то есть предостережение, что «не следует догматически распространять применение разума за пределы всякого возможного опыта», следует сочетать с другим «основоположением, которое Юм совершенно упустил из виду, а именно: не следует считать, что сфера возможного опыта ограничивает сама себя в глазах нашего разума». Далее он утверждает, что, поскольку первая «Критика» производит именно такое сочетание, она «обозначает здесь истинный средний путь между догматизмом, с которым боролся Юм, и скептицизмом, который он, наоборот, хотел ввести»[975]. Кант выступает здесь за то, что можно считать результатом «смягченного» или «последовательного» юмовского скептицизма. Хотя Кант считает, что принцип Юма обязательно нужно дополнить таким образом, который неизбежно приведет к противоречию с позицией самого Юма, он тем не менее соглашается с этим принципом.

Формулировка «не следует догматически распространять применение разума за пределы всякого возможного опыта» очень кантовская и очень не-юмовская, и это не просто вопрос стиля. Там, где Кант говорит о «возможном опыте», Юм говорил бы об «обычном течении опыта» или о «действительном опыте». Таким образом, можно сказать, что кантовская интерпретация «основоположения Юма» искажает Юма. Впрочем, ясно, что Кант считает, что это основоположение обобщает важный аспект юмовской теории. Кроме того, это вполне справедливое толкование систематического намерения Юма, как оно выражено в большом количестве пассажей, предназначенных для критики той «значительной части метафизики», которая «не наука, но» стремится «проникнуть в предметы, совершенно недоступные разумению.», и представляющих аргументы в пользу того, чтобы разработать «истинную метафизику, чтобы уничтожить ложную и поддельную»[976]. Более чем очевидно: Юм считает, что он показал невозможность выхода за пределы опыта. Поскольку только отношение причины и действия может вывести нас «за пределы свидетельств нашей памяти и чувств», и поскольку само это отношение «возникает всецело из опыта», все аргументы в моральных, политических и физических науках, которые «считаются результатом одного лишь размышления и обдумывания. в конце концов приводят нас к некоторому общему принципу или заключению, для которого мы не можем указать никакого основания, кроме наблюдения и опыта»[977]. Для Юма принцип, что «никакая философия в мире. никогда не сможет вывести нас за пределы обычного течения опыта» важнее всего служит той цели, чтобы «подкопаться под основания туманной философии, которая до сих пор, по-видимому, служила лишь убежищем суеверия и покровом нелепостей и заблуждений». Таким образом, этот принцип, по сути, решает негативную задачу ограничения сферы метафизики. Кроме того, по мнению Юма, он действует и положительно, освобождая нас от «религиозных страхов и предрассудков» и поддерживая таким образом более гуманный моральный взгляд на жизнь, укрепляя «легкую и ясную философию»[978]. Негативные теоретические ограничения призваны способствовать более позитивному моральному мировоззрению. Для Юма этот принцип может иметь даже положительные религиозные последствия, потому что он показывает, что если «истинная» религия существует, то она должна быть основана на вере. Ограничивая «принципы человеческого разума», этот принцип вполне может освободить место для веры.

То, что Кант называет «основоположением Юма», обобщает самый фундаментальный принцип смягченного скептицизма Юма, но также и самый важный результат первой «Критики» Канта. Ибо то, что Кант в «Пролегоменах» называет «основоположением Юма», есть не что иное, как другая формулировка того, что Кант характеризует в том же самом контексте как

…положение, составляющее результат всей критики: что всеми своими априорными принципами разум дает нам лишь знание предметов возможного опыта, и в них лишь знание того, что может быть познано в опыте[979].

Кант здесь признает, что «результат всей критики» является, по сути, негативным принципом. Он ограничивает использование нами разума и, следовательно, сферу метафизики. Если пренебречь здесь фразами, которые утверждают, что разум имеет априорные принципы, – что можно здесь сделать, не искажая смысла предложения, – то Кант просто говорит, что «разум дает нам лишь знание. того, что может быть познано в опыте».

Подобно Юму, Кант полагает, что этот негативный теоретический принцип имеет позитивный моральный смысл, поскольку несет неоценимую пользу, «если принимают в расчет, что она [критика] раз и навсегда и притом сократическим методом, то есть совершенно ясно доказывая незнание своих противников, кладет конец всем возражениям, которые выдвигаются против нравственности и религии» (Bxxxi)[980]. В противоположность Юму, Кант считает, что этот принцип вовсе не последнее слово в вопросах спекулятивной философии. Принцип Юма нуждается в дружеской поправке. Отталкиваясь от критики Юмом деизма и теизма, Кант находит, что

…возражения Юма против деизма слабы и касаются лишь доказательств, но нисколько не самого положения деистического учения. Однако в отношении теизма, который возникает благодаря более точному определению нашего, там только трансцендентного, понятия о высшей сущности, возражения Юма очень сильны, а после того как это понятие было введено, в некоторых (на деле во всех обычных) случаях неопровержимы[981].

Поскольку деистическое понятие Бога расплывчато и представляет «лишь некоторую вещь, содержащую всю реальность, не будучи в состоянии определить ни одной отдельной реальности», возражение Канта на аргументы Юма против деизма не особенно содержательно. Оппозиция Канта к юмовской критике теизма, по сравнению с этим, намного сильнее. Он полагает, что общая нить всех аргументов Юма против теизма – обвинение в антропоморфизме, и таким образом утверждает, что для Юма антропоморфизм «неотделим от теизма», а это то, что делает теизм «внутренне противоречивым». Кант соглашается с тем, что «если бы неизбежность антропоморфизма была несомненной, то, каковы бы ни были доказательства бытия высшей сущности и как бы мы ни были со всеми ими согласны, мы все же никогда не могли бы, не впадая в противоречия, определить понятие об этой сущности». Кант также полагает, что может предложить аргумент, не зависящий от антропоморфизма, и поэтому может заставить «затруднения, стоящие, казалось бы, перед теизмом» исчезнут[982].

По словам Канта, Юм упустил из виду принцип, который можно назвать «принципом границы». Этот принцип говорит нам, что могут существовать вещи, находящиеся за пределами опыта, поэтому не следует ждать от опыта слишком многого. Кант утверждает, что опыт имеет границы, и эти границы нельзя найти внутри самого опыта. Его рассуждение о границах нелегко понять, но оно проистекает из самого центра его философии: из различия между явлениями и вещами в себе. Для Канта ясно следующее: границы (Grenzen) отличаются от пределов (Schranken), ибо «границы (у протяженных существ) всегда предполагают некоторое пространство, находящееся вне определенного места и заключающее его; пределы в этом не нуждаются, они только отрицания, которые порождают мысль о величине, поскольку она не имеет абсолютной полноты». Кант считает, что математика и натурфилософия допускают пределы, но не границы. Хотя мы можем допустить существование вещей, недоступных научному изучению, это не имеет никакого значения для научного исследования как такового, поскольку мы никогда не сможем прийти к ним как к препятствиям для дальнейшего исследования или как к чему-то, далее чего мы не сможем продвинуться. Если научный вопрос может быть корректно сформулирован, то на него в принципе можно ответить. Мы никогда не сможем сказать, что научное знание завершено или что о природе нельзя узнать ничего нового. Наука допускает непрерывный прогресс. В метафизике дела обстоят иначе. У нее есть и пределы, и границы. По сути, Кант считает, что метафизика неизбежно ведет нас к границам. Если мы продвинемся в метафизических исследованиях достаточно далеко, мы придем к вопросам, которые можно – и нужно – задать, но на которые сама метафизика ответить не может. «Эмпиризм» Юма может быть хорошей стратегией для науки (по крайней мере до определенного момента), но это плохая стратегия для метафизики. Как бы то ни было, не на все метафизические вопросы можно ответить. Принцип границы предназначен для ограничения принципа Юма, чтобы не дать нам зайти слишком далеко на пути, которому он хотел следовать.

Иными словами, принцип Юма просто убеждает нас воздержаться от чего-то, в то время как принцип границы также призывает нас что-то делать. Более того, принцип границы, кажется, побуждает нас делать то, что принцип Юма, взятый сам по себе, мог бы нам запретить. Предполагается, что нам надо взглянуть по ту сторону возможного опыта, чтобы изменить или ограничить принцип Юма в отдельных случаях, а именно в тех, которые имеют отношение к границам опыта, какими бы они ни были. Мы должны признать, что явления не исчерпывают всей реальности. Явления предполагают нечто, что является, что «отличается от них (и совершенно гетерогенно)», а именно вещь в себе. Хотя мы не можем знать, что находится за пределами опыта, мы все же можем это мыслить. Фактически Кант утверждает, что мы должны думать о таких вещах и что сам разум заставляет нас это делать. Мы должны, утверждает Кант, по меньшей мере предполагать существование вещей, внешних по отношению к разуму. Одной из них является существование Бога как проектировщика, ибо «без предположения о разумном творце нельзя дать этому понятного объяснения, не впадая в сплошные нелепости. И хотя мы не можем доказать невозможность такой целесообразности без первой разумной причины, все же для принятия этой точки зрения, есть достаточно субъективного основания в том, что разум нуждается предполагать то, что ему понятно»[983]. Это «субъективное основание» и есть та «потребность разума», с которой мы столкнулись ранее. Именно по этой причине Канту пришлось «устранить знание, чтобы получить место для веры».

Ответ на четвертый вопрос – «как возможна метафизика как наука?» – теперь тоже должен быть ясен. Метафизика, существующая как человеческая потребность и «природная склонность разума», возможна как наука о нашем необходимом понятийном аппарате.

Чтобы метафизика могла как наука претендовать. на действительное понимание и убеждение, для этого критика самого разума должна представить весь состав априорных понятий, разделение их по различным источникам: чувственности, рассудку и разуму; далее, представить исчерпывающую таблицу этих понятий и их расчленение со всем, что отсюда может быть выведено; затем главным образом возможность априорного синтетического познания посредством дедукции этих понятий, принципы их применения и, наконец, их границы, и все это в полной системе[984].

«Критика» и «Пролегомены» Канта сегодня обычно считаются работами философа-антискептика. Соответственно, вопрос, опроверг ли Кант скептицизм в целом и скептицизм Юма в частности – это центральный вопрос в большинстве обсуждений его критической философии. Существует консенсус, по крайней мере в значительной части англоязычного мира, что Кант был по сути антискептическим философом, даже если относительно успеха или неудачи аргументов Канта против скептицизма согласия меньше. Как выразился Ральф Ч. С.Уокер:

Кант должен входить во всякий список великих философов. Он оказал огромное влияние на философское мышление, и его работа остается непосредственно актуальной сегодня, ибо он берется за фундаментальный вопрос, стоящий перед философами, и решает его лучше, чем кто-либо до или после него. Это вопрос, который ставит скептицизм.

Согласно этой точке зрения, Кант великий философ благодаря своему последовательному антискептицизму, и тот, кто сегодня всерьез берется отвечать скептику, «почти всегда делает это, развивая или исправляя Канта»[985].

С этим согласились бы и многие другие. Барри Страуд, например, утверждает, что хотя «комфортабельный антискептицизм» Канта в конечном счете терпит неудачу, он действительно способствует «нашему пониманию сложной связи между философской теорией знания, с одной стороны, и нашими запросами и претензиями на знание в повседневной и научной жизни, которые считаются предметом этой теории, с другой стороны»[986]. Для Страуда этот положительный вклад является функцией последовательного антискептицизма Канта. Однако его можно рассматривать и как результат подлинной симпатии Канта к скептической позиции. Хотя Страуд признает, что «отказ Канта от всех форм скептицизма, тем не менее, происходит из полного признания его огромной привлекательности», он не спрашивает, почему скептицизм настолько привлекателен для Канта[987]. Есть и исследователи, которые считают антискептицизм Канта менее «комфортабельным», чем думал Страуд, но согласны с тем, что Кант был антискептиком. Так, Ричард Рорти заявляет, что нужно оставить Канта в стороне как часть более широкой задачи выхода за пределы «понятия „оснований знания“ и философии, вращающейся вокруг картезианской попытки ответить эпистемологическому скептику»[988]. Поскольку для Рорти Кант также представляет идеал философа-антискептика, он считает собственную точку зрения неизбежно «антикантианской». Рорти пытается убедить нас, что «посткантианская» культура возможна и желательна, и он хотел бы, чтобы мы не рассматривали «философию ни как достижение успеха в „ответе скептицизму“, ни как какой-то пустяк, поскольку известно, что невозможно ответить на скептическй вызов»[989].

Для Рорти все гораздо сложнее. Нам не обязательно следовать или пути Юма, или пути Канта[990].

Это антискептическое толкование Канта имеет – по крайней мере на первый взгляд – определенную философскую и экзегетическую привлекательность. Кант по-разному описывает общие контуры своего критического проекта. Например, он говорит, что это «суд, который бы подтвердил справедливые требования разума, а с другой стороны, был бы в состоянии устранить все неосновательные притязания, опираясь на вечные и неизменные законы самого разума» (Axi), или решение «общего вопроса: как возможно познание из чистого разума?»[991] Как таковой, критический проект также является для него попыткой «решения вопроса о возможности или невозможности метафизики вообще» (Axii) и предназначен для того, чтобы позволить разуму идти «по верному пути науки вообще вместо бесцельного и легкомысленного блуждания разума ощупью, без критики» (Bxxxi). С другой стороны, «Критика» также призвана «более успешно» решить «задачу» Юма или «разрешить юмовскую проблему в самой широкой ее постановке»[992]. Как говорит нам Кант, это было вызвано «внушением», «напоминанием» или «возражением» Юма относительно причинности, которое «сначала прервало [его] догматическую дремоту и дало [его] изысканиям в области спекулятивной философии совершенно иное направление» [993]. Но Кант также говорит нам, что он не мог «использовать ничего, кроме разве намека, заключающегося в сомнениях Юма», ибо Юм «сумел для безопасности посадить свой корабль на мель скептицизма», тогда как он сам преуспел в создании «новой науки»[994]. В самом деле, Кант считал, что его работа «обозначает здесь истинный средний путь между догматизмом, с которым боролся Юм, и скептицизмом, который он, наоборот, хотел ввести»[995]. Учитывая эти заявления, может показаться разумным сказать вместе с У. Г. Уолшем, что у Канта было два проекта или что он был занят «двумя главными вопросами: о природе и возможности метафизики и о противодействии скептицизму». Кант хотел сделать две разные вещи. С одной стороны, он намеревался показать, что может существовать описательный вид метафизики, имеющей отношение к «необходимой структуре опыта», а с другой – он также «надеялся опровергнуть Юма»[996].

Тем не менее проект Канта отличался от того, который приписывают ему Уокер, Уолш, Страуд и Рорти. Кант не собирался опровергать глобальный скептицизм по поводу всех претензий на объективное знание. Скорее он считал, что отвечает на локальный скептицизм, который касался возможности метафизических притязаний на знание, а не возможности притязаний на знание вообще. Он стремился показать, что некоторые из частных утверждений, которые склонны делать метафизики, действительно возможны или могут быть оправданы. Опровержение локального скептицизма относительно возможности определенных метафизических утверждений отличается от опровержения глобального скептицизма относительно «объективной истины». Всеобщий скептицизм для Канта – в лучшем случае – слишком поспешный вывод из метафизического скептицизма. Поэтому он не требует ответа. Все, что Кант считал нужным сделать, – это оправдать априорные синтетические суждения иначе, с опорой не на разум, а на какую-то иную познавательную способность.

Более того, Кант считал, что Юм отрицает не истину необходимых синтетических суждений, а лишь определенный способ их оправдания. Если бы Юм не признавал наличия вообще никакой необходимости в причинном отношении, то позиция Канта была бы менее обоснованной, и те, кто утверждает, будто Кант неправильно понял намерения Юма и таким образом неверно истолковал свою задачу, были бы правы. Но Кант тут прав. Юм признавал, что наша сложная идея причинности действительно содержит идею необходимости. В самом деле, кантовский анализ в «Пролегоменах» так близко следует анализу причинности у Юма в «Трактате» (Книга I, часть III, раздел III «Почему причина всегда необходима»), что можно было бы предположить, что Кант имел доступ к «неполноценной копии» «Трактата» (и он вполне мог иметь такой доступ, поскольку у Гамана была вся книга и он иногда одалживал ее Грину)[997]. Таким образом, ясно, что Кант считал достаточным дать Юму лишь ограниченный ответ.

В конечном счете Канта волновали вопросы нравственные, возможно, даже религиозные. Признавая обоснованность эмпиристского подхода к науке и росту знания, Кант хотел уберечь мораль от превращения в слишком натуралистическую и слишком релятивистскую. Он хотел показать, что даже в отсутствие знания абсолютной реальности мораль налагает на нас обязательства, которые сами по себе являются абсолютными и неоспоримыми. Именно это моральное обязательство, наложенное на нас, возвышает нас над животными. Оно показывает, что мы рациональны в том смысле, в каком Платон считал нас рациональными. «Критика» и «Пролегомены» показывают не только то, почему собственный подход Платона был неверен, но и почему подход Юма, если его правильно понять, не столь враждебен более рационалистическому мировоззрению, как многие предполагали. Требовалось ввести в идеализм здоровую долю скептицизма, чтобы показать, что хотя у нас есть более высокое назначение, мы не можем знать всего того, что Платон считал для нас возможным знать. В сноске, сарказм которой напоминает его же собственную саркастичность в «Грезах», Кант пишет, что

…высокие башни, вокруг которых шумит ветер, и им подобные великие в метафизике мужи, вокруг которых обычно шумит молва, не для меня. Мое место – плодотворная глубина опыта, и многократно указанное мною слово трансцендентальное. означает не то, что выходит за пределы всякого опыта, а то, что опыту (a priori) хотя и предшествует, но предназначено лишь для того, чтобы сделать возможным опытное познание[998].

Задумка кантовских «Пролегоменов» состояла в том, чтобы предложить набросок этой системы в соответствии с «аналитическим методом». Этот метод начинает с факта действительности науки (в виде математики и физики) и идет отсюда обратно к первым принципам. «Критика» же начинается с более общих первых принципов и следует «синтетическому способу»[999]. Ни та, ни другая работа не содержит всей системы. Кант продолжал работать над ней до конца своих дней. Действительно, пока он работал над «Пролегоменами» и обустраивался в своем новом доме, он работал и над дальнейшим развитием своей системы, в особенности над ее моральной частью. Наконец-то, почти двадцать пять лет спустя, он мог сосредоточиться на метафизике нравов, которая впервые побудила его запустить свой критический проект.

Одним из первых публичных поводов для более пристального изучения нравственных вопросов стала книга Иоганна Генриха Шульца (1739–1824), на которую Кант написал рецензию. Книга называлась «Опыт руководства к учению о нравственности для всех людей без различия религии с приложением о смертной казни»[1000]. Первая часть вышла в 1783 году, ее автором был проповедник в Гильсдорфе, прославившийся как атеист или «проповедник атеизма»[1001]. Его также называли Zopfprediger или Zopf-Schulz (Шульц – конский хвост), потому что он отказался от традиционного парика проповедника и вместо него носил прическу «конский хвост». В книге Шульц утверждал, что свободной воли не существует и что человеческое поведение, как и поведение любого другого живого существа, полностью детерминировано.

Что касается воли, то все склонности и побуждения заключатся только в одном – в себялюбии, в отношении которого каждый настроен по-своему, но вместе с тем не может уклоняться от общей настроенности. Себялюбие каждый раз определяется всеми ощущениями вместе взятыми, однако таким образом, что в этом принимают наибольшее участие либо более смутные, либо более ясные ощущения[1002].

Когда себялюбие определяется только смутными ощущениями, мы называем действие «несвободным». Действия называются свободными, когда они являются результатом сознательных представлений, но это не означает, что мы на самом деле свободны. Все определяется нашим настроем, или совокупностью наших ощущений в каждый момент времени. Поэтому различие между добродетелью и пороком иллюзорно, моральная похвала выдает недостаток искушенности, а наказание несправедливо.

Выступая против этой точки зрения, Кант указывает, что теория Шульца схожа с теорией Джозефа Пристли; что Мартин Элерс, профессор в Киле, недавно выступал за аналогичную позицию; и что она стала распространенной среди британских проповедников. Он мог бы упомянуть также Фридриха Великого, который говорил:

Меня никогда не разубедят, что независимо от того, сколько шума человек производит в мире, он лишь бесконечно крошечное существо, незаметный атом по отношению ко Вселенной. Орудия невидимой руки, мы движемся, не ведая, что творим; государственные деятели и воины – не более чем марионетки в руках провидения, которое направляет мир по своей воле[1003].

Кант возражает против фатализма, присущего позиции Шульца, пользуясь аналогией Фридриха и утверждая, что эта позиция «превращает всякое человеческое поведение в одну лишь игру марионеток» и полностью уничтожает понятие морального обязательства (Verbindlichkeit). Но

…«долженствование» или императив, который отличает практический закон от закона природы, ставит нас, даже в идее, целиком за пределы естественной цепи [явлений], причем этот императив, если нашу волю считать свободной, невозможен и бессмыслен, и что в таком случае нам остается только ждать и созерцать, какие решения пробудит в нас Бог через естественные причины, а то, что мы сами как действующие причины можем и должны делать, во внимание не принимается.[1004]

Даже самый упрямый скептик или решительный фаталист должен вести себя так, «как если бы он был свободен». Ведь всякий, кто хочет следовать «праведному поведению в соответствии с вечными законами долга», а не быть «игрушкой своих инстинктов и склонностей», должен это предполагать[1005]. Это справедливо и для Фридриха.

В самом конце «Пролегоменов» Кант подзадорил рецензента Göttingische Anzeigen раскрыть свою личность. Гарве проглотил наживку и написал Канту 13 июля 1783 года, признаваясь, что не может назвать рецензию своей, поскольку ее изменили. Лишь некоторые его фразы сохранились в печатной версии, а кое-что было добавлено. В самом деле, он утверждал, что так же зол на рецензию, как и Кант. Он также просил Канта не предавать гласности это письмо. Было бы неправильно создавать трудности для редактора. Гарве простил редактора и также разрешил ему отредактировать и сократить рецензию. Кант был доволен. 7 августа 1783 года он ответил Гарве, что никогда не верил, что Гарве мог написать такую рецензию. Он также выразил надежду, что Гарве поможет ему прояснить цели в отношении врагов «Критики». Недолгое время спустя, 21 августа, Кант получил оригинальную рецензию, перепечатанную в Allgemeine deutsche Bibliothek, и был разочарован. Оригинальная рецензия Гарве оказалась вовсе не лучше той, что вышла в GöttingischeAnzeigen. Она была просто длиннее, и в ней не упоминалось имя Беркли. Кант жаловался и считал, что с ним обращаются «как со слабоумным»[1006].

Литературное признание, казалось, обошло его стороной. Тем не менее Кант добился в Кёнигсберге большего успеха. Гаман писал 26 октября 1783 года, что Кант читает лекции по «философской теологии» с «потрясающим» количеством студентов и в то же время работает над «публикацией остальных своих работ» и «общается с магистром и придворным проповедником Шульцем, который тоже пишет о „Критике“»[1007].

Кант отправил Шульцу экземпляр «Критики» 3 августа 1781 года, отметив, что тот доказал свою проницательность в рецензии на инаугурационную диссертацию и фактически «понял этот сухой материал лучше всех остальных, кто судил об этой книге». Так как Шульц побуждал его продолжить размышления, он посылает ему результат, то есть «Критику», в надежде, что у того будет время ее изучить и оценить. У Шульца, по-видимому, было мало времени – или изучение «Критики» заняло очень много времени, поскольку только 21 августа 1783 года он ответил, что прочитал книгу и готов опубликовать рецензию. При этом он послал Канту рукопись, которая резюмировала работу, и добавил ряд вопросов, которые хотел прояснить[1008]. Кант ответил 22 августа, отправив ему рецензию Гарве для ознакомления со словами, что лучше прочесть ее, чем то, что опубликовано в Göttingische Anzeigen. Он также писал, что слышал от Йениша, их общего ученика, что у него уже есть набросок рецензии, и просил Шульца отложить рецензию и подумать о том, как лучше обучить других подходу к его работе. Было бы хорошо, если бы Шульц задумал свой проект как книгу, а не как рецензию. Через четыре дня Кант написал еще одно письмо, в котором говорилось, что Шульц «глубоко и верно проникся духом материала» и что ему «почти нечего менять» в рукописи. Если он превратит рецензию в книгу, то следует вставить несколько абзацев о диалектике. Кант обещал, что вскоре пошлет Шульцу еще некоторые материалы, но так и не удосужился этого сделать[1009]. Возможно, отчасти это объяснялось тем, что Шульц сам заметил некоторые упущения и исправил недостатки. Наконец, Кант написал ему еще раз накануне публикации, отвечая на несколько вопросов, поднятых Шульцем ранее, и выражая надежду, что Шульц еще мог воспользоваться его ответами, чтобы внести изменения в рукопись: «Ибо ничто не может быть более желательным для противников, чем найти несогласие в принципах»[1010].

Кант был счастлив. 4 марта 1784 года он послал Шульцу медаль в честь той самой книги, о которой он говорил. «Часть моих студентов держали свой план удивить меня таким знаком благосклонности настолько в тайне, что я ничего о нем не знал, пока не получил экземпляр в прошлое воскресенье из Берлина. Я слышал, что символ и подпись придумал Мендельсон, и это делает честь его остроумию»[1011]. Он писал, что ему на самом деле не нравится такое показное выражение одобрения, «но что поделаешь, если друзья считают иначе». 25 марта Гаман писал, что «на золотой медали, отправленной Канту в прошлую среду, указан 1723 год рождения вместо 1724-го и есть ряд других мелочей, которые уменьшили его радость от оказанной ему чести»[1012]. Можно надеяться, что радость по поводу книги Шульца была искреннее. Во всяком случае, в конце 1784 года книга была опубликована под названием «Разъясняющее изложение „Критики чистого разума“ Канта», причем фамилия автора была указана как «Шультц», а не «Шульц». У Канта был защитник – по крайней мере, в Кёнигсберге.

Собственный дом (1783): «весьма романтичный», но «рядом с тюрьмой»

30 декабря 1783 года, прожив в съемных квартирах всю свою сознательную жизнь, Кант купил дом. Он считал, что теперь может себе это позволить, а еще, должно быть, думал, что нуждается в доме больше, чем когда-либо. Аренда квартиры – это периодические переезды, причем когда и почему – не всегда зависит от него, а значит, никакой уверенности в завтрашнем дне и, по большому счету, он сам себе не хозяин. В пятьдесят девять лет Кант, наконец, был готов к тому, чтобы это изменить. Достигнув независимости в интеллектуальных вопросах, он хотел стать независимым и в более приземленном смысле – и давно пора, ведь старость не за горами. Эта покупка была еще и подготовкой к преклонным годам.

Купленный Кантом дом принадлежал недавно умершему портретисту по имени Беккер. Гиппель, живший по соседству с Беккером, сыграл в сделке важную роль. Он сообщил Канту, что дом продается, и написал ему 24 декабря, за день до Рождества, что узнал – дом еще не продан, и если Кант предложит его купить, он наверняка добьется успеха[1013]. Кант действовал незамедлительно. Прямо на письме Гиппеля он записал заметки и вопросы о том, что нужно было сделать. Так, он спрашивал, одна ли в доме печь, где именно проходит граница участка, сможет ли он убрать стену между двумя комнатами поменьше и комнатой, которая станет лекционным залом, и когда дом освободится. Ответ на последний вопрос звучал так: «в марте». Кант сделал пометки о расходах на необходимый ремонт на обороте короткого письма, датированного 21 февраля 1784 года. Кажется, в то время и началась работа. В конце апреля, несколько обеспокоенный мелочами и задержками, он писал Иоганну Генриху Феттеру, подрядчику, которого он нанял контролировать ремонт:

…вы приняли на себя надзор за моим домом и таким образом избавили меня от большого беспокойства, поскольку я совершенно не разбираюсь в таких вещах. Я не сомневаюсь, что мастера-ремесленники, которым я велел следовать вашим указаниям, будут делать это без возражений.

По всей видимости, строители дали ему плохой совет. Они сказали, что некоторые части дома можно отремонтировать, хотя это было невозможно. Они принесли слишком много кирпичей. Срок завершения ремонта пришлось перенести. Кант попросил Феттера удостовериться, что он сможет въехать в дом 22 мая, потому что к тому времени ему надо было съехать из старых апартаментов. Бытовые вопросы мешали работе, и, возможно, не случайно он опубликовал в 1784 году всего две короткие статьи.

Он смог въехать 22 мая; к 7 июля 1784 года он погасил все закладные и обременения на дом. Теперь дом принадлежал ему по-настоящему[1014]. Он попросил, чтобы страховку на дом увеличили с 4000 до 7500 гульденов, сколько он ему и стоил. Однако далеко не все было в порядке. 9 июля 1784 года Кант счел необходимым написать Гиппелю о шуме. На этот раз это был не крик петуха, а пение заключенных.

Так любезно с Вашей стороны было пообещать принять меры по жалобе жителей улицы у Шлосграбен в отношении раскатистых молитв, читаемых сидящими в заключении лицемерами. Не думаю, что им придется жаловаться – как если бы в том состояла какая-то опасность для спасения их душ, чтобы петь потише, а не так, чтобы их было слышно даже через закрытые окна (и чтобы они даже и с закрытыми окнами не вопили изо всех сил). Это не помешает им получить благосклонное суждение надзирателя о том, что они богобоязненные люди, ведь, кажется, именно это их заботит. Он их услышит, и их ведь просят всего лишь снизить голос до той же степени, которым говорят благочестивые граждане нашего города днем у себя дома. Словечка надзирателю. было бы достаточно, чтобы обуздать это злоупотребление раз и навсегда и помочь человеку, спокойствию которого Вы уже так любезно способствовали много раз…[1015]

Больше Кант ничего не писал о разнузданном пении гимнов, но, кажется, он так никогда в действительности и не обрел тех мира и покоя, которые ему всегда нужны были для работы. Религиозное благочестие продолжало шумно вторгаться в его повседневные дела. Боровский сообщает, что он добился лишь того, чтобы окна закрыли. «Чепуха» продолжалась[1016].

И это была не единственная проблема. Кант также счел необходимым пожаловаться на мальчишек, игравших на улице и бросавших камни через его забор. Жалобы в полицию не помогли. Офицеры отказались действовать, пока не пострадает кто-нибудь из домочадцев. Кант был раздосадован: «Их можно будет наказать, только если я заболею или умру!»[1017]

Существовали и другие отвлекающие факторы. В зимний семестр 1783/84 года Кант снова был деканом[1018]. Во время его срока Мецгер выразил недовольство по поводу того, кто и какие лекции должен вести на медицинском факультете. Сначала он отправил эту жалобу в Берлин, потом тайно переговорил об этом с кем-то, кто использовал эту информацию, чтобы выступить с анонимными нападками на кёнигсбергский медицинский факультет в журнале, который публиковался в Йене. Несколько сенаторов университета, включая Канта, который, будучи деканом факультета философии, был в том семестре членом сената, написали в Берлин, чтобы защитить медицинский факультет от Мецгера. Они назвали Мецгера «сомнительным свидетелем» и далее указали, что Мецгер не всегда «руководствовался бескорыстным рвением в официальных делах». Это еще не все. В том же контексте профессор медицины в Йене по имени Грюнер оскорбил кёнигсбергский медицинский факультет. Кёнигсбергские преподаватели хотели добиться от него извинений. Кант, как декан и советник ректора, выступал против такого образа действий не потому, что хотел избежать споров, а потому, что он был убежден, что надежды на успех мало[1019]. Мецгер, конечно, обо всем этом знал. Они не в последний раз сталкивались по административным вопросам. Кант нажил в университете еще одного врага.

Что ж, хотя бы место, где располагался новый дом Канта, было идиллическим. Хассе описал его следующим образом:

Подходишь к дому, и все провозглашает философа. Дом несколько старинный, расположен на хотя и проходной, но не сильно проезжей улице. Задняя часть граничит с садами и рвом, окружающим замок, а также с пристройками многовекового замка с его башнями, тюрьмами и совами. Весной и летом в окрестностях весьма романтично. Беда лишь в том, что он не получал от этого настоящего удовольствия, а лишь видел все это. Входишь в дом, и встречаешь тишину и покой. Если бы не открытая кухня с запахами еды, лаем собаки или мяуканьем кошки, любимцев его поварихи – она исполняет для них, как он выразился, целую проповедь, – можно было бы подумать, что дом необитаем. Если поднимешься по лестнице, то по правую руку столкнешься со слугой, который накрывает на стол. Но если пройти налево через очень простую, ничем не украшенную и слегка прокуренную пристройку, то попадешь в большую комнату, это лучшая комната, хотя и не роскошная. (В отношении нее верно то, что Непот сказал о чердаках: изящный, не вызывающий). Там стоял диван, несколько стульев, обитых льняной тканью, стеклянный шкаф-витрина с фарфором, секретер, где хранились серебряная посуда и наличные деньги, и термометр. Это была вся мебель, что стояла вдоль белых стен. Так можно было зайти через очень простую, даже бедную на вид дверь, в такой же нищий Сан-Суси, где вас встречало радостное «войдите», стоило только постучать. (Как билось мое сердце, когда это случилось впервые!) Вся комната лучилась простотой и тихим уединением от шума города и мира. Два простых стола, простой диван, несколько стульев, включая рабочее место, и комод, оставлявший достаточно места в середине комнаты, чтобы добраться до барометра и термометра, о показаниях которых Кант усердно справлялся. Здесь и сидел мыслитель в своем деревянном полукруглом кресле, словно на треноге.[1020]

Мебель Канта, с общих слов, была простой и недорогой, – он был принципиально против роскоши. В этом он заметно отличался от некоторых своих друзей, и прежде всего от Гиппеля, жившего в настоящем дворце, с тщательно выбранной ценной мебелью и произведениями искусства. Канту такое показушничество казалось безвкусным. Краус однажды отбивался от нападок, что у него в квартире нет нормальной мебели, сославшись на Канта, который «только что довольно нелестно отзывался о людях, покупающих слишком много вещей для своего дома»[1021]. Единственной картиной в доме Канта был портрет Руссо, висевший над его письменным столом[1022]. Временами стены его кабинета были настолько закопченными от дыма его трубки, печки и свечей, «что можно было писать пальцем на стене»[1023]. Так однажды и сделал Шеффнер, пока слушал разговор Гиппеля и Канта, после чего последний спросил его, почему он желает уничтожить древнюю патину и разве не лучше ли такие естественные обои, чем покупные[1024].

Днем Кант посещал своего старого друга Грина, которому из-за подагры становилось все труднее выходить из дома[1025]. Гаман уже сообщал Гердеру в октябре 1781 года, что двое его знакомых ужасно страдают подагрой, что Грина она мучила в животе и кишках и что он «загнал» ее в ноги подогретым вином. Он писал, что встретил Канта в доме Грина и говорил с ним о «Критике», которую прежде обвинял – к большому ужасу Канта – в мистицизме. В июне 1782 года Гаман снова написал Гердеру об еще одном визите в дом Грина, когда там присутствовал Кант[1026]. В самом деле, Гаман часто встречал Канта у Грина[1027]. Они обсуждали литературные события – например, публикацию юмовских «Диалогов о естественной религии», которые, по мнению Гамана, были исполнены поэтической красоты. Грин вряд ли мог это оценить, но он соглашался с Гаманом, что книга «совсем не опасна»[1028]. В июне 1782 года Гаман исполнил свое обещание дать Грину три части «Трактата о человеческой природе» Юма – еще одна горячая тема разговоров между Грином, Гаманом и Кантом[1029].

Яхман рассказывает следующую историю:

Кант, заставал Грина спящим в мягком кресле, садился рядом с ним, обдумывал собственные идеи и тоже засыпал; директор банка Руфман, обычно приходивший после Канта, поступал так же, пока в назначенное время в комнату не входил Мотерби и не будил их. Затем они за интересными разговорами проводили вместе время до семи часов вечера. Братство расходилось в семь вечера столь пунктуально, что я часто слышал, как соседи говорили, что еще вовсе не семь, ведь профессор Кант еще не проходил[1030].

По субботам они оставались до девяти, и обычно к ним присоединялся шотландский торговец Хэй. Перед отъездом они могли поужинать холодными бутербродами.

Так Кант проводил большую часть своих дней: он по-прежнему вставал в пять утра, пил чай и курил трубку, а затем готовился к лекциям. В частности, он читал лекции по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам с семи до восьми утра по метафизике (во время зимнего семестра) или по логике (во время летнего семестра) и с восьми до девяти по естественной теологии или этике; по средам и субботам он преподавал физическую географию и антропологию с семи или восьми до десяти утра[1031]. Иногда он проводил в субботу упражнения по логике или метафизике. После занятий Кант еще немного работал над своими книгами до полудня. Затем он надевал строгий костюм, выходил поесть и проводил вторую половину дня в компании друзей, говоря обо всем, о чем стоит говорить (и, вероятно, кое о чем, о чем говорить не стоит), вечером еще немного читал и работал, а затем ложился спать[1032].

Такой по большей части была жизнь, вполне типичная для кёнигсбергского профессора, а также всех остальных профессоров в Германии. Единственное, что, возможно, было нетипичным в жизни Канта, – это огромная роль общения с друзьями. Кант был очень общительным и социальным человеком – вовсе не такой одинокой, изолированной и несколько комичной фигурой, которую многие привыкли в нем видеть. Диалог был для него важнее, чем готовы сейчас признать многие. Его критическая философия является выражением этой формы жизни, и она имеет смысл прежде всего в этом контексте. Кант «сокрушил» или намеревался сокрушить своей «Критикой» монстров, препятствовавших этой жизни. Она была рождена в диалоге, и большая роль в ней «диалектики» ясно об этом свидетельствует. Таким образом, на нее можно даже смотреть как на попытку показать, почему различные позиции в разговоре не следует догматически рассматривать как представляющие единственную истину и почему все участники в беседе человечества должны иметь равное право на высказывание.

Хотя Кант и жил теперь в новом доме, он продолжал читать лекции по двенадцать часов в неделю (четыре часа публичных лекций, то есть либо логики, либо метафизики, и восемь часов частных)[1033]. Лекции становились все большей обузой. Один из студентов описал его лекционный стиль в восьмидесятые годы следующим образом:

Лекции он читал просто и бесстрастно. Физическую географию и антропологию он вел поживее. География имела более широкую привлекательность, и в ней хорошо проявлялся его талант рассказчика. Антропология выигрывала от его наблюдений за мельчайшими подробностями, почерпнутыми либо из собственного опыта, либо из книг – особенно лучших английских романистов. Никто никогда не уходил с этих его лекций, не узнав чего-либо или не проведя приятно время. То же самое можно сказать и о тех, кто был способен понять его лекции по логике и метафизике. Но Кант, по всей видимости, хотел, чтобы большая часть его учеников, сколь бы трудолюбивыми они ни были, проявляли больше интереса к этому предмету. Нельзя отрицать, что стиль его чтения терял уже в начале восьмидесятых. большую часть живости, так что иногда можно было подумать, что он сейчас заснет. Кто-то укрепился в этом мнении, наблюдая, как иногда он внезапно спохватывался и собирался со своими явно истощенными силами. И все же он не пропустил ни единого часа[1034].

Кант, в отличие от других преподавателей, не только очень щепетильно собирал плату за занятия, но и заставлял тех студентов, кто посещал его лекции бесплатно или ходил на них повторно, расписываться об этом, и «не позволял приходить тем, кто собирался посетить их по третьему разу»[1035]. Главной причиной было ограниченное пространство и тот факт, что пришедшие повторно занимали стулья тех, кто пришел в первый раз. Это не означает, что денежные соображения не играли роли. Кант прилагал все усилия, чтобы предоставить достойный продукт, и заслуживал того, чтобы ему платили. Его продукт отличался от продукта, произведенного его отцом, но, как делал бы на его месте любой ремесленник, он настаивал на том, чтобы ему платили за работу.

В 1783 году Кант был уже немолод, и это было видно по его лекциям. В свои шестьдесят он преподавал одни и те же предметы почти тридцать лет – год за годом. В первые годы работы (когда ему приходилось преподавать гораздо больше) он жаловался на ошеломительные трудности этого предприятия. Иногда оно напоминало ему о наказании Сизифа. Насколько же это должно было быть тяжелее, когда ему исполнилось шестьдесят – и конца этому не было видно, так как выхода на пенсию в том смысле, в каком она известна сегодня, не предполагалось. Профессор преподавал, пока был в состоянии это делать. В случае Канта это означало еще пятнадцать лет; и кроме того, не следует забывать о его опасениях, связанных с успехом его критического проекта, который продвигался не так хорошо, как он надеялся. Нужно было приложить больше усилий, чтобы сделать его понятнее, в то же время продвигая его вперед, в моральную философию.

Кант все еще производил впечатление на некоторых студентов. В 1782 году один из «лучших учеников» Канта, молодой еврей по имени Элькана, сошел с ума, и люди обвиняли Канта в том, что он «подпитывал необузданное трудолюбие или, скорее, тщеславие этого несчастного молодого человека»[1036]. Гаман считал, что «математико-метафизические» тревоги Канта, вероятно, были не единственным, что следовало тут осуждать, но в любом случае он, похоже, не считал Канта и целиком невиновным[1037]. Элькана сбежал из Кёнигсберга, добрался до Англии и вернулся в Кёнигсберг после знакомства с Пристли. По возвращении его больше интересовало, как опреснять соленую воду, чем философия, но в остальном ему лучше не стало. Придворный проповедник Шульц, «первый апостол» и «экзегет» Канта, вместе с женой взяли его под свою опеку. Неясно, стало ли это причиной его желания обратиться в христианство, но он и правда стал прозелитом[1038]. Трудные философские теории Канта были не самой здоровой пищей для молодых студентов.

Еще одним важным студентом был Даниель Йениш (1762–1804), который начал обучение в летнем семестре 1780 года. Он был близок не только к Канту, но и к Шульцу и Гаману. Гаман считал его «одним из наших лучших умов»[1039]. Йениш покинул Кёнигсберг в 1786 году с рекомендательным письмом от Канта, адресованным И.Э.Бистеру, а позже перевел «Философию риторики» Джорджа Кэмпбелла на немецкий язык. В предисловии он пытался показать, что философия Канта близка к философии шотландских философов здравого смысла; он так хвалил Канта, что один из рецензентов счел необходимым осудить его за некритическое обожание кёнигсбергского философа[1040].

Самым важным учеником Канта в этот период был Яков Сигизмунд Бек (1761–1840). Он начал учебу в Кёнигсбергском университете в августе 1783 года и продолжил обучение сначала в Галле в 1789 году, а затем в Лейпциге. Поскольку он не любил Лейпциг – и особенно Эрнста Платнера (1744–1818), одного из самых известных противников Канта, – то он вернулся в Галле, чтобы учиться у таких кантианцев, как Людвиг Генрих Якоб (1759–1827).

Во время учебы в Кёнигсберге Бек был, как и многие ученики Канта, другом скорее Крауса, чем Канта – и всегда был независим[1041]. Позже он писал Канту: «Я очень доверял Вам, но признаюсь также, что в трудностях, которые занимали меня долгое время, я часто колебался между доверием к Вам и доверием к себе»[1042]. Другими словами, Бек не поддался в Кёнигсберге силе кантовской философии. Скорее всего, это произошло, когда он был уже вдалеке от Кёнигсберга. Ему потребовалось «несколько лет», чтобы начать мыслить «в духе критической философии», которая «наряду с математикой» стала лучшим спутником его жизни[1043]. Переписка Бека с Кантом в 1789–1797 годах очень важна для понимания зрелой философии Канта хотя бы потому, что Кант хотел, чтобы Бек верно понял его теорию. И хотя Бек стал одним из самых важных первых толкователей критической философии Канта, он также стал первым кантианцем, значительно отклонившимся от ортодоксального подхода. Тем самым он подготовил почву для Фихте, Шеллинга и Гегеля.

Глава 7

Основатель метафизики нравов (1784–1787)

Работа над «Основоположениями метафизики нравов» (1784): «Философия поставлена на опасную позицию»

КАНТ отправил «Основоположения метафизики нравов» издателю в начале сентября 1784 года[1044]. Книга вышла лишь восемь месяцев спустя, в апреле 1785 года. В действительности работа над ней началась задолго до того, ведь в ней затрагивались вопросы, которые Кант впервые сформулировал двадцать лет назад и которые с тех пор не выходили у него из головы[1045]. Он начал их решать непосредственно в конце 1781 или в начале 1782 года. Уже 7 мая 1781 года Гаман попросил Харткноха, издателя первой «Критики», подтолкнуть Канта к тому, чтобы опубликовать метафизику природы и нравов. Харткнох предложил это Канту в ноябре того же года, а в начале 1782 года Гаман уже говорил Харткноху, что Кант действительно работает над «Метафизикой нравов», хотя и не мог сказать, опубликует ли он ее у Харткноха[1046]. И все же Канту потребовалось еще три года, чтобы закончить работу, и в итоге в свет вышла не «Метафизика нравов», а предварительное исследование к такой «Метафизике».

Для задержки было множество причин. Во-первых, на пути встала задача создать популярную краткую версию «Критики» – «Пролегомены». Во-вторых, вмешалась личная жизнь Канта. Покупка и ремонт дома занимали особенно много времени. Хотя летом 1783 года он был уверен, что за зиму закончит что-нибудь по моральной философии, но ему потребовался еще почти целый год, чтобы завершить «Основоположения»[1047]. Как бы то ни было, далеко не очевидно, что Кант все это время работал именно над ними. Письмо Мендельсону в августе 1783 года позволяет предположить, что он работал над чем-то другим, а именно разрабатывал «согласно указанным выше принципам учебник метафизики, который обладал бы предельной краткостью руководства для академических лекций»[1048]. Он надеялся закончить первую, моральную часть этого учебника, но, как это часто случается, работа переродилась в нечто совершенно иное.

Одной из причин этого был выход в свет в 1783 году «Философских замечаний и очерков о книгах Цицерона об обязанностях» Гарве[1049]. Эта работа наглядно показала Канту не только важность Цицерона, но и сохранение его влияния на немецких современников. Кант, конечно, хорошо знал Цицерона. В старших классах во Фридерициануме он прочел большую часть Epistolae ad familiäres, многие из его речей, а также De officiis[1050]. Он всегда ценил стиль Цицерона и утверждал, что «истинной популярности» в философии можно достичь только читая Цицерона и подражая ему[1051]. Даже если Кант и не приблизился к этому идеалу в «Критике», он все еще надеялся достичь его в трудах о морали. Гарве сыграл важную роль – он осмелился критиковать первую «Критику» Канта в рецензии, и Канту пришлось критиковать Гарве в ответ. Так, Гаман сообщал в начале 1784 года, что Кант работал над «контр-критикой» Гарве. Хотя название работы все еще не было обозначено, это должно было быть нападение не на рецензию Гарве, а на его «Цицерона» – и это нападение являло собой своего рода месть[1052].

Гаман, питавший большой интерес к литературным схваткам, сначала воодушевился, но вскоре был разочарован. Спустя шесть недель он вынужден был сообщить, что «контр-критика „Цицерона“ Гарве превратилась в предварительный трактат о нравах», и то, что он хотел сначала назвать «контр-критикой», стало предвестником (введением) к морали, хотя изначально и должно было иметь (и, возможно, все еще имело?) «отношение к Гарве»[1053]. Окончательная версия текста не содержала явных отсылок к Гарве. Только гораздо позже, в статье 1793 года «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“» Кант публично ответит Гарве. Однако важно иметь в виду, что он читал Цицерона в переводе Гарве и внимательно изучил его комментарий, когда писал «Основоположения». Он мог больше интересоваться Гарве, чем Цицероном, но последний оказал безусловное влияние на его взгляды, касающиеся основоположений моральной философии[1054]. То, что должно было быть просто «учебниковым» изложением хорошо проработанных вопросов, стало больше походить на программный трактат. Не случайно терминология «Основоположений» схожа с терминологией Цицерона: «воля», «достоинство», «автономия», «долг», «добродетель», «свобода» и несколько других центральных понятий играют схожую основополагающую роль и у Цицерона, и у Канта[1055].

У Канта и Цицерона много общего. Оба считают, что этика основывается на разуме и противостоит порыву, и оба отвергают гедонизм. Цицерон использует выражения «охвачен страстью» и «ими овладевает желание» для описания действий, которым недостает нравственности и добродетели, в то время как Кант утверждает, что моральны только действия, совершенные на основании одного лишь долга, а любое действие, движимое удовольствием, неморально. Оба, и Цицерон и Кант, предлагают основанную на долге теорию морали.

Хотя Цицерон, как и Кант, считает долг и добродетель фундаментальными понятиями нравственности, Цицерон предпочитает определенного рода эвдемонизм, гласящий, что все, что находится в согласии с долгом, окажется в итоге еще и приятнее, чем то, что противоречит добродетели. В конечном счете долг, как и все остальное, исходит из природы:

Прежде всего, каждому виду живых существ природа даровала стремление защищаться, защищать свою жизнь, то есть свое тело; избегать всего того, что кажется вредоносным, и приобретать и добывать себе все необходимое для жизни, как пропитание, пристанище и так далее. Общи всем живым существам стремление соединяться ради того, чтобы производить на свет потомство, и забота об этом потомстве[1056].

Обязанности основываются прежде всего на этих стремлениях. Таким образом, можно сказать, что действия, исполненные долга, «следуют природе». Наш долг в то же время естественен, и утверждение Цицерона, что нужно следовать природе, возможно, самая известная заповедь его моральной философии.

Цицерон не выводит обязанности напрямую из природы. Прежде всего, природа дала людям разум, и разум – существенная их черта. Поэтому обязанности основываются и на разуме. Таким образом, для Цицерона не существует конфликта между следованием природе и следованием разуму. Всё, что по-настоящему рационально, в то же время и естественно. Во-вторых, природа «силой разума сближает человека с человеком, имея в виду их общую речь и совместную жизнь»[1057]. Мы социальные животные, и другие нужны нам не только для удовлетворения жизненных потребностей, но и для компании и благополучия. Нам требуется чужое одобрение, и моральная жизнь в основе своей нуждается в таком одобрении. Но мы не только хотим, чтобы нас считали хорошими и благородными или честными, мы хотим также и быть хорошими и честными. Соответственно, обязанности должны быть выводимы из фундаментальных основ нравственного благородства. Для Цицерона существует четыре такие основы: 1) способность видеть истину (дальновидность), 2) защита человеческого общества, 3) величие и сила возвышенного и непобедимого духа, 4) порядок и мера, относящиеся ко всему тому, что совершается или говорится (умеренность, воздержность). Четыре эти основы для него «связаны и переплетены между собою»[1058]. Из них проистекает большинство обязанностей, хотя некоторые восходят только к одному из этих источников. Большая часть Книги 1 «Об обязанностях» представляет собой попытку показать, «как обязанности возникают из положений, относящихся к нравственной красоте» или честности[1059]. Обязанности, имеющие дело с «узами» между людьми и общностью их жизни, влияют на все остальные[1060]. «Обязанности, проистекающие из общественного начала, соответствуют природе больше, чем обязанности, проистекающие из познания». Поэтому Цицерон более тщательно исследует, «каковы естественные основы уз между людьми и человеческого общества»[1061]. Обязанности, проистекающие из общественного начала, имеют приоритет перед некоторыми другими, такими как преданность учебе, например. Как говорит об этом Цицерон в Книге 1: «Да будет поэтому твердо установлено, что при рассмотрении обязанностей на первом месте должен быть тот род обязанностей, который зиждется на общественных узах между людьми»[1062] Остальные основы нравственно-честного в действительности тесно связаны со второй основой. Так, величие духа проявляется только в борьбе за «общую безопасность». Она не может быть проявлена в борьбе за чьи-то преимущества. Скромность, сдержанность и всякое «подобающее» поведение по меньшей мере отчасти связаны с социальной ролью человека. Мы социальные животные, и этика – это изучение нас самих внутри общества. Цицерон делает различие между тем, что нам подобает делать из-за нашей общей природы, или из-за характеристик, которые мы делим с другими, и тем, что мы должны делать, поскольку мы индивидуумы.

Каждый, однако, должен быть верен своей натуре, не своим недостаткам, но все же чертам, ему свойственным, дабы ему было легче сохранять то подобающее, которое мы рассматриваем. Надо поступать так, чтобы отнюдь не противиться природе, общей всем людям, и все-таки, сохранив ее, следовать своей собственной – с тем, чтобы (хотя другие стремления значительнее и лучше) сами мы измеряли свои стремления мерой своей натуры: нет ведь смысла ни противиться природе, ни преследовать такую цель, какой не можешь достичь[1063].

Какова наша собственная природа, в большой степени зависит от нашей социальной роли. Социальность или общительность – это, соответственно, самый важный принцип, из которого происходят обязанности. Это ясно из самих терминов, которые использует Цицерон. «Честность» (или благородство) и «честное» (или благородное) – это перевод honestas и honestum. И то и другое связано с занимаемой должностью или полагающейся честью. Обязанности, таким образом, по своей сути относятся к социальному положению. Они связаны с публичным, являются частью сферы res publica или сообщества. Обязанности не имеют смысла вне общества. Это не внутренние или субъективные принципы, а налагаемые на нас общественные требования. Поскольку некоторые такие обязанности основаны на социальности как таковой, то некоторые обязанности будут всеобщими, но они остаются обязанностями, которые мы имеем как «граждане мира».

Гарве не выдвигал принципиальных возражений ни по одному из этих аспектов обязанностей у Цицерона. Он соглашается с тем, что долг в конечном счете основывается на человеческой природе, что его можно вывести из принципов самосохранения и человеческой общности и что счастье (Glückseligkeit) не только лежит в основании долга, но и всегда выступает как мотивирующий фактор в моральных решениях. С меньшей долей ясности Гарве рассматривал честь или благородство как одно из фундаментальных понятий нравственности. В самом деле, когда он обобщает истинное содержание человеческих обязанностей в книге, в которой он излагает свой взгляд на самые общие принципы этики, его первое правило гласит:

Поступай так, чтобы являться в своем поведении разумным и благородным (edler) человеком и выражать тем самым характер проницательного, спокойного, человеколюбивого и сильного ума…[1064]

Следует действовать с оглядкой на то, какими мы явим себя перед другими людьми. Правда, под этими «другими», пожалуй, лучше всего понимать фигуру незаинтересованного наблюдателя, понятого на манер Адама Смита и Давида Юма, но эти другие и составляют общество.

Честь была все еще важна в Германии XVIII века. В самом деле, ее можно назвать одной из главных нравственных заповедей прусского Ständestaat. Системы сословий и гильдий были пронизаны ею не менее, чем знать. Честь, возможно, была даже важнее для граждан больших городов Пруссии, чем для многих представителей знати. Без чести член гильдии был ничем. Быть обесчещенным означало быть исключенным из гильдии. Ehrbarkeit, честность или порядочность, была почти всем[1065]. Так что когда Гарве утверждает, что у каждой профессии есть свой моральный кодекс, что ей следует его иметь и что философам следует прояснять «неясные максимы, которым следуют люди разных профессий», он, кажется, одобряет один из самых важных аспектов прусского общества. Политические и исторические статьи Канта предыдущих лет показывают, что он далеко превзошел эту точку зрения. Его волновали не столько особенности прусского или даже европейского общества, сколько судьба человечества в целом. Пруссия – лишь один эпизод повествования о всемирной истории со всемирно-гражданской точки зрения.

Будучи сыном мастера-ремесленника, важного члена гильдии, Кант непосредственно знал того рода нравственную установку или этос, о которых говорили Цицерон и Гарве. В самом деле, этот этос всегда оставался для него важной идеей[1066]. И все же не он был основополагающим для нравственности. Порядочность, или Ehrbarkeit, была для Канта всего лишь внешней формой моральности, или honestas externa[1067]. Он ясно понимал, что она зависит от социального порядка, и по этой причине отверг ее в качестве основы для максим. Основа морального обязательства, говорит он, находится «не в природе человека или в тех обстоятельствах в мире, в какие он поставлен, а a priori исключительно в понятиях чистого разума»[1068]. «Честь» и «честный» не могли, таким образом, ухватить истинную природу нравственности. Этика Цицерона, основанная на общественной жизни, выраженная такими понятиями, как честность (honestas), верность (fides), союз (societas) и благопристойность (decorum), слишком поверхностна и нефилософична для Канта. По этой причине Кант отвергает не только Цицерона, но и всех, кто пытается развить его этику. Моральные обязанности не могут происходить из чести или порядочности. Они основаны на том, что мы находим в себе и только в себе, а именно на понятии долга в нашем сердце и в нашем разуме. Нравственность – это о том, кем мы в самом деле являемся или кем нам следует быть, и она, по мнению Канта, не имеет ничего общего с нашим социальным статусом[1069].

Отвергая «честь», Кант также имплицитно отвергает один из фундаментальных принципов общества, в котором он живет. Различие сословий морально не релевантно. Как моральные агенты мы все равны. Следует пресекать любую попытку защитить или оправдать социальные различия, апеллируя к морали. Консервативный статус-кво должен быть изменен. Для Пруссии 1785 года такие взгляды можно назвать революционными. С другой стороны, их можно охарактеризовать и как адаптацию нравственного кодекса самого Фридриха ко всякому моральному агенту (а стало быть, и к каждому гражданину Пруссии) и дальнейшее прояснение этого кодекса. Фридрих утверждал, что

…настоящий правитель существует только для того, чтобы работать, а не развлекаться. Он должен руководствоваться чувством патриотизма, и единственной целью, к которой он стремится, должно быть достижение великих и благодетельных мер к процветанию государства. Этой цели он должен подчинить все свои личные соображения, самолюбие и страсти. Справедливость всегда должна быть главной заботой правителя, в то время как благополучие народа должно иметь приоритет над всеми другими интересами. Правитель это никоим образом не деспотичный хозяин народа; в действительности, он не кто иной, как его первый слуга[1070].

Кант, кажется, говорит, что нам тоже необходимо подчинить личные соображения, самолюбие и страсти единственной цели, к которой стоит стремиться, а именно – быть нравственным. Здесь нет ничего общего с ощущением, тут в основе всего лежит разум и «идея другой и гораздо более достойной цели нашего существования»[1071]. В этом мы не отличаемся от короля – утверждение, с которым сам Фридрих не стал бы спорить.

Одной из наиболее важных причин, заставивших Канта отвергнуть честь в качестве подлинного морального принципа, было его убеждение, что каждый, кто полагается на максимы чести, а не на максимы чистой нравственности, полагается одновременно на личный интерес как на важную часть нравственных размышлений; и он был очевидно прав в этом. Не столь ясно, был ли он прав, когда позже утверждал, споря с Гарве и Цицероном, что

…понятие долга во всей своей чистоте несравненно проще, яснее и для практического применения каждому человеку понятнее и естественнее, чем всякий мотив, почерпнутый из [понятия] счастья или смешанный с ним и принимающий его в соображение (что всегда требует много искусства и размышления); даже в суждении самого обыденного человеческого разума понятие долга. оказывается гораздо более сильным, проникающим глубже и сулящим больший успех, нежели все побуждения, заимствованные из низшего, своекорыстного принципа.[1072]

2 мая Гаман писал Гердеру, что Кант «усердно работает над совершенствованием своей системы». Контр-критика Гарве стала «предвестником» моральной философии[1073]. В начале августа Гаман сообщал, что Кант все еще без устали работает над ней, и что теперь его академический помощник (amanuensis) Яхман тоже ею занят[1074]. Так что к тому времени окончательная версия текста уже была на стадии подготовки и «Основоположения» были более или менее завершены.

«Основоположения» – в высшей степени впечатляющая работа. Она мощно написана и показывает Канта во всем его блеске. Довольно любопытно, что это была первая подробная работа Канта, касающаяся исключительно моральной философии или этики. Насколько бы в его предыдущих работах ни затрагивались моральные вопросы, Кант всегда помещал их в более широкий метафизический контекст. Книга состоит из краткого предисловия, трех основных разделов и краткого заключительного замечания. Она занимает всего около семидесяти страниц, но вполне вероятно, что это – наиболее влиятельная из работ Канта[1075]. Предисловие начинается с наблюдения, что древнегреческая философия обычно подразделялась на три науки: физику, этику и логику. Кант утверждает, что это деление «полностью соответствует» определенным задачам, но скрывает за собой более важное различие между содержательными (материальными) и формальными науками. В действительности каждая наука имеет и формальную, и содержательную часть. Формальная часть имеет дело с логическими или математическими принципами, лежащими в основе науки, а содержательная касается собственно особого предмета этой науки.

Вся критическая философия Канта призвана внести вклад в формальный аспект науки. Его моральная философия тут не исключение. Она сосредотачивается на сугубо формальных аспектах нравственности, оставляя в стороне эмпирическое содержание, которое, согласно Канту, принадлежит антропологии. Он считает, что это «явствует само собой из общей идеи долга и нравственных законов», что моральная философия в конечном счете не может иметь дело ни с чем эмпирическим[1076]. Поскольку ее утверждения универсальны, то форма моральной философии должна быть настолько же априорной, как и форма теоретической философии. И все же цель «Основоположений» не в том, чтобы преподнести метафизику нравов целиком. Кант утверждает, что «Основоположения» – не более чем описание и установление «высшего принципа моральности»[1077].

Метод Канта включает два шага: аналитический и затем синтетический. В аналитической части он проводит анализ обыкновенной идеи этого высшего морального принципа и устанавливает его природу и источники. Центральное понятие первого раздела, озаглавленного «Переход от обычного нравственного разумного познания к философскому», – это понятие доброй воли (соотносящееся с идеей хорошего характера в антропологии)[1078]. Кант утверждает: «Добрая воля добра не благодаря тому, что она приводит в действие или исполняет; она добра не в силу своей пригодности к достижению какой-нибудь поставленной цели, а только благодаря волению». В самом деле, добрая воля – это единственная вещь, которая добра сама по себе. Чтобы объяснить, что он подразумевает под доброй волей, Кант проводит различие между поступком, совершенным непосредственно из долга, и поступком, совершенным сообразно долгу. Очевидно, Кант считает, что долг есть то, чего воли́т добрая воля. И все же многие из наших действий, находящихся во внешнем согласии с тем, чего хотела бы добрая воля, на самом деле не заслуживают моральной похвалы, поскольку совершаются не без задней мысли. Иначе говоря, мы совершаем их не потому, что они суть наш долг, но потому, что совершать их оказывается в наших интересах. Тем самым они сообразны с долгом, но не совершаются напрямую из долга. В самом деле, можно предположить, что большинство наших действий на самом деле совершаются сообразно с долгом, а не из долга. Мы всегда можем иметь – и обычно имеем – своекорыстные интересы в том, как мы поступаем. Например, мы вполне можем поступать честно не потому, что быть честным правильно, а потому, что честность приносит нам наибольшую выгоду, или просто потому, что нам «нравится» быть честными. Так, мелкий торговец, который ведет себя по отношению ко всем покупателям одинаково честно и не пытается извлечь выгоду из чужестранцев и детей, может так поступать не потому, что он убежден, что это морально, но потому, что понимает: это хорошо для бизнеса в долгосрочной перспективе. Когда мы помогаем нуждающемуся, мы можем делать это потому, что от этого чувствуем себя хорошо, или же потому, что надеемся, что и другие будут поступать так же. Ничто из этого не является поистине моральным мотивом для Канта. Поскольку собственный интерес, кажется, неразрывно переплетен с нашими поступками, то вполне возможно, что нравственного поступка никто никогда не совершал, но это не значит, что мы не должны стремиться совершать такие поступки.

Таким образом, поступки имеют моральную ценность, только когда они совершаются исходя из долга. Но эта моральная ценность не заключается в их назначении или в той цели, которой они намереваются достичь. Они обладают моральной ценностью только в субъективном принципе воления, который они выражают. Кант называет этот практический принцип воления «максимой». Как мы уже видели, максимы – это общие принципы действия. Они определяют не столько конкретные поступки, сколько определенный образ действий. В контексте антропологии или психологии их можно описать как характероформирующие инструменты. В контексте чистой моральной философии, касающейся формального аспекта морали, они выступают как решающие факторы при определении того, моральна добрая воля или нет.

Именно понятие «доброй воли» «при оценке всей ценности наших поступков всегда стоит на первом месте и составляет условие всего прочего»[1079]. Но поскольку максимы суть субъективные принципы воления, то есть воления «с известными субъективными ограничениями и препятствиями», которые волйт добрая или недобрая воля, то именно максимы следует оценивать. Хорошие максимы, или максимы, имеющие моральную ценность, это те максимы, которых желала бы добрая воля, в то время как дурные максимы, или максимы без моральной ценности, суть те, которых добрая воля не могла бы желать. Кант утверждает далее, что это означает, что любая максима, включающая в себя мотивацию, не мотивированную напрямую долгом, а просто сообразную долгу, является максимой, которую добрая воля желать не могла бы. В самом деле, он отождествляет совершенно добрую волю, или волю, лишенную «всех побуждений», с волей, чьим принципом выступает всеобщая «законосообразность поступков». То есть совершенно добрая воля – это воля, воления которой исходят из принципа: «я всегда должен поступать только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон»[1080]. Как мы видели, Кант считает, что этот принцип, который он позже называет категорическим императивом, содержится в общем человеческом разуме и таким образом и доступен, и принимается всяким моральным агентом. Не каждый философ согласился бы с этим утверждением.

Во втором разделе «Основоположений», озаглавленном «Переход от популярной нравственной философии к метафизике нравственности», Кант утверждает, что даже если «нельзя с уверенностью заключить», выполнен ли какой-либо поступок исходя из долга, фактом остается то, что только выполненный из долга поступок имеет моральную ценность. Только чистая моральная философия, которая это признает, может найти смысл в нравственности[1081]. Моральные понятия не могут быть выведены из опыта, но имеют исток a priori в чистом разуме. Они, утверждает Кант, выводятся не из человеческого разума как такового, но из «общего понятия разумного существа вообще»[1082]. Чистая моральная философия имеет дело с чистой волей, то есть волей, имеющей побудительные причины, «которые как таковые представляются совершенно a priori только разумом», а не с человеческим волением, исходящим из основанных на опыте побуждений[1083] .

Этот идеал чистой воли отличает кантовскую метафизику нравов от вольфианской концепции всеобщей практической философии. Мысль Вольфа имеет дело с волением в целом, философия Канта – с чистой волей. Подход Вольфа можно сравнить с общелогическим подходом, имеющим дело со всеми видами мышления, в то время как подход Канта близок к трансцендентальной логике, которая излагает «особые действия и правила чистого мышления, то есть такого мышления, посредством которого предметы познаются совершенно a priori»[1084]. Другими словами, Кант не собирается затрагивать повседневных ситуаций обычных моральных агентов. Он скорее имеет дело с идеалом чистого разума, полностью априорным[1085]. Этот идеал, который он называет категорическим императивом, не «дан нам в опыте». Это «априорное синтетическое практическое положение», саму возможность которого трудно увидеть[1086]. В самом деле, Кант оканчивает книгу, подчеркивая, что «мы не постигаем практической безусловной необходимости морального императива». Мы только «постигаем его непостижимость», и «больше этого уже нельзя по справедливости требовать от философии, которая стремится в принципах дойти до границы человеческого разума» [1087].

Таким образом, нравственность для Канта – это загадка. Высшее условие нравственности понять нельзя. Появляется соблазн сказать, что это грубый факт, пусть даже он рационален и таким образом содержит в себе «идею другой и гораздо более ценной цели существования». То, что «только достоинство человека как разумного естества без всякой другой достижимой этим путем цели или выгоды, стало быть уважение к одной лишь идее, тем не менее должно служить непреложным предписанием воли», – это, как открыто признается Кант, парадокс. Истинная моральность – это идеал, который еще только должен быть подкреплен примерами в мире, но это единственный идеал, к которому стоит стремиться. Это та конечная цель, к которой приходит кантовский идеализм. Более того, Кант знал, что это понятие «достоинства человека» имело бы взрывоопасные последствия, если бы его приняли граждане Пруссии и остальной Европы, даже если сам он осторожно преуменьшал революционные последствия своей работы.

Кант формулирует категорический императив, то есть безусловное повеление моральности, в трех различных формах, и все они предполагаются эквивалентными. В первой формулировке он звучит так: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[1088]. Вторая формулировка говорит: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице и в лице всякого другого так же как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству»[1089]. Третья версия сводится к утверждению, что «разумное существо» обязано «смотреть на себя как на устанавливающее через все максимы своей воли всеобщие законы»[1090]. Кант яснее всего определяет это как «формальный принцип» максим, в котором агент видит себя законодателем в царстве целей, с заповедью: «поступай так, как если бы твоя максима в то же время должна была служить всеобщим законом (всех разумных существ)»[1091]. Хотя Кант – а за ним и большинство комментаторов – кажется, благоволит первой версии категорического императива, на самом деле последняя – самая плодотворная для дальнейшей кантовской аргументации, поскольку позволяет ему ввести идею царства целей в противоположность царству природы и отличить автономию от гетерономии.

Кантовская идея автономии, которую он также называет «высшим принципом моральности» и которая поэтому является принципом, который призваны установить «Основоположения», равносильна утверждению, что мы, как разумные существа, сами себе закон, или что мы свободны сами устанавливать себе законы[1092]. Конечно, законы, которые мы устанавливаем себе, должны быть такими, чтобы они действовали для всякого разумного существа. Это никоим образом не умаляет радикальную позицию Канта, что никто – ни священник, ни король, ни Бог – не может давать нам моральные законы или диктовать нам мораль. Мы не только должны быть ответственны сами за себя, мы и должны быть сами себе хозяева. Нравственность, таким образом, предполагает свободу.

По этой причине концепция свободы становится «ключом к объяснению автономии воли»[1093]. Но свобода столь же загадочна, как и категорический императив. Ее «мы не могли доказать даже в нас самих и в человеческой природе»[1094]. «Ее необходимо предположить, если мы хотим мыслить себе существо разумным и наделенным сознанием своей причинности в отношении поступков, то есть наделенным волей. Вот почему мы считаем, что. мы должны приписать каждому наделенному разумом и волей существу это свойство определять себя к поступку, руководствуясь идеей своей свободы»[1095].

Кант в рассуждениях ходит по кругу, и он это знает. Ему нужно предполагать свободу, чтобы сделать утверждение, что категорический императив схватывает суть моральности. Ему нужно также предположить, что категорический императив – это суть нравственности, чтобы возвести «определенное понятие нравственности к идее свободы»[1096]. Кант думает, что может разрешить эту проблему, или по крайней мере смягчить ее, утверждая, что мы становимся «на одну точку зрения, когда благодаря свободе мыслим себя a priori действующими причинами, и на другую, когда по своим поступкам представляем себе самих себя как результаты, каким мы видим перед собой». Согласно первой точке зрения, мы принадлежим к «миру интеллектуальному», о котором мы больше ничего не знаем, то есть миру вещей самих по себе[1097]. Согласно второй, мы принадлежим к миру явлений, который Кант так хорошо очертил в «Критике чистого разума», чтобы оставить место вере. «Основоположения», таким образом, в важном смысле представляют собой не более чем развитие одного из предметов веры первой «Критики». Они показывают, что свобода как автономия – это «высший принцип моральности». В них также предлагается первая точная формулировка категорического императива. «Основоположения» не делают ничего сверх этого – но этого самого по себе достаточно, чтобы они составляли одно из величайших достижений в истории философии. И все же, тем самым Кант ставит философию на более «опасную позицию», чем та, на которой ее оставил Гарве (и Цицерон), – утверждая, что ей «не за что держаться или на что опираться ни в небе, ни на земле»[1098].

Другие идеи: против «лени и трусости» и за «тщательное доказательство принципов»

Как только Кант отправил «Основоположения» издателю, он принялся за работу над статьями для Berlinische Monatsschrift[1099]. Первой стала статья под названием «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», которая вышла в ноябрьском выпуске в 1784 году[1100]. Статья была ответом на заметку, опубликованную в Gothaische gelehrte Zeitungen 11 февраля, в которой утверждалось:

Излюбленная идея герра профессора Канта состоит в том, что конечной целью человеческого рода является установление совершенного государственного устройства. Он желает, чтобы философский историограф взялся написать историю человечества с этой точки зрения, дабы показать, приблизилось ли хоть раз человечество к этой конечной цели, отклонялось ли от нее в другие моменты и что еще предстоит сделать для ее достижения.

В статье Кант утверждает, что такая историография возможна, только если мы предположим, что природа (или, лучше сказать, Природа) имеет определенные характеристики. Другими словами, он утверждает, что определенная идея Природы – это необходимое условие «всеобщей истории во всемирно-гражданском плане». Поэтому мы можем сказать, что если «всеобщая история во всемирно-гражданском плане» легитимна, тогда определенная идея Природы тоже легитимна. Поэтому мы также можем сказать, что «всеобщая история» составляет «оправдание Природы или, вернее, провидения». В самом деле, Кант утверждает, что такой проект – «немаловажная побудительная причина для выбора особой точки зрения на мир». В самом деле, говорит он,

…что толку прославлять великолепие и мудрость творения в лишенном разума царстве природы и рекомендовать их рассмотрению, когда часть великой арены, на которой проявляется высшая мудрость и которая составляет цель всего творения, – история человеческого рода – должна оставаться постоянным возражением против этого. Зрелище ее заставляет нас с негодованием отворачиваться от нее и, поскольку мы отчаиваемся когда-нибудь найти здесь совершенно разумную цель, приводит нас к мысли, что на нее можно надеяться только в ином мире[1101].

Кант отстаивает телеологический взгляд на Природу, утверждая, что такой взгляд требуется для истории прогресса человечества. Эта стратегия аргументации, конечно, напоминает стратегию «трансцендентальной аргументации», которой Кант следует в других контекстах. Тем не менее следует отметить, что его «оправдание Природы» слабо. Только если мы считаем, что такая история (или «большой нарратив») возможна или необходима, мы должны согласиться с таким выводом. Допущение идеи прогресса – это не то допущение, которое необходимо для действия, в отличие от допущения идеи свободы.

«Свобода» явно занимает центральное положение и в этом тексте. Статья начинается с того же контраста между свободой воли и естественным миром феноменов, который уже знаком нам со времен первой «Критики» и рецензии на Шульца. Действительно, Кант характеризует историю (или, лучше сказать, историографию) как имеющую дело с временной последовательностью явлений. Он лишь надеется, что «если бы она рассматривала игру свободы человеческой воли в совокупности, то могла бы открыть ее закономерный ход»[1102]. Такое непрерывное поступательное развитие не было бы связано с какой-либо рациональной целью человечества, а должно было бы быть приписано самой природе. Кант ищет «путеводную нить» для истории «свободы человеческой воли в совокупности».

Ввиду этой цели Кант формулирует в несколько догматической манере, и не очень-то их защищая, девять положений. Первое гласит, что все природные задатки живого существа «предназначены» для того, чтобы рано или поздно совершенно развиться. Если у природы есть план, то он должен быть выполнен. Во втором положении он утверждает, что наш разум таков, что может полностью развиться только в роде, а не в индивиде. Наша жизнь слишком коротка, чтобы последнее было возможно. Третье положение: «природа хотела, чтобы человек все то, что находится за пределами механического устройства его животного существования, всецело произвел из себя и заслужил только то счастье или совершенство, которое он сам создает свободно от инстинкта, своим собственным разумом»[1103]. Четвертое: природа вызывает полное развитие наших природных задатков посредством антагонизма внутри общества. В долгосрочной перспективе этот антагонизм ведет к законосообразному общественному порядку. Кант называет это «недоброжелательной общительностью». Хотя люди зачастую и не могут терпеть друг друга, они все же ищут одобрения и уважения других. В-пятых, величайшая проблема для человеческого рода, поставленная природой, это достижение «всеобщего правового гражданского общества»[1104]. Это, согласно шестому положению, и самая трудная и последняя проблема, которую должен решить человеческий род. Это так, потому что человек – это животное, которое нуждается в господине, по крайней мере покуда он живет среди других членов своего рода, поскольку он склонен злоупотреблять своей свободой в отношении ближних. Этого господина можно в конечном счете найти только в самом человеке, и это осложняет задачу, даже делает ее нерешаемой: «из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого»[1105]. Еще одна причина, почему это так сложно, проясняется из седьмого положения, которое гласит, что «проблема создания совершенного гражданского устройства зависит от проблемы установления законосообразных внешних отношений между государствами и без [ее] решения, не может быть решена»[1106]. Отсюда восьмое положение: историю человеческого рода в целом можно рассматривать как выполнение «тайного плана природы», направленного на то, чтобы осуществить совершенное государственное устройство, и законосообразные внешние отношения между государствами, которые позволят полностью развиться всем нашим природным задаткам. Вот причина, почему всеобщая история во всемирно-гражданском плане не только должна быть возможной, но даже может содействовать достижению цели самой природы.

Это может показаться простым академическим упражнением, но для Канта оно имеет самые что ни на есть практические последствия, потому что показывает, среди прочего, что мы должны

…направить честолюбие глав государств и их подчиненных на единственное средство, способное оставить о них славную память, [а это] может еще, кроме того, послужить небольшим толчком к попытке создать такую философскую историю[1107].

Философ, быть может, и не способен сделать многое, чтобы содействовать выполнению целей природы или развитию совершенного государственного устройства, но есть кое-что, что он может сделать как судья и критик власть предержащих. Кант серьезно относился к этой роли по меньшей мере с 1784 года. То, что он говорит о законосообразных внешних отношениях с другими государствами, можно истолковать как скрытую критику воинственной милитаристской политики Фридриха.

В декабре того же года он опубликовал статью «Что такое Просвещение?», и снова в Berlinische Monatsschrift. Статья датирована 30 сентября 1784 года и представляет собой ответ на вопрос Иоганна Фридриха Цёльнера (1748–1805), члена группы мыслителей Просвещения с центром в Берлине. В ответ на статью в Monatsschrift, автор которой выступал за то, чтобы священники и служки больше не играли роли в бракосочетании, и утверждал, что религиозная церемония венчания противоречит духу Просвещения, Цёльнер возражал, что принципы нравственности и так уже в упадке и что принижение религии может только ускорить этот процесс. Не следует «во имя Просвещения смущать умы и сердца людей». В одном из примечаний к тексту он спрашивает: «Что такое Просвещение? На этот вопрос, почти столь же важный, как и „Что есть истина?“, действительно следует ответить прежде, чем начнешь просвещать! И все же я нигде не нашел на него ответа»[1108].

Это был вопрос, на который Кант хотел ответить. Он был никоим образом не единственным, кто занимался этим вопросом. Завязался спор. Ответ Канта был самым философским, или, лучше сказать, самым принципиальным, но далеко не единственным. Кант утверждал, что Просвещение – это судьба человечества, в то время как большинство других статей касались более практических тем.

В конце статьи отмечается парадокс, который представляет собой Пруссия Фридриха. Она допускает свободу мысли в религиозных делах, которую в свободном государстве не осмеливаются позволять. Она содержит «хорошо дисциплинированную и многочисленную армию для охраны общественного спокойствия», и именно из-за этой угрозы индивидуальной свободе гражданина (свободе личности) возможна большая свобода духа, – по крайней мере, по словам Канта:

…так как природа открыла, зародыш, о котором она самым нежным образом заботится, а именно склонность и призвание к свободе мысли, то этот зародыш сам воздействует на образ чувствования народа (благодаря чему народ становится постепенно более способным к свободе действий) и наконец даже на принципы правительства, считающего для самого себя полезным обращаться с человеком, который есть нечто большее, чем машина, сообразно его достоинству[1109].

Опять же, философии отводится роль в осуществлении того, в чем с самого начала состоял план природы. Свобода мысли приведет к большей свободе личности, или, во всяком случае, так считает Кант. «Препятствий же на пути к просвещению… становится все меньше и меньше». Что бы ни говорили о Фридрихе, он «блистательный пример» монарха, показывающий, что не нужно играть роль охранителя народа в области искусства и наук. «Ни один монарх не превосходил того, кого мы почитаем в настоящее время»[1110]. Свобода в Пруссии Фридриха была свободой мысли, «преимущественно в делах религиозных». Это не распространялось, например, на политическую свободу. Кант признает это, но считает, что это важное указание на то, что настанет в будущем[1111].

Что такое Просвещение для Канта? Это, говорит он в первом предложении статьи, «выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». Говоря позитивно, это стадия зрелости человечества. Несовершеннолетие для Канта – это «неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого». Нужно обладать мужеством думать за себя. Это выражается девизом эпохи Просвещения «Sapere aude!», или «имей мужество пользоваться собственным умом!»[1112]

Только «леность и трусость» стоят ныне на пути Просвещения. Одному человеку трудно освободиться от опеки, но у народа шансов больше. Единственное, что требуется, – это свобода, и притом в действительности лишь «самая безобидная» свобода, которую можно себе представить, а именно «свобода во всех случаях публично пользоваться собственным разумом»[1113]. Под этим Кант понимает применение разума ученым или писателем «перед всей читающей публикой». В конечном счете это не что иное, как свобода печати. Кант, что довольно любопытно с сегодняшней точки зрения, готов признать, что частное использование разума, то есть использование разума в рамках гражданского поста или должности (включая должность университетского профессора), не может и не должно быть свободным. Здесь надо повиноваться. Мы должны платить налоги, а священнослужитель должен учить тому, что предписывает церковь[1114]. В то же время ограничение общественного просвещения было бы «преступлением перед человеческой природой»[1115]. Кант не хочет сказать, что он живет «в просвещенный век», но готов сказать, что живет в «век просвещения», то есть в век, в котором возможны постепенные шаги к просвещенному веку.

Не каждый соглашался, что такой род просвещения возможен или даже просто хорош. В 1784 году бывший студент Канта Гердер опубликовал свои «Идеи к философии истории человечества» у издателя первой «Критики». Книга представляла собой первый том очень амбициозного начинания. В том же году был основан новый журнал, которому суждено было стать в высшей степени важным в дальнейшем обсуждении философии Канта, йенский Neue allgemeine Literaturzeitung. В июле Канта спросили, не внесет ли он свой «хотя бы небольшой вклад» в этот журнал и не желает ли он, в частности, написать рецензию на «Идеи» Гердера[1116]. Кант согласился, вероятно, взяв книгу у Гамана[1117]. Рецензия на книгу Гердера должна была быть своего рода «судом». Она была готова к 1 ноября и вышла в одном из первых выпусков журнала, а именно 6 января 1785 года[1118]. Как это обычно случалось, рецензия вышла анонимно.

Кант негативно отнесся к работе бывшего студента и не сдерживал себя – возможно, даже наоборот, он предпринял все, чтобы оскорбить Гердера. Так, во введении к рецензии он говорит не столько о книге, сколько об авторе, называя его «остроум – ным и красноречивым» и замечая, что тот снова демонстрирует свое «признанное своеобразие». Кант отмечает, что Гердеру свойственна

…не логическая точность в определении понятий или тщательное различение и доказательство принципов, а не останавливающийся надолго широкий взгляд, проницательность, способная всегда найти аналогии, а в применении их – смелое воображение, связанное с умением располагать при помощи чувств и ощущений к своему предмету, который он все время держит в туманной дали[1119].

Он не ожидает от книги многого, но постарается выискать, насколько в том будет толк, ее основные тезисы.

Подробно изложив этапы аргументации Гердера в «Идеях», Кант говорит, что «идея и конечная цель этой первой части» следующая:

Духовную природу человеческой души, ее постоянство и успехи в совершенствовании необходимо, избегая всяких метафизических исследований, доказывать на основе аналогии с естественными образованиями материи, прежде всего в ее организации. С этой целью автор признает наличие духовных сил, для которых материя есть лишь строительный материал; они представляют собой невидимое царство творения, которое обладает животворящей силой, всё организующей именно так, что схемой совершенства этой организации становится человек, к которому приближаются все земные существа, начиная с низших ступеней, пока наконец именно через эту совершенную организацию, главное условие которой – прямая походка у животного, появился человек, смерть которого уже никогда не прекратит развитие и усовершенствование организации, выраженной до этого столь обстоятельно во всех видах существ; скорее можно ожидать перехода природы к еще более утонченным действиям, чтобы возвысить ими человека и возвести его на другие, еще более высокие ступени жизни, и так до бесконечности[1120].

Как утверждал Гердер, «современное состояние человека – это, по всей вероятности, связующее среднее звено в цепи земных организмов, соединительное звено между двумя взаимодействующими системами творения. Он представляет нам сразу два мира, и это создает кажущуюся двойственность его сущности. Жизнь есть борьба, а цветок чистой, бессмертной человечности есть корона, доставшаяся в трудной борьбе»[1121].

Кант не понял. Он не понял аргумента по аналогии, потому что то, что Гердер назвал аналогией, является дисаналогией. Как может сходство между человеком и всеми другими существами доказать, что человек бессмертен или является соединительным звеном между смертностью и бессмертием, когда все остальные существа разлагаются? Индивидуумы полностью уничтожаются – по крайней мере, так кажется. Идея Гердера о самоорганизующейся органической системе – это идея, лежащая совершенно вне сферы эмпирического исследования. Это всего лишь спекулятивное измышление. Автора можно похвалить за то, что он мыслит самостоятельно, от него как от проповедника это требовало мужества, пусть даже работа удалась лишь отчасти[1122]. Кант заканчивает рецензию, выражая надежду, что философия поможет Гердеру «обуздать свой пылкий гений». Смелое воображение, «окрыленное метафизикой или чувствами», никуда нас не приведет.

Харткнох сказал Гердеру во время своего визита в 1783 году, что Кант считал недостаток внимания к его первой «Критике» результатом влияния Гердера[1123]. Была ли поэтому рецензия личной реакцией? Скорее всего, нет – или, по крайней мере, не полностью. Ибо у Канта, поборника Просвещения как судьбы человечества, были глубокие философские основания противиться тому, что казалось ему лишь беспринципным полетом воображения, затуманивающим то, что действительно важно. Книга Гердера была не просто «лишним ростком», а сорняком, который следовало выдернуть. Кроме того, сам Кант, по-видимому, не считал эту рецензию разгромной. Да и Гаман тоже. Он написал Гердеру незадолго до того, как вышел номер журнала, в котором содержалась кантовская рецензия, и раскрыл авторство Канта: «Возможно, Вы не почувствуете себя неловко, узнав, что рецензию на Вас написал наш Кант. В любом случае держите эти сведения при себе и не раскрывайте меня»[1124]. Он также сообщил Гердеру, что получил копию рецензии и что она вскоре будет ему отправлена.

В декабре 1784 года Кант послал Иоганну Эриху Бистеру (1749–1816), издателю Berlinische Monatsschrift, еще две статьи: «О вулканах на Луне» и «О неправомерности перепечатки книг». Первая вышла в мартовском номере журнала за 1785 год. В ней Кант воспользовался наблюдением Франца Эпинуса (1724–1802) в Gentlemen’s Magazine за 1784 год, которое было призвано показать, что открытие Уильямом Гершелем (1738–1822) в 1783 году вулкана на Луне подтвердило собственную теорию Эпинуса о том, что неровность поверхности Луны должна объясняться вулканической активностью. Кант же утверждает, что открытие Гершеля не подтвердило гипотезу Эпинуса, поскольку некоторые особенности Луны также можно объяснить невулканической активностью. Обсудив частности этой альтернативной точки зрения, Кант обращается к более общему пункту, который представлял для него больший интерес, а именно – что внешние особенности всех небесных тел (Weltkörper) «образуются сначала довольно сходным образом. Первоначально все они были в жидком состоянии»[1125]. Кант считает, что их шаровидная форма доказывает это. Учитывая, что они были текучими и что их текучесть предполагает тепло, он задает вопрос, откуда могло исходить тепло изначально. Объяснение Бюффона, выводившего тепло из солнечного жара, от которого произошли все планеты, не удовлетворяет Канта. Вместо этого он высказывает предположение, что когда небесные тела образовывались путем агрегации и уплотнения газообразного вещества, теплота газов тоже росла. Это объяснило бы и тепло Солнца в соответствии с известными физическими законами, которые должны действовать также и для него. Однако ни при каких обстоятельствах нам не следует взывать к воле и плану Бога всякий раз, когда нам трудно объяснить какое-либо явление.

Статья «О неправомерности перепечатки книг» вышла в майском номере журнала Berlinische Monatsschrift за 1785 год. Там представлен аргумент против незаконного переиздания книг, основанный не на утверждении, что права собственности относятся к экземплярам книг, а скорее на идее, что издатель является агентом другого лица – автора. Таким образом, издатель не столько продает книги сам по себе, сколько делает это за автора. Если кто-то перепечатывает книгу без разрешения автора, он действует от имени автора, не имея на то полномочий. Поэтому он должен возместить автору или его агенту любой ущерб, который мог причинить в результате этой сделки. Очерк Канта – это жестко аргументированная защита этого утверждения и некоторых сопутствующих принципов. Поскольку он был к этому времени автором многих книг, он явно был заинтересован в том, чтобы доказать, что незаконное переиздание несправедливо и должно наказываться по закону. Также это может быть свидетельством того, что его книги начали продаваться лучше и потому их могли начать самовольно перепечатывать.

Возможно, у него был и чисто теоретический интерес. В конце 1784 года Кант писал Бистеру: «Поскольку я постоянно размышляю над идеями, то у меня нет недостатка в них, а только не хватает основания для выбора [той или иной из них], равно как и времени, которое я мог бы посвятить прерыванным занятиям; ведь я сейчас занят довольно обширным текстом, который мне очень хотелось бы закончить до наступления старческой немощи». Он также отмечал, что в популярных статьях

…я всякий раз исчерпывающе обдумывал свой предмет, но в том, что касается его изложения, всегда вынужден был бороться с некоторой склонностью к многословию – или, можно сказать, я так обременен тем множеством вещей, которые можно было бы исчерпывающе развить, что из-за того, что приходится некоторые из необходимых вещей оставлять за рамками изложения, идея кажется не доведенной до завершения, хотя это и целиком в моих силах. В этом случае я сам все в должной мере понимаю, но не могу быть достаточно понятным и удовлетворительным для других. Подсказка со стороны понимающего и добропорядочного друга может быть тут полезной. Также мне хотелось бы иногда знать, какие вопросы общественность больше всего хотела бы видеть решенными[1126].

У Канта в Кёнигсберге был, конечно, «понимающий и добропорядочный друг», а именно купец Грин. Некоторые друзья за пределами Кёнигсберга ничего не понимали.

Полемика с Гердером: «только не лишайте разума того, что делает его самым высшим благом на земле»

Гердер отреагировал на рецензию так, как и следовало ожидать. 14 февраля 1785 года он писал Гаману, видимо, еще не получив от него письмо, где говорилось об авторстве Канта:

В Йене в прошлом году с большой помпой объявили о новом литературном журнале и в числе одного из первых авторов упомянули Канта. И вот, в 4-м и 5-м выпусках появляется рецензия на «Идеи», настолько злонамеренная, извращающая, метафизически и во всех отношениях далекая от духа книги от начала и до конца, что я поразился, но никак не мог предположить, что Кант, мой учитель, которого я никогда, насколько мне известно, ни в чем не оскорблял, мог написать такой подлый текст. Рецензент дразнит меня моим сословием, разжигает огонь тут и там, так что если большого пожара не случится, то явно не благодаря ему. Я уже голову сломал, кто же в Германии мог написать нечто подобное, совершенно далекое от горизонта Германии и самой книги, пока наконец сначала не пошел слух, а затем не сказали открыто: это великий Metaphysicus Кант в прусском Кёнигсберге. В это же время я узнаю об одной статье Канта в Berlinische Monatsschrift, тоже под названием «Идея истории человечества», но только «во всемирно-гражданском понимании»; и, читая, понимаю больше о рецензии, но не о характере этого человека. Ведь это так злонамеренно и по-детски – взять из предисловия план незавершенной, даже едва начатой книги, построить на нем идею в совершенно том же ключе и при этом делать вид, будто в мире нет подобных книг. Хорошо, что я теперь знаю, кого я имею в лице господина Magistro VII. artium; и счастье, что я не нуждаюсь в его ребяческом плане, утверждающем, что человек сотворен ради рода и ради наисовершеннейшей государственной машины в конце времен. Я прошу Вас, дорогой друг, впредь не передавать ему моих сочинений как другу prima manu (из первых рук) и больше не выражать ему моего почтения. Я оставляю господину Аполлону его метафизико-критический трон судии, на котором он раздувается от гордости, поскольку, как по мне, так он полон тумана и облаков пустословия. Не говорите ему, что я знаю что-либо о рецензии или о рецензенте; я с сердечной радостью разрушу или заставлю ужаться его идол разума. Его профессорские наставления мне совершенно неприличны. Мне сорок лет, и я больше не сижу на его метафизической школьной скамье. Эта язва однако и вызвана тем, что я не последовал за господином профессором по его дорожке словесного жонглерства. Хочется смеяться про себя этому метафизику, чья гордость и невыносимое самомнение, видные и по письмам Канта к Ламберту, и не заслуживают ничего, кроме смеха[1127].

Гердер не смог понять кантовской рецензии; не в силах забыть, он не смог и простить. Самое интересное, пожалуй, то, что он не только возражает против рецензии, но и, кажется, обвиняет Канта в плагиате базовой концепции его собственных «Идей к философии истории человечества» в «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане». Нельзя отрицать, что между этими работами есть сходство и что Кант использовал «Идеи» Гердера как то, от чего он отталкивался, но при этом он сформулировал радикальную альтернативу гердеровской точке зрения. Кант не воспользовался ни одной из идей Гердера. Рецензия Канта, может, и не была образцом трезвого суждения, но едва ли она была такой злонамеренной, как Гердеру хотелось уверить Гамана.

Гаман Гердеру не поверил. Сначала он ничего не сказал об отклике Гердера самому Гердеру, и все же говорил с ним о Канте. Так, 14 апреля 1785 года он писал, что позаимствовал у Гиппеля только что вышедшие «Основания», прочитал их за несколько часов и обнаружил, что «вместо чистого разума он говорит в этой работе о другом плоде воображения и идоле: о доброй воле». И добавил: «даже враг Канта должен признать, что Кант – один из острейших наших умов, но, к сожалению, эта острота – его злой демон, почти как у Лессинга…»[1128]Лишь 8 мая Гаман поднял вопрос о предполагаемой злонамеренности Канта. Неявно критикуя последователей Гердера как «искренних поклонников того, чего они не понимают», Гаман указывал, что сам многим обязан Канту и что, как и у Гердера, у него есть все основания избегать открытого конфликта. Он оправдывал Канта: «Если пренебречь ветхим Адамом его авторства, он по-настоящему любезный, бескорыстный и по сути благородный и благонамеренный человек многих талантов и заслуг». Кроме того, «в Ваших „Идеях“ несколько пассажей направлены, похоже, против его системы, как стрелы, хотя Вы, возможно, и не думали о нем – и я подозреваю, что многое в его рецензии вовсе не было задумано так, как Вы это неверно поняли или истолковали». У медали всегда две стороны, и «все наши знания неполны»[1129].

Под «искренними поклонниками того, чего они не понимают», Гаман имел в виду прежде всего рецензента «Идей» Гердера в февральском выпуске Teutscher Merkur, Карла Леонгарда Рейнгольда, который нападал на Канта. Рецензия называлась «Письмо пастора из *** к издателю T.M. по поводу рецензии на „Идеи“ Гердера». Кант получил журнал и решил ответить. В конце марта он уже отправил ответ в Йену, и его напечатали в приложении к мартовскому выпуску журнала. Кант защищался, утверждая, что следовал «принципам тщательности, беспартийности и сдержанности, которыми руководствуется наша газета»[1130]. Пастор, писал Кант, неправ, обвиняя рецензента в том, что он метафизик, который пытается все свести к схоластическим абстракциям. Рецензент достаточно хорошо знаком с материалами по антропологии и уважает их как эмпирические свидетельства, но «разумное применение опыта тоже имеет свои границы»[1131]. Нельзя использовать аналогии, чтобы заполнить «неизмеримую пропасть между случайным и необходимым», а на утверждение пастора о том, что «здоровый, предоставленный самому себе в своей свободе разум не отшатнется ни от какой идеи», Кант отвечал, что имел в виду попросту мнимый страх, с которым обыденный разум отшатывается от идей, посредством которых «совершенно невозможно ничего мыслить». Он также отмечал, что его суждение о книге мотивировано должным уважением к нынешней «и еще более к последующей славе автора»[1132].

Кант опубликовал рецензию на вторую часть «Идей» в Allgemeine Literatur-Zeitung от 15 ноября 1785 года. Он написал ее очень быстро, получив экземпляр второй части только 8 ноября[1133]. На первых страницах Кант просто резюмирует книги с шестой по десятую и указывает, что десятая книга – это не что иное, как пересказ гердеровского «Древнейшего документа человеческого рода». Далее он отмечает, что выдержки из этнографических описаний, которые содержатся в шестой и седьмой книгах, «искусно подобранные», «мастерски скомпонованные», сопровождаются «своими собственными глубокими суждениями» и содержат «прекрасные места, полные поэтического красноречия»[1134]. Это лишь прелюдия к вопросу о том, не мешает ли поэтический дух, оживляющий изложение, философии Гердера – «не служит ли порой ткань смелых метафор, поэтических образов, мифологических намеков, скорее, тому, чтобы спрятать, как под фижмами, тело мысли вместо того, чтобы дать ему приятно просвечивать сквозь прозрачное одеяние» [1135]. Конечно, Кант считает, что дело обстоит именно так, и приводит ряд примеров, чтобы это показать. Он высказывает предположение, что работа выиграла бы от большей критической сдержанности в обращении с предполагаемыми доказательствами. Ему также не нравится, что Гердер отвергает понятие расы и особенно «деление, в основу которого положен наследственный цвет кожи»[1136]. Извиняясь за то, что не берется судить о том, что Гердер говорит о воспитании человеческого рода на основе древних текстов, – не будучи филологом и не чувствуя себя свободно «за пределами» размышлений о природе, – Кант защищает далее некоторые положения, которые Гердер критиковал. Первым из них является утверждение, что «человек – животное, нуждающееся в господине». В книге Гердер назвал этот принцип «легким», но «не гуманным». Этот, конечно, тот принцип, который Кант отстаивал в собственных «Идеях». Защищая его, он отвечает, что принцип не так антигуманен, а даже благосклонен, и иронически добавляет, что его, тем не менее, мог высказать злой человек[1137].

Гердеру эта рецензия показалась не лучше первой[1138]. Он взмолился: «Боже, избавь нас от этого зла». Но Кант с ним еще не закончил. В ноябре 1785 года он опубликовал в Berlinische Monatsschrift статью «Определение понятия человеческой расы», которая была, по крайней мере отчасти, ответом Гердеру[1139]. Там он пытался показать, что раса должна основываться на наследственных признаках, таких как цвет кожи, и утверждал, что существует всего четыре расы – белая, желтая, черная и красная. Кроме того, он говорил, что кроме цвета нет никаких характеристик, которые неизбежно наследуются. Для него это также означало, что дети от смешанных браков обязательно наследуют характеристики обеих рас и неизбежно передают их своим детям. Он отвергал идею о том, что разные расы произошли от разных родов (Stämme) людей. Скорее, он считал, что существовал один изначальный человеческий род, обладавший внутри себя четырьмя различными возможностями, и что дифференциация на расы произошла в соответствии с адаптациями, необходимыми в различных регионах земли. Нет никаких разных родов человечества, только разные расы. «Класс белокожих как особый вид человеческого рода ничем не отличается от класса чернокожих; и вообще не существует различных видов людей. В противном случае это вело бы к отрицанию единства рода-основы, дающего якобы начало видам»[1140].

Гердер утверждал в «Идеях», что понятие расы не имеет никакого смысла. Различия между людьми «столь же подвижны, сколь и незаметны, цвета теряются друг в друге, все образования служат генетическому характеру, и в целом каждый – лишь оттенок одной и той же великой картины, простирающейся через все страны и времена земли»[1141]. Рабство нельзя оправдать. Это не только жестоко, но и преступно. Каковы бы ни были различия, они являются результатом климата. Кант не соглашался с Гердером и утверждал, что концепция расы оправданна и полезна. (Это, конечно, не означало, что он не был согласен с выводами, которые Гердер делал из своего отрицания расы.) Кант продолжал отстаивать мнение, что между людьми существуют реальные различия, даже если это различия лишь в цвете кожи[1142]. Как он указывал в рецензии на вторую часть гердеровских «Идей», это небольшое различие было единственным между их взглядами[1143].

Кант не стал писать рецензии на последующие тома «Идей» Гердера, но опубликовал еще одну статью по проблеме, взятой из Гердера, а именно «Предполагаемое начало человеческой истории». Корни статьи уходят в начало семидесятых годов, в переписку Канта с Гаманом о «Древнейшем документе человеческого рода», но непосредственным поводом для нее стала десятая книга «Идей». Кант отправил статью в Берлин 8 ноября 1785 года, и ее опубликовали в январском номере Berlinische Monatsschrift[1144]. Там он утверждает, что гипотеза о начале человеческого рода может быть обоснована как «история первого развития свободы из ее первоначальных задатков в природе человека»[1145]. Отталкиваясь от 2-7-й глав Книги Бытия, он утверждает, что первый человек должен был «стоять и ходить; он мог говорить… и даже разговаривать – то есть говорить с помощью связных понятий. – и, следовательно, мыслить»[1146]. Кант считал, что эти способности должны были быть приобретенными, но он также считал, что может принять их как предпосылку, поскольку его интересовало только развитие человеческого поведения с этической точки зрения. Сначала человек следовал лишь инстинкту и был счастлив. Но «разум вскоре начал пробуждаться». С помощью воображения он выдумывал желания без всякой естественной основы. Во-первых, развился вкус к роскоши; во-вторых, сексуальные фантазии сделали необходимым фиговый лист, и «скромность… дала, первое указание к воспитанию человека как нравственного существа»[1147]. Затем появилась способность предвидеть будущие потребности и, наконец, осознание того, что мы являемся «целью природы» и отличаемся от всех остальных животных. Это осознание дает человеку «преимущество над всеми животными» и он вступает «в отношения равенства со всеми разумными существами. ввиду притязания самому быть целью»[1148]. В наиболее характерном отрывке Кант пишет:

До пробуждения разума не было ни повеления, ни запрещения, следовательно, не было и преступления; когда же он нашел свое занятие и, как бы он ни был слаб, столкнулся с животностью и всей ее силой, то должны были возникнуть страдания и, что еще хуже, пороки просвещенного разума, совершенно чуждые состоянию невежества и, следовательно, невинности. Первым шагом из этого состояния в нравственном отношении было, таким образом, падение; в физическом отношении следствиями этого падения было множество дотоле неизведанных жизненных невзгод, следовательно, наказаний. История природы, таким образом, начинается с добра, ибо она произведение Бога; история свободы – со зла, ибо она дело рук человеческих[1149].

Кант утверждает: хотя эта история показывает, что разум и свобода должны с точки зрения индивидуума казаться потерей, в которой он должен винить самого себя, они все же заслуживают восхищения и похвалы, если смотреть на них с точки зрения рода. Ибо судьба человека – это «продвижение по пути совершенствования способности к добру»[1150].

В заключительном замечании Кант обращается к недугу, которому подвержены мыслящие люди и о котором совершенно не знают люди немыслящие, а именно к «недовольству Провидением, управляющим ходом мировых событий»[1151]. Кант считает, что «чрезвычайно важно быть довольным Провидением», чтобы совершенствовать способность к добру. Трудно, обвиняя судьбу, работать над собой, чтобы стать лучше. Этот недуг выражается в страхе перед войной, неудовлетворенности мимолетностью жизни и стремлении к золотому веку, в котором все наши потребности были бы удовлетворены. Кант пытается показать, что войны необходимы, краткость жизни идет на благо, а золотой век на самом деле не желателен. То, что кажется нежелательными чертами мира, на самом деле – условия возможности культивирования нашей способности к добру. Поэтому каждый индивидуум должен осознать, что «совершенные им проступки он с полным правом должен признать своими собственными и в силу этого считать единственно себя самого виновным во всех бедствиях, происшедших из-за злоупотребления разумом»[1152]. Мы поступили бы точно так же, как поступали наши предки, поэтому нам следует быть довольными. Мир движется не от добра ко злу, а от худшего к лучшему.

Гердер, конечно, не был согласен с этим. Для него

…дикарь, спокойно и радостно любящий жену и детей, болеющий за судьбу своего рода, словно за себя самого, – это существо в своем бытии подлиннее той культурной тени от человека, что воспламеняется любовью к тени целого рода человеческого, то есть к названию, к слову. В бедной хижине дикаря найдется место для чужестранца, которого он гостеприимно встретит как своего брата. А бескрайне разлившееся сердце праздного космополита – это хижина, куда не войти никому[1153].

Гердер, возможно, и начинал как ученик Канта, но стал его врагом. То, что один считал прогрессом, другой находил вредным, обеднением человечества. Кроме того, Гердер продолжал считать их конфликт исключительно личным, а Кант думал, что выполняет свой долг. В последнем предложении «Предполагаемого начала» он писал, что «каждый в своей области призван самой природой посильно содействовать» успехам прогресса[1154]. Возможно, в кантовской критике Гердера и была личная составляющая, но гораздо менее существенная, чем тот полагал. Кант начал считать себя политической силой, способствующей прогрессу человечества.

Гаману не понравилась статья Канта «Что такое Просвещение?» почти по тем же причинам, что и Гердеру, и он продолжал писать против Канта, хотя и ничего из этого не опубликовал. Так, в письме Краусу, написанном в четвертое воскресенье Адвента в 1785 году, он спрашивал: «Какой совестью должен обладать резонер (Raisonneur) и спекулятивный философ (Spekulant), сидящий в своем ночном колпаке за печкой, чтобы обвинять тех, кто находится в меньшинстве, в трусости, когда их опекун имеет хорошо дисциплинированную армию, гарантирующую его непогрешимость и правоверность? Как можно смеяться над их ленью, если их просвещенный и самостоятельно мыслящий опекун, даже не считает их машинами, а всего лишь тенью собственного величия..?»[1155] То, что беспокоило Гамана, беспокоило и Лессинга задолго до этого, когда он писал Фридриху Николаи (1733–1811): «Пожалуйста, не говорите мне о Вашей берлинской свободе; на самом деле она ограничивается единственной свободой приносить на рынок непристойные антирелигиозные брошюры. Просто подождите, пока в Берлине не появится кто-нибудь, кто выступит в защиту прав подданных и против эксплуатации и деспотизма. тогда вы увидите, в какой европейской стране на самом деле худшее рабство в настоящее время»[1156]. Пруссия Фридриха Великого могла быть прекрасным местом для «проверенных» интеллектуалов вроде Канта, но – по крайней мере так думал Гаман – едва ли она была прекрасным местом для жизни. Статья Канта только добавила оскорбление к обиде.

Гаман, конечно, пытался оправдать поведение Канта перед Гердером и никогда полностью не одобрял идей последнего, но интеллектуально он был ближе к Гердеру, чем к Канту. Хотя, возможно, и не было случайностью, что начиная примерно с 1785 года количество писем между Гаманом и Гердером уменьшилось, но это не означало, что Гаман не одобрял проект Гердера. Но тогда же, когда уменьшилась важность Гердера в переписке Гамана, значительно выросла важность Фридриха Генриха Якоби (1743–1819).

Метафизические начала естествознания: «Всякая наука о природе нуждается в чистой части»

28 марта 1785 года Гаман писал Гердеру, что Кант работает над «новыми статьями для Berlinische Monatsschrift, над своей „Метафизикой природы“ и над „Физикой“. Начала его нравственности также выйдут к этой Пасхальной книжной ярмарке. Его приложение против Гарве так и не было написано; говорят, он, наоборот, сократил работу. Кажется, он страдает от поноса, и я боюсь, он потеряет добрую писательскую репутацию оттого, что пишет слишком много»[1157]. И правда, удивительно, как много Кант написал с весны 1784 по осень 1786 года. Он написал не только «Основания», пять крупных статей и три части рецензии на «Идеи» Гердера, но и еще две статьи, предисловие к «Испытанию „Мендельсоновых Утренних часов“» Якоба (1786) и еще одну крупную работу, «Метафизические начала естествознания». Даже если он использовал отчасти черновики, накопившиеся в течение многих лет преподавания, а amanuensis помогал ему готовить финальную версию рукописи, количество и качество его трудов все равно впечатляет.

13 сентября 1785 года Кант смог написать, что летом закончил книгу, но, поскольку он повредил руку, рукопись пролежит до Пасхи[1158]. Книга действительно появилась на следующем пасхальном съезде книготорговцев в Лейпциге. В письме от 13 сентября он объяснял цель книги следующим образом:

Прежде чем перейти к обещанной метафизике природы, я должен был сначала рассмотреть то, что хотя и является только лишь ее применением, но все же предполагает некоторое эмпирическое понятие, – а именно метафизические начала учения о телах и, в приложении, начала учения о душе [1159].

Учение о душе было отброшено. Как объяснил Кант в предисловии, эмпирическое познание души никогда не будет научным. «Математика неприложима к явлениям внутреннего чувства и к их законам»[1160]. Во всяком предмете столько науки, сколько в нем математики. Поэтому учение о душе, которое должно основываться на внутреннем чувстве, не может быть частью «Метафизических начал естествознания».

Канту пришлось написать эту книгу, поскольку он считал, что наука требует аподиктической определенности. Простой эмпирической достоверности недостаточно, но аподиктическая достоверность может быть только априорной. Следовательно, мы имеем естествознание «лишь тогда, когда законы природы. познаются априори», а это значит, что «всякая наука о природе в собственном смысле нуждается. в чистой части, чтобы на ней могла основываться аподиктическая достоверность, которую ищет в науке разум»[1161]. Эта чистая часть может исходить только из универсальных законов мышления, которые в конечном счете основаны на категориях. Подход Канта состоял в том, чтобы рассмотреть материю, которую он считал центральным понятием книги, через «все четыре функции рассудочных понятий», а именно: количество, качество, отношение и модальность[1162]. Таким образом, книга состоит из четырех разделов, касающихся метафизических оснований форономии, динамики, механики и феноменологии. В своем изложении Кант следовал математическому методу, «хотя и не со всей строгостью. Однако я подражал ему»[1163]. По этой причине разделы, в свою очередь, несколько нудно подразделяются на заявления (или, возможно, лучше перевести «определения» или «дефиниции»), примечания к ним, теоремы, положения и доказательства. Из-за такой структуры труднее обобщить аргументацию книги.

В первом разделе Кант предлагает дефиниции материи, движения, покоя и сложного движения и формулирует следующий принцип: «Всякое движение, рассматриваемое как предмет возможного опыта, можно трактовать по желанию либо как движение тела в покоящемся пространстве, либо как покой тела и движение пространства в противоположном направлении с той же скоростью»[1164]. Кант имеет дело с «форономией», то есть с материей, понимаемой чисто кинематически, без учета причин движения. Определяя материю как «подвижное в пространстве», он пользуется случаем, чтобы различить «пространство, которое само подвижно» и «называется материальным, или относительным пространством», и пространство, «в котором до́лжно в конечном счете мыслить всякое движение» и которое «называется чистым, или абсолютным, пространством»[1165].

Во втором разделе, посвященном метафизическим началам динамики, то есть силам как причине движения, Кант рассматривает понятие материи, руководствуясь категориями реальности, отрицания и ограничения. Сначала он определяет материю как «подвижное, которое наполняет пространство», разворачивая понятие «наполнять пространство» как «противиться всему подвижному, стремящемуся посредством своего движения проникнуть в то или иное пространство»[1166]. Отсюда вытекает теорема 1: «Материя наполняет пространство не просто благодаря своему существованию, а благодаря особой движущей силе»[1167]. Шесть дефиниций и семь теорем, следующих далее, излагают следствия этой «метафизико-динамической» концепции материи. Так, Кант определяет силы притяжения и отталкивания и находит, что материя заполняет пространство посредством силы отталкивания (теорема 2). Затем он утверждает, что материю можно сжимать до бесконечности, но она непроницаема (теорема 3). Он нападает на Декарта, помимо прочих, в теореме 3. Декарт утверждал, что протяженность подразумевает то, что Кант называет «абсолютной непроницаемостью»[1168]. Затем он пытается показать, что материя бесконечно делима (теорема 4), что сила притяжения также необходима для возможности материи (теоремы 5 и 6), что притяжение есть непосредственное действие одного материального тела на другое через пустое пространство (теорема 7) и что существует изначальная сила притяжения, которая бесконечно простирается по всей Вселенной (теорема 8).

Кант считает, что ему удалось показать: все реальное в предметах внешних чувств, что не является просто определением пространства, «должно рассматриваться как движущая сила». Поэтому он также думает, что «изгнал из естествознания как пустое понятие» идею твердой или абсолютной непроницаемости[1169]. Поскольку «механический способ объяснения, под именем атомистики или корпускулярной философии» зависит от понятия абсолютной непроницаемости, то есть абсолютной твердости, его он также считает опровергнутым. Возможно, он «самый подходящий для математики» и был очень влиятельным от Демокрита до Декарта, но он не имеет смысла[1170]. Это, конечно, влечет за собой последствия и для понимания Кантом теории Ньютона и его последователей. Поскольку эта теория включает атомизм, Канту приходится отвергнуть этот аспект ньютонианства. Но кантовская идея силы ухватывает другой аспект мысли Ньютона, а именно его концепцию всеобщего тяготения. Можно сказать, что Кант пытается спасти ньютонианцев от их собственных ошибок[1171].

В третьем разделе, посвященном метафизическим началам механики, Кант определяет материю как подвижную лишь постольку, поскольку она обладает «движущей силой»[1172]. То есть он дополняет определение из второй главы, которое было бы справедливым, даже если бы материя находилась в покое. Именно здесь Кант вводит и пытается доказать законы движения. Хотя законы движения Канта связаны с тремя законами движения Ньютона, теоремы 2, 3 и 4 не соответствуют в точности первому, второму и третьему законам движения Ньютона. Хотя Кант и называет теорему 2 «первым законом механики», но это не первый закон Ньютона – и не второй и не третий, – а принцип сохранения «количества материи» (то есть массы). Кантовская теорема 3 (то, что он называет «вторым законом механики») почти совпадает с первым законом Ньютона (принципом прямолинейной инерции). Одно из различий между Ньютоном и Кантом состоит в том, что Ньютон говорит о силе, тогда как Кант говорит о «причине». Кантовская теорема 4 почти совпадает с третьим законом Ньютона. Эксплицитного доказательства второго закона Ньютона у Канта нет.

Кант формулирует свои законы в метафизическом, а не в научном контексте. Этот метафизический контекст в значительной степени опирается на его собственные эпистемологические взгляды, разработанные в первой «Критике»[1173]. В четвертом разделе, озаглавленном «Метафизические начала феноменологии», Кант определяет материю как «подвижное», «поскольку она как таковое может быть предметом опыта»[1174]. Опираясь на различие между эмпирическим и абсолютным пространством, он утверждает, что абсолютное пространство – «не более чем идея». Всякое движение должно иметь отношение к какой-то другой эмпирически данной материи, поэтому абсолютное движение абсолютно невозможно. С другой стороны, если всякое движение должно иметь отношение к какой-то другой эмпирически данной материи, то это означает также, что «невозможно значимое для всякого явления понятие о движении или покое в относительном пространстве»[1175]. Однако нам нужно такое понятие, чтобы осмыслить понятие относительного пространства, поэтому мы вынуждены мыслить абсолютное пространство как регулятивную идею разума, или, по крайней мере, так утверждает Кант.

Хотя Кант является ньютонианцем в том, что касается науки, его проект по приданию ньютоновской физике метафизического основания указывает на более лейбницианский склад ума. Современники Канта не знали, что делать с этой книгой. Так, в рецензии, вышедшей через три года после ее первой публикации и через два года после второго издания, с некоторым удивлением отмечалось, что до того вышла лишь одна рецензия на эту работу[1176]. Иоганн Готфрид Карл Кизеветтер (1766–1819), один из учеников Канта, еще в 1795 году отмечал, что «почти никто» не удосужился поработать над «Метафизическими началами естествознания»[1177]. То же самое можно сказать и о самом Канте. Закончив написание этой рукописи, он перешел к другим делам[1178].

Кант вмешивается в спор о пантеизме: за «чистую рациональную веру»

В июле 1780 года Лессинг признался Якоби – по крайней мере, по словам самого Якоби (сказанным только после смерти Лессинга в феврале 1781 года), – что он спинозист[1179]. Признаваться в этом было рискованно, учитывая, что Спинозу называли «сатанинским атеистом», а его пантеистическая теория считалась «чудовищной гипотезой». Если бы такое признание стало достоянием гласности, Лессинг наверняка оказался бы втянут в самый большой спор в своей жизни. Это доказало бы, что он не был теистом и что рационализм привел его к отрицанию реальности трансцендентного Бога. Якоби попытался использовать эту и другую информацию из своих бесед с Лессингом, чтобы доказать, что он понимал этого человека лучше, чем некоторые из его ближайших друзей (включая Мендельсона). Так, он начал переписку с Мендельсоном о предполагаемом спинозизме Лессинга. Мендельсон не поверил и, желая спасти доброе имя друга, пытался убедить Якоби: что бы ни говорил Лессинг, едва ли он имел в виду то, что увидел в этом Якоби. Эта переписка оставалась частной до 1785 года, когда Якоби услышал, что Мендельсон собирается опубликовать книгу под названием Morgenstunden («Утренние часы»), в которой он в том числе затронет вопрос о пантеизме и таким образом ответит на утверждения Якоби, по крайней мере косвенно. Опасаясь, что Мендельсон раскроет их частную полемику, Якоби решил опередить его, издав книгу «Об учении Спинозы в письмах к господину Мендельсону». Книга тоже вышла в 1785 году и в ней было обнародовано предполагаемое признание Лессинга, а также частная переписка Мендельсона и Якоби.

Якоби оправдывался тем, что это обнародование служило великой цели. Лессинг был просто более последователен, чем все другие мыслители-рационалисты, и его интеллектуальная честность заслуживала признания. В самом деле, Якоби утверждал, что спинозизм ничем не отличается от любой другой спекулятивной системы; он просто более последователен. Таким образом, «философия Лейбница – Вольфа не менее фаталистична, чем спинозизм, и приводит настойчивого исследователя к основаниям последнего. Всякий путь демонстрации приводит к фатализму» или спинозизму[1180]. Он также утверждал, что единственной альтернативой была вера.

Якоби вскоре стали сурово критиковать не только за его словоохотливость, но и за его взгляды. В частности, на него нападали как на обскурантиста, который нефилософски апеллирует к вере. В 1786 году Томас Виценман (1759–1787), друг Якоби, попытался его защитить, утверждая в работе «Результаты Якобиевой и Мендельсоновой философии» (Die Resultate der Jacobischen und Mendelssohnischen Philosophie von einem Freywilligen), что мендельсоновская концепция «здравого смысла» и якобиевский принцип веры (Glaube) в конечном счете тождественны.

Канта, с большим интересом следившего за спором, редактор Berlinische Monatsschrift попросил выступить на стороне Мендельсона – тем более что Якоби утверждал, что его позиция близка к позиции Канта[1181]. Кант хотел этого. Он уже говорил Герцу, что давно планировал написать что-нибудь о «причуде» Якоби[1182]. В августе 1786 года он представил статью «Что значит ориентироваться в мышлении?» Вместо того чтобы просто защитить Мендельсона от Якоби, он воспользовался случаем, чтобы представить еще одно введение в собственную практическую философию.

В качестве отправной точки Кант принимает эвристический принцип (или максиму) Мендельсона о «необходимости ориентироваться в спекулятивном применении разума, при помощи некоего руководящего средства, которое он называл то духом солидарности. то здравым смыслом, то простым человеческим рассудком»[1183]. Эта максима, утверждает Кант, подрывает не только собственную спекулятивную метафизику Мендельсона, но и ведет к фанатизму и полному ниспровержению разума. Кант соглашается с Виценманом: вера Якоби и здравый смысл Мендельсона суть одно и то же. Таким образом, замысел Канта состоит в том, чтобы спасти Мендельсона от самого себя и показать в противовес Якоби, что разум обладает ресурсами, необходимыми для веры. Мы можем ориентироваться субъективным способом, а именно посредством «чувства присущей разуму собственной потребности»[1184]. Потребность разума двояка: это теоретическая потребность и практическая потребность. Первая, уже рассмотренная в «Критике чистого разума», выражена условным предложением, гласящим: «Если мы хотим судить о первопричинах всего случайного и прежде всего об упорядочении целей, действительно заложенных в мире», то мы должны принять существование Бога[1185]. Но в этом вопросе у нас есть выбор, то есть совершенно не обязательно выносить суждение о первопричинах. Практическая потребность разума, напротив, абсолютно необходима, а не обусловлена. Тут, утверждает Кант, мы должны вынести суждение. «Поэтому чисто практическое применение разума заключается в предписании моральных законов», подводящих «к идее о высшем благе, которое возможно в мире»[1186]. Это высшее благо заключается в таком нравственном состоянии в мире, которое подразумевает совпадение наибольшего счастья со строжайшим соблюдением нравственных правил. Таким образом, высшее благо имеет для Канта две составляющие. Первая – это нравственность в соответствии с категорическим императивом (как уже говорилось в «Основоположениях»); вторая – это счастье соразмерно моральной ценности. Но между нравственностью и счастьем нет необходимой взаимосвязи. Действительно, часто кажется, что плохие вещи происходят в первую очередь с хорошими людьми. Тем не менее, должно верить, что в конечном итоге добрые дела приведут к изменениям в мире. Таким образом, разум должен исходить из того, что счастье, соразмерное моральной ценности, возможно, даже если природа как таковая не может его обеспечить. Этого можно ожидать только от рационального и всемогущего морального агента. Следовательно, высшее благо заставляет морального агента предполагать, что существует другая причина, делающая высшее благо возможным. Это может быть только высший разум, имеющий нравственные мотивы, то есть Бог. Следовательно, мы должны предполагать существование Бога. Последний пункт является новым, и он предвосхищает центральный аргумент «Критики практического разума».

Далее Кант указывает, что эта потребность разума не позволяет нам знать, что Бог существует. Она служит лишь оправданием для веры. Тем не менее – и это, по-видимому, самая важная мысль Канта в статье – это рациональная вера. «Всякая вера, в том числе и историческая, должна быть, разумной (ведь последним пробным камнем истины всегда является разум); но только вера разума не основывается ни на каких других данных, кроме тех, которые содержатся в самом чистом разуме»[1187]. Рациональная вера – это то, что должно занять место «здравого смысла» Мендельсона. Это то, что ориентирует нас в мышлении. Эта рациональная вера – не просто вера в определенные символы веры, подсказанные разумом; это также вера в сам разум. И Якоби, и Мендельсон, кажется, утратили эту веру, и поэтому оба они открыли двери фанатизму.

Фанатизм враждебен свободе мысли, которая возможна только в том случае, если мы подчиняемся разуму и его законам. Попытка «освободиться» от разума равносильна отказу от свободы мысли. «Максима независимости разума от своей собственной потребности (отречение от веры разума) называется безверием». Это неверие в разум нежелательно и порождает вольномыслие, или принцип, не признающий «никакого долга»[1188]. Только в том случае, если мы будем признавать привилегию разума, которая «делает его самым высшим благом на земле, а именно право быть окончательным критерием истины», только тогда мы будем достойны свободы, и только тогда мы сможем надеяться на дальнейшее просвещение не только отдельных людей, но и целой эпохи. Мендельсон в конечном счете недостаточно доверял разуму. Якоби полностью отринул разум и выбрал веру. В этом он был, как отчетливо понимал Кант, близок его другу Гаману и его бывшему ученику Гердеру. Кант умоляет их, как «друзей рода человеческого», не поддаваться искушению иррациональных страхов и надежд и продолжать работать против суеверий и фанатизма, или за Просвещение. Его мольбы не были услышаны – по крайней мере, теми, кто был для Канта важен. Мендельсон, который теоретически мог бы прислушаться, умер еще до того, как Кант написал эту статью. Гаман, Гердер, Якоби и близкие к ним мыслители не просто отказались от надежды на Просвещение, но уже давно отправились на поиски новых целей. Они стремились преодолеть столь важное для Канта понятие, как «объективность», и поставить поэтическое видение природы на место научного и нравоучительного рассуждения. Для Канта это означало потерю смелости, что могло иметь только плохие последствия[1189].

Статья «Что значит ориентироваться в мышлении?» тесно связана с другим кантовским текстом, озаглавленным «Несколько замечаний к «Испытанию „Мендельсоновых Утренних часов“» Людвигом Генрихом Якобом» и вышедшим в качестве предисловия к книге Якоба в 1786 году. Якоб обратился к Канту в марте 1786 года с вопросом, верен ли слух, что Кант собирается написать что-то против Мендельсона. Если это не так, то он, Якоб, хотел бы взять на себя эту задачу. Кант ответил, что слух ложный, и поддержал намерение Якоба, даже пообещав ему внести свой вклад в книгу[1190]. Предисловие – исполнение этого обещания. Кант, по-видимому, послал его Якобу примерно в то же время, когда он послал «Что значит ориентироваться в мышлении?» Бистеру[1191]. Стало быть, он работал над обоими произведениями одновременно.

В предисловии затрагиваются те же проблемы, которые Кант поднял в статье «Что значит ориентироваться в мышлении?» Обращение Мендельсона к здравому смыслу ставит под сомнение само предприятие «Критики чистого разума». В частности, Кант критикует две «максимы» Мендельсона, а именно его утверждение, что все споры философских школ в конечном счете являются не чем иным, как спорами о словах, и его неоднократные попытки замолчать вопросы задолго до того, как они должным образом рассмотрены. Используя в качестве примера «старый спор о свободе и необходимости», Кант пытается показать, что Мендельсон неправ, называя его простым спором о словах. Это важный вопрос, пусть даже догматические философы-метафизики не в состоянии его разрешить. Чтобы показать, что Мендельсон слишком рано закрывает дискуссию по важным вопросам, Кант приводит отрывок из «Утренних часов», в котором Мендельсон пишет: «Когда я вам говорю, что некая вещь так-то действует или подвергается действию, то не спрашивайте далее, что она такое! Если я вам говорю, какое понятие вещи вы должны для себя сформировать, то дальнейший вопрос о том, чем является эта вещь сама в себе, не имеет смысла». Ссылаясь на собственную теорию, разработанную в «Метафизических началах естествознания», Кант указывает, что мы можем знать только пространство, вещи в пространстве, пространственность этих вещей и движение, то есть внешние отношения. Может ли Мендельсон или кто-либо другой на его месте действительно утверждать, что это то же самое, что знать вещь саму по себе? Ответ, утверждает Кант, может быть только отрицательным. Поэтому вопрос таки имеет смысл. Мы вправе спросить: «Чем является вещь, которая во всех этих отношениях выступает как субъект, сама по себе?»

Правда,

…если бы мы знали проявления какой-либо вещи, которые действительно были бы свойствами вещи в себе, то мы не имели бы права спрашивать, чем является эта вещь в себе, помимо ее свойств. Ибо в таком случае это есть именно то, что дается с помощью этих свойств [1192].

Далее Кант говорит, что его, вероятно, теперь попросят (мендельсоновцы) указать те самые свойства, которые позволили бы «отличить их, а с их помощью и вещи в себе, от простых явлений». Он отвечает:

…это уже давно произошло и сделано вами самими.

Подумайте только, как вы приходите к понятию Бога как высшей интеллектуальной инстанции? Вы мыслите в нем только истинную реальность, то есть нечто, что противопоставляется не только отрицанию, но и, главным образом, реальности в явлениях (realitasphaenomenon). Таковы все явления, которые с необходимостью должны быть нам даны с помощью чувств и именно поэтому называются realitas apparens… Теперь, если степень всех этих реальностей (рассудок, воля, блаженство, власть и т. д.) вы уменьшаете, тем не менее все они по своему качеству остаются всегда одни и те же, тем самым вы получаете вещи в себе, которыми вы можете называть, помимо Бога, также и другие вещи[1193].

Отмечая, что хотя кажется «странным», что мы можем определить наше понятие о вещах в себе только путем того, что мы сначала сводим всю реальность к Богу, а только затем применяем ее к самим вещам, Кант утверждает, что это единственное средство отделения (Scheidungsmittel) всего чувственного и являющегося от того, что может рассматриваться рассудком как некоторая вещь в себе. Важно исследовать такие вопросы настолько, насколько это возможно – по крайней мере, так считает Кант.

В это время Кант также работал над рецензией на «Опыт о принципе естественного права» Готлиба Хуфеланда (Лейпциг, 1785)[1194]. Эта рецензия вышла в Allgemeine Literatur-Zeitung в апреле 1786 года. Кант получил книгу Хуфеланда от автора в октябре 1785 года, а затем редактор журнала попросил его написать на нее рецензию[1195]. Книга Канту понравилась. После краткого и комплиментарного резюме он разбирает в рецензии то, что считает одной из главных мыслей автора, а именно, что «принципы, определяющие лишь форму свободной воли независимо от всякого объекта», недостаточны для «практического закона и, следовательно, для того, чтобы вывести из него обязательность»[1196]. Хуфеланд утверждал, что этот недостаток можно восполнить при помощи принципа, предписывающего человеку стремиться к совершенствованию всех разумных существ. Далее Кант сообщает, что основной чертой системы автора является утверждение, что всякое естественное право восходит к предшествующему естественному обязательству. Однако Хуфеланд также утверждал, что учение об обязательстве на самом деле не принадлежит к учению о естественном праве, с чем Кант не соглашается. Следует ясно понимать, что Кант не мог согласиться с большей частью того, о чем говорил Хуфеланд. Тем не менее он довольствуется простым изложением его взглядов, говоря, что было бы «не совсем уместно» выдвигать возражения на основе собственных взглядов – что, как ни странно, не мешало ему в большинстве других его рецензий и статей этого периода[1197].

Еще одной работой, занимавшей Канта в то время, было второе издание «Критики чистого разума», вышедшее в 1787 году. Еще 7 апреля 1786 года Кант писал, что книга, «вопреки всем ожиданиям», полностью распродана и новое издание может появиться в течение полугода. Оно будет «новым и значительно переработанным», чтобы прояснить некоторые возникшие недоразумения. «Многое при этом будет сокращено, но и добавится кое-что новое, что послужит лучшему разъяснению». Но «существенных изменений мне вносить не придется, поскольку я достаточно долго продумывал эти материи, прежде чем изложить их на бумаге. Кроме того, с тех пор я также неоднократно рассматривал и проверял все утверждения, которые принадлежат к системе, и всегда находил, что они состоятельны и сами по себе, и по отношению к целому»[1198]. Он также говорил адресату, что придется отложить разработку системы метафизики, чтобы выиграть время для системы моральной философии, промежуточной работы, которую гораздо легче завершить.

Переработать первую «Критику» оказалось сложнее, чем думал Кант. Во всяком случае, в начале января 1787 года он жаловался Гаману, насколько сложной была эта работа, но уже через две недели отослал новую версию издателю[1199]. Новое предисловие, датированное апрелем 1787 года, было написано позже – вероятно, после того как прибыли гранки. Но, несмотря на трудности (а возможно, и благодаря ним), пересмотр первой «Критики» оказался менее обширным, чем предполагал сам Кант за восемь месяцев до того. Появился новый эпиграф, новое предисловие, частично переработанное введение, новая версия трансцендентальной дедукции, «Опровержение идеализма», новая версия главы о паралогизмах, частично пересмотрена была глава о феноменах и ноуменах, а также был внесен ряд незначительных изменений и дополнений. Все эти изменения были направлены на то, чтобы сделать книгу проще и смягчить «идеалистическую» составляющую работы. Несколько большее внимание было уделено моральным и религиозным проблемам, что можно объяснить более четко сформулированной Кантом озабоченностью этими вопросами в период между первой публикацией «Критики чистого разума» и вторым изданием. Однако в целом работа осталась той же, что и была.

Философские теории Канта обсуждались в Кёнигсберге. В центр внимания некоторых попала в особенности его моральная философия. Так, 17 апреля 1787 года Гаман был на церковной службе, где Карл Готлиб Фишер (1745–1801), один из первых учеников Канта в Кёнигсберге, проповедовал на тему Нагорной проповеди, утверждая, что заповедь «Не судите!» на самом деле означала: «Будьте мягкими в суждениях!» Для Фишера это также означало, что следует понимать, что мы можем судить только сами поступки, а не моральные установки и образ мысли, или Gesinnungen. «Gesinnungen нельзя судить»[1200]. Тем самым позиция Фишера могла видеться противоположной позиции Канта. Но поскольку Кант также утверждал, что мы не можем по-настоящему знать свои моральные установки, они не так далеко отошли друг от друга, как могло бы показаться. Едва ли Кант оценил бы эту проповедь столь же высоко, как Гаман, хотя он в целом любил читать «тщательно продуманные» проповеди Фишера[1201].

«Критика практического разума»: «Звездное небо надо мной и моральный закон во мне»

Дата публикации «Критики практического разума» – 1788 год. Впрочем, книгу уже можно было купить в Кёнигсберге на Рождество 1787 года, а закончил рукопись Кант почти на полгода раньше. 25 июня 1787 года он писал Х. Г. Шютцу: «Я закончил „Критику практического разума“, так что думаю отправить ее на следующей неделе в типографию в Галле»[1202]. Эта работа, продолжал он, лучше других подходит для ответа его критикам. Он упоминает Иоганна Георга Генриха Федера (1740–1821) и Якова Фридриха Абеля (1751–1829), но подразумевает и других своих критиков[1203]. Книга Федера «О пространстве и причинности», вышедшая в том же году в Гёттингене, была попыткой опровергнуть Канта, там утверждалось, что априорного знания быть не может[1204]. «План систематической метафизики» Абеля (Штутгарт, 1787) представлял собой бессистемную и эклектичную теорию, которая, по словам Канта, была призвана установить некое знание, которое находилось бы где-то посередине между априорным и эмпирическим знанием[1205]. Он также сообщал Шютцу, что не будет писать рецензию на третью часть «Идей» Гердера, поскольку ему нужно «скорее переходить к работе над „Основоположениями критики вкуса“»[1206].

Вторая «Критика» повторяет в основных чертах структуру первой. В ней есть длинная первая часть, озаглавленная «Учение чистого практического разума о началах», и краткая часть «Учение о методе чистого практического разума». Первая часть делится на «Аналитику» и «Диалектику». Также там есть «Дедукция», «Типика» (соответствующая схематизму в первой «Критике») и «Антиномия». Но вторая «Критика», и в особенности «Аналитика», имеет также общие черты с математическим методом «Метафизических начал естествознания». Здесь есть дефиниции, или заявления, теоремы и задачи, а также примечания, хотя дедукция, кажется, заменяется доказательством. Не всегда ясно, требует ли сам предмет тех разделений и той методической обработки, которую придает ему Кант, или же это связано с его несколько насильственными попытками привести вторую «Критику» в соответствие с первой. Но в работе ему действительно удается лучше разъяснить проблематику «Основоположений» и предшествующих более популярных статей и рецензий.

Согласно «Основоположениям», моральная философия имеет три задачи: 1) выявить и установить «высший принцип моральности», 2) критически исследовать чистый практический разум и 3) создать метафизику нравов[1207]. Кант считал, что выполнил первую задачу в «Основоположениях», и он думал в 1785 году, что две оставшиеся задачи можно легко решить в еще одной работе, которая будет называться «Критика практического разума». Поскольку метафизика нравов «может быть изложена в значительной степени популярно и приспособленно к обыденному рассудку», то выполнение третьей задачи не должно было составить труда. Но вторая задача оказалась гораздо сложнее, чем он думал, поэтому вторая «Критика» выполнила лишь ее. «Метафизика нравов» должна была подождать.

В то время как большая часть работ Канта по теоретической философии была призвана показать, что власть разума не столь велика, как предполагали его предшественники-рационалисты, моральную философию Канта можно считать попыткой показать, что нравственность – исключительная прерогатива разума. Поскольку «свобода» – это тоже одна из основных идей, к которым ведет нас теоретический разум, именно в ней сходятся обе «Критики». Кант полагает, что вторая «Критика» показывает, что «свобода» есть подлинное понятие, то есть не просто мысль, а нечто, имеющее подлинное основание в морали. Тем не менее Кант настаивает на том, что мы не можем, строго говоря, знать, что мы свободны. Только наш моральный опыт или, лучше сказать, опыт нашей моральности дает нам право верить в реальность свободы. Кроме того, мораль и свобода дают нам право верить также в реальность двух других идей разума, а именно идей «Бога» и «бессмертия». Кант утверждает, что мы должны «постулировать» реальность этих идей, чтобы иметь возможность действовать как моральные существа в этом мире. Без бессмертия и Бога мы были бы обречены на моральное отчаяние. Нравственный поступок должен вести к большему благу в этом мире, но обычно этого не происходит. Счастье и то, насколько человек достоин быть счастливым, обычно не идут рука об руку в этом мире. Если мы хотим установить между ними связь, нам придется предположить, что в конечном счете Бог заставит их совпасть. Таким образом, понятия «Бог» и «бессмертие» как предпосылки реализации summum bonum, или высшего блага, образуют, согласно Канту, возможность морали вообще как начинания, и поэтому мы должны верить в их реальность.

Предвосхищение всех этих идей уже есть в предыдущих работах. Здесь Кант их просто пересматривает, дополняет и помещает в то, что считает их систематическим контекстом. Так, «Аналитика» раскрывает сперва центральные вопросы «Оснований», то есть понятия категорического императива, свободы и автономии. Далее Кант выводит принципы чистого практического разума, то есть моральный закон как «закон причинности через свободу и, следовательно, закон возможности некоторой сверхчувственной природы»[1208]. Затем Кант показывает, что мы имеем право в практическом контексте расширять наши понятия за пределы той сферы, которая ограничена в теоретическом и спекулятивном контексте. И пусть это не расширение знания, это и не слепая вера. В «Диалектике» он развивает эту идею, которую уже высказывал в статье «Что значит ориентироваться в мышлении?» и в замечаниях по поводу «Испытания» Якоба. Нам позволено постулировать бессмертие души и существование Бога, поскольку их требует моральность, и в особенности возможность высшего блага. Это означает, что вера в Бога основана на природе морали, и поэтому мы не можем обосновывать мораль, ссылаясь на Бога. В известном пассаже Кант говорит:

Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования[1209].

Именно наша автономия лежит в основе морального закона, а не заповеди или требования со стороны Бога. «Честный человек может, сказать: я хочу, чтобы был Бог, чтобы мое существование в этом мире имело свое продолжение и вне природной связи в мире чистого разума, чтобы, наконец, продолжительность [моего существования] была бесконечной»[1210]. С точки зрения традиционной теологии Кант перевернул все вверх дном.

Кант и его коллеги и друзья: «Завестись при виде предрассудков?»

Во время зимнего семестра 1785/86 года Кант снова был деканом. Одним из наиболее значительных событий стало прошение Исаака Абрахама Эйхеля (1756–1804), одного из учеников Канта, позволить ему преподавать в университете восточные языки, то есть получить степень магистра. Кант поддержал это прошение в силу превосходного знания Эйхелем языков, прекрасно понимая, что богословский факультет не желал бы, чтобы еврей преподавал центральный для них предмет[1211]. Назначения не произошло лишь потому, что Эйхель был евреем. Кант поддержал подобную же попытку Бачко, своего бывшего ученика. Тоже не вышло. Будучи католиком, Бачко также не мог стать магистром. Гаман писал:

Некий господин фон Бачко, слепой и хромой, но с деятельным и неугомонным умом, написал историю Пруссии и хочет стать магистром. Но он римский католик, а их не принимают в соответствии с уставом. Этот человек выступает все громче и настойчивее; он даже угрожал министру фон Цедлицу публичными оскорблениями за то, что тот не отвечает на его письма…[1212]

В целом, ситуация была неприятной.

Кант снова вступил в конфликт с Мецгером, который делал все возможное, чтобы стать ректором в этом году. Мецгер был уверен в своих силах, но Кант выступил против, и в конце концов у Мецгера ничего не вышло[1213]. В следующем семестре, летом 1786 года, настала очередь Канта впервые стать ректором университета[1214]. Чтобы получить эту должность, нужно было быть членом сената. Ректор менялся каждый семестр, так что среди десяти старших членов сената происходила регулярная ротация. Кант стал одним из десяти «старшин», в число которых входили четверо старших членов философского факультета, только в 1780 году[1215]. Похоже, Кант не возражал, когда в 1786 году некоторые выступали против того, чтобы он стал ректором, поскольку сложная система, регулирующая очередность, ему не благоволила[1216]. Сам Кант, кажется, считал, что его очередь еще не подошла, и Краусу потребовалось некоторое усилие, чтобы доказать ко всеобщему удовлетворению, что ректором должен стать именно Кант[1217]. Гаман сообщал Якоби в этой связи, что Кант «действовал в этом вопросе очень благородным философским образом, что делает честь его хорошему характеру, в котором никто не может ему отказать»[1218]. На церемонии, на которой Кант вступил в должность и произнес речь, его прервал бывший студент, страдавший психическим заболеванием. Как только студент поднялся на трибуну рядом с Кантом и начал читать свое заявление, его силой увело «превосходящее число рук»[1219].

Кант считал должность ректора обременительной. В это время он должен был в том числе подготовить и возглавить церемонию университета по случаю инаугурации Фридриха Вильгельма II 19 сентября 1786 года[1220]. Церемония должна была пройти очень празднично и с большой помпой. 18 сентября Кант и еще несколько членов университетского сената получили аудиенцию у короля, но он не пошел на церемонию в университете. Почему – неизвестно.

Канту также приходилось следить за распределением бесплатных билетов и монет, выпущенных по случаю инаугурации. Он позволил сенату принять решение путем голосования и предложил лишь не допускать на празднества никакого сброда. Мецгер, с которым Кант поссорился в предыдущем семестре, счел необходимым отметить в протоколе деятельности сената, что Кант не выполнил ряда обязанностей в отношении празднеств. Он не пригласил всех профессоров и почетных профессоров на церковную службу в честь Фридриха Великого; не попросил сенат утвердить, какие сенаторы должны присутствовать на аудиенции короля; а члены сената, которые отправились на торжества по случаю инаугурации, не были должным образом избраны. Кант действовал беспорядочно, не следовал должному курсу и не выполнял надлежащих процедур[1221]. Это был не единственный спорный вопрос. Будучи ректором, Кант также вступил в конфликт с еврейской общиной в Кёнигсберге из-за того, что препятствовал сбору денег на памятный портрет Мендельсона. Гаман говорил, что Канта расстроили эти обвинения и он сообщил еврейской общине, что по закону только сами евреи должны нести расходы на памятный портрет одного из них[1222].

Кант был не самым эффективным администратором. Гиппель отмечал, что хотя Кант мог читать длинные отрывки из математических и философских книг наизусть «дословно или почти дословно» и молниеносно запоминать списки имен, он не мог уследить одновременно даже за тремя разными административными делами[1223]. Один из первых его биографов замечал:

Все остальные его академические дела как декана философского факультета и члена сената оставались второстепенными по сравнению с преподавательской и писательской деятельностью. Кант не особенно отличился в административном плане. Не то чтобы он считал эти вопросы несущественными, нет. Но они требовали того рода уставных знаний, которые он никогда не имел желания приобрести в полном объеме. Они также требовали более деловой жизни, на которую он был неспособен. Именно по этой причине в подобных случаях, когда ему приходилось действовать самому, он занимался этими вопросами в рутинном установленном порядке. Когда же речь шла о вопросе, в который было вовлечено все академическое сообщество, он просто соглашался с большинством голосов[1224].

Кант, если верить этой точке зрения, не брал на себя ведущую роль в университете. Гиппель, утверждавший, что Кант и Краус, возможно, и великие ученые, но они не способны «управлять страной, деревней или даже курятником – даже курятником и то не могут», явно считал, что так оно и есть[1225].

Это преувеличение. Конечно, если брать меркой организационный талант самого Гиппеля, то Кант ему не соответствовал. Но даже если Кант не умел управлять, он умел влиять на людей в стенах университета; и если даже он никогда не «противоречил голосу большинства», то, возможно, потому, что он, по крайней мере отчасти, был ответственен за ход голосования. Не случайно большинство крупных назначений на философский факультет Кёнигсбергского университета после повышения Канта до полного профессора были таковы, что он их либо одобрял, либо мог одобрить. Не случайно его ученики Краус и Пёршке впоследствии стали его коллегами. Не случайно придворный проповедник Шульц, его верный защитник, получил должность профессора математики, и весь философский факультет таким образом приобретал все более и более кантианские очертания. Кант активно способствовал такому результату. Он дергал за ниточки, чтобы добиться желаемого, и знал, что делает.

Он интересовался и другими вопросами, такими как положение бедных, отношение университета к военной службе и роль медицинского факультета в университете[1226]. Административные вопросы, без сомнения, имели для него второстепенное значение, что отнюдь не означает, что они не имели для него никакого значения. Как мы еще увидим, они составляли значительную часть его жизни не только потому, что занимали большую часть его времени, но и потому, что некоторые вопросы были важны с его просвещенной точки зрения[1227].

Гаман, Краус, Гиппель и другие называли его «теоретиком». Фридрих Вильгельм II на тот момент высоко ценил «теоретика». Он не только договорился через графа Герцберга о встрече с Кантом, но и пожаловал ему ежегодную премию в размере 220 талеров со своего счета[1228]. В конце 1786 года Кант стал членом Берлинской академии наук[1229]. Отчасти разочарование Мецгера было связано именно с этим.

Ринк, который был студентом Канта с летнего семестра 1786 года, так описывал отношение Канта к коллегам:

Кант никогда не нуждался в тех подлых приемах, которые используются, чтобы заполучить студентов, и, к сожалению, все еще популярны в университете сегодня. Он никогда не принижал коллег, не стремился произвести впечатление хвастовством, не искал одобрения сомнительными шутками и сексуальными намеками. Я до сих закипаю от гнева, вспоминая, как один благородный человек, некогда присутствовавший в качестве свидетеля и видевший и слышавший все это сам, мог позволить себе поддаться страстям и выставить характер этого благородного мудреца в ином, не столь положительном свете. Да пребудет мир праху обоих. Оба искали истину, каждый по-своему; здесь они не встретились как сестры-звезды; там они встретятся.

Коллеги никогда, а особенно поначалу, не относились к Канту так миролюбиво, как он относился к ним. И все же лишь немногие чувствовали, что он их затмевает. Так как к его бесспорно доброму характеру невозможно было прицепиться. целились в его религиозные принципы. Но все младшие коллеги, большинство из которых были его учениками, любили и почитали его[1230].

Кант по-прежнему преподавал почти каждый день, но после 1787 года он читал всего четыре часа публичных лекций и четыре часа частных лекций в неделю[1231]. И пусть его лекции больше не захватывали дух, его слава и роль в университете гарантировали ему множество студентов. На его лекциях не было свободного места. Студентам приходилось приходить на час раньше, чтобы занять место в аудитории[1232]. В число самых важных его учеников в то время входили сын Гамана, Иоганн Михаэль (1769–1813), и Яхман, его amanuensis и позже биограф. В какой-то момент Кант планировал использовать «Разъясняющее изложение» Шульца в качестве учебника по метафизике, но так и не сделал этого[1233]. Ему нравилось читать лекции по рациональной теологии – особенно если среди его слушателей было много богословов. Он «надеялся, что, во многом благодаря этому курсу, на котором он говорил так ясно и убедительно, яркий свет разумных религиозных убеждений распространится по всему Отечеству, и он не обманулся, ибо многие апостолы вышли оттуда и учили Евангелию царства разума»[1234]

К тому времени возраст уже брал свое. Кант, которому теперь было за шестьдесят, страдал от множества недугов. Ни один из них не был серьезен, и тем не менее, вместе взятые, они делали жизнь утомительной и затрудняли преподавание. Так, Ринк отмечал, что в это время Кант уже плохо видел одним глазом (вероятнее всего, левым) и постоянно жаловался, что издатели взяли за моду использовать в книгах серую бумагу вместо белой и так дурно печатают, что буквы видны еле-еле[1235]. У Канта были и серьезные проблемы с пищеварением. Гаман считал, что эти проблемы «были одним из самых важных анекдотов, которыми критик развлекает своих утренних гостей и даже считает должным пересказать графу Кейзерлингу перед обедом, к большому сердечному смеху моего сатирического друга…» [1236]

Несмотря на такие проблемы, поведение Канта в обществе было в высшей степени достойным. Христиан Фридрих Ройш (1778–1848), сын одного из коллег Канта, сообщал, что студенты видели, как

…Кант ходил через площадь Альбертины на заседание сената или на какое-нибудь академическое торжество. Он всегда был очень опрятно одет. Его серьезное лицо, несколько склоненное набок, и правильная, не слишком медленная походка привлекали почтительно-восхищенные взгляды. Светлое, песочного цвета пальто, которое позже сменилось более темным коричневым, не стоит считать чем-то из ряда вон. Тогда были в моде разного рода светлые тона, а черные плащи предназначались для похорон и траура. В теплые дни он ходил, по моде того времени, со шляпой на золотом набалдашнике своего деревянного посоха. На его голове красовался хорошо напудренный парик. Шелковые чулки и туфли тоже относились к обычному наряду хорошо одетого джентльмена. Но когда после инаугурации новый ректор и профессора, все в порядке разных факультетов, шли к собору, Кант мог пройти мимо входа в церковь, если только ректором становился не он сам[1237].

Религиозные обряды не играли никакой роли в его жизни. Кант говорил: «Я не понимаю катехизиса, хотя когда-то я его понимал»[1238].

Кант завоевывал репутацию атеиста, и не только в Кёнигсберге[1239]. Сам он, как сообщалось, опасался, что мог потерять свой пост[1240]. В самом деле, его «Критика чистого разума» приобретала дурную славу. К этому времени уже вышли книги за и против Канта, например, «Разъясняющее изложение» Шульца (1784), «Словарь для более легкого использования сочинений Канта» Карла Христиана Шмида (1786) и его же «Основные положения „Критики чистого разума“» (1786)[1241]. Иоганн Беринг (1748–1825) преподавал философию Канта в Марбурге, хотя правительственным указом ему почти сразу запретили это делать[1242]. В Галле трудам Канта обучал Якоб. В Гёттингене против Канта выступали Федер и Кристоф Мейнерс (1747–1810). Философию Канта горячо обсуждали и во многих других местах. Мендельсон упоминал в своих авторитетных «Утренних часах» 1785 года «всесокрушающего» Канта. Количество литературы за и против Канта росло в геометрической прогрессии. К 1786 году Кант был знаменит, если не сказать печально известен. Его философия, сколь трудной бы она ни была, вошла в моду.

Некоторые его современники были крайне этим недовольны. Они обвиняли Канта в том, что он распространяет опасную философию. В Кёнигсберге некоторые считали, что философия Канта свела одного юного студента с ума, и в других университетах порой тоже делали подобные выводы. Мейнерс писал в предисловии к своему «Очерку учения о душе» 1786 года:

Всякий, кому довелось заметить, какое впечатление производят на молодых людей сочинения Канта, и правда почувствует истинность замечаний, сделанных Битти по схожему поводу: ничто так не вредит вкусу и здравому смыслу, как тонкости старых и новых метафизиков, предпочитающих словесные споры, которые ведут лишь к сомнениям и неясности. Такие размышления беспричинно истощают силу духа, омертвляют любовь к истинному знанию, отвлекают внимание от вопросов человеческой жизни, а также от произведений искусства и природы, согревающих сердце и возвышающих воображение. Наконец, они расстраивают силы рассудка, портят добрые принципы и отравляют источник человеческого счастья[1243].

Нельзя отрицать, что некоторые события подтверждали это высказывание. Так, в Йене два студента устроили дуэль, когда один обвинил другого в том, что тот не понимает «Критику», и заявил, что нужно тридцать лет, чтобы только ее понять, а потом еще тридцать, прежде чем можно будет высказывать о ней замечания[1244].

Сам Кант вел себя почти так же пылко. Он все еще не был тем образцом предсказуемости и постоянства, которым позже выставят его друзья. В апреле 1786 года, сразу после смерти Мендельсона, Кант присутствовал на званом обеде, где кто-то поставил под сомнение философские таланты Мендельсона. Кант всегда высоко ценил Мендельсона и встал на его защиту, говоря о его «оригинальном гении и его „Иерусалиме“ с воодушевлением, граничившим с фанатизмом. Гений Мендельсона он видел в том мастерстве, с которым тот умел воспользоваться всеми обстоятельствами себе на пользу и выставить любую гипотезу в наилучшем свете». Ситуация, кажется, вышла из-под контроля, и словесная перепалка настолько раскалилась, «что Кант ушел, кипя от злости, и практически нагрубил директору банка Руфману». Даже Гиппель, хороший друг Канта, «поразился и не был этим особенно доволен»[1245]. Гиппель имел право расстроиться – именно у него проходил этот обед. Гаман воспользовался этим случаем, чтобы охарактеризовать Канта так:

Кант – это человек как великого таланта, так и добрых и благородных моральных установок (Gesinnungen); он может позволить себе завестись при виде предрассудков, но и не робеет, когда нужно их опровергать, уничтожать и изгонять. Ему только нужно дать время, чтобы погрузиться в себя. Он больше любит говорить, чем слушать. In puncto его системы и той славы, которую он приобрел благодаря ей, он в данный момент немного чувствительнее и самонадеяннее, как Вы можете легко себе представить. Но это не целиком его вина, а по большей части вина уважаемой публики[1246].

Это происшествие показывает, насколько Кант был предан памяти покойного друга. Видно также, что он вовсе не был бесчувственным, хорошо отрегулированным механизмом, каким его выставят позже. Он жил не механической жизнью. Гаман, который, безусловно, хорошо об этом знал, сообщает, что по своей природе Кант был страстным и импульсивным – как в том, как он жил, так и в том, как философствовал. Регулярность, с которой он жил свою жизнь, далась ему нелегко. Это было тяжелое достижение. То же самое можно сказать и о его философии.

Говорить, что «проблема Канта» заключалась в том, что он был «диким и интеллектуально безответственным спорщиком», чья «врожденная склонность к этому должна была усилиться благодаря интеллектуальной изоляции Кёнигсберга, которая берегла его от серьезной критики», – явное преувеличение[1247]. Во-первых, Кёнигсберг не находился в интеллектуальной изоляции, а во-вторых, Кант спорил не так уж плохо. Зрелый Кант был не более диким мыслителем, чем любой другой философ. Но начинал он как дикий мыслитель. Его критическая философия – такой же результат самодисциплины, как и его моральный характер. И даже более того, она поднимала по меньшей мере «множество увлекательных вопросов»[1248]. Гаман говорил, что «провел много тяжелых боев с Кантом» и временами «был явно несправедлив к нему» и, возможно, даже в чем-то обидел. Но «вопреки всему он всегда оставался моим другом»[1249]. В дружбе Кант мог абстрагироваться от различий в философских рассуждениях, и другом он был верным. То, что спор с Гердером закончился ожесточенной враждой, было, вероятно, не его выбором. Кант гордился своими достижениями, и на него повлияла его с трудом заработанная слава как автора. Если верить Гаману, то «его гордость [была] самой невинной в мире»[1250]. Гордость Гердера была не столь невинна, как показывают некоторые его скверные замечания о Канте.

Именно в это время Герц, еще один бывший ученик Канта, прислал ему книгу Über den Schwindel («О головокружении»). Кант, кажется, остался к ней равнодушен. Он не стал ее читать и сразу же поставил на полку, сказав, что от головокружения не страдает[1251]. Боровский высказывает предположение, что Кант больше не дружил с Герцем и что «Кант, конечно, так и не прочитал посвящение, хоть и знал из письма Герца, что оно там было»[1252]. Предположение Боровского, что Кант больше не дружил с Герцем, основанное на саркастической шутке Канта, не обязательно следует принимать всерьез[1253]. В том экземпляре, который прислал Герц, посвящения не было. Кант остался равнодушен к работе вследствие отсутствия у него интереса к чисто психологическим вопросам.

Он также предлагал финансовую поддержку некоторым из своих бывших студентов, ставших его друзьями. Яхман, например, говорил, что когда его брат отправился изучать медицину в Эдинбург, Кант предложил ему 500 талеров, которые он, однако, так и не взял. Кант, по-видимому, был этим разочарован[1254].

С другой стороны, Кант и сам ожидал помощи от друзей. Так, он заручился поддержкой Крауса, пытаясь защитить свою философию от утверждений Мейнерса о том, что она ведет к безнравственности. Краус писал в декабре 1786 года, что защищает «своего друга Канта, которого горько оскорбил Мейнерс из Гёттингена и который попросил меня написать что-то в его защиту»[1255]. Эта защита должна была принять форму рецензии на «Очерк истории философии» Мейнерса. Краус несколько раз хотел отказаться. Но Кант не унимался, и поэтому в конце концов Краус согласился выполнить задачу[1256]. Видимо, как и все попытки написать что-то оригинальное, «это стоило ему страшного напряжения и отняло столько времени, что кто-то другой мог бы уже написать важную книгу»[1257]. Он начал работать над рецензией в середине декабря 1786 года, но закончил ее лишь в начале марта 1787-го. Он гордился ею, как «шедевром бравуры», но при этом говорил, что на самом деле Кант «заставил его» ее написать[1258]. Мейнерс пытался объяснить (все еще относительно недавний) успех Канта как помрачение ума и утверждал, что если бы публика лучше знала историю философии, она бы не попалась на его критическую философию. Краус критиковал «Историю» Мейнерса как не заслуживающую доверия и объяснял: «неожиданный» успех Канта показывает, что философская общественность согласна с Кантом. Рецензия вышла в первую неделю апреля. Краус признавался Гаману позже в том же месяце, что Канта рецензия не удовлетворила, что он внес в нее изменения и предложил представить дополненную версию рецензии как текст, который Краус «намеревался написать или написал»[1259]. Таким образом, Кант не был выше того, чтобы оказать мощное давление на друга, дабы поспособствовать делу своей критической философии. Такое давление могло лишь лечь бременем на их дружбу.

Краус к тому же был не единственным, на кого Кант оказывал давление. Придворный капеллан Шульц, опубликовавший в 1784 году изложение кантовской «Критики чистого разума», также оказался вовлеченным в борьбу за «Критику». Шульц принялся за дело с большей охотой. Во всяком случае, он опубликовал по меньшей мере семь рецензий на труды Канта и работы, касающиеся Канта, в Allgemeine Literatur-Zeitung в течение нескольких лет после публикации своего «Разъясняющего изложения»[1260]. Но и отношения Канта с Шульцем нельзя назвать гладкими. Так, Кант был расстроен, когда Шульц опубликовал 13 декабря 1785 года рецензию на Institutiones logicae et metaphysi-cae Иоганна Августа Генриха Ульриха (1746–1813) в Allgemeine Literatur-Zeitung. Работа Ульриха была важна, поскольку в ней содержалась критика трансцендентальной дедукции. Рецензент прибавил к этому собственные сомнения, и Канту это не понравилось. В длинной сноске в «Метафизических началах естествознания» он отвечал:

В рецензии на “Institutiones Logicae et Metaphysicae” господина профессора Ульриха высказываются сомнения не относительно этой таблицы чистых рассудочных понятий, а относительно делаемых из нее выводов об определении границ всей чистой способности разума, стало быть, и границ всякой метафизики. Здесь глубокомысленный рецензент заявляет о своем согласии с не менее вдумчивым автором и высказывает сомнения, которые, затрагивая как раз главный фундамент моей системы, могли бы явиться причиной того, что эта система в отношении главной своей цели потеряла бы ту аподиктическую убедительность, которая требуется для безоговорочного ее признания[1261].

Гаман писал Гердеру 4 апреля 1786 года, что у Канта было «чрезвычайно плохое настроение» из-за рецензии, но Шульц разрядил ситуацию, посетив Канта первым. Они долго беседовали и расстались по-дружески. «Священник заглянул в карты философа, и Кант, в пылу момента был ожесточеннее, чем ему самому хотелось бы. Эта слабость была раскрыта его amanuensis' ом, но впоследствии скрыта. Как бы то ни было, при всей своей живости Кант очень сердечный и невинный человек. Но молчать он умеет так же мало, как и Яхман, тот с ним одного покроя и к тому же молод и сангвиник»[1262]. Шульц, который очень долгое время был в университете приват-доцентом, стал профессором математики в 1786 году.

Смерть лучшего друга и ее последствия: «Образ жизни Канта изменился»

Часто предполагают, что жизнь Канта изменилась, когда он купил собственный дом, что он больше не выходил по вечерам, а искал общества только в послеполуденное время[1263]. Отчасти причиной этого была не смена места жительства (в 1783 году), а смерть лучшего друга Грина 27 июня 1786 года[1264]. В последние месяцы до этого события Кант «очень беспокоился о своем старом друге Грине, с которым проводил время каждый день пунктуально до семи вечера, и по субботам – до девяти. Он все равно что отчитывается; и он не в состоянии встать с постели, где в одиночестве находит жизнь сносной»[1265]. Со смертью Грина «образ жизни Канта изменился до такой степени, что он никогда больше не ходил на званые вечера и полностью отказался от ужинов. Казалось, то время суток, которое раньше было посвящено наитеснейшей дружбе, он хотел теперь принести в жертву ближайшему другу и проводить в тишине и одиночестве до конца своей жизни»[1266]. Точно так же, как смерть Функа привела к фундаментальной перемене в жизни Канта, смерть Грина теперь привела к новым изменениям.

Хотя Кант по-прежнему каждое воскресенье навещал Мотерби, хотя у него было много других друзей, но отныне он вел гораздо более замкнутый образ жизни. Дело обстояло так, будто часть его самого умерла вместе с другом; он, похоже, отказался от всех тех видов времяпрепровождения, которыми они наслаждались вместе. В это же время Кант начал вести «собственную экономику». Он больше не обедал вне дома, а нанял повара и стал устраивать званые обеды у себя. Нет никаких сомнений, что он так сделал, чтобы продолжить начатую Грином традицию.

Кант начал это новое предприятие не в одиночку. Он попросил Крауса, своего бывшего ученика и ближайшего коллегу, принять в нем участие[1267]. Начало было положено на Пасху 1787 года. Поначалу они были одни, но постепенно круг приглашенных друзей расширялся. Первыми гостями были Гаман с детьми. Они шли в гости к Краусу, но по пути встретили Лампе, который сказал им, что Краус обедает у Канта. Они пошли к Канту: «Мы застали двух холостяков в холодной комнате, продрогших до костей, и Кант тут же попросил бутылку хорошего вина. Когда я выпиваю один бокал, мне уже трудно остановиться. Краус сидел там, как бедный грешник, он едва притронулся к своей крошечной порции…»[1268]

Гаман не раз напрашивался в гости в 1787 году[1269]. Но он уехал из Кёнигсберга в начале 1788 года и отправился в Мюнстер и Дюссельдорф, где у него были преданные поклонники. Главной причиной было желание лично познакомиться с Якоби. Гаман умер вскоре после отъезда, в Мюнстере. Краус был опустошен этим известием[1270]. Кант, который никогда не был близким другом Гамана и обычно встречался с ним лишь потому, что они входили в один круг друзей, переживал меньше.

Регулярно приходили также Гиппель, Йенш, Шеффнер, Иоганн Фридрих Вигилантиус, Карл Готфрид Хаген, доктор Ринк, профессор Пёршке, профессор Гензихен, директор банка Руфман, городской инспектор Иоганн Браль, пастор Зоммер, кандидат Эренбот, Мотерби и братья Яхман[1271]. Все они были видными гражданами Кёнигсберга, среди них были высокопоставленные правительственные чиновники, проповедники и купцы. Характер этого маленького общества или клуба менялся, когда некоторые из друзей умирали, а другие приглашались в него. Когда Кант умер, около двадцати четырех его застольных друзей (Tischfreunde) шли за его гробом[1272]. Это были люди, с которыми он проводил большую часть времени в последние годы своей жизни. Они знали его лучше, чем кто-либо другой из живших в то время, хотя и не очень хорошо, так как обеды были в конечном счете довольно формальными мероприятиями.

Кант всегда был элегантно одет и очень заботился о своем внешнем виде, а Краус не уделял одежде особого внимания. Нередко его видели в старой и изношенной одежде, часто в пятнах от нюхательного табака.

Когда он обедал у Канта, а также (еще чаще) бывал на других светских мероприятиях, ему не приходило в голову сменить изношенную одежду на лучшую. Кант однажды воспользовался случаем, чтобы перевести разговор на одежду, и сказал Краусу: «Послушайте, герр профессор, вам же нужно сшить себе новое пальто». Краус очень хорошо отнесся к предложению философа, и за шутками и весельем разговор превратился в обсуждение важного вопроса цвета, материала и покроя новой одежды; и через несколько дней Кант встретил одетого с иголочки Крауса похвалой и смехом[1273].

По-видимому, не только Кант напоминал Краусу о необходимости заботиться о своей одежде. Даже студенты говорили ему, что нельзя ходить на официальные мероприятия в таком виде.

Когда два этих философа вместе совершали прогулки по Кёнигсбергу, что случалось нередко, они «вызывали изумление». Краус и Кант выглядели почти одинаково: оба невысокие и очень худые, они выглядели как братья, но обладали разными манерами. Кант был сдержан и почти никогда не выказывал своих чувств. Краус был оживлен и подвижен, говорил быстро, немедленно смеялся даже над собственными шутками. Краус любил ходить быстро, но с Кантом они шли степенным шагом. Кант почти всегда склонял голову к земле и немного набок. Его парик почти всегда слетал и лежал на плече. Это хорошо сочеталось с привычно растрепанным видом Крауса. Должно быть, они напоминали парочку рассеянных профессоров.

У Канта и Крауса были совершенно разные представления о философии, но, похоже, они считали – особенно Кант, – что их теории скорее дополняют друг друга, чем находятся в противоречии. Кант был теоретиком, философию которого Краус полагал «чистой спекуляцией, которая как бы парит над жизнью и рассматривает жизнь только в спекулятивном отношении». Краус считал Канта «величайшим учителем своего времени», но в то же время был убежден, что философия должна быть применима к реальной жизни. Он был практическим философом, интересовавшимся экономикой и правом, и поэтому на своих занятиях по моральной философии преподавал в соответствии с Давидом Юмом и Адамом Смитом. Он также вел множество других курсов по практическим вопросам, таким как экономика и прикладная математика. Многие считали, что Кант и Краус образовывали два полюса учебы в Кёнигсбергском университете. Каждый вносил что-то важное, и вместе они давали студентам похвальное философское равновесие.

Кант очень любил Крауса[1274]. Яхман, который должен был знать, о чем говорит, поскольку он был amanuensis'ом Канта в этот период, описывает это следующим образом:

Особенно полные уважения дружеские чувства Кант испытывал к профессору Краусу. Он почти ежедневно говорил о нем с выражением истинного почитания и уверял меня, что настолько же восхищается ученостью и рвением этого великого человека к общему благу, насколько ценит и любит его характер и его сердце. О том, что дружба этих двух людей была доверительной и тесной, можно судить уже по тому, что профессор Краус ежедневно был застольным товарищем (Tischgenosse) Канта, пока не стал вести собственное домохозяйство.[1275]

Однако это описание несколько вводит в заблуждение. Краус «не был гостем за столом Канта; он ел там каждый день и оплачивал свою часть». Кроме того, это «длилось очень недолго», и причина была не столько в том, что Краус стал вести собственное домохозяйство, сколько в том, что они поссорились[1276].

Званые обеды Канта были еще и способом борьбы с одиночеством. Это были самые яркие моменты его дня, и он всегда с нетерпением ждал гостей. Обычно приглашались трое или четверо его друзей, а иногда – особенно в более поздние годы – Кант приглашал тех, кто приезжал к знаменитому философу в Кёнигсберг. Хассе описывал, как Кант ждал своих гостей в час дня, часто все еще сидя за рабочим столом, но иногда уже повернувшись к двери:

Где и как бы он ни сидел, лицо его было ясным, глаза живыми, а манеры приветливыми, даже если он и не вполне соответствовал тревожному ожиданию тех, кто видел его впервые. И когда он говорил, то действительно произносил слова мудрости и был очарователен. И вот он напоминает слуге, чтобы тот подавал обед, сам передает ему серебряные ложки из своего секретера и спешит со всем, что ему нужно сказать, к столу. Гости уже ждут его в столовой, такой же неприукрашенной и простой, как и остальные комнаты. Рассаживались без всяких церемоний, и когда кто-нибудь готовился произнести благословение или помолиться, он прерывал их, говоря им сесть. Все было аккуратно и чисто. Всего три блюда, но превосходно приготовленные и очень вкусные, две бутылки вина, а в сезон были фрукты и десерт. Все шло в строго определенном порядке. После того, как подавали и съедали суп, нарезали мясо – обычно говядину, которая была особенно нежной. Кант ел ее, как и большинство блюд, с английской горчицей, которую готовил сам. Второе блюдо должно было быть одним из его любимых блюд (почти каждый день одно и то же). Он ел его так долго и так много до последних своих дней, что, как он говорил, набивал им свой живот. Ростбифа и третьего блюда он ел мало. Когда он ел суп, и мясо в нем оказывалось хорошо приготовленным и нежным, он был чрезвычайно счастлив (а если нет, то он жаловался и несколько расстраивался); и затем он говорил: Ну что ж, мои господа и друзья! Давайте немного поговорим. Что нового?

Он хотел, чтобы время приема пищи было посвящено расслаблению, и предпочитал не обращаться в это время к ученым вопросам. Временами он даже отсекал подобные ассоциации. Больше всего он любил говорить о политических вопросах. Действительно, он практически наслаждался ими. Он хотел также обсуждать городские новости и вопросы повседневной жизни[1277].

Это могло занимать много времени. Один гость, посетивший его в девяностые годы, отметил, что «Кант мог сидеть до семи-восьми вечера, если только кто-то с ним оставался»[1278]. Часто оставался один лишь Краус, на которого Кант больше всего полагался в этот период.

Идеализм или реализм: никаких предметов «вне нас в трансцендентальном смысле»?

Звезда Канта продолжала восходить за пределами Кёнигсберга. «Письма о кантовской философии» Рейнгольда в Teutscher Merkur в 1786–1787 годах сделали очень много для популяризации его критической философии. Болезненные последствия спора о пантеизме выдвинули его философию в самый центр философской дискуссии. Якоби опубликовал в 1787 году книгу под названием «Давид Юм о вере, или Идеализм и реализм», чтобы ответить на критику тех, кто утверждал, что он всего лишь обскурантистский торговец верой. В книге он попытался показать, что слово Glaube, которое может означать и «веру» в религиозном смысле (faith), и «веру» в смысле убежденности или верования (belief), он употреблял не в смысле религиозной веры, а в том же смысле, в каком Юм употреблял слово «вера» (belief), которое действительно переводилось на немецкий язык как Glaube.

Еще важнее то, что книга содержала приложение, озаглавленное «О трансцендентальном идеализме». Там Якоби резко критиковал Канта. В некотором смысле эта критика представляла собой не что иное, как дальнейшее развитие размышлений и наблюдений Гамана над «критическим идеализмом» Канта. В другом смысле это было дальнейшее развитие критики Ридом Юма. Подобно Риду, Якоби делал особый упор на проблему реальности внешних предметов[1279]. Потому что, отмечает он,

…в том, что мы, реалисты, называем действительными предметами, независимыми от наших представлений вещами, трансцендентальный идеалист видит лишь внутренние сущности, причем сущности эти отнюдь не представляют какой-нибудь вещи, которая находилась бы вне нас и к которой могло бы относиться явление, но суть только субъективные определения души, совершенно лишенные всего действительно объективного.

Более того, согласно Канту,

…порядок и законосообразность вносятся нами самими в явления, называемые нами природою, и не могли бы быть найдены в явлениях, если бы не были вложены в них первоначально нами самими и природою нашей души.

Следовательно,

…философ-кантианец изменяет духу своей системы, утверждая относительно предметов, что они производят впечатления на чувства, возбуждают тем самым ощущения и, таким образом, вызывают представления: ибо, согласно учению Канта, эмпирический предмет, будучи всегда лишь явлением, не может находиться вне нас и быть чем-то еще иным, кроме как представлением. Превращение явления в объект есть дополнительное деяние рассудка[1280].

Но как бы ни противоречило кантовской теории представление о том, что предметы производят впечатление на наши чувства, невозможно понять, как кантовская теория вообще могла бы работать без этой предпосылки[1281].

Другими словами, кантовские категории рассудка в действительности являются качествами ощущения. Якоби спрашивает, почему «законы разума» более необходимы, чем «законы ощущения». Почему законы мышления «объективны», а законы ощущения – только «субъективны»? Эти вопросы можно поставить, по мнению Якоби, не только перед Кантом, но и перед всеми рационалистами. Ибо, по мнению Якоби, утверждение рационалистами разума и принижение чувств это не что иное, как предрассудок. Он утверждает, что сама кантовская система предполагает законы ощущения и что категории являются слабыми копиями или тенями основных принципов ощущения. Без предположения таких принципов ощущения кантовская система была бы невозможна.

Далее Якоби утверждает, что трансцендентальный идеалист не в состоянии даже постичь идею предмета, который находился бы «в трансцендентальном смысле вне нас»[1282]. Идея такого предмета основана на «поистине чудесном откровении ощущения». Только реалист может достичь представления о таком предмете, так как для него ощущение есть пассивное состояние воздействия на чувства. Но это чувство воздействия есть только «одна сторона состояния, немыслимого только с этой одной своей стороны»[1283]. Оно обязательно включает в себя предмет, который вызвал это состояние. Внешнее ощущение необходимо предполагает реально существующий внешний предмет, и законы, которые ведут здравый смысл к таким предметам, являются не законами мышления, а законами ощущения. Мы должны предполагать, что вещи сами по себе влияют на нас. Якоби утверждает, что «без такой предпосылки я не могу войти в [кантовскую] систему, а с такой предпосылкой не могу в ней оставаться»[1284]. Философия Канта слишком далеко отошла от ощущения и обыденного языка. Стремясь «очистить» мысль от влияния ощущения и понятия мысли от влияния обыденного языка, критическая философия становится нигилизмом. Таким образом, нет такого понятия, как «чистый разум». Разум всегда «загрязнен» ощущением и обыденным языком (то же самое утверждал Гаман в «Метакритике»). Стало быть, любая критика разума должна обязательно включать в себя критику предпосылок разума, а именно критику ощущения и обыденного языка.

Отказ Якоби от кантовской «вещи в себе» был лишь частью этого проекта, но именно эта его критика в конечном счете оказалась наиболее влиятельной. Гердер также высказал свое мнение в книге под названием «Бог: Несколько разговоров», вышедшей в 1787 году. В ней Гердер пытался реабилитировать Спинозу и тем самым поднять спор о пантеизме на более высокий уровень[1285]. Он также нацелил на Канта несколько тонко замаскированных дешевых выпадов. Эти события сделали больше для распространения идей Канта, чем все усилия, которые его друзья предпринимали по его указке, но Кант не был доволен ими, да и не должен был, ибо в них содержались семена, которые заставят его младших современников отвергнуть его систему еще при его жизни.

Глава 8

Проблемы с религией и политикой (1788–1795)

Напряженная дружба: «Писать для Канта»

Кант написал в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума» (апрель 1787 года), что больше не будет вступать в споры с критиками, а потратит все свое время на построение «системы согласно этой пропедевтике» (Bxliii). Яхман отмечал, что в это время, обладая

…величайшей зрелостью и силой ума, когда он работал над критической философией, он не испытывал большей трудности, чем когда пытался проникнуть мыслью в чью-то чужую систему. Даже сочинения врагов он понимал только с большим трудом, поскольку мог лишь ненадолго оставить собственную оригинальную понятийную систему. Он обычно сам признавался в этом и просил друзей читать за него и пересказывать ему содержание, то есть основные результаты чужих систем по сравнению с его собственной, и, возможно, именно по этой причине он оставил защиту своей системы от врагов ученикам и друзьям[1286].

Это утверждение Яхмана несколько вводит в заблуждение, поскольку Кант не просто «оставил» эту задачу ученикам и друзьям; он активно поощрял, а иногда даже заставлял их (пусть даже просто силой убеждения) отстаивать его систему. Одним из друзей, привлеченных к этой задаче, был Шульц, который выпустил четыре рецензии на книги Канта и о Канте в 1787 году, одну в 1788 году и несколько статей о Канте для журнала Philosophisches Magazin Эберхарда в 1790 году[1287]. Шульц не испытывал особых трудностей, исполняя эту задачу. Краусу же было очень трудно писать, как для Канта, так и для себя. Рецензия на «Историю философии» Мейнерса в 1787 году стоила ему «ужасного напряжения» и трех месяцев жизни. Кант же просил все большего и большего.

Следующим проектом Крауса была рецензия на книгу Ульриха, а именно его «Элевтерологию, или О свободе и необходимости». Она вышла 25 апреля 1788 года в Allgemeine Literatur-Zeitung и была закончена вскоре после рецензии на «Историю». Краус получил от Канта еще больше «помощи» с рецензией на эту книгу, чем с рецензией на первую. 28 марта Краус написал редактору, что посылает ему две рецензии, одну его собственную (касательно книги по сравнительному языкознанию) и одну, которая была «не полностью его», а именно об «Элевтерологии». Кант прислал ему некоторые материалы, и Краус воспользовался ими.

Ульрих выступал за своего рода компатибилизм. Краус критиковал его за то, что он не сумел показать, что детерминизм (или «природная необходимость», как он это называл) и мораль действительно совместимы. Особенно внимательно он рассмотрел одно утверждение Ульриха, а именно, что человек «должен стать другим или лучше, и может стать таковым; однако на данный момент ни один человек не может быть другим или лучше, чем он есть»[1288]. Для Крауса это была бессмыслица. Нельзя сказать: «Теперь, когда год закончился, поведение жителей Йены в прошлом году должно было с необходимостью быть совершенно таким, каким оно было, тогда как до окончания прошлого года оно не обязательно должно было быть таким, каким оно оказалось»[1289]. В целом, если все действия обязательно или полностью были детерминированы в прошлом, то они должны быть детерминированы и в настоящем. Ульриху, утверждал Краус, не следует пытаться сделать свободу постижимой. Скорее ему следовало признать, что свобода непостижима – как это сделал Кант. Действительно, кантовская философия «достойна подлинного философа, который настаивает на научном доказательстве там, где оно возможно, но также откровенно признает невежество там, где его нельзя исправить»[1290]. Возражения Ульриха против Канта – по крайней мере, по мнению Крауса, – основывались на ошибочном предположении, что мы знаем не только то, что свобода реальна, но и «как она устроена»[1291]. Мы не знаем последнего, потому что у нас нет сверхчувственных созерцаний.

Следующим проектом, к которому Кант привлек Крауса, была рецензия на третью часть «Идей» Гердера. Сам Кант был занят другими делами, поскольку во время летнего семестра 1788 года он снова был ректором. Рецензия так и не вышла. Краус обязался написать ее в 1787 году, но начал работать над ней только в начале 1788 года. Краус все еще трудился над ней в июле, признаваясь, что он отбрасывал эту «ужасную работу», а затем снова брался за нее «исключительно из чувства долга» по меньшей мере десять раз, и говорил:

Все, что я пишу сейчас, я мог бы написать еще два месяца назад, если бы Кант вечно мне не мешал. Он даже поделился со мной своими мыслями о пантеизме, чтобы прояснить главный момент моей рецензии. Но это все только усложнило, я сбился с собственного пути и не представляю, чтобы мог следовать по пути Канта[1292].

Это была одна из причин, почему Краус так и не закончил рецензию, но была и другая. 21 июня умер Гаман, и Краус, опустошенный, не смог продолжать. В письме от 1 февраля 1789 года он изложил причину следующим образом: «Я рассказал ему [Гаману] о своем начинании в письме. [Эта рецензия] была состязанием за любовь: кто заслужит одобрение нашего учителя? Гердер или я? Именно это делало работу привлекательной и важной. Признаться, я никогда не прилагал ни к чему таких усилий, как к этой рецензии»[1293].

Это очень странно. Рецензия, которая начиналась как защита Канта, превратилась в «состязание за любовь» Гамана. Краус с самого начала находился в смятении. Чтобы угодить Канту, ему нужно было критиковать Гердера, рискуя тем самым расстроить Гамана. В то же время письмо Крауса указывает еще и на сдвиг, произошедший во время его работы над рецензией. Примерно в то время, когда умер Гаман, Краус понял, что не может следовать подходу Канта и что надо либо идти собственным путем, либо вовсе отказаться от рецензии. В самом деле, Краус, возможно впервые, сформулировал для себя, насколько его подход отличался от подхода Канта:

В целом… все метафизическое чуждо моей природе, и бесполезно заставлять меня заниматься метафизикой. Я могу выполнить задачу своей рецензии. только если буду рассматривать пантеизм как плод природы[1294].

Другими словами, он мог следовать либо подходу «Естественной религии» Юма, либо вообще никакому. Метафизический взгляд Канта на религию был ему по-настоящему чужд. В самом деле, в более поздних самоописаниях Краус никогда не упускал случая указать, что он предпочитает натурализм и питает отвращение к метафизике. Он часто саркастически отмечал, насколько абсурдно говорить о философии, описываемой именем собственным. «Кантовская философия» казалась ему чудовищным выражением.

Вероятно, разрыв между Краусом и Кантом был неизбежен, но Кант только усугублял ситуацию. Подталкивая Крауса к работе, которую тот не желал выполнять, и пытаясь убедить его продвигать критическую позицию при помощи аргументов, которые на самом деле не были его собственными, Кант перешел черту. Один из друзей Крауса писал:

В то время, когда Краус писал для Канта, – ибо именно так в действительности обстояло дело с вышеупомянутыми метафизическими рецензиями, – он еще до того получил от Канта в подарок бриллиантовое кольцо как pretium affectionis. Краус был очень тронут и показал его мне. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем им пришлось разрушить союз, скрепленный этим кольцом, а именно жить только друг для друга[1295].

Как ни понимай подарок Канта и союз, о котором рассказывает друг Крауса, очевидно, что они вскоре очень отдалились друг от друга[1296].

Работая над этими рецензиями, Кант и Краус продолжали вести общее домохозяйство и, казалось, неплохо ладили. Как и Кант, Краус очень страдал от трудностей с пищеварением и других ипохондрических недугов. Так что им обоим было о чем поговорить, и Краус охотно пользовался медицинскими советами Канта. В августе 1787 года он писал, например:

Моя новая кантовская диета, согласно которой из полудня в полдень я пью только воду, очень хорошо мне помогает, а время, которое у меня освобождается благодаря отказу от ужина, и еще более то хорошее настроение, которое я благодаря этому обретаю, – это для меня, если все будет складываться и дальше, новый дар жизни[1297].

По мере того как их философские разногласия становились все очевиднее и все более тревожили Крауса, атмосфера за обеденным столом сгущалась. Краусу все труднее было смириться с несогласием учителя. В результате их общее домохозяйство «просуществовало не очень долго»[1298]. Как сказал один свидетель решающего происшествия: «Краус, которого раздражали возражения со стороны Канта, выпалил: „Скоро я не смогу отличить мутную воду от чистой“. В следующий вторник (в тот день недели, когда я обычно приходил к Канту) я уже не застал там Крауса»[1299]. Это произошло где-то в 1789 году[1300].

Этот свидетель не помнил, о чем именно шел спор. Он думал, что два таких сильных духом человека просто не могут мирно сосуществовать, что они подобны двум деревьям, посаженным слишком близко друг к другу, так что их ветви непременно будут мешать друг другу. Во всяком случае, как мы знаем от другого свидетеля, однажды Краус сказал Лампе, что тот

…никогда больше не должен просить его приходить на обеды к Канту. Кант был очень этим задет и беспокоился. Он рассказал об этом своим застольным товарищам и с некоторой тревогой сказал, что ему было бы спокойней, если бы он только знал причину, почему Краус столь отдалился. Он совершенно не понимал, чем мог оскорбить Крауса[1301].

Краус, конечно, повел себя странно. Его поведение можно посчитать грубостью и, возможно, даже неблагодарностью. Почему он не поговорил с самим Кантом? Разве обыкновенная порядочность не требовала объяснить Канту, почему он больше не хочет его видеть? Даже если Кант навязал ему эти рецензии, и даже если Краусу было трудно с ним разговаривать, он мог бы написать ему письмо. Если бы Кант открыто его оскорбил, в этом не было бы необходимости, но ведь такого не было. Возможно, Краус чувствовал себя из-за всего этого настолько плохо, и ему было так трудно говорить об этом с Кантом, что оказалось проще пойти на полный разрыв. Как бы то ни было, в письме к Якоби осенью 1789 года Краус заявлял, что никогда не жалел, когда прощал того, кто его оскорбил, но что «воспоминание о гневе, нетерпении и желании непременно уязвить в споре, которым я поддавался, ужасно беспокоит меня, и даже в лучшем из настроений я не могу не находить такие чувства по меньшей мере глупыми»[1302] Возможно, это относилось к его ссорам с Кантом, а может быть, Кант пробуждал в нем его самую худшую сторону и отступление было способом избавиться от подобных невзгод.

Ни Кант, ни их общие друзья толком не знали, что раздражало Крауса. Они придумывали свои версии. Кто-то считал, что Кант отказался взять деньги Крауса, когда тот предложил оплатить свою долю[1303]. Большинство находили причину в разногласиях во время их бесед – а разногласий, по-видимому, было немало. Один из их последних споров касался вопроса о том, был ли среди евреев хоть один великий человек. Краус якобы защищал евреев как «умный и талантливый народ», в то время как Кант якобы утверждал, что по-настоящему великого еврея никогда не существовало. Но, как отметил биограф Крауса, Краус никогда и нигде не говорил ничего положительного о евреях, да и в общем-то был убежден, что евреи вообще не могут быть хорошими гражданами. Говорят даже, что он испытывал личную антипатию к евреям, с которыми был знаком. От хорошего друга Гамана, чья антиеврейская риторика, безусловно, была близка к тому, что некоторые назвали бы антисемитизмом, нельзя было ожидать, что его будет сильно волновать защита еврейской чести. Кант, со своей стороны, высоко ценил Мендельсона и защищал его от оскорблений, и у него было много студентов-евреев, которых он считал талантливыми и способными. Герц был лишь одним, пусть и самым важным из них[1304]. Если такой спор и состоялся, то вероятнее всего, что стороны заняли ровно обратные позиции. Как бы то ни было, любое такого рода разногласие едва ли могло быть причиной их разрыва, оно могло послужить только поводом. Настоящая проблема лежала глубже.

Кант никогда не говорил о возможных причинах недовольства Крауса. Он продолжал высоко ценить его и не сказал о нем дурного слова. Краус тоже никогда не высказывал своих причин открыто и ясно, но похоже, что он делал ряд завуалированных высказываний об этом. Так, он говорил, что ему не нравится часами сидеть и разговаривать после общих с Кантом обедов. Они отнимают у работы слишком много времени. Ясно также, что Краус все более критично относился к философии Канта. Он называл ее бесполезной и непрактичной и считал абсурдным существование «кантовской» философии.

У Крауса были все основания полагать, что Кант его использует, но Кант, вероятно, понятия не имел, почему он так думает. Канту легко давалось письмо, и он считал Крауса своим другом и союзником. У Крауса, похоже, никогда не хватало смелости сказать Канту в лицо, что он чувствует себя использованным, что его заставляют писать то, чего он не желает, и что долгие обеды отнимают слишком много времени. Вместо этого они спорили о других вещах, менее важных для Крауса. Наконец, он просто и внезапно – по крайней мере, с точки зрения Канта – разорвал отношения. Это не говорит хорошо о Краусе и не говорит хорошо о Канте. Кант был бесцеремонным, погруженным в собственные заботы и неспособным понять человека, который был его другом. Вот почему Мецгер назвал Канта эгоистом.

Однако они никогда не ссорились на людях, и Краус снова посетил Канта в последний год его жизни. Эти двое также устроили так, чтобы сидеть по соседству на званых обедах, на которые приглашали обоих. В остальном они держались на расстоянии. Краус так и не стал таким другом, каким был Грин. У Канта было много знакомых, с которыми он состоял в дружеских отношениях, но отныне больше не было никого, с кем он мог бы поделиться своими мыслями и к кому мог бы обратиться за совершенно бескорыстным советом. Теперь Кант был одинок, как никогда прежде.

В обществе (вторник, 16 декабря 1788 года): «Даже естественная религия имеет свою догматику»

Хотя у Канта теперь был свой дом и он регулярно приглашал друзей на обед, это не означало, что он больше не выходил в свет. Как мы уже видели, по воскресеньям он обычно обедал в доме Мотерби. Как сообщает Боровский, «его приглашали на знатные обеды и на веселые дружеские трапезы, и он никогда не отклонял приглашений на полдень – но от приглашений на вечер он отказывался всегда…»[1305] Должно быть, иногда ему было трудно, так как он любил выходить в свет – и, по-видимому, не только ради удовольствия, но и по моральным соображениям:

Пиршество как приглашение по всем правилам к неумеренности в обоих видах наслаждения помимо чисто физического удовольствия имеет еще нечто направленное на нравственную цель, а именно держит многих людей и на долгое время во взаимном общении.

И все же пиршество «всегда побуждает к безнравственному», и возникает вопрос: «Как далеко простирается нравственное правомочие принимать такие приглашения к неумеренности?»/[1306]

Кант имел постоянное приглашение во дворец Кейзерлингов, и именно там его обычно можно было найти во вторник днем[1307]. Он был одним из двенадцати ученых и «других интересных людей», которые всегда могли присутствовать там на обеде[1308]. Он поражал других гостей не только «своими необычайными познаниями. относительно самых разрозненных вопросов», но и «красивой и остроумной беседой»[1309].

Кант был другом этого дома в течение тридцати лет. Дом характеризовался самой изысканной общительностью (Geselligkeit), и люди с самыми превосходными умами могли чувствовать себя там как дома, покуда их нравственный облик оценивался столь же высоко, как их ум. Кант любил общество покойной графини, очень остроумной и образованной женщины. Он часто бывал там, такой вежливый и веселый, что никогда не ожидаешь увидеть в нем глубокого мыслителя, который произвел такую революцию в философии. В светской беседе он мог порой облачить даже самые абстрактные идеи в прелестное платье, и он ясно разбирал каждую точку зрения, которую выдвигал. Он свободно распоряжался своим прекрасным остроумием, и иногда его речь была приправлена легкой сатирой, которую он всегда выражал, сохраняя очень серьезный тон[1310].

Кант, который мог шутить прямо и откровенно в компании равных, мог также быть тонким и остроумным в благородном обществе[1311]. Он говорил, так сказать, на обоих языках и знал, как вести себя в обоих мирах, ибо в Кёнигсберге конца XVIII века это все еще были два совершенно разных мира, пусть даже многое уже и было сделано в направлении равенства.

Мир знати мог показаться постороннему наблюдателю странным. Так, один гость рассказывал, что его смутило поведение старого Кейзерлинга:

Старик появился, когда мы сели за стол, в очень теплом льняном пальто, украшенном орденом Черного орла. После супа двое слуг сняли с него пальто, и под ним оказался парадный сюртук тоже из льна и с орденом Черного орла. Когда подали жаркое, он снял и этот сюртук, и теперь сидел в легком шелковом одеянии, в котором тоже не было недостатка в ордене Черного орла. Если бы произошла еще одна трансформация, я не смог бы подавить восхищенный возглас, но как бы то ни было, на десерт явились только двое внуков нашего благонамеренного хозяина, дети лет пяти-семи, в парадном платье, с напудренными локонами и со шпагами на боку, что довершало это комичное зрелище [1312].

Мы не знаем, находил ли Кант, вполне привыкший к этой сцене, ее столь же забавной. Отстраненная критика и изумление этого простолюдина могли быть ему лучше знакомы, чем метаморфозы хозяина.

Даже после смерти графа званые обеды продолжались. Это ясно из сцены, записанной Гиппелем вечером во вторник, 16 декабря 1788 года[1313]. Гиппель, который к этому времени превратился из простолюдина в дворянина, имел обыкновение записывать разговоры и другие события, которые мог бы использовать позже в verfremdeter форме в своих романах. Эта сцена показывает, что было на уме у Канта и других интеллектуалов в Кёнигсберге в то время. Как всегда, это было связано с событиями в Берлине, к которым Кант питал особый интерес. Он сказал удивительно мало в этой конкретной беседе. Как мы увидим, на то были свои причины.

Перед обедом обычные вопросы и ответы о хорошем или плохом самочувствии, которые, поскольку героиня этого разговора вернулась после принятия ванны, имеют больше составных частей и на них делается больший упор, чем обычно.

Графиня фон Кейзерлинг — мне: Вы должны разлучить нас, какими бы неразлучными мы ни были до сих пор.

Я: Тем лучше для меня.

Госпожа фон дер Рекке: Мне было необычайно приятно увидеть Вас еще раз перед отъездом.

Я: Я не мог рассчитывать на это счастье, ведь Ваша милость хотели уехать раньше.

Госпожа фон дер Рекке: Первая буква, которую я Вам говорила, должна теперь превратиться в слово.

Я: Я сам часто спрашивал себя, что же могло быть тем, что так заинтересовало Вашу милость; но здесь, как и везде, я обнаружил, что не принадлежу ни к малым, ни к большим пророкам и толкователям.

Госпожа фон дер Рекке: После обеда будьте так добры оказать мне честь посетить меня в моей комнате.

Я: Когда и где Вашей милости угодно.

Госпожа фон дер Рекке: Вы были первым, кто сообщил мне о выдвижении господина фон Вёльнера на пост министра. Вы ведь слышали историю о мече веры, не так ли?

Я: Да, и из этого видно, что наследный принц не вполне удовлетворен религиозным эдиктом.

Госпожа фон дер Рекке: Ни в коем случае, и принц, как и всякий мыслящий человек, будет так же недоволен эдиктом о цензуре.

Я: Молодой Кармер заверил меня в истинности этого положения дел; только о содержании он ничего не знал.

Госпожа фон дер Рекке: Основное содержание состоит в том, что ничего против Аугсбургского исповедания, ничего против государства —

Я, перебивая: И вообще чтобы ничего не писалось, или ни о чем.

Госпожа фон дер Рекке: Они хотят, чтобы у протестантов был мертвый папа, как у католиков есть живой.

Я: При этом сам Лютер столь мало готов был смириться с папством, что всячески требовал уходить от него как можно дальше.

Госпожа фон дер Рекке: Уверяю Вас, я не смогла найти ни строчки против религиозного эдикта в книжных лавках Берлина.

Я: Значит, Ваша милость не знакомы с замечаниями Вюрцера?^

29. Речь идет о берлинском публицисте Генрихе Вюрцере, выступившем с острой критикой прусского религиозного эдикта. – Прим. ред.

Госпожа фон дер Рекке: Нет. Вы ведь знаете его судьбу, не так ли? Его действительно посадили в Шпандау.

Я: Я слышал об этом, но не знаю, кто вынес ему такой приговор.

Графиня фон Кейзерлинг: Великий канцлер.

Я: Но мне писали, что он больше не занимается этим расследованием.

Госпожа фон дер Рекке: Совершенно верно. Король оставил за собой право самому судить Вюрцера. Но знаете, что самое интересное? Он посвящает книгу королю, король отвечает ему в высшей степени благосклонно, а через пару дней его сажают в тюрьму.

Я: Я этого совершенно не знал.

Графиня фон Кейзерлинг: Никаких сомнений, перед инквизицией он предстал по наущению первого министра [Вёльнера]. Вы его знаете?

Госпожа фон дер Рекке: Нет, но я много слышала о нем.

Графиня фон Кейзерлинг: Мне случилось быть в Берлине, когда он женился, и я видела, как министр фон Финкенштейн был вне себя из-за этого. Весь Берлин говорил, что он любил мать, а женился на дочери.

Госпожа фон дер Рекке: Как бы то ни было, дорогая тетя, тайному советнику я могу показать письмо императрицы.

Графиня фон Кейзерлинг: Конечно, но письмо должно остаться в тайне, потому что императрица намекает на одного князя, которого отсюда недалеко искать. Вы, стало быть, читали Вюрцера?

Я: Предисловие и посвящение королю, и там я нашел очень посредственного автора, но более ничего.

Госпожа фон дер Рекке: Его допрашивали, с кем он в последнее время общался, и он ответил: с палачом, с двумя евреями, и две недели назад я был у доктора Бистера. Бистера вызвали и допросили. И он сказал: если моя ошибка состояла в том, что я услышал от магистра Вюрцера, что он хочет написать книгу, и если это преступление – быть посредственным писателем, то виноваты и господин Вюрцер, и я. – Бистера сразу же отпустили. – Боже!

Последовал политический спор, в котором господа офицеры приняли активное участие. Господин профессор Кант, как и я, заявил, что русские – наши главные враги.

Госпожа фон дер Рекке и графиня придерживались иного мнения и выступали за русских. Госпожа фон дер Рекке уверяла нас, что императора ненавидят и не уважают в его собственной стране. и что войны, скорее всего, не будет.

Я желал войны и навлек на себя войну, которая, однако, скоро закончилась, поскольку я желал войны только для того, чтобы наступил более длительный и прочный мир. Мамзель Рейхардт, компаньонка госпожи фон дер Рекке, всегда приходила на помощь, когда бедняжке Элизе [фон дер Рекке] хотелось есть в соответствии с ее аппетитом. Я взял на себя заботу о ее аппетите, чтобы он по крайней мере был озвучен, пусть даже мамзель Рейхардт оставалась председательницей этого трибунала.

[Далее речь шла] о Просвещении, воздушных судах и т. д.

Профессор Хольцхауэр, друг одного из друзей Гёкинга: Пока нельзя сказать, может ли религиозный эдикт нанести чему-то ущерб. Ведь умный человек не может всегда соглашаться со своей церковью, пусть даже выйдет тысяча эдиктов.

Госпожа фон дер Рекке: Пусть так, но лицемерие таким образом будет непомерно поощряться, питаться и культивироваться. Мне: Вот Вы прочтете письмо императрицы и увидите. Канту: Я враг всякой догматики и считаю, что религия должна быть в сердце.

Кант: Да, но даже естественная религия имеет свою догматику.

Госпожа фон дер Рекке: Но тогда она должна быть очень понятной.

Небольшой спор о естествознании, о котором я утверждал, что оно – главный враг суеверий; против чего господин профессор Кант возразил, что оно зависит от совершенно иных принципов. Все верно, сказал я. И все же оно учит тому, чтобы чудесное объяснять посредством естественного, рассеивая страх и ложные идолы суеверия, поскольку суеверие основано на чудесах. Много о Бломхарде, который получил разрешение поехать в Бреслау и Кёнигсберг.

Графиня фон Кейзерлинг: Что он забыл в Кёнигсберге?

И правда, подумал я, ведь Ваше превосходительство при годовом доходе в 5000 талеров так точны, что нет ни одного дома в Кёнигсберге и т. д.

Об идее королевского двора сделать курфюрста Саксонского королем Польши.

Вред этого плана для нашего государства и т. д.

Графиня фон Кейзерлинг: Если бы мой муж был еще жив, он, конечно, дал бы понять королю посредством ясного умозаключения, что его лучший союзник – Россия, что австрийский дом – его настоящий враг и всегда будет таковым.

Госпожа фон дер Рекке: Саксы, которые окружают короля. – Что-то о Саксонии, в то время как жена полковника фон Гейкинга начала обсуждать что-то с Кантом.

Графиня фон Кейзерлинг: Россия не заинтересована в том, чтобы что-то у нас забрать. Курляндия – это настоящая разделительная стена.

Я: Не могу поверить, что у них нет никаких интересов в Восточной Пруссии, учитывая торговлю в Балтийском море и владения в бывшей Польше и т. д.

Графиня осталась при своем мнении, в чем госпожа фон дер Рекке как истинно мужественная русская женщина ее поддержала.

После обеда

Госпожа фон дер Рекке и Кант

Госпожа фон дер Рекке: Что Вы скажете о моем споре со Штарком?

Кант: Мне жаль, что Вашей милости приходится быть в конфликте с человеком, который так энергичен, проницателен и горд. Вашей милости следует остановиться и не читать больше ни слова из его сочинений.

Госпожа фон дер Рекке: Но это было бы слишком большой трусостью; я уже возожгла жертву истине, пусть же она догорит.

Кант: Но разве нельзя было бы получить доказательства из Франции?

Госпожа фон дер Рекке: Но как?

Кант: Должны же еще быть в живых люди при библиотеке, которые обо всем знают; и ведь туда ездит так много курляндцев, – или же через письма.

Госпожа фон дер Рекке: Вы же знаете, как сегодня путешествует наша молодежь. Библиотека – это последняя кофейня, куда они придут. —

Общество разделилось и ушло, вернее, покинуло сцену, и госпожа фон дер Рекке попросила меня не уходить, пока она не поговорит со мной наедине[1314].

Этот разговор – симптом изменения политического климата, которое случилось незадолго до этого. Фридрих Вильгельм II и его советники вскоре после инаугурации решили, что религия нуждается в защите. В самом начале своего правления король любил Канта, оказывая ему особые почести. Однако, учитывая религиозные взгляды философа и его растущую репутацию «всесокрушающего Канта», новый король вскоре пожалел о том, что поддерживал его. Подобно несчастному Вюрцеру, которого король сначала поддержал, а потом бросил в тюрьму, Кант имел основания для тревоги.

Фридрих Вильгельм II не был Фридрихом Великим. Не обладая твердым характером, он больше доверял советникам, чем себе самому. Говорили, что он «чрезмерно от них зависел, а поскольку его советники отстаивали различные взгляды, его политика неизбежно стала непоследовательной»[1315]. Его личная жизнь характеризовалась несколькими невероятно грязными сексуальными скандалами, тогда как государственная политика ознаменовалась кампанией за религиозную праведность. Так, став королем, он уже не удовлетворялся наличием и жены, и любовницы, а снова женился и стал двоеженцем. В то же самое время он проповедовал своим подданным, как важно подчиняться церкви. Фридрих Вильгельм II считал, что религия и мораль идут рука об руку, и поэтому делал все, чтобы укрепить религию. Подданные, конечно, чувствовали его лицемерие в крестовом походе за религиозную чистоту, тогда как сам он жил в высшей степени безнравственной жизнью. Он не обладал ни моральным, ни политическим авторитетом своего дяди.

Недостаток лидерских качеств проявился и в религиозной политике Фридриха Вильгельма II. Под влиянием обскурантистского ордена розенкрейцеров он окружил себя фанатиками, стремящимися положить конец злу рационализма. Одним из наиболее важных розенкрейцеров был Иоганн Кристоф Вёльнер (1732–1800), который сам ввел короля в тайный орден[1316]. Фридриху Вильгельму II более или менее удалось превратить розенкрейцерство в полуофициальную идеологию Пруссии, сделав тем самым все возможное, чтобы подорвать реформы Фридриха II и его министров-рационалистов. Вёльнер был его правой рукой в этом деле, и главной его целью было сместить фон Цедлица, одного из самых крупных сторонников Канта в Берлине. Фон Цедлиц был образцом «просвещенного» министра и потому был для Вёльнера буквально воплощением зла. 3 июля 1788 года Вёльнер наконец добился успеха. Он получил ряд должностей, но самое главное – его назначили министром по делам церкви. 9 июля 1788 года был издан эдикт о религии, за которым 19 декабря 1788 года последовал эдикт о цензуре. Первый требовал от всех проповедников строгой ортодоксии. В нем говорилось, среди прочего:

Мы с сожалением отметили, что многие протестантские пастыри позволяют себе необузданную свободу в обращении с догматами своего вероисповедания. Они не стыдятся подогревать жалкие, давно опровергнутые заблуждения социниан, деистов, натуралистов и других сектантов и распространять их среди народа с дерзкой наглостью под столь часто подвергающимся злоупотреблениям знаменем Aufklärung [Просвещения]. Они порочат то уважение, на котором держится Библия. Они бросают тень подозрения на тайны богооткровенной религии или даже делают их излишними…[1317]

Цель второго эдикта заключалась в том, чтобы создать инструмент для подавления всех публикаций, которые отходили от строгой ортодоксии. Проповедникам-рационалистам оставалось либо проповедовать праведное учение, либо уходить в отставку. Неудивительно, что религиозный эдикт был крайне непопулярен среди прусской интеллигенции. По разговору, записанному Гиппелем, видно, что та же проблема имела место и в Кёнигсберге. Кант, должно быть, боялся потерять свой пост. Этот разговор состоялся всего за три дня до оглашения эдикта. Бистера, с которым он был очень тесно связан, допросили, а Вюрцера бросили в тюрьму Шпандау просто за написанный им текст. Возможно, именно поэтому Канту и нечего было сказать на эту тему.

Разговор о Штарке был, пожалуй, интереснее для Гиппеля, как для масона, чем для Канта. И все же Кант хорошо знал Штарка по тому времени, когда тот жил в Кёнигсберге. У них были тесные связи более двадцати пяти лет назад, и в Кёнигсберге еще жили члены семьи Штарка, поскольку, вдобавок к его родству с Краусом, жена Штарка тоже была из Кёнигсберга[1318]. Как бы то ни было, Штарк порвал с масонством в 1785 году и попытался разоблачить то, что теперь считал глупостями масонов, в романе под названием «Святой Никасий» (Saint Nicaise). В начале семидесятых Гаман уже обвинял его в том, что он был криптокатоликом и иезуитом. Поскольку Berlinische Monatsschrift был тесно связан с масонством, на его страницах вскоре появились нападки на Штарка, и его враги вновь обвинили его в том, что он криптокатолик. Но они, по-видимому, не знали, что он и в самом деле принял католичество, когда был в Париже. В Кёнигсберге об этом было известно[1319]. Вопрос заключался только в том, как это доказать. Как бы то ни было, вышеописанный разговор представляет интерес и потому, что Штарк вскоре стал одним из врагов Французской революции, которую Кант с энтузиазмом поддерживал. Набросок Гиппеля показывает некоторые из наиболее важных проблем, с которыми Канту пришлось бороться в течение следующего десятилетия, но есть характерный контраст между ролью Канта в этом разговоре и его ролью в общественной дискуссии. В этой беседе он говорил мало, но вообще-то ему было что сказать о лишении «единственной свободы» (Лессинг), а именно свободы слова, которую даровал Фридрих Великий. Фридрих Вильгельм II собирался вернуть Пруссию к тому положению дел, которое существовало во времена юности Канта. Учитывая, насколько важна была, с точки зрения Канта, свобода мысли и слова для развития человечества, он не мог оставаться в стороне – и не остался. Отныне религия будет играть в его публикациях гораздо более важную роль, чем раньше. Это было обусловлено не только развитием его собственного критического проекта, но и внешними политическими обстоятельствами.

Революция: «Я видел славу мира»

12 июля 1789 года в Париже, вдалеке от Кёнигсберга, события, которые уже давно назревали и были предметом многочисленных разговоров между Кантом и его друзьями, наконец достигли апогея. Франция обанкротилась в результате Семилетней войны, вмешательства в Американскую революцию и опустошающих трат. Министром финансов и генеральным контролером назначили Жака Неккера, но финансовый кризис это существенно не поправило. Люди голодали. В качестве крайней меры Людовик XVI созвал Генеральные штаты в надежде, что они проведут крайне необходимые фискальные реформы. Они собрались в Версале в мае 1789 года. С самого начала депутаты третьего сословия, которых поддерживали многие представители низшего духовенства и несколько дворян, настаивали на проведении всеохватных политических и социальных реформ. Сопротивляясь королю, они 17 июня провозгласили себя Национальным собранием и дали клятву не расходиться до тех пор, пока не будет составлена Конституция. 11 июля король уволил Неккера. Это привело к восстанию парижан. Солдаты французской гвардии присоединились к толпе и 14 июля штурмовали Бастилию. Режим Людовика XVI был свергнут, хотя номинально он оставался королем. 16 июля он вновь назначил Неккера и распустил войска. Через два дня он «признал рожденные восстанием новые власти»[1320]. Результаты революции вскоре ощутила вся Франция. 4 августа 1789 года Собрание отменило все феодальные привилегии. Стремительное течение событий снесло старый порядок быстрее, чем кто-либо мог себе представить. Дух нового порядка был выражен в преамбуле к еще не написанной конституции. Как выразился один историк,

Это был благородный и хорошо написанный текст, во многом близкий к американской модели. Суть была выражена всего в нескольких предложениях. Во-первых, то, что было сделано 4 августа: «Люди рождаются и пребывают свободными и равными в правах». Какие это права? Свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению со всем, что из этого вытекает: гражданское и налоговое равенство, свобода личности, возможность для каждого заниматься любой профессией, habeas corpus, не имеющие обратной юридической силы законы, гарантия собственности[1321].

Все интеллектуалы Германии с большим интересом следили за происходящим. В Рейнской области произошло несколько вспышек насилия. Но массового движения к революции не было.

Некоторые крупные интеллектуальные деятели Германии, такие как Гёте и Мёзер, с самого начала были противниками Французской революции. И все же большинство – по крайней мере вначале – с энтузиазмом ее поддерживали. Авторы постарше, такие как Клопшток и Виланд, одобряли ее цели; авторы более молодые, такие как Гердер, Шиллер и Фихте (которые все находились под влиянием Канта), с энтузиазмом писали о деле революции. Самого Канта она вдохновила так же, как и его учеников. Как сказал один из его знакомых, пытаясь исправить ошибочное мнение Фихте о том, что Кант не обращал внимания на Французскую революцию, «он жил и дышал ей; и, несмотря на все ее ужасы, он так крепко держался за свои надежды, что, услышав о провозглашении республики, воскликнул с волнением: „Теперь отпусти твоего слугу с миром в могилу, ибо я видел славу мира“»[1322].

Фридрих Генц (1764–1832), который учился у Канта в 1783 году, чувствовал то же самое. Он писал Гарве в декабре 1790 года:

Революция представляет собой первый практический триумф философии, первый в мировой истории пример построения правительства на принципах упорядоченной, разумно выстроенной системы. Она составляет надежду человечества и дает утешение людям в других местах, где по-прежнему стонут под тяжестью векового зла[1323].

Генц, как и многие другие, вскоре передумал. Революцию вскоре объявили делом рук порочных людей, масонов и иллюминатов. Тех, кто критиковал существующий порядок, называли «якобинцами», и «на Германию обрушился дождь из репрессивных эдиктов»[1324]. Штарк, «криптокатолик» с кёнигсбергскими корнями, был одним из главных сторонников этой точки зрения. Кант, со своей стороны, оставался непоколебимым сторонником Французской революции, о чем свидетельствуют его последующие публикации.

Кант защищал Французскую революцию не только публично. Она была важной темой и в его личных делах. Мецгер воспринял просто как «особенность характера Канта», а не как «порок», что Кант

…много лет очень откровенно и бесстрашно отстаивал свои принципы, благоволившие Французской революции, вопреки кому бы то ни было (в том числе вопреки людям, занимавшим самые высокие государственные посты) – делал ли он то же самое в последние годы жизни, я не знаю. В Кёнигсберге было время, когда каждого, кто пытался судить о революции мягко, даже не обязательно с одобрением, называли якобинцем и вносили в черный список. Это не мешало Канту выступать за благородными столами в защиту целей революции, и его так уважали, что не упрекали за его взгляды[1325].

С другой стороны, по крайней мере если верить Боровскому, сам Кант не выносил несогласия по этому вопросу. «Открытое противоречие оскорбляло его, а если оно было настойчивым, то ожесточало. Конечно, он никому не навязывал свою точку зрения, но от души не любил спорщиков. Когда он видел эту черту [в ком-то] более чем единожды, то предпочитал избегать поводов, которые могли бы привести к спору. Так, он сразу же сказал человеку, который, как все знали, был о Французской революции совсем иного мнения, чем он: „Думаю, нам было бы лучше вообще об этом не говорить“»[1326]. В вопросах, касающихся этого знаменательного события, он был очень догматичен[1327]. Он считал Французскую революцию благом и беспокоился только о том, что она примет «бесплодное» направление. Террор или скандалы, казалось, не слишком тревожили его. Действительно, было «очень трудно, если не невозможно изменить его точку зрения, даже если она противоречила фактам»[1328].

Политика Французской революции была его любимой темой для разговора, и его так интересовали новейшие события, что «он прошел бы огромные расстояния, чтобы получить почту». Достоверная приватная информация доставляла ему величайшую радость[1329]. В 1798 году он еще «всей душой любил дело французов, и никакие вспышки безнравственности не заставляли его сомневаться в том, что „представительная система была лучшей“»[1330]. Он был «открытым республиканцем». Придворный капеллан, профессор математики и защитник Канта, был, по-видимому, одним из немногих, кто придерживался той же точки зрения[1331]. Краус тоже проявил большой интерес к событиям во Франции и «целиком превратился в республиканца»[1332].

«Критика способности суждения» (1790): «Целесообразность без цели»

Почти сразу же после окончания второй «Критики» летом 1787 года Кант приступил к «работе над „Основоположениями критики вкуса“»[1333]. Но к тому моменту, когда эта книга наконец вышла в 1790 году, из основоположений она превратились собственно в критику.

За два года до того, как он опубликовал эту «заключительную часть критики», он написал статью «О применении телеологических принципов в философии», которая вышла в Der Deutsche Merkur в январе и феврале 1788 года. Причиной для написания статьи стала критика двух его работ, «Определение понятия человеческой расы» и «Предполагаемое начало человеческой истории», в конце 1786 года в Der Deutsche Merkur. Автором был Иоганн Георг Адам Форстер (1754–1794), младший сын известного географа Иоганна Рейнгольда Форстера. Кант хотел ответить на критику. Одновременно с этим Рейнгольд спросил в октябре 1787 года, не может ли Кант публично поддержать его «Письма о кантовской философии». Статья представляла для Канта возможность сделать и то и другое, хотя два этих вопроса не имели почти ничего общего[1334].

Кант обращается ко второй задаче в самом конце статьи, указывая, что автор анонимных «Писем» получает полное его одобрение и что они с ним работают над «общим делом», а именно над разработкой «твердых основоположений спекулятивного и практического разума»[1335]. Он также благодарит автора, а в самом последнем абзаце, видимо, дописанном позже, называет Рейнгольда автором «Писем» и выражает свое удовлетворение тем, что тот недавно стал профессором философии в Йене. Кант наверняка действительно был доволен, что еще один из его приверженцев получил должность: его философия приобретала все большее влияние в академических кругах.

В самой статье Кант сначала пытается прояснить свою концепцию «расы» и ответить на критику Форстера. В частности, он опровергает мысль Форстера о том, что существуют лишь две расы, черная и белая, и что изначально было два основных источника (Stämme) человеческой расы. Кант настаивает на том, что существует четыре расы, и все они имеют одно происхождение. Позиция Форстера не только излишне сложна, но и плохо объясняет различия между людьми. Кроме того, если Форстер прав, утверждая, что люди произошли отдельно в двух разных частях света, и если различия между людьми позволяют говорить о четырех расах, тогда Форстер должен признать, что сначала было четыре разных вида людей. Большая часть дискуссии покажется современному читателю в лучшем случае утомительной, а в худшем – оскорбительной; примером последнего является убеждение Канта в том, что негры (как и цыгане) питают наследственное отвращение к тяжелому труду и никогда не станут хорошими крестьянам[1336].

Вторая задача Канта носит более философский характер. Он хочет ответить на критику Форстера, утверждавшего, что приверженность Канта телеологическим принципам ненаучна и что в «Идее всеобщей истории.» он позволил теологии слишком вторгнуться в науку. Кант указывает, что не собирается подвергать сомнению идею о том, что природу следует объяснять эмпирически, используя только причинные принципы. В отличие от тех, кто говорит о «первоначальных силах» материи, якобы ответственных за сотворение природы и природных видов, он не вводит пустых или ненаучных понятий. У него совсем другой взгляд на цели. Телеология не следует гилозоистской траектории, и это не попытка поставить нечто другое на место природной причинности. Напротив, «применение телеологического принципа к природе каждый раз эмпирически обусловлено». Точно так же обстояло бы дело и с целями свободы, если бы природа вначале наделила нас предметами воления, то есть потребностями и склонностями, а затем позволила нам выбирать. «Однако критика практического разума показывает, что имеются чистые практические принципы, которыми a priori определяется разум и которые, следовательно, a priori указывают цель разума». Хотя телеология и не может полностью объяснить природу, будучи ограниченной эмпирическими условиями, но мы должны ожидать полноты от «чистого учения о свободе». Поскольку мораль следует рассматривать как нечто, что осуществимо в природе, то моральная телеология также должна применяться к природе. До этой степени она оправданна[1337].

Кант снова поднимает те же вопросы в конце третьей «Критики». Они были важны для него с самого начала его размышлений об эстетических вопросах. Среди исследователей существует мнение, что работа Канта над этой книгой проходила в три этапа. Так, Джон Заммито, опираясь на предшествующие работы Мишеля Сурио, Герхарда Лемана и Джорджо Тонелли, выделяет три этапа: эстетический этап (лето 1787–1788 года), когнитивный поворот (начало 1789 года), характеризующийся «рефлектирующей способностью суждения», и этический этап (конец лета или осень 1789 года), для которого центральным является понятие «сверхчувственного»[1338]. Заммито считает, что эта последняя фаза «явилась прямым следствием борьбы Канта с пантеизмом»[1339]. Если это верно, то Кант более трех лет работал именно над третьей «Критикой», в значительной степени под влиянием внешних сил. Заммито считает, что главным из источников таких влияний был Гердер. В самом деле, он рассматривает третью «Критику» Канта прежде всего как попытку ответить Гердеру, утверждая, что это «почти непрерывная атака на Гердера» и что в особенности большую часть «Критики телеологической способности суждения» следует воспринимать как полемику, в которой Гердер присутствует как «неназванный оппонент». Таким образом, «истоки третьей „Критики“ лежат в ожесточенном соперничестве Канта с Гердером»[1340] и это формирует наиболее важный контекстуальный фон работы. Новый догматизм Гердера, его гилозоизм и его художественное понимание науки следовало опровергнуть, чтобы кантовский критический проект мог состояться.

Кант действительно считал, что Гердера нужно опровергнуть, но – и это важно – сам он не хотел этого делать. Он попытался делегировать эту работу Краусу, отказавшись опровергать Гердера из-за желания работать над третьей «Критикой», поэтому маловероятно, чтобы эта работа превратилась просто в спор с Гердером. Конфликт Крауса и Канта также показывает, что Кант не вдруг, осенью 1789 года, начал думать о пантеизме. В действительности он уже писал заметки для Крауса еще до июня 1787 года. Ключевой вопрос Заммито: «Зачем было вмешивать телеологию?» или «Почему телеология „вторглась“ в работу по эстетике?», является анахронизмом. Современники Канта не восприняли бы это как вторжение; напротив, для них этот вопрос был тесно связан с теми проблемами, которые рассматривает Кант. Физико-теология, или изучение «устройства мира с его порядком и красотой», была тесно связана с соображениями, которые сегодня относятся к области эстетики[1341]. Тогда эстетика еще не была четко определенной дисциплиной, и сегодня мы понимаем ее иначе. Наконец, из письма Канта к Рейнгольду от декабря 1787 года совершенно ясно, что телеология с самого начала была важной частью его проекта[1342]. Это именно то, чего и можно было ожидать, учитывая, что телеология играла важную роль в мышлении Канта начиная со школьных лет. Взаимосвязь телеологии и теологии интересовала Канта уже во «Всеобщей естественной истории»[1343]. Чтобы привлечь внимание Канта к этой проблеме, Гердер был не нужен.

Третью «Критику» Канта часто читают просто как трактат по эстетике, и ее первая часть действительно касается в основном эстетических проблем. В ней Кант утверждает, что хотя эстетические суждения основаны на чувстве, их претензии на объективную истинность основаны не на самих этих чувствах, а на априорных принципах суждения, являющихся предпосылками таких чувств. Кант также рассматривает в работе проблему единства собственной системы, общую проблему видимой целесообразности природы, проблемы, вытекающие из предполагаемой необходимости применения телеологических понятий в биологии, и некоторые богословские вопросы.

«Критика способности суждения» делится на две части: «Критику эстетической способности суждения» и «Критику телеологической способности суждения». Обе части содержат «Аналитику» и «Диалектику», но за «Диалектикой телеологической способности суждения» следует длинное «Приложение» о методе применения телеологической способности суждения и «Общее примечание к телеологии»[1344]. Это деление в значительной степени выражает стремление Канта к систематической упорядоченности. Однако, и особенно во второй части, эти проблемы систематизации, похоже, мешают, а не помогают делу. «Приложение» и «Примечание» ко второй части так же длинны, как «Аналитика» и «Диалектика» этой части вместе взятые. Далеко не ясно, насколько существенно здесь использование деления, которое хорошо послужило Канту в первой «Критике».

«Критика эстетической способности суждения» касается проблемы истинности эстетических суждений. Эта проблема возникает из-за особенностей тех утверждений, которые мы высказываем по эстетическим вопросам. Когда мы утверждаем, например, что «эта картина Рембрандта прекрасна» или что «Гранд-Каньон – такое возвышенное зрелище», то мы выражаем свои чувства и не претендуем на объективное знание. В то же время такие утверждения, которые можно назвать суждениями вкуса, сообщают нечто большее, чем просто сведения о том, что мы чувствуем. Мы убеждены, что в таких суждениях содержится что-то большее, что они говорят о чем-то универсально значимом. Что оправдывает такие убеждения?

В «Аналитике прекрасного» Кант сначала выделяет четыре момента суждения вкуса, точнее, одного из предметов таких суждений, а именно красоты. Он стремится показать, что мы можем говорить здесь об универсальности, поскольку суждения вкуса – это оценки предметов, к которым мы испытываем чувство восхищения или отвращения, независимо от какого бы то ни было интереса, который мы могли бы к ним иметь. Таким образом, то, что прекрасно, радует нас совершенно бескорыстно, независимо ни от какого интереса. Во-вторых, прекрасное приносит удовольствие всем, независимо от понятия, которое у нас имеется о прекрасном. Кант утверждает, что суждения об удовольствии никак не могут обладать того рода интерсубъективной истинностью, которой обладают суждения о предметах. Но это было бы необходимо, если бы в таких суждениях речь шла о понятиях. В-третьих, красота есть «форма целесообразности предмета, воспринимаемая в нем без представления о цели»[1345]. Различая два вида красоты – свободную и сопутствующую, где свободная красота не предполагает понятия того, каким должен быть предмет, а сопутствующая красота предполагает такое понятие, Кант утверждает, что суждение вкуса касается, строго говоря, только первого вида. Суждения, связанные с совершенством предмета, на деле всегда имеют интеллектуальную составляющую. Наконец, «прекрасно то, что без понятия признается предметом необходимого благоволения»[1346]. Суждения вкуса имеют своей целью всеобщее согласие; они приписывают нам наличие общего чувства. Это означает, что «подобное общее чувство существует (под ним мы понимаем не внешнее чувство, а действие, проистекающее из свободной игры наших познавательных способностей[1347].

Кант определяет возвышенное как то, что «абсолютно велико»[1348]. Для него возвышенное подобно прекрасному в том смысле, что оно нравится нам само по себе и не предполагает никаких понятий. В то время как прекрасное всегда относится к форме предмета, возвышенное может быть обнаружено и в бесформенном предмете. В возвышенном представлена безграничность. В то время как в красоте благоволение связано с качеством, в возвышенном оно связано с количеством. Соответственно, Кант пытается показать, что суждения о возвышенном, которые, конечно, должны опираться на категории, являются по количеству «общезначимыми», по качеству «лишенными интереса», по отношению обладают «субъективной целесообразностью», а по модальности «необходимы»[1349]. Это тот же подход, которому он следовал при обсуждении прекрасного. В то же время, хотя существует лишь один вид прекрасного, Кант утверждает, что есть два вида возвышенного: математическое и динамическое. Математически возвышенное связано со способностью познания, динамически возвышенное – со способностью желания. Одно сохраняет душу в состоянии спокойного созерцания, другое приводит ее в движение.

Результатом кантовских рассуждений о прекрасном и возвышенном выступают следующие определения: 1) «Прекрасно то, что нравится в простом суждении (следовательно, не посредством чувственного ощущения в соответствии с понятием рассудка). Из этого само собой следует, что оно должно нравиться независимо от какого бы то ни было интереса». 2) «Возвышенно то, что непосредственно нравится в силу своего противодействия чувственным интересам»[1350]. Это «предмет (природы), представление о котором побуждает душу мыслить недосягаемость природы как изображение идей»[1351]. Хотя идеи не могут быть изображены, поскольку их предметы сверхчувственны и не являются природными предметами, чувство возвышенного оживляет эти абстрактные понятия. Оно «расширяет душу». Возвышенное всегда должно быть связано с образом мыслей, то есть с максимами, «которые способствуют тому, что интеллектуальное и идеи разума обретают превосходство над чувственностью». Кант рассуждает так:

Быть может, в иудейской книге законов нет ничего более возвышенного, чем заповедь: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе, вверху, и что на земле внизу и что в воде ниже земли». Одна эта заповедь может объяснить энтузиазм, который еврейский народ в эпоху развития своей нравственной культуры испытывал к своей религии. То же относится и к представлению о моральном законе и задатках моральности в нас[1352].

Что бы ни вносило чувство возвышенного в идеи, оно не творит из них кумиров.

Кант сравнивает свое «трансцендентальное рассмотрение» эстетических суждений с «физиологическими исследованиями» Бёрка точно так же, как сравнивал метафизическую дедукцию в первой «Критике» с физиологическим объяснением Локка; и сразу же указывает, что эмпирическая дедукция в духе Бёрка может быть первым шагом к критике вкуса, но этого недостаточно. Только если мы предположим, что в суждениях о вкусе есть априорная составляющая, мы действительно окажемся в состоянии вынести суждение о суждениях других о том, что прекрасно или возвышенно.

Если есть такая априорная составляющая, то, согласно кантианской процедуре, нужна и какая-то дедукция. Но Кант очень наскоро разделывается с этим требованием, утверждая, что уже данное объяснение суждений о возвышенном в природе «было одновременно и их дедукцией»[1353]. Только суждения вкуса нуждаются в дедукции. Поскольку объективный принцип вкуса невозможен, учитывая особенности суждений о вкусе, то и эта дедукция не может быть объективной. «Несмотря на то что, как утверждает Юм, критики способны умствовать более правдоподобно, чем повара, судьба тех и других одинакова»[1354]. Что возможно доказать, так это субъективную необходимость, не больше, но и не меньше. Нужно показать, как возможно суждение, которое, с одной стороны, основано исключительно на собственном чувстве удовольствия индивидуума от некоего предмета, а с другой стороны, приписывается каждому возможному наблюдателю предмета как необходимо сопутствующее наблюдению за этим предметом. Эта необходимость может основываться только на «том субъективном, которое можно предположить во всех людях (как необходимое для возможности познания вообще)»[1355]. Этот универсально-субъективный фактор обнаруживается Кантом в сообщаемости всех ощущений и, таким образом, в общем чувстве (sensus communis).

Кант разъясняет, каковы основные положения этого sensus communis, отсылая своих читателей к трем максимам обычно – го человеческого рассудка (или здравого смысла), а именно: 1) мыслить самостоятельно, 2) мыслить, ставя себя на место другого и 3) всегда мыслить в согласии с самим собой. И пусть неясно, насколько полезны критикам последующие замечания о природе и искусстве, которыми Кант завершает «Аналитику», критикам, безусловно, было бы полезно в наши дни следовать этим принципам.

«Диалектика эстетической способности суждения» очень короткая (всего пять параграфов). В ней Кант формулирует и берется разрешить антиномию между тезисом о том, что суждение вкуса не основано на понятиях, ибо в противном случае его можно было бы оспорить, и антитезисом, гласящим, что суждение вкуса основывается на понятиях, так как о вкусе существуют различные суждения, а следовательно, и споры[1356]. Кант уверяет нас, что «всякое противоречие отпадает, если я говорю: суждение вкуса основывается на понятии (об основании субъективной целесообразности природы вообще для способности суждения), из которого, однако, нельзя ничего узнать и доказать в отношении объекта, поскольку само по себе оно [то есть это понятие. – Прим. ред.] неопределимо и непригодно для познания»[1357]. Это еще раз показывает, как тесно связаны вкус и нравственность. Красота – это символ нравственности.

Вкус как бы делает возможным переход от чувственного очарования к привычному моральному интересу без слишком резкого скачка, представляя воображение и в его свободе как целесообразно определимое для рассудка и приучая испытывать свободное благоволение даже к тем предметам, которые лишены чувственного очарования[1358].

В «Критике телеологической способности суждения» Кант утверждает, что механические объяснения природы не могут служить для понимания органических форм в природе. Они не могут объяснить возникновения даже травинки. Природа кажется чьим-то творением, в котором всё имеет свою задачу. Чтобы учесть это, нужен принцип разума, который Кант формулирует как «всё в мире для чего-то нужно, в нем нет ничего напрасного». И пусть это субъективный принцип, то есть максима, и она лишь регулятивная, а не конститутивная, она тем не менее является «путеводной нитью для того, чтобы рассматривать вещи природы»[1359]. Следовательно, это действительно «принцип науки». Поскольку это всего лишь максима, она не нуждается в дедукции.

С другой стороны, она порождает антиномию, а именно конфликт между утверждением, что «всякое порождение материальных вещей возможно только на основании механических законов», и противоположным тезисом: «порождение некоторых материальных тел невозможно только по механическим законам»[1360]. Впрочем, строго говоря, мы не можем утверждать ни того ни другого. Мы должны ограничиться субъективными максимами, которые гласят: «Всякое создание материальных вещей и их форм надлежит рассматривать как возможное только на основании механических законов» и «некоторые продукты материальной природы нельзя рассматривать как возможные только на основании механических законов». Между двумя этими положениями нет никакого противоречия. На самом деле, каждое из них может иметь свое место в науке, и покуда мы с осторожностью применяем второй принцип, он не встает на пути строгой науки.

Проблема телеологии порождает проблему устройства мира, а вопрос о таком устройстве и стоящем за ним возможном замысле, как кажется, почти естественным образом ведет к теологии. Акцент нужно сделать на слове «почти». Продолжая развивать проблематику, уже присутствовавшую в его споре с Гердером и Форстером, а также сыгравшую большую роль в разрыве с ним Крауса, Кант обсуждает пантеизм и теизм как возможные решения проблемы телеологии. Он утверждает, что и то и другое решение терпит неудачу. Представление Спинозы о единстве субстрата, лежащего в основе как мышления, так и природы (протяженности), само по себе «не может привести даже к идее только непреднамеренной целесообразности», а возможность понятия «живой материи, нельзя даже мыслить»[1361]. И хотя теизм тоже терпит неудачу, он имеет преимущество перед всеми другими системами, поскольку «посредством рассудка, приписываемого им первосущности, он наиболее убедительно показывает» целесообразность природы «и вводит для понимания ее возникновения преднамеренную каузальность»/[1362].

Телеология не является ни ветвью естествознания, ни ветвью теологии. Она относится только к науке критики, причем:

…к критике особой познавательной способности, а именно способности суждения. Однако, поскольку в ней содержатся априорные принципы, она может и должна указать метод, посредством которого надлежит судить о природе. Таким образом ее учение о методе оказывает во всяком случае негативное влияние и на исследование в теоретическом естествознании, а также на отношение, которое естествознание может в метафизике иметь к теологии в качестве ее пропедевтики[1363].

Конечной целью природы как телеологической системы является, как уже указывал Кант за годы до этого, особый вид человеческой культуры, то есть «такой строй отношений между людьми, когда ущемлению, вызываемому столкновением различных видов свободы, противопоставляется законосообразная власть в некоем целом, называемом гражданским обществом»[1364]. Это общество должно быть встроено во всемирно-гражданское целое.

Что оправдывает ту точку зрения, что человек есть цель природы? Мораль. Только люди – автономные существа. Только в человеке как моральном агенте мы находим «необусловленное законодательство в отношении целей, что только и делает его способным быть конечной целью, которой телеологически подчинена вся природа»[1365].

Физико-теология есть «плохо понятая физическая телеология»[1366]. Точно так же, как телеологическую систему природы следует понимать с точки зрения нравственного развития, так и теология должна взять свое направление у морали. Придавая новый лоск аргументации в пользу постулирования Бога как условия возможности высшего блага, Кант утверждает, что «столь же необходимо допустить существование Бога, как признавать значимость морального закона»[1367]. Теологическая этика – это почти такая же «нелепость», как и теологическая физика. Возможна лишь этическая теология. Ее краеугольным камнем является существование не Бога, а человеческой свободы.

Кант опасался, что третью «Критику» постигнет та же участь, что и «Основоположения» и вторую «Критику», то есть что ее выход в свет займет много месяцев, поэтому он сменил издателя. Третья «Критика» вышла у Франсуа Теодора де ля Гарда (1756–1824) в Берлине. Он рекомендовал издателю Кизеветтера в качестве редактора[1368]. Первую часть рукописи он отправил в Берлин 21 января 1790 года, вторую – 9 февраля, и наконец небольшую, заключительную часть 3 марта[1369]. Предисловие и введение были отправлены 22 марта. К 20 апреля он уже правил гранки, хотя и с большой неохотой. Он находил эту работу утомительной.

Благодарность от «подлинно философской публики» и враждебность со стороны «популярных философов»

В то же время значение и влияние философии Канта в Германии продолжало расти. В особенности «Опыт новой теории человеческой способности представления» Рейнгольда (Versuch einer neuen Theorie des menschlichen Vorstellungsvermögens) 1789 года, его публикация «Писем о кантовской философии» (Briefe über die Kantische Philosophie) в виде книги в 1790 году и его «Очерки к исправлению прежних заблуждений философов» (Beyträge zur Berichtigung bisheriger Missverständnisse der Philosophen) 1790 года популяризировали и расширили философию Канта. Фактически в это время стало принято говорить о философии Канта-Рейнгольда, ибо Рейнгольд больше не довольствовался лишь изложением мысли Канта, он хотел ее развивать. В частности, он утверждал, что полностью подорвал позиции Юма. Соответственно, он относился к Юму совершенно иначе, нежели Кант. В то время как сам Кант, казалось, не слишком возражал, когда его называли в некотором роде «скептиком», его последователи ощетинились на это обвинение. Для них скептицизм вообще и скептицизм Юма в частности был чем-то ужасным. Так, хотя в самом начале Рейнгольд признавал и принимал скептическое измерение кантовской мысли, позже он яростно выступал против него.

В статье, вышедшей в 1789 году в Berlinische Monatsschrift под заголовком «От какого скептицизма можно ожидать преобразования философии?» Рейнгольд различает три вида скептицизма: «нефилософский скептицизм», «догматический скептицизм» и «критический скептицизм», отвергая первые два и выбирая третий. Под «нефилософским скептицизмом» он имеет в виду смягченный скептицизм современников Канта, таких как Федер, Мейнерс, Платнер и других так называемых популярных философов. Он не спорит с ними, а просто отмахивается от них, потому что, в отличие от них, пишет для «подлинно философской публики»[1370]. Догматический скептицизм, с другой стороны, является «достойным противником». Его нужно развенчать, чтобы достичь «того важного сомнения, свойственного критическому скептицизму», которое для него знаменует начало чего-то нового[1371]. Критический скептицизм не является частью традиционной философии. В действительности, как Рейнгольд утверждает в другой статье, вышедшей в том же году в Der Deutsche Merkur, лишь «критический скептицизм» может освободить критического мыслителя от необходимости придерживаться какого бы то ни было из традиционных направлений в философии и дать ему возможность бороться с ними со всеми[1372].

Догматический скептицизм, очевидно, имеет особое значение с точки зрения критической философии. Кажется, для Рейнгольда это главный враг, и его статья призвана максимально отмежевать догматический от критического скептицизма. Это относительно легко, учитывая его определение «догматического скептицизма»:

Он носит наименование «догматического скептицизма», поскольку стремится показать, что мы должны вечно сомневаться в объективной истине, то есть в реальном согласии наших представлений с их предметом. Недоказуемость объективной истины составляет догму этого вероучения. Оно может сосуществовать с философскими убеждениями, предполагающими необходимость и всеобщность, только посредством очевидной, хотя оттого и не менее широко распространенной непоследовательности. Критический скептицизм сомневается в том, что догматический скептицизм считает вопросом уже решенным. Критический скептицизм ищет основания для доказуемости объективных истин, в то время как догматический полагает, что обладает причинами их недоказуемости. Один проводит и предписывает исследование, которое другой объявляет тщетным и излишним и тем самым, насколько это возможно для него, делает невозможным[1373].

Как сразу бы заметил любой член aechtphilosophisches Publikum («подлинно философской публики») Рейнгольда, догматический скептицизм действительно непоследователен, и только критический скептицизм можно считать истинного рода скептицизмом. Можно также надеяться, что подлинно философская публика сразу бы заметила, что указанная непоследовательность вводится самим определением, которое дает Рейнгольд[1374].

Примечательно, однако, что в 1789 году критическая точка зрения для Рейнгольда была скептической, то есть не влекущей положительных утверждений. В самом деле, в отношении доктринального содержания критический скептицизм был негативнее традиционного скептицизма, по крайней мере, как характеризовал его Рейнгольд. Самой важной характеристикой критического скептика была его более открытая установка. Но Рейнгольд здесь на самом деле только начинает возражать против скептицизма. Позже, придерживаясь своего определения «догматического скептицизма» и продолжая утверждать, что «догматический скептицизм» должен быть опровергнут, он не только отказался от «критического скептицизма» как позиции, но целиком изгнал этот термин из своего словаря. В более поздних работах он даже утверждал, что скептицизм, чтобы быть философским, должен быть догматическим, то есть основанным на принципах. Его так называемая «элементарная философия», призванная выработать новое основание для кантовской критической философии, была также призвана дать ответ всяческого рода скептицизму.

Рейнгольд был отнюдь не единственным последователем Канта, который счел необходимым преуменьшить критический элемент в его мысли в пользу несколько более догматического взгляда или который создал пугало догматического скептицизма, лишь чтобы уничтожить его. Людвиг Генрих Якоб, первый философ, прочитавший университетские лекции о Канте в Галле, также интересовался скептицизмом. В 1790–1792 годах он опубликовал то, что было, по видимости, первым немецким переводом «Трактата» Юма. В первом томе содержалось длинное приложение на 314 страниц, озаглавленное Kritischer Versuch über die menschliche Natur («Критический опыт о первой книге трактата Давида Юма о человеческой природе»)[1375]. Заявленная цель этого длинного приложения заключалась в том, чтобы представить «точку зрения, с которой следует рассматривать „Трактат“ Юма». Эта точка зрения характеризовалась следующими утверждениями: 1) что скептицизм является одной из наиболее важных философских позиций (и что на самом деле это неизбежно, учитывая традиционные философские предпосылки); 2) что «Трактат» Юма является наиболее совершенным выражением скептицизма; и 3) что «Критика чистого разума» дала нам средства опровергнуть Юма, а следовательно, и весь скептицизм. Опровергая Юма, Якоб утверждал, что опровергает скептицизм überhaupt («вообще»), ибо он считал, что не может быть другого оправдания скептицизма, кроме того, которое дал Юм.

В свете этих новых тенденций у философии возникла новая задача, а именно обоснование всего знания в противовес скептицизму, или задача выработки некоторой фундаментальной философии. Проект Канта был для этого чрезвычайно важен, но поскольку он его еще не закончил, то возникла необходимость в том, чтобы другие мыслители завершили его работу.

В то же время многие из философов постарше продолжали сопротивляться критической философии и нападать на нее. Некоторые нападки были по-настоящему жестокими. Но особое внимание Канта привлек Philosophisches Magazin Иоганна Августа Эберхарда (1739–1809), четыре выпуска которого вышли в свет в 1789–1792 годах[1376]. Эберхард утверждал, что система Лейбница превосходит систему Канта: все, что содержится в кантовской критической философии, уже было лучше выражено у Лейбница, там же, где Кант не соглашается с точкой зрения Лейбница, он ошибается. Кант был очень расстроен, как показывают его письма Рейнгольду и Шульце в 1789 и 1790 годах[1377]. Он решил ответить на выпады Эберхарда. В итоге на Лейпцигской пасхальной книжной ярмарке в 1790 году появился короткий трактат Канта под названием «Об одном открытии, после которого всякая новая критика чистого разума становится излишней ввиду наличия прежней».

Ответ Канта состоял из двух частей. Во-первых, он обращается к утверждению Эберхарда о том, что тот установил объективную реальность понятий, выходящую за пределы чувственного восприятия, а во-вторых, он выступает против предложенного Эберхардом решения проблемы синтетических априорных суждений. Ссылаясь на математические понятия, Эберхард пытался показать, что у нас есть понятия, которые не зависят от чувственного восприятия, но все же объективно реальны. Кант отрицает это, настаивая на том, что без соответствующих созерцаний математические понятия не могут иметь предмета. Он также отвергает попытку Эберхарда обосновать понятие достаточного основания как объективно реальное. Попытка Эберхарда доказать закон достаточного основания из закона непротиворечия терпит неудачу, поскольку 1) доказываемое положение сформулировано двусмысленно, 2) доказательству не хватает единства, и оно в действительности состоит из двух доказательств, 3) Эберхард противоречит самому себе в некоторых своих выводах и 4) принцип, который он стремится доказать, попросту ложен, если он применяется к вещам. «Утверждение „Критики“ остается в силе»[1378]. Точно так же Эберхард совершает множество ошибок, пытаясь доказать объективную реальность понятия простой сущности как легитимного понятия, независимого от опыта, а его попытки подняться от чувственности за пределы чувственного доказывают только, что он неправильно понял основные части «Критики чистого разума».

Во второй части Кант показывает, что Эберхард неправильно понял, что в «Критике» подразумевается не только под «догматизмом», но и под «синтетическими суждениями a priori». Из-за этого Эберхард делает ряд попросту ложных заявлений. Так, он утверждает, что Кант хотел отказать метафизике «в каких бы то ни было синтетических суждениях»[1379]. Но «Критика» и не думала этого делать, там лишь отрицалось, что они возможны вне опыта. Поскольку Эберхард даже не понимает проблемы, которую Кант хотел решить в «Критике», его замечания против целесообразности предприятия можно смело игнорировать.

В заключение Кант обсуждает лейбницевскую философию и пытается показать, что Эберхард и ее понял неверно. Для Канта система Лейбница характеризуется тремя доктринами, а именно: законом достаточного основания, учением о монадах и учением о предустановленной гармонии. Эберхард стремится истолковать закон достаточного основания как объективный, в то время как Лейбниц считал его субъективным, и он, кажется, поднимает, «желая воздать ему хвалу, его на смех»[1380]. Эберхард также неправильно понимает монадологию, когда пытается показать, что тела состоят из простых частей. Только умопостигаемый субстрат тел, а не сами тела, состоит для Лейбница из простых элементов. То же самое можно сказать и о том, как Эберхард понимает предустановленную гармонию. Три «Критики» вполне совместимы с этим аспектом мысли Лейбница. Царство природы и царство благодати, или понятия природы и понятия морали, находятся в гармонии, и эта гармония может мыслиться как возможная лишь благодаря некоей первой разумной причине. «Пусть эта „Критика чистого разума“ станет действительной апологией Лейбницу, вопреки его сторонникам, не делающим своими возвышающими его похвалами чести ему»[1381].

Нападение Канта на Эберхарда возымело действие. Оно убедило молодое поколение, если его вообще требовалось убеждать, что лейбницианцам нечего им предложить. Философия продолжала идти теперь по более или менее кантианскому пути. Атаки продолжались, но Кант обращал на них все меньше и меньше внимания. Во всяком случае, критика теперь была обращена не только против учителя, но и против учеников; и все чаще ученики критиковали критиков. Наступил век Канта, Aetas Kantiana. За и против Канта писались сотни книг и статей, и Кант был единственным важным философом для большинства немцев. Он стал королем философов. Но сам он все меньше интересовался этими склоками, сосредоточившись на завершении работы, которую начал так давно.

Знаменитый хозяин: «Король в Кёнигсберге»

Имя Канта было теперь одним из величайших имен в Кёнигсберге. Все, кто там бывал, хотели его видеть. Одни просто хотели нанести ему визит, другие ходили и на его лекции. Один посетитель, видевший Канта в 1792 году, писал:

Каждый день я был с Кантом [в общей сложности три дня], и однажды меня пригласили на обед. Он самый веселый и занимательный старик, лучший компаньон, настоящий бонвиван в самом благородном смысле. Он переваривает даже самую тяжелую пищу, в то время как читатели получают несварение желудка от его философии. Но узнать человека мира и вкуса можно по тому, что я ни слова не слышал о его философии даже в самые задушевные минутый[1382].

Самым известным гостем в Кёнигсберге в то время был Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814). Он оставался в городе с июля по октябрь 1791 года. Его путь был схож с путем Канта. Он изучал теологию и юриспруденцию в Йене, Лейпциге и Виттенберге с 1780 по 1784 год, сначала стал домашним учителем. В 1790 году он вернулся в Лейпциг и согласился обучать одного ученика кантовской философии. Едва начав свои уроки, он писал, что «полностью погрузился в кантовскую философию: сначала по необходимости, [поскольку] я должен был отчитать час по „Критике чистого разума“; но затем, после знакомства с „Критикой практического разума“, с истинным наслаждением»[1383]. Вероятно, затем он решил посетить Канта в Кёнигсберге по пути в Варшаву (где тоже недолго работал частным учителем)[1384]. В Кёнигсберге он сначала осмотрел «необъятный город», и рано утром на следующий день пошел к Канту. Его приняли «без энтузиазма», но, как и многие ученые посетители, он остался на лекцию. Кант его не увлек, показался ему «сонным». Но Фихте хотел более серьезного интеллектуального взаимодействия с Кантом. Не зная, как устроить еще один визит, он «наконец-то додумался написать „Критику всякого откровения“». Через шесть недель он закончил книгу и передал ее Канту[1385].

Боровский пишет следующее:

Однажды утром он [Фихте] приносит рукопись Канту, спрашивает его мнения, и не поможет ли ему Кант, если он сочтет ее достойной публикации, найти издателя. Канту нравится его скромность, и он обещает сделать все, что в его силах. В тот же вечер я встретил Канта на прогулке. Его первые слова были: «Вы должны помочь мне – помочь как можно скорее – найти кого-то и найти деньги для молодого обездоленного человека. Надо привлечь вашего шурина (Хартунга, книготорговца). Уговорите его опубликовать. рукопись»[1386].

Хотя Кант считал, что рукопись уже достаточно хороша для публикации (прочитав ее до третьего параграфа), но Фихте еще ее переделал и попросил Боровского и Шульца тоже ее прочитать. Впрочем, он не ожидал от Шульца слишком многого, потому что у того было «больше правоверных понятий, чем должно быть у критического философа и математика»[1387]. Книга вскоре была закончена, но из-за трудностей с прохождением цензуры она появилась только на Пасхальной книжной ярмарке 1792 года[1388]. Фихте значительно выиграл благодаря поддержке Канта. Он не ожидал многого от кантовских лекций. В самом деле, он находил, что «его лекции не так полезны, как сочинения. Его слабое тело устало вмещать столь великий ум. Кант уже очень слаб, и память начинает подводить его»[1389]. И все же Фихте, пожалуй, можно назвать самым знаменитым «студентом» Канта того времени.

Еще один гость Канта, Фридрих Люпин (1771–1845), сообщал, что Канта особенно интересовали разговоры о минералогии и о минералоге Абрааме Готлобе Вернере (1749–1817), с которым он был знаком[1390]. Люпин полагал, что это объясняется тем, что сам Кант в то время был занят изданием своей физической географии, но скорее всего это было вызвано искренним интересом к минералогии. После первой «аудиенции», как описал эту встречу Люпин, его пригласили на следующий день на обед. Он рассказывает следующее:

Когда я уходил, Кант попросил меня прийти завтра на обед.

Какой триумф – быть приглашенным к столу королем в Кёнигсберге!..

Когда я пришел на следующий день в условленный час на обещанную почетную трапезу, философ был очень тщательно одет; он поприветствовал меня голосом гостеприимного хозяина и держался с гордым достоинством, будто светящимся изнутри его и очень ему подобающим. Он казался другим человеком, чем тот, кого я видел вчера в шлафроке; он казался не столь сухим телом и душой. Но его высокий лоб и ясные глаза были все теми же, увенчивая и оживляя этого маленького человека.

Едва мы сели и я мужественно собрался, что было неизбежно, играть роль низшего разума, как я заметил, что великие умы живут не только воздухом. Он ел не только с аппетитом, но и с чувственным удовольствием. Нижняя часть его лица, вся периферия щек безошибочно выражали чувственный восторг удовлетворения. Даже его умный взгляд так определенно фиксировался на той или иной закуске, что в эти моменты он был целиком замкнут в себе и был, так сказать, человеком обеденного стола. Точно так же он наслаждался хорошим старым вином. Великие люди и ученые нигде больше так не походят друг на друга, как когда их гости видят их за столом. После того, как Кант воздал должное природе. он стал очень разговорчивым. В его возрасте я видел лишь немногих людей, которые были так живы и так подвижны, как он. И все же во всем, что он говорил, он сохранял сухую невозмутимость, какими бы изящными и остроумными ни были его замечания, часто даже о самых обычных вещах. Он рассказал несколько анекдотов, как будто припасенных для этого случая, и нельзя было удержаться от смеха, даже ожидая самых серьезных мыслей. Он постоянно поощрял меня в одном: чтобы я еще угощался; особенно когда подали большую рыбу, – по этому случаю он вспомнил об одном богатом еврее, который говорил своим гостям: «Ешьте, ешьте, это редкая рыба, купленная, а не украденная». Я рассказал ему, со своей стороны, историю магистра Вульпиуса, который, будучи в гостях у Лейбница, чтобы не пропустить ни слова, проглотил кусок гусиной печени, не разжевывая, и умер на следующий день от несварения желудка.

Одной из черт этого великого человека было то, что его глубокое мышление не мешало его веселой общительности. Он был весь чистый разум и глубокий рассудок, но не обременял этим ни себя, ни других. Чтобы хорошо провести время в его обществе, нужно было только смотреть на него и слушать. Чтобы быть добродетельным, нужно было не просто верить его словам, нужно было следовать за ним и думать вместе с ним, ибо едва ли найдется человек, который жил бы более нравственно и радостно[1391].

Другой посетитель в апреле 1795 года описывал Канта следующим образом:

Он читает лекции по логике publice ежедневно в семь утра, и два раза в неделю частный курс физической географии. Понятно, что я не пропускаю ни единого занятия. Лекции он читает вполне обычным языком, если угодно, без большой красоты. Представьте себе пожилого, маленького мужчину, сидящего, склонившись, в коричневом пальто с желтыми пуговицами и – не забывайте – в парике с мешочком для волос (Haarbeutel). Представьте себе также, что время от времени он вынимает руки из застегнутого пальто, где они сложены, и делает ими небольшое движение перед лицом, как будто хочет кому-то что-то прояснить. Представьте себе это, и Вы увидите его перед собой в точности. Даже если это не выглядит особенно красиво, даже если его голос звучит неясно, тем не менее все то, чего его лекциям недостает, так сказать, по форме, богато заменяется их выдающимся содержанием[1392].

Далее этот слушатель противопоставляет прямой подход Канта подходу его последователей, которые постоянно говорили о трудностях, готовили к ним своих слушателей и призывали студентов не отворачиваться от трудной философии Канта. Кант, казалось, даже и представить себе не мог, что его учение может быть трудным. Но «если уж можешь разобрать его голос, то нетрудно следовать и за его мыслью. В прошлый раз он говорил о пространстве и времени, и я почувствовал, что никого никогда так не понимал, как его». И затем слушатель говорит, что он очень доволен лекциями Канта, показавшимися ему «идеалом ученого изложения»: «Именно так должна излагаться наука, предназначенная для ума». Каждый философ должен читать лекции так, как их читает Кант; если бы они так делали, то могли бы читать лекции каждый день, и студенты каждый день приходили бы и слушали. Говорит он и о заметках Канта, которые тот использовал на лекциях. Основой для лекций служила Канту «старая логика авторства Мейера»:

Он всегда приносит в класс эту книгу. Она выглядит такой старой и грязной, что кажется, будто он носит ее на занятия каждый день уже сорок лет. Все ее листы исписаны его мелким почерком, к некоторым из них еще приклеены бумажки, а многие строки вычеркнуты, так что в итоге, как можно себе представить, от собственно мейеровской логики почти ничего не остается. Никто из его слушателей не приносит с собой эту книгу, они просто записывают за ним. Но он, кажется, даже не замечает этого, с большой верностью следуя за автором от главы к главе, а затем исправляя его или вообще говоря все по-другому, но с такой невинностью, что видно, насколько этими исправлениями он не ищет для себя выгоды[1393].

В целом Кант напоминает ему по манере «проклятого Виланда». Он так же «неторопливо многословен», сбивается в «длинные отступления», и даже его язык напоминает язык Виланда[1394].

По всем этим рассказам видно, что Кант очень постарел и слабость начала серьезно мешать его лекционной деятельности. Слушатели, присутствовавшие всего на одной-двух лекциях и видевшие в Канте одного из самых известных авторов Германии, склонны были не замечать некоторых проблем. Кёнигсбергские студенты были не столь благосклонны. Ройш, начавший свое обучение в Кёнигсбергском университете в 1793 году, утверждает, что «его голос был слаб, и он запутался в своей лекции и стал изъясняться туманно». Когда один студент не смог преодолеть скуку «и обозначил это долгим зевком, Кант встревожился и рассердился, сказав, что если тот не может перестать зевать, то должен, по крайней мере, придерживаться хороших манер и прикрыть рот рукой»[1395]. Amanuensis Канта позаботился о том, чтобы этот ученик отправился на задние ряды аудитории. Скука составляла особенную проблему на лекциях по метафизике и логике. Лекции по физической географии и антропологии, по-видимому, были более оживленными. «Они были ясными и понятными, даже весьма остроумными и занимательными»[1396]. Один из учеников Канта сообщал, что тот часто начинал свои лекции со слов, что читает лекции не для гениев (Genies), поскольку они найдут собственный путь, и не для глупых, поскольку они не стоят усилий, а для тех, кто находится посередине, кто стремится получить образование для будущей профессии[1397].

В 1788 году Кант преподавал по тринадцать часов: логику (с восемьюдесятью студентами), естественное право (двенадцать студентов), физическую географию и «экзаменаторий» по логике (с десятью студентами)[1398]. В том же году Пёршке, читавший лекции по эстетике по Эберхарду и по метафизике по Ульриху, объявил также о начале курса по кантовской «Критике чистого разума»[1399]. В летнем семестре 1789 года Кант впервые читал лекции всего по девять часов в неделю, и с тех пор никогда не читал больше. Одной из причин, почему преподавательские часы пришлось сократить, были его здоровье и преклонный возраст. В шестьдесят пять лет Кант обнаружил, что может писать только утром, а вечером слишком устает. Теперь он мог работать лишь «два-три часа утром», и каждый час преподавания отнимал час от письма. В самом деле, в конце 1789 года Кант заметил «внезапный переворот (Revolution)» в своем здоровье. Он все еще чувствовал себя достаточно хорошо, но «расположенность к интеллектуальному труду, даже к чтению лекций претерпела большое изменение»[1400]. В 1789–1790 годах он читал лекции по метафизике только сорока студентам, но большую часть последующих лет он все еще читал публичные лекции по логике и метафизике для 50–80 студентов.

Учитывая угасание Канта, едва ли удивительно, что в это время он оказывал все меньше влияния на кёнигсбергских студентов[1401]. Ранее в преподавании философии существовало определенное равновесие. Более «практический» и эмпирицистский подход Крауса и теоретический и абстрактный стиль Канта прекрасно дополняли друг друга. Но теперь «учение Крауса, бесспорно, приобрело больший вес и репутацию в преподавании»[1402]. К этому времени Краус выставил добродетелью свою неспособность писать и открыто заявил, что его цель – «пережить [свою смерть] не в мертвых книгах, а посредством людей, которые обязаны мне своим образованием»[1403]. Хотя многие все еще приезжали из-за пределов Кёнигсберга, чтобы увидеть Канта, но дома его имя сияло уже не так ярко. Некоторые, недовольные успехом Канта, теперь даже осмеливались более открыто говорить о его недостатках.

Тем не менее Кант все еще был самым известным философом Альбертины, и к нему приходили учиться. Одним из наиболее важных его учеников в этот период был Иоганн Готфрид Карл Кизеветтер, которого осенью 1788 года отправил в Кёнигсберг сам Фридрих Вильгельм II, чтобы тот «извлек пользу из устных наставлений Канта»[1404]. Король поддержал его 300 талерами. В то время Кант не только читал постоянные лекции, но и давал частные занятия, где избранные ученики могли обсуждать с ним философские вопросы. Кизеветтер оставался там до 1789 года, а в 1790 году вернулся еще на три месяца. Кизеветтер обожал Канта, часто называя его своим «вторым отцом»[1405]. Начиная с «Очерка чистой всеобщей логики согласно кантовским основоположениям» (Grundriss einer reinen allgemeinen Logik nach Kantischen Grundsätzen, 1791), он стал пылким популяризатором философии Канта.

Канта не просто посещали с визитами; он также получал рукописи от многообещающих молодых философов, писавших о его философии. Так, 26 мая 1789 года он написал Герцу, который прислал ему рукопись Соломона Маймона:

Как додумались Вы, милейший друг, отправить мне целую пачку тончайших исследований не только для прочтения, но и для серьезного обдумывания? Мне, который на 66-м году жизни загружен еще большой работой по завершению своего плана (частично выпуском последней части «Критики», а именно «Критики способности суждения», которая должна скоро появиться, частично разработкой системы метафизики, как природы, так и нравов, в соответствии с требованиями «Критики»). Кроме того, большое количество писем, которые требуют специальных разъяснений по поводу определенных пунктов, постоянно держат меня в напряжении при моем, как я сказал, шатком здоровье[1406].

Рукопись представляла собой работу «Опыт о трансцендентальной философии с приложением, касающимся символического познания, и примечаниями», вышедшую в 1790 году[1407]. Маймон, который во время своего визита в Кёнигсберг не мог посещать лекции Канта, прочитал первую «Критику» и изо всех сил старался рассмотреть проблему Канта в еще более широком масштабе, чем сам автор того желал. Маймон считал, что в своей книге смог «отвести место для скептицизма Юма во всей его силе» – «с другой стороны, разрешение этого вопроса необходимо приводит к догматизму Спинозы и Лейбница»[1408]. Маймон находился под влиянием «Критики», но не меньше – под влиянием спора о пантеизме. Тем не менее Канту работа понравилась, и он сказал Герцу, что уже было собирался отослать рукопись обратно с извинениями, но один взгляд на нее убедил его не делать этого. Никто из его противников не понимал его так хорошо, как Маймон. Изыскания Маймона были глубокими, острыми и важными. Книга должна быть издана.

Даже специалистам книга показалась трудной. Издатель Allgemeine Literatur-Zeitung писал Маймону, «что посылал мою книгу уже трем разным рецензентам, но все они один за другим отказывались дать отзыв, ибо „не в состоянии постигнуть суть исследования“. Позже „Трансцендентальная философия“ была послана и четвертому лицу; разбора до сих пор нет как нет»[1409]. Маймон, который пытался направить критическую философию Канта в более скептическое русло, стал одним из самых важных философов-кантианцев, но он был философом для философов. Он не способствовал дальнейшему распространению кантовской философии. Вместо этого он повернул ее в другое русло.

Кант имел заслуженную репутацию трудного писателя, и было немало споров о том, кто понял Канта правильно. Фихте, например, вступил в спор с одним армейским капитаном в гостевом доме, где он остановился. Капитан, который утверждал, что не верит в бессмертие, апеллировал к Канту как к тому, кто дал обоснование такой позиции, поскольку его доказательство бытия Бога было лишь вероятностным. Фихте взорвался: «Вы не читали Канта!» Он утверждал, что если бы капитан читал Канта, он увидел бы, что Кант предоставил необходимое доказательство[1410].

Временами повод для спора был более приземленным. 9 декабря 1791 года, незадолго до семи часов утра, в лекционном зале Канта поднялась суматоха по поводу того, кто может воспользоваться одним из немногих столов, отведенных для студентов, писавших заметки во время лекций Канта. Кантовский академический ассистент в то время, Иоганн Генрих Леман, студент богословского факультета, пытался выступить посредником в споре между двумя студентами, но один из них напал на Лемана и оскорбил его. Леман немедленно поднялся наверх, чтобы сообщить об этом Канту, и тот поручил ему подать жалобу ректору. Прежде чем начать свои лекции по метафизике в семь, он предупредил студентов, чтобы «ничего подобного никогда не происходило в его аудитории, и если студенты [снова] начнут спорить, они должны позаботиться об этом на улице; в противном случае он больше не будет читать никаких лекций»[1411]. Но были ли они приземленными или нет, философия Канта вызывала споры, и кантианцы вскоре приобрели репутацию людей особенно задиристых. Так, Маймон был очень счастлив получить благословение Канта, поскольку, по его словам, есть «гордые господа кантианцы, считающие себя полноправными и единственными собственниками философии учителя и на всякое критическое суждение о ней, имеющее в виду лишь истолкование, а вовсе не опровержение, твердящие, что автор, мол, ничего не понял»[1412].

Начало конфликта: «Смелые мнения»

В сентябре 1791 года Кант опубликовал статью «О неудаче всех философских попыток теодицеи». По-видимому, он написал ее сразу после того, как закончил третью «Критику», и в ней продолжается обсуждение предмета религии, которое Кант начал в заключительных разделах предыдущей работы. Кант пытается здесь показать, что любая до сих пор существовавшая теодицея «не исполняет обещанного, а именно не оправдывает моральной мудрости мироправления перед лицом тех сомнений, которые, напротив, исходят из данных доступного в этом мире опыта»[1413]. И хотя сомнения не в состоянии также доказать противоположного, традиционная теодицея терпит неудачу. Используя в качестве примера Книгу Иова, Кант утверждает, что вера не может быть результатом проникновения в Божьи планы или в природу мира. Нам следует признать наше невежество и, следовательно, наши сомнения. В религиозных вопросах нужна только «искренность сердца», «честность, с которой [Иов] не утаил своих сомнений» и «отвращение к симуляции убеждений, которых никогда не испытывал». Вера Иова проистекала из нравственной установки на то, чтобы не терять своей прямоты и непорочности даже под самым большим давлением. «Не моральность свою на вере, но веру [Иов] основывает на моральности». Хотя «любая оберконсистория нашего времени (за одним-единственным исключением)», вероятно, осудила бы Иова, именно он угоден Богу, а не его судьи[1414]. В 1791 году отсылка была очевидна любому читателю статьи. Король, как и пиетисты в юности Канта, заявлял, что люди должны притворяться верующими, даже если это не так, – а Кант этого делать не желал. «Искренность сердца» важнее того, что может потребовать любая оберконсистория.

Кант считал, что показал – теодицея имеет мало общего с интересами науки. Это «предмет веры»[1415], но гораздо важнее то, что это вопрос честности. Человек не всегда может поручиться за истинность того, что он говорит, но он «может и должен ручаться за то, что его исповедь или признание правдивы, ибо это дело его непосредственного сознания». Но одна из основных предпосылок правдивости – чтобы мы уделяли внимание тому, действительно ли считаем что-то истинным, когда объявляем это истинным, так чтобы мы никогда не притворялись, что верим во что-то, если на самом деле не считаем это истинным. Самообман – это корень лицемерия. Тот, кто заявляет, что верит, «возможно, и не задаваясь даже вопросом, сознает ли он на самом деле свою правоту», тот лжет «самой преступной» ложью, ибо такая ложь «подрывает основание всякого добродетельного намерения»[1416]. Искренность – это свойство, «от которого природа человеческая удалилась чуть ли не дальше всего», и все же это минимально необходимое требование к характеру[1417].

Утверждения Канта в богословских разделах третьей «Критики» Фридриху Вильгельму II и его цензорам казались по меньшей мере сомнительными. Но в его замечаниях об искренности, лицемерии и характере открыто критиковалась деятельность «оберконсисторий» и их политика. А поскольку их мандат исходил непосредственно от короля, Кант критиковал и его. Этого не упустили те, кто находился у власти в Берлине.

Приближенные к королю розенкрейцеры продолжали выступать против сторонников Просвещения. Французская революция заставила их удвоить свои усилия. Идеи Просвещения были опасны не только для нравственности, но и для существующего порядка. Действия короля начали влиять на пасторов прусской церкви задолго до этого, и он еще увеличил давление. Так, он создал в 1791 году комитет для расследования того, насколько проповедники ортодоксальны (или не ортодоксальны). Как и следовало ожидать, большинство членов комитета составляли розенкрейцеры. Учитывая ревностное преследование рационалистических проповедников со стороны Вёльнера и его подчиненных, ситуация все больше накалялась. Не так много проповедников были уволены, но страх перед репрессиями был велик, и не только проповедники и пастыри почувствовали на себе гнев короля. Гедике и Бистер, редакторы Berlinische Monatsschrift, самого важного издания, пропагандирующего Просвещение в Германии и потому столь ненавистного Вёльне ру и его приближенным, вынуждены были в начале 1792 года перенести журнал за пределы Пруссии, в Йену[1418].

В феврале 1792 года Кант послал Бистеру статью под названием «Об изначальном зле в человеческой природе» и попросил его отправить статью в берлинское управление цензуры. Хотя этого и не требовалось, поскольку Monatsschrift теперь издавался в Саксонии, Кант писал, что не хотел бы создавать даже видимость попыток «выразить так называемые смелые мнения, намеренно избегая берлинской цензуры». Цензоры пропустили статью. Она вышла в апрельском номере. В июне Бистер получил от Канта еще одну статью, озаглавленную «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком». Ее отвергли. Готлоб Фридрих Хильмер, отвечавший в бюро цензуры за вопросы морали, разрешил опубликовать первую статью, поскольку считал, что она написана для философов и не подходит для широких масс. Но второе сочинение было богословским, или по крайней мере ему так показалось. Поэтому он послал его своему коллеге Иоганну Тимофею Гермесу, и тот статью запретил[1419]. Бистер подал жалобу, но ее отклонили. Казалось, статья была обречена – по крайней мере покуда Кант упорно продолжал играть по правилам.

На Пасхальной книжной ярмарке в Лейпциге появилась книга под названием «Опыт критики всякого откровения», изданная Хартунгом в Кёнигсберге. Поскольку книга вышла анонимно, Allgemeine Literatur-Zeitung опубликовала заметку, где говорилось, что любой, «кто прочитал даже самые незначительные сочинения, с помощью которых кёнигсбергский философ обрел вечную благодарность человечества, немедленно узнает выдающегося автора этой работы». Кант отреагировал быстро и указал в «Исправлении» от 31 июля 1792 года, что он не принимал «ни малейшего участия в работе этого одаренного человека» и что автором был «кандидат богословия г-н Фихте». Он утверждал, что его «долг – оставить неослабную честь на долю того, кому она причитается»[1420]. Это заявление сразу же прославило Фихте, который на самом деле и не хотел издавать книгу анонимно, как выдающегося кантианца.

Можно было бы вполне обоснованно предположить, что Фихте оказал бы гораздо меньшее воздействие на публику, если бы книга была издана под его именем. У Канта были и другие причины заверять, что это не его труд. Хотя «Опыт критики всякого откровения» Фихте начинается с кантовской точки зрения, с утверждения, что нравственность предшествует религии и что именно нравственность позволяет нам воспринять откровение, он все же придавал религии и откровению большее значение, чем того желал Кант. Фихте считал, что религия должна ответить на вопрос о том, как «положения, принятые для определения нашей воли через закон разума, действуют на нас практически»[1421]. Для Канта это вообще не был открытый вопрос, и хотя он согласился бы с тем, что «идея Бога-законодателя, действующего посредством морального закона в нас, основывается, таким образом, на овнешнении нашей сущности, на переносе субъективного на некое существо вне нас, и это овнешнение (Entäußerung) есть собственный принцип религии»[1422], он не стал бы выражать ее в таких терминах. В каком-то смысле Кант устанавливал дистанцию между собственной точкой зрения и точкой зрения Фихте. Последняя хотя и была кантианской, но не была точкой зрения самого Канта.

В июле Кант также попросил, чтобы ему вернули статью, которую он отправил в Berlinische Monatsschrift, поскольку он «не хотел скрывать от публики три статьи, которые были связаны со. статьей о радикальном зле» [1423]. Он пообещал Бистеру, что «скоро» пришлет другую, «чисто моральную» статью, которая должна была касаться критики кантовского принципа морали со стороны Гарве[1424]. Эта статья позже станет частью I кантовской статьи «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“». Прежде чем закончить эту статью, он написал «Религию в пределах только разума», собрав вместе четыре статьи, у которых, как он считал, было много общего. На этот раз, вместо того чтобы сдать книгу в берлинскую цензуру, он решил отдать ее на факультет богословия, который должен был определить, является ли работа вкладом в библейское богословие или в философию. Это был не сугубо теоретический вопрос. Прусские профессора имели право обойти берлинскую цензуру и отдать свои книги на цензурирование декану своего факультета. Если бы «Религия» действительно оказалась философской книгой, то разрешение на ее издание мог бы дать декан философского факультета. Не очень-то желая обращаться на богословский факультет в Кёнигсберге, Кант сначала планировал направить книгу в Гёттингенский университет, а затем рассматривал в качестве варианта университет Галле. Однако, поскольку последний незадолго до того отверг «Опыт критики всякого откровения» Фихте и поскольку кёнигсбергские богословы не считали, что у них будут какие-либо проблемы с берлинскими чиновниками, если они отцензурируют книгу, Кант наконец представил ее им. Богословский факультет объявил книгу философской по своей природе, и поэтому философский факультет мог теперь решить, следует ли ее издавать. Но Кант не стал спрашивать философский факультет Кёнигсбергского университета. В течение 1792–1793 годов деканом был Краус, и, возможно, Кант не хотел его в это впутывать. Как бы то ни было, он направил рукопись в Йену, где ее одобрили к публикации. Книга вышла как раз к началу Пасхальной книжной ярмарки 1794 года в Лейпциге.

Часть книги, а именно главу о борьбе принципов добра и зла, берлинская цензура в свое время уже запретила. Соответственно, ее публикация могла рассматриваться исключительно как пощечина Вёльнеру и его цензорам. Те не могли позволить, чтобы такое просто так сошло Канту с рук. Его нужно было окоротить. Это должно было быть ясно и самому Канту. Ситуация практически выглядела так, будто он намеренно провоцировал цензоров и затевал с ними ссору.

Это было опасно, как всем показал пример Шульца-«конского хвоста» (Zopf-Schulz), проповедника атеизма. Шульц уже испытывал трудности. Из-за «Опыта руководства к учению о нравственности для всех людей» и открытого одобрения им детерминизма его обвинили в том, что он неверующий и не может быть проповедником. Министр фон Цедлиц успешно защищал его, проводя различие между Шульцем-проповедником (и, следовательно, должностным лицом государства) и Шульцем-публичным автором. Эти две функции, говорил он, совершенно разные – одна частная, другая общественная. Соответственно, нельзя использовать его публичные труды для оспаривания его квалификации как проповедника. Однако в 1791 году его снова обвинили. Суд поинтересовался у оберконсистории, отступил ли Шульц от основных принципов христианской религии или от принципов лютеранской церкви. Ответ пришел в двух частях: 1) Шульц действительно отступил от лютеранского принципа, но 2) он не обязательно отступил от принципов религии в целом. Суд пришел к выводу, что ему следует разрешить проповедовать, поскольку он религиозен. Король пришел в ярость и в 1793 году отстранил Шульца от должности на основании того, что тот отклонился от лютеранских принципов. Он также наказал членов оберконсистории, в том числе Вильгельма Абрахама Теллера (1734–1804), который, по его мнению, ввел в заблуждение членов комитета; король оставил их без зарплаты на три месяца. Цена за предполагаемую ересь была не так велика, как при Фридрихе Вильгельме I, но, учитывая отсутствие принципов у Фридриха Вильгельма II, никто не мог быть уверен, насколько высока она может оказаться. Те, кто пытались поддержать Шульца, потеряли трехмесячную зарплату. Сам Шульц остался безо всякой поддержки – и следующий, кто нарушил бы постановления короля, мог заплатить еще более высокую цену.

«Религия в пределах только разума»: «Пример, повиновения»?

«Религия в пределах только разума» состоит из опубликованной статьи «О существовании злого принципа наряду с добрым, или Об изначальном зле в человеческой природе» и отвергнутой «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком», а также статей «О победе доброго принципа над злым и основании царства Божьего на земле» и «О служении и лжеслужении под главенством доброго принципа, или О религии и поповстве». Этим четырем статьям предшествует относительно короткое предисловие, датированное 26 января 1794 года.

Первое же предложение звучит как вызов.

Мораль, поскольку она основана на понятии о человеке как существе свободном, но поэтому и связывающем себя безусловными законами посредством своего разума, не нуждается ни в идее о другом существе над ним, чтобы познать свой долг, ни в других мотивах, кроме самого закона, чтобы этот долг исполнить[1425].

Если мы находим в себе такую нужду, то это наш собственный недостаток. Одно из следствий этого в том, что внешние указы не являются ни необходимыми, ни полезными. Кант выражается еще более эксплицитно. «Повинуйся власти!» – это, указывает он, еще и моральная заповедь, которую можно легитимно перенести на религию. Поэтому вполне уместно, чтобы книга о религии сама по себе подавала «пример такого повиновения». Однако это повиновение может быть доказано «не уважительным вниманием лишь к закону какого-то отдельного устроения», а только общим уважением ко всей совокупности законов. Кант признает, что указ о цензуре действительно является законом, но предполагает, что поскольку этот указ несовместим с подавляющим большинством законов (можно добавить: принятых при Фридрихе), то сама заповедь повиновения делает тут необходимым вызов.

В первой статье, или части I, Кант поднимает вопрос о том, «нравственно добр или нравственно зол» человек по природе[1426]. Для Канта эта дизъюнкция может означать только то, что человек «имеет в себе (непостижимое для нас) первое основание принятия добрых или принятия злых (противных закону) максим»[1427]. Его ответ заключается в том, что в нас содержится первое основание нравственного зла. Оно состоит в том, что он называет «высшим основанием принятия или соблюдения наших максим по законам свободы»[1428]. Это означает, переводя с языка Канта, что это высшее основание рационально. Действительно, суждение, что человек зол, выражает только то, что он «сознает моральный закон и тем не менее принимает в свою максиму (случайное) отступление от него»[1429]. Каждый человек в этом смысле необходимо зол, и все же каждый несет ответственность за это зло, поскольку он свободно принял отступление от морального закона в свою максиму:

Это зло изначально, так как губит основание всех максим. Вместе с тем она [наклонность ко злу. – Прим. ред.] как естественная наклонность не может быть истреблена человеческими силами, так как это могло бы произойти только при помощи добрых максим, чего не может быть, если высшее субъективное основание всех максим заранее считается испорченным. Но тем не менее должна быть возможность превозмочь ее, так как она обретается в человеке как существе, действующем свободно[1430].

Кроме того, это зло имеет начало во времени. Это означает, что если мы хотим объяснить происхождение зла, мы должны искать причины каждого конкретного проступка в более раннем периоде нашей жизни «вплоть до периода, когда применение разума еще не достигло развития»[1431].

Откуда взялось это зло, внутренне присущее нашей рациональности, объяснить невозможно. Это начало непостижимо. И все же Канту есть что об этом сказать. Первое непостижимое основание для принятия добрых или злых максим – это образ мыслей или моральная установка (Gesinnung). Это то, с точки зрения чего может быть охарактеризован всякий человек, а также то, что мы свободно приняли[1432]. Тем не менее мы не можем этого познать. «Cубъективное основание, или причину, этого принятия нельзя, в свою очередь, познать (хотя вопрос о нем неизбежен, иначе снова должна быть указана максима, в которую был принят данный образ мыслей, а этот образ мыслей, в свою очередь, также должен иметь свое основание)»[1433].

Если это так, то вопрос должен заключаться в том, как нам вообще выбраться из этого состояния. Сам Кант прямо задает этот вопрос и пытается на него ответить:

Но если человек в основании своих максим испорчен, то как же возможно, чтобы он собственными силами был в состоянии совершить эту революцию и сам собой сделался добрым человеком? И все же долг повелевает быть таким, а повелевает он нам только то, что для нас исполнимо. Это можно сочетать только так, что революция необходима для образа мыслей, а для образа чувств (который препятствует ей) необходима постепенная реформа, и потому они возможны для человека. Это значит: если высшее основание своих максим, из-за которого он был злым человеком, он ниспровергает одним-единственным твердым решением (и через это облекается в нового человека), то в этом смысле он по принципу и образу мыслей есть субъект, восприимчивый к добру, но добрый человек он только в беспрерывной деятельности и созидании, то есть он может надеяться, что. он находится на добром (хотя и узком) пути постоянного движения вперед от плохого к лучшему [1434].

Библейская история грехопадения наводит на подобные размышления. Зло – результат обольщения, а это означает, что мы не неотвратимо испорчены, а способны к улучшению[1435]. Мы должны сначала произвести революцию в своем мышлении, то есть создать характер, а затем работать над ним. Тем не менее моральный характер, за который мы несем ответственность, не имеет истока во времени[1436]. Следовательно, он должен иметь начало в разуме и быть рационально объяснимым. Характер тождествен образу мысли (Denkungsart)[1437].

Характер не тождествен Gesinnung[1438]. Понятие Gesinnung не добавляет ничего нового к кантовскому обсуждению конкретных моральных агентов. Когда он использует этот термин в данном контексте, он имеет в виду мотивацию или мотивации, выраженные в наших максимах. Так, Кант часто говорит о «хороших Gesinnungen и максимах» или о «принципах и Gesinnungen», или же говорит «максимы», добавляя в скобках: Gesinnungen[1439]. В этих местах он, по-видимому, отождествляет Gesinnungen с мотивационным аспектом максим. Gesinnungen относятся к тому, что является «субъективным» в «субъективных принципах воления». Тогда Gesinnung в единственном числе – не что иное, как способ говорить о мотивации, выраженной в совокупности наших максим. Именно таким образом Gesinnung является «внутренним основанием принятия всех максим»[1440].

Когда Кант говорит о Gesinnung в «Религии» как о «субъективном первом основании принятия максим», он, кажется, имеет в виду и нечто другое[1441]. Он говорит о чем-то «непостижимом для нас», а именно об «интеллигибельном основании сердца (всех максим произволения)»[1442]. Так или иначе, настораживает утверждение Канта, что наличие доброго или злого Gesinnung является «субъективным первым основанием максим» и что это «врожденное свойство», в то же время принятое свободной волей[1443]. Означает ли это, что мы «выбираем себя» в каком-то фундаментально сартровском смысле, что мы сами свободно принимаем собственную основополагающую максиму?

Это, безусловно, создавало бы проблемы. Поскольку Gesinnung «не приобретается во времени», возникает призрак «ноуменального выбора»[1444]. Однако Кант не имел в виду ни понятия «выбора себя», ни понятия «основополагающей максимы»[1445]. Gesinnung, по мнению Канту, неисповедим. Он «носит сверхчувственный характер»[1446]. Это характеристика, которой обладает человек, но не как индивид, а как член человеческого рода. Это универсальная характеристика всех людей, которая показывает, что через принятие максим человек «выражает также характер своего рода»[1447]. Так что это точно не «выбор самих себя». Это выражение нашей «падшести». Именно это занимало Канта в статье «Предполагаемое начало человеческой истории». Разум, когда он пробуждается, сталкивается «с животностью и всей ее силой», и поэтому неизбежно возникает зло. Это необходимый первый шаг для таких разумных существ, как мы, – по крайней мере, так считает Кант. «Первым шагом из этого состояния в нравственном отношении было, таким образом, падение; в физическом отношении следствиями этого падения было множество дотоле неизведанных жизненных невзгод, следовательно, наказаний. История природы, таким образом, начинается с добра, ибо она произведение Бога; история свободы – со зла, ибо она дело рук человеческих»[1448]. Мы всегда оказываемся уже падшими.

Вторая статья, или часть «Религии», посвященная борьбе добра со злом, не постулирует манихейскую онтологию, как можно было бы предположить из названия. Кант не рассматривает вселенную как поле битвы двух сил. В действительности он утверждает, что в конечном счете неважно, «полагаем ли мы искусителя только в нас самих или вне нас»[1449]. Если мы ему поддаемся, мы в любом случае виновны, независимо от того, искушает ли он нас изнутри или снаружи. То же самое относится, конечно, и к силе добра. Сын Божий, олицетворяющий идею совершенного человека, может считаться существующим вне нас, но гораздо важнее рассматривать его как идеал, которому следует подражать. Сын Божий, так же как и искуситель, важнее как понятие, которое может помочь нам понять наше моральное положение, чем как нечто, имеющее реальность помимо морали. Так же, как Лессинг в «Воспитании человеческого рода», Кант утверждает, что Библия имеет только моральное значение. Некоторые аналогии Канта между религией и моралью кажутся причудливыми, но они показывают, насколько ему было важно показать, что между лютеранской доктриной и моральной верой не обязательно существует конфликт. Может даже показаться, что он дает советы проповедникам о том, как перевести язык критической морали на язык традиционной веры.

Моральная вера делает чудеса Библии излишними, а «личность учителя единственно подходящей для всех миров религии – тайна», и «его появление на земле, равно как и удаление с нее, его исполненная деяний жизнь и его страдания – сплошное чудо». В самом деле, история жизни великого учителя сама по себе является чудом, так как считается откровением. «О внутреннем достоинстве всего этого мы можем не беспокоиться», мы можем даже «по-прежнему уважать внешнюю оболочку» учения, которое записано в наших сердцах,

…нам не следует только, превращать в религиозный догмат то положение, что будто бы исторические знание, вера и их исповедание сами по себе есть нечто такое, что может сделать нас угодными Богу[1450].

Имеет значение моральная установка, а не внешняя оболочка. В третьей книге, или третьей части «Религии» Кант возвращается к вопросу о надежде. Однако он имеет в виду надежду не на вечную жизнь и спасение для индивида, а на «царство Божье на земле» или на установление «этически-гражданско-го общества», в котором люди «объединены под началом тоже общественных, но свободных от принуждения законов, то есть только законов добродетели»[1451]. Далее Кант утверждает, что такое сообщество следует понимать как сообщество «под Богом», и поэтому моральное состояние должно пониматься как церковь. В то время как все исторические церкви зависят от исторической, богооткровенной или «церковной» веры, Кант надеется, что в конце концов возникнет «чистая вера» моральной религии. В самом деле, он утверждает, что постепенный переход церковной веры к чистой религиозной и есть пришествие царства Божьего. Эти взгляды Канта кажутся несколько натянутыми, особенно его аргумент о том, что этическое сообщество должно быть сообществом под Богом. Мы должны исходить из того, что есть Бог как высший законодатель, поскольку нравственные законы – это по сути внутренние законы, а сообществу нужны юридические законы, то есть внешние. Эти внешние законы должны сообразовываться с этическими законами, иначе говоря, они должны быть в то же время истинными обязанностями, и тот, кто действительно знает наши сердца, является единственным, кто может установить такие законы.

Во втором разделе этой части работы Кант переходит к изложению исторического хода постепенного установления царства Божьего или господства добра на земле. В этом наброске он отвечает на вопрос: «Какое время во всей до сих пор известной церковной истории было наилучшим?» Он «не колеблясь» говорит: «это – настоящее время». Причина этого заключается в том, что он видит, как в это время сеются семена истинной религиозной веры. «В делах, которые по своей природе должны быть моральными и улучшающими душу, разум» высвободился «из-под гнета постоянно подверженной произволу истолкователей веры»[1452].

В заключительной части, посвященной религии и поповству, он бескомпромиссно нападает на внешние религиозные практики, утверждая, что надо различать истинное служение церкви и поддельное служение. Религия, «рассматриваемая субъективно», есть для Канта не что иное, как «познание всех наших обязанностей как божественных заповедей». Таким образом, он различает богооткровенную и естественную религию, основываясь на том, является ли первичным долг или божественная заповедь. В богооткровенной религии «я заранее должен знать, что нечто есть божественная заповедь, дабы признать это моим долгом»; в естественной религии долг стоит на первом месте[1453].

Кант утверждает, что христианство можно считать и естественной, и ученой религией. Как естественная религия, она «для всех людей может быть сделана понятной и убедительной с помощью их собственного разума». Это религия, возможность и даже необходимость которой стала наглядной на единственном примере, причем «ни истинность ее положений, ни авторитет и достоинство вероучителя не нуждаются в каком-либо другом удостоверении»[1454]. Это то, что показали первые три части работы.

Поскольку христианство основано не только на разуме, но и на фактах, это не просто религия, но и определенного рода вера. Если эти факты приобретают первостепенное значение, а рациональное и нравственное содержание религии становится второстепенным, то религиозное служение становится «мнимым» или «лжеслужением». В самом деле, Кант принимает «как правило следующее, ни в каких доказательствах не нуждающееся положение», что любое служение Богу сверх «доброго образа жизни» есть лишь «религиозное заблуждение и лжеслужение Богу»[1455]. Только моральное служение делает нас угодными моральному Богу. Молитва, литургия, паломничество и исповедь ничего не стоят. Нет никакой разницы между тибетцем, крутящим молитвенный барабан, католиком, произносящим псалмы, или протестантом, молящимся без заранее заданной формулы. Все они обманывают себя. Ничего хорошего такие формы поклонения не принесут, они могут даже привести к фанатизму и тем самым к «моральной смерти разума, без которого, разумеется, не может существовать никакая религия как таковая, которая, как и вся нравственность вообще, должна быть основана на принципах»[1456].

Но Канту и этого недостаточно. В предпоследнем параграфе второго раздела этой части работы он критикует «поповство» официальных христианских церквей, указывая, что между «чувственным вогулом, который лапу медвежьей шкуры утром кладет себе на голову с короткой молитвой: „Не убей меня до смерти!“» и «утонченными пуританами и индепендентами в Коннектикуте», возможно, и есть значительное различие в манере веровать, но существенной разницы между ними нет. Европейский прелат, управляющий одновременно и церковью, и государством, не отличается от тунгусского шамана[1457]. Молитва как «внутреннее, по всей форме совершающееся богослужение» и средство снискания благодати есть особенно вредное «заблуждение суеверия (создание фетиша)». Молиться к тому же не очень разумно, ибо это равносильно объявлению о своем желании существу, которое, будучи всезнающим, не нуждается в такого рода объявлении[1458]. Везде, где ему позволено править, такой клерикализм ведет к поклонению фетишу. Если он станет господствовать в государстве, то это приведет к лицемерию, подорвет честность и верность подданных и тем самым создаст «прямо противоположное тому, что было замыслено»[1459].

Именно такую саморазрушительную религиозную политику Кант наблюдал в Пруссии в 1788–1790 годах. Он обращался не только к широкой публике, но и к Фридриху Вильгельму II. Его «Религия» была не просто теоретическим трактатом, задуманным как вклад в философию религии, но и политическим актом. По сути, это был прежде всего политический акт. Кант надеялся (возможно, наивно) изменить поведение своих читателей, в том числе короля. «Религия» была также провозглашением верности Канта Лессингу и Мендельсону. «Религия» Канта, «Воспитание человеческого рода» Лессинга, «Иерусалим» Мендельсона, а также многочисленные статьи в Berlinische Monatsschrift, даже менее известные – все это были доблестные попытки ввести в Пруссии ту религиозную свободу, которая к тому времени уже была достигнута в Соединенных Штатах. Лессинг и Мендельсон были мертвы. Кант продолжал борьбу. То, что он был озабочен не только религиозной свободой, но и в конечном счете полноценной свободой личности, ясно из сноски, в которой он замечает:

Признаюсь, что мне решительно не по вкусу употребляемые порой даже и очень умными людьми выражения: известный народ (в смысле введения узаконенной свободы) не созрел для свободы; крепостные помещика для свободы еще не созрели; и далее: для свободы веры люди вообще не созрели. Но, если исходить из подобных предположений, свобода никогда и не наступит, ибо для нее нельзя созреть, если предварительно не ввести людей в условия свободы.

Явно намекая на Французскую революцию, он продолжает:

Первые попытки бывают, конечно, вполне неумелыми и обыкновенно сопровождаются большими затруднениями и опасностями. однако для пользования своим разумом созревают не иначе, как в результате собственных усилий. Я не имеют ничего против, если власти, вынуждаемые обстоятельствами момента, будут отодвигать освобождение от этих трех оков весьма и весьма далеко. Но превращать в принцип то положение, что для подчиненных им людей свобода вообще не годится. это уже вторжение в сферу власти самого божества, которое создало человека для свободы[1460].

Это означало не только свободу вероисповедания, но и свободу личности и свободу от всякого рода кабалы. Можно было ожидать, что сильные мира сего дадут на это быстрый и решительный ответ.

«О поговорке»: обращаясь к «земным богам»

Но ничего не произошло, по крайней мере поначалу. Кант оставался несколько настороже, но не слишком. В марте 1793 года берлинский издатель Иоганн Карл Филипп Шпенер попросил его переиздать статью 1784 года «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане». Кант отказался, отметив, что пигмей, которому дорога его шкура, не должен вмешиваться, когда «сильные мира сего находятся в состоянии помутнения, независимо от того, происходит ли оно от дыхания богов или от вулканических газов»[1461]. В сентябре 1793 года в Monatsschrift вышла статья, которую Кант обещал Бистеру годом раньше. Она была озаглавлена «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“»[1462]. Однако вряд ли ее можно назвать исключительно моральной статьей. Кант рассматривал в ней такие вопросы, как свобода печати, право на революцию, право вести войну, сохранение мира, а также природу и авторитет правительства в целом. Это был еще один вклад в политическую дискуссию, которой, с точки зрения короля, лучше бы вообще не было.

Статья состоит из трех частей. В первой Кант рассматривает отношение моральной теории к моральной практике. Она была написана, чтобы ответить на «некоторые возражения» со стороны Гарве, более консервативного, чем Кант. Во второй части речь идет об отношении теории к практике в государственном праве, и она была эксплицитно направлена против Гоббса. В заключительной части рассматриваются вопросы теории и практики в международном праве. Кант развивает здесь то, что он называет «космополитической» точкой зрения, направленной против Мендельсона. Это разделение выражает три точки зрения на мир, которые человек может принять: 1) частного гражданина и делового человека, 2) «государственного мужа» и 3) «светского человека» и «гражданина мира».

Гарве утверждал, что кантовское различие между поступками, совершаемыми непосредственно из долга, и поступками, совершаемыми сообразно долгу, попросту не выдерживает критики. Первое возражение Гарве состояло в том, что для того, чтобы действовать нравственно, согласно Канту, мы должны отказаться от желания быть счастливыми; но это противоречит природе. Ответ Канта: я никогда не требовал ничего подобного, а если бы и требовал, то просил бы невозможного. Второе возражение Гарве состояло в том, что мы никогда не можем точно знать, действовали ли мы лишь из долга или из эгоистических соображений. Поскольку это различие имеет принципиальное значение для кантовской морали, то это была серьезная критика. Кант отвечает:

Я готов согласиться, что ни один человек не может сознавать с полной уверенностью, что он исполнил свой долг совершенно бескорыстно, ведь это относится к внутреннему опыту, и для сознания такого душевного состояния необходимо исключительно ясное представление обо всех побочных представлениях и соображениях, присоединяющихся к понятию долга посредством воображения, привычек и склонностей, а этого требовать ни в коем случае нельзя.

Но этого и не требовалось, согласно Канту. Он утверждает, что проводимое им различие имеет смысл, если его понимать как предписание поступать определенным образом, так что человек

…обязан исполнять свой долг бескорыстно и должен полностью обособлять свое стремление к счастью от понятия долга, чтобы иметь его совершенно чистым. Сделать же своей максимой содействие влиянию таких мотивов [противоречащих долгу], под тем предлогом, что человеческая природа не допускает такой чистоты. это будет концом всякой моральности[1463].

Это различие связано с Gesinnung человека, с честностью его души, а не с эмпирической психологией. Хотя наше стремление совершать правильные поступки по правильной причине и зависит от психологических вопросов, но оно не просто сводится к ним.

Третье возражение Гарве было связано со вторым. Он утверждал, что на практике мы никогда не знаем, какой именно из того множества мотивов, которыми мы обычно обладаем, побудил нас сделать то, что мы сделали. Долг – не лучшее руководство к действию, чем любой другой мотив. Кант утверждает, что это неверно. Понятие долга «проще, яснее, понятнее и естественнее», чем любой мотив, вытекающий из счастья. Максимы, основанные на счастье, чрезвычайно трудно сформулировать, как и действовать в соответствии с ними. И все же нравственное воспитание до сих пор основывалось на таких максимах. Далее Кант утверждает, что именно это препятствует моральному прогрессу, и это не доказывает традиционной точки зрения, что моральная теория не работает на практике. Она работала бы, если бы только мы попытались.

Гарве возражал Канту, утверждая, что непонятно, как кто-то «может сознавать, что полностью отказался от своего стремления к счастью». Кант признавал, что никто и не может сознавать, что он действовал исключительно из долга. В таком случае, если индивид в принципе не может знать, смог ли он что-то сделать, то его можно извинить за то, что он считает, что проблема заключалась в самой «попытке» это сделать. И даже если бы имело смысл пытаться достичь того, о чем мы никогда не будем знать, действительно ли мы этого достигли, то все равно было бы неверно, что понятие чистого долга проще, яснее, понятнее и естественнее. Спор с Гарве не дает независимых доказательств точки зрения Канта. В самом деле, признание Канта, что мы никогда не можем знать, действовали ли мы только из долга, показывает: его выведение долга из одного только чистого разума не лишено проблем – проблем, которых у Гарве не было. Точка зрения Гарве, может, и делает мораль более внешней, но и дает ей более понятное объяснение. Идеализм Канта, возможно, и был более вдохновляющим, но он не обязательно был яснее сформулирован или лучше защищал наши обыкновенные моральные убеждения.

Вторая часть статьи представляет собой попытку ответить на два вопроса: 1) почему мы должны подчиняться существующим правительствам? И 2) существуют ли обстоятельства, при которых мы оправданы в а) неповиновении или б) свержении существующих правительств? Французская и Американская революции, а также действия Фридриха Вильгельма II и его цензоров сделали этот вопрос чрезвычайно актуальным для Канта как по политическим, так и по личным причинам. Ответ Канта на 2б состоит в том, что попросту не бывает таких обстоятельств, при которых мы имеем право на революцию. Хотя революции в некоторых случаях и могут улучшить положение вещей, но они никогда не оправданы. Не может быть ни юридического, ни морального права на революцию. Его ответ на 2a почти в такой же степени отрицателен. Граждане не имеют права на неповиновение, даже если считают какой-то закон несправедливым. В действительности не они решают, справедлив ли закон – это могут сделать только законодатели. И все же они имеют право ставить вопрос о справедливости законов. Законодатель должен признать право гражданина «открыто высказывать свое мнение о том, какие из распоряжений государя кажутся ему несправедливыми по отношению к обществу»[1464]. Свобода пера неотъемлема. Публично говорить о предполагаемых несправедливостях не обязательно означает не повиноваться.

Эта свобода слова вытекает из взглядов Канта на то, что власть правительства легитимируется общественным договором. Не соглашаясь ни с Гоббсом, ни с Локком, Кант утверждает, что общественный договор следует понимать не как объяснение происхождения правительства, а как нормативную идею, проясняющую отношения между правительством и гражданами. Она показывает, согласно Канту, что правительство в конечном счете может быть оправдано только согласием тех, кем управляют, и что государственная власть морально оправдана только в тех случаях, когда все разумные существа могут с ней согласиться. «Право есть ограничение свободы каждого условием согласия ее со свободой всех других, насколько это возможно по некоторому всеобщему закону; а публичное право есть совокупность внешних законов, которые делают возможным такое полное согласие»[1465]. Народ имеет «неотъемлемые права» перед лицом правительства, пусть эти права и не могут оправдать неповиновение или мятеж.

Нет никакого противоречия между кантовским отрицанием права на восстание и его энтузиазмом по поводу Французской революции, или, лучше сказать, сам Кант не видел тут никакого противоречия. Людовик XVI фактически отрекся от престола, когда созвал Генеральные штаты. Так что с юридической точки зрения Французская революция не была восстанием. «Во Франции Национальное учредительное собрание могло изменить конституцию, хотя изначально было созвано лишь для того, чтобы привести в порядок финансы. Ибо его члены были представителями всего народа после того, как король позволил им издавать указы в соответствии с неопределенными полномочиями. До этого король представлял нацию…»[1466]

В третьей части статьи Кант спрашивает, следует ли любить или презирать человеческий род в целом. Его ответ заключается в том, что это зависит от ответа на другой вопрос, а именно есть ли у человеческой расы задатки, которые позволили бы ей постоянно совершенствоваться, или же она обречена на вечное зло. Мендельсон писал, что точка зрения, согласно которой «будто бы в совокупности человечество здесь, на земле, в последовательности времени постоянно движется вперед и совершенствуется», была химерой[1467]. Его позиция была мотивирована, по крайней мере отчасти, иудейскими представлениями о человеческой испорченности. Христианское учение, конечно, еще больше подчеркивало неистребимое зло человеческого существования и невозможность спасения человеческими средствами. Поэтому, если Кант придерживался «иной точки зрения», чем Мендельсон, то он также придерживался точки зрения, совершенно отличной от позиции убежденных христиан, независимо от того, находились они под влиянием розенкрейцерства или нет.

Кант утверждает, что если бы прогресс был невозможен, то испытания и невзгоды каждого человека, стремящегося к добродетели, были бы не чем иным, как фарсом. Это также было бы противно по отношению к моральности мудрого творца и мироправителя[1468].

Таким образом, я осмелюсь допустить, что так как род человеческий постоянно идет вперед в отношении культуры как своей естественной цели, то это подразумевает, что он идет к лучшему и в отношении моральной цели своего существования. Я опираюсь на свой прирожденный долг. так воздействовать на потомство, чтобы оно становилось все лучше и лучше. и чтобы этот долг мог таким образом правомерно предаваться по наследству от одного звена поколения к другому. И как бы я ни был и как бы ни должен был оставаться неуверенным, действительно ли следует роду человеческому надеяться на лучшее, это не может причинить вред ни максиме, ни, стало быть, необходимому с практической точки зрения предположению ее, что лучшее возможно[1469].

Постоянное продвижение к лучшему, уверяет Кант читателей, в конечном счете заставит государства «перейти, хотя бы и против своей воли, к всемирно-гражданскому устройству»[1470]. Хотя некоторые могли бы отвергнуть эту теорию как непрактичную, Кант заявляет, что имеет «доверие к теории, которая исходит из правового принципа, указывающего, каково должно быть отношение между людьми и государствами». Эта теория имеет больший авторитет, чем любой из «земных богов», находящихся у власти. В конечном счете им придется этому авторитету подчиниться. Кант занимает, таким образом, особую позицию. Он отвергает право на восстание, которое некоторые из его последователей защищали на основе его собственных теорий, но и выступает против консерватизма в политике. Тем самым статья имела отношение к обсуждению Эдмундом Бёрком Французской революции и ее достоинств. На заднем плане вырисовываются «Размышления о революции во Франции» 1790 года, переведенные на немецкий язык в 1791 и 1793 годах. Но прежде всего Кант чувствовал необходимость прояснить собственную позицию, поскольку у кантианцев различных убеждений были свои взгляды на то, что какие следствия его теория имела для вопроса о революции[1471].

Статья также имела отношение к спору Канта с цензорами в Берлине. Это был его способ обратиться к Фридриху Вильгельму II как к одному из «земных богов». Может быть, он и не ожидал ответа от короля, но получил его очень скоро. В то время как более консервативные мыслители в Германии, особенно Август Вильгельм Реберг (1757–1836) и Фридрих Генц, сочли необходимым ответить Канту публично, король, как мы увидим, ответил особым приказом[1472].

В этот период Кант нашел время и для работы над другим проектом, а именно над статьей в ответ на вопрос Берлинской академии: «Какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времени Лейбница и Вольфа?»[1473] Кант, по-видимому, начал работать над ней в ноябре 1793 года[1474]. Неясно, намеревался ли он представить ее в Академию. Ясно лишь, что он набросал довольно развернутый ответ на этот вопрос, пытаясь показать, что успехи действительно есть, а именно – его собственная критическая философия. Обращаясь к различению, уже знакомому нам по первой «Критике», он утверждает, что метафизика протекает в три этапа, а именно: догматизм, скептицизм и критицизм чистого разума[1475]. В исторической части (предполагаемой) статьи он сначала кратко дает изложение принципов Лейбница, отличающееся от того, которое он приводил в ответе Эберхарду. Теперь он выделяет четыре основных принципа лейбницевской метафизики: закон тождества неразличимого, закон достаточного основания, систему предустановленной гармонии и монадологию[1476]. Кант называет систему предустановленной гармонии «удивительнейшей из всех выдумок философии»[1477]. Он решительно низводит Лейбница (и Вольфа) до первой стадии метафизики. Вторую стадию метафизики, то есть скептицизм, он отождествляет с антиномией чистого разума, как о ней говорилось в первой «Критике». Третью стадию он называет «практически-догматическим переходом к сверхчувственному»[1478]. Она состоит в обсуждении идей свободы (автономии), Бога и бессмертия, как он их выдвигал в первой, второй и третьей «Критиках». В разделе, озаглавленном «Решение академической задачи», он обобщает собственные взгляды на рациональную веру и трансцендентальную и моральную теологию, сопоставляя их со взглядами «эпохи Лейбница – Вольфа»[1479]. Кант указывает, что Лейбниц и Вольф пытались продемонстрировать вещи, которые, как он пытался доказать, непознаваемы, но правдоподобны на достаточных моральных основаниях. Работа заканчивается любопытным резюме всей философии Канта:

Имеются два опорных пункта, вокруг которых она [метафизика] вращается: во-первых, учение об идеальности пространства и времени, которое в отношении теоретических принципов только указывает на сверхчувственное, для нас, однако, непознаваемое, несмотря на то что на пути к этой цели оно представляет собой теоретически-догматическое учение, имея дело с априорным познанием предметов чувств; во-вторых, учение о реальности принятия свободы как понятия о познаваемом сверхчувственном, причем, однако, метафизика имеет только практически-догматический характер. В свою очередь эти опорные пункты имеют как бы своим фундаментом понятие разума о безусловном в целокупности всех подчиненных друг другу условий; это понятие следует освободить от иллюзии, которая вызывает антиномию чистого разума, смешивая явления с вещами в себе, и в самой этой диалектике содержит указание для перехода от чувственно воспринимаемого к сверхчувственному[1480].

Можно было бы пожелать, чтобы Кант проявил большую тщательность в формулировке этих положений, но следует помнить, что мы имеем дело лишь с несколькими набросками статьи, которую Кант так и не закончил.

В каком-то смысле черновик этой статьи вызывает тревогу. Его можно рассматривать как признак мании величия. Единственное, что Кант мог принять как важное в развитии метафизики со времени Лейбница и Вольфа, было его собственное учение. Все содержится в его философии. Ни Юм, ни Ламберт, ни Мендельсон, по-видимому, не внесли никакого вклада в прогресс метафизики. Ни Лейбниц, ни Вольф не получают непредвзятого разбора. Канту в свои семьдесят трудно освободиться от собственных философских взглядов и мыслить «с точки зрения всех остальных». Может возникнуть впечатление, что он потерял свой sensus communis.

В то же время философская дискуссия в Германии уже отходила от его идей. Рейнгольд выдвинул собственную «элементарную философию» в качестве улучшенной версии критического учения. «Энезидем» Готлоба Эрнста Шульце, атака на позицию Канта – Рейнгольда, рассматривался как серьезный вызов[1481]. Рецензия Фихте на книгу в Allgemeine Literatur-Zeitung в начале 1794 года ясно дала понять, что он собирается отказаться от принципов Рейнгольда, и в своей работе «О понятии наукоучения», или Wissenschaftslehre, он выполнил обещание. Шеллинг опубликовал в том же году в ответ работу «О возможности формы философии вообще», и Маймон также взял новый курс в работе «Опыт новой логики, или теория мышления» (тоже 1794 года). Возможно, ни Кант, ни большинство его современников еще этого не понимали, но его критическая философия выходила из моды. Несколько лет спустя (в 1798 году), говоря о трех важнейших «тенденциях эпохи», Фридрих Шлегель вообще не упоминал Канта, а говорил вместо этого о Французской революции, о «наукоучении» Фихте и о «Вильгельме Мейстере» Гёте[1482]. Sic transit gloria mundi!

Почему Кант не представил свой ответ в Академию к крайнему сроку—1 июня 1795 года, и почему вообще решил не заканчивать его? Не надо искать ответ в том, что он внезапно осознал, что такая работа может быть дурным тоном. Скорее это объясняется событиями, произошедшими во второй половине 1794 года.

Последствия: угроза «неприятных мер за… дальнейшее упрямство»

1 октября 1794 года Вёльнер по специальному приказу короля писал Канту:

Наша высочайшая персона уже давно и с большим неудовольствием наблюдает, как Вы злоупотребляете своей философией во искажение и принижение многих основополагающих учений Священного Писания и христианства; и как Вы особенно занимаетесь этим в книге «Религия в пределах только разума», а также в более коротких трактатах. Мы ожидали от Вас лучшего, и Вы сами должны понимать, как безответственно Вы поступили против своего долга учителя молодежи и против наших отеческих намерений, которые Вам очень хорошо известны. Мы требуем, чтобы Вы немедленно дали самый добросовестный отчет о себе, и ожидаем, что в будущем, дабы избежать нашей высшей немилости, Вы не будете виновны ни в чем подобном. В противном случае Вы должны ожидать неприятных мер за Ваше дальнейшее упрямство.

Это было серьезно. «Неприятные меры», безусловно, означали бы увольнение или принудительную отставку без пенсии, а возможно и изгнание. Как и Вольф в 1723 году, Кант в 1794 году занимал свой пост по воле монарха. В семьдесят лет перспектива переезда показалась бы ему еще менее заманчивой, чем раньше. Кроме того, сопротивление не имело бы никакого значения для развития событий в Пруссии.

Кант был не единственным, кого затронул приказ короля. Он был направлен против всех «проповедников-вероотступников, школьных учителей и профессоров», особо выделяя Нимейера и Рёссельта в Галле, Рейнбека во Франкфурте (на Одере) и Канта в Кёнигсберге. Печально известного Шульца, выступавшего за полный детерминизм в книге, которую рецензировал сам Кант, уже уволили. Боровский, беседовавший с Кантом в этот период, говорил, что Кант уже готовился потерять не только премию, которую Фридрих Вильгельм II предоставил ему ранее, «но и все свое жалованье». Канта не испугал бы такой исход событий, поскольку он вложил свои деньги мудро и стал обеспеченным человеком и ни от кого не зависел. Пусть он и не сколотил состояние, как Гиппель, но он процветал. Так, он «говорил. с большим спокойствием и пространно объяснял (breitete sich aus), как это выгодно, когда являешься хорошим экономистом и тебе нет нужды пресмыкаться даже в такой ситуации»[1483]. Но с ним ничего не случилось. Репутация Канта, вероятно, была одной из тех вещей, которые спасли его от более серьезных последствий. Так, в том же году, в котором ему сделали выговор, он стал членом Петербургской Академии наук[1484].

Кант решил уступить. В самом деле, согласно взглядам, которые он сформулировал в статье о «теории и практике», он и должен был уступить. 12 октября он ответил королю о двух проблемах, которые, как Кант это понимал, того волновали: 1) что Кант злоупотреблял философией, дабы принизить религию, выступая тем самым против «отеческих намерений» короля, и 2) что Канту более не следует публиковать ничего «подобного» в будущем. В своем ответе Кант утверждал, что он не виновен в пренебрежительном отношении к религии в своих лекциях. Он не пренебрегал долгом учителя молодежи и не пренебрегал долгом учителя народа. Он не мог принижать христианство, поскольку вообще не оценивал христианство как таковое. Он очень уважал религию и всегда был толерантен, то есть не вмешивался в убеждения других. Наконец, он писал: «Я, в качестве верноподданного Вашего Величества, дабы отклонить от себя всякое в этом подозрение, нахожу наилучшим заявить, что впредь я полностью отказываюсь от всяких публичных изложений как в лекциях, так и в сочинениях того, что касается религии, будь это естественная религия или религия откровения»[1485]. Позже Кант ясно дал понять, что фраза «в качестве верноподданного Вашего Величества» означала мысленную оговорку. Его обещание относилось только к нему самому как к верноподданному «Его Величества». Как только «Его Величество» умер, оно больше не было применимо.

Некоторые говорили, что это было нечестно со стороны Канта, что ему либо вообще не следовало давать такого обещания, либо следовало его сдержать. Другие утверждали, что, когда Кант обещал воздержаться от того, чтобы писать на религиозные темы, он делал reservatio mentis. Но разве это справедливо? Фридрих Вильгельм II сделал это личным вопросом. Кант воспротивился его отеческой воле и должен был пообещать не делать этого снова – и Кант сдержал свое слово. Кроме того, он не знал, что переживет короля. У него были все основания полагать, что этого не случится[1486]. Некоторые считали это проявлением трусости со стороны Канта: мол, он должен был отстаивать свои права. Но кроме того, что это было бы трудно, это было бы и неэффективно. Скорее ситуация выглядела так: Кант сознательно спровоцировал цензоров в Берлине, но они побоялись что-либо предпринять, и в итоге это побудило к действию самого короля. Кант показал свое истинное лицо, и это был своего рода успех.

Характерно, что Кант отступил. Мог представиться и более подходящий момент. Следуя своему стоическому девизу sustine et abstine, он был готов терпеть и воздерживаться от комментариев – по крайней мере, какое-то время. Во многом теологическая по своей сути статья «Об успехах метафизики» была одной из тех вещей, что могли подождать[1487].

Кант нанес ущерб Вёльнеру: последний получил выговор за свою снисходительность и за то, что недостаточно преуспел против сил рационализма. 12 апреля 1794 года король лишил Вёльнера одной из его должностей, чтобы тот мог уделять больше внимания религиозным вопросам. Особый приказ короля против Канта был еще одним выражением его недовольства Вёльнером. Тому следовало более ревностно подходить к борьбе против рационализма и за ортодоксию (и розенкрейцерские идеалы). Вёльнер по-прежнему советовал соблюдать осторожность, но его более рьяные подчиненные давили все сильнее, вызывая нежелательные последствия. Когда в Галле приехала комиссия, чтобы проверить профессоров на предмет того, достаточно ли они ортодоксальны, студенты взбунтовались. Этот бунт, вероятно, спровоцировали преподаватели, и он завершился успехом; в ходе беспорядков студенты разбили окна гостиницы, где остановились члены комиссии; а получив в свой адрес угрозы расправы, комиссия втихую покинула город[1488]. Религиозную политику Фридриха Вильгельма II едва ли можно было назвать победоносной.

У Канта, с другой стороны, все еще лежали в письменном столе готовые труды по религиозным вопросам. Он не мог опубликовать рукопись под названием «Спор факультетов» – по крайней мере, пока что. Он написал эту работу, вероятно, примерно в июне – ноябре 1794 года по просьбе Карла Фридриха Штейдлина (1761–1826): тот спросил, не желает ли Кант внести вклад в новый журнал по религиоведению[1489]. В декабре 1794 года он писал Штейдлину, что «некоторое время назад» закончил трактат под названием «Спор (факультетов»[1490]. В письме он также утверждал, что написал «Спор» для публикации в журнале Штейдлина, но теперь считает, что не может издать его из-за проблем с прусскими цензорами. Кант к тому времени закончил статью «Спор философского факультета с теологическим», которая стала первой частью «Спора факультетов»[1491].

Тема этой статьи во многом соотносится с реакцией Канта на отклонение статьи «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком». Она не только оправдывает его действия: более того, там утверждается, что от философа вообще не следует требовать представления его работы на богословский факультет. Кант готов играть по правилам, но сами правила неправильны. Конечно,

…на теологов факультета возложена обязанность и вместе с тем право поддерживать веру в Библию, однако без ущемления свободы философов подвергать ее в любое время критике разума, каковая свобода в случае диктатуры (религиозного эдикта), предоставленной хотя бы на короткий срок упомянутому высшему [факультету], может самым лучшим образом обезопасить себя с помощью следующей торжественной формулы: Provideant consules, ne quid respublica detrimenti capiat (Консулы должны следить за тем, чтобы государство не терпело никаких убытков)[1492].

Философский факультет должен быть независим «в отношении своих учений. от правительственных приказов»[1493]? Кант готов был согласиться с тем, чтобы высшие факультеты фактически подчинялись приказам правительства, поскольку оно имело в них законный интерес. Но если бы высшим факультетам была дана власть над философией, то философия уже не была бы свободной. Поэтому неправильно давать богословию, одному из высших факультетов, власть над философией[1494]. Поэтому религиозный эдикт неверен.

Это была не единственная критика политики «Его Величества». Кант также спрашивал, может ли какое-либо правительство предоставить «религиозной секте статус церкви; или: может ли оно (правительство), допуская и защищая такую секту, тем не менее не предоставлять ей упомянутой прерогативы, не действуя тем самым вопреки своим собственным намерениям?»[1495] Ответ Канта гласил, конечно: «Нет». Аргументы Канта в пользу этого вывода тонки, и некоторые из них черпают свою силу из его учения о религии как всеобщей и необходимой, поскольку она основана на чистом практическом разуме. Его представления о том, что считать «сектой», быть может, и своеобразны, но его вывод ясен и четок. Неправильно, когда правитель благоволит какой-либо одной секте. Более того, неправильно возводить мистический фокус-покус на уровень санкционированной государством точки зрения. Поэтому нельзя ставить в выделенную позицию пиетизм, обеспечивающий «мистическое решение» проблемы религии и морали[1496]. Ортодоксия, заявляющая о «достаточности церковной веры в качестве религии» и потому придающая нравственности лишь второстепенное значение, также неуместна. «То, что вера в историю есть долг и она сопричастна блаженству, – это предрассудок»[1497]. Мистицизм, поскольку это частное дело, которое «вовсе не есть нечто общественное», менее всего должен быть делом правительства. Он должен находиться целиком вне сферы правительственного влияния.

Кант заходит не так далеко, как отцы-основатели США, в том, что касается минимизации роли религии в государстве. Он считает – или по крайней мере утверждает, что считает, – что христианство необходимо. И все же христианство для Канта было не чем иным, как наиболее ясным выражением идеи религии вообще, и потому оно заслуживает похвалы только как нравственная религия. Он выступал при этом против всего, что имело отношение к конкретным обычаям и историческим истокам этой веры, и считал, что эти вопросы надо оставить на усмотрение индивида. Эта точка зрения была радикально противоположна позиции Фридриха Вильгельма II и его министров, и Кант хорошо это знал[1498]. Судьба Канта была тесно связана с Берлином – к лучшему или к худшему. Он был не просто пассивным наблюдателем того, что происходило в Пруссии, но и активным политическим игроком – и умел разыгрывать свои карты.

Вечный мир: «Политик-теоретик как школьный мудрец»

В декабре 1795 года один из друзей Гиппеля писал:

Я прочитал недавно и «Религию», и «Политику» нашего Illustrissimus’s. с вниманием и уважением. Едва ли за свое новейшее политическое сочинение («К вечному миру») он получил золотую шкатулку с бриллиантовой инкрустацией – да и наверняка он заранее отказался от мысли об этом. Но меня все же радует (и почти поражает), что в его и нашем родном Отечестве так много политической толерантности. Тем более что его основоположения (о форме и отсутствии формы и т. д.)[1499] столь отличаются от веры каст и уставов. – Я так и вижу, как этот благородный старик, как когда-то его друг Солон (кажется, это был он), стоит непринужденно перед своими правителями, и на вопрос: «что делает тебя таким смелым?» отвечает с улыбкой: «мой возраст, господа»[1500].

В августе того года Кант предложил Николовиусу для публикации в Кёнигсберге работу «К вечному миру. Философский проект»[1501]. Книга вышла в Михайлов день. Одним из поводов для книги стал выход Фридриха Вильгельма II из Войны Первой коалиции в марте 1795 года. Другим поводом стал давний спор о понятии вечного мира, восходящий к 1713 году. Обратившись к этому вопросу, Кант присоединился к таким фигурам, как Лейбниц, Вольтер, Фридрих Великий и Руссо. Он также продолжал излагать свою политическую и правовую теорию[1502].

Кант прекрасно понимал, какие проблемы могут возникнуть у него из-за этой работы, и ввел в нее маленькую спасительную «оговорку» (clausula salvatoris). Публично высказанные мнения простого «теоретика» и «школьного мудреца» не могут представлять опасности для государства, так как «государственный муж, умудренный опытом» или политик-практик, который смотрит на простого теоретика свысока, ни в коем случае не должен его опасаться.

В работе приводится аргумент в пользу того, что мирный миропорядок предполагает космополитическое право (Weltbürgerrecht). Это космополитическое право должно заменить классическое право народов (Völkerrecht) таким, которое устанавливает права человека как гражданина мира. В работе эта идея развита в двух разделах, двух дополнениях и длинном приложении. В первом разделе содержатся прелиминарные статьи договора о вечном мире между государствами, в том числе статьи, провозглашающие, что мирный договор не должен считаться таковым, если тайно сохраняется основа новой войны (статья 1), что государства не являются вещами, которые могут быть приобретены другими государствами (статья 2), и что не должно быть никаких постоянных армий (статья 3), никакого государственного долга (статья 4), никакого насильственного вмешательства в политическое устройство и управление другого государства (статья 5) и никаких крайних мер в случае войны (статья 6).

Во втором разделе сформулированы «окончательные статьи договора о вечном мире между государствами». Первая из них заключается в том, что «гражданское устройство каждого государства должно быть республиканским»[1503]. Это устройство основывается на трех принципах, а именно: принцип свободы членов общества (как людей), принцип зависимости всех членов общества (как подданных) от единого законодательства и принцип равенства всех граждан. Это единственная форма правления, вытекающая из идеи первоначального договора. Хотя Кант не хочет, чтобы это республиканское устройство путали с демократическим, как это «обычно бывает», и хотя он характеризует демократию как деспотическую систему, ясно, что его взгляд на республику совместим с определенными формами демократии. Центральной идеей республики является для него то, что она основывается на отделении исполнительной власти от законодательной. Ей нужна представительная форма правления. Вторая окончательная статья гласит, что «международное право должно быть основано на федерализме свободных государств», – точка зрения, которую Кант уже формулировал в своих более ранних работах; а третья статья сводится к утверждению, что «всемирно-гражданское право должно быть ограничено условиями всеобщего радушия»[1504].

В первом дополнении Кант рассматривает гарантию вечного мира, которая для него, как и для стоиков до него, исходит от провидения. Он уже неоднократно отстаивал эту точку зрения. Второе дополнение содержит тайную статью договора о вечном мире, которая сводится к утверждению, что государства, вооружившиеся для войны, должны учитывать максимы философов об условиях возможности всеобщего мира. Нельзя объективно ожидать, чтобы короли философствовали, но они и не должны заставлять философов молчать. Философам должно быть позволено выступать публично. Эта просьба имела, конечно, для Канта очень личный смысл. В приложении далее исследуются отношения между моралью и политикой и их связь с «трансцендентальной формулой публичного права». Эта формула выражается утверждениями о том, что «противоправны все относящиеся к праву других людей действия, максимы которых несовместимы с гласностью», и что «все максимы, которым необходима гласность (чтобы достичь своей цели), согласуются и с правом, и политикой»[1505]. Гласность – необходимое условие нравственной политики. Без гласности продвижение к вечному миру было бы невозможно, или, по крайней мере, так утверждает Кант. Все это вопрос исторического развития.

Работа заканчивается на более личной ноте. Кант считает так:

Если долг, если основанная на нем надежда состоит в том, чтобы реализовать, хотя бы в бесконечном приближении, состояние публичного права, то вечный мир, о котором до сих пор ложно возвещали мирные договоры, представляет собой не пустую идею, а задачу, решение которой достигается постепенно и. непрерывно приближается к осуществлению[1506].

Кант верил, что выполняет свой долг, высказываясь публично.

Идеи Канта о космополитизме все еще горячо обсуждают сегодня. Одни отвергают их как «евроцентрическую иллюзию», другие превозносят как ответ на проблему выживания человечества. Будущим поколениям доведется узнать, являются ли они тем или другим. Тем не менее они ясно дают понять, что Кант считал себя прежде всего не прусским гражданином, а гражданином мира. Он радовался, что живет в то время, когда в истории человечества происходят важные перемены, и считал, что он готов принять вызов, обратиться к важным вопросам, вытекающим из этих перемен, и попытаться подпитать то хорошее, что в них есть. Какими бы незначительными ни были некоторые из поводов для его работ, Канту удалось выйти за их пределы и сказать что-то, что имело непреходящее значение.

Космополитические идеи Канта были задуманы как часть гражданской религии, подобной той, которую представляли себе Джеймс Мэдисон, Томас Джефферсон и другие создатели американской конституции. Его трансцендентальный идеализм, по крайней мере в области морали, в конечном счете есть политический идеализм, где достижение величайшего блага не является чем-то, что будет достигнуто в другом мире, но является задачей, которая должна быть выполнена на этой земле. Политические труды Канта были попыткой показать, как рациональные (или разумные) идеи можно поставить на место религиозных и почему для блага человечества действительно необходимо переосмыслить религиозные идеи таким образом, чтобы они соответствовали потребностям человечества.

Глава 9

Старик (1796–1804)

Первые годы в отставке (1796–1798): «Несколько изменился»

Яхман, живший за пределами Кёнигсберга и приезжавший в город лишь несколько раз в год, был, пожалуй, в наилучшем положении для того, чтобы наблюдать изменения, происходящие с Кантом, которые труднее было заметить тем, кто видел его каждый день или почти каждый день. В 1804 году он писал:

Уже восемь лет назад я увидел, как он несколько изменился, хотя случались дни, когда он проявлял свои прежние умственные способности. Это происходило, когда здоровье не подводило. Но за это время упадок сил стал заметнее, сила величайшего мыслителя мало-помалу пропадала, пока совершенно не исчезла[1507].

Именно об этой трагедии еще следует рассказать.

В записях университетского сената за зимний семестр 1796/97 года обнаруживается следующая запись: «Иммануил Кант, Старший ординарный профессор логики и метафизики факультета философии: „я не читал лекций из-за возраста и недомогания“». Запись за лето 1797 года гласила: «не мог читать лекции из-за возраста и слабости», а за зиму 1797–1798 годов: «не читал лекции из-за возраста и болезни»[1508]. Эти заметки, написанные самим Кантом, показывают – по крайней мере косвенно, – что он больше не мог преподавать начиная с лета 1796 года, когда ему пришлось прекратить свои лекции. Это был тот самый период, когда Яхман заметил у него первые признаки умственной слабости. В тот год Кант также должен был исполнять обязанности ректора университета, однако отказался[1509].

Его повседневная жизнь шла своим чередом – вероятно, даже более размеренно, чем когда-либо. Больше не обязанный читать лекции, не посещая ни одного заседания университетского сената, Кант жил теперь гораздо более замкнуто, чем когда-либо прежде. Он по-прежнему вставал в пять утра, пил чай, курил трубку, «а затем садился за рабочий стол и сидел за ним почти до часа дня». Если верить его собственным жалобам, он не мог работать все это время, так как долгое интеллектуальное напряжение давалось ему с трудом. После работы он переодевался к обеду. Обед длился с часа до трех, часто дольше, обычно он приглашал двоих гостей. Сразу после обеда Кант отправлялся на ежедневную часовую прогулку. В плохую погоду его сопровождал слуга Лампе. Вернувшись, Кант занимался домашними делами, читал газеты и журналы. Прежде чем лечь спать в десять вечера, он размышлял о своих трудах, делая заметки на клочках бумаги[1510].

Большинство его друзей либо умерли, либо вот-вот умрут. 23 апреля 1796 года Гиппель, один из самых частых его гостей на обеде и самый близкий и яркий из оставшихся в живых друзей, внезапно скончался после непродолжительной болезни[1511]. Ему было всего пятьдесят пять лет. Его смерть вызвала ряд вопросов. Он был весьма уважаемым общественным деятелем, но у него было две жизни, а знали только об одной. Почти никто не знал, что он опубликовал огромное количество книг анонимно. Он признался лишь некоторым своим друзьям, что был автором некоторых из этих книг. Только Шеффнер знал их все. Подозрения, конечно, были. Так, Гаман иногда был близок в своих догадках, да и другие тоже. Шеффнеру часто приходилось лгать, и он чувствовал себя скомпрометированным. Некоторые из книг Гиппеля имели большой успех во всей Германии. Он был бы знаменит, если бы признал свое авторство, но он этого не сделал. Одной из причин, вероятно, было то, что он боялся скомпрометировать свою карьеру высокого правительственного чиновника, если бы король и его министры в Берлине знали, что он страдает от «демонической поэзии» и не тратит все силы на служение правительству[1512].

Гиппель не смог избавиться от «хаоса бумаг», составлявшего его литературное наследие. Там были сотни страниц с заметками, наблюдениями и цитатами, компрометирующими обрывками информации и нелестными набросками о характерах его друзей[1513]. Друзья рассердились, сочтя, что эти бумаги ставили под сомнение характер Гиппеля. Он оставил большую по тем временам сумму в 140000 талеров. Как это можно объяснить, если не алчностью?[1514] Его скрытная натура и литературная эксплуатация дружбы перешли все границы с точки зрения почти всех его друзей.

Как если бы этого было недостаточно, обнаружилось и то, что он был большим гедонистом (Wohllüstling) и участвовал в разного рода сексуальных эскападах. Например, он нередко заставлял слуг бить его мокрыми полотенцами[1515]. Шеффнер, чьи «непристойные» стихи еще не канули в лету, счел необходимым отгородиться от Гиппеля, объясняя, почему он ничего не подозревал о сексуальных наклонностях Гиппеля или других его недостатках. Он, то есть Шеффнер, жил далеко, ничего не знал о его молодости и смотрел на него исключительно как на начальника. Со своей стороны, Гиппель сделал все, чтобы замести любые следы, которые могли бы позволить Шеффнеру сделать выводы о «его образе мыслей и действий». Он не был самолюбив и едва ли когда-либо выказывал свои недостатки. «Я никогда не находил в его доме никаких свидетельств его склонности удовлетворять свои половые потребности»[1516]. То, что Гиппель не мог быть его другом «в том смысле, в каком он уверял меня в своей дружбе, стало ясно только после того, как я увидел доказательства после его смерти и мне рассказали другие»[1517]. Гиппель разочаровал своих друзей. Он был меркантильным, лживым, скупым и помешанным на сексе[1518]. Усугубляло эти недостатки в глазах многих друзей то, что он так долго успешно скрывал их.

Пока Гиппель болел, Кант каждый день справлялся о его здоровье, но не навещал его. В день, когда старый друг умер, Кант сказал: «Это действительно печально для тех, кто близок к покойному, но пусть мертвые хоронят своих мертвецов», тем самым прервав любой дальнейший разговор о Гиппеле[1519]. Кант не принадлежал к числу тех, кто поносил Гиппеля, он продолжал называть его «близким» и «любимым» другом. Можно не сомневаться, что он всегда гораздо лучше осознавал сложную, даже противоречивую природу этого человека, который был столь же успешен в погоне за мирским успехом, как и в своей тайной карьере «бумагомарателя».

Гиппель всю жизнь оставался пиетистом, писал гимны, которые до сих пор можно найти в Gesangbuch протестантских церквей в Германии, но он также был масоном, придерживавшимся принципов Просвещения, и скептически настроенным автором сатир и комедий в стиле Стерна. В декабре 1793 года он писал Канту:

Как я тоскую по Вашему ученому обществу, которое, как Вы сами знаете, дает мне больше, чем все, что может дать Кёнигсберг, – этого я не смею Вам сказать, Вы и сами знаете, насколько глубоко я Вас почитаю. <…> Пока я болел, мне читали «Религию в пределах только разума». Поистине, бессмертное имя Иммануила Канта может без сомнений быть предпослано этой работе, которая способна принести и принесет так много пользы [1520].

Хотя Гиппель был верующим в том смысле, в котором Кант не был, он не видел в этой работе той опасности, которую видели в ней многие другие государственные деятели. Яхман попросил Канта в 1794 году использовать свое влияние на Гиппеля, «которого Вы можете убедить в чем угодно», чтобы добыть ему должность в Кёнигсберге. У Яхмана были основания полагать, что Кант действительно имел такого рода влияние на Гиппеля, поскольку он получил стипендию благодаря вмешательству Канта[1521].

Большая часть споров вокруг Гиппеля сосредоточилась на публикации его «Жизненных судеб по восходящей линии» (Lebensläufe nach aufsteigender Linie). В первом томе он активно пользовался записями лекций Канта по антропологии и метафизике. Вскоре после смерти Гиппеля некий Г. Флемминг в Гёттингене обещал доказать на основании сходства книги с опубликованными сочинениями Канта, что именно Кант – автор анонимных Lebensläufe, а также еще двух книг[1522]. Несколько позже Иоганн Адам Бергк ослабил это утверждение, выдвинув версию, что Кант написал только философские части книги. Кант понял, что надо ответить. В конце того же года он написал «Заявление об авторстве Гиппеля», указав, что не был ни автором, ни соавтором книги[1523]. Сходство между текстом Гиппеля и его собственными сочинениями объяснялось тем, что Гиппель пользовался записями, сделанными его учениками. Это не означало, что Гиппель занимается плагиатом. Лекции Канта – общественный товар, и любой, кто находит их полезными, может пользоваться ими так, как посчитает нужным. «Поэтому мой друг, который никогда отдельно не занимался философией, мог воспользоваться этими подручными материалами, так сказать, как пряностью, чтобы добавить вкуса для читателей, без требования дать отчет, раздобыл ли он их из соседского сада или из Индии»[1524].

Кант знал, что Гиппель был автором Lebensläufe, почти сразу после публикации книги, хотя в черновике своего заявления он утверждает, что никогда не затрагивал тему этих книг в разговорах или письменно, – но это потому, что он был чуток к нуждам Гиппеля. Поскольку Гиппель никогда ничего не говорил ему о книгах, и поскольку он считал, что того, кто хочет остаться инкогнито, в приличном обществе не нужно принуждать раскрывать себя, он уважал желания Гиппеля. Он знал, сколько его собственных мыслей вошло в Lebensläufe и в книгу «О браке», еще до того, как Гиппель их опубликовал. Гиппель был его «бывшим студентом, позже добродушным знакомым, а последние десять лет и близким (vertrauter) другом», и он не хотел причинить ему вреда. С другой стороны, однако, он не хотел казаться соавтором в литературном творчестве Гиппеля[1525].

Гиппель использовал в Lebensläufe утверждение Канта, что «при чтении книги необходимо выискивать душу книги и пытаться постичь идею автора; только тогда мы узнаем книгу полностью». Это значит, что важна не столько личность автора, сколько то, что он намеревался сказать. Идея автора, составляющая душу книги, – это чья-то идея, и их нельзя полностью разделить. Можно не сомневаться, что Кант лучше понимал идею книги и личность автора, чем он выказывал Гиппелю. Можно не сомневаться и в том, что Гиппель очень хорошо знал, что Кант имеет довольно хорошее представление не только о книгах, которые он опубликовал анонимно, но и о том, кто их автор. То, что ни Кант, ни Гиппель не считали это препятствием для дружбы, может быть, и замечательно, но еще более замечательным был характер их бесед на темы, которые Гиппель обсуждал в своих работах. Остроумие и ирония, свойственные этим беседам, вероятно, только усиливались от того факта, что некоторые из их общих друзей тоже так или иначе знали о некоторых сложностях гиппелевского положения. Сам Гиппель утверждал, что «устное изложение раскрывает образ мысли», что письмо – чистая имитация речи и что «все, что столь же велико, как наше искусство, должно быть сказано»[1526]. Конечно, дело было не только в том, что говорилось, но и в том, кто это говорил и как.

Шеффнер знал обо всем этом, и Пёршке и Йенш тоже, но ранние биографы Канта либо упустили это, либо это была одна из тех граней его жизни, о которых они предпочитали не упоминать. В конце концов, Гиппель был для них персоной нон грата, по крайней мере после смерти. Если их смущал тот факт, что Кант продолжал его чтить, то его тесная дружба с Гиппелем в 1786–1796 годах, возможно, смущала еще больше. Со своей стороны, Кант не просто потерял еще одного друга в лице Гиппеля, но и важнейшую составляющую своей общественной и интеллектуальной жизни.

Летом 1797 года известный анатом и хирург Фридрих Теодор Меккель (1756–1803) посетил Кёнигсберг и остановился у Канта. Он обнаружил, что ум Канта настолько слаб, что неразумно ожидать, что тот отныне внесет что-то новое и оригинальное в философские дебаты, и он высказался об этом публично. Пёршке встал на защиту Канта, написав Фихте в июле 1798 года, что Канта, возможно, и одолевают слабости, вызванные старостью, но это не означает, что «ум Канта уже мертв. Конечно, он больше не может подолгу сосредоточенно мыслить; теперь он живет в основном за счет богатого запаса своей памяти, но даже сейчас он часто придумывает исключительные комбинации и проекты»[1527]. Это не означает и того, что Канта уже не слишком интересовало, как обсуждают его философию другие. Он с горечью жаловался на Фихте. В самом деле, нельзя было упомянуть Фихте и его школу без того, чтобы Кант не разозлился. С другой стороны, «он просто не принимал Рейнгольда всерьез». Его суждение о Гердере было почти таким же страстным, как и осуждение Фихте: Гердер «хотел быть диктатором и любил заводить апостолов»[1528]. Также он «не был полностью доволен своим комментатором Беком», предпочитая комментаторов, которые «строже придерживались» его мысли[1529]. Когда его однажды спросили, почему он никогда не говорил о Рейнгольде ничего плохого, он ответил: «Рейнгольд сделал мне слишком много хорошего, чтобы я мог сердиться на него»[1530]. Имя «Фихте», с другой стороны, даже звучало подозрительно: «Фихте» (Fichte) означало «ель», а плохие доказательства иногда назывались «еловыми». Кроме того, «увести кого-то за ели» означало обмануть [1531] . Некоторые из знакомых Канта были согласны с этим. Так, Боровский считал, что «этот человек правда был крайне неблагодарен» по отношению к старому философу[1532]. Другие, например Пёршке, встали на сторону Фихте. Канта также задевали нападки Николаи, и он заявил, что они с Эберхардом просто «не хотели понять его систему»[1533].

Хотя сам Кант больше не был прежним великим собеседником, у него, по-видимому, все еще случались просветления. Летом 1798 года богослов Иоганн Фридрих Абегг (1765–1840) посетил Кёнигсберг во время путешествия, которое привело его в большинство важных культурных центров Германии. Он вел подробные записи, и из них мы можем получить некоторое представление о том, насколько разнились мнения о Канте в Кёнигсберге (и в других местах) в то время. Герц, которого Абегг посетил в Берлине, восхвалял характер Канта, эксплицитно противопоставляя его «кантианцам», – из которых не вышло ни одного достойного человека[1534]. Все друзья, знакомые и студенты Канта в Кёнигсберге, казалось, были согласны с этим суждением, но некоторые говорили, что он плохо воспринимает критику. Другие, например Пёршке, отмечали, что Канту не хватало доброжелательности или желания помочь. Шеффнер критиковал Канта за то, что тот был недостаточно великодушен в своем заявлении о Гиппеле. Зачем он сказал о конспектах лекций, которыми воспользовался Гиппель? Разве он не мог просто сказать, что Гиппель его друг?[1535] Бок тоже считал, что Кант создал впечатление того, что Гиппель украл его идеи, что он «бесчувственный» человек, которому «нельзя позволять говорить о дружбе и любви»[1536]. Дойч подчеркивал, что Кант был близким другом Гиппеля, «если кого-то вообще можно было назвать другом Гиппеля»[1537]. Гиппель и Кант были «великолепным развлечением»[1538].

Боровскому не нравилась философия Канта[1539]. Пёршке предпочитал Фихте и утверждал, что «Кант больше не читает собственные труды; не сразу понимает, что он написал раньше… [и] его слабость заключается в том, что он повторяет все, что ему говорят»[1540]. Любопытный старик – сплетник. Краус и Кант все еще находились в ссоре. Они больше не виделись, и когда им приходилось сидеть в компании за одним столом, они старались сесть подальше друг от друга[1541]. У Крауса, которого Фридлендер называл немецким Бейлем, «был не самый лучший характер; он подло себя вел по отношению к Канту»[1542]. Краус утверждал, что Гаман считает, что Бог вдохновил Спинозу на его труды[1543]. Кант на самом деле не верил в Бога[1544]. Рейнгольд сделал далеко идущие выводы из вопроса о том, на что мы можем надеяться, но Кант на самом деле считал: «Ничему не верь, ни на что не надейся! Исполняй здесь свой долг, вот как должен звучать ответ на кантовском языке»[1545].

Рассказы Абегга также дают некоторое представление о темах разговора за обеденным столом Канта. Очень мало разговаривали о философии вообще, не очень много о готовящихся в то время кантовских публикациях («Антропологии» и «Споре факультетов»). Велись некоторые разговоры о науке (например, минералогии и физиогномике), но больше о людях в Кёнигсберге и других местах (например, о Гамане, Герце, Гиппеле, Рейсе, Шмальце, Штарке и Фихте). О последнем говорили, что он усыновил в Кёнигсберге незаконнорожденного ребенка. Много говорили о повседневной жизни (о чае, курении трубки, о табаке, вине и угле), но большая часть разговоров касалась политики[1546] . Канта интересовали большинство актуальных политических идей и событий; и обо всех у него были четкие представления. Критически обсуждались Франция, Россия и Англия. Гражданское положение евреев и отношения между сословиями интересовали Канта не меньше, чем вопрос о том, нужен ли король. Шульц, его комментатор, занимал по последнему вопросу более радикальную позицию, чем сам Кант, но Кант при этом в высшей степени симпатизировал Французской революции. Так, Йенш заметил: «„Мы видим. бесчисленные последствия крестовых походов, Реформации и т. д., и что они по сравнению с тем, что мы видим сейчас? Какие последствия будут иметь эти события?“ Кант ответил: „Великие, бесконечно великие и благотворные“»[1547].

Когда Абегг передал привет от Герца, Кант сказал: «О, это человек с добрыми намерениями, который шлет привет при всяком удобном случае», и он был «очень» рад, что Герц здоров. «Вот почему мне иногда нравится, когда кто-то приезжает в Кёнигсберг, ведь он может рассказать мне такие вещи из первых рук»[1548]. Браль признался тогда, что Кант «всей душой любил французское начинание», что он «не верил в Бога, хотя и постулировал его существование», и что он не боялся смерти[1549]. «Имя проповедника, который обедал со мной у Канта, Зоммер, и он особенно хорошо разбирается в химии. – Когда речь зашла о чае, Кант сказал, что выпивает по две чашки в день. „И вы по-прежнему курите трубку с табаком?“ – спросил Зоммер. Кант ответил: „Да, это мое самое любимое время. Тогда я еще расслаблен, и стараюсь постепенно собраться, и в конце концов становится ясно, как я проведу день“». Что он скажет о книгах других философов, таких как Христиан Готлиб Зелле (1748–1800)? «То же самое, что и Гаман, когда он читал сочинения Штарка о масонстве: от них у меня урчит в животе! – Штарк хотел ни много ни мало стать главой всех масонов. Тогда масонство использовалось для самых разных целей. Теперь это, кажется, всего лишь способ провести время и игра»[1550].

Шеффнер сказал: «Кант был восхитителен в обществе, и в некоторые часы он все еще таков. Интересно то, что как только он берется за перо, он может писать связно и с прежней силой, но уже не так долго. Как было бы хорошо, если бы у него был лучший стиль». Боровский ответил: «Слова – это лишь одежда», но Шеффнер добавил: «Одежда красит человека». Боровский, кажется, не очень любит философию Канта[1551].

Несмотря на то что Кант уже не посещал заседания академического сената, он все еще был его членом. Готхильф Христиан Реккард (1735–1798), богослов, находился, по сути, в таком же положении. Слишком старый, чтобы ходить на собрания, он все еще не ушел в отставку. Членство в сенате не было чем-то пустяковым хотя бы потому, что его члены получали определенные выплаты из фондов, связанных с университетом[1552]. В июне 1798 года несколько младших членов сочли необходимым пополнить ряды сената, позволив следующим двум профессорам войти в состав сената в качестве адъюнктов. Кант считал, что такое поведение равносильно нарушению его прав. Соответственно, он публично заявил свой протест в июле 1798 года. Ни он, ни Реккард не отказались от права голоса, не появляясь на собраниях. Все привилегии, связанные с этой должностью, по-прежнему принадлежали им по праву. Этот вопрос довел до сведения короля университетский чиновник Хольцхауэр. Король встал на сторону Канта и Реккарда, «которые много лет служили академии со славой и пользой, и которые, как мы верим, продолжат это делать, насколько им позволят их способности». Реккард умер в том же году. Кант оставался членом сената еще три года.

Завершение: «Собирать свои вещи»

Гёшен писал своему сыну 2 февраля 1797 года, что Кант не читает лекций и больше не будет их читать. «Он намерен провести остаток своей жизни, упорядочивая свои бумаги, и отдать свое литературное наследие издателям. Тем, кто спрашивал о его трудах три года назад, он уже отвечал: „Что бы это могло быть? Sar-cinas völligere. Это все, о чем я могу сейчас думать“»[1553]. Кант планировал «собирать свои вещи», по крайней мере с этого времени. Он уже не ждал от себя многого. В 1794–1796 годах он почти ничего не публиковал. Больше будет опубликовано в 1797 и 1798 годах, но эти книги в основном были результатом «упорядочивания бумаг». Много раньше он задумал «Метафизические начала учения о праве» (1797) и «Метафизические начала учения о добродетели» (1797) и долго работал над ними. Тем не менее большая часть содержащегося в них материала – это материал лекций, а в них мало нового[1554]. «Спор факультетов» (1798) состоял из трех статей. Одна была написана в 1794 году, вторая – после октября 1795 года, а третья – в 1796–1797 годах. «Антропология с прагматической точки зрения» (1798) полностью основана на лекционных записях. Помимо упорядочения бумаг, он написал несколько коротких статей и открытых писем, продиктованных временем и обстоятельствами. В его публикациях не содержалось свежих идей, они были весьма предсказуемы и полностью подтверждали наблюдение Яхмана, что Кант уже не был самим собой, но время от времени приближался к прежним своим способностям. Перестав читать лекции, он мог уделять больше времени литературным занятиям, но не открывал новых горизонтов. Здоровье подводило. Никогда не обладая крепким здоровьем, за которое его часто хвалили «давно умершие друзья», он теперь определял «здоровье» как время, когда он и не страдал бессонницей, и не спал более чем на два часа дольше, чем обычно, пока мог есть и ходить[1555].

В мае 1796 года Кант опубликовал одну из последних статей в Berlinische Monatsschrift. Она была озаглавлена «О вельможном тоне, недавно возникшем в философии» и, казалось, была направлена против «Писем Платона вкупе с историческим введением и примечаниями» Иоганна Георга Шлоссера (1739–1799), вышедших в 1795 году. Шлоссер, муж сестры Гёте Корнелии, был правительственным чиновником в Бадене, но ушел в отставку и теперь занимался более философскими вопросами. Не питая особой любви к теориям Просвещения, он был одним из самых откровенных критиков школьных реформ Базедова, например[1556]. Он был убежден, что большинству детей не нужно знать о «высших» вещах, они должны привыкать к постоянной работе. Шлоссер также разработал своеобразную разновидность платоновского мистицизма, утверждавшую, что истинное знание основывается не на дедуктивных рассуждениях, а на созерцании. Во многих отношениях этот взгляд был просто еще одним выражением Gefühlsphilosophie, или философии чувства, популярной в определенных кругах. Шлоссеру были близки философские идеи Якоби и Франца Гемстергейса (1721–1790), но его мистицизм был также вполне совместим с розенкрейцерством, которое Фридрих Вильгельм II и Вёльнер предписали как лекарство против философии Просвещения.

Кант критиковал эту точку зрения в своем все еще не опубликованном сочинении «Спор факультетов», а в письме Штейдлину, где он отказывался от публикации, писал, что ироническое отношение того рода, на которое способен Лихтенберг, пожалуй, лучший способ противостоять такому обскурантизму. Ирония в его нападках на «вельможную» философию Шлоссера заключалась в том, что тем самым он также нападал на «Его Величество» в Берлине.

Кант называет «вельможной» любую философию, которая не развивает методично и медленно свои идеи, а является провидческой и основана на том, что можно назвать интеллектуальным созерцанием. Ее девиз: «Итак, да здравствует философия чувства, подводящая нас прямо к сути дела! Долой мудрствование понятиями!» Эта «новейшая немецкая мудрость», противопоставленная требованию «определенных форм», то есть критической философии, обещает «ощутимые тайны»[1557]. Кант отмахивается от «новейших обладателей» тайных философских истин точно так же, как от аскетов, алхимиков и масонов[1558].

Кант ни разу не упоминает имени Шлоссера, но приводит цитаты из его примечаний к письмам Платона. Шлоссер вполне обоснованно почувствовал себя оскорбленным и написал в 1796 году ответ под названием «Послание молодому человеку, который намеревается изучать критическую философию», где утверждал, что Кант разрушает христианство и при этом губит жизни многих. Он даже говорил, что Канту нельзя позволить оставаться на посту, тем самым поощряя консервативные силы в Берлине предпринимать больше усилий.

Кант ответил на эти нападки в «Благой вести о близком заключении договора о вечном мире в философии»[1559]: Шлоссер, желая «отдохнуть от принудительного подчинения власти законоуправления в небездеятельном досуге», неожиданно вступает «на боевой рубеж метафизики, где торгашеского ожесточения больше, чем в той сфере, которую он только что покинул»[1560]. Пересказав основные положения собственной философии, Кант показывает, что шлоссеровская критика критической философии основана на ошибках и что Шлоссер путается; он не знает и не может знать, о чем говорит. Либо он просто несведущ, либо притворяется, но тогда он лжет. В заключение Кант утверждает, что если бы те, кто занимается философскими вопросами, были по-настоящему честны с самими собой и другими, в философии воцарился бы мир.

Этот спор со Шлоссером был, конечно, еще и спором о религии и ее отношении к философии, но Кант очень старался не переносить его на религиозную арену. Связанный словом, он не мог открыто говорить о религиозных проблемах, но делал все возможное, чтобы показать слабость этого философа созерцания и мистической веры, надеясь, что эту критику Шлоссера и его «вельможного» мистицизма в философии признают в Берлине за то, чем она была: критикой розенкрейцерского мистицизма Фридриха Вильгельма II и его министров.

«Метафизические начала учения о праве» и «Метафизические начала учения о добродетели» были связаны друг с другом и были снова изданы как одна книга в 1797 году под названием «Метафизика нравов». Второе издание обеих частей вышло уже в 1798 году. К нему Кант добавил «Приложение», в котором ответил на возражения из рецензии 1797 года в Göttingische gelehrte Anzeigen. В этой книге Кант исполняет обещание представить «всю систему» человеческих обязанностей, планы написать которую восходят по меньшей мере к 1767 году. Канту потребовалось гораздо больше времени, чем он ожидал, чтобы выявить все критические предпосылки такой системы. Наконец, в возрасте семидесяти четырех лет, собирая все воедино, он представил публике эту работу, которая была более всеобъемлющей, чем планировалось, предлагая не только теорию всех этических обязанностей, но и взгляды на философию права. Однако по сравнению с «Основаниями» и второй «Критикой» «Метафизика нравов» вызывает разочарование. В ней нет революционной силы и новизны двух предыдущих работ. В действительности она читается как компиляция старых лекционных записей, каковой она и является. Учитывая слабость Канта и то, как сложно ему было ее писать, не удивительно, что многое в работе остается недосказанным, а часть текста искажена[1561]. У Канта просто не было сил, чтобы удовлетворительно собрать воедино различные нити аргументации, не говоря уже о том, чтобы отшлифовать работу. В самом деле, ему сложно было даже проконтролировать печать книги. Это, конечно, не значит, что работа не представляет интереса или неважна. Идеи, изложенные в ней Кантом, восходят к его самым плодотворным годам. Она важна для понимания не только его моральной философии, но и его политической мысли. Это действительно настоящий tour de force. В то же время, если эта работа «предъявляет к читателям требования, кажущиеся чрезмерными даже по кантовским меркам», то ее создание потребовало от Канта еще большего[1562].

Аргументация работы основана на различии между обязанностями справедливости и обязанностями добродетели, или между юридическими и этическими обязанностями. Кант утверждает, что законы, которые свободно принимают такие рациональные агенты, как мы, основываются на этих двух типах обязанностей. Грубо говоря, «Метафизические начала учения о праве» касаются первых, «Метафизические начала учения о добродетели» – вторых. И то и другое имеет отношение к законодательству, но двух типов: политическому и личному. Юридическое законодательство занимается тем, что требуется или разрешается во внешнем смысле, в то время как этическое законодательство – это, по Канту, «внутреннее законодательство». Поскольку оба вида законодательства порождают законы, которые разумные существа должны быть в состоянии принять свободно, то для Канта существует и два вида свободы: внешняя и внутренняя. Соответственно, юридические законы – это законы внешней свободы, а этические – законы внутренней. Этические законы в конечном счете важнее. Они предписаны категорическим императивом и являются выражением нашего автономного разума. Юридические обязанности, связанные с действиями, которые нас могут заставить совершать другие, оказываются лишь опосредованно этическими. Юридические законы и обязанности связаны с правами других лиц, и хотя нам следует делать то, что другие могут требовать от нас по праву, мы не обязаны совершать такие действия из моральных побуждений.

Однако не все внешние законы созданы одинаковыми. Есть просто положительные законы, то есть законы, принятые определенным государством или другим политическим органом, а есть другие, «обязывающие естественные законы», или законы, которые можно вывести из категорического императива. Только последние являются юридическими.

Внешняя свобода – это отсутствие внешних ограничений, или ограничений со стороны других агентов. Она никогда не может быть неограниченной, ее обязательно нужно понимать как ограниченную законными интересами других. Поэтому Кант формулирует следующий всеобщий принцип права, который гласит: «Прав любой поступок, который или согласно максиме которого свобода произволения каждого совместима со свободой каждого в соответствии со всеобщим законом»[1563]. Это порождает всеобщий правовой закон, который повелевает нам поступать внешне так, чтобы наш свободный выбор был «совместим со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом»[1564]. Однако сам по себе этот закон не должен служить стимулом к действию; он призван напоминать нам о границах наших свободных действий.

Юридические обязанности, или обязанности права, у Канта делятся на две части. Существуют частные (или естественные) права и публичные (или гражданские) права. Безусловно, большая часть учения о праве касается частных прав. Кант рассуждает в отдельных главах «о способе иметь нечто внешнее как свое» (глава первая), «о способе приобретения чего-то внешнего» (глава вторая) и «о субъективно обусловленном приобретении на основе решения органов правосудия» (глава третья). В первой главе Кант пытается объяснить и обосновать правовое понятие владения. Чтобы понять его точку зрения, необходимо понять разницу между простым физическим обладанием и законным владением, центральную для римского права (и почти отсутствующую в общем праве)[1565]. Согласно этой концепции, обладание и владение радикально отличаются. Я могу физически обладать чем-то, не владея им, и я могу владеть чем-то, не обладая. Так, если я одолжу вам свою машину, вы ею обладаете, но она все еще принадлежит мне. Можно обладать чем-то по праву, но можно обладать этим, и не имея на это права. Так, если вы скроетесь с автомобилем и не вернете его, вы будете все еще им обладать, но у вас больше не будет на него прав. Именно владелец имеет право обладания, и только владелец может передать это право или отказаться от него.

Вопрос Канта заключается в том, как возможно владение изначально? Или: какие условия делают его возможным? Краткий ответ Канта: «постулат практического разума»[1566]. Вопрос в том, что это значит? Его аргументы в пользу этого утверждения трудны для понимания, но если говорить грубо, то идея, по-видимому, состоит просто в том, что понятие владения нельзя свести к простому физическому обладанию и что оно предполагает моральные законы. Владение, в отличие от обладания, имеет моральную составляющую. Эта составляющая не является прямым следствием моральных законов; скорее это постулат, почти как Бог и бессмертие. Это также означает, что владение не есть нечто, что может быть доказано напрямую, но лишь нечто, что должно быть предположено, чтобы мораль была возможной. Мы должны предполагать, что существует не только эмпирическое (или физическое) владение, но и нечто вроде «умопостигаемого владения», то есть законное владение без физического обладания. «Итак, рассматривать и трактовать всякий предмет моего произволения как объективно возможное мое и твое – это априорное предположение практического разума»[1567]. Эта идея умопостигаемого владения является для Канта также конечным объяснением возможности внешнего владения, но это объяснение показывает только его возможность как частного права в естественном состоянии, а не как оно функционирует в действительности. Чтобы понять последнее, следует добавить необходимость гражданского общества. Собственность, может, и предшествует правительству, но правительство обеспечивает ее безопасность, ибо только в правовом состоянии или в состоянии, управляемом публичным правом, действительно возможно внешнее владение.

Выяснив, как возможно владение, Кант далее объясняет, как мы можем прийти к собственным вещам. Сначала он рассматривает права собственности, затем договорные права, и наконец – что, пожалуй, интереснее всего, – то, как мы можем приобрести право владения лицом «как вещью». Поскольку он довольно прямолинейно излагает имущественные и договорные права, я скажу только кое-что о «вещно-личном» праве. Что Кант здесь имеет в виду, очевидно – по крайней мере, по большей части. Он говорит о браке, о родительстве и об отношении хозяина дома и прислуги: «Мужчина приобретает женщину, чета приобретает детей, а семья – прислугу». То, что эти отношения надо рассматривать в терминах «приобретения», нам далеко не очевидно, но для Канта это было так. Однако чтобы действительно понять, что Кант имеет в виду, нам снова надо обратиться к тому, что было очевидно для Канта и уже не очевидно для нас, а именно к разнице между обладанием и владением. Когда мужчина приобретает женщину, или «женщина приобретает мужчину» (эта фраза тоже встречается), он или она получают не владение чем-либо, а скорее обладание некоторыми вещами, но не другими. Кант считает, что человеком вообще нельзя владеть. В крайнем случае одному лицу может быть предоставлено физическое обладание другим лицом. В случае брака муж и жена обладают друг другом или, точнее, половыми органами друг друга, и притом для наслаждения, а не для продолжения рода. Кант считает, что поскольку каждый партнер предоставляет другому партнеру равное право на самого себя, то не происходит нарушения личных прав ни одного из партнеров. Оба остаются свободными в самом важном смысле, и ни один не относится к другому просто как к вещи. Кроме того, Кант считает, что половые отношения вне брака неизбежно ведут к отношению к другому человеку просто как к вещи.

Муж и жена обязаны относиться друг к другу как к существам с моральными целями. Аналогичные соображения справедливы и для детей. Родители владеют ими «вещным способом». У детей нет никаких обязанностей по отношению к родителям. Они лишь имеют право на определенное обращение. Они всегда свободны. Слуги, напротив, являются частью домашнего хозяйства только по договору. При этом их использование (Gebrauch) не может стать их истрачиванием (Verbrauch), или исчерпанием их сил[1568]. В других отношениях они больше похожи на детей. Многое из этого, конечно, по сегодняшним меркам покажется странным, и все же в контексте Пруссии XVIII века это действительно довольно «прогрессивный подход»[1569]. Обязанности женщины не подчинены явным образом обязанностям мужчины. Между ними существует взаимное признание. Роль жены не исчерпывается продолжением рода. Она управляет домашним хозяйством вместе с мужем, и хотя ее роль ограничена домашним хозяйством, эта роль, возможно, важнее, чем любая общественная роль, которую исполняет муж.

Вслед за разделом «О вещно-личном праве» Кант обсуждает приобретение, которое зависит от публичных органов правосудия, а именно: договоры, связанные с подарками, ссудой, возвращением чего-то утраченного, «приобретением гарантии благодаря присяге», а также «переход от моего и твоего в естественном состоянии к моему и твоему в правовом состоянии вообще». В этом разделе Кант наконец разъясняет то, что он ранее лишь постулировал, а именно переход от частного права собственности в естественном состоянии к публичному праву в гражданском обществе[1570].

Вторая часть учения о праве касается публичного права и содержит разделы о «государственном праве», «международном праве» и космополитическом праве, или праве гражданина мира. Эта часть, кажется, больше относится к тому, что сегодня можно было бы назвать политической философией. Она прочно укоренена в традиции Гоббса, Локка и следующих за ними мыслителей. Главная задача Канта – показать, что преодоление естественного состояния никоим образом не произвольно. Хотя он не так много говорит о естественном состоянии, ясно, что оно для него имеет статус рациональной идеи. Он не хотел, чтобы оно зависело от антропологических элементов, например, от утверждения, что люди по природе эгоистичны и лишены малейшего сочувствия. Считаем ли мы его точку зрения обоснованной или нет, Кант, как и многие политические теоретики после него, выводит «легитимное правительство из первоначального договора между свободными лицами»[1571]. Посредством правительства правовое состояние заменяет постоянно могущую вспыхнуть войну миром. Правовое состояние характеризуется двумя вещами: 1) правительство определяет законность, и 2) правительство должно править по всеобщему закону. «Законодательная власть может принадлежать только единой воле народа» или первоначальному договору[1572]. Эта идея первоначального договора или volonté general (объединенной воли народа) имеет для Канта нормативную силу. Так, Кант отвергает на его основе особые привилегии дворянства[1573]. Как ни странно, он не считает, что это означает, например, что каждый имеет право голоса. Тот, кто «вынужден поддерживать свое существование (питание и защиту) не собственным занятием, а по распоряжению других (за исключением распоряжения со стороны государства)», лишен того, что он называет «гражданской личностью», и поэтому не должен голосовать. Женщин, несовершеннолетних и слуг следует исключить из объединенной воли народа. Лампе фактически не идет в счет, как и любой, кто живет наемным трудом. В то же время независимые торговцы, как, например, отец Канта, обладают гражданской личностью[1574].

Одна из самых спорных частей теории Канта – утверждение, что граждане не имеют права бунтовать против несправедливого правительства. Конечно, он считает, что у нас есть «неотъемлемые права», но это не значит, что активное сопротивление дозволено. Оправдано только «негативное сопротивление», «то есть народу (в парламенте) разрешается иногда не уступать требованиям исполнительной власти». Можно усомниться в том, что его собственное поведение в деле цензуры равносильно такому сопротивлению, ибо он считает, что такое негативное сопротивление – удел скорее парламентских представителей, чем частных граждан. Несмотря на свой большой энтузиазм в отношении Американской и Французской революций, Кант, кажется, не может заставить себя публично признать легитимность революции. Возможно, он просто слишком боялся иррациональных сил, которые революция могла высвободить (и действительно высвобождала).

Взгляды Канта на отношения между государствами основываются на тех же рациональных принципах публичного права, что и взгляды на внутреннее устройство государства. Он выступает за союз или лигу наций, которая преодолела бы состояние войны в международной политике. «Право сильного» нужно заменить идеей разума – идеей мирной «общности всех народов земли без исключения»[1575]. Это для него не просто филантропический идеал, а «правовой принцип», что для Канта означает, среди прочего, что заселение европейцами вновь открытых земель должно происходить «не с помощью силы, а по договору»[1576].

«Метафизические начала учения о добродетели» делятся на две основные части: длинная часть посвящена этическим началам, а короткая – методам добродетели. Эта вторая короткая часть обсуждает обучение этике и то, что Кант называет «этической аскетикой». Он считает, что этике следует учить не догматически (когда говорит только учитель) и не путем диалога (когда и спрашивают, и отвечают друг другу), а при помощи катехизиса (когда учитель спрашивает, а ученик отвечает, и при этом учитель помогает, если ученик не знает ответа). Это должен быть моральный катехизис, а не религиозный. В самом деле, Кант настаивает, что обучение моральным обязанностям должно предшествовать обучению религиозным доктринам. Кантовская идея этической аскетики восходит к древним упражнениям в добродетели. Подобно стоикам и эпикурейцам, Кант считает, что добродетели нужно практиковать, чтобы они закрепились. По Канту, наказание не имеет места в нравственном наставлении. В конечном счете, мы сами должны приучать себя быть нравственными.

«Этическое учение о началах» следует привычному разделению между обязанностями по отношению к себе и обязанностями по отношению к другим. Некоторые из этих добродетелей совершенны, то есть они предписывают именно то, что мы должны делать; другие несовершенны, то есть оставляют на наше усмотрение, сколь многое мы должны сделать. Примером несовершенного долга перед самим собой является долг самоулучшения или самосовершенствования. Мы все должны работать над тем, чтобы улучшить себя, но вовсе не ясно, насколько далеко нам следует заходить в этом улучшении. Любопытно, что этот долг самосовершенствования существует, согласно Канту, в двух вариантах, а именно: долг улучшать наше «природное» совершенство и долг улучшать наше моральное совершенство. Мы должны стараться делать все из правильных побуждений, или стремиться к «святости», и мы должны исполнять все свои обязанности, то есть стремиться к совершенству. Кант уверяет, что и то, и другое – лишь несовершенные обязанности:

Глубины человеческого сердца непостижимы. Кто знает достоверно, целиком ли из представления о законе происходят мотивы соблюдения долга, когда они чувствуются сердцем, или этому содействуют многие другие, чувственные побуждения, которые имеют в виду выгоду, а при других обстоятельствах могли служить и пороку?.. (объективно) существует, правда, лишь одна добродетель (как нравственная твердость максим); в действительности (субъективно), однако, существует множество добродетелей разного качества. Сумма добродетелей, полноту или отсутствие которой самопознание никогда не позволяет нам распознать в достаточной степени, – эта сумма может основать только несовершенный долг – быть совершенным[1577].

Поскольку долг морального самосовершенствования несовершенен, то, согласно Канту, далеко не ясно, насколько упорно нужно к нему стремиться. Хорошо бы это запомнить тем, кто обвиняет Канта в требовании нравственной святости.

В первой части «Этического учения о началах» немало интересного; но она интересна главным образом потому, что дополняет более ранние рассуждения Канта об этических принципах, а не потому, что добавляет к ним что-то новое. Поэтому здесь, пожалуй, нет нужды пересказывать все. Да, многие из «казуистических вопросов», которые Кант добавляет к обсуждению конкретных обязанностей, интересны и показывают, что он лучше понимал сложности нравственной жизни, чем полагали многие. Полная система обязанностей, которую в конце концов представляет нам Кант, есть учение о добродетели; то, к чему он в конечном счете стремится, – это этика, основанная на добродетели, где центральную роль играет характер, а не какая-то конструктивистская моральная система. Категорический императив тесно связан с добродетелью:

Добродетель есть твердость максимы человека в соблюдении своего долга. – Всякая твердость узнается лишь через те препятствия, которые она может преодолеть; для добродетели же такие препятствия – это естественные наклонности, и так как сам человек ставит эти препятствия своим максимам, то добродетель есть не просто самопринуждение. а принуждение согласно принципу внутренней свободы, стало быть, посредством одного лишь представления о своем долге согласно формальному закону долга[1578].

Действительно, «основоположением учения о добродетели» является именно категорический императив.

Заключение, озаглавленное «Вероучение как учение об обязанностях по отношению к Богу лежит за пределами чисто моральной философии», представляет большой биографический интерес, ведь хотя Кант всего несколько лет назад обещал, что не будет обращаться в своих сочинениях к религии, по крайней мере пока является подданным Его Величества, здесь он близок к этому. Во всяком случае, он не только возвращается здесь к проблематике из «Религии в пределах только разума», но и ссылается на работу. Он утверждает, что в то время как мы можем объяснить религию как «совокупность всех обязанностей как божественных заповедей», это не превращает религиозный долг в «долг перед Богом»[1579]. Религия не имеет права голоса в вопросах морали, поскольку

…в этике как чистой практической философии внутреннего законодательства мы постигаем лишь моральные отношения человека к человеку; вопрос же о том, каково отношение между человеком и Богом. абсолютно для нас непостижим. этика не может быть расширена за пределы взаимных обязанностей людей[1580].

Эти последние несколько предложений «Учения о добродетели» служат доказательством того, что те, кто обвиняет Канта в трусости в его споре с Фридрихом Вильгельмом II и цензорами, ошибаются.

Статья Канта «О мнимом праве лгать из человеколюбия», которая также вышла в 1797 году, была ответом Бенжамену Констану, который критиковал Канта в статье, появившейся ранее в том же году. Констан утверждал, что «нравственное правило, будто говорить правду есть наш долг, – если его взять безусловно и изолированно, – сделало бы невозможным любое общество». В частности, он утверждал, что говорить правду есть долг, но любой долг основан на праве, которое имеет кто-то другой, и поэтому может возникнуть случай, когда кто-то не имеет права говорить правду, – и таким образом, на самом деле, никто не имеет права на правду, которая вредит другим. Кант обрушился с критикой на мысль о том, что кто-то может иметь «право на правду». Он утверждал, что такого права быть не может, а также что ложь всегда кому-то вредит – если не конкретному человеку, то человечеству в целом. «Священная, безусловная, повелевающая и никакими внешними требованиями не ограничиваемая заповедь разума: во всех показаниях быть правдивым (честным)». Всякий, кто солгал, несет ответственность за последствия лжи; но тот, кто говорит правду, не несет ответственности за последствия.

Эта статья, на которую часто нападают из-за якобы абсурдности ее выводов, является хорошим примером кантовского ригоризма. И хотя некоторые пытались объяснить ее старостью Канта, кажется ясным, что это его хорошо продуманное мнение об этом вопросе, и что он представил бы по сути те же самые аргументы в то время, когда писал «Основоположения». Эта работа подчеркивает его стоический взгляд на наши действия. «Из существующих вещей одни находятся в нашей власти, другие нет. В нашей власти мнение, стремление, желание, уклонение – одним словом, все, что является нашим. Вне пределов нашей власти – наше тело, имущество, доброе имя, государственная карьера, одним словом – все, что не наше. То, что в нашей власти, по природе свободно, не знает препятствий, а то, что вне пределов нашей власти, является слабым, рабским, обремененным и чужим»[1581]. Этика, по сути, ведет речь о том, что является нашим собственным делом или «зависит от нас», а именно о наших поступках. Бенжамен Констан, напротив, полагал, что этика имеет отношение к вещам, которые, по крайней мере согласно Канту, являются не собственно нашим делом, а именно к последствиям наших поступков. Мы не можем нести ответственность за все, что вытекает из наших действий, а только за то, что мы делаем. Констан не понимает разницы между «причинением вреда» (nocere) и «причинением несправедливости» (laedere). Мы не всегда можем избежать первого. На самом деле было бы неразумно даже этого требовать; но мы можем и должны любой ценой избегать последнего.

Кант, вероятно, хотел опубликовать еще статью «Возврат к вопросу: находится ли род человеческий на пути неуклонного прогресса к лучшему?», ведь именно ее, по всей вероятности, он отправил в Berlinische Monatsschrift, но цензура отвергла ее 23 октября 1797 года[1582]. Позже Кант включил ее в «Спор факультетов».

Незавершенное религиозное дело: «Этому неблагополучному обстоятельству положен конец»

10 ноября 1797 года Фридрих Вильгельм II умер, и на престол вступил Фридрих Вильгельм III. Скончавшийся король всю жизнь стоял в тени своего предшественника, Фридриха Великого, однако боролся за то, что считал правым делом – за розенкрейцерство. По своим принципам Фридрих Вильгельм III походил в меньшей степени на отца и в большей на прадеда, Фридриха Вильгельма I, но ему недоставало ни дальновидности, ни решительности его предка. Сорок четыре года правления Фридриха Вильгельма III были ничем не примечательны. Один из его министров (фон Штейн) жаловался, что Пруссией управляет «посредственный, бездеятельный и холодный человек»[1583]. С точки зрения Канта, впрочем, перемена была к лучшему. Первым делом король закрыл детище Вёльнера, Religionsexaminations-Kommission. Сам Вёльнер получил строгий выговор в начале 1798 года, а 11 марта был уволен без пенсии. Эдикт о религии, краеугольный камень и символ политики Вёльнера, «никогда официально не отменяли, но ему позволили тихо кануть в небытие»[1584].

Кант не терял времени даром. Осенью 1798 года он опубликовал «Спор факультетов». Эта книга объединила три статьи, написанные в разное время, а именно: статью об отношениях между философским и теологическим факультетами, статью о «возврате» к вопросу, находится ли человеческий род в постоянном продвижении к лучшему, и короткую статью «О способности духа с помощью одного лишь намерения справиться со своими болезненными ощущениями». Сборнику предшествует «Предисловие», где Кант приводит полный текст письма Фридриха Вильгельма II с выговором от 1794 года и свой ответ. Не удовлетворяясь просто пересказом письма, он его комментирует, говоря, что «дальнейшая история непрерывного дрейфа в сторону все более и более удаляющейся от разума веры» хорошо известна. Богословов более не экзаменовали, а заставляли исповедать свою веру и демонстрировать раскаяние. Теперь «этому неблагополучному обстоятельству положен конец»[1585]. Просвещенное правительство сняло «оковы с духа человеческого»[1586].

За «Предисловием» следует пестрая смесь (или, если угодно, «пучок») из трех статей. Хотя Кант попытался объединить эти три разрозненные темы в одну книгу, назвав вторую статью «Спор философского факультета с юридическим», а третью – «Спор философского факультета с медицинским», в этих статьях нет никакого реального спора. Только первая статья рассматривает такой спор. Как мы уже видели, она выросла из его конфликта с берлинскими цензорами. Кант только добавил к ней «Приложение о чистой мистике в религии». Оно состоит из сопроводительного письма, которое Карл Арнольд Вилманс послал Канту со своей диссертацией «О сходстве между чистым мистицизмом и религиозной доктриной Канта» 1797 года[1587].

Вторая статья «Спора» «возвращается» к вопросу, который уже поднимался в третьей части статьи «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“» 1793 года. В более ранней статье он пытался ответить на отрицание Мендельсоном исторического прогресса. В новой он выступает против «наших политиков», а также «священнослужителей», или сил в Берлине, противостоящих Просвещению. Политики и священнослужители «столь же преуспевают в деле пророчества», как и древнееврейские пророки, будучи увлечены самосбывающимися пророчествами. Создавая те самые события, которые они предсказывают, они, конечно, оказываются правы. Так что если люди стали «упрямыми и склонными к возмущению», если они безнравственны и нерелигиозны, то это происходит потому, что такими их делают власти и церковь, а не по какой-либо иной причине. Регресс вовсе не необходим, а моральный прогресс не могут сделать невозможным ни иудейские пророки, ни политики, ни священнослужители.

Признавая, что идею морального прогресса нельзя установить эмпирически, Кант тем не менее утверждает, что «человеческому роду должен быть присущ известный опыт, который, находя выражение в каком-то событии, свидетельствовал бы о его свойствах и способности быть причиной своего движения к лучшему»[1588]. Такой опыт есть:

Революция духовно богатого народа, происходящая в эти дни на наших глазах, победит ли она или потерпит поражение, будет ли она полна горем и зверствами до такой степени, что благоразумный человек, даже если бы он мог надеяться на ее счастливый исход во второй раз, все же никогда бы не решился на повторение подобного эксперимента такой ценой, – эта революция, говорю я, находит в сердцах всех зрителей (не вовлеченных в эту игру) равный их сокровенному желанию отклик, граничащий с энтузиазмом, уже одно выражение которого связано с опасностью и который не может иметь никакой другой причины, кроме морального начала в человечестве[1589].

Французская революция никогда не будет забыта. Это знак того, что мы можем продвигаться к лучшему или совершенствоваться. Политики (и священнослужители) должны это понять. Они должны двигать Просвещение вперед, а не сопротивляться ему. Ибо «Просвещение народа есть публичное обучение народа его обязанностям и правам по отношению к государству, к которому он принадлежит». Продвижения к лучшему можно ожидать не «снизу вверх, а сверху вниз». Вот почему образование в конечном счете дает больше надежды, чем революция. Другими словами, за образование должны отвечать философы, а не политики и священнослужители[1590].

Это действительно интересная статья, но можно усомниться в том, насколько она касается отношений между философским и юридическим факультетами. Третья статья, задуманная как письмо к Кристофу Вильгельму Хуфеланду по поводу его книги «Искусство продлить человеческую жизнь», темы, дорогой сердцу Канта, еще меньше связана с предполагаемой темой книги. Тем не менее она очень интересна для понимания взглядов самого Канта на жизнь и смерть[1591]. Кант соглашается с Хуфеландом в том, что физический элемент в человеке нуждается в моральном лечении, что мы должны придерживаться диететики, то есть «умения предотвращать болезни, в отличие от терапии, которая стремится их лечить»[1592]. Кант утверждает, что это тождественно «искусству продлить человеческую жизнь» Хуфеланда. Для Канта такая диететика не обещает легкой жизни. Потакая себе, мы сами себя портим – во всяком случае, он так считает. «Терпи и воздерживайся» (sustine et abstine) стоицизма является лучшим руководством. Это важно не только как «учение о добродетели», но и как медицинская наука, – которые на деле дополняют друг друга. Кант считает, что «тепло, сон, тщательный уход за человеком, который не болен, относятся к такого рода изнеженности, которую порождают удобства», несовместимые с общим стоическим принципом"[1593]. Таким же образом можно справиться с ипохондрией или патологическим чувством подавленности[1594]. Фактически Кант утверждает, что он сам выполнил эту задачу[1595]. Действительно, он рано овладел «искусством продлевать жизнь» и преуспел в нем – возможно, даже слишком, ибо его жизнь продолжалась намного дольше, нежели он сам желал бы.

В «Антропологии», которая тоже вышла в 1798 году, Кант собрал один из самых важных и популярных лекционных курсов, который он читал, когда был профессором. Он регулярно читал лекции на эту тему, начиная с зимнего семестра 1772/73 года. Он, вероятно, работал над составлением этой книги большую часть 1797 года.

Кант считал, что собственно моральная философия должна заниматься исключительно чистыми принципами морали. Его знаменитый риторический вопрос о том, не следует ли думать, что «крайне необходимо разработать наконец чистую моральную философию, которая была бы полностью очищена от всего эмпирического и принадлежащего к антропологии», раздражал многих читателей. Можно было бы пожелать, чтобы он не утверждал так безапелляционно – что «такая моральная философия должна существовать, явствует само собой из общей идеи долга и нравственных законов»[1596]. Многие философы не согласились с этим еще до того, как Кант это написал. Трудно поверить, что он этого не знал, но, как бы то ни было, очевидно, что он считал, что в этике «эмпирическая часть в отдельности могла бы называться практической антропологией, а рациональная – собственно моралью». Ясно также, что, по мнению Канта, метафизика нравственности, как и метафизика природы, должна была быть «тщательно очищена от всего эмпирического, чтобы узнать, чего может добиться в том и другом случае чистый разум и из каких источников он сам a priori черпает свое учение»[1597]. Кант, пожалуй, слишком хорошо очистил свои нравственные понятия, так что даже увлеченные исследователи его работы затруднялись сказать, какие именно антропологические понятия он так тщательно очищал, чтобы дать начало чисто нравственным. Хотя бы по этой причине «Антропология» является важнейшей работой.

То, что предлагает «Антропология», конечно, отличается от того, что может дать нам сегодняшнее обсуждение этой темы. Это попытка ответить на философский вопрос: «Что такое человек?» С этой целью Кант представляет здесь большое количество материала по эмпирической психологии, важного для понимания и его критической философии. Первая часть, примерно три четверти книги, посвящена именно этому. В ней Кант излагает свои взгляды на познавательную способность (книга первая), способность чувствовать удовольствие и неудовольствие (книга вторая) и способность желания (книга третья). Интересно, что, хотя эти три книги довольно прямо соответствуют трем его «Критикам», порядок, в котором он представляет их в «Антропологии», отличается от порядка, в котором были написаны «Критики». Материал, критически обсуждаемый в «Критике способности суждения», написанной последней, стоит в «Антропологии» посередине. Это не случайность. Это то место, где этот материал и должен находиться в его философской системе. Именно моральная и политическая философия идет последней – и является самой важной для него.

Вторая часть работы, посвященная «1) характеру индивида, 2) характеру пола, 3) характеру народа, 4) характеру расы и 5) характеру рода», в каком-то смысле представляет собой не что иное, как продолжение последней книги первой части, а также подтверждение тезиса, который Кант так настойчиво продвигал в своих исторических и политических статьях конца восьмидесятых и девяностых годов. Кант говорит, что он намерен

…изображать человеческий род не как злой, а как вид разумных существ, постоянно стремящийся, преодолевая препятствия, от зла к добру; при этом его воление – в общем доброе, но осуществление его затрудняется тем, что достижение цели следует ожидать не от свободного объединения отдельных людей, а только в результате все усиливающейся организации граждан Земли внутри рода и по отношению к нему как к космополитически объединенной системе[1598].

Это также объясняет название книги. «Антропология» – это «антропология с прагматической точки зрения», поскольку она призвана не просто исследовать, как «природа создает человека», но, что еще важнее, установить род знания, необходимого, чтобы понять, что человек «в качестве свободно действующего существа делает или может и должен сделать из себя сам»[1599]. Действительно, она может быть названа прагматической «только в том случае, если в ней содержится знание о человеке как гражданине мира»[1600].

И пусть многое в рассуждениях Канта о человеческом роде причудливо или откровенно странно, многое устарело или просто неверно, многое представляет чисто исторический или, возможно, даже антикварный интерес, – все же то, что он говорит, интересно, поскольку обеспечивает эмпирическую основу его эстетических, моральных и политических взглядов. Даже как резюме кантовских лекций это несовершенная книга. Все основные критические работы Канта основаны на его лекциях, но их аргументация выходит далеко за рамки чего бы то ни было, с чем его студенты могли на них иметь дело. Хотя то же самое в некоторой степени еще верно в отношении «Метафизики нравов», в отношении «Антропологии» это уже не так. Хотя его исторические статьи могут дать нам некоторое представление о том, откуда взялись его антропологические размышления, мы можем только догадываться, что именно Кант сделал бы из этой работы, опубликуй он ее раньше. Такие романтики, как Шлейермахер, не нашли в ней ничего ценного, но это не значит, что мы тоже должны отмахнуться от нее[1601]. Кант до конца оставался мыслителем Просвещения, как это становится ясно из анекдота о Фридрихе Великом и Зульцере, рассказанного в конце «Антропологии». Фридрих спросил Зульцера, которого он высоко ценил, что тот думает вообще о характере человека. Зульцер ответил: «С тех пор как мы стали исходить из принципа Руссо, что человек от природы добр, дело обстоит лучше». Король сказал: «Мой дорогой Зульцер, Вы недостаточно хорошо знаете этот дурной род, к которому мы принадлежим». Кант считал, что Фридрих был неправ и что человеческий род, по меньшей мере, не был дурным от начала и до конца, и большая часть его работ в последние годы должна была показать именно это.

Книги, вышедшие после «Антропологии» при жизни Канта, а именно «Логика» Йеше (1800), «Физическая география» (1802) Ринка и «Педагогика» (1803) Ринка, разделили ту же судьбу. Их посчитали неважными. Более того, хотя номинально они принадлежат Канту, их нельзя на самом деле считать его произведениями. Они представляют собой компиляции его заметок к лекциям, взятых из разных периодов. Кант в действительности не приложил руку ни к одной из этих книг. Он отдавал свои заметки другим, поскольку знал, что больше не сможет сам их редактировать. К моменту выхода этих книг немецкая философская дискуссия вышла далеко «за пределы» Канта. Они остались маргинальными и далеко не безупречными текстами, которые либо вытеснены, либо скоро будут вытеснены современными изданиями лекционных заметок Канта и конспектов лекций, сделанных его студентами.

Opus postumum: «Исключительные комбинации и проекты»

Последняя работа Канта «и единственная [сохранившаяся] рукопись» осталась незаконченной[1602]. Теперь она известна как Opus postumum[1603]. Планы на эту работу, по-видимому, восходят к периоду непосредственно после завершения «Критики способности суждения», но Кант, вероятно, начал работать над ней не раньше, чем прекратил преподавать в 1796 году[1604]. С другой стороны, едва ли он мог добавить к рукописи что-то значительное после 1798 года, когда стал «почти парализован» во всем, что касается мышления[1605]. Кант считал, что эта работа необходима для завершения его критической системы, но когда он прекратил над ней работать, то еще не определился с ее окончательным названием. Он называл ее по-разному: «Переход от метафизики к физике», «Переход от метафизических оснований метафизики природы к физике», «Переход от метафизики природы к физике» или «Переход от метафизики телесной природы к физике». Какое-то время он даже, кажется, думал, что уместным могло бы быть название вроде «Высшая точка зрения трансцендентальной философии в системе идей». Все эти различные названия выдают разные цели, и они по меньшей мере показывают, что Кант сам еще не решил, что в конечном счете должно войти в задуманную работу и какой будет ее конечная роль в его системе. Замечания Васянского об отношении Канта к этой работе ясно показывают, что сам Кант не был уверен в том, что представляет собой рукопись:

Насколько свободно можно было говорить о его смерти и обо всем, что он хотел бы, чтобы я сделал после его смерти, настолько неохотно он говорил о том, что следует сделать с рукописью. Временами ему казалось, что он уже не может судить о написанном, что все закончено и нуждается лишь в шлифовке. Иногда же по его воле рукопись надо было сжечь после его смерти. После его смерти я показал ее H. P. S. [Herrn Pastor Schulz, господину пастору Шульцу], ученому, которого Кант считал лучшим толкователем его трудов, уступающему только ему самому. Тот рассудил, что это только начало работы, введение к которой не закончено, и ее невозможно отредактировать. Усилия, затраченные на нее Кантом, быстрее израсходовали остаток его сил. Он заявлял, что это его самая важная работа, но, вероятно, именно его слабость стала во многом причиной этого утверждения[1606].

Некоторые исследователи полагают, что эти фрагменты интересны главным образом как свидетельство деградации ума Канта. Эта точка зрения восходит по меньшей мере к коллеге Канта И. Г.Хассе, который утверждал, что Кант временами объявлял рукопись «своей главной работой, которая представляет его систему как завершенное целое», но затем указывал, что будущим редакторам следует быть внимательными, поскольку «Кант часто удалял в последние годы отрывки, которые были лучше, чем те, которыми он их заменял». Хассе также обнаружил, что Кант включал в книгу немало бессмысленного, «(например, питание, запланированное на данный день)»[1607]. Ринк писал в 1801 году: «Кант сейчас работает над переходом от метафизики к физике природы; но работа движется медленно, и я не верю, что он доживет до ее конца. Ее нельзя публиковать как есть ни при каких обстоятельствах»[1608]. Краус думал точно так же. Во всяком случае, позже он писал Шеффнеру: «Моей бедной голове, кажется, совсем конец; это похоже на те. последние каракули, над которыми умер Кант: в них не хочет входить ни смысл, ни рассудок»[1609]. Другие ученые больше доверяли суждениям старого Канта и утверждали, что неоконченная рукопись свидетельствует о его последних намерениях[1610]. Какими были эти намерения, не всем понятно. Так, некоторые утверждали, что разные названия указывают на разные книги, так что Кант работал по меньшей мере над двумя разными проектами в последние годы своей жизни. Что у нас имеется, так это огромное количество заметок, планов, набросков и, возможно, даже некоторые окончательные черновики этой задуманной работы. Тем не менее она носит фрагментарный характер. Непонятно, о чем она свидетельствует. Была ли она узконаправленным проектом, призванным заполнить какой-то пробел в его системе, или же проект представлял собой нечто гораздо более амбициозное, то есть самый краеугольный камень его системы? Мы никогда не узнаем этого просто потому, что Кант не смог ее закончить[1611].

Рукопись, как она перепечатана в академическом издании, занимает почти 1300 страниц, но большая часть материала повторяется. Кант обсуждает «одни и те же вопросы по десять и двадцать раз. и почти всегда с такими богатыми дополнениями и широкими перспективами, что невозможно установить прямые связи между идеями, просто опустив такие перспективы»[1612]. Работу было бы трудно отредактировать, так сказать, просто с помощью ножниц. Один из первых сторонников публикации указывал, что около одной пятой фактического материала, «взятого индивидуально и приведенного в надлежащий порядок», было бы достаточно, чтобы дать хорошее представление о работе, которую предполагал написать Кант[1613]. Такое издание заняло бы около 260 страниц. Английский перевод и издание этой работы под редакцией Эккарта Фёрстера и Стэнли Розена удивительно близки к этому идеалу. Это лучшее издание неоконченной рукописи Канта.

На основании центральных частей Opus postumum можно предположить, что целью Канта в этой работе было уточнение априорных принципов, которые физик должен принять, чтобы достичь систематической науки о природе. Такие принципы должны были бы быть более конкретными, чем те, которые Кант обсуждал в «Аналитике основоположений» в первой «Критике». По-видимому, они также должны были бы быть конкретнее тех, которые он обозначил в «Метафизических началах естествознания». По нескольким его замечаниям можно это предположить, но некоторые из предполагаемых названий работы намекают на более амбициозное предприятие, а именно попытку сформулировать априорные принципы самой физики. Возможно, вовсе не удивительно, что у Канта ничего не вышло.

Грубо говоря, Кант следующим образом решил восполнить этот все еще остававшийся пробел в своей системе, то есть отсутствие метафизики природы или естествознания. Он постулировал своего рода эфир или тепловую материю, которая заполняла всю вселенную и одинаково проникала во все тела. Этот эфир, или первоначальная материя, соответственно, не подлежал никакой смене места. Кант также хотел показать, что эфир, как изначальная материя, – это не чисто гипотетический принцип, это действительно изначальная движущая сила. Без него не было бы ни объектов чувств, ни какого-либо опыта. Он использовал эфир, чтобы объяснить все остальные движущиеся силы, и в черновике первой части книги он пытался привести их в соответствие с таблицей категорий. Во второй книге он намеревался сформулировать систему мира. То, что дошло до нас, относится в основном к первой части[1614].

Начиная с 1796 года Кант упорно трудился, пытаясь заполнить предполагаемый разрыв между основаниями метафизики природы и физикой, но решение ускользало от него. Решение постулировать эфир как априорный принцип пришло к нему только через «несколько лет», а именно «в 1799 году». Это решение, по мнению Фёрстера, «отражено в уникальном статусе, который Кант теперь придавал понятию эфира, изначально введенному в Opus postumum, чтобы объяснить ряд физических явлений»[1615]. Эфир, как гипостазированное пространство, всепроникающее, вседвижущееся и постоянное, стал теперь априорным принципом, обеспечивающим систематичность физики. Такое «решение» никогда бы не пришло в голову критическому Канту. Эфир был своего рода материей, а никакая материя не могла быть для него априорной. В самом деле, априорная материя была бы противоречием для критического Канта. Материя всегда была и должна была быть делом опыта. Однако теперь эфиру «как материалу для мировой системы» был придан «не гипотетический, а априорный» статус[1616]. Это – contradictio in adjecto, по крайней мере с точки зрения критической философии[1617]. Сам Кант отмечает, что доказательство, устанавливающее этот вид материи, «содержит в себе нечто странное; ибо подобное умозаключение вовсе не кажется последовательным или возможным»[1618]. И все же он продолжает излагать такое доказательство.

Пожалуй, неудивительно, что сам Кант почти сразу понимает, что это не решение[1619]. (Удивительно, что он вообще счел его достойным записи.) То, чем он заменяет первое решение, ничуть не лучше. Отталкиваясь от идеи, что мы можем познать природу только на основании определенных субъективных условий, Кант утверждает, что мы знаем движущие силы в телах только потому, что «сознаем собственную деятельность». По этой причине он находит, что «понятие первоначально-движущих сил. должно лежать a priori в деятельности души, которую мы сознаем в движении»[1620]. Я осознаю движение, только будучи воплощенным существом, и как воплощенное существо я – предмет опыта среди других предметов опыта. Поэтому деятельность души, сознаваемая нами при движении, не обязательно раскрывает некое априорное понятие первоначально движущихся сил. Этот аргумент столь же неудачен, как и предыдущий.

Обсуждая эфир и тепловые силы, Кант находился под влиянием современных дискуссий по физике и химии. Пёршке утверждал, что «последними книгами, которые он читал», были книги по физике, и что новые открытия в физике «внутренне его беспокоили»[1621]. То, что он читал в последние годы, вероятно, во многом относилось к новым достижениям в физике в результате открытий Лавуазье. Физико-химические концепции физики заменили в Opus postumum его ранние более механические взгляды. Фридман, безусловно, прав, говоря, что «растущее осознание новой физической химии. больше, чем любой другой фактор, подпитывает новый оптимизм в отношении эмпирических или опытных наук, явный в кантовском проекте „перехода“»[1622]. Однако с точки зрения его критического предприятия такая уверенность неуместна. Опытные науки сами по себе не могут решить проблему априорных оснований физики уже хотя бы потому, что они опытные.

Еще позже в тексте Кант попытается исправить свой аргумент, вводя язык, который впервые использовал Фихте. Субъект конституирует себя как субъект. Теперь Кант утверждает, что мы можем осознавать движение лишь постольку, поскольку движемся сами, и, что еще важнее, мы осознаем другие вещи лишь постольку, поскольку осознаем самих себя. В одном в высшей степени примечательном отрывке Кант утверждает, что «я есмь предмет самого себя и своих представлений. То [утверждение], что есть еще нечто вне меня, – это мой собственный продукт. Я делаю себя сам. <…> Мы всё делаем сами». Если точнее, то

…рассудок начинает с сознания самого себя (apperceptio) и совершает тем самым некоторый логический акт, по отношению к которому упорядочивается многообразие внешнего и внутреннего созерцания, и субъект в бесконечном ряду делает себя самого объектом. Однако это созерцание не является эмпирическим (то есть оно не восприятие, то есть не выведено из предметов чувств), но определяет предмет через акт субъекта, [состоящий в том, чтобы] a priori быть владельцем и создателем собственных представлений.[1623]

Опять же, это резко контрастирует с собственной критической доктриной Канта, а особенно с опровержением идеализма. С точки зрения первой «Критики» это просто бессмыслица, но она совершенно не лишена смысла в соответствии с одной из концепций его проекта в Opus postumum. Если мы понимаем этот проект как «философию как наукоучение (Wissenschaftslehre) в завершенной системе», – что действительно было одним из названий, которые Кант для нее рассматривал, – то смысл тут есть. Это также означало бы, что Кант сделал шаг к фихтеанскому идеализму. Хотя он ни разу не упоминает Фихте в Opus postumum, хотя имеются свидетельства того, что он испытывал к Фихте личную неприязнь, его использование термина «самополагание» в Opus postumum явно фихтеанское[1624]. Впрочем, не имеет большого значения, находился ли Кант в большей степени под влиянием Бека, Фихте или Шеллинга. Не ясно также, насколько эти доводы остались доводами самого Канта, если бы он закончил эту книгу. Возможно, в процитированном выше пассаже он просто пытался понять позицию Фихте, изложив ее на свой лад. Важно то, что он здесь больше не разрабатывает собственных теорий, а приспосабливает взгляды других. Если это – часть тех «исключительных комбинаций и проектов», на которые, по утверждению Пёршке, Кант был способен еще в 1798 году, то их нельзя причислить к высшим образцам кантовского мышления. И хотя это не значит, что они не представляют философского интереса, они не так важны для философского наследия Канта.

Упадок и смерть (1799–1804): «Вы должны относиться ко мне как к ребенку»

«С зимнего семестра 1798/99 года имя Канта больше не фигурировало в реестрах курсов, которые давали в университете»[1625]. Он не читал лекций уже с 1796 года, но к 1799 году стало окончательно очевидно, что Кант никогда больше не сможет преподавать. В том же году состоялась и последняя самостоятельная публикация Канта, а именно «Заявление по поводу наукоучения Фихте», последнее слово Канта по поводу того, что происходило в современной философии. Он простился со школой и с публикой, сказав:

Настоящим заявляю, что считаю наукоучение Фихте совершенно несостоятельной системой. Ибо чистое наукоучение представляет собой только логику, которая со своими принципами не достигает материального момента познания. Рецензент уверяет, что «Критику» не следует понимать буквально в отношении того, чему она учит относительно чувственности, но что каждый, стремящийся понять «Критику», должен прежде всего овладеть надлежащей (бековской или фихтевской) точкой зрения, потому что кантовская буква, подобно аристотелевской, якобы умерщвляет дух. По этому поводу настоящим я еще раз заявляю, что «Критику» во всяком случае следует понимать буквально…[1626]

Васянский сообщал: «Уже в 1799 году, когда все это [его слабость] было еще едва заметно, он однажды. при мне сказал: „Господа, я стар и слаб, вы должны относиться ко мне как к ребенку“»[1627]. Яхман, конечно, уже заметил эту «слабость» тремя годами раньше. В другой раз Кант объяснял:

Господа, я не боюсь смерти, я сумею достойно умереть. Богом клянусь, что если бы этой ночью я почувствовал, что умру, то мне захотелось бы, подняв и сложив руки, сказать: Слава Богу! Да, если бы злой демон сел мне на шею и шептал в ухо: Ты сделал людей несчастными! – тогда это было бы несколько иначе[1628].

Кант считал, что ничего подобного он не сделал. Он был удовлетворен – и готов умереть. На самом деле он с нетерпением ждал смерти. Если бы у него был выбор между жизнью и смертью, он выбрал бы смерть. Однако он знал, что выбора нет[1629]. В последние годы жизни он неоднократно говорил друзьям, что ложится спать каждую ночь, надеясь, что эта ночь будет последней[1630]. Поскольку его брат, который был более чем на одиннадцать лет моложе его, умер в 1799 году, возможно, эта надежда казалась ему оправданной.

И все же его желание долго не исполнялось. Ему пришлось ждать еще пять лет – медленно угасая, месяц за месяцем. Все биографы говорят, что он все больше слабел. Уже в 1798 году он почти перестал ходить на званые ужины, а его прогулки стали короче[1631]. И все же то, что биографы называют «слабостью» (Schwäche), было не столько слабостью тела, сколько угасающими умственными способностями. Действительно, есть что-то трагическое в том, как один из величайших умов, когда-либо живших на земле, был доведен до полной беспомощности. Ничто, кроме сильной физической боли, не пощадило его в последние годы.

В течение почти пяти лет перед смертью постепенное ухудшение силы ума Канта, возможно, облегчило ему ее ожидание, но физический упадок все ухудшал его состояние. В затянувшемся упадке Канта нет ничего экстраординарного. Многие другие от этого страдали, и никаких новых уроков из смерти Канта извлечь не получится. Учитывая постепенность этого упадка, Кант не доказал, что умеет умирать лучше, чем кто-либо другой. Смерть была тем, что с ним происходило. Это был постепенный процесс, который сначала лишил его разума, а затем и тела.

Постепенно все привычки, которые упорядочивали жизнь Канта, изменились. Он все еще вставал в пять утра, но стал укладываться спать раньше. Прогулки больше не уводили его далеко от дома, он был очень хрупок. Все еще оставаясь теоретиком, он разработал своеобразную походку, пытаясь ставить ноги на землю перпендикулярно; он начал топать. Он был убежден, что ходьба на плоской ноге увеличит сопротивление и таким образом предотвратит падение. Но он все равно падал. Неизвестной женщине, которая однажды помогла ему подняться, он подарил розу, которую держал в руке. Вскоре после этого он совсем отказался от прогулок[1632]. Он больше не мог даже пересчитать деньги, так как не распознавал монеты. Соответственно, этой его слабостью не раз пользовались. Васянский должен был позаботиться о малейших деталях его жизни.

Первой пропала кратковременная память. Кант стал забывать о многих повседневных вещах, которые нужно было делать, и рассказывал одни и те же истории по нескольку раз в день. Долговременная память все еще оставалась в порядке. Как и многие старики, он начал жить прошлым, но все еще был в состоянии осознать, что повторяется и беспрестанно все забывает, поэтому он начал все записывать. Посетивший его Яхман писал:

Четыре года назад он начал пользоваться бумажками для записей, где отмечал путешественников, которые его навещали. В итоге он стал записывать каждую мелочь, которую ему рассказывали другие или которая приходила ему в голову[1633].

Итак, в 1800 году память Канта стала настолько плохой, что он уже не помнил, что делал несколько часов назад и что ему предстояло делать через несколько часов. Он больше не отвечал на письма. Ринк писал: «Я почти склоняюсь к тому, чтобы сказать, что он не в силах на них ответить»[1634].

В 1801 году память еще больше ухудшилась. Похоже, теперь была затронута даже рабочая память, та, что позволяет сосредоточиться на задаче. И все же она не пропала совсем. Яхман писал:

Три года назад [1801] я должен был сообщить ему о грядущих переменах в моей должности и месте жительства, но ему было так трудно это запомнить, что мне пришлось медленно ему все диктовать. За это время он приметил, что временами не может думать, и извинился за это, сказав, что ему трудно думать и понимать и что [временами] он вынужден отклоняться от принятого им направления мысли. Это доставляло ему тогда, вероятно, больше неудобства, чем когда он совсем ослаб позже[1635].

Содержание записок Канта было разнообразным, но в них ничего не осталось от прежнего остроумия. Васянский приводит следующий пример:

Напишу, опуская то, что либо относится к его кухне, либо вообще не предназначено для посторонних глаз, дословно короткое незаконченное предложение: «…Clerici, Laici[1636]. То правильное, это секулярное. О бывших советах моим ученикам, как не допускать ни капли насморка и кашля (дыхание носом). Слово Fußstapfen („след ноги“) – неправильное, должно быть Fustappen. Азотная кислота – кислотное основание селитровой кислоты. Зимний подшерсток (flomos), который есть у ангорских овец, да даже у свиней, которых вычесывают в высокогорьях Кашмира, известный в Индии под названием Shawls, который очень дорого продается. Схожесть баб с розовым бутоном, расцветшей розой и плодом шиповника…»[1637]

Именно из такого материала состоят «Примечательные высказывания Канта» Хассе. Другие работы тоже переполнены банальными, забавными или грустными высказываниями, которые говорят о его слабости. Даже Васянский, который, кажется, искренне любит Канта, промышляет такими историями. Много заметок о написании слов, их этимологии и значении. Это свидетельствует о том, что Кант чувствовал, что языковые навыки уходят, и боролся с этой потерей. Как бы то ни было, несколько месяцев спустя ему пришлось описывать даже такое слово, как «спальня», и он был вынужден использовать (не очень) определенные описания, чтобы его поняли. Васянский утверждал, что его теперь уже понимали только те, кто хорошо его знал. Его когнитивные способности постепенно снижались, возможно, уничтоженные серией микроинсультов.

Через некоторое время Васянский начал делать маленькие записные книжки для Канта, чтобы заменить множество маленьких бумажек для записей, которые он с собой носил[1638]. Это помогало Канту что-то помнить. Упадок, конечно, не прекратился. Кант принялся разрабатывать ряд странных теорий, основанных на наблюдениях либо полностью ложных, либо искаженных. Например, когда в Базеле необъяснимым образом умерло сразу множество кошек, Кант разработал теорию, что это связано с электричеством, потому что кошки очень «электрические» животные. И то давление, которое он постоянно ощущал у себя в голове, тоже было вызвано электричеством[1639]. Когда кто-то умирал сравнительно молодым, Кант говорил: «Наверное, он пил пиво». Если кто-то болел, он спрашивал: «Он пьет по вечерам пиво?» Пиво было, по его мнению, медленно убивающим ядом[1640]. Васянский резюмировал: «Кант, великий мыслитель, отныне переставал думать»[1641]. Множество анекдотов о скандальных взглядах и привычках Канта происходят, конечно, из этого периода. Они ничего не говорят ни о его философии, ни о его настоящей личности[1642]. Они, если угодно, постфилософские.

Мотерби был единственным, кого Кант по-прежнему навещал в эти годы, но он серьезно заболел и умер в 1801 году[1643].

Смерть Мотерби глубоко повлияла на Канта. Яхману приходилось дважды в день докладывать ему, как дела у Мотерби и каковы прогнозы врачей. Услышав, что Мотерби умер, Кант спросил: «Неужели я должен видеть, как все мои друзья один за одним уходят в могилу раньше меня?»[1644] После смерти Мотерби Кант «редко, если вообще когда-либо» покидал свой дом.

Он продолжал читать, но мало что понимал. Писать почти не получалось. В августе 1801 года один из друзей писал, что Кант «только в исключительные моменты записывал свои мысли по философским вопросам»[1645]. Часто он засыпал на стуле, во сне падал с него, не мог сам подняться, оставался неподвижно лежать и ждал, пока кто-нибудь не приходил. Неясно, как часто это происходило, пока Васянский не подарил ему кресло, с которого невозможно было упасть. Он все еще читал в постели. Трижды загорался его ночной колпак, и Кант затаптывал огонь ногами. Васянский поставил ему у кровати бутылку воды, изменил форму ночного колпака и попросил читать подальше от свечи. Васянскому теперь приходилось навещать Канта несколько раз в день. Друзья начали жалеть их обоих.

В ноябре 1801 года Кант передал Васянскому все дела, касающиеся его имения. Он подарил Васянскому памятную медаль, отчеканенную в его честь, а также дарственную к ней. Васянский не знал, от кого Кант получил эту медаль, но слухи о том, что ее подарили Канту евреи за разъяснение одного трудного места из Талмуда, казались ему «невразумительными». Ему, как и многим друзьям Канта в Кёнигсберге, Кант и Талмуд казались «слишком разнородными»[1646]. Васянский теперь отвечал и за средства Канта, составлявшие около 20 000 талеров – не так много, как 140 000 Гиппеля, но гораздо больше, чем можно было ожидать от профессора Кёнигсбергского университета. Деньги были важны для Канта, и он вкладывал их с умом. 14 ноября 1801 года Кант окончательно вышел из состава сената. Он не писал письмо об отставке сам, а только подписал его.[1647]

Между тем дома дела шли неважно. Лампе стал пользоваться «слабостью» хозяина. Он становился все более сварливым, получал необоснованные милости, не выполнял свою работу, часто напивался и проявлял «жестокость»[1648]. Васянский поговорил с Лампе, тот обещал исправиться, но стало только хуже. В январе 1802 года Кант признался Васянскому: «Лампе повел себя в отношении меня так, что мне стыдно об этом рассказывать»[1649] . Васянский позаботился о том, чтобы Лампе, служившего у Канта сорок лет, уволили в тот же месяц. Он получил ежегодную пенсию на том условии, что ни он, ни кто-либо из его родственников никогда больше не побеспокоит Канта.

Кант продолжал называть своего нового слугу «Лампе». Чтобы не забывать об этом, он записал в одной из своих записных книжек: «Имя Лампе теперь должно быть полностью забыто»[1650]. Этот вид перформативного противоречия, пожалуй, более ярко показывает его состояние, чем любой другой анекдот о старике Канте. Таких анекдотов много, большинство из них выдумки, и они ничего не дают для понимания того, кем был Кант[1651]. Шеффнер сообщал 4 января 1802 года: «Очень хорошо, что старик Кант больше не принимает никаких решений за себя. Шульце-Энезидем может штамповать о нем все, что захочет. Кант вверил себя если не в руки Бога, то хотя бы в руки времени, а время пожирает всех детей человеческих, какими бы ни были их способности»[1652].

Кант всегда был худощав, но в последние годы жизни похудел еще больше. Его мышечная ткань постепенно истончалась. Он сознавал это, заявляя при каждом приеме пищи, что «достиг минимума мышечной массы»[1653]. Крошечные ягодицы создавали особые трудности, когда он сидел, – а тогда он мог практически только сидеть. В 1801 году он еще мог шутить об «отсутствии возвышенности» у себя сзади, но в 1802 году нехватка мышечной массы уже затрудняла ему ходьбу[1654].

Зимой 1802 года здоровье Канта ухудшилось еще больше. После каждого приема пищи у него появлялось небольшая, твердая на ощупь выпуклость на животе. Ему приходилось расстегивать одежду, чтобы ослабить давление. Хотя, по-видимому, боли не было, но его это все-таки беспокоило. Стало лучше через полгода или около того. Весной 1803 года Васянский счел целесообразным выводить Канта на прогулки. Самостоятельно Кант больше не мог ходить, но его вывозили на коляске в сад. На улице он чувствовал себя неуютно, «как на необитаемом острове» [1655]. Со временем он снова привык к тому, чтобы быть вне дома, и даже предпринял короткое путешествие, но был так слаб, что едва мог чем-либо наслаждаться. Другие проблемы, такие как полное отсутствие зубов, запоры, затруднение мочеиспускания и потеря обоняния и вкуса, делали жизнь все более и более обременительной. Зимой он часто жаловался, как утомительна стала его жизнь, и выражал желание умереть. «Он больше не может приносить пользу миру и не знает, куда себя девать»[1656].

Фактически одной из немногих оставшихся ему радостей было наблюдение за славкой, которая прилетала каждую весну и пела у него в саду. Однажды, когда птица заставила себя ждать, он сказал: «Должно быть, в Апеннинах еще очень холодно», пожелав птице хорошей погоды для возвращения домой.[1657] В 1803 году птица не вернулась. Кант грустил и жаловался: «Моя маленькая птичка все не летит»[1658]. 24 апреля 1803 года Кант записал в блокноте: «Как в Библии: жизнь наша продолжается 70 лет, в особых случаях 80, и если она этого заслужила, то только стараниями и трудом»[1659]. Лето 1803 года прошло достаточно хорошо. Помимо прочего, он наслаждался маршами, которые играли при смене караула. Поскольку солдаты проходили мимо его дома, он открывал все двери, чтобы лучше слышать марш[1660].

Иностранные путешественники перестали к нему приезжать, он больше не получал никакого удовольствия от таких встреч. При этом жизнь его не была лишена других поводов к волнению. Дважды его пытались ограбить. Дверь на улицу всегда была открыта. Однажды вошла дама – хорошо одетая, по словам Канта, – она хотела что-то у него украсть, но, удивленная его очевидной живостью, спросила, который час. Кант посмотрел на часы и ответил. Она ушла, но через несколько минут вернулась, попросив его передать ей часы, чтобы она могла точно показать ему, который час. Кант так разозлился, что она в страхе убежала. Васянский сообщил, что Кант хвастался ему этим приключением и утверждал, что в случае чего отважно бы оборонялся. Васянский был настроен скептически, считая, что «победа, пожалуй, была бы за ней, и Кант в своем преклонном возрасте оказался бы впервые побежден дамой»[1661]. Сомнительно, конечно, чтобы Кант когда-либо в своей жизни часто дрался с дамами. Еще одна женщина, которая, должно быть, хорошо знала о «слабости» Канта, попыталась его обмануть, сказав Васянскому, что ее муж одолжил Канту дюжину серебряных ложек и несколько золотых колец. Вместо них она готова была взять деньги. Когда Васянский в свою очередь предложил вызвать полицию, она начала выпрашивать деньги[1662].

К началу конца «слабость» все быстрее одолевала Канта. Васянский вызвал «по предварительному согласию» сестру Канта. Эта сестра, которой Кант долго помогал, «была похожа на него как лицом, так и добротой». Будучи на шесть лет младше Канта, она была гораздо здоровее, оставалась «бодрой и свежей». Поскольку Канта пугали перемены и он до того всегда был более или менее один, она сидела «позади» его стула. Через некоторое время Кант к ней привык. Она заботилась о нем «с сестринской нежностью», стараясь не расстраивать его, всегда оставаясь рядом. У нее были необходимые «терпение, кротость и снисходительность», чтобы заботиться о старике со множеством странностей[1663]. В общей сложности она провела в доме Канта около полугода. К тому моменту, когда она въехала в дом, ум Канта уже настолько повредился, что он едва понимал, кто он такой. Яхман видел его в августе 1803 года, но Кант уже не узнавал его. Он не смог вспомнить ничего, что связывало их всего несколько лет назад. Когда Яхман спросил его о самочувствии, Кант охотно заговорил о своем состоянии. И все же он не мог закончить ни единой короткой фразы, «так что его престарелая сестра, сидевшая за его стулом и, возможно, много раз уже слышавшая одно и то же, подсказала ему недостающее слово, которое он повторил»[1664]. Когда Яхман уходил, Кант попросил его рассказать сестре, кто он такой, чтобы она позже могла объяснить это Канту. Стало быть, Хассе, который рассказывал, что Кант «извинялся» перед друзьями за некультурность сестры, весьма лукавил; а Мецгер, намекая, что Кант был морально ущербным человеком, поскольку не позволял сестре есть за его столом, лукавил еще больше. Либо Хассе не видел, насколько плох был Кант, либо у него были другие мотивы, отличные от заявленных[1665].

8 октября 1803 года состояние Канта стало угрожать его жизни. По словам Васянского, это произошло в результате диеты. Последние несколько лет он ел плохо, не любил никаких традиционных блюд. С другой стороны, он пристрастился к бутербродам с тертым сухим английским сыром (чеддером), который Васянский считал для него вредным. 7 октября, вопреки совету Васянского, он объелся им:

Однако на сей раз он сделал первое исключение из своего обычного одобрения и принятия моих советов. Он упрямо настаивал на удовлетворении своего извращенного аппетита. Думаю, не ошибаюсь в том, что тогда я впервые заметил в нем недовольство мною, которое должно было дать мне понять, что я преступил установленную им для меня границу. Он ссылался на то, что эта еда ему никогда не вредила и не может навредить. Сыр поглощался – велелось натереть еще. Испробовав все средства, чтобы уберечь его от этого, я вынужден был молчать и подчиняться[1666].

На следующее утро в 9 часов, когда сестра вела его по дому, Кант потерял сознание. Его уложили в кровать в отапливаемом кабинете. Пришел доктор. Кант издавал звуки, но не мог произнести ни слова. Чуть позже ему удалось заговорить, но слова звучали невнятно. Скорее всего, он перенес инсульт, а не приступ несварения желудка, но по распоряжению Васянского ему больше не давали сыра[1667]. И все же именно сыр мог стать причиной «болезни» Канта – по крайней мере опосредованно. Из-за волнения по поводу запрещенной пищи могло подняться давление, и случился инсульт. Так ли это было или нет, мы никогда не узнаем, но мы знаем, что Васянский чувствовал свою вину. 27 октября Шеффнер писал другу: «Кант теперь почти лишился души, но он все еще жив; часто он не узнает своих повседневных знакомых»[1668]. Ранее в марте он писал, что Кант «не может двух слов связать, похоже, он полностью утратил разумную душу» [1669].

«После этой болезни Кант никогда не был так счастлив, как раньше». Званые обеды возобновились, но он больше ими не наслаждался. Он поторапливал гостей, и хотя друзья Канта все еще приходили к нему на обед, это было скорее рутиной из чувства долга, нежели удовольствием – по крайней мере, для большинства из них. Некоторые, как Хассе, похоже, наслаждались этим как своего рода зрелищным видом спорта. Многие гости из-за пределов Кёнигсберга тоже так проводили время, причем большинство – довольно охотно. Христиан Фридрих Ройш, регулярно приглашавшийся в 1803 году на обеды Канта, отмечал, что

…в последний период моего присутствия Кант начал говорить, как обычно, но очень тихо и бессвязно, часто впадая в грезы, когда его беспокоил желудок или бессонница. Ему хотелось поговорить, но он не любил, когда двое его гостей разговаривали друг с другом. Он давно привык быть центром и главой беседы. Теперь, слабый и почти глухой, он говорил обычно один – о качестве пищи, неясных воспоминаниях и своей болезни. Старые друзья могли заставить его вспомнить былые времена. он все еще помнил несколько строк своего любимого стихотворения. «Правило гласит: не следует жениться. но, excipe, какая достойная пара.», особенно упирая на слово «достойная». Спустя полчаса Кант обычно совершенно выбивался из сил и его уводили в спальню. Гости уходили с обеда с дурным чувством.[1670]

Мецгер, не стеснявшийся в выражениях, отмечал, что Канта, который долгое время был сам себе врачом, возможно, «слишком тревожит наблюдение за медленным угасанием своих сил» и что в последние годы он «развлекал своих друзей этим до тошноты…» Для него это была лебединая песня кантовского эгоизма или его странностей[1671]. Для остальных это было просто ужасно.

Кант ложился спать рано, но проводил ночи без сна, измученный кошмарами[1672]. «Непринужденное хождение по комнате сменялось страхом, который был сильнее всего сразу же после пробуждения»[1673]. За ним нужно было присматривать каждую ночь. На помощь позвали родственников. В декабре Кант уже не мог написать свое имя. Он не мог найти ложку, говорил с трудом. В последние несколько недель своей жизни он никого не узнавал. Он коротал дни, сидя в кресле словно во сне. Кант скорее «прозябал», чем жил, думал Васянский. Гость из Берлина, которому позволили увидеть Канта, позже писал, что он нашел от Канта одну оболочку, но не его самого.

Яхман, посетивший его однажды вечером в конце 1803 или в начале 1804 года, застал Канта «беспокойно и бесцельно бродящим по комнате, ведомым слугой. Он лишь смутно понимал, что я здесь, беспрестанно расспрашивал о неясных основаниях (Gründe) перед ним. Что он мог иметь в виду под основаниями, осталось мне неизвестным, но когда он коснулся моих несколько прохладных рук, он воскликнул о прохладных основаниях, которые он не может ухватить»[1674].

В начале 1804 года Кант уже почти ничего не мог есть. «Ему все казалось слишком жестким и безвкусным». За столом он только заикался, а ночью не мог заснуть[1675]. Иногда его ум ненадолго обретал последовательность, но это случалось редко. Однажды он удивил врача, когда пробудился из полубессознательного состояния и заверил его: «Чувство человечности меня еще не покинуло!»[1676] 11 февраля он произнес свои последние слова. Поблагодарив Васянского за то, что тот дал ему разбавленное водой вино, он сказал: Es ist gut, или «Хорошо»[1677]. Как много раздули из этих слов, но Es ist gut— не обязательно утверждение, что это лучший из всех возможных миров, но может значить и «достаточно», и, вероятно, в данном контексте означало именно это. Он достаточно выпил – но и жизни с него было достаточно.

Кант наконец умер 12 февраля 1804 года, в 11 часов утра, не дожив двух месяцев до восьмидесятилетия. Яхман писал, что он умер ближе к полудню, «так спокойно, как только возможно, без каких-либо судорог и признаков насильственного расставания, но, по-видимому, с радостью…»[1678] Васянский писал: «Механизм остановился, и последнее движение в машине завершилось. Его смерть была прекращением жизни, а не насильственным актом природы»[1679].

На похоронах его память почтили стихотворением – слабым, судя по всему. Стихотворение его любимого автора, возможно, подошло бы больше; ибо Кант, который хотел быть лишь человеком, был в высшей степени замечательным примером этого биологического вида, отмеченного Поупом в поэме «Опыт о человеке» словами:

Ты посредине, такова судьба

Твой разум темен, мощь твоя груба.

Для скептицизма слишком умудрен,

Для стоицизма ты не одарен;

Ты между крайностей, вот в чем подвох;

И ты, быть может, зверь, быть может, Бог;

Быть может, предпочтешь ты телу дух,

Но смертен ты, а значит, слеп и глух,

Коснеть в невежестве тебе дано,

Хоть думай, хоть не думай – все равно;

Ты, смертный хаос мыслей и страстей,

Слепая жертва собственных затей,

В паденье предвкушаешь торжество,

Ты властелин всего и раб всего.

О правде судишь ты, хоть сам не прав,

Всемирною загадкою представ[1680].

Действующие лица

Бачко, Адольф Франц Йозеф фон (1756–1823) – ученик Канта в семидесятые годы (и друг Крауса). Полностью потерял зрение, но был талантливым историком. Ему не разрешили преподавать в Кёнигсбергском университете, потому что он был католиком.

Бек, Яков Сигизмунд (1761–1840) – один из самых известных первых последователей Канта. Учился в Кёнигсберге, где на него оказал влияние не только Кант, но и Краус. Опубликовал между 1793 и 1796 годами книгу с объяснениями критической философии Канта. Вначале твердо следовал его учению, а в последней книге «Единственно возможная точка зрения, с которой должна оцениваться критическая философия» Бек пошел своим путем, к великому огорчению Канта.

Боровский, Людвиг Эрнст (1740–1832) – один из первых учеников Канта; дружил с Кантом всю жизнь. Ближе к концу жизни Боровский занимал высокие посты в лютеранской церкви Пруссии. В последние годы жизни Канта был частым гостем на обедах. Написал одну из трех «официальных» биографий Канта, но не пришел на его похороны.

Васянский, Эрегот Андреас Кристоф (1775–1831) – изучал богословие в Кёнигсбергском университете в 1772–1780 годах. Учился у Канта и был его amanuensis[1681]. Служил в Кёнигсберге дьяконом с 1786 года и заботился о Канте в последние годы его жизни. Был исполнителем завещания Канта и третьим из трех его «официальных» биографов.

Гаман, Иоганн Георг (1730–1788) – один из близких друзей Канта (и Грина). Родился и получил образование в Кёнигсберге. Был также известен как «северный маг». Один из важнейших христианских мыслителей Германии второй половины XVIII века. Защищая иррационалистическую теорию веры, выступал против господствующей философии Просвещения. Духовный наставник литературного движения «Буря и натиск». Гердер популяризировал эти идеи после отъезда из Кёнигсберга в 1764 году.

Гердер, Иоганн Готфрид (1744–1803) – один из учеников Канта в начале шестидесятых. Под влиянием как Гамана, так и Канта стал одним из главных писателей движения «Буря и натиск» и оказал огромное влияние на доромантических мыслителей в Германии. После того как Кант написал в высшей степени критическую анонимную рецензию на его «Идеи», Гердер повернулся против своего учителя.

Герц, Маркус (1747–1803) – один из важнейших студентов Канта, ответчик на защите инаугурационной диссертации Канта и важный партнер по переписке после своего переезда в Берлин в 1770 году. Герц стал в Берлине врачом и читал там лекции по кантовской философии, которые склонили мнение важных государственных чиновников на сторону Канта.

Гёшен, Иоганн Юлиус (1736–1798) – приехал в Кёнигсберг в 1760 году, где вскоре подружился с Кантом и семейством Якоби. В Кёнигсберге сначала был мастером, а затем директором монетного двора. Они с Марией Шарлоттой Якоби стали любовниками и поженились, после того как она получила развод. После их бракосочетания Кант сохранил дружеские отношения с Гёшеном, но никогда не входил в их дом.

Гиппель, Теодор Готлиб фон (1741–1796) – друг Гамана и Канта, бургомистр Кёнигсберга. Написал множество юмористических пьес и романов. Как Кант и Шульц, ходил во Фридерицианум; учился в университете, когда Кант только начал читать там лекции. Гиппель и Кант были друзьями, но всегда держали «вежливую» дистанцию.

Грин, Джозеф (1727–1786) – английский купец в Кёнигсберге, ближайший друг Канта. Говорят, Гиппель использовал Грина в качестве образца для своего «человека по часам», персонажа, который живет по нерушимым максимам и строго по часам. Позже писатели перенесли эти характеристики на Канта.

Кантер, Иоганн Якоб (1738–1786) – книготорговец и издатель, был близок к Канту, Гаману и Гиппелю. Некоторое время Кант жил в доме, где располагался его книжный магазин. Кантер был издателем многих работ Канта.

Кейзерлинг, Генрих Христиан, граф (1727–1787) – муж Каролины Шарлотты-Амалии. Кант и граф Кейзерлинг обладали, по-видимому, во многом близкими политическими взглядами.

Кейзерлинг, Каролина Шарлотта-Амалия, графиня (1729–1791) – кантовский «идеал» женщины, жена графа Генриха Христиана Кейзерлинга. Кант был близким другом семьи, его постоянно приглашали на обеды, где он почти всегда сидел на почетном месте рядом с графиней.

Краус, Христиан Якоб (1753–1807) – пожалуй, самый талантливый ученик Канта в семидесятые годы. Краус стал его коллегой в 1780 году и преподавал моральную философию. Сегодня его знают прежде всего как одного из тех, кто познакомил Германию с идеями Адама Смита. Несмотря на то что Краус и Кант были хорошими друзьями и даже когда-то жили в одном доме, они поссорились незадолго до публикации третьей «Критики». В каком-то смысле Краус был ближе к Гаману, чем к Канту.

Ламберт, Иоганн Генрих (1728–1777) – математик и философ. Философская переписка Ламберта с Кантом была важным источником вдохновения для последнего.

Лампе, Мартин (1734–1806) – слуга Канта на протяжении большей части жизни. Отставной солдат Лампе обладал довольно ограниченным умом, и у Канта постоянно возникали с ним проблемы. В последние годы жизни Канта его пришлось уволить, потому что он столько пил, что стал пренебрегать своими обязанностями.

Мендельсон, Моисей (1729–1786) – знаменитый еврейский философ, литературный друг и сторонник Канта. Мендельсон и Герц подружились в Берлине после 1770 года. Кант высоко ценил Мендельсона, и их переписка была важна для него.

Мотерби, Роберт (1736–1801) – английский купец, партнер Грина и близкий друг Канта. Кант оказал большое влияние на воспитание его сыновей. Он также вложил немало денег в торговое предприятие Грина и Мотерби.

Рейнгольд, Карл Леонгард (1758–1823) – один из первых популяризаторов философии Канта. Хотя они никогда не встречались лично, он сделал имя Канта известным каждому. Став профессором в Йене, он отказался от строго кантовской философии ради своей собственной философии представления. Позже, будучи последователем Фихте, стал критиковать Канта, но Кант всегда оставался Рейнгольду благодарен.

Фихте, Иоганн Готлиб (1762–1814) – знаменитый философ-идеалист. Приехал в Кёнигсберг, где написал «Опыт критики всякого откровения» (1792). Кант использовал свое влияние, чтобы опубликовать «Опыт». Эту работу, вышедшую анонимно, сначала сочли собственным трудом Канта. Когда Кант раскрыл авторство Фихте, тот стал знаменит. Позже Фихте вышел «за пределы» Канта. Он сурово критиковал кантовскую философию и тем вызвал его гнев.

Функ, Иоганн Даниель (1721–1764) – очень популярный профессор права в Кёнигсберге и близкий друг молодого Канта. Вел разгульную жизнь и оказал решающее влияние на Гиппеля.

Шеффнер, Иоганн Георг (1736–1820) – друг Гиппеля, Гамана и Канта. В 1761 году опубликовал рискованные стихи «а-ля Грекур». Был секретарем в военном министерстве в Кёнигсберге в 1765 и 1766 годах, но в следующем году ушел в отставку.

Шульц, Иоганн (1739–1805) – друг Канта, учился в Кёнигсбергском университете, когда Кант первые годы читал там лекции. Написал рецензию на инаугурационную диссертацию Канта, в семидесятые годы стал придворным проповедником в Кёнигсберге и преподавателем математики. После того, как он стал первым защитником критической философии Канта, был назначен ординарным профессором.

Якоби, Иоганн Конрад (1717–1774) – кёнигсбергский банкир, друг Гамана и Канта. Был мужем Марии Шарлотты до их развода в 1768 году. Один из близких друзей Канта, занимался некоторыми частными делами Канта, такими как регулярные выплаты его бедным родственникам.

Якоби, Мария Шарлотта (1739–1795) – ее называли «принцессой». Развелась с Иоганном Конрадом Якоби и вышла замуж за Иоганна Юлиуса Гёшена. Кант, как друг одновременно и Иоганна Конрада Якоби, и Иоганна Юлиуса Гёшена, никогда не ходил в дом Гёшенов после слишком многих сплетен о событиях, приведших к разводу.

Яхман, Рейнгольд Бернхард (1767–1843) – был тесно связан с Кантом в 17831794 годах. Как его amanuensis, или академический помощник, Яхман хорошо знал Канта в те годы, когда он публиковал свои самые знаменитые работы. Яхман и его старший брат (Иоганн Беньямин, 1765–1832) были тесно связаны с Джозефом Грином и Робертом Мотерби. Иоганн Беньямин, также один из amanuenses Кента, отучившись в Эдинбурге, занимался в Кёнигсберге врачебной практикой. Рейнгольд Бернхард Яхман был одним из трех «официальных» биографов Канта.

Хронология жизни и работ Канта

1724 22 апреля: рождение Иммануила Канта.

1732 Осень: Кант пошел во Фридерицианум.

1735 Рождение брата Иоганна Генриха (умер в 1800 году).

1737 Смерть матери (родилась в 1697 году).

1740 24 сентября: поступление в Кёнигсбергский университет. Смерть Фридриха Вильгельма I; Фридрих II (Великий) становится королем Пруссии.

1746 Смерть отца (родился в 1682 году).

1748–1754 Домашний учитель в Юдшене, Арнсдорфе и Раутенбурге.

1749 Первая книга, «Мысли об истинной оценке живых сил» (Gedanken von der wahren Schätzung der lebendigen Kräfte).

1751 Умирает Кнутцен.

1754 Умирает Вольф.

Два очерка: «Исследование вопроса, претерпела ли Земля в своем вращении вокруг оси. изменения» (Ob die Erde in ihrer Umdrehung… einige Veränderung erlitten habe) и «Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения» (Die Frage, ob die Erde veralte, physikalisch erwogen).

1755 «Всеобщая естественная история и теория неба» (Allgemeine Naturgeschichte und Theorie des Himmels).

12 июня: получение степени магистра за диссертацию «Об огне» (De igne).

27 сентября: получение разрешения читать лекции в университете после защиты диссертации «Новое освещение первых принципов метафизического познания» (Principiorum primorum cognitionis metaphysicae nova dilucidatio).

1756 С января по апрель: три очерка о землетрясении в Лиссабоне.

8 апреля: подача заявки на должность Кнутцена (безуспешно).

10 апреля: публичная защита «Физической монадологии» (Metaphysica cum geometria iunctae usus in philosophia naturalis, cuius specimen I. continet monadologiam physicam).

25 апреля: «Новые замечания для пояснения теории ветров» (Neue Anmerkungen zur Erläuterung der Theorie der Winde) (уведомление о лекциях на летний семестр).

1757 Пасха (уведомление о лекциях): «План лекций по физической географии и уведомление о них с приложением о том, являются ли западные ветры в наших местах влажными вследствие того, что они пересекают большой океан» (Entwurf und Ankündigung eines Collegii der physischen Geographie, nebst dem Anhange.).

1758 22 января: оккупация Кёнигсберга русскими.

Летний семестр (уведомление о лекциях): «Новая теория движения и покоя» (Neuer Lehrbegriff der Bewegung und Ruhe). Декабрь: безуспешно претендует на пост Кипке.

1759 Осень (уведомление о лекциях): «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме» (Versuch einiger Betrachtungen über den Optimismus).

1760 «Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха

фон Функа» (Gedanken bei dem frühzeitigen Ableben des Herrn Johann Friedrich von Funk).

1762 Июль: русская оккупация Кёнигсберга заканчивается. «Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма» (Diefalsche Spitzfindigkeit der vier syllogistischen Figuren). Гердер становится учеником Канта (до 1764 года).

Руссо – «Эмиль» и «Об общественном договоре».

1763 «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога» (Der einzig mögliche Beweisgrund zu einer Demonstration des Daseins Gottes).

«Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» (Versuch den Begriff der negativen Größen in die Weltweisheit einzuführen).

1764 Отказывается от должности профессора поэзии. «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (Beobachtungen über das Gefühl des Schönen und Erhabenen). «Опыт о болезнях головы» (Versuch über die Krankheiten des Kopfes) в Königsberger Gelehrte und Politische Zeitungen.

Рецензия на работу Зильбершлага «Теория появившейся 23 июля 1762 года шаровой молнии», в той же газете. Очерк на соискание премии Берлинской академии: «Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали» (Untersuchungen über die Deutlichkeit der Grundsätze der natürlichen Theologie und der Moral).

Ламберт, «Новый органон».

1765 Осень (уведомление о лекциях): «Уведомление о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/66 года» (Nachricht von der Einrichtung seiner Vorlesungen in dem Winterhalbenjahre von 1765/66).

Начинается переписка с Ламбертом.

Заявка на должность помощника библиотекаря в дворцовой библиотеке (Schloßbibliothek).

Лейбниц, «Новые опыты о человеческом разумении».

1766 «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики»

(Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik).

Начинается переписка с Мендельсоном.

(Апрель 1766 года – май 1772 года): помощник библиотекаря в Schloßbibliothek.

Мендельсон, «Федон».

1768 «О первом основании различия сторон в пространстве»

(Von dem ersten Grunde des Unterschiedes der Gegenden im Raume).

1769 Октябрь: приглашение на работу в Эрланген.

Декабрь: отказ от приглашения в Эрланген.

1770 Январь: предложение из Йены.

Март: заявка на должность профессора в Кёнигсбергском университете.

31 марта: назначение на должность профессора логики и метафизики.

Инаугурационная диссертация, De mundi sensibilis atque intelligibilis forma et principiis, защищена 21 августа.

1770–1781 «Годы молчания»; истоки «Критики чистого разума» (Kritik der reinen Vernunft).

1771–1788 Карл Абрахам фон Цедлиц служит министром образования в Пруссии.

1771 Рецензия на сочинение Москати «О существенном различии в строении тел животных и людей».

Ламберт, «Архитектоника».

1775 Пасха (уведомление о лекциях): «О различных человеческих расах» (Von den verschiedenen Rassen der Menschen).

Крузий умирает.

1776 Очерк о «Филантропине» в Дессау (Dessau Philanthropinum) в Königsbergische Zeitung.

Умирает Юм.

Летний семестр: Кант становится деканом философского факультета.

Декларация независимости и Виргинская декларация прав.

1777 Еще один очерк о Dessau Philanthropinum.

Тетенс, «Очерки».

Умирает Ламберт.

1778 Отклоняет предложение стать профессором в Галле.

Умирают Вольтер и Руссо.

Лессинг, «Воспитание человеческого рода».

1779–1780 Зимний семестр: Кант служит деканом.

1780 Кант становится постоянным членом университетского сената (до 1804 года).

1781 Май: «Критика чистого разума» (Kritik der reinen Vernunft).

1782 Объявление о публикации «Переписки» Ламберта.

«К сведению врачей» (Nachrichten an Ärzte).

1782–1783 Зимний семестр: Кант служит деканом.

1783 «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука» (Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten können).

Рецензия на работу Шульца «Опыт руководства к учению о нравственности для всех людей без различия религии». Декабрь: Кант покупает собственный дом.

Мендельсон, «Иерусалим».

1784 Ноябрь: «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (Idee zu einer allgemeinen Geschichte in weltbürgerlicher Absicht) в Berlinische Monatsschrift.

Декабрь: «Ответ на вопрос: „Что такое Просвещение?“» (Beantwortung der Frage: Was ist Aufklärung?).

Умирает Дидро.

1785 Январь и ноябрь: рецензия на «Идеи» Гердера в Allgemeine Literatur-Zeitung (Йена).

Март: «О вулканах на Луне» (Über die Vulkane im Monde) в Berlinische Monatsschrift.

Апрель: «Основоположения метафизики нравов» (Grundlegung zur Metaphysik der Sitten).

Май: «О неправомерности перепечатки книг»

(Von der Unrechtmäßigkeit des Büchernachdrucks) в Berlinische Monatsschrift.

Ноябрь: «Об определении понятия человеческой расы»

(Über die Bestimmung des Begriffs einer Menschenrasse) в Berlinische Monatsschrift.

Мендельсон, «Утренние часы».

1785–1786 Зимний семестр: Кант служит деканом.

Спор Мендельсона и Якоби (также известный как «спор о пантеизме»).

1786 Январь: «Предполагаемое начало человеческой истории» (Mutmaßlicher Anfang der Menschengeschichte) в Berlinische Monatsschrift.

Пасха: «Метафизические начала естествознания» (Metaphysische Anfangsgründe der Naturwissenschaft).

Летний семестр: Кант впервые служит ректором университета.

Август: умирает Фридрих Великий.

Рецензия на очерк Хуфеланда «Принцип естественного права» (Grundsatz des Naturrechts).

«Несколько замечаний к «Испытанию „Мендельсоновых

Утренних часов“» Якобом» (Bemerkungen zu Jakobs Prüfung der Mendelssohnschen Morgenstunden).

Октябрь: «Что значит ориентироваться в мышлении»?

(Was heißt, sich im Denken orientieren?) в Berlinische Monatsschrift.

Сентябрь: инаугурация Фридриха Вильгельма II. Кант организует участие университета в празднествах.

7 декабря: Кант становится членом Берлинской академии наук. Шмид, «Основные положения „Критики чистого разума“».

1786–1787 «Письма о кантовской философии» Рейнгольда в Der teutsche Merkur.

1787 Второе издание «Критики чистого разума».

1788 Начало года: «Критика практического разума» (Kritik der praktischen Vernunft).

Январь: «О применении телеологических принципов в философии» (Über den Gebrauch teleologischer Prinzipien in der Philosophie) в Der teutsche Merkur.

Летний семестр: Кант становится ректором во второй раз. Шмид, «Словарь для более легкого использования сочинений Канта».

Умирает Гаман.

9 июля: религиозный эдикт.

19 декабря: новый религиозный эдикт.

1789 Начало Французской революции.

Рейнгольд, «О судьбах кантовской философии до сих пор» и «Опыт новой теории человеческой способности представления».

Иоганн Шульц, «Испытание „Критики чистого разума“ Канта». К концу года: Кант начинает испытывать трудности с тем, чтобы в течение длительного времени концентрировать внимание на интеллектуальной работе.

1790 «Критика способности суждения» (Kritik der Urteilskraft).

Против Эберхарда: «Об одном открытии, после которого всякая новая критика чистого разума становится излишней ввиду наличия прежней» (Über eine Entdeckung nach der alle neue Kritik der reinen Vernunft durch eine ältere entbehrlich gemacht werden soll).

«Об энтузиазме и средствах против него» (Über die Schwärmerei und die Mittel dagegen) в «Калиостро» Боровского.

Маймон, «Опыт о трансцендентальной философии».

1791 Сентябрь: «О неудаче всех философских попыток теодицеи» (Über das Misslingen aller philosophischen Versuche in der Theodizee) в Berlinische Monatsschrift.

Летний семестр: Кант служит деканом.

1792 5 марта: новый и более строгий эдикт о повиновении религиозным обычаям.

Апрель: «Об изначальном зле в человеческой природе» (Vom radikalen Bösen) в Berlinische Monatsschrift.

14 июня: провал попытки получить разрешение на печать «О борьбе доброго принципа со злым за господство над человеком» в Berlinische Monatsschrift.

Шульце, «Энезидем».

Фихте, «Опыт критики всякого откровения» (который поначалу сочли работой Канта). Франция становится республикой.

1793 Пасха: «Религия в пределах только разума» (Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft).

Сентябрь: «О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“» (Über den Gemeinspruch: Das mag in der Theorie richtig sein, taugt aber nicht für die Praxis) в Berlinische Monatsschrift.

Бек, «Разъяснительная выдержка из критических сочинений Канта».

Шиллер, «О грации и достоинстве».

Людовик XVI казнен на гильотине.

1794 Второе издание «Религии в пределах только разума».

Весна и лето: решительные действия короля против «неологистов».

Май: «Нечто о влиянии Луны на погоду» (Etwas vom Einfluß des Mondes auf die Witterung) в Berlinische Monatsschrift.

Июнь: «Конец всего сущего» (Das Ende aller Dinge) в Berlinische Monatsschrift.

Июль: членство в Петербургской Академии наук.

1 октября: король подвергает Канта цензуре.

12 октября: ответ Канта королю.

Фихте, «Основа общего наукоучения» (Wissenschaftslehre).

Маймон, «Опыт новой логики».

Новое всеобщее земельное право (Allgemeines Landrecht) вступает в силу в Пруссии.

Робеспьер казнен на гильотине.

1794–1795 Зимний семестр: очередь Канта быть деканом в седьмой раз (Краус замещает его).

1795 «К вечному миру» (Zum ewigen Frieden).

Шиллер, «Письма об эстетическом воспитании» и «О наивной и сентиментальной поэзии».

Шеллинг, «Я как принцип философии».

Переписка с Шиллером.

1796 Второе издание «К вечному миру».

Приложение к «Об органе души» Земмерринга (Über das Organ der Seele).

Май: «О вельможном тоне, недавно возникшем в философии» (Von einem neuerdings erhobenen vornehmen Ton in der Philosophie) в Berlinische Monatsschrift.

23 июля: последняя лекция Канта.

Октябрь: «Решение математического спора, основанного на недоразумении» (Ausgleichung eines auf Mißverstand beruhenden mathematischen Streits) в Berlinische Monatsschrift.

Декабрь: «Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии» (Verkündigung des nahen Abschlusses eines Traktats zum ewigen Frieden in der Philosophie) в Berlinische Monatsschrift.

Фихте, «Основы естественного права».

Бек, «Единственно возможная точка зрения».

1797 «Метафизические начала учения о праве» (Metaphysische Anfangsgründe der Rechtslehre).

14 июня: кёнигсбергские студенты отмечают пятидесятилетие Канта как писателя. «Метафизические начала учения о добродетели» (Metaphysische Anfangsgründe der Tugendlehre).

«О мнимом праве лгать из человеколюбия» (Über ein vermeintes Recht, aus Menschenliebe zu lügen) в Berliner Blätter.

10 ноября: смерть Фридриха Вильгельма II; Фридрих Вильгельм III становится королем.

Шеллинг, «Идеи к философии природы».

1798 «Спор факультетов» (Der Streit der Fakultäten).

«Антропология с прагматической точки зрения» (Anthropologie in pragmatischer Hinsicht).

«О книгоделании» (Über die Buchmacherei, zwei Briefe an F. Nicolai). Публичное заявление против Шлеттвейна.

Очередь Канта быть деканом в восьмой раз (Мангельсдорф замещает его).

Шеллинг, «О мировой душе».

1799 Август: публичное заявление против Фихте.

Фихте, «Обращение к общественности».

Гердер, «Метакритика».

1800 Последняя публикация самого Канта.

Сентябрь: «Логика» Канта под редакцией Йеше.

Шеллинг, «Система трансцендентального идеализма». Гердер, «Каллигона».

1801 14 ноября: последнее официальное заявление.

1802 «Физическая география» (Physische Geographie) под редакцией Ринка.

Гегель, «Отношение скептицизма к философии», «Вера и знание».

Шеллинг, «Бруно».

1803 «О педагогике» (Über Pädagogik) под редакцией Ринка.

Апрель: последнее письмо Канта.

Октябрь: последняя болезнь.

Умирает Гердер.

1804 12 февраля, 11:00: смерть Канта.

28 февраля: похороны Канта.

23 апреля: панихида в университете.

Май: очерк на соискание премии, «Об успехах метафизики со времени Лейбница и Вольфа» (Über die Fortschritte der Metaphysik seit Leibniz und Wolff) под редакцией Ринка (написан в 1790 году).

Шеллинг, «Памяти Канта».

Наполеон становится императором.

Вступает в действие Гражданский кодекс.

Библиография

Это далеко не полный список того, что когда-либо было написано о жизни Канта. Полную библиографию можно найти в работе: Rudolf Malter, “Bibliographie zur Biographie Immanuel Kants”. Поскольку некоторые из материалов, перечисленных у Мальтера в полной библиографии, представляют лишь незначительный интерес для большинства читателей, они сюда не включены. С другой стороны, данная библиография в других отношениях подробнее, чем у Мальтера, поскольку сюда включено множество источников о кантовской эпохе, о друзьях и знакомых Канта, а также о его философии.

Кант, Иммануил. Из рукописного наследия (материалы к «Критике чистого разума», Opus postumum). Москва: Прогресс-Традиция, 2000.

–. “Краткий очерк некоторых размышлений об огне”, пер. с лат. С.В. Лугового. Кантовский сборник, № 2 (38), 2019, с. 73–95.

–. “Несколько замечаний к „Испытанию ‘Мендельсоновых Утренних часов’“ Людвигом Генрихом Якобом”, пер. с нем. И.Д.Копцева. Кантовский сборник, № 2 (52), 2015, с. 105–108.

–. Собрание сочинений: Юбил. изд., 1794–1994: В 8 т., под общ. ред. А. В. Гулыги. Москва: Чоро, 1994.

–. Сочинения: В 6 т., под общ. ред. В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана; АН СССР, Ин-т философии. М.: Мысль, 1963–1966.

–. Спор факультетов, пер. с нем. Ц. Г. Арзаканяна, И. Д. Копцева, М. И. Левиной; отв. ред. Л. А. Калинников. Калининград: Издательство КГУ, 2002.

–. Трактаты. Рецензии. Письма (впервые изданные в «Кантовском сборнике»), под ред. Л. А. Калинникова. Калининград: Издательство РГУ им. И. Канта, 2009.

Васянский, Э. А. К. “Иммануил Кант в последние годы жизни”, пер. с нем. А. С. Зильбера, под ред. И. Д. Копцева. Кантовский сборник 2012, № 1 (39), с. 55–61; № 2 (40), с. 65–78; № з (41), с. 88–95; № 4 (42), с. 100–114; 2013, № 1 (43), с. 98–106; № 2 (44), с. 83–92.

Гильманов, Владимир. Гаман и Кант: битва за чистыйразум. Калининград: Издательство БФУ им. И. Канта, 2013.

Гулыга, Арсений. Кант. Москва: Молодая гвардия, 1977.

Джеймс, Уильям. Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы, пер. с англ. В. Г. Малахиевой-Мирович, М. В. Шик, под ред. С. В. Лурье. Москва: Академический проект, 2017.

Кассирер, Эрнст. Жизнь и учение Канта, пер. с нем. М.И.Левиной. Санкт-Петерург: Университетская книга, 1997.

Лейбниц, Готфрид Вильгельм. Сочинения: в 4 т. Москва: Мысль, 1982–1989.

Локк, Джон. Сочинения: в3 т. Москва: Мысль, 1985–1988.

Маймон, Соломон. Автобиография, пер. с нем. под ред. Н.Голя. Москва: Книжники, 2016.

–. Опыт о трансцендентальной философии. Набеги на область философии (Философские труды I), пер. с нем. Г.Гимельштейна, И.Микиртумова, А.Иваненко. Санкт-Петербург: Гуманитарная академия, 2017.

Монк, Рэй. Людвиг Витгенштейн. Долг гения, пер. с англ. А. Васильевой. Москва: Издательский дом «Дело» РАНХ иГС, 2018.

Ницше, Фридрих. Сочинения: в 2 т. Москва: Мысль, 1996.

Рорти, Ричард. Философия и зеркало природы, пер. с англ. В. В. Целищева. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1997.

Секст Эмпирик. Сочинения: в 2 т. Москва: Мысль, 1976.

Фихте, Иоганн Готлиб. Сочинения. Работы 1792–1801 гг., под ред. П.П.Гайденко. Москва: Ладомир, 1995.

Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. Москва: Наука, 1974.

Эпиктет. Энхиридион. Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2012.

Эриксон, Эрик. Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование, пер. с англ. А. М. Каримского. Москва: Медиум, 1996.

Юм, Давид. Сочинения: В 2 т. 2-е изд., доп. и испр. Москва: Мысль, 1996.

Якоби, Фридрих Генрих. “О трансцендентальном идеализме”, пер. с нем. С. И. Гессена, в: Новые идеи в философии. Сборник 12: К истории теории познания I. Санкт-Петербург, 1914. С. 1–14.

Kant, Immanuel. Gesammelte Schriften. Edited by the Prussian Academy. Berlin: Walter de Gruyter, 1902-.

–. Briefwechsel, selection and notes by O. Schöndörffer, revised by R. Malter, introduction by R. Malter and J. Kopper. 3rd ed. Hamburg: Meiner, 1986.

–. Kant’s Latin Writings: Translations, Commentaries, and Notes, 2nd revised edition by Lewis White Beck, Mary J. Gregor, Ralf Meerbote, and John A Reuscher. New York: Peter Lang, 1992.

–. Theoretical Philosophy, 1755–1770, tr. David Walford and Ralf Meerbote (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant). Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

–. Opus postumum, edited, with an introduction and notes, by Eckart Förster, translated by Eckart Förster and Stanley Rosen (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant). New York: Cambridge University Press, 1993.

–. Practical Philosophy, translated and edited by Mary J.Gregor, general introduction by Allen Wood (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant). New York: Cambridge University Press, 1996.

–. Lectures on Ethics, tr. Peter Heath, ed. Peter Heath and J.B.Schneewind (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant). Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

–. Lectures on Metaphysics, tr. Karl Ameriks and Steve Naragon (The Cambridge Edition of the Works of Immanuel Kant). Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Abegg, Johann Friedrich. Reisetagebuch von 1798. 1st ed. Hrsg.v. Walter und Jolanda Abegg in Zusammenarbeit mit Zwi Batscha. Frankfurt: Insel Verlag, 1976 (2nd ed. 1977).

Adickes, Erich. Kant-Studien. Kiel and Leipzig, 1895.

–. “Die bewegenden Kräfte in Kant’s philosophischer Entwicklung und die beiden Pole seines Systems.” Kant-Studien 1 (1897), p. 9–59, 161–196, 352–415.

Agethen, Manfred. Geheimbund und Utopie. Illuminaten, Freimaurer und deutsche Spätaufklärung. München: R. Oldenbourg Verlag, 1987.

Allison, Henry E. The Kant-Eberhard Controversy. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1973.

–. Kant’s Transcendental Idealism: An Interpretation and Defense. New Haven and London: Yale University Press, 1986.

–. Kant’s Theory of Freedom. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Altmann, Alexander. Moses Mendelssohns Frühschriften zur Metaphysik. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1969.

–. Moses Mendelssohn: A Biographical Study. Alabama: University of Alabama Press, 1973.

Ameriks, Karl. Kant’s Theory of Mind: An Analysis of the Paralogisms of Pure Reason. Oxford and New York: Clarendon Press, 1982.

Archenholz, Bogislav von. Bürger und Patrizier. Ein Buch von Städten des deutschen Ostens. Darmstadt: Ullstein Verlag, 1970.

Arnoldt, Emil. Kant’s Jugend. In Emil Arnoldt, Gesammelte Schriften, 6 vols., ed. Otto Schön-dörffer. Berlin, 1907–1909 (vol. 3, p. 103–210).

–. Möglichst vollständiges Verzeichnis aller von Kant gehaltenen oder auch nur angekündigten Vorlesungen nebst darauf bezüglichen Notizen. In Emil Arnoldt, Gesammelte Schriften, 6 vols., ed. Otto Schöndörffer. Berlin, 1907–1909 (vol. 4, p. 173–344).

Aschoff, Frank. “Zwischen äußerem Zwang und innerer Freiheit. Fichtes Hauslehrer-Erfahrungen und die Grundlegung seiner Philosophie.” Fichte-Studien 9 (1997), p. 27–45. Bailleu, P. “Woellner, Johann Christof.” Allgemeine deutsche Biographie, p. 148–159.

Balk, Norman. Die Friedrich-Wilhelms Universität. Berlin, 1926.

Baur, Susan. Hypochondria: Woeful Imaginings. Berkeley: University of California Press, 1988.

Bayer, O. “Hamanns Metakritik im ersten Entwurf.” Kant-Studien 81 (1990), p. 435–453.

Beck, Hamilton. “Kant and the Novel: A Study of the Examination Scene in Hippel’s ‘Lebensläufe nach aufsteigender Linie.’” Kant-Studien 74 (1983), p. 271ff.

–. The Elusive ‘I’ in the Novel: Hippel, Sterne, Diderot, and Kant. Bern and New York: Peter Lang, 1987.

–. “Framing the Debate: Hippel’s Response to Zimmermannn’s Attack on the Enlightenment.” Eighteenth-Century Life 14 (1990), p. 29–38.

–. “Moravians in Königsberg.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 335–374.

–. “Neither Goschen nor Botany Bay: Hippel and the Debate on Improving the Civic Status of the Jews.” Lessing Yearbook 27 (1995), p. 63–102.

Beck, Lewis White. A Commentary on Kant’s Critique of Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1960.

–. Early German Philosophy: Kant and His Predecessors. Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1969.

–. Essays on Kant and Hume. New Haven and London: Yale University Press, 1978.

–. Review of G.Gawlick and L.Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung. Eighteenth-Century Studies 21 (1988), p. 405–408.

–. Kant Selections. New York and London: Scribner Macmillan Publishing Co., 1998.

Beiser, Frederick. The Fate of Reason: German Philosophyfrom Kant to Fichte. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987.

Bilguer, J. U. Nachrichten an das Publikum in Absicht der Hypochondrie. 1767.

Blasche, Siegfried, Köhler, Wolfgang R., Kuhlmann, Wolfgang, and Rohs, Peter (editors). Übergang, Untersuchungen zum Spät werk Immanuel Kants. Herausgegeben vom Forum für Philosophie Bad Homburg. Frankfurt (Main): Vittorio Klostermann, 1991. Blumenberg, Hans. Die Lesbarkeit der Welt. Frankfurt (Main): Suhrkamp Verlag, 1981.

Böhme, Hartmut, and Böhme, Gernot. Das Andere der Vernunft. Zur Entwicklung von Rationalitätsstrukturen am Beispiel Kant. Frankfurt (Main): Suhrkamp Verlag, 1983.

Böttiger, K.W. (editor). Literarische Zustände und Zeitgenossen. In Schilderungen aus Karl Aug. Böttiger’s handschriftlichem Nachlasse, vol. 1. Leipzig, 1838.

Bohmann, James, and Lutz-Bachmann, Matthias (editors). Perpetual Peace: Essays on Kant’s Cosmopolitan Ideal. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1997.

Bolotow, Andrej. Leben und Abenteuer des Andrej Bolotow von ihm selbst für seine Nachkommen aufgeschrieben. 1. 1738–1762, tr. Marianne Schilow, ed. Wolfgang Gruba. München: Beck, 1990.

Borowski, Ludwig Ernst. Darstellung des Lebens und Charakters Immanuel Kants. Königsberg, 1804.

–. Neue Preußische Kirchenregistratur. Königsberg, 1789.

Bosse, Heinrich. “Berufsprobleme der Akademiker im Werk von J.M.R.Lenz. ‘Unaufhörlich Lenz gelesen’.’ In Studien zu Leben und Werk von J. M. R.Lenz, ed. Inge Stephan and Hans-Gerd Winter. Stuttgart and Weimar: Metzler, 1994, p. 38–51.

Brandt, Reinhard. “Materialien zur Entstehung der Kritik der reinen Vernunft (John Locke und Johann Schultz).” In Beiträge zur Kritik der reinen Vernunft, 1781–1981, ed. Inge-borg Heidemann and Wolfgang Ritzel. Berlin: de Gruyter, 1981.

–. “Rousseau und Kants ‘Ich denke.’” In Neue Autographen und Dokumente zu Kants Leben, Schriften und Vorlesungen, ed. Reinhard Brandt und Werner Stark. Hamburg: Meiner, 1987, p. 1–18.

–. “Zum ‘Streit der Fakultäten.’” In Neue Autographen und Dokumente zu Kants Leben, Schriften und Vorlesungen, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark. Hamburg: Meiner, 1987, p. 31–78.

–. “Feder und Kant,” Kant-Studien 80 (1989), p. 249–264.

–. Review of L. Kreimendahl, Der Durchbruch von 1769. Kant-Studien 83 (1992), p. 100–111.

Brandt, Reinhard and Stark, Werner (editors). Autographen, Dokumente und Berichte. Zu Editionen, Amtsgeschäften und Werk Immanuel Kants. Hamburg: Meiner, 1994.

Breidert, Wolfgang. “Leonhard Euler und die Philosophie.” In Leonhard Euler, 1707–1783: Beiträge zu Leben und Werk: Gedenkband des Kantons Basel-Stadt Basel. Basel: Birkhauser Verlag, 1983, p. 447–457.

Brenning, Emil. “Hippel and Rousseau.” Altpreussische Monatsschrift 16 (1873), p. 286–300.

Brunschwig, Henri. Enlightenment and Romanticism in Eighteenth-Century Prussia, tr. Frank Jel-linek. Chicago: University of Chicago Press, 1975.

Buck, Johann Friedrich. Lebensbeschreibungen derer verstorbenen preußischen Mathematiker. 1764.

Burton, Robert. The Anatomy of Melancholy, ed. Floyd Dell and Paul Jordan-Smith. New York: Tudor Publishing Company, 1927.

Caesar, Wolfgang. “Karl Gottfried Hagen (1749–1829).” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 389–395.

Campbell, Georg. Die Philosophie der Rhetorik. Berlin, 1791 (translation of The Philosophy of Rhetoric).

Carl, Wolfgang. Review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung. Philosophische Rundschau 35 (1988), p. 207–214.

–. Der schweigende Kant. Die Entwürfe zu einer Deduktion der Kategorien vor 1781. Abhandlungen Akademie Göttingen 182. Göttingen and Zürich: Vandenhoek & Ruprecht, 1989.

Cassirer, Ernst. Kant’s Life and Thought, tr. James Haden, introduction by Stefan Körner. New Haven and London: Yale University Press, 1981.

–. Kants Leben und Lehre. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1977 (originally Berlin, 1918).

Cassirer, Ernst. Rousseau, Kant, Goethe, tr. James Gutmann, Paul-Oskar Kristeller, and John Hermann Randall. Princeton: Princeton University Press, 1970.

Collingwood, R. G. An Autobiography. Oxford: Oxford University Press, 1939.

Cottingham, John. The Rationalists. A History of Western Philosophy, vol. 4. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Crusius, Christian August. Die philosophischen Hauptwerke, ed. G. Tonelü. Hildesheim: Olms, 1964.

Cudworth, Ralph. A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality, with A Treatise of Freewill, ed. Sarah Hutton. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Cutrofello, Andrew. Discipline and Critique: Kant, Poststructuralism, and the Problem of Resistance. Albany: State University of New York Press, 1994.

Czygan, P. “‘Anmerkungen, die nicht fürs Publikum gehören’ aus Wasianskis Handexemplar.” Sitzungsbericht der Altertumsgesellschaft Prussia 17 (1891/92), p. 109–140.

Davies, Martin L. Identity or History? Marcus Herz and the End of the Enlightenment. Detroit: Wayne State University Press, 1995.

Degering, Hermann (editor). Immanuel Kants Mittagsbüchlein vom 17. August bis 25. September 1802. Berlin, 1926.

DeJardins, Gregory. “The Terms of De Officiis in Hume and Kant.” Journal of the History of Ideas 28 (1967), p. 237–242.

Di Giovanni, George, and Harris, H. S. (editors). Between Kant and Hegel: Texts in the Development of Post-Kantian Idealism. Albany: State University of New York Press, 1985.

Dietzsch, Steffen. “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht in Königsberg.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 111–126.

Dobbek, W. J. Herders Jugendzeit in Mohrungen und Königsberg, 1744–1764. Würzburg: Holze-ner Verlag, 1961.

Dohm, Christian Wilhelm. Über die bürgerliche Verbesserung der Juden. Berlin, 1781.

Drescher, Siegfried (editor). Wer war Kant? Drei zeitgenössische Biographien von Ludwig Ernst Borowski, Reinhold Bernhard Jachmann und E. A. Ch. Wasianski. Pfullingen: Neske, 1974.

Droysen, Hans. “Friedrich Wilhelm I, Friedrich der Grosse und der Philosoph Christian Wolff.” Forschungen zur brandenburgischen und preussischen Geschichte 23 (1910), p. 1–34.

Dülmen, Richard von. The Society of the Enlightenment: The Rise of the Middle Class and Enlightenment Culture in Germany, tr. Anthony Williams. New York: St. Martin’s Press, 1992.

Eberhard, Johann August. Philosophisches Magazin. Halle: J. J. Gebauer, 1788–1792.

Epstein, Klaus. The Genesis of German Conservatism. Princeton: Princeton University Press, 1966.

Erb, Peter C. (editor). Pietists: Selected Writings. Preface by Ernest Stoeffler. New York: Pau-list Press, 1983.

Erdmann, Benno. Martin Knutzen und seine Zeit. Ein Beitrag zur Geschichte der Woffischen Schule und insbesondere zur Entwicklungsgeschichte Kants. Leipzig, 1876 (reprinted Hildesheim: Gerstenberg, 1973).

–. Reflexionen Kants zur kritischen Philosophie. Aus Kants handschriftlichen Aufzeichnungen herausgegeben. Neudruck der Ausgabe Leipzig 1882/1884. Reprint with a new preface by Norbert Hinske. Stuttgart and Bad Cannstatt: frommann-holzboog, 1992.

Ergang, Robert. The Potsdam Führer: Frederick William I, Father of Prussian Militarism. New York: Octagon Books, 1972 (reprint of New York: Columbia University Press, 1941).

Erikson, Erik H. Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History. New York: Norton, 1962.

Erler, Georg. Die Matrikel und die Promotionsverzeichnisse der Albertus-Universität zu Königsberg in Preussen. 3 vols. Leipzig, 1910–1917.

Euler, Werner. “Immanuel Kants Amtstätigkeit. Aufgaben und Probleme einer Gesamtdokumentation.” In Autographen, Dokumente und Berichte. Zu Editionen, Amtsgeschäften und Werk Immanuel Kants, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark. Hamburg: Meiner, 1994, p. 58–9°.

–. “Kant im akademischen Senat.” Unpublished manuscript.

Euler, Werner, and Dietzsch, Steffen. “Prüfungspraxis und Universitätsreform in Königsberg. Ein neu aufgefundener Prüfungsbericht Kants aus dem Jahre 1779.” In Autographen, Dokumente und Berichte. Zu Editionen, Amtsgeschäften und Werk Immanuel Kants, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark. Hamburg: Meiner, 1994, p. 91–101.

Euler, Werner, and Stiening, Gideon. “‘…und nie der Pluralität widersprach?’ Zur Bedeutung von Immanuel Kants Amtsgeschäften.” Kant-Studien 86 (1995), p. 54–7°.

F., L. “Etwas über Kant.” Jahrbücher der preußischen Monarchie unter der Regierung Friedrich Wilhelms des Dritten 1 (1799), p. 94–99.

Fabian, Gerd. Beitrag zur Geschichte des Leib-Seele-Problems (Lehre von der prästabilierten Harmonie und vom psychophysischem Parallelismus in der Leibniz-Wolffschen Schule). Langensalza: Hermann Beyer & Söhne, 1925.

Falkenstein, Lorne. “The Great Light of 1769 – A Humeian Awakening? Comments on Lothar Kreimendahl’s Account of Hume’s Influence on Kant.” Archivfür Geschichte der Philosophie 77 (1995), p. 63-79.

Fichte, Johann Gottlieb. Gesamtausgabe, ed. R. Lauth, H. Jacob et al. Stuttgart and Bad Cannstatt: F. Frommann, 1962-.

–. Fichtes Werke, ed. Immanuel Hermann Fichte, 8 vols, and Nachgelassene Werke, 3 vols. Berlin: Walter de Gruyter, 1971.

Finster, Reinhard. “Zur Kritik von Christian August Crusius an den einfachen Substanzen bei Leibniz und Wolff.” Studia Leibnitiana 18 (1986), p. 72–82.

Fischer, Michael W. Die Aufklärung und ihr Gegenteil. Die Rolle der Geheimbünde in Wissenschaft und Politik. Berlin: Duncker & Humblot, 1982.

Fischer, Paul. “Eine Antwort auf Kants Brief vom 23. August, 1749.” Kant-Studien 76 (1985), p. 79–89.

–. “Kant an Euler.” Kant-Studien 76 (1985), p. 214–218.

Fischer, Wolfram. Quellen zur Geschichte des deutschen Handwerks. Selbstzeugnisse seit der Reformationszeit. Göttingen: Musterschmidt Verlag, 1957.

Förster, Eckart. “Kant’s Selbstsetzungslehre.” In Kant’s Transcendental Deductions, ed. E. Förster. Stanford: Stanford University Press, 1989, p. 217–238.

–. “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum.” In Kant and His Influence, ed. G. M. Ross and T. McWalter. Bristol: Thoemmes, 199°, p. 146–169.

Forster, R. and Forster, E. European Society in the Eighteenth Century. New York: Harper & Row, 1969.

Francke, A. H. Pädagogische Schriften, ed. Hermann Lorenzen. 2nd ed. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1957.

Friedman, Michael. Kant and the Exact Sciences. Cambridge: Harvard University Press, 1992.

Friedrichs, Carl. Preußentum und Pietismus. Göttingen: Vandenhoek & Ruprecht, 1971.

Fulbrook, Mary. Piety and Politics: Religion and the Rise of Absolutism in England, Württemberg and Prussia. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Furet, François. The French Revolution, 1770–1814, tr. Antonia Nevill. Oxford: Blackwell, 1988.

Garve, Christian. Philosophische Anmerkungen und Abhandlungen zu Ciceros Büchern von den Pflichten. 3 vols. Breslau, 1783.

–. Übersicht der vornehmsten Principien der Sittenlehre von dem Zeitalter des Aristoteles an bis auf unsere Zeit. Breslau, 1798.

Garve, Christian. Eigene Betrachtungen über die allgemeinen Grundsätze der Sittenlehre. Ein Anhang zu der Übersicht der verschiedenen Moralsysteme. Breslau, 1798.

Gaukroger, Stephen. Descartes: An Intellectual Biography. Oxford: Clarendon Press, 1995.

Gause, Fritz. “Königsberg als Hafen– und Handelsstadt.” In Studien zur Geschichte des Preus-senlandes, ed. Ernst Bahr. Marburg: N. G. Elwert Verlag, 1963.

–. Die Geschichte der Stadt Königsberg in Preußen, vol. 1. Von der Gründung der Stadt bis zum letzten Kurfürsten. Köln and Graz: Böhlau Verlag, 1965.

Gawthrop, Richard L. Pietism and the Making of Eighteenth-Century Prussia. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

George, Rolf. “The Lives of Kant” [discussion of the biographies of Vorländer, Stuckenberg, Gulyga, Cassirer, and Ritz]. Philosophy and Phenomenological Research 57 (1987), p. 385–400.

Gibert, Carlos Melches. Der Einfluss Christian Garves Übersetzung Ciceros “De Officiis” auf Kants “Grundlegung zur Metaphysik der Sitten”. Regensburg: S. Röderer Verlag, 1994.

Gotthold, F. A. “Andenken an Johann Cunde, einen Freund Kant’s und Ruhnken’s.” Neue preussische Provincial-Blätter, second series, 3 (1853), p. 241–258.

Gottsched, L. A. Pietism in Petticoats and Other Comedies, tr. Thomas Kerth and John R. Russell. Columbia, S.C: Camden House, 1994.

Graff, Paul. Geschichte der Auflösung der alten gottesdienstlichen Formen in der evangelischen Kirche Deutschlands, vol. II. Die Zeit der Aufklärung und des Rationalismus. Göttingen: Van-denhoek & Rupprecht, 1939.

Graubner, Hans. “Physikotheologie und Kinderphysik. Kants und Hamanns gemeinsamer Plan einer Physik für Kinder in der physikotheologischen Tradition des 18. Jahrhunderts.” In Johann Georg Hamann und die Krise der Aufklärung: Acta des fünften Internationalen Hamann-Kolloquiums in Münster i. W Bern and New York: Lang, 1990, p. 117–145.

Gregor, Mary. “Introduction.” In Kant, Metaphysics of Morals, introduction, translation, and notes by Mary Gregor. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Guyer, Paul. Kant and the Claims of Taste. Harvard: Harvard University Press, 1979.

–. Kant and the Claims of Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

–. (editor). Kant’s Groundwork of the Metaphysics of Morals: Critical Essays. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 1998.

Hagen, Karl. “Gedächtnisrede auf B.William Motherby.” Neue preußische Provincial-Blätter 3 (1847), p. 131ff.

–. “Kantiana.” Neue preußische Provinzial-Blätter 6 (1848), p. 8–12.

Hagen, Karl Gottfried. Grundriss der Experimentalchemie zum Gebrauch bey dem Vortrage derselben. Königsberg, 1786.

Hamann, Johann Georg. Sämtliche Werke, ed. Josef Nadler. Wien: Herder Verlag, 1949–1953.

–. Socratic Memorabilia, translation and commentary by James O’Flaherty. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1967.

–. Briefwechsel, ed. Walther Ziesemer and Arthur Henkel. 7 vols. Frankfurt (Main): Insel Verlag, 1955–1979.

–. Vom Magus im Norden und der Verwegenheit des Geistes. Ein Hamann Brevier, ed. Stefan Majetschak. Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1988.

Hasse, Johann Gottfried. Äusserungen Kant’s von einem seiner Tischgenossen. Königsberg: Gottlieb Lebrecht Herlage, 1804.

Heine, Heinrich. Religion und Philosophie in Deutschland. In Heinrich Heine, Lyrik und Prosa, 2 vols., ed. Martin Greiner. Frankfurt (Main): Büchergilde Gutenberg, 1962.

Heller, Josef. Kants Persönlichkeit und Leben. Versuch einer Charakteristik. Berlin: Pan Verlag, 1924.

Henrich, Dieter (editor). Kant, Gentz, Rehberg. Über Theorie und Praxis. Frankfurt (Main): Suhrkamp Verlag, 1967.

–. “The Concept of Moral Insight and Kant’s Doctrine of the Fact of Reason,” tr. Manfred Kuehn. In D. Henrich, The Unity of Reason. Essays on Kant’s Philosophy, ed. R. Vel-kley. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994.

Herder, Johann Gottfried. Sämmtliche Werke, ed. Bernhard Suphan. 33 vols. Berlin: Weid-mannsche Buchhandlung, 1877–1913.

–. Briefe, Gesamtausgabe 1763–1803, ed. Karl-Heinz Hahn. Weimar: Herman Böhlaus Nachfolger, 1977–1988.

Herman, Barbara. The Practice of Moral Judgment. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993.

Herz, Markus. Betrachtungen aus der spekulativen Weltweisheit, ed. Elfried Conrad, Heinrich P. Delfosse, and Birgit Nehren. Hamburg: Meiner Verlag, 1990.

Hinrichs, Carl. “Der Hallesche Pietismus als Politisch-Soziale Reformbewegung des 18. Jahrhunderts.” Jahrbuch für die Geschichte Mittel– und Ostdeutschlands 2 (1953), p. 177–189.

–. Preußentum und Pietismus. Der Pietismus in Brandenburg-Preußen als Religiös-Soziale Reformbewegung. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1971.

Hinske, Norbert. “Immanuel Kant.” In Neue deutsche Biographie, ed. Historische Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. Berlin, Duncker & Humblot, 1952–1982, vol. 2, p. 110–125.

–. (editor). Was Ist Aufklärung: Beiträge aus der Berlinischen Monatsschrift. 3rd ed. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1981.

Hippel, Theodor Gottlieb von. Sämmtliche Werke, ed. Theodor Gottlieb von Hippel, 14 vols. Berlin: Reimer, 1828–1839 (reprint Berlin: de Gruyter, 1988).

–. On Improving the Status of Women, tr. Timothy F. Sellner. Detroit: Wayne State University Press, 1979.

–. Der Mann nach der Uhr oder der ordentliche Mann. Lustspiel in einem Aufzug, ed. Erich Je-nisch. Halle, 1928.

Hirsch, Emanuel. Geschichte der neuen evangelischen Theologie. 2nd ed. Gütersloh, 1960.

Höffe, Otfried. Immanuel Kant, tr. Marshal Farrier. Albany: State University of New York Press, 1994.

Hubatsch, Walther. Geschichte der evangelischen Kirche in Ostpreussen. 3 vols. Göttingen: Van-denhoek and Rupprecht, 1968.

Hügelmann, Karl. “Ein Brief über Kant. Mitgeteilt von Karl Hügelmann.” Alpreussische Monatsschrift 16 (1879), p. 607–612.

Hughes, Michael. Early Modern Germany, 1477–1806. Philadelphia: University of Philadelphia Press, 1992.

Hume, David. Über die menschliche Natur, aus dem Englischen, nebst kritischen Versuchen zur Beurt-heilung dieses Werks, tr. Ludwig Heinrich Jakob. Halle: Hemmerde and Schwetsch-ke, 1790-92.

Iltis, Carolyn. “D’Alembert and the Vis Viva Contoversy.” Studies in History and Philosophy of Science 1 (1970), p. 135–144.

Im Hof, Ulrich. The Enlightenment: An Historical Introduction. Oxford: Blackwell, 1997. Jachmann, Reinhold Bernhard. Immanuel Kant geschildert in Briefen an einen Freund. Königsberg, 1804.

Jacobi, Friedrich Heinrich. Werke, ed. Friedrich Roth and Friedrich Köppen. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1976 (reprint of Leipzig, 1812–1820).

Jauch, Ursula Pia. Immanuel Kant zur Geschlechterdifferenz. Aufklärerische und bürgerliche Ge-schlechtervormundschaft.Vienna: Passagen Verlag, 1988.

Kalweit, Paul. Kants Stellung zur Kirche. Königsberg, 1904.

Kettemann, Otto. “Sattler und Riemer.” In Reinhold Reith, Lexikon des alten Handwerks. Vom Spätmittelalter bis ins 20. Jahrhundert. München: C. H. Beck, 1990.

Klemme, Heiner F. Die Schule Immanuel Kants. Mit dem Text von Christian Schiffert über das Königsberger Collegium Fridericianum. Hamburg: Meiner Verlag, 1994 (Kant-Forschungen, Bd. VI).

–. Kants Philosophie des Subjekts. Systematische und entwicklungsgeschichtliche Untersuchungen zum Verhältnis von Selbstbewußtsein und Selbsterkenntnis. Hamburg: Meiner Verlag, 1996.

Knutzen, Martin. Philosophischer Beweiß von der Wahrheit der christlichen Religion, darinnen die Nothwendigkeit einer geoffenbarten Religion insgemein, und die Wahrheit oder Gewißheit der Christlichen insbesondere, aus ungezweifelten Gründen der Vernunft nach mathematischer Lehrart dargethan und behauptet wird. 4th ed. Königsberg, 1745.

–. Vertheidigte Wahrheit der christlichen Religion gegen den Einwurf: Daß die christliche Offen-bahrung nicht allgemein sey. Wobey besonders die Scheingründe des bekannten Englischen Deisten Matthäi Tindal, welche in deßen Beweise, Daß das Christentum so alt wie die Welt sey, enthalten, erwogen und widerlegt werden. Königsberg: Härtung, 1747.

König, Ernst. “Arzt und Ärztliches in Kant.” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 5 (1954), p. 113-154.

Kohnen, Joseph (editor). Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994.

–. “Konxompax und die Kreuz– und Querzüge des Ritters A bis Z.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 309–320.

Kolbow, Heinrich. “Johann Heinrich Metzger, Arzt und Lehrer an der Albertus Universität zur Zeit Kants.” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 10 (1960), p. 91–96.

Konschel, Paul. “Christian Gabriel Fischer, ein Gesinnungs– und Leidensgenosse Christian Wolffs in Königsberg.” Altpreussische Monatsschrift 53 (1916), p. 416–444.

–. Der junge Hamann nach seinen Briefen im Rahmen der lokalen Kirchengeschichte. Königsberg, 1915.

–. Hamanns Gegner, der Kryptokatholik D. Johann August Starck, Oberhofprediger und Generalsuperintendent von Ostpreußen. Königsberg, 1912.

Kowalewski, Arnold (editor). Die philosophischen Hauptvorlesungen Immanuel Kants. Hildesheim: Olms, 1965.

Krause, G. Gottsched und Flottwell, die Begründer der deutschen Gesellschaft. Leipzig, 1893.

Kreimendahl, Lothar. Hume in der deutschen Aufklärung: Umrisse einer Rezeptionsgeschichte. Stuttgart: Frommann-Holzboog, 1987.

–. Kant – Der Durchbruch von 1769. Köln: Dinter, 1991.

Kroner, Richard. Kant’s Weltanschauung, tr. John E.Smith. Chicago: University of Chicago Press, 1956.

Kuehn, Manfred. “Kant’s Conception of Hume’s Problem.” Journal of the History of Philosophy 21 (1983), p. 175–193.

–. “Hume’s Antinomies,” Hume Studies 9 (1983), p. 25–45.

–. Scottish Common Sense in Germany, 1768–1800: A Contribution to the History of Critical Philosophy. Preface by Lewis White Beck. Kingston and Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1987.

–. “Kant’s Transcendental Deduction: A Limited Defense of Hume.” In New Essays on Kant, ed. Bernard den Ouden. New York and Bern: Peter Lang Publishing, 1988, p. 47–72.

–. “Reid’s Contribution to Hume’s Problem.” In The Science of Man in the Scottish Enlightenment: Hume, Reid, and Their Contemporaries, ed. Peter Jones. Edinburgh: University of Edinburgh Press, 1989, p. 124–148.

–. “Mendelssohn’s Critique of Hume,” Hume Studies 21 (1995), p. 197–220.

Kuehn, Manfred. “The ‘Moral Dimension’ of Kant’s Great Light of 1769.” In Proceedings of the Eighth International Kant Congress, vol. 1, 2, ed. H. Robinson. Milwaukee: Marquette University Press, 1995, p. 373–392.

–. “Christian Thomasius and Christian Wolff.” In The Columbia History of Western Philosophy, ed. Richard H.Popkin. New York: Columbia University Press, 1999, p. 472–475.

Kuhrke, Walter. Kant’s Wohnhaus. Zeichnerische Wiederherstellung mit näherer Beschreibung. 2nd ed. Königsberg: Gräfe und Unzer, 1924.

Krüger, Hans Jürgen. Die Judenschaft in Königsberg in Preußen 1700–1802. Wissenschaftliche Beiträge zur Geschichte und Landeskunde Ost-Mitteleuropas 76. Marburg, 1966.

Laberge, Pierre. “Du passage de la Philosophie Moral Populaire à la Métaphysique des Moers.” Kant-Studien 71 (1980), p. 416–444.

Ladd, John. “Kant on Marriage.” Unpublished manuscript.

Lambert, Johann Heinrich. Philosophische Schriften, ed. Hans-Werner Arndt. Hildesheim: Olms, 1965.

Laursen, John Christian. “The Subversive Kant: The Vocabulary of ‘Public’ and ‘Publicity.’” Political Theory 14 (1986), p. 584–603.

Lauson, Johann Friedrich. Erster Versuch in Gedichten, nebst einer Vorrede von der sogenannten extemporal Poesie, und einem Anhange von Gedichten aus dem Stegreif. Königsberg: Driest, 1753.

–. Zweyter Versuch in Gedichten, nebst einer Vorrede von den Schicksalen der heutigen Poesie, und einem Anhange von Gedichten aus dem Stegreif. Königsberg: Driest, 1754.

Lehmann, Gerhard. “Kants Lebenskrise.” In Gerhard Lehmann, Beiträge zur Geschichte und Interpretation der Philosophie Kants. Berlin: de Gruyter, 1969, p. 411–421.

Lessing, Gotthold Ephraim. Werke, ed. Herbert G.Göpfert, Karl Eibl, Helmut Göbel, Karl S. Guthke, Gerd Hillen, Albert von Schirmding, and Jörg Schönert. 8 vols. München: Carl Hanser, 1970-.

Lindemann-Stark, Anke. “Kants Vorlesungen zur Anthropologie in Hippels Lebensläufen.” Magisterarbeit. Phillips Universität Marburg, 1990.

–. “Leben und Lebensläufe des Theodor Gottlieb von Hippel.” Dissertation. Phillips Universität Marburg, 1998.

Loeb, Louis E. From Descartes to Hume: Continental Metaphysics and the Development of Modern Philosophy. Ithaca: Cornell University Press, 1981.

Lovejoy, Arthur. The Great Chain of Being: A Study of the History of Ideas. New York: Harper & Brothers, 1960.

Ludwig, Bernd. “Einleitung.” In Immanuel Kant, Metaphysische Anfangsgründe der Rechtslehre, ed. Bernd Ludwig. Hamburg: Meiner, 1986.

Lüthe, Rudolf. Review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung. Philosophischer Literaturanzeiger 40 (1987), p. 209–212.

Malter, Rudolf. “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch’ des Theologen Johann Friedrich Abegg (1798).” Jahrbuch der Albertus-Universität Königsberg/Pr. 26–27 (1986), p. 5–25.

–. “Einleitung.” In Karl Vorländer, Immanuel Kants Leben. 4th ed. Hamburg: Felix Meiner, 1986.

–. Immanuel Kant in Rede und Gespräch. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 1990.

–. “Bibliographie zur Biographie Immanuel Kants.” In Karl Vorländer, Immanuel Kant. Der Mann und das Werk, 2 vols. 3rd ed. Mit einer Bibliographie zur Biographie von Rudolf Malter und einem Verzeichnis der Bibliographien zum Werke Immanuel Kants von Heiner Klemme. Hamburg: Meiner Verlag, 1992.

–. “Einleitung.” In Immanuel Kant. Sein Leben in Darstellungen von Zeitgenossen. Die Biographien von L. E. Borowski, R. B. Jachmann und E. Ch. Wasianski, ed. Felix Gross. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1993.

Malter, Rudolf. “Immanuel Kant (1724–1804). Ein biographischer Abriss.” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 109–123.

Martens, Wolfgang. Literatur und Frömmigkeit in der Zeit derfrühen Aufklärung. Tübingen: Niemeyer, 1989.

Martin, Gottfried. “Herder als Schüler Kants. Aufsätze und Kolleghefte aus Herders Studienzeit.” Kant-Studien 41 (1936), p. 294–306.

–. “Die mathematischen Vorlesungen Kants.” Kant-Studien 58 (1967), p. 58–63.

–. Arithmetic and Combinatorics: Kant and His Contemporaries, tr. Judy Wubnig. Carbondale and Edwardsville: Southern Illinois University Press, 1985.

McClelland, Charles E. State, Society, and University in Germany, 1700–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

Mclntosh, Christopher. The Rose Cross and the Age of Reason: Eighteenth-Century Rosicrucianism in Central Europe and Its Relationship to the Enlightenment. Leiden: E. J. Brill, 1992.

McMullin, Ernan. Newton on Matter and Activity. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1978.

Meiners, Christoph. Grundriss der Geschichte der Weltweisheit. Lemgo, 1786.

–. Grundriss der Seelenlehre. Lemgo, 1786.

[Mellin, G. S. A.] Immanuel Kants Biographie, vol. 1. Leipzig: C. G. Weigel, 1804.

Melton, James Van Horn. Absolutism and the Eighteenth-Century Origins of Compulsory Schooling in Prussia and Austria. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Mendelssohn, Moses. Gesammelte Schriften, ed. F.Bamberger et al. Stuttgart and Bad Cannstatt, 1931-.

Merlan, Philip. “From Hume to Hamann.” The Personalist 32 (1951), p. 11–18.

–. “Hamann et les Dialogues de Hume.” Revue de Métaphysique 59(1954), p. 285–289.

–. “Kant, Hamann-Jacobi and Schelling on Hume.” Rivista critica di storia filosofia 22 (1967), p. 343–351.

[Metzger, Johann Heinrich.] Äußerungen über Kant, seinen Charakter und seine Meinungen, von einem billigen Verehrer seiner Verdienste, 1804.

Michaelis, K. “Kant – Hauslehrer in Judtschen?” Kant-Studien 38 (1933), p. 492–493.

Mittenzwei, Ingrid. Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg: Auseinandersetzungen zwischen Bürgertum und Staat um die Wirtschaftspolitik. Berlin: Akademie Verlag, 1979.

Möller, Hans. “Die Bruderschaft der Gold– und Rosenkreuzer.” In Freimaurer und Geheimbünde im 18. Jahrhundert in Mitteleuropa, ed. Helmut Reinalter. Frankfurt: Suhrkamp, 1983.

Möser, Justus. Sämtliche Werke, Historisch-kritische Ausgabe in 14 Bänden, ed. Akademie der Wissenschaften zu Göttingen. Hamburg, 1943-.

Mortensen, Hans and Gertrud. “Kants väterliche Ahnen und ihre Umwelt.” Jahrbuch der Albertus-Universität Königsberg 3 (1953), p. 25–57.

[Mortzfeld, Johann Christoph.] Fragmente aus Kants Leben. Ein biographischer Versuch. Königsberg: Hering und Haberland, 1802.

Nicolai, Friedrich. Philosophische Abhandlungen. In Gesammelte Werke, vol. 11, ed. Bernhard Fabian and Marie-Luise Spieckermann. Hildesheim: Olms, 1991.

–. Sebaldus Nothanker, ed. Bernd Witte. Stuttgart: Reclam, 1991 (first published Berlin, 1773).

Noack, Hermann. “Einleitung.” In Immanuel Kant, Die Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft, edited by Karl Vorländer, introduction by Hermann Noack, bibliography by Heiner Klemme. Hamburg: Meiner, 1990, p. li-lxix.

Norton, Robert E. Herder’s Aesthetics and the European Enlightenment. Ithaca and London: Cornell University Press, 1991.

Oesch, Martin (editor). Aus der Frühzeit des deutschen Idealismus. Texte zur Wissenschaftslehre Fichtes, 1794–1804. Würzburg: Königshausen & Neumann, 1987.

Palmquist, Stephen (editor). Four Neglected Essays by Immanuel Kant. Hong Kong: Philopsy-chy Press, 1994.

Pappas, George S. “Some Forms of Epistemological Scepticism.” In Essays in Knowledge and Justification, ed. George S.Pappas, and Marshall Swain. Ithaca: Cornell University Press, 1978.

Paulsen, Friedrich. Immanuel Kant, Sein Leben und seine Lehre. 7th ed. Stuttgart: Fri. From-manns Verlag, 1924.

Pisanski, Georg Christoph. Entwurf einer preussischen Literärgeschichte in vier Büchern, ed. Rudolf Philippi. Königsberg, 1886.

Pollok, Konstantin. “Einleitung.” In Immanuel Kant, Metaphysische Anfangsgründe der Naturwissenschaft, ed. Konstantin Pollok. Hamburg: Meiner, 1997.

Porschmann, Adolf. “Die ersten Kantianer in England.” In Studien zur Geschichte des Preussen-landes, ed. Ernst Bahr. Marburg: N. G. Elwert Verlag, 1963, p. 470–482.

Pozzo, Riccardo. Kant und das Problem einer Einleitung in die Logik. Ein Beitrag zur Rekonstruktion der historischen Hintergründe von Kants Logik-Kolleg. Frankfurt, 1989.

–. “Kant e Weitenkampff.” Rivista di storia dellafilosofia 48 (1993), p. 283–322.

Quinton, Anthony. “The Trouble with Kant.” Philosophy 72 (1997), p. 5–18.

Reich, Klaus. Kant und die Ethik der Griechen. Tübingen: J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1935.

–. “Kant and Greek Ethics.” Mind 48(1939) [translation of Kant und die Ethik der Griechen by W. H. Walsh].

–. “Rousseau und Kant.” Neue Heftefür Philosophie 29 (1989), p. 80–96.

Reicke, Rudolph. Kantiana. Beiträge zu Immanuel Kants Leben und Schriften. Königsberg: Th.Theile’s Buchhandlung, 1860.

Reimen, Pia. “Struktur und Figurenkonstellation in Theodor Gottlieb von Hippels Komödie der Mann nach der Uhr.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 199–263.

Reusch, Christian Friedrich. “Historische Erinnerungen.” Neue preußische Provincial-Blätter 5 (1848).

–. Kant und seine Tischgenossen. Aus dem Nachlasse des jüngsten derselben. Königsberg: Tag and Koch, 1848 [published without date].

Rexheuser, Adelheid. “Andrej Bolotov. Königsberg als Bildungserlebnis eines russischen Aufklärers.” In Königsberg und Riga, ed. Heinz Ischreyt. Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1995, p. 87–122.

[Richardson, John.] Kant’s Leben. Eine Skizze. In einem Briefe eines Freundes an einen Freund. Altenburg: C. H. Richter, 1799.

–. “A Sketch of the Author’s Life by the Translator” [1819]. In Four Neglected Essays by Immanuel Kant, ed. Stephen Palmquist. Hong Kong: Philopsychy Press, 1994, p. 88–103.

Richarz, Monika. Der Eintritt der Juden in die akademischen Berufe.Jüdische Studenten und Akademiker in Deutschland 1678–1848. Tübingen: J. C. B. Mohr, 1974.

Riedesel, Erich. Pietismus und Orthodoxie in Ostpreußen. Auf Grund des Briefwechsels von G. F Rogall undF.A. Schultz’s mit den Halleschen Pietisten. Königsberg: Ost-Europa Verlag, 1937.

Rink, Friedrich Theodor. Ansichten aus Immanuel Kant’s Leben. Königsberg: Göbbels and Un-zer, 1805.

Ritschl, Albrecht. Geschichte des Pietismus. 3 vols. Bonn, 1880–1896.

Ritter, Gerhard. Frederick the Great, tr. Peter Paret. Berkeley: University of California Press, 1974.

Ritzel, Wolfgang. Immanuel Kant. Zur Person. Bonn: Bouvier, 1975.

–. Kant, eine Biographie. Berlin and New York: Walter de Gruyter, 1985.

Ritzel, Wolfgang. “Wie ist Pädagogik als Wissenschaft möglich.” In Kant und die Pädagogik. Pädagogik und praktische Philosophie, ed. Jürgen Eckardt Pleines. Würzburg: Könighausen & Neumann, 1985, p. 37–45.

–. “Kant über den Witz und Kants Witz.” Kant-Studien (1991), p. 102–109.

Rosenkranz, Karl. Politische Briefe und Aufsätze, 1848–1856, ed. Paul Herre. Leipzig, 1919.

–. Geschichte der Kant’schen Philosophie, ed. Steffen Dietzsch. Berlin: Akademie-Verlag, 1987 (originally Leipzig: Leopold Voss, 1840).

Röttgers, Kurt. “J.G.H.Feder – Beitrag zu einer Verhinderungsgeschichte eines deutschen Empirismus.” Kant-Studien 75 (1984), p. 420–441.

–. Kants Kollege und seine ungeschriebene Schrift über die Zigeuner. Heidelberg, 1993.

–. “Christian Jakob Kraus (1753–1807).” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 125–135.

–. “Kants Zigeuner.” Kant-Studien 88 (1997), p. 60–86.

Rudolph, Enno. Skepsis bei Kant. Ein Beitrag zur Interpretation der Kritik der reinen Vernunft. München: Eugen Fink Verlag, 1978.

Safranski, Rüdiger. E. TA.Hoffmann. Das Leben eines skeptischen Phantasten. München and Wien: Karl Hanser Verlag, 1984.

Salewski, Wilhelm. “Kants Idealbild einer Frau. Versuch einer Biographie der Gräfin Caroline Charlotte Amalie von Keyserling, geb. Gräfin Truchsess von Waldburg (1727–1791).” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 26–27 (1986), p. 27–62.

Salthenius, Daniel. Introductio in omnes libros sacros tam veteris quam novi Testamenti, ad usum studiosae iuventutis; cum praefatione de necessariis quibusdam studii exegetico-biblici sub-sidiis. Königsberg, 1736.

Scheffner, Johann George. Mein Leben, wie ich es selbst beschrieben. Leipzig: J. G. Neubert, 1816.

Schilpp, P. A. Kant’s Pre-Critical Ethics. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1960.

Schleiermacher, Friedrich. Kritische Gesamtausgabe, vol. I/2. Berlin: de Gruyter, 1984.

Schmid, F. A. “Kant im Spiegel seiner Briefe.” Kant-Studien 9 (1914), p. 307–320.

Schmidt, James (editor). What is Enlightenment? Eighteenth-Century Answers and Twentieth-Century Questions. Berkeley: University of California Press, 1996.

Schneider, Ferdinand Josef. Theodor Gottlieb von Hippel in den Jahren von 1741 bis 1781 und die erste Epoche seiner literarischen Tätigkeit. Prague: Taussig & Taussig, 1911.

–. “Kometenwunder und Seelenschlaf (Johann Heyn als Wegbereiter Lessings).” Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte 18 (1940), p. 201–232.

Schöndörffer, Otto. “Der elegante Magister.” Reichls Philosophischer Almanach 1924, p. 65–86.

Schott, Robin. Cognition and Eros: A Critique of the Kantian Paradigm. Boston: Beacon Press, 1988.

Schubert, Friedrich Wilhelm. Immanuel Kants Biographie. Zum großen Teil nach handschriftlichen Nachrichten dargestellt. Leipzig, 1842.

Schultz, Johann. Exposition of Kant’s Critique, translation and introduction by James C.Mor-rison. Ottawa: University of Ottawa Press, 1995.

Schulz, Johann Heinrich. Versuch einer Anleitung zur Sittenlehre für alle Menschen ohne Unterschied der Religionen nebst einem Anhange von der Todesstrafe. 3 vols. Berlin, 1783–1790.

Schütz, Fritz. “Immanuel Kant, Studiosus Philosophiae, in Judtschen.” Kant-Studien 11 (1916), p. 226–229.

Schwartz, Paul. “Die Gelehrtenschule Preußens unter dem Oberschulkollegium (1787–1806) und das Abiturientenexamen.” Monumenta GermaniaePaedagogica 50 (1912), p. 586f.

Selbach, R. “Eine bisher unbeachtete Quelle des ‘Streits der Fakultäten’.” Kant-Studien 82 (1991), p. 96–101.

Sellner, Timothy F. “The Eheeiferer in Goethe’s Wahlverwandtschaften: Could Mittler be Hippel?” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 321–334.

Shell, Susan Meld. The Embodiment of Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Sinz, Herbert. Lexikon der Sitten und Gebräuche im Handwerk. Freiburg: Herder Verlag, 1986.

Springer, Gustav [alias G. Karl]. Kant und Alt-Königsberg. Königsberg, 1924.

Stadelmann, Rudolf, and Fischer, Wolfram. Die Bildungswelt des deutschen Handwerks. Berlin: Duncker & Humblot, 1955.

Stark, Werner. Nachforschungen zu Briefen und Handschriften Immanuel Kants. Berlin: Akademie Verlag, 1993.

–. “Wo lehrte Kant? Recherchen zu Kants Wohnungen.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte des 18. Jahrhunderts, ed. Joseph Koh-nen. Frankfurt (Main): Peter Lang, 1994, p. 81–110.

–. “Kants Amtstätigkeit.” Kant-Studien 85 (1994), p. 470–472.

–. “Kant als akademischer Lehrer.” Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1995, p. 51–70.

–. “Kants akademische Kollegen.” Unpublished manuscript.

Stavenhagen, Kurt. Kant und Königsberg. Göttingen: Deuerlichsche Verlagsbuchhandlung, 1949.

Stiehler G. (editor). Materialisten der Leibniz-Zeit (Friedrich Wilhelm Stosch, Theodor Ludwig Lau, Gabriel Wagner, Urban Gottfried Bucher). Berlin: VEB Verlag der deutschen Wissenschaften, 1966.

Stoeffler, E. The Rise of Evangelical Pietism. Leiden, 1965.

Strawson, P. F. The Bounds of Sense: An Essay on Kant’s Critique of Pure Reason. London: Methuen, 1966.

–. Skepticism and Naturalism: Some Varieties. London: Methuen, 1985.

Stroud, Barry. “Kant and Skepticism.” In The Skeptical Tradition, ed. Myles Burnyeat. Berkeley: University of California Press, 1983.

The Significance of Philosophical Scepticism. Oxford: The Clarendon Press, 1984.

Strube, Rolf (editor). Sie saßen und tranken am Teetisch. Anfänge und Blütezeit der Berliner Salons, 1789–1871. München: Pieper Verlag, 1991.

Stuckenberg, J. W. H. The Life of Immanuel Kant. Preface by Rolf George. Lanham and London: University Press of America, 1986 (reprint of London: MacMillan, 1882).

Studer, Thomas. “Ludwig von Baczko. Schriftsteller in Königsberg um 1800.” In Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen. Frankfurt (Main), 1994, p. 399–424.

Swain, Charles W. “Hamann and the Philosophy of David Hume.” Journal of the History of Philosophy 5 (1967), p. 343-351.

Taylor, Charles. Hegel. Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Timerding, H. E. “Kant und Euler.” Kant-Studien 23 (1919), p. 18–64.

Tonelli, Giorgio. “Das Wiederaufleben der deutsch-aristotelischen Terminologie bei Kant während der Entstehung der ‘Kritik der reinen Vernunft’.” Archivfür Begriffsgeschichte 9 (1964), p. 233–242.

Tschackert, Paul. “Theodor Gottlieb Hippel, der christliche Humorist, als Student der Theologie in Königsberg 1756 bis 1759.” Altpreussische Monatsschrift 28 (1892), p. 355–356.

Unger, Rudolf. Hamann und die Aufklärung. Studien zur Vorgeschichte des romantischen Geistes im 18. Jahrhundert. 2 vols. 2nd ed. Halle, 1925.

Vaihinger, Hans. “Briefe aus dem Kantkreis.” Altpreussische Monatsschrift 17 (1880), p. 286–299.

Varnhagen van Ense, K.A. Denkwürdigkeiten des Philosophen Arztes Johann Benjamin Erhard. In Ausgewählte Schriften, 15.2. Leipzig, 1874.

Velkley, Richard L. Freedom and the End of Reason: On the Moral Foundation of Kant’s Critical Philosophy. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Vleeschauwer, Herman-J. de. The Development of Kantian Thought: The History of a Doctrine, tr. A. R. C. Duncan. London: Thomas Nelson and Sons, 1962.

Voegelin, Eric. The History of the Race Idea: From Ray to Carus, tr. Ruth Hein, ed. Klaus Von-dung. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1998.

Vogel, Karl. Kant und die Paradoxien der Vielheit. Die Monadenlehre in Kants philosophischer Entwicklung bis zum Antinomienkapitel der Kritik der reinen Vernunft. Meisenheim am Glan: Anton Hain, 1975.

Voigt, Johannes. Das Leben des Professor Christian Jacob Kraus., aus den Mitteilungen seiner Freunde und Briefen. Königsberg, 1819.

Vorländer, Karl. Die ältesten Kant-Biographien. Eine kritische Studie. Berlin, 1918.

–. Kants Leben. 4th ed. Hamburg: Meiner, 1986.

–. Immanuel Kant: Der Mann und das Werk. 2nd enlarged edition, ed. Konrad Kopper and Rudolf Malter, with a contribution on “Kant’s Opus postumum” by Wolfgang Ritzel. Hamburg: Meiner, 1977.

Walker, Ralph C. S. Kant. London: Routledge & Kegan Paul, 1978.

Walsh, W. H. Kant’s Criticism of Metaphysics. Chicago: University of Chicago Press, 1975.

Ward, Keith. The Development of Kant’s View of Ethics. Oxford: Basil Blackwell, 1972.

Warda, Arthur. “Zur Frage nach Kant’s Bewerbung um eine Lehrerstelle.” Altpreussische Monatsschrift 35 (1898), p. 578–614.

–. “Kants Bewerbung um die Stelle des Sub-bibliothekars an der Schloßbibliothek.” Altpreussische Monatsschrift 36 (1899), p. 473–524.

–. “Ergänzungen zu E.Fromms zweiten und drittem Beitrage zur Lebensgeschichte Kants.” Altpreussische Monatsschrift 38 (1901), p. 75–95, 398–432.

–. “Kants Erklärung wegen der v. Hippelschen Autorschaft.” Altpreussische Monatsschrift 41 (1904), p. 61–93.

–. “Zur Frage: Wann hörte Kant zu lesen auf.” Altpreussische Monatsschrift 41 (1904), p. 131–135.

–. “Blätter der Erinnerung an Christian Jacob Kraus.” Altpreussische Monatsschrift 48 (1911), p. 24–36.

–. Immanuel Kants Bücher. Berlin: Martin Breslauer, 1922.

Warda, Arthur, and Driesch, Carl (editors). Briefe von und an Johann Georg Scheffner. München and Leipzig, 1916.

Waschkies, Hans-Joachim. Physik und Physikotheologie des jungen Kant. Die Vorgeschichte seiner allgemeinen Weltgeschichte und Theorie des Himmels. Amsterdam: Grüner, 1987.

Wasianski, E. A. Chr. Immanuel Kant in seinen letzten Lebensjahren. Königsberg, 1804.

Watkins, Eric. “Kant’s Theory of Physical Influx.” Archivfür Geschichte der Philosophie 77 (1995), p. 285–324.

–. “The Development of Physical Influx in Early Eighteenth Century Germany: Gottsched, Knutzen, and Crusius” Review of Metaphysics 49 (1995), p. 295–339.

–. “From Pre-established Harmony to Physical Influx: Leibniz’s Reception in 18 th Century Germany.” Perspectives on Science 6 (1998), p. 136–201.

Weber, Ludwig. Das Distinktionsverfahren im mittelalterlichen Denken und Kants skeptische Methode. Meisenheim (Glan): Verlag Anton Hain, 1976.

Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, tr. Talcott Parsons, foreword by R. H. Tawney. New York: Charles Scribner’s Sons, 1958.

Weiss, Helmuth. “Das Königsberg Kants in den Augen eines jungen russischen Teilnehmers am Siebenjährigen Krieg.” Jahrbuch der Albertus-Universität zu Königsberg 17 (1967), p. 49–62.

Werner, Franz. Soziale Unfreiheit und ‘bürgerliche Intelligenz’ im 18. Jahrhundert. Der organisatorische Gesichtspunkt in J. M. R. Lenz’s Drama ‘Der Hofmeister oder die Vorteile der Privaterziehung.’ Frankfurt: Rita G. Fischer Verlag, 1981.

Weymann, Daniel. Bedenklichkeiten über den einzig möglichen Beweisgrund des M. Kant vom Da-seyn Gottes. Königsberg, 1763.

Wieland, C. M. Sämtliche Werke. Vols.1-14. Hamburg: Hamburger Stiftung zur Förderung von Wissenschaft und Kultur, 1984 (reprint of the edition Leipzig: Göschen, 1794-1811).

Willich, A. F. M. The Elements of the Critical Philosophy. Leipzig, 1798 (reprint New York: Garland, 1977).

Winter, Alois. “Selbstdenken, Antinomien, Schranken. Zum Einfluss des späten Locke auf die Philosophie Kants.” In Eklektik, Selbstdenken, Mündigkeit, ed. N.Hinske. Hamburg: Meiner, 1986, p. 27–66.

Winterfeld, F. A. von. “Christian Wolff in seinem Verhältnis zu Friedrich Wilhelm I und Friedrich dem Großen.” Nord und Süd 64 (1893), p. 224–236.

Zammito, John H. The Genesis of Kant’s Critique of Judgment. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Zimmerli, Walther Ch. “‘Schwere Rüstung’ des Dogmatismus und ‘anwendbare Eklektik’. J. G. H. Feder und die Göttinger Philosophie im ausgehenden 18. Jahrhundert.” Stu-dia Leibnitiana 15 (1983), p. 58–71.

Zippel, G. Geschichte des Königlichen Friedrichs-Kollegiums zu Königsberg Preussen, 1698–1898. Königsberg, 1898.

Примечания

1

Заявление было опубликовано 28 августа 1799 года. См.: Immanuel Kant, Gesammelte Schriften, 12, издание Прусской Академии наук (Berlin: Walter de Gruyter, 1902-), p. 370–371 (далее ссылки на это издание обозначаются Ak с номером тома и страницы); Иммануил Кант, “Заявление по поводу наукоучения Фихте (1799)”, в: Иммануил Кант, Собрание сочинений: в 8 томах, т. 8 (Москва: Чоро, 1994), с. 263 (далее ссылки на это издание обозначаются Собр. соч. с номером тома и страницы).

2

Так это сформулировал в 1804 году Иоганн Георг Шеффнер, старейший и в каком-то смысле самый близкий друг Канта. См.: Arthur Warda and Carl Driesch (eds.), Briefe von und an Scheffner, 5 vols. (Munich and Leipzig, 1916), II, p. 400.

3

Wer war Kant? Drei zeitgenössische Biographien von Ludwig Ernst Borowski, Reinhold Bernhard Jachmann und E. A. Ch. Wasianski, ed. Siegfried Drescher (Pfullingen: Nes-ke, 1974), p. 232 (далее ссылки на это издание даются как “Borowski, Leben", “Jachmann, Kant'" и “Wasianski, Kant" соответственно); Э. А. К. Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни", Кантовский сборник № 2 (40), 2012, с. 72.

4

Briefe von und an Johann Georg Scheffner, II, p. 451.

5

Кёнигсберг по-прежнему был местом коронации, там все еще располагались многие государственные учреждения. Но центральная власть находилась в Берлине.

6

Шеффнер – Людеке, 5 марта 1804 года, Briefe von und an Scheffner, II, p. 443.

7

Johann F. Abegg, Reisetagebuch von 1798, Erstausgabe herausgegeben von Walter und Johanna Abegg in Zusammenarbeit mit Zwi Batscha (Frankfurt [Main]: Insel Verlag, 1976), p.147. См. также: Rudolf Malter and Ernst Sraffa, “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch’ des Theologen Johann Friedrich Abegg (1798),” Jahrbuch der Albertus-Universität Königsberg/Pr. 26/27 (1986), p. 5–25, и Briefe an und von Johann Georg Scheffner, II, p. 184.

8

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 444.

9

Karl Vorländer, Immanuel Kants Leben (Leipzig: Felix Meiner, 1911), p. 207.

10

Werner Euler and Gideon Stiening, ‘“…und nie der Pluralität widersprach?’ Zur Bedeutung von Immanuel Kants Amtsgeschäften,” Kant-Studien 86 (1995), p. 54–70, 59–60. См. также: Heinrich Kolbow, “Johann Heinrich Metzger, Arzt und Lehrer an der Albertus Universität zur Zeit Kants,” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 10 (1960), p. 91–96.

11

Äußerungen über Kant, seinen Charakter und seine Meinungen, von einem billigen Verehrer seiner Verdienste (Königsberg, 1804), p. 7.

12

Äußerungen über Kant, p. 9.

13

Тогда значение слова «мизогин» отличалось от сегодняшнего. Для Мецгера это означало просто «питающий отвращение к браку».

14

Äußerungen über Kant, p. 17.

15

Äußerungen über Kant, p. 19.

16

Так, была книга Kant’s Leben. Eine Skizze. In einem Briefe eines Freundes an einen Freund (Altenburg: C.H.Richter, 1799). Она была представлена как перевод «с английского». В том же году у того же издателя вышла книга на английском, “A Sketch of Kant’s Life in a Letter from One Friend to Another from the German by the Author of the Translation of the Metaphysic of Morals.” Автором этой книги, по-видимому, был Джон Ричардсон, который вместе с Беком изучал философию Канта. Этот «очерк» не может быть идентичен «очерку Ричардсона», опубликованному в книге: Stephen Palmquist (ed.), Four Neglected Essays by Immanuel Kant (Hong Kong: Philopsychy Press, 1994). Последний был написан позже. Более ранняя версия представляла собой перевод заметки “Etwas über Kant,” Jahrbücher der preußischen Monarchie unter der Regierung Friedrich Wilhelms des Dritten, I (1799), p. 94–99 (автор указан как “L. F.”). Во-вторых, существовало анонимное издание под названием Fragmente aus Kants Leben. Ein biographischer Versuch (Königsberg: Hering and Haberland, 1802), вероятно, написанное Иоганном Кристофом Мортцфельдом, доктором медицины, который жил в Кёнигсберге. Еще одна анонимная биография вышла в начале 1804 года под заглавием Immanuel Kants Biographie, vol. 1 (Leipzig: C.G.Weigel, 1804). Помимо этих больших биографических работ, было уже по крайней мере шестнадцать коротких публикаций, несколько публичных выступлений о Канте в Кёнигсберге и множество других сопутствующих материалов. Обсуждение ценности всех этих (и некоторых более поздних) источников см. в: Karl Vorländer, Die ältesten Kant-Biographien. Eine kritische Studie (Berlin: Reuther & Reichard, 1918).

17

17. Johann Gottfried Hasse, Merkwürdige Äusserungen Kant’s von einem seiner Tischgenossen (Königsberg: Gottlieb Lebrecht Herlage, 1804).

18

Иммануил Кант, “Заявление по поводу наукоучения Фихте”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 264; Ak 12, p. 371.

19

Hasse, Äusserungen Kant’s, p. 2on. Согласно Рюдигеру Сафрански, в одной из своих публикаций Хассе также пытался доказать, что Эдемский сад находился где-то рядом с Кёнигсбергом (в Замланде). См.: Рюдигер Сафрански, Гофман (Москва: Молодая гвардия, 2005), с. 39.

20

Поскольку Мецгер и Хассе были близки, оба будучи «иностранцами», то есть не уроженцами Кёнигсберга, можно задаться вопросом, не играли ли они в одну и ту же игру, то есть не сбивали ли с местных спесь.

21

Hasse, Äusserungen Kant’s, p. 37П.

22

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 451.

23

Сам он утверждал, что просидел на лекциях Канта девять лет. Поскольку он получил степень магистра в 1787 году, он, должно быть, посещал занятия Канта, даже будучи уже молодым магистром. См.: Jachmann, Kant, p. 142.

24

В экземпляре биографии, который хранился у самого Васянского, вместе с напечатанными были переплетены пустые страницы, на которых он писал «заметки, неприемлемые для публики». Позже их опубликовал Пауль Цыган (Czygan) как “‘Anmerkungen, die nicht fürs Publikum gehören’ aus Wasi-anskis Handexemplar,” Sitzungsbericht der Altertumsgesellschaft Prussia 17 (1891/92), p. 109–140, но они не особенно интересны. См. также: Vorländer, Die ältesten Kant-Biographien, p. 28–29.

25

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, p. 448.

26

Боровский несколько раз ссылался на Шеффнера и на то, что Шеффнер мог бы сказать, во второй половине своей биографии.

27

Rudolf Malter, Kant in Rede und Gespräch (Hamburg: Felix Meiner, 1990), p. 442. Эта книга – незаменимый источник для всех, кто интересуется жизнью Канта.

28

Friedrich Theodor Rink, Ansichten aus Immanuel Kant ’s Leben (Königsberg: Göbbels and Unzer, 1805). См. также: Christian Friedrich Reusch, Kant und seine Tischgenossen. Aus dem Nachlasse des jüngsten derselben (Königsberg: Tag and Koch, 1848, опубл. без даты).

29

Rink, Ansichten, p. 15–17, 75, 128–131.

30

Rudolph Reicke, Kantiana. Beiträge zu Immanuel Kants Leben und Schriften (Königsberg: Th. Theile’s Buchhandlung, 1860).

31

Хотя Фридрих Вильгельм III был относительно толерантен, Кант испытывал огромные трудности при его предшественнике. Кроме того, Боровский знал, что обстоятельства могут быстро измениться.

32

Borowski, Leben, p. 29.

33

Зоммер учился у Канта (начиная с осеннего семестра 1771 года). Позже он стал его хорошим другом. Оба питали интерес к химии. Начиная с 1784 года он был помощником инспектора во Фридерициануме.

34

Имеется в виду первый том биографии Канта, вышедший в Лейпциге в 1804 году, который, вероятно, написал Меллин.

35

Borowski, Leben, p. 127.

36

См.: Vorländer, Die ältesten Kant-Biographien, p. 16–17, 23–24, 27.

37

Borowski, Leben, p. 105–106.

38

См.: Ak 12, p. 323–324.

39

Ak 12, p. 322.

40

Немецкое название: Prüfung der Kantischen Religionsphilosophie in Hinsicht auf die ihr beygelegte Ähnlichkeit mit dem reinen Mysticismus.

41

Jachmann, Kant, p. 144.

42

Borowski, Leben, p. 63. Он утверждает, что Кант это понимал.

43

Jachmann, Kant, p. 178–180.

44

Я буду обращать внимание читателя на такие факторы, когда это будет уместно. Вот один пример: Боровский говорит, что Мартин Кнутцен, один из университетских профессоров-пиетистов, умер в 1756 году (когда Кант уже преподавал в университете) и что Кант (естественно) подал заявку на эту должность. Но Кнутцен умер в 1751 году. Можем ли мы действительно предположить, что Боровский не знал, что Кнутцен умер за пять лет до того, как сам Боровский поступил в университет? Боровский был заинтересован в том, чтобы указать на преемственность между Кнутценом и Кантом, которой попросту не существовало.

45

Слово «карикатура» взято из: F.A.Schmid, “Kant im Spiegel seiner Briefe,” Kant-Studien 9 (1914), p. 307–308.

46

Генрих Гейне, “К истории религии и философии Германии”, в: Генрих Гейне, Собрание сочинений: в 10 т., т. 6 (Ленинград: Государственное издательство художественной литературы, 1958), с. 96–97.

47

Следует помнить, что слова «обычный» и «расхожий» в XVIII веке не несли того уничижительного оттенка, который они приобрели главным образом в результате влияния романтизма.

48

См.: Gerhard Lehmann, “Kants Lebenskrise,” in Gerhard Lehmann, Beiträge zur Geschichte und Interpretation der Philosophie Kants (Berlin: de Gruyter, 1969), p. 411-421, p. 413.

49

Арсений Гулыга, Кант (Москва: Молодая гвардия, 1977), с. 5.

50

Фридрих Ницше, “По ту сторону добра и зла”, в: Фридрих Ницше, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1996), с. 244.

51

Stephen Gaukroger, Descartes: An Intellectual Biography (Oxford: Clarendon Press, 1995), p. 1.

52

Hartmut Böhme and Gernot Böhme, Das Andere der Vernunft. Zur Entwicklung von Rationalitätsstrukturen am Beispiel Kant (Frankfurt [Main]: Suhrkamp Verlag, 1983), p. 428–429.

53

Некритическое принятие братьями Бёме психоаналитического и герменевтического подхода резко контрастирует с их гиперкритическим взглядом на все рациональное. Другая сторона их подхода, а именно «критическая теория» франкфуртского происхождения, совершенно не согласуется с их постфрейдистскими размышлениями.

54

Rudolf Malter, “Einleitung,” in Karl Vorländer, Immanuel Kants Leben. 4th ed. (Hamburg: Felix Meiner, 1986), p. xix.

55

Rudolf Malter, “Einleitung,” in Immanuel Kant. Sein Leben in Darstellungen von Zeitgenossen. Die Biographien von L. E. Borowski, R. B. Jachmann und E. Ch. Wasianski, ed. Felix Gross (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1993), p. xviii.

56

Rudolf Malter, “Bibliographie zur Biographie Immanuel Kants,” in Karl Vorländer, Immanuel Kant. Der Mann und das Werk. 2 vols., 3rd ed. (Hamburg: Meiner Verlag, 1992), p. 405–429. См. также: Rudolf Malter, “Immanuel Kant (1724–1804). Ein biographischer Abriss,” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 109-123.

57

Обсуждение биографий Форлендера, Штукенберга, Гулыги, Кассирера и Ритцеля см. в: Rolf George, “The Lives of Kant”, Philosophy and Phenomenological Research 57 (1987), p. 385-400.

58

Karl Vorländer, Immanuel Kant. Der Mann und das Werk. 2 vols. (Leipzig: Felix Meiner, 1924). Я буду цитировать эту работу в соответствии с третьим изданием, упомянутым выше.

59

Karl Vorländer, Immanuel Kants Leben (Leipzig: Felix Meiner, 1911; 4th ed. Hamburg: Felix Meiner, 1986).

60

Vorländer, Kants Leben, p. vi.

61

Другие крупные биографии: Friedrich Wilhelm Schubert, Immanuel Kants Biographie. Zum grossen Theil nach handschriftlichen Nachrichten (Leipzig: Leopold Voss, 1842); Friedrich Paulsen, Immanuel Kant, Sein Leben und seine Lehre (Stuttgart: Friedrich Frommanns Verlag, 1904; 7th ed. 1924); Фридрих Паульсен, Иммануил Кант. Его жизнь и учение (пер. с 4-го нем. издания Н. Лосского) (Санкт-Петербург: Типография товарищества «Общественная польза», 1905); Ernst Cassirer, Kants Leben und Lehre (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1977; изначально опубл. Berlin, 1918); Эрнст Кассирер, Жизнь и учение Канта (Санкт-Петербург: Университетская книга, 1997). Важный противовес Форлендеру – работа: Kurt Stavenhagen, Kant und Königsberg (Göttingen: Deuerlichsche Verlagsbuchhandlung, 1949). Хороший краткий обзор жизни Канта: Norbert Hinske, “Immanuel Kant,” in Neue deutsche Biographie, ed. Historische Kommission bei der Bayerischen Akademie der Wissenschaften (Berlin: Duncker & Humblot, 1952–1982), II, p. 110–125.

62

J. H. W. Stuckenberg, The Life of Immanuel Kant (London: MacMillan, 1882; переиздано с предисловием Рольфа Георге, Lanham: The University Press of America, 1987); Ernst Cassirer, Kant’s Life and Thought, tr. James Haden, introduction by Stefan Körner (New Haven and London: Yale University Press, 1981) – английский перевод работы Ernst Cassirer, Kants Leben und Lehre (Berlin: Bruno Cassirer, 1918; 2nd ed. 1921; переизд. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1977); Arsenij Gulyga, Immanuel Kant and His Life and Thought, tr. M. Despalatovic (Boston: Birkhauser, 1987).

63

George, “The Lives of Kant,” p. 493.

64

Уже появляются признаки перемен. См., напр., книгу: Ray Monk, Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius (Harmondsworth: Penguin Books, 1990); Рэй Монк, Людвиг Витгенштейн. Долг гения (Москва: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018).

65

Эту биографическую деталь не понимает большинство кантоведов.

66

Здесь я последовал примеру Штафенхагена, а также работе: Otto Schöndörf-fer, “Der elegante Magister,” Reichls Philosophischer Almanack (1924), p. 65–86, как и другим более недавним обсуждениям Канта.

67

Мишель Монтень, “Об опыте”, в: Мишель Монтень, Опыты, т. 2 (Москва: Наука, 1979), с. 3О4. – Прим. ред.

68

Главным поводом для гнева фанатиков в Галле выступила университетская речь Вольфа «О практической философии китайцев» (Über die praktische Philosophie der Chineser) в 1721 году, в которой он утверждал, что этика не зависит от откровения, что китайская и христианская этика принципиально не отличаются, счастье не нуждается в религиозной основе, а разум является достаточным принципом в этике.

69

В результате 15 ноября 1725 года король издал приказ, предписывающий Фишеру покинуть Кёнигсберг в течение 24 часов, а Пруссию – в течение 48 часов, потому что «он осмелился на своих занятиях бесчестно опорочить некоторых профессоров, недавно назначенных королем, а ранее следовал злому принципу профессора Вольфа, изгнанного из Галле, и защищал этот принцип» (Erich Riedesel, Pietismus und Orthodoxie in Ostpreußen. Auf Grund des Briefwechsels von G. F. Rogall und F. A. Schultz mit den Halleschen Pietisten (Königsberg: Ost-Europa Verlag, 1937), p. 39). См. также: Paul Konschel, “Christian Gabriel Fischer, ein Gesinnungs– und Leidensgenosse Christian Wolffs in Königsberg,” Altpreussische Monatsschrift 53 (1916), p. 416–444.

70

См.: Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 15–16. По словам Хассе, Кант в последние годы жизни утверждал, что узнал о значении своего имени как раз от него. Хассе, конечно, прав, когда он говорит, что на самом деле Кант еще задолго до того так объяснял свое имя. Этот эпизод свидетельствует, насколько Кант был не в здравом уме в последние годы своей жизни. В любом случае факт остается фактом: Канта назвали «Эмануилом», но он называл себя «Иммануилом» по крайней мере с 1746 года. Летом 1746 года, когда его книга была представлена цензору, он значится как «Иммануил Кант». См.: Ak 1, p. 524. Его отец умер в марте того же года, и вполне вероятно, что Кант сменил имя только после этого.

71

Не буду много говорить о предках Канта. Хорошо известно, что сам он считал, что предки его отца – выходцы из Шотландии, но существует обширная литература на эту тему, которая оспаривает это убеждение Канта. Из недавних статей см.: Hans and Gertrud Mortensen, “Kants väterliche Ahnen und ihre Umwelt,” Jahrbuch der Albertus-Universität Königsberg 3 (1953), p. 25–57. См. также: Malter, “Immanuel Kant (1724–1804). Ein biographischer Abriß,” p. 109–124.

72

Она была дочерью Анны Фельгенхауэр, урожденной Мюльке или Вюльке. Ее отец умер рано, а мать второй раз вышла замуж, за некоего Якоба Гаузе. См.: Gustav Springer (alias G. Karl), Kant und Alt-Königsberg (Königsberg, 1924).

73

Форлендер не называет имени прабабки Канта. Об этом см.: Gustav Springer (alias G. Karl), Kant und Alt-Königsberg, p. 8–9.

74

Ср.: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 21.

75

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 11.

76

Этот институт уходит корнями далеко в Средневековье и даже в античность. По сути это был феодальный институт. См., напр.: Rudolf Stadelmann and Wolfram Fischer, Die Bildungswelt des deutschen Handwerks (Berlin: Duncker & Humblodt, 1955), p. 66–93.

77

Хейден (в своем переводе Cassirer, Kant’s Life, p. 12) переводит Handwerkerhaus Кассирера как «дом рабочего» (workingman’s house). Однако Handwerker не означает «рабочий». Существовала огромная разница между независимым членом гильдии и рабочим, который нанимался на работу к другим.

78

Цит. по: Ulrich Im Hof, The Enlightenment: An Historical Introduction (Oxford: Blackwell, 1997), p. 59–60. Обсуждение «ремесленников» (p. 58–62) в этом контексте наиболее интересно, хотя Им Хоф больше сосредотачивается на последней трети XVIII века. Также представляет интерес работа: Klaus Epstein, The Genesis of German Conservatism (Princeton: Princeton University Press, 1966), p. 213–219. Хотя Эпштейн уделяет особое внимание «спору гильдий» 1774–1776 годов, вызванному упразднением и восстановлением гильдий во Франции, его обсуждение проливает свет на статус гильдий. Он цитирует Христиана Вильгельма фон Дома, который романтизировал гильдии в 1781 году следующим образом: «Жизнь искусного ремесленника, возможно, самая счастливая из всех возможных в нашем гражданском обществе. Его душу не тревожат ни мучительный страх, ни обманчивые надежды на будущее. Напряженный труд поддерживает его здоровье, в то время как единообразие труда приносит духу удовлетворение тихого спокойствия. Он честен и справедлив в своих обвинениях, потому что это продиктовано честью его ремесла» (р. 219) и т. д. и т. п.

79

Адрес был Передний Форштадт, 22, позже стал Передний Форштадт, 21/22. Форлендер ошибся. Он думал, что Кант родился в доме 195 в Переднем Форштадте, на углу Заттлергассе, где на самом деле жили его бабушка и дедушка. См.: Springer, Kant und Alt-Königsberg, p. 8–9.

80

По словам Шпрингера, который все еще имел доступ к соответствующим записям, он заплатил 38 талеров и 34 талера налогов в предыдущие годы (Springer, Kant und Alt-Königsberg, p. 11). Это была немалая сумма. Позже Кант брал со студентов по 4 талера за лекцию.

81

Это само по себе не доказывает, что дела его шли плохо, как предполагал Форлендер. В XVIII веке число учеников и подмастерьев, которых мог нанять мастер-ремесленник, было строго ограничено.

82

Здесь и далее Кюн иногда пишет о двух младших сестрах Канта, но их было три: Мария Элизабет, Анна Луиза и Катарина Барбара. Ср. сноску 36 на с. 54 данной книги. – Прим. ред.

83

См.: Jachmann, Kant, p. 134.

84

Robert Forster and Elborg Forster (eds.), European Society in the Eighteenth Century (New York: Harper & Row, 1969), p. 232.

85

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 20. См.: Rink, Ansichten, p. 14. См. также: Herbert Sinz, Lexikon der Sitten und Gebräuche im Handwerk (Freiburg: Herder Verlag, 1986), p. 153: «Между изготовителями седел и упряжи шли давние споры о сходстве их инструментов и торговли». См. также: Otto Kettemann, “Sattler und Riemer,” in Reinhold Reith (ed.), Lexikon des alten Handwerks. Vom Spätmittelalter bis ins 20. Jahrhundert (München: C. H. Beck, 1990), p. 188–191.

Спор, описанный Кантом, был, очевидно, частью этого более крупного конфликта. В работе Fritz Gause, Die Geschichte der Stadt Königsberg in Preußen, I, Von der Gründung der Stadt bis zum letzten Kurfürsten (Köln/Graz: Böhlau Verlag, 1965), p. 533, указывается, что изготовители седел и упряжи в течение 25 лет спорили о том, какие части упряжи и другого оборудования для экипажей чьей работой считать. Кроме того, седельники оспаривали право производителей упряжи использовать определенные (более дорогие) виды кожи (weißgegerbtes).

86

Wolfram Fischer, Quellen zur Geschichte des deutschen Handwerks. Selbstzeugnisse seit der Reformationszeit (Göttingen: Musterschmidt Verlag, 1957), p. 79–91.

87

Краус, цит. по: Reicke, Kantiana, p. 5П.

88

Borowski, Leben, p.12; см. также: Jachmann, Kant, p.135, где утверждается, что Кант часто называл свое образование щитом (Schutzwehr) сердца и морали от злых впечатлений (lasterhafte Eindrücke). Яхман тоже характеризовал воспитание Канта дома и в школе как «целиком и полностью пиетистское».

89

Черновик письма Линдблому, 13 октября 1797 года (Ak 13, p. 461; само письмо: Ak 12, p. 205–207). Это единственное высказывание о родителях, написанное самим Кантом. Оно придает достоверность тому, что сообщают другие. Насколько важным было для Канта нравственное состояние его семьи, видно также из его письма к жениху дочери брата от 17 декабря 1796 года (Ak 12, p.140), где он писал: «Поскольку кровь двух моих уважаемых родителей в разных ее потоках никогда не была запятнана чем-либо морально неприличным, я надеюсь, что Вы обнаружите это и в своей возлюбленной.»

90

Emil Arnoldt, “Kant’s Jugend,” in Emil Arnoldt, Gesammelte Schriften, 6 vols., ed. Otto Schöndörffer (Berlin, 1907–1909), I, p. 608–609. См. также: Stuckenberg, Kant, p. 6.

91

Гулыга, Кант, с.16. См.: Jachmann, Kant, p.169. Он также говорит, что глаза Канта всегда наполнялись слезами, когда он говорил о своей матери, и что он называл ее «любящей, чувствительной, благочестивой и праведной женщиной и нежной матерью, которая научила своих детей бояться Бога, давая им религиозные уроки и подавая им пример добродетели. Она часто уводила меня из города и обращала внимание на Божий промысел». См. также: Wasianski, Kant, p. 250–251.

92

Э.А.К.Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 3 (41), 2012, с. 92.

93

Иммануил Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, в: Кант, Собр. соч. 7, с. 349; Ak 7, p. 310. Слово «фанатичный» или «энтузиастичный» (schwärmerisch) означает очень эмоциональную религиозность, которая была распространена во многих пиетистских группах, особенно у гернгутеров. У этого слова была долгая история. Уже Джон Локк выступал против него в своем «Опыте». См.: Джон Локк, “Опыт о человеческом разумении. Книга четвертая”, в: Джон Локк, Сочинения: в 3 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1985), с. 177–186.

94

Иммануил Кант, “О педагогике”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 438–439; Ak 9, p. 477-478.

95

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник № 3 (41), 2О12, с. 93.

96

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник № 3 (41), 2012, с. 93 (перевод изменен. – Прим. ред.').

97

Эти вопросы могут показаться странными, но их поднимают Бёме в: Böhme and Böhme, Das Andere der Vernunft, p. 483–484.

98

В Böhme and Böhme, Das Andere der Vernunft, p.484, утверждается, что Кант был зациклен на своей матери всю жизнь. Часть их «аргументации» основана на ложной информации. Бёме пишут, что Кант был первым выжившим ребенком своих родителей, что неверно. У Канта была старшая сестра. Они также говорят, что отец Канта «не оказал на сына никакого влияния», что его «во многом игнорировали (ausgeblendet)». Однако отца Канта игнорируют биографы Канта, что не значит, что его игнорировал сам Кант.

Не следует придавать слишком большое значение словам первых биографов. По некоторым причинам первые биографы уделяли матери особое внимание, но, как мы увидим далее, эти причины разительно отличались от тех, которые предполагают Бёме. Кроме того, Ринк отмечает: «Он [Кант] с благодарностью носил в своем сердце образ отца даже в последние годы жизни. Но, насколько это только возможно, он вспоминал о матери с большей нежностью» (Rink, Ansichten, p. 13). Ринк постоянно говорит о «родителях», а не только о матери.

99

Форлендер делает из этого факта определенные выводы о доходах отца Канта: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 19. Сомневаюсь, что это возможно. Учитывая их религиозные убеждения, им было чуждо любого рода хвастовство. Вполне вероятно, что они считали уместными именно простые похороны матери и отца. Более того, как показывает декрет 1748 года, практика «молчаливого» захоронения родственников стала довольно распространенной в сороковые годы. Было сочтено необходимым ужесточить правила относительно того, кого можно было хоронить таким образом. См.: Ludwig Ernst Borowski, Neue Preußische Kirchenregistratur… (Königsberg, 1789), p.18f, 269–270. Действительно, многие из беднейших жителей Кёнигсберга, которые не могли себе позволить расходы, незаконно хоронили своих родственников за городом. В то же время торговцы настаивали на самых роскошных похоронах (зарезервированных для знати), хотя правилами им запрещалось, например, ездить на похороны в экипаже. См.: Gause, Königsberg, II, p. 59. Как пиетист, отец Канта вполне мог счесть, что «тишина» более уместна, чем помпезность, даже если он мог себе ее позволить. Соответственно, нужно быть осторожным и не делать конкретных выводов о финансовом положении семьи на основе того, как они хоронили умерших. См. также: Paul Graff, Geschichte der Auflösung der alten gottesdienstlichen Formen in der evangelischen Kirche Deutschlands, II, Die Zeit der Aufklärung und des Rationalismus (Göttingen: Vandenhoek & Rupprecht, 1939), p. 278.

100

Неясно, какова была ставка налога, но 38 талеров были значительной суммой. Арендная плата за небольшую квартиру составляла 40 талеров в год, а студент должен был жить на 200 талеров в год.

101

Это тот самый дядя, который взял к себе младшего брата Канта после смерти матери. Неудивительно, что младший брат чувствовал себя ближе к этой семье, чем Эмануил.

102

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник № 3 (41), 2012, с. 92.

103

Его старшая сестра, вероятно, умерла в 1792 году, так и не выйдя замуж. Вторая сестра (Мария Элизабет, родилась 2 января 1727 года) вышла замуж, а затем развелась около 1768 года. Она получала от брата Иммануила поддержку после развода до самой своей кончины в 1796 году. После ее смерти Кант продолжал регулярно выплачивать деньги четверым ее детям и указал их в своем завещании. Они также получили от Канта значительное приданое, когда вступали в брак, и его врач лечил их за его счет. Третья сестра (Анна Луиза, родилась в феврале 1730 года) умерла в 1774 году. Он также назначил пенсию своей самой младшей сестре (Катарине Барбаре, родившейся 15 сентября 1731 года), муж которой умер меньше чем через год после брака и о которой Кант хорошо заботился (“sonst gut versorgt”) в больнице Святого Георгия. Младший брат, Иоганн Генрих (родился 28 ноября 1735 года), воспитывался в доме зажиточного брата матери Канта. Они ходили в одну и ту же школу, и Иоганн Генрих позже посещал лекции Канта. Хотя они переписывались и позже, Кант оставался довольно холоден и сдержан по отношению к более эмоциональным выражениям своего брата, однажды написав на странице письма Иоганна Генриха: «Вся мораль состоит в выводе действия из идеи субъекта, не из чувства (Empfindung)». Когда его брат умер в 1800 году, Кант помогал его семье, хотя и не регулярно и, кажется, несколько неохотно. См.: Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 17–26. И снова, Бёме (Böhme and Böhme, Das Andere der Vernunft, p. 485), как и другие до них, утверждают, что отношение Канта к ближайшим родственникам было симптоматичным, объясняя его дистанцирование от них как результат фиксации Канта на матери. Братья и сестры не имели значения. У него не было с ними никаких отношений, он просто «отплачивался от них». Это несправедливо, хотя Кант, возможно, во взрослой жизни меньше общался с сестрами и братом, чем некоторые из его коллег со своими родственниками – но не намного меньше. Даже в конце жизни Канта кёнигсбергское общество разделялось по социальному рангу. Один только ранг в действительности создавал барьеры, который ни сестры, ни Кант не захотели бы нарушать. То, что он заботился о них, более значимо, чем отсутствие близких отношений с ними. (О чем бы они между собой говорили?) Возможно, у него были более глубокие причины не поддерживать отношений с братом, но тот был младше более чем на десять лет, и Кант, вероятно, не очень хорошо его знал. Кроме того, младший брат не делал ничего, чтобы поддержать кого-либо из своих родственников, и даже не смог должным образом обеспечить свою жену и детей.

104

Пиетизм имел значительные влияние и за пределами Германии. См.: F. E. Stoeffler, The Rise of Evangelical Pietism, 2nd ed. (Leiden, 1971).

105

Richard L. Gawthrop, Pietism and the Making of Eighteenth-Century Prussia (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), p. 141.

106

Полезное введение см. в: Albrecht Ritschl, Geschichte des Pietismus, 3 vols. (Bonn: 1880–1896); Emanuel Hirsch, Geschichte der neuen evangelischen Theologie, 2nd ed. (Gütersloh, 1960), II, p. 91–143. См. также: Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, tr. Talcott Parsons, foreword by R. H. Tawney (New York: Charles Scribner’s Sons, 1958), p. 128–139; Макс Вебер, “Протестантская этика и дух капитализма”, в: Макс Вебер, Избранное: Протестантская этика и дух капитализма (Москва: РОССПЭН, 2006), с. 97–106. Краткое собрание сочинений пиетистов см. в: Peter C. Erb (ed.), Pietists: Selected Writings, with a Preface by Ernest Stoeffler (New York: Paulist Press, 1983). О Франке и галльской школе см. особенно p. 97–215.

107

См.: Carl Friedrichs, Preußentum und Pietismus. Der Pietismus in Brandenburg-Preußen als Religiös-Soziale Reformbewegung (Göttingen: Vandenhoek & Ruprecht, 1971). Он говорит о Кёнигсберге отдельно на p. 231–300. См. также: Mary Ful-brook, Piety and Politics: Religion and the Rise of Absolutism in England, Württemberg and Prussia (Cambridge: Cambridge University Press, 1983); Gawthrop, Pietism and the Making of Eighteenth-Century Prussia. О роли пиетизма в образовании см. в: особенности: James Van Horn Melton, Absolutism and the Eighteenth-Century Origins of Compulsory Schooling in Prussia and Austria (Cambridge: Cambridge University Press, 1988). О ситуации в Пруссии см. особенно p. 23–59, 109–168.

108

Friedrichs, Preußentum und Pietismus, p. 125.

109

A. H. Francke, Pädagogische Schriften, 2nd ed., Hermann Lorenzen (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1957), p. 123.

110

Так Шпенер назвал собрания для благочестивых целей и прежде всего с целью общего чтения Библии, которые он организовал в 1670 году во Франкфурте-на-Майне. Название это затем перешло и на другие аналогичные собрания (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона). – Прим. пер.

111

Fulbrook, Pietism and Politics, p. 163.

112

Иначе говоря, может направлять его в какую угодно сторону, будто оно из воска. – Прим. ред.

113

Он сменил пиетиста Вольфа, умершего в 1731 году. Шульц нравился ортодоксальному духовенству не больше, чем его предшественники. Как и Рогаль, он был противоречивой фигурой. После окончания университета он был фельдпредигером, или полевым проповедником, на службе у короля. В некоторых старых дискуссиях это воспринимается как признак его смирения: он не предпочел никаких из более почетных должностей, которые были ему доступны, выбрав должность «простого» полевого проповедника. Не может быть ничего более обманчивого. В Пруссии того времени это был самый верный способ начать многообещающую карьеру. «Король-солдат» чрезвычайно высоко ценил тех, кто служил проповедниками для наиболее интересовавших его людей – а именно его солдат. Полевые проповедники позже стали его самыми доверенными церковными чиновниками. Так, Шульц стал сначала по королевскому указу пастором Альтштадской церкви, а затем быстро сменил позиции консисторского советника (Konsistorialrat), профессора богословия в университете, директора Фридерицианума и члена Специальной церковно-школьной комиссии.

114

Тем не менее, так часто утверждают. Работа Benno Erdmann, Martin Knutzen und seine Zeit. Ein Beitrag zur Geschichte der Woffischen Schule und insbesondere zur Entwicklungsgeschichte Kants (Leipzig, 1876; переизд. Hildesheim: Gerstenberg, 1973) дает некоторое представление о сложности ситуации. В работе Paul Kalweit, Kants Stellung zur Kirche (Königsberg, 1904), p. 1, правильно отмечается, что пиетизм только начинал доминировать в Кёнигсберге, когда родился Кант.

И хотя пиетизм стал более влиятельным после 1724 года, другие аспекты кёнигсбергской культуры также остались важными.

115

Более того, он пытался выступить посредником между Вольфом и пиетистами во время знаменитого спора, который привел к изгнанию Вольфа из Пруссии.

116

Некоторым из старых пиетистов было трудно принять такой подход.

117

Norman Balk, Die Friedrich-Wilhelms Universität (Berlin, 1926), p.30; см. также: F. A. von Winterfeld, “Christian Wolff in seinem Verhältnis zu Friedrich Wilhelm I und Friedrich dem Großen,” Nord und Süd 64(1893), p. 224–236; Hans Droysen, “Friedrich Wilhelm I, Friedrich der Grosse und der Philosoph Christian Wolff,” Forschungen zur brandenburgischen und preussischen Geschichte 23 (1910), p. 1–34.

118

Боровский считал, что Шульц «был неприкрытым врагом любого рода связей с неизвестными силами и любого рода энтузиазма (Schwärmerei). Он помешал графу Цинцендорфу создать конгрегацию. Когда Цинцендорф путешествовал по Кёнигсбергу, Шульц, как декан факультета, пригласил его на встречу. После этого он много лет приставал к нему с брошюрами, агитируя в пользу закона против тех, кто утверждал, что они единственные истинные проповедники Евангелия». См.: Erdmann, Martin Knutzen, p. 47–48.

119

Почти мистический и очень эмоциональный характер некоторых вюртембергских пиетистов был ему чужд. Хотя его язык показался бы очень знакомым тому, кто читал Pia desideria Шпенера, его учение во многом отличалось и не всегда было с ним в согласии.

120

Carl Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 281. See also “Der Hallesche Pietismus als Politisch-Soziale Reformbewegung des 18. Jahrhunderts,” Jahrbuch für die Geschichte Mittel-und Ostdeutschlands 2 (1953), p. 177–189.

121

Комедия Луизы Адельгунды Виктории Готшед Die Pietisterey im Fischbein-Rocke, oder die doktormäßige Frau («Пиетизм в юбке, или ученая женщина») 1737 года бросает интересный свет на это время. Она создавалась с целью высмеять обстановку в Кёнигсберге. См.: L. A. Gottsched, Pietism in Petticoats and Other Comedies, tr. Thomas Kerth and John R.Russell (Columbia, S.C: Camden House, 1994).

122

Большинство комментаторов, которые это заявляют, довольно неопределенно говорят о том, что этот пиетизм на самом деле из себя представлял. См.: Keith Ward, The Development of Kant’s View of Ethics (Oxford: Basil Blackwell, 1972), p. 3, как один пример из многих.

123

Borowski, Leben, p. 37.

124

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 20. См.: Rink, Ansichten, p. 13–14.

125

Следует помнить, что сам Кант считал, что «дети не могут постигнуть все религиозные понятия», даже если их нужно научить некоторым из них, а именно тому, что не может означать «Бог». В частности, он считал крайне важным учить, что «истинное богопочитание состоит в том, чтобы действовать по воле Божьей» и что необходимо соединить понятия «Бога» и «долга» (Кант, “О педагогике”, с. 458; Ak. 9, p. 495).

126

Ward, The Development of Kant’s View of Ethics, p. 3. Это неверно, поскольку нет такой церкви.

127

Кант, “О педагогике”, с.436; Ak. 9, p.475. Wolfgang Ritzel, “Wie ist Pädagogik als Wissenschaft möglich,” in Kant und die Pädagogik. Pädagogik und praktische Philosophie (Würzburg: Könighausen & Neumann, 1985), p. 37–45, p.36: здесь совершенно верно указано, что текст Ринка следует использовать с осторожностью, так как он смешал заметки из разных периодов и не всегда ясно, что является собственным высказыванием Канта.

128

Кант, “О педагогике”, с. 450–451; Ak. 9, p. 488–489.

129

Кант, “О педагогике”, с. 451; Ak. 9, p. 489.

130

Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 6, с. 526–527; Ak 6, p.479. Кант здесь говорит об учителях, но это касается и родителей.

131

Кант, “О педагогике”, с. 458; Ak. 9, p. 495.

132

Кант, “Метафизика нравов”, с. 532; Ak 6, p. 484.

133

Изложение Кантом его представлений о надлежащем воспитании детей не является в первую очередь описанием его собственного воспитания. Поэтому следует соблюдать осторожность в отношении того, чтобы делать из этого изложения выводы о юности Канта. Учитывая, что он характеризовал свое первое образование как нравственно идеальное, разумно использовать его зрелый взгляд на образование для прояснения того, как он сам получал образование. Безусловно, куда уместнее использовать комментарии Канта, чем комментарии Боровского и других. Если серьезно отнестись к кантовскому учению о хорошем нравственном воспитании, то в нем нет места для «требования святости», которое определяет Боровский. Детей нужно учить исполнять свой долг, а не «угождать» Богу (или кому бы то ни было еще, если уж на то пошло). «Святой» для Боровского и пиетистов в основном означало «принадлежащий Богу, происходящий от него или связанный с ним». Кант считал, что лучше оставить подобные понятия на потом.

134

См., например: Justus Moser, Patriotische Phantasien (1774–1786), особенно главы «Дети богатых должны учиться ремеслу», «Об упадке ремесла в малых городах» и «Соответственно, всякий ученый должен научиться ремеслу». Ринк (Rink, Ansichten, p. 6–7, 10–11) утверждал, что прусское правительство оказало фундаментальное влияние на нравственное мировоззрение Канта, и спрашивал (риторически): «Не могло ли это строгое требование закона в его системе быть, хотя бы косвенно, результатом строгой заботы о законе в его Отечестве, и не могло ли оно составить основу его характера?» Интересно также, как Ринк связывал пиетизм с прусским правительством. Хотя он сожалел о том, что «король осмелился обуздать религиозную веру своих подданных и заставил их поверить в то, что, как он считал, было в их лучших интересах», он все же считал, что видимое «подавление мнений» (Meinungszwang) в действительности не было таким уж вредным (p. 8).

135

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник № 3 (41), 2012, с. 92.

136

Кант, “Метафизика нравов”, с. 260, 511; Ak 6, p. 236, 464.

137

Кант, “О педагогике”, с. 441; Ak 9, p. 480.

138

Ak 9, p. 480. (Этот пассаж отсутствует в русском переводе «О педагогике». – Прим. ред.)

139

Такие рассуждения о том, что могло или не могло повлиять на Канта в раннем детстве так, чтобы это сказалось на его зрелой работе, должны оставаться лишь рассуждениями. Как показала Мэри Фулбрук, пиетизм был, «очевидно, довольно гибкой идеологией, способной представлять множество различных социальных групп». Хотя он и не сводится к конкретным взглядам какой-либо из социальных групп, в XVIII веке в Кёнигсберге он отождествлялся с горожанами, ремесленниками, солдатами и рабочими. См.: Fulbrook, Piety and Politics, p. 43. Фулбрук также утверждает, что «особые обстоятельства индивидов» оказывают большое влияние на «содержание и силу религиозной ориентации» (p. 189). Я могу только согласиться с этим. Пуританство в Англии, пиетизм в Вюртемберге и пиетизм в Пруссии играли совершенно разные политические роли. Таким образом, «пуританство нельзя игнорировать в генезисе английского сопротивления абсолютистскому правлению, а пиетизм – в успешном становлении абсолютизма в Пруссии. Необходим анализ закономерностей сочетания элементов: способов взаимодействия различных проектов с различными ресурсами, целями и интересами в конкретных исторических ситуациях». Подобные же соображения касаются объяснения роли религии в жизни людей. Социальный слой, к которому принадлежит индивид, тут не менее важен, чем его религиозная ориентация. И жизнь лавочников и ремесленников в разных странах в XVIII веке не отличалась радикально.

140

Можно сказать, что этос гильдий снабдил кантовскую нравственность некоторыми из ее материальных принципов, в то время как пиетистский упор на необходимости определенного рода мотивации оказал на кантовскую нравственость влияние как формальный принцип.

141

Гиппель, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 95. Мортцфельд, первый биограф Канта, говорил о «свинцовой атмосфере наказания» в этой школе (см.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 75).

142

Ak 10, p. 117.

143

Кант, “О педагогике”, с. 446; Ak. 9, p. 486.

144

Ak 25.2 (Anthropologie Busolt), p. 1496.

145

См.: Heiner F. Klemme, Die Schule Immanuel Kants. Mit dem Text von Christian Schif-fert über das Königsberger Collegium Fridericianum (Hamburg: Meiner Verlag, 1994), p. 34. Школа была связана с той же больницей, в которой Кант позже нашел место для своей сестры.

146

Клемме считает, что уже невозможно понять, был ли это Шульц, потому что Боровский (и все, кто следовали его изложению) ошибались в предположении, что Шульц уже был директором в 1731–1732 годах, в то время как он стал им на самом деле летом 1733 года. Возможно, Клемме излишне скептичен. У Шульца были хорошие связи, и теоретически он мог добиться принятия Канта в Collegium еще до того, как стал директором. Действительно, вполне вероятно, что Шульц мог заметить молодого Канта. Форлендер утверждал, что Шульц часто посещал дом Канта и там с ним познакомился (Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 20). Даже если Шульц никогда и не посещал Кантов, он был пастором Альтштадтской церкви, а школа находилась под надзором этой церкви. Другими словами, Шульц был начальником Бёма. Учитывая его склонность всё контролировать, он вполне мог надзирать над преподавательской деятельностью Бёма и таким образом познакомиться с юным Кантом в классе.

147

Шифферт, цит. по: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 6.

148

Кант, вероятно, был одним из многих учеников, чьим родителям не приходилось платить – или чьи родители платили очень мало – за образование своих детей.

149

Шифферт, цит. по: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p.109: «Поскольку невообразимо, какой вред наносится детям и как трудно им снова направить свою энергию на учебу после каникул, длящихся много дней или даже недель, то мы не соблюдаем каникул, которые приняты в других школах». Впрочем, время от времени один день можно было пропустить.

150

Шифферт, цит. по: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 69.

151

Ak 8, p.323: здесь показаны некоторые последствия этого обучения: «Разве это не то же самое, как с катехизисом, который мы в детстве знали наизусть во всех подробностях и который, как нам казалось, мы понимали, но который мы понимаем все меньше по мере того, как становимся старше и более вдумчивыми – и потому заслуживали бы того, чтобы вернуться в школу, если бы только могли найти кого-нибудь (кроме нас самих), кто понимал бы его лучше».

152

Полное название второго издания на английском языке: Christoph Starcke, Order of Salvation in Tabular Formfor Students; in Part to Provide Them with the First Foundations of Theology, in Part to Repeat the Most Important and Most Necessary Parts of It in Order to Improve Their Recall; but Alsofor the Simple-Minded in Order to Give Them a Solid Conception of the Most Important Christian Doctrines which Will Enable Anyone to Impress Any Doctrine through the Added Duty and Comfort into the Heart, to Prove to Them Everything Sufficiently with Verses and to Lead Them to Scripture. Also Containing a Short Appendix of the Order of Duties in Life. Which Are Brought into This Form with Exceptional Industryfor the Furthering of the Living Knowledge of God and Jesus Christ (Erfurt, 1756). См. Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 7™.

153

Для этого использовалась книга: Daniel Salthenius, Introductio in omnes libros sacros tam veteris quam novi Testamenti, ad usum studiosae iuventutis; cum praefatione de necessariis quibusdam studii exegetico-biblici subsidiis (Königsberg, 1736). Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p.72n. О значении «табличного метода» в пиетистской педагогике см.: Melton, Absolutism and Compulsory Schooling, P. 53–54.

154

Шифферт, цит. по: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 71.

155

Vorländer, Kants Leben, p. 25. Он был на первом курсе по древнееврейскому, но его не преподавали на самых низких уровнях. Арифметика тоже состояла всего из трех классов.

156

Слова Форлендера (Kants Leben, p. 27).

157

Vorländer, Kants Leben, p. 32; Rink, Ansichten, p. 20; Боровский, по сути, рассказывает то же самое.

158

См. также: F.A.Gotthold, “Andenken an Johann Cunde, einen Freund Kant’s und Ruhnken’s,” Neue preussische Provincial-Blätter, second series, 3(1853), p. 241–258. Кунде родился в 1724 или 1725 году и учился в той же начальной школе, что и Рункен. Так что Рункен и Кунде знали друг друга до приезда в Кёнигсберг. Кунде пришел во Фридерицианум в 1735 году со стипендией. Он жил в школе и закончил ее в 1741 году. Как и Кант, он потом учился в Кёнигсбергском университете.

159

Borowski, Leben, p. 39.

160

Borowski, Leben, p. 38.

161

Borowski, Leben, p. 38; Reicke, Kantiana, p. 39, 43.

162

См. также: Jachmann, Kant, p. 148: «Из современных языков он понимал французский, но не говорил на нем».

163

Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 105.

164

Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 88 (книга впервые вышла в 1717 году).

165

Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 88.

166

Borowski, Leben, p. 91.

167

Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 91.

168

Кант, “О педагогике”, с. 433–434; Ak 9, p. 472–473.

169

Melton, Absolutism and Compulsory Schooling, p. 42.

170

Шифферт в: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 97.

171

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 148 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 7, p. 132–133. Самоанализ такого рода не следует путать с Höllenfahrt der Selbsterkenntnis («нисхождением самопознания в ад»), которое для Канта является необходимым условием становления нравственности (см.: Кант, “Метафизика нравов”, с. 485; Ak 6, p. 441 и сопутствующие места). Кант старательно отличал его от «энтузиастичного» осуждения нас самих, практикуемого пиетистами. См.: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 44П.

172

Мортцфельд, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.75; см. также: G. Zippel, Geschichte des Königlichen Friedrichs-Kollegiums zu Königsberg Preussen, 1698–1898 (Königsberg, 1898), p. 114f, согласно которому для телесных наказаний применялся кнут.

173

Jachmann, Kant, p. 135. Не столь строгим учителем, вероятно, был Гейденрейх. Кант описывал его как учителя с хрупкой и забавной фигурой, который всегда вызывал большое внимание, послушание и уважение у него [то есть у Канта] и у некоторых других учеников, потому что они могли многому научиться на его уроках». Встает вопрос о том, сколько «внимания, послушания и уважения» вызывали другие учителя.

174

Borowski, Leben, p. 39.

175

Jachmann, Kant, p. 135.

176

Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 34.

177

Francke, Kurzer und einfältiger Unterricht, p.15; см. также: Melton, Absolutism and Compulsory Schooling, p. 43.

178

Иммануил Кант, Спор факультетов (Калининград: Издательство КГУ, 2002), с. 1з6-138; Ak 7, p. 55.

179

Иммануил Кант, “Религия в пределах только разума”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 201; Ak 6, p. 184. (Knechtische также можно было бы перевести как «прислужливое», «раболепное» состояние духа. – Прим. ред.) См. также: Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 23; Ak 6, p. 24.

180

Кант, Спор факультетов, с. 142; Ak 7, p. 57.

181

См., однако: Иммануил Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 18; Ak 8, p. 23. Тут мы находим отголосок этого взгляда в словах Канта, что человек есть животное, которое «нуждается в господине», ломающем его волю, что этот повелитель должен быть человеком и что поэтому совершенство на Земле невозможно.

182

Gerhard Ritter, Frederick the Great, tr. Peter Paret (Berkeley: University of California Press, 1974), p. 23.

183

Иммануил Кант, “Ответ на вопрос: что такое Просвещение?”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 35; Ak 8, p. 40.

184

Иммануил Кант, “Ответ на вопрос: что такое Просвещение?”, с.30; Ak 8, p. 36.

185

Johann George Scheffner, Mein Leben, wie ich es selbst beschrieben (Leipzig: J. G. Neu-bert, 1816; 2nd ed. 1823).

186

Я не собираюсь описывать конституционную историю Пруссии и роль Кёнигсберга в ней, а просто отмечаю некоторые важные вехи в истории города. Например, король был не «королем Пруссии», а просто «королем в Пруссии».

187

Fritz Gause, “Königsberg als Hafen– und Handelsstadt,” in Studien zur Geschichte des Preussenlandes, ed. Ernst Bahr (Marburg: N. G. Elwert Verlag, 1963), p. 342–352, 343.

188

В эти цифры не входят военные (еще 7000 или 8000 человек).

189

Stavenhagen, Kant und Königsberg, p. 9.

190

Gause, Königsberg, II, p. 53; см. также: Robert Ergang, The Potsdam Führer: Frederick William I, Father of Prussian Militarism (New York: Octagon Books, 1972, reprint of Columbia University Press, 1941), p. 118–119.

191

См.: Ergang, The Potsdam Führer, p. 73.

192

Ergang, The Potsdam Führer, p. 74.

193

Ergang, The Potsdam Führer, p. 69.

194

См.: Ak 10, p. 149, 190; p. 11, 78.

195

Иммануил Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 139; Ak 7, p. 12О-121П.

196

См.: Vorländer, Immanuel Kant, 1, 6, и особенно Hamilton Beck, “Moravians in Königsberg,” in Joseph Kohnen (ed.), Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte (Frankfurt [Main]: Peter Lang, 1994), p. 335-344, 347-370

197

Springer (alias G. Karl), Kant und Alt-Königsberg, p. 9. Строго говоря, Кант родился не в этом доме, а в доме, который ранее стоял на этом месте и в 1740 году был снесен.

198

Beck, “Moravians in Königsberg,” p. 348.

199

Поскольку все части города соединены семью мостами, возникает вопрос, можно ли совершить прогулку по городу, начав и закончив ее в том же месте и пройдя по каждому из семи мостов ровно один раз. Эйлер доказал, что это невозможно.

200

Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 293; Riedesel, Pietismus und Orthodoxie in Ostpreußen, p.138. См. также: Walther Hubatsch, Geschichte der evangelischen Kirche in Ostpreussen, 3 vols. (Göttingen: Vandenhoek and Rupprecht, 1968), I, p. 218–219.

201

Ritter, Frederick the Great, p. 76.

202

В них действовали строгие правила. Туда не только запрещалось входить женщинам, но и двери запирались в десять часов вечера летом и в девять зимой.

203

Georg Erler, Die Matrikel und die Promotionsverzeichnisse der Albertus-Universität zu Königsberg in Preussen, 3 vols. (Leipzig, 1910–1917), p. Ixxxiv-lxxxv, p. cxxx-cxxxi. Два года отсутствия в университете означали потерю этой защиты. В правление Фридриха Вильгельма I студенты проходили принудительную воинскую службу, особенно если они были высокого роста. Их неотступно преследовали армейские вербовщики (Erler, Die Matrikel, p. Ixxxviii-lxxxix). Академическое гражданство не ограничивалось студентами и сотрудниками университета. Преподаватели французского, итальянского и английского языков, верховой езды, фехтования и танцев, арифметики и письма тоже принадлежали к числу академических граждан, как и многие государственные чиновники, пасторы, юристы, врачи, аптекари, книготорговцы и печатники.

204

Кант хорошо знал природу академической гильдии и придавал ей большое значение. См., напр.: Кант, Спор факультетов, с. 46–52; Ak 7, p. 17–20. См. также: Richard von Dülmen, The Society of the Enlightenment: The Rise of the Middle Class and Enlightenment Culture in Germany, tr. Anthony Williams (New York: St. Martin’s Press, 1992), p. 7.

205

Мы не знаем, когда именно Кант изменил свое имя с «Эмануил» на «Иммануил». Отныне я буду называть его просто «Кант».

206

На самом деле, поскольку Фридрих Вильгельм I сам принадлежал к реформатской вере, он пытался, с переменным успехом, привести обе церкви к сотрудничеству. См.: Hubatsch, Geschichte der evangelischen Kirche Ostpreussens, I, p. 173-174.

207

О судьбе еврейских студентов см.: Monika Richarz, Der Eintritt der Juden in die akademischen Berufe. Jüdische Studenten und Akademiker in Deutschland 1678–1848 (Tübingen: J.B.Mohr, 1974), p. 55–56. Первый еврейский студент поступил в университет в 1731 году, первая докторская степень была присуждена только в 1781 году. Но в Кёнигсберге среди студентов было больше евреев, чем в любом другом университете Пруссии.

208

Согласно указу от 25 октября 1725 года. См.: Vorländer, Kants Leben, p. 15–16.

209

Неясно, впрочем, должен ли он вообще был его проходить. См.: Werner Euler and Stefan Dietzsch, “Prüfungspraxis und Universitätsreform in Königsberg. Ein neu aufgefundener Prüfungsbericht Kants aus dem Jahre 1779,” in Reinhard Brandt and Werner Stark (eds.), Autographen, Dokumente und Berichte. Zu Editionen, Amtsgeschäften und Werk Immanuel Kants (Hamburg: Meiner, 1994), p. 91–101, p.97n. Выпускного заключения от Фридерицианума было бы достаточно. Профессора, который проверял знания Канта, звали Лангхансен.

210

См., впрочем: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 35–36. Хан, который тогда был ректором, делал записи только в том случае, если студент хотел изучать фармацевтику или медицину. Из этого мы знаем, что Кант не заявлял о намерении изучать эти предметы.

211

По-видимому, каждый студент должен был выбрать один из трех высших факультетов – богословский, юридический или медицинский. Существуют разногласия по поводу того, принадлежал ли Кант сначала к школе богословия. Боровский утверждал, что Кант сперва намеревался изучать богословие. Кант сам вычеркнул это утверждение, когда пересматривал черновик своей биографии, написанный Боровским. Характерно, что Боровский оставил его в тексте. Нет никаких указаний на то, что Кант во время учебы в университете всерьез рассматривал теологическую карьеру. См. также: Malter, “Immanuel Kant (1724–1804). Ein biographischer Abriß,” p. 109–124. На самом деле, ни в одном из документов университета Кант никогда не значится ни в одной из трех высших школ (богословия, права и медицины). См.: Hagen, Altpreussische Monatsschrift 48, p. 533–534. Все это, пожалуй, ложный след. До 1771 года студенты не всегда обязаны были заявлять, что они намерены изучать (хотя начиная с 1730-х годов их иногда спрашивали). Но это не имеет значения; поскольку философия была подготовительным курсом, который должен был пройти каждый, прежде чем перейти на высшие факультеты, ее редко отдельно отмечали как предмет изучения. Даже если бы Кант заявил теологию, ему все равно пришлось бы ходить на занятия по философии. См.: Erler, Die Matrikel, p. xc-xci.

212

Reicke, Kantiana, p. 48–51; Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 18.

213

Он поступил в университет 5 февраля 1746 года.

214

Краткий рассказ о студенческой жизни в немецких университетах в XVIII веке см. в: Henri Brunschwig, Enlightenment and Romanticism in Eighteenth-Century Prussia, tr. Frank Jellinek (Chicago: University of Chicago Press, 1975), P. 77_81. Позднее в том же столетии власти сочли необходимым обуздать «потасовки, разврат, неряшливую одежду, купание в местах, не разрешенных полицией, незаконное проникновение, вторжения на частные собрания, особенно на свадьбы, организованные дебоши на экзаменах, ношение оружия, превышение скорости на лошадях или в экипажах, излишества в ружейной стрельбе, табаке, фейерверках, развлечениях и обедах, требуемых от приезжих, азартных играх и т. д.» (p. 80).

215

Reicke, Kantiana, p.49; Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.19. В своих лекциях он высоко отзывался о Монтене. См.: Ak 25.1 (Anthropologie Collins), p. 87: «Можно брать отрывки из иностранных книг, но они должны быть короткими. Таких отрывков не так много. У Монтеня мы находим множество наивных мыслей; он писал очень неторопливо, потому что, как сеньор, он не перенапрягался, и никто не должен его за это винить. Он писал в свое удовольствие (um sich wohl zu befinden)». Эразма, напротив, он упоминал в лекциях не часто.

216

В 1740 году Шульца обвинили в том, что он отбирал у бедных игральные карты. См.: Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 293.

217

Ak 30 (Mrongovius), p.98. Кант знал и то, что игра может обернуться страстью, искореняющей все иные наклонности. Главный интерес для него заключался в постоянном чередовании удовольствия от победы и боли от поражения.

218

См.: Charles E. McClelland, State, Society, and University in Germany, 1700–1914 (Cambridge: Cambridge University Press, 1980), p. 27–28.

219

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 49. Форлендер утверждал, что в 1744 году в университете числился 591 теолог, 428 студентов-юристов и 13 студентов-медиков. Его источником, по-видимому, является либо Писански, либо документ, на котором Писански основывает свое утверждение, поскольку их цифры идентичны. См.: Georg Christoph Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärge-schichte in vier Bücher, ed. Rudolf Philippi (Königsberg, 1886), p.472n; Штукенберг (Stuckenberg, Kant, p. 453) оспаривает это, утверждая, что в эти цифры входят студенты и летнего, и зимнего семестров, а потому многие посчитаны дважды. Я не уверен, что он прав. Во всяком случае, Эрлер в Die Matrikel в предисловии ясно дает понять, как трудно сосчитать тех, кого мы сегодня назвали бы «студентами». Многие из тех, кто был в списках, не посещали лекций или семинаров, но были связаны с университетом по своему роду занятий; а многих и вовсе не было в Кёнигсберге. Когда Форлендер насчитывает 1032 студента в 1744 году, он, вероятно, имеет в виду всех граждан университета.

220

Ср.: Stavenhagen, Kant und Königsberg, p. 13. См.: Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 472n. По данным Писански, в августе 1744 года в университете числились следующие студенты: 143 кёнигсбержца, 184 немца, 119 поляков, 62 литовца, 13 из Данцига, 21 из Эльбинга, 17 из Торна, 31 «из других польских областей Пруссии», 58 из Курляндии, 62 из Лифляндии, 13 из Ингерманландии, 4 русских, 2 казака, 17 поляков, 3 венгра и 5 студентов из Трансильвании.

221

Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 189.

222

Erdmann, Knutzen, p. 6.

223

Бачко, цит. по: Stuckenberg, Kant, p.38. Эти недостатки могли быть скорее проблемой восприятия, чем реальной проблемой. Хотя новейшие книги не были доступны сразу, большая часть из них, кажется, доходила до Кёнигсберга через несколько месяцев. Гёттинген, будучи ближе к Лейпцигу, находился в лучшем положении, но не намного.

224

Vorländer, Immanuel Kant, 1, 48.

225

Гиппель, цит. по: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 49.

226

Кюн в английском тексте добавляет следующее примечание: «Начиная с этого места я буду называть их соответственно „полными профессорами“, „ассоциированными профессорами“ и „лекторами“ (Magisters). Хотя приравнивание этих позиций к „профессору“, “ассоциированному профессору“ и „лектору“ не совсем точно, оно все же менее сбивает с толку, чем использование терминов „ординарный“ и „экстраординарный“ профессор, что было бы буквальным переводом». В русскоязычной традиции, однако, уже устоялся перевод этих терминов как «ординарный профессор», «экстраординарный профессор» и «приват-доцент» (внештатный преподаватель), поэтому в данном переводе используются именно эти термины. – Прим. ред.

227

Это было обычное разделение в протестантских университетах, начиная с Меланхтона.

228

Кант даже написал трактат о некоторых проблемах, которые отсюда следовали. См. с. 546–549 данной книги.

229

Erdmann, Knutzen, p. 13.

230

Названия некоторых книг, изданных профессорами философии в тот период, делают это совершенно очевидным. См.: Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 519.

231

Erdmann, Knutzen, p.13 (ср.: Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 523Д

232

Erdmann, Knutzen, p. 18.

233

Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 553–554.

234

Erdmann, Knutzen, p. 18, на основании предисловия к первому изданию Gründe der Weltweisheit.

235

В течение этого года Лизиус стал получать более сильную официальную поддержку, и относительная изоляция пиетистов в университете закончилась. Богословский факультет был радикально преобразован рядом назначений. Сначала король назначил Георга Фридриха Рогаля профессором философии и экстраординарным профессором богословия, а затем Абрахама Вольфа учителем и проповедником во Фридерициануме. За этими двумя назначениями вскоре последовали назначения Лангхансена, Кипке и Сальтениуса. Там, где раньше был только один пиетист, теперь их стало четверо. Хотя они никоим образом не составляли большинства, они стали довольно заметным меньшинством.

236

Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 247.

237

Это были не пустые угрозы, как показывает пример Фишера.

238

Хотя король подписал приказ в сентябре 1727 года, Абрахам Вольф смог занять свой пост только после полугодовой задержки. Но затем пиетисты последовательно и безжалостно использовали свою власть, чтобы устранить любого кандидата, не соответствовавшего их критериям. Они продвигали только тех, кого считали надежными пиетистами. Рогаль, Вольф и остальные захватили также руководство другими высшими учебными заведениями, такими как литовская семинария, новым директором которой (по королевскому указу) стал Абрахам Вольф. Это вызвало большое негодование. Прошли студенческие протесты – студенты, например, бросали камни в окна дома Вольфа.

239

Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p. 38. В Кёнигсберге главной мишенью пиетистов был, конечно, Фишер. В то время как другие вольфианцы [имеются в виду последователи лейбницианского философа Христиана Вольфа, а не сторонники Абрахама Вольфа – Прим. ред.] старались не упоминать имени [Христиана] Вольфа и не привлекать внимания к своим взглядам, Фишер называл пиетистов простаками, высмеивал их позицию в своих лекциях и признавался в верности «неопровержимым, вечным истинам» вольфианской мысли. Рогаль донес на Фишера через Франке в Галле. Этот инцидент принес пиетистам больше вреда, чем пользы. Многие из тех, кто не был согласен с Фишером, сочли тактику пиетистов отвратительной, а последователи Фишера срывали занятия Рогаля. Рогаль попросил короля (опять же через Франке) смягчить наказание (заменить изгнание на запрет читать лекции), но безуспешно. Это был не единственный случай. На самом деле, два года спустя пиетисты убрали с дороги еще одного философа, а именно «пресловутого атеиста Лау», которого считали находившимся под влиянием спинозизма.

240

Paul Konschel, Der junge Hamann nach seinen Briefen im Rahmen der lokalen Kirchengeschichte (Königsberg, 1915), p. 5.

241

Stuckenberg, Kant, p. 41.

242

Konschel, Der junge Hamann, p. 5.

243

Говорят, Фридрих Великий сказал: «Квандт – единственный немецкий оратор». См.: Walther Hubatsch, Geschichte der evangelischen Kirche in Ostpreussen, I, p. 200.

244

Самым важным его учеником и другом был Готшед. См.: Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p. 26–27.

245

Erdmann, Knutzen, p. 21.

246

Это был Гиппель, который сам был воспитан в соответствии с пиетистскими принципами (Hippel, Sämtliche Werke, XII, p. 96).

247

Erdmann, Knutzen, p. 27. О связи пиетизма с литературой см.: Wolfgang Martens, Literatur und Frömmigkeit in der Zeit der frühen Aufklärung (Tübingen: Niemeyer, 1989). Мартенс сосредотачивается в своем обсуждении на Галле, но большая часть того, что он говорит, применима и к Кёнигсбергу.

248

Konschel, Der junge Hamann, p. 7.

249

Konschel, Der junge Hamann, p. 20–21.

250

Erdmann, Knutzen, p. 37; Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p. 99: «Шульц, Кипке, Сальтениус и Арнольдт сформировали братство, которое придерживалось общего мнения».

251

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 21.

252

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 50; Arnoldt, “Kant’s Jugend,” p. 322–323. «Каждый преподаватель publicus Ordinarius. должен в Lectionibuspublicis. заканчивать каждый семестр преподавание одной Science publique, например логики в одном и метафизики в другом семестре, и так год за годом, и точно так же jus naturale в одном и моральной философии в другом году, так чтобы Studiosi, особенно те, кто беден, могли услышать все части философии в университете бесплатно и имели возможность прослушать на протяжении по меньшей мере трех семестров все фундаментальные философские предметы» (Riccardo Pozzo, Kant und das Problem einer Einleitung in die Logik. Ein Beitrag zur Rekonstruktion der historischen Hintergründe von Kants Logik-Kolleg (Frankfurt, 1989), p. 2).

253

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 50.

254

Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 522. По словам Писански, Грегоровиус был «одним из последних», кто преподавал и защищал Аристотеля. Он интересовался главным образом этикой; одна из его книг называлась Observationes Aristotelicae (Königsberg, 1730).

255

Форлендер счел, что Грегоровиус, как «старый» аристотелианец, не был интересен Канту, и поэтому слишком быстро отмахнулся от него. См.: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 50.

256

Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 502; Ak 6, p. 455.

257

Шульц устроил его экстраординарным профессором в 1735 году.

258

См.: Manfred Kuehn, “Christian Thomasius and Christian Wolff,” in The Columbia History of Western Philosophy, ed. Richard H. Popkin (New York: Columbia University Press, 1999), p. 472-475.

259

Vorländer, Kants Leben, p. 21.

260

Cursus philosophicus, sive Compendium praecipuarum scientiarum philosophicarum, Dialecticae nempe, Analyticae, Politicae, sub qua comprehenditur Ethica, Physicae atque Meta-physicae. Ex evidentioribus rectae rationis principium deductum, methoda scientfica ador-natum (Königsberg/Leipzig, 1703).

261

Erdmann, Knutzen, p. 21.

262

Но эта работа была далеко не единственной. Печально известный Фишер, который тоже начинал как аристотелианец, опубликовал в 1716 году Proble-matica dialectica, quibus extantiora dialecticae capita sub expresso problematis schemate ex locis topicis ventilanda exhibentur (Königsberg, 1716).

263

См.: Borowski, Leben, p.100. См. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p.50, 82. Кант ходил в гимназию вместе с племянником Кипке, который стал его другом и коллегой. См. также: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 40, 46. Вернер Штарк думает, что это мог быть дом младшего Кипке (Werner Stark, “Wo lehrte Kant? Recherchen zu Kants Königsberger Wohnungen,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Joseph Kohnen (Frankfurt [Main]: Peter Lang, 1994), p. 81–109, p. 88–89.

264

Erdmann, Knutzen, p. 68.

265

Konschel, Der junge Hamann, p. 26–27П.

266

Konschel, “Christian Gabriel Fischer,” p. 433.

267

В 1731 году он опубликовал английскую грамматику (в Кёнигсберге),Johannis Wallisis tractatus de loquela seu sonorumformatione grammatico-physicus et grammatica linguae Anglicanae per compendium edita annexis dictionis Anglicanae exemplis selectis.

268

В 1741 году он прочитал лекцию о Поупе, а в 1742 году заявил о нем два курса. См.: Erdmann, Knutzen, p. 140, 149m

269

Все это, конечно, довольно умозрительно. Кант мог узнать о британских авторах и откуда-то еще. Их книги были повсюду. Британская мысль и культура были широко представлены в Кёнигсбергском университете, когда Кант был студентом.

270

Боровский упоминал только Теске и Кнутцена, но не Аммона (Borowski, Leben, p. 40).

271

Erdmann, Knutzen, p. 14m

272

Reicke, Kantiana, p. 7.

273

Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p. 43–44.

274

Borowski, Leben, p. 39–40; Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 50.

275

Borowski, Leben, p. 87–88. На самом деле говорится, что память и о Теске, и о Кнутцене была для него «святой». Неясно, однако, думал ли так Кант, будучи студентом. Теске дожил до 1772 года, и Краус, возможно, имел в виду то, что Кант думал о нем позже.

276

Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 548.

277

Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 546.

278

Johann Friedrich Lauson, Erster Versuch in Gedichten, nebst einer Vorrede von der sogenannten Extemporal-Poesie, und einem Anhange von Gedichten aus dem Stegreif (Königsberg: Driest, 1753); Zweyter Versuch in Gedichten, nebst einer Vorrede von den Schicksalen der heutigen Poesie, und einem Anhange von Gedichten aus dem Stegreif (Königsberg: Driest, 1754). Гердер, который учился в начале шестидесятых в Кёнигсберге, тоже ходил на эти занятия. Его записи показывают, что лекции Теске по физике были чрезвычайно важны для него. См.: W.Dobbek, J. Herders Jugendzeit in Mohrungen und Königsberg, 1744–1764 (Würzburg: Holzener Verlag, 1961), p. 94.

279

Hamann, Brevier, p. 19; см. также: Hamann, Gedanken über meinen Lebenslauf, p. 168; Hans-Joachim Waschkies, Physik und Physikotheologie des jungen Kant. Die Vorgeschichte seiner allgemeinen Weltgeschichte und Theorie des Himmels (Amsterdam: Grüner, 1987), p.13, 57; Konschel, Der junge Hamann, p. 25; Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 54, 90. Тем не менее это общество, по-видимому, просуществовало с июля 1748 года до лета 1749-го, а может быть, и до 1751 года. (Вернер Штарк предположил, что “zu Stande kam” означает, что общество не было аккредитовано или привилегировано правительством, в отличие от «Немецкого общества».) Гаман и Иоганн Готхельф Линднер были его членами. Вашкис пытается показать, что здесь можно найти источники более поздних работ Канта по космогонии. Нет никаких доказательств того, что Кант действительно принадлежал к этому обществу, и такое предположение не обязательно требуется, чтобы согласиться с утверждением Вашкиса.

Некоторые другие студенты говорили о Кнутцене то же самое. См. также: Borowski, Leben, p. 38, и Erdmann, Knutzen, p. 6. Следует отметить, что Гаман был саркастичен. Он продолжает выражать сожаление, что не воспользовался как следует этой возможностью, а затем говорит: «Приятнее мои воспоминания о другом академическом учителе, не столь знаменитом. Бог позволил ему жить в стесненных, несчастных и темных условиях. Он был достоин лучшей участи. Он обладал качествами, которые мир не ценит и потому не вознаграждает. Его смерть была такой же, как и жизнь: незамеченной. Я не сомневаюсь, что он спасен. Его звали Раппольт; он обладал необычайно острым суждением о природе и в то же время вниманием, преданностью и смирением христианского философа. Он обладал исключительной способностью подражать духу и языку древних».

280

Borowski, Leben, p. 40.

281

Reicke, Kantiana, p. 7.

282

Говорят, что в студенческие годы он обращался не к аристотелианцам, а «к людям, имевшим достаточно сил, чтобы учить его новейшей философии, математике.» Он ходил на лекции «магистра Аммона (философия и математика) и И.Г.Теске (экспериментальная физика)». Он изучал французский, английский, греческий и древнееврейский, учился теологии у А.Вольфа и Шульца. В 1732 году Кнутцен стал ответчиком, когда недавно прибывший Шульц защищал свою инаугурационную диссертацию, что было необходимо для возможности стать преподавателем в Кёнигсберге. Характерно, что она называлась «О согласии разума с верой.» Кнутцен сам обучился математике и, говорят, выучил алгебру по латинскому труду Вольфа об этом предмете. См.: Johann Friedrich Buck, Lebensbeschreibungen derer verstorbenen preußischen Mathematiker (1764). См. также: J. Chr. Strodtman, Martin Knutzen, p. 75–76.

283

Erdmann, Knutzen, p. 51.

284

Он защитил эту диссертацию в 1733 году.

285

См.: Erdmann, Knutzen, p. 52; см. также: Pisanski, Entwurf einer preussischen Literär-geschichte, p. 539. Работы Кнутцена завоевали успех за пределами Кёнигсберга. В 1745 году он переиздал свою инаугурационную диссертацию под названием «Система действенной причинности», а в 1747 году он опубликовал труд «Начала рациональной психологии, или Логика, продемонстрированная методом общей и специальной математики».

286

Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p. 97. Ридезель сказал это о Шульце, но то же самое касается Кнутцена.

287

Erdmann, Knutzen, p. 110.

288

Gottsched, Neuer Büchersaal, IV, 3, p. 241; Erdmann, Knutzen, p. 112.

289

Локк настаивает на том, что даже наше знание принципа (не)противоречия impossibile est idem esse, et nonesse происходит из опыта. См.: Джон Локк, “Опыт о человеческом разумении. Книга четвертая”, в: Джон Локк, Сочинения: в3 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1985), с. 136.

290

См.: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 4on. См. также: Alois Winter, “Selbstdenken, Antinomien, Schranken. Zum Einfluss des späten Locke auf die Philosophie Kants,” in Eklektik, Selbstdenken, Mündigkeit, ed. N. Hinske (Hamburg: Meiner, 1986), p. 27–66.

291

Впервые она вышла до того в виде серии статей в Königsberger Intelligenzblätter. Она переиздавалась несколько раз. Четвертое издание (Königsberg: Härtung) вышло в 1747 году. Ее название: Philosophischer Beweiß von der Wahrheit der christlichen Religion, darinnen die Nothwendigkeit einer geoffenbarten Religion insgemein, und die Wahrheit oder Gewißheit der Christlichen insbesondere, aus ungezweifelten Gründen der Vernunft nach mathematischer Lehrart dargethan und behauptet wird.

292

Работы этих британских авторов присутствовали в обширных библиотеках кёнигсбергских богословов, таких как ортодокс Квандт и пиетист Сальтениус. Сальтениус обладал особенно выдающейся коллекцией в этой области. Pisanski, Entwurf einer preussischen Literärgeschichte, p. 513–514; Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 4, 24.

293

См.: Martin Knutzen, Vertheidigte Wahrheit der christlichen Religion gegen den Einwurf: Daß die christliche Offenbahrung nicht allgemein sey. Wobey besonders die Scheingründe des bekannten Englischen Deisten Matthäi Tindal, welche in deßen Beweise, Daß das Christentum so alt wie die Welt sey, enthalten, erwogen und widerlegt werden (Königsberg: Härtung, 1747).

294

Borowski, Leben, p. 37, 39, 50, 85.

295

Vorländer, Kants Leben, p. 23.

296

Borowski, Leben, p. 39–40.

297

Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 35П.

298

Borowski, Leben, p. 40, “unausgesetzt”.

299

Riedesel, Pietismus und Orthodoxie, p.142; Erdmann, Knutzen, p. 44–45. Фишер, кстати, был не первым и не единственным «материалистом» и «спинозистом», вышедшим из Кёнигсберга. Теодор Людвиг Лау был еще одним материалистом, атеистом и уроженцем Кёнигсберга; он учился у Томазия в Галле. См.: G.Stiehler (ed.), Materialisten der Leibniz Zeit (Friedrich Wilhelm Stosch, Theodor Ludwig Lau, Gabriel Wagner, Urban Gottfried Bucher) (Berlin: VEB Verlag der deutschen Wissenschaften, 1966). Его De Deo, Mundo, Homine, или «Философские рассуждения о Боге, мире и человеке» 1717 года произвели что-то вроде сенсации во всей Германии. В 1727 году Лау пытался (разумеется, безуспешно) получить место в Кёнигсбергском университете. Ему было отказано в этой должности из-за его «парадоксальных учений». В 1729 году ему пришлось открыто отречься от материализма. Он умер в Альтоне в 1740 году. Фишера часто сравнивали с «печально известным Лау». В 1724 году Рогаль жаловался на «господствующие здесь атеизм и эпикурейство, которые неискоренимы» (Hinrichs, Preußentum und Pietismus, p. 425).

300

Konschel, “Christian Gabriel Fischer,” p. 437–438.

301

Ritter, Frederick the Great, p.50. Вся глава «Мировоззрение короля» является хорошим введением в мысль Фридриха. Взгляд Фридриха на мир важен для понимания климата, в котором созрела мысль Канта.

302

Konschel, “Christian Gabriel Fischer,” p.439; позднее Кант приводил очень похожие аргументы, защищая свою точку зрения. См. с.546–547 данной книги.

303

Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 296–347. Это предсказание, по-видимому, основывалось на теории Ньютона о движении периодических комет, согласно которой они обращаются вокруг Солнца по эллиптической орбите.

304

Эта книга, которую Кант завершил уже, по сути, в 1746 году, вышла в 1755 году.

305

См.: Waschkies, Physik und Physikotheologie, p.310; см. также: Ferdinand Josef Schneider, “Kometenwunder und Seelenschlaf (Johann Heyn als Wegbereiter Lessings),” Deutsche Vierteljahrsschriftfür Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte 18(1940), p. 201–232. Шнейдер не упоминает Кнутцена, но показывает, что Гейн был важной фигурой в то время (и что он был близок ко многим молодым приверженцам философии Просвещения, такими как Лессинг и Абрахам Кестнер).

306

Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 310.

307

Она вышла в Берлине и Лейпциге в 1742 году с предисловием Готшеда. Гейн также опубликовал перевод Lettre sur la cométe Мопертюи вместе с письмом собственного авторства.

308

Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 335.

309

Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 345–346.

310

См. с. 144 данной книги.

311

Giorgio Tonelli, “Das Wiederaufleben der deutsch-aristotelischen Terminologie bei Kant während der Entstehung der ‘Kritik der reinen Vernunft,’” Archiv

für Begriffsgeschichte 9 (1964), p. 233–242; здесь утверждается, что аристотелианская терминология была заново введена в оборот в 1760-х и 1770-х годах. Аристотелианская терминология не нуждалась в возрождении, поскольку от нее никогда не отказывались.

312

Гёттингенский университет был учрежден в 1736–1737 годах.

313

Утверждение Кассирера о том, что среди учителей Канта Кнутцен «был единственным, в ком олицетворялся идеал европейской универсальной науки», является исторической бессмыслицей (Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 26 (перевод изменен. – Прим. ред.). Теске и другие представляли этот идеал в той же (большой или малой) мере. Возможно, важнее сам факт, что они обсуждали все различные идеи, которые составляли этот европейский идеал. Однако пиетисты в Кёнигсберге, включая Кнутцена, не воплощали идеал универсальной науки.

314

Borowski, Leben, p. 92.

315

Borowski, Leben, p. 92 (Боровский, вероятно, знал, о чем говорил, поскольку, скорее всего, посещал лекции Теске).

316

Иммануил Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 52; Ak 1, p. 5–7.

317

Ak 1, p. 30–31.

318

Имя Кнутцена фигурирует только в переписке Канта – в его заявке на должность, которую ранее занимал Кнутцен.

319

Иммануил Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 55; Ak 1, p. 10.

320

Иммануил Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 58; Ak 1, p. 13.

321

Иммануил Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 56; Ak 1, p. 10.

322

Степень магистра примерно эквивалентна сегодняшней степени Ph. D.

323

Форлендер задает похожий вопрос (Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 63), но, на мой взгляд, слишком легко от него отделывается, говоря, что это было потому, что его друг ушел из университета, и что для молодых ученых было довольно типично идти этим путем.

324

Borowski, Leben, p. 92.

325

В самом деле, интересно сравнить пассажи о Шульце и Кнутцене в биографии Боровского, которую Кант мог читать (Borowski, Leben, p. 37, 39-4°), и пассажи, которые он не читал (Borowski, Leben, p. 83, 92). В пассажах, которые Кант не читал, отношения между Кнутценом и Кантом характеризуются как гораздо более теплые и близкие.

326

Ak 1, p. 309П. Ср.: Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 46m, 462–463.

327

Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 20П.

328

Утверждение о том, что Кант не изучал теологию «потому, что он был настроен против пиетизма», взято из: Reicke, Kantiana, p. 7.

329

Часто утверждают, что Д’Аламбер пытался показать в Essai de dynamique (1743), что противоборствующие стороны спорили просто из-за слов, но ср.: Carolyn Iltis, “D’Alembert and the Vis Viva Controversy,” Studies in History and Philosophy of Science 1 (1970), p. 135–144, где утверждается, что он стремился это показать только в издании 1758 года. Прецеденты для различия между изменением импульса и силой, действующей в данный момент времени, можно, однако, найти у Бошковича и в пятом ответе Кларка Лейбницу. (Я благодарен Мартину Кёрду за то, что он указал на это.)

330

См. также: Larry Laudan, “The Vis Viva Controversy, a Post-Mortem”, Isis 59 (1968), p. 131–143. Лоден ссылается на: Leonhard Euler, “De la force de percussion et sa véritable mesure,” in Mémoires de l’Académie Royale des Sciences et des Belles Lettres de Berlin, Année 1745 (Berlin: Haude, 1746), p. 27–33, как на вклад Эйлера в этот спор.

331

Jachmann, Kant, p. 157.

332

Г.В.Лейбниц, “Опыт рассмотрения динамики”, в: Г.В.Лейбниц, Сочинения: в 4 т., т. 1 (Москва: Мысль, 1982), с. 254–255.

333

Ernan McMullin, Newton on Matter and Activity (Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1978), p. 32. Я в значительной степени полагаюсь на его изложение различий и сходств между Декартом, Лейбницем и Ньютоном.

334

McMullin, Newton on Matter and Activity, p. 33. Следует, однако, помнить, что сила для Ньютона не была существенной для материи.

335

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 62; Ak 1, p. 17.

336

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 78; Ak 1, p. 139.

337

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с.78; Ak 1, p.139 (эта фраза представляет собой подзаголовок третьей главы). Это противопоставление между математическим и естественным телом можно найти у Христиана Августа Крузия, который утверждал, что пространство, которое заполняют субстанции, не то же самое, что математическое пространство, что математическое пространство произвольно и поэтому его нельзя применить к природе без того, чтобы это вызвало проблемы. См.: Entwurf der nothwendigen Vernunftwahrheiten, wiefern sie den zufälligen entgegengesetzt werden (1745). Текст переиздан в книге Christian August Crusius, Die philosophischen Hauptwerke, ed. G. Tonelli (Hildesheim: Olms, 1964), особенно p.175. Ср.: Reinhard Finster, “Zur Kritik von Christian August Crusius an den einfachen Substanzen bei Leibniz und Wolff,” Studia Leibnitiana 18 (1986), p. 72–82. Однако более вероятно, что Кант опирается на «Метафизику» Александра Готлиба Баумгартена, которая впервые появилась в 1739 году и вдохновила и Крузия, и Канта. Баумгартен проводил различие между вымышленными или математическими точками и монадами, которые являются реальными и определенными физическими точками. Но независимо от того, повлиял ли Баумгартен на Крузия или нет, его концепция физических монад, безусловно, почти точно отражает ранний взгляд самого Канта. См. особенно параграфы 392–435 (Ak 17, p. 109–117).

338

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с. 79; Ak 1, p. 140.

339

Ak 1, p. 151–152. Теорию Канта следует также рассматривать в связи с вопросом, сформулированным Берлинской академией в 1747 году (опубликованным в 1746 году): «Мы требуем рассмотрения, начиная с точного и ясного изложения учения о монадах, можно ли полностью опровергнуть и уничтожить монады неоспоримыми аргументами, или же можно их доказать и вывести из них вразумительное объяснение основных явлений Вселенной и особенно происхождения и движения тел» (курсив мой. – М. К.). Изложение дискуссии, связанной с этим вопросом, см. в: Karl Vogel, Kant und die Paradoxien der Vielheit. Die Monadenlehre in Kants philosophischer Entwicklung bis zum Antinomienkapitel der Kritik der reinen Vernunft (Meisenheim am Glan: Anton Hain, 1975), p. 87–88.

340

Ak 1, p. 152. Кант ссылается там на эту работу Лейбница.

341

McMullin, Newton on Matter and Activity, p. 46.

342

Baumgarten, Metaphysica, § 294 (Ak 17, p. 91) и § 210–223 (Ak 17, p. 70–76), особенно § 220 (p. 74). Но ср. также: Erdmann, Knutzen, p. 95–96. Эрдман указывает, что предустановленная гармония Баумгартена отличалась от гармонии Лейбница, потому что Баумгартен считал, что монады могут воздействовать друг на друга. Это, конечно, верно, но из этого не следует, что его теория была теорией физического действия. Как и Кант, Баумгартен считает, что внешние воздействия (то, что он называет «реальным влиянием») пробуждают внутренний принцип монады, который в конечном счете объясняет действие («идеальное влияние»). Реальное влияние в конечном счете основано на идеальном влиянии. Даже Эрдман должен признать, что «идеальное влияние» Баумгартена идентично теории предустановленной гармонии. Утверждение Эрдмана о том, что Баумгартен «полностью отказался» от теории Лейбница, кажется мне основанным на его неспособности серьезно отнестись к «феноменальному» характеру реального влияния у Баумгартена (и у Канта). Идеальное влияние обеспечивает основание для реального влияния. Важный аргумент против этого утверждения см. в: Eric Watkins, “The Development of Physical Influx in Early Eighteenth Century Germany: Gottsched, Knutzen, and Crusius,” Review of Metaphysics 49 (1995), p. 295–339, “Kant’s Theory of Physical Influx,” Archivfür Geschichte der Philosophie 77 (1995), p. 285–324, “From Pre-established Harmony to Physical Influx: Leibniz’s Reception in 18th Century Germany,” Perspectives on Science 6 (1998), p. 136–201. Уоткинс рассматривает Канта скорее как последователя Кнутцена. Я вижу в нем последователя Баумгартена. Существует, по крайней мере, следующее различие между Кнутценом и Кантом: Кнутцен выступал за реальное физическое действие. Кант же написал: «Физическое влияние, напротив, исключается и между вещами существует всеобщая гармония» (influxus physicus proprie sic dictus exclu-ditur, et est rerum harmonia universalis). Иммануил Кант, “Новое освещение первых принципов метафизического познания”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 310; Ak 1, p.415. Хотя Кант старался разделить всеобщую гармонию и предустановленную гармонию, с пиетистской точки зрения они были достаточно близки. В самом деле, утверждение Канта, что субстанции не просто согласуются друг с другом (как говорил Лейбниц), а фактически «взаимно зависят» друг от друга, еще менее понравилось бы пиетистам.

343

Ak 1, p. 171.

344

Вполне вероятно, что даже в это время он отверг бы идею о том, что всеобщая гармония предустановлена. См. Главу 2 данной книги. Майкл Фридман утверждает, что «Кант пытается пересмотреть монадологию Лейбница – Вольфа в свете ньютоновской физики», что его «первичное понятие активной силы – это не понятие внутреннего принципа», а «действие, оказываемое одной субстанцией на другую субстанцию», и что Кант таким образом «ввел второй закон движения Ньютона в самую сердцевину монадологии» (Michael Friedman, Kant and the Exact Sciences (Cambridge: Harvard University Press, 1992), p. 5). В этом я согласен с Фридманом. Хорошее резюме позиции Канта см. в: Susan Meld Shell, The Embodiment of Reason (Chicago: University of Chicago Press, 1996), p.10–30. Тем не менее ее утверждение, что в «Мыслях об истинной оценке живых сил» Кант «категорически расходится с утверждениями школы Лейбница – Вольфа» (p. 28), кажется мне не совсем верным. В его самых значимых утверждениях о том, что Шелл описывает как «когнитивный дуализм», Кант был близок к Готшеду, своему философскому предшественнику в Кёнигсберге. Наиболее подробное изложение проблемы физического влияния и ее связи с лейбницевско-вольфовской философией содержится в книге: Gerd Fabian, Beitrag zur Geschichte des Leib-Seele Problems (Lehre von der prästabi-lierten Harmonie und vom psychophysischen Parallelismus in der Leibniz-Wolffschen Schule) (Langensalza: Hermann Beyer & Söhne, 1925).

345

Фридман утверждает, что субстанции связаны между собой взаимными отношениями, а не предустановленной гармонией. Кажется, так и есть. Но есть разница между тем, что их связывает, и принципом, который управляет этой связью.

346

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с.66 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 1, 21. См.: Watkins, “Kant’s Theory of Physical Influx,” p. 289.

347

Кант, “Мысли об истинной оценке живых сил”, с.66 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 1, p. 20. Кнутцен же говорил об этом в терминах движения.

348

Emil Arnoldt, “Kant’s Jugend,” p. 608–609. То же выражение было использовано, когда умер сам Кант.

349

Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 422; Ak 6, p. 382.

350

Пусть даже ни один биограф Канта никогда не обращал внимания на этот факт.

351

См. сноску 3 к главе 1 в данной книге (с. 42).

352

Хотя большинство биографов утверждают, что Кант уехал гораздо раньше, их рассуждения вызывают сомнение. Я здесь следую Вашкису (см.: Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 14). Вашкис, как и все до него, не учитывает семейную ситуацию, которая тоже говорит в пользу этой датировки. Младшему брату Канта было уже двенадцать, когда дядя взял его к себе. Это говорит в пользу того, что домохозяйство распалось в 1748 году. До этого Кант и его сестры, должно быть, заботились о младшем брате.

353

См.: Harald Paul Fischer, “Eine Antwort auf Kants Briefe vom 23. August, 1749,” Kant-Studien 76 (1985), p. 79–89, и “Kant an Euler,” Kant-Studien 85 (1985), p. 214–218.

354

Гулыга, Кант, c. 19. По-немецки: «Auf des Herrn K* Gedanken von der wahren Schätzung der lebendigen Kräfte / K* unternimmt ein schwer Geschäfte, / Der Welt zum Unterricht. /Er schätzet die lebendgen Kräfte, / Nur seine schätzt er nicht». Gotthold Ephraim Lessing, Werke, 8 vols., ed. Herbert G. Göpfert, Karl Eibl, Helmut Göbel, Karl S. Guthke, Gerd Hillen, Albert von Schirmding, and Jörg Schö-nert (München: Carl Hanser, 1970-), I, p. 47.

355

Иммануил Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 226–227; Ak 7, p. 201.

356

Reicke, Kantiana, p.7. Краус отмечает, что он ничего не знает о пребывании в семье Кейзерлингов. См. также: Fritz Schütz, “Immanuel Kant, Studiosus Philosophiae, in Judtschen,” Kant-Studien 11(1916), p. 226–229. Шютц утверждает, что Кант был у Андерша не домашним учителем, а помощником учителя или дополнительным учителем. Учителем, которому он должен был помогать, был Якоб Шалле. 23 октября 1748 года Кант стал крестным отцом сына Шалле, Самуеля. Таким образом, возможно, что Кант был в первую очередь помощником Шалле, а во вторую – домашним учителем младших сыновей Андерша.

357

Arnoldt, “Kant’s Jugend,” p. 156–157. См. также: Waschkies, Physik und Physikotheo-logie, p. 25.

358

Я. М. Р. Ленц, ученик Канта, позднее написал драму под названием «Домашний учитель» (Der Hofmeister), в которой изображена жалкая участь представителя этой профессии. См. также: Franz Werner, Soziale Unfreiheit und ‘bürgerliche Intelligenz’ im 18. Jahrhundert. Der organisatorische Gesichtspunkt in J. M. R. Lenz’s Drama ‘Der Hofmeister oder die Vorteile der Privaterziehung’ (Frankfurt: Rita G. Fischer Verlag, 1981), p. 93–294; Heinrich Bosse, “Berufsprobleme der Akademiker im Werk von J. M. R. Lenz,” in ‘Unaufhörlich Lenz gelesen…’ Studien zu Leben und Werk von J. M. R. Lenz, ed. Inge Stephan and Hans-Gerd Winter (Stuttgart and Weimar: Metzler, 1994), p. 38–51.

359

Красочные описания обычного положения домашнего учителя см. в: Werner, Soziale Unfreiheit; Bosse, “Berufsprobleme der Akademiker”. Интересной также является работа: Frank Aschoff, “Zwischen äußerem Zwang und innerer Freiheit. Fichte’s Hauslehrer-Erfahrungen und die Grundlegung seiner Philosophie,” Fichte-Studien 9 (1997), p. 27–45.

360

См.: Waschkies, Physik und Physikotheologie, p. 28; но также см.: Michaelis, “Kant – Hauslehrer in Judtschen?” Kant-Studien 38 (1933), p. 492–493.

361

Ср.: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 65–68.

362

Хотя, скорее всего, он так и не научился говорить на нем хорошо.

363

Это примерно так далеко, насколько Кант вообще когда-либо уезжал из Кёнигсберга. Хотя он часто ездил на прогулки вокруг города, единственные его поездки, сравнимые по расстоянию, – это поездки в Голдап (около 75 миль). За исключением этого, Кант, похоже, оставался в радиусе 30 миль (на таком расстоянии находился Пиллау).

364

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 33. См.: Rink, Ansichten, p. 29.

365

Ak 10, p. 2.

366

Feder, Leben, p. 173.

367

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 32. См.: Borowski, Leben, p. 40–41.

368

Часто считают, что замечание Крауса о том, что он ничего не знал о Kondition («занятости») Канта у Кейзерлингов, означает, что Кант не мог быть учителем в их доме в то время. Однако, поскольку семья Кейзерлингов жила в Кёнигсберге по крайней мере часть соответствующего периода времени, Кант вполне мог быть там учителем, не проживая в их доме (ибо именно это означает выражение in Kondition).

369

Иммануил Кант, “Исследование вопроса, претерпела ли Земля в своем вращении вокруг оси, благодаря которому происходит смена дня и ночи, некоторые изменения со времени своего возникновения”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 84; Ak 1, p. 185.

370

Кант, “Исследование вопроса, претерпела ли Земля в своем вращении вокруг оси, благодаря которому происходит смена дня и ночи, некоторые изменения со времени своего возникновения”, с. 90; Ak 1, p. 191.

371

Иммануил Кант, “Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 111; Ak 1, p. 213.

372

Кант, “Вопрос о том, стареет ли Земля с физической точки зрения”, с.111; Ak 1, p. 213.

373

Иммануил Кант, “Всеобщая естественная история и теория неба”, в: Кант, Собр. соч. 1, с.113; Ak 1, p. 215. Другими словами, можно, пожалуй, сказать, что Кант стремится здесь восполнить картезианскую сторону своего предшествующего философского предприятия, оставляя лейбницианский подход в стороне.

374

Кант, “Всеобщая естественная история и теория неба”, с.115; Ak 1, p.221; ср.: Ak 23, p. 11–12. Эти утверждения предполагают, что его работа не может не вызывать сравнение с работами Лау и Фишера. Кант знал, что это будут провокационные высказывания – по крайней мере, с точки зрения пиетистов.

375

Иммануил Кант, “Всеобщая естественная история и теория неба”, с. 115; Ak 1, p. 221.

376

См.: Иммануил Кант, “Краткий очерк некоторых размышлений об огне”, Кантовский сборник, т. 38, № 2 (2019), с. 73–95; Ak 1, p. 369–384; Immanuel Kant, Kant’s Latin Writings: Translations, Commentaries, and Notes, 2nd revised edition by Lewis White Beck, Mary J.Gregor, Ralf Meerbote, and John A.Reuscher (New York: Peter Lang, 1992), p. 11–35. Диссертация, по словам Бека, интересна главным образом как «краткое, достаточно точное и хорошо информированное изложение достойной уважения, но неверной теории на позднем этапе ее существования» (p. 12). Она также важна тем, что раскрывает корпускулярные предпосылки, стоящие за кантовской механикой.

377

См.: Reicke, Kantiana, p. 48; Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 19.

378

Конечно же, на латыни. Этот текст, по-видимому, не сохранился. Его название похоже на название речи Кипке (Werner Stark, “Kants akademische Kollegen,” неопубликованная рукопись).

379

Borowski, Leben, p. 41.

380

Johann Georg Hamann, Briefwechsel, vols. 1–7, ed. Walther Ziesemer and Arthur Henkel (Frankfurt [Main]: Insel Verlag, 1955–1979), I, p. 190 (письмо от 28 апреля 1756 года).

381

Иммануил Кант, “Новое освещение первых принципов метафизического познания”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 281; Ak 1, p. 399.

382

Кант, “Новое освещение первых принципов метафизического познания”, с. 305–306; Ak 1> p. 412–413.

383

Кант, “Новое освещение первых принципов метафизического познания”, с. 310–311; Ak 1, p. 415–416.

384

Кант, “Новое освещение первых принципов метафизического познания”, с. 311–312; Ak 1, p. 416.

385

Кант сдал ее 23 марта 1756 года (Ak 1, p. 578).

386

Иммануил Кант, “Физическая монадология”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 318; Ak 1, p.478.

387

Кант, “Физическая монадология”, с. 319; Ak 1, p. 479.

388

Кант, “Физическая монадология”, с. 321–324; Ak 1, p. 480–482.

389

О Бошковиче и его возможном влиянии см. замечания Бека в: Kant, Latin Writings, ed. Beck, p. 88, 90n. Об Эйлере см.: H. E. Timerding, “Kant und Euler,” Kant-Studien 23 (1919), p. 18–64, и Wolfgang Breidert, “Leonhard Euler und die Philosophie,” in Leonhard Euler, 1707–1783: Beiträge zu Leben und Werk (Gedenkband des Kantons Basel-Stadt Basel: Birkhauser Verlag, 1983), p. 447–457. Безусловно важно, что Кант отправил свою первую работу Эйлеру. См. также: Fischer, “Kant an Euler,” p. 214–218. Тимердинг утверждает, что Эйлер находился отчасти под влиянием Баумгартена.

390

G. Krause, Gottsched und Flottwell, die Begründer der deutschen Gesellschaft (Leipzig, 1893), p. 47. Ср.: Stark, “Kants Kollegen” (неопубликованная рукопись).

391

Hamann, Briefwechsel, I, p. 98.

392

Иммануил Кант, “Всеобщая естественная история и теория неба”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 124; Ak 1, p. 231. См.: Willy Ley, Kant’s Cosmogony (New York: Greenwood, 1968). Он перепечатывает указанную рецензию.

393

Ссылки на публикацию Вейтенкампфа показывают, что он все еще писал эту работу в 1754 году. См.: Waschkies, Physik und Physikotheologie; Riccardo Pozzo, “Kant e Weitenkampff,” Rivista di storia dellafilosofia 48 (1993), p. 283–322.

394

Соответственно, он сначала кратко излагает принципы ньютоновской механики.

395

Arthur Lovejoy, The Great Chain of Being: A Study in the History of Ideas (New York: Harper & Brothers, i960), p. 265–266; Лавджой рассматривает теорию Канта как «временную версию принципа изобилия» (p. 265).

396

Общая информация об учении Канта содержится в: Werner Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” in Königsberg und Riga, ed. Heinz Ischreyt (Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1995), p. 51–70.

397

Borowski, Leben, p.100. Вероятно, это произошло в понедельник 13 октября 1755 года. См. предисловие переводчика к: Immanuel Kant, Lectures on Metaphysics, tr. Karl Ameriks and Steve Naragon (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), p. xix.

398

Borowski, Leben, p. 100–101. См. также свидетельство Ванновского в: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.48: «Он пользовался учебниками, на которых основывались его лекции, как каноном, но только для проформы, следуя при этом своим собственным мыслям». Кант даже преподавал физическую географию и антропологию без учебника. Но это потому, что обе дисциплины были «новыми».

399

Johannes Voigt, Das Leben des Professor Christian Jacob Kraus…; aus den Mitteilungen seiner Freunde und Briefen (Königsberg, 1819), p. 130.

400

Borowski, Leben, p. 103, 62.

401

Borowski, Leben, p. 91.

402

Scheffner, Mein Leben, II, p. 362.

403

Johann Georg Hamann, Hamanns Schriften, 7 vols., ed. Friedrich Roth (Berlin, 1821-25), III, p. 11. Ватсон был на три года младше Гамана. Он стал магистром в 1753 году и экстраординарным профессором риторики в 1756 году.

404

Scheffner, Mein Leben, p. 59.

405

Scheffner, Mein Leben, p. 60.

406

Borowski, Leben, p. 94–95. Боровский может преувеличивать. Во всяком случае, он признает, что в последующие годы Канта очень интересовала церковная история.

407

Emil Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis aller von Kant gehaltenen oder auch nur angekündigten Vorlesungen nebst darauf bezüglichen Notizen,” in Emil Arnoldt, Gesammelte Schriften, 6 vols., ed. Otto Schöndörffer (Berlin, 19°7_19°9), IV, p. 335–336. Но см. также более детальное изложение Вернера Штарка в его «Введении» к Ak 25.1 (Anthropologie Vorlesungen), p.xcvii-xcviii. Семестры начинались соответственно на Пасху и в Михайлов день, то есть летний семестр мог начаться в любой день между 22 марта и 25 апреля, а зимний всегда начинался 29 сентября. Избрание ректора было важным событием в начале каждого семестра. Оно проводилось в первое воскресенье после начала семестра. Но лекции обычно начинались только через восемь дней после избрания ректора.

408

Stark, “Einleitung,” Ak 25.1, p. xcix.

409

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichis,” p. 188.

410

1756/57: логика, метафизика (по Баумейстеру), этическая теория, математика, физика; 1757: физическая география, естествознание, логика, метафизика (Баумейстер или Баумгартен), математика; 1757/58: метафизика, физика, математика, моральная философия и диспутаторий (упражнения в диспуте), возможно также логика; 1758: логика, метафизика, диспут (по средам и воскресеньям), математика, естествознание, физическая география и т. д. и т. п. См.: Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 173–343.

411

Это была сжатая версия более обширной работы. Однажды Кант читал лекции в соответствии с этим более обширным учебником, также известным как «Большой Мейер».

412

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 42.

413

Borowski, Leben, p. 101. Эти тетради не сохранились.

414

У Канта было издание 1750 года первой работы и издание 1749 года второй. По-видимому, он читал лекции на эту тему в течение 16 семестров с зимы 1755–1756 до лета 1763 года. См.: Gottfried Martin, “Die mathematischen Vorlesungen Immanuel Kants,” Kant-Studien 58(1967), p. 58–62. См. также примечание переводчика в: Gottfried Martin, Arithmetic and Combinatorics: Kant and His Contemporaries, tr. and ed. Judy Wubnig (Carbondale and Edwardsville: Southern Illinois University Press, 1985), p. 143–144. Это противоречит точке зрения Эмиля Арнольдта, согласно которой Кант не читал математику в зимние семестры 1757/58 и 1758/59 годов и летом 1762 года. Арнольдт, вероятно, прав. Это означает, что Кант, вероятно, использовал более короткий Auszug в предыдущем семестре.

415

По словам Арнольдта, Кант читал лекции по физике в зимних семестрах 1755/56, 1756/57, 1760/61, 1762/63 и в летнем семестре 1759 года. Он также читал лекции по естествознанию в летних семестрах 1756, 1757 и 1758 годов, по теоретической физике летом 1761 года, а зимой 1761–1762 годов читал курс под названием collegium physico-mathematicum.

416

Jachmann, Kant, p. 137.

417

Borowski, Leben, p. 83. Форлендер считает (Vorländer, Leben, p. 57), что это было позже и что доход Канта сильно колебался в течение его приват-доцентских лет. Нет никаких оснований так полагать. Сведения Яхмана, Боровского и Канта соответствуют друг другу.

418

По меньшей мере с 1761 года. Но в письме говорится, что у него «всегда» был слуга (Ак 11, p. 149). См. также: Borowski, Leben, p. 83.

419

Ak 11, p. 256.

420

См. также: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 44.

421

Ak 10, p. 3.

422

Ak 13, p. 3.

423

Reicke, Kantiana, p.7; см. также анонимную лейпцигскую биографию, p.12, 126; Rink, Ansichten, p. 30, и Borowski, Leben, p. 3.

424

См.: Arthur Warda, “Zur Frage nach Kant’s Bewerbung um eine Lehrerstelle”, Altpreussische Monatsschrift 35(1898), p. 578–614. Исследование Варды делает эту датировку очень вероятной, хотя можно было бы ожидать, что это случилось раньше.

425

Warda, “Lehrerstelle,” p. 606–607.

426

Подробнее о Кипке см.: Werner Stark, “Hinweise zu Kants Kollegen vor 1770” (неопубликованная рукопись). См. также: Ak 10, p. 17, 19, 25, 33.

427

В 1743 году он защитил De incomprehensibilitate dei, respectu intellectu infiniti под руководством Теске. Затем он отправился в Галле и вернулся в Кёнигсберг, получив степень магистра. Его карьера во многом типична для кёнигсбергского пиетиста с хорошими связями и разительно отличается от карьеры Канта.

428

Stark, “Kants Kollegen” (неопубликованная рукопись).

429

См.: Winter, “Selbstdenken, Antinomien, Schranken.”

430

Штарк (Stark, “Kants Kollegen”) указывает, что одна из опубликованных Кипке книг называлась «Трактат о краткости и подробности в письменном изложении». По случаю получения докторской степени Кант выступал с докладом о «Более легком и обстоятельном изложении философии».

431

Hamann, Briefwechsel, I, p. 226.

432

Формулировка взята из Stark, “Kants Kollegen.”

433

Ср.: Alexander Altmann, Moses Mendelssohn: A Biographical Study (Alabama: University of Alabama Press, 1973), p. 307–309. О том, события развивались дальше, см. также с. 302–303 данной книги.

434

Боровский также сказал, что «из всех его академических коллег Функ был ему особенно дорог» (см.: Reicke, Kantiana, 31).

435

Ванновский, цит. по: Reicke, Kantiana, p. 39; он упомянул Кипке как второго друга Канта, а также Лилиенталя – как человека, которого Кант уважал, «как бы ни был он несогласен с его взглядами».

436

Borowski, Leben, p. 59.

437

Я благодарен Вернеру Штарку за эту информацию.

438

Th. G. v. Hippel, Sämmtliche Werke, 14 vols., ed. Theodor Gottlieb von Hippel (Berlin: Reimer, 1828-39; reprint de Gruyter, 1978), XII, p. 30–31.

439

Флотвел пишет 29 января 1751 года, что Кнутцен унаследовал сначала 10000 талеров, а затем еще 15000 талеров, «и все же этот философ живет в плохом настроении (misvergnügt), ни с кем не общаясь, как полный педант». Через три дня после того, как Флотвел это написал, Кнутцен умер.

440

Jachmann, Kant, p. 191; он неопределенно говорит о «молодых годах» Канта и добавляет, что «Кант, как проницательный наблюдатель самого себя, изменил свой образ жизни в соответствии с годами и обстоятельствами».

441

Пруссак фон Валленродт перенял управление Кёнигсбергом 6 августа 1762 года.

442

Pi s an s ki, Entwurf einerpreussischen Literärgeschichte, p. xi.

443

Ср.: Stavenhagen, Kant und Königsberg, p. 14.

444

Scheffner, Mein Leben, p. 67.

445

Scheffner, Mein Leben, p. 67.

446

Stavenhagen, Kant und Königsberg, p. 26.

447

Ванновский, согласно Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 48; он добавляет, что Кант уделял внимание фортификации, военной архитектуре и пиротехнике.

448

Более подробную информацию см. особенно: в работе Wilhelm Salewski, “Kant’s Idealbild einer Frau. Versuch einer Biographie der Gräfin Caroline Charlotte Amalie von Keyserlingk, geb. Gräfin Truchsess von Waldburg (1727–1791)”, Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 26/27 (1986), p. 27–62.

449

Ak 11, p.56. События, о которых он говорит, должно быть, произошли в 1762 году. Ср.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 56–57.

450

Если только этикет не требовал, чтобы его занимал гость более высокого социального положения.

451

Borowski, Leben, p. 75; Боровский также сообщает, что Кант пытался убедить своих учеников, что никогда не следует одеваться совсем уж не по моде.

452

Karl August Varnhagen von Ense, Denkwürdigkeiten des Philosophen und Arztes Johann Benjamin Erhard, Ausgewählte Schriften, 2. Abt., Biographische Denkmale, 9.-10. Tl. (Leipzig, 1874), p. 322.

453

См.: Borowski, Leben, p.75; см. также: Jachmann, Kant, p.172. Тогда еще шпага не была чем-то необычным. Кант перестал ее носить, когда это сделали и купцы.

454

Хорошее описание одежды, которую носили священнослужители, см. в: Friedrich Nicolai, SebaldusNothanker (Berlin, 1773), книга 4, раздел 8. См. недавнее издание: ed. Bernd Witte (Stuttgart: Reclam, 1991), p. 213–221. См. также: книгу 4, раздел 1, описание платья типичного пиетиста (p.161). См. также: Fragmente aus Kants Leben, p. 91f: «В первые годы его преподавания, когда богословские споры еще входили в ежедневную повестку, жил некий С. по имени которого один из классов [студентов-]теологов назывался С. ным. Помимо тихой пиетистской жизни, они отличались тем, что носили простую одежду и тем самым хотели считаться детьми правильной веры».

455

Jachmann, Kant, p. 189; ср.: Borowski, Leben, p. 72.

456

Его одежда, безусловно, была скроена в соответствии с этим идеалом: «типичный наряд мужчины включал бриджи до колен, куртку с вышитым жилетом и рубашку, украшенную шейным платком или краватом, предком современного галстука. На протяжении всего столетия мужчины носили треуголку – низкую шляпу с загнутыми вверх полями. К 1790 году были распространены еще две шляпы: двурогая и цилиндр, похожий на пуританскую шляпу XVII века». Биографы Канта старательно подчеркивают, что Кант никогда не поменял шляпу-треуголку на какую-либо другую. Когда более ортодоксальные мыслители презрительно характеризовали ранние философские теории Канта как Tändeley (безделки, пустые развлечения), они, в сущности, описывали Канта как принадлежащего к традиции рококо.

457

K. W. Böttiger (ed.), Literarische Zustände und Zeitgenossen в книге Schilderungen aus Karl Aug. Böttiger’s handschriftlichen Nachlasse (Leipzig, 1838), I, p. 133. Этот совет был высказан позднее, чем обсуждаемый период (1764 год), но это не делает его тут менее релевантным.

458

Borowski, Leben, p. 79 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 46).

459

Мортцфельд, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 75.

460

Стихотворение было опубликовано в 1754 году. См.: C.M.Wieland, Sämtliche Werke, 14 vols. (Hamburg: Hamburger Stiftung zur Förderung von Wissenschaft und Kultur, 1984; reprint of Leipzig: Göschen, 1794–1811), XIV, p. 4–18.

461

Гейльсберг, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 2 2.

462

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 22.

463

Robin Schott, Cognition and Eros: A Critique of the Kantian Paradigm (Boston: Beacon Press, 1988); Шотт критикует Канта за взгляды, которых тот не придерживался. Урсула Яух положительно оценивает некоторые аспекты взглядов Канта, в то же время довольно резко критикуя его взгляды на брак (Ursula Pia Jauch, Immanuel Kant zur Geschlechterdifferenz. Aufklärerische und bürgerliche Geschlechtervormundschaft (Vienna: Passagen Verlag, 1988).

464

См.: Ak 10, p. 4–6, и Ak 13, p. 4–5.

465

Borowski, Leben, p. 42.

466

Hamann, Briefwechsel, I, p.362. Ср.: Johann Georg Hamann, Hamann’s Socratic Memorabilia, translated with commentary by James C. O’Flanerty (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1967), p. 56, и Kant, Correspondence, tr. Zweig, p. 35.

467

“Письмо Гамана к Канту от 27 июня 1759 года”, Кантовский сборник 1 (29), 2009, с. 96. Hamann, Briefwechsel, I, p. 373.

468

Belief (вера в смысле убежденности, установки на то, что нечто верно, и т. п.) – ключевой термин, который использовал Юм в своих работах. Этот термин может использоваться и для религиозных убеждений (religious beliefs), но отличается от веры в более узком религиозном смысле как веры в Бога (faith). – Прим. ред.

469

“Письмо Гамана к Канту от 27 июня 1759 года”, с.103; Kant, Correspondence, tr. Zweig, p. 41–42.

470

Полное название: «Сократические достопримечательности, собранные на скуку публики любителем скуки. С двойным посвящением никому и двум» (Амстердам, 1759).

471

Hamann, Socratic Memorabilia, p. 167.

472

Заключительный абзац 10-го раздела «Исследования о человеческом познании» Юма действительно может предложить такое прочтение.

473

Давид Юм, “Исследование о человеческом познании”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1996), с. 114. Есть исторические основания полагать, что Юм действительно оказал большое влияние на эту кьеркегорианскую концепцию, по крайней мере косвенно. Его рассуждения о вере (belief) в «Трактате о человеческой природе» и в «Исследовании» повлияли на Гамана и Якоби в их концепции веры (faith). В особенности Якоби любил говорить о salto mortale веры. Кьеркегор знал работы Гамана и Якоби. Подробнее об этом см.: Philip Merlan, “From Hume to Hamann,” The Personalist 32(1951), p. 11–18; Philip Merlan, “Hamann et les Dialogues de Hume,” Revue de Metaphysique 59 (1954), p. 285–289; Philip Merlan, “Kant, Hamann-Jacobi and Schelling on Hume,” Rivista critica di storiafilosofia 22 (1967), p. 343–351.

474

Юм, “Исследование о человеческом познании”, с. 113. Позже Якоби использовал это высказывание Юма по максимуму во время так называемого спора о пантеизме (см. с. 416–420 данной книги).

475

Форлендер и другие утверждают, что Кант попросил Гамана помочь ему написать эту книгу спустя некоторое время после встречи Беренса и Канта с Гаманом в доме последнего. Это кажется маловероятным. Кант, возможно, предложил такое сотрудничество на этой встрече в том же контексте, в котором он предложил Гаману частично перевести «Энциклопедию», и в качестве попытки перевербовать Гамана. Маловероятно, что он обратился к Гаману с этим позже. Во всяком случае, Линднер узнал о плане Канта через Беренса, как показывает письмо от 26 декабря (Ак 10, p. 25).

476

Пер. цит. по: В.Х.Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум (Калининград: Издательство БФУ им. И.Канта, 2013), с. 52–53. Hamann, Briefwechsel, I, p. 445.

477

“Переписка Иммануила Канта и Иоганна Георга Гамана [Продолжение]”, Кантовский сборник 2 (29), 2009, с. 113; Hamann, Briefwechsel, I, p. 445.

478

Большинство, да в общем-то и все кантоведы и исследователи Гамана, которых я знаю, принимают это письмо за чистую монету. См., например, Hans Graubner, “Physikotheologie und Kinderphysik. Kants und Hamanns gemeinsamer Plan einer Physik für Kinder in der physikotheologischen Tradition des 18. Jahrhunderts,” in Johann Georg Hamann und die Krise der Aufklärung: Acta des fünften Internationalen Hamann-Kolloquiums in Münster i. W (Frankfurt and Bern: Peter Lang, 1990), p. 117–145. Граубнер, как и большинство других исследователей, считает необходимым привести аргументы, которые делают такое сотрудничество Гамана и Канта «правдоподобным» (p. 125). Таких аргументов не требуется, ведь сотрудничества не было. Это была одна из шуток Гамана. Блюменберг правильно охарактеризовал этот эпизод как ein Paradestück der Komik. Но Блюменберг тоже не понял шутки. См.: Hans Blumenberg, Die Lesbarkeit der Welt (Frankfurt: Suhrkamp, 1981), p. 191.

479

Ak 17, p. 229–239.

480

Иммануил Кант, “Опыт некоторых рассуждений об оптимизме”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 11; Ak 2, p. 33.

481

Ak 2, p. 461–462. Большинство исследователей считают, что Вейман неверно истолковывает намерения Канта. См. предисловие к Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, tr. David Walford and Ralf Meerbote (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), p. liv-lvii. О том, что Вейман прекрасно понимал кантовские намерения, см.: Stark, “Kants Kollegen”.

482

Ak 10, p. 19. Ср.: Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lvi.

483

См.: Helmuth Weiss, “Das Königsberg Kants in den Augen eines jungen russischen Teilnehmers am Siebenjährigen Krieg,” Jahrbuch der Albertus-Universität zu Königsberg 17 (1967), p. 49-62.

484

Andrej Bolotow, Leben und Abenteuer des Andrej Bolotow von ihm selbstfür seine Nachkommen aufgeschrieben. 1. 1738–1762, tr. Marianne Schilow, ed. Wolfgang Gruba (München, Beck, 1990), I, p. 357–358. См. также: Adelheid Rexheuser, “Andrej Bolotov. Königsberg als Bildungserlebnis eines russischen Aufklärers,” in Königsberg und Riga, ed. Heinz Ischreyt (Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1995), p. 87–122, p. 114n.

485

Я благодарен профессору Томасу Ньюлину за личное сообщение по этому поводу.

486

Гулыга, Кант, с. 47 (см. также: Rexheuser, “Bolotov,” p. 113). Вейман отказался брать плату у Болотова, хотя жил в крайней нищете.

487

Частично цит. по: “Переписка Иммануила Канта и Иоганна Георга Гамана [Продолжение]”, Кантовский сборник 2(29), 2009, c.118 (перевод изменен. – Прим. ред.); Hamann, Briefwechsel, I, p. 425–426.

488

Hamann, Briefwechsel, I, p. 448.

489

Hamann, Briefwechsel, I, p. 450.

490

Hamann, Briefwechsel, I, p. 440 (письмо от 17 ноября 1759 года).

491

Частично цит. по: Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 41; Ak 10, p. 19.

492

См.: Paul Tschackert, “Theodor Gottlieb Hippel, der christliche Humorist, als Student der Theologie in Königsberg 1756 bis 1759,” Altpreussische Monatsschrift 28 (1892),p. 355–356.

493

Ferdinand Josef Schneider, Theodor Gottlieb von Hippel in den Jahren von 1741 bis 1781 und die erste Epoche seiner literarischen Tätigkeit (Prague: Taussig & Taussig, 1911), p. 47-49.

494

После того как Гиппель испытал освобождение души в Петербурге, он стал ценить Канта больше – по крайней мере, так кажется. Но как бы то ни было, он никогда, кажется, не считал себя «учеником» Канта, и ему казалось странным, когда позднее его характеризовали таким образом.

495

Шульц начал обучение 25 сентября 1756 года. Боровский не единственный, кто упоминает его как одного из важных учеников Канта. То же говорит и Вальд. См.: Reicke, Kantiana, p. 31, 37. Поскольку Шульц в своем ответе Вальду сказал, что он не «осмеливается» решать, кто были самые важные ученики Канта, и таким образом оставил место пустым, то, возможно, скромность помешала ему указать, что он ученик Канта.

496

Иммануил Кант, “Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха фон Функа”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 18–19; Ak 2, p. 41.

497

Кант, “Мысли, вызванные безвременной кончиной высокоблагородного господина Иоганна Фридриха фон Функа”, с. 20; Ak 2, p. 42.

498

Я благодарен Вернеру Штарку за эту информацию.

499

Hamann, Briefwechsel, I, p. 234.

500

Хаген, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.76. Анекдот, вероятно, выдуманный, но он иллюстрирует общественный климат того времени. Преподаватель, казалось, значил меньше, чем офицер. См. также: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 75.

501

Ak 10, p. 34 (письмо от 5 апреля 1761 года). Боровский оказался в доме Кноблохов по рекомендации Канта.

502

В 1690 году в письме к Локку Молинё предположил, что вопрос о том, сколько в восприятии прирожденного, а сколькому мы научаемся, можно было бы решить, лишив людей с рождения всего зрительного сенсорного опыта, а следовательно, и возможности зрительного перцептивного обучения. Если потом восстановить нормальную сенсорную функцию, то можно будет проверить, сохранились ли какие-либо перцептивные функции. Эта проблема горячо обсуждалась в XVIII веке. Такие операции, как та, на которой присутствовал Кант, давали лишь неоднозначные свидетельства, которых было недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос.

503

Schneider, Hippel, p. 124.

504

Johann Gottfried Herder, Briefe, Gesamtausgabe 1763–1803, ed. Karl-Heinz Hahn (Weimar: Herman Böhlaus Nachfolger, 1977-88), I, p. 95. Кант также рекомендовал Гердера Шифферту в качестве преподавателя во Фридерициануме. Но для Гердера, как кажется, преподавание в этом заведении не оказалось приятным опытом.

505

Dobbek, Herders Jugendzeit, p. 94.

506

Dobbek, Herders Jugendzeit, p.93. Он, по-видимому, переехал в собственный дом в 1761 году (см. также: Hamann, Briefwechsel, II, p. 119).

507

Неизвестно, когда Кант переехал из своей квартиры в доме Кипке в Магистерский переулок. Вероятно, это произошло в какой-то момент в начале шестидесятых.

508

Stark, “Wo lehrte Kant,” p. 90.

509

Borowski, Leben, p. 73–74, 69.

510

Borowski, Leben, p. 72.

511

Цит. по: Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 76. В другом месте Гердер говорит: «Я слышал его оценки Лейбница, Ньютона, Вольфа, Крузия, Баумгартена, Гельвеция, Юма, Руссо.» Цит. по: Гулыга, Кант, с. 59. См.: Johann Gottfried Herder, Sämmtliche Werke, 33 vols., ed. Bernhard Suphan (Berlin: Weidmann-sche Buchhandlung, 1877–1913), XVIII, p. 325; VIII, p. 211.

512

Herder, Werke, ed. Suphan, XXI, p. 12–13.

513

Цит. по: Гулыга, Кант, с. 59. См.: Herder, Werke, ed. Suphan, XX, p. 324–325.

514

Гулыга, Кант, с. 59; Herder, Werke, ed. Suphan, XX, p. 325.

515

Гулыга, Кант, с. 59; Herder, Werke, ed. Suphan, XVII, p. 404.

516

Ab egg, Reisetagebuch, p. 251.

517

Гердер, предисловие к «Каллигоне». См.: Herder, Werke, ed. Suphan, XXII, p. 12.

518

Некоторые были переведены на английский. См.: Kant, Lectures on Metaphysics, p. 3–16; Immanuel Kant, Lectures on Ethics, tr. Peter Heath, ed. Peter Heath and Jerry Schneewind (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), p. 1–36.

Есть также записи лекций Канта по физической географии, которые будут опубликованы в 26 томе академического издания. [С момента написания книги Кюна этот том уже вышел. – Прим. ред.]

519

Ak 24.1 (Logik Herder), p. 3–6.

520

Ak 29.1,1 (Mathematik Herder and Physik Herder), p. 49–66, 69–71.

521

См.: Ak 27.1 (Praktische Philosophie Herder), p. 3–89; Ak 28.1 (Metaphysik Herder), p. 1–166.

522

Ak 27.1, p. 6.

523

Ak 27.1, p. 6.

524

Ak 27.1, p. 11.

525

Ak 27.1, p. 23.

526

Ak 27.1, p. 8.

527

152. Ak 27л, p. 49.

528

153. Ak 27.9 p. 85.

529

Иммануил Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 372–373; Ak 20, p. 44. Чтобы получить некоторое представление о предпосылках его прежней точки зрения, следует обратиться к «Платоническим размышлениям о человеке» (Platonische Betrachtungen über den Menschen) Виланда от 1755 года (Wieland, Sämmt-liche Werke, XIV, p. 65–100). Виланд делит людей на четыре класса, и только классы спекулятивных умов и гениев обладают сколько-то реальной ценностью. Два других класса несчастны, потому что ими движет только их чувственная природа. Любопытным образом, зрелые взгляды Канта в некотором смысле являются возвращением к таким «Платоническим размышлениям о человеке».

530

Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с.365; Ak 20, p.30. Есть известный анекдот о том, как Кант забыл совершить свою ежедневную прогулку, настолько он был поглощен Руссо. Поскольку в 1764 году он не жил еще столь размеренной жизнью, как в последующие годы, этот анекдот, вероятно, выдумка.

531

Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с. 372 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 20, p. 43.

532

См. также: Klaus Reich, “Rousseau und Kant,” Neue Heftefür Philosophie 29 (1989), p. 80–96. В этом отношении интересны также работы Ernst Cassirer, Rousseau, Kant, Goethe, tr. James Gutmann, Paul-Oskar Kristeller, and John Hermann Randall (Princeton: Princeton University Press, 1970) и Richard L.Velkley, Freedom and the End of Reason: On the Moral Foundation of Kant’s Critical Philosophy (Chicago: University of Chicago Press, 1989).

533

Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с. 381; Ak 20, p. 58_59. Руссо повлиял на Канта и в другом. См.: Reinhard Brandt, “Rousseau und Kants ‘Ich denke,’” in Autographen, Dokumente und Berichte, ed. Brandt and Stark, p. 1–18.

534

Ak 28.1, p. 5.

535

Ak 28.1, p. 6.

536

Ak 28.1, p. 14.

537

Ak 28.1, p. 102.

538

Ak 28.1, p. 103–104.

539

Ak 28.1, p. 108.

540

Это описание влияния Канта на молодые умы взято из Робина Джорджа Коллингвуда (R. G. Collingwood, An Autobiography (Oxford: Oxford University Press, 1939), который пытался читать «Основоположения метафизики нравов» в девять лет. Оно также описывает мое собственное знакомство с Кантом лучше, чем я сам когда-либо смог бы его описать, – мое и, уверен, многих других.

541

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.66; см. также: Dobbek, Herders Jugendzeit, p. 111. Руссо производил на Гиппеля схожий эффект. См.: Emil Brenning, “Hippel und Rousseau,” Altpreussische Monatsschrift 16 (1873), p. 286–300.

542

Herder, “Versuch über das Sein,” в работе Gottfried Martin, “Herder als Schüler Kants, Aufsätze und Kolleghefte aus Herders Studienzeit,” Kant-Studien 41 (1936), p. 294-3o6.

543

Martin, “Herder als Schüler Kants,” p. 304.

544

См.: Herder, Werke, ed. Suphan, XXIX, p. 255.

545

Herder, Werke, ed. Suphan, IV, p. 175.

546

Schneider, Hippel, p. 124. См. также: Hamann, Briefwechsel, IV, p. 65, где Гердер пишет: «Насколько я знаю, я никогда не причинял ничего Гиппелю ни словом, ни делом. Мой жизненный путь никогда не стеснял его пути, пусть даже он всячески высмеивал все мои первые шаги в Кёнигсберге».

547

Böttiger, Literarische Zustände und Zeitgenossen (1838), p.133 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 27).

548

Hamann, Briefwechsel, 1, 234.

549

Частично цит. по: Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 49. См.: Rink, Ansichten, p. 81.

550

Hamann, Briefwechsel, II, p. 188.

551

Это предположение Вернера Штарка.

552

Первая из этих двух работ – попытка описать болезни познавательной способности. Кант говорит о слабоумии, глупости, безумии, сумасшествии, меланхолии (депрессии), энтузиазме, ипохондрии и т. д. в легкой манере. Его описание ипохондрии интересно с биографической точки зрения (см.: Иммануил Кант, “Опыт о болезнях головы”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 143–158; Ак 2, p. 259–271). Второй же текст (Ak 2, p. 272–273) – это просто короткий обзор книги о комете. Но Кант не мог удержаться от того, чтобы не посмеяться над Вейманом; ранее он говорил о метеоритном взлете Веймана, здесь же он характеризовал метеор как «яркий и ужасный, порой подобно колоссальным человеческим существам, но так же быстро поглощаемый широкой пропастью небытия» (p. 272).

553

Иммануил Кант, “Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 36; Ak 2, p. 57. На самом деле он говорит «в логической презентации» (in dem logischen Vortrage).

554

См.: Ak 2, p. 466–467.

555

Ср.: Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lvii-lviii. Однако рецензию на книгу написал Резевиц, а не Мендельсон, как утверждается у Форлендера и в Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lx. На самом деле Резевиц написал рецензии на большинство работ Канта этого периода.

556

Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lxii.

557

Иммануил Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 190; Ak 2, p. 301.

558

Его друг Функ опубликовал в Данциге книгу, которая не прошла цензуру в Кёнигсберге при оккупации, и это было воспринято не очень хорошо. См.: Hamann, Briefwechsel, II, p. 52.

559

Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, с. 190; Ak 2, p. 3°°.

560

Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, с. 190; Ak 2, p. 299.

561

Давид Юм, “Исследование о принципах морали”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1996), с. 284.

562

Юм, “Исследование о принципах морали”, с. 188–189; Ak 2, p. 299: Кант утверждает, что «точно так же как из первых формальных принципов наших суждений об истинном ничего не вытекает, если не дано первых содержательных оснований, так и из одних только этих двух правил добра не следует еще никакой особо определенной обязанности, если с ними не связаны недоказуемые содержательные принципы практического познания». Он считает, что и обратное верно тоже.

563

Юм, “Исследование о принципах морали”, с. 188–190; Ak 2, p. 299–300. Paul Arthur Schilpp, Kant’s Pre-critical Ethics, 2nd ed. (Evanston: Northwestern University Press, 1960), p. 22–40; возможно, автор слишком стремится опровергнуть все, что Менцер говорил о влиянии британцев на Канта. Во всяком случае, он не обращает достаточно внимания на скептическую ноту, которой Кант завершает работу.

564

Иммануил Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, в: Кант, Собр. соч. 1, с. 498; Ak 2, p. 163.

565

Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

566

См.: Иммануил Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 80–82; Ak 2, p. 200–202.

567

Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 89; Ak 2, p. 199.

568

Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 84; Ak 2, p. 204.

569

Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 82; Ak 2, p. 202.

570

Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 83–84; Ak 2, p. 204.

571

Кант, “Опыт введения в философию понятия отрицательных величин”, с. 79; Ak 2, p. 199.

572

См.: Manfred Kuehn, “Mendelssohn’s Critique of Hume,” Hume Studies 21 (1995), p. 197–220.

573

Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 385–386; Ak 2, p. 66.

574

Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. lix. Редакторы этого издания говорят только о других философских проектах. Возможность того, что подготовка Канта к лекциям мешала его работе более чем обычно, еще менее вероятна.

575

Арнольдт, согласно Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 43.

576

Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 491; Ak 2, p. 156.

577

Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 491; Ak 2, p. 157.

578

Кант, “Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога”, с. 400; Ak 2, p. 78.

579

Daniel Weymann, Bedenklichkeiten über den einzig möglichen Beweisgrund des M. Kant vom Daseyn Gottes (Königsberg, 1763), p. 30. Ср.: Stark, “Kants Kollegen.”

580

Weymann, Bedenklichkeiten, p. 12–13. Позже он говорит: «Неуместно сомневаться в принципах, которые в нас вложил Господь. Из-за этого идеалисты стали посмешищем».

581

Briefe die neueste Literatur betreffend 18 (1764), p. 69–102.

582

Scheffner, Briefe an und von Johann Georg Scheffner, I, p. 447.

583

John T.Goldthwait, “Translator’s Introduction,” in Immanuel Kant, Observations on the Feeling of the Beautiful and Sublime, tr. John T. Goldthwait (Berkeley: University of California Press, 1960), p. 13.

584

Иммануил Кант, “Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 109; Ak 2, p. 227.

585

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 226; Ak 7, p. 201.

586

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 330; Ak 7, p. 294.

587

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 331; Ak 7, p. 294–295; ср.: Ak 25.1 (Anthropologie Collins), p. 150.

588

Ak 25.1 (Anthropologie Friedländer), p. 629; см. также p. 353.

589

Ak 25.1 (Anthropologie Friedländer), p. 523.

590

Ak 25.1 (Anthropologie Friedländer), p. 617.

591

Henry Allison, Kant’s Theory of Freedom (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), p. 136. Эллисон не принимает этой точки зрения.

592

Ak 25.2, p. 1385.

593

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 371; Ak 7, p. 329.

594

Ak 25.1, p. 438.

595

См. также: Ak 9, p. 475.

596

Ak 25.2 (Anthropologie Pillau), p. 822.

597

Ak 25.2 (Anthropologie Mrongovius), p. 1385.

598

Borowski, Leben, p. 71.

599

См.: Lehmann, “Kants Lebenskrise,” p. 411–421. Леман утверждает, что Кант прошел через такой «жизненный кризис» в 1764 году. Он приводит в доказательство «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», но рассматривает этот кризис исключительно теоретически, желая понять кантовские Denkkrisen als Lebenskrisen (кризисы мысли как жизненные кризисы. – Прим. пер.) (p. 412). Это слишком односторонний взгляд.

600

Hamann, Briefwechsel, II, p. 82, 119. Этот бесплодный период длился до конца его жизни. Гаман, которого очень интересовала библиотека Кипке и рукописи в 1779–1780 годах, не обнаружил ничего значительного в его литературном наследии.

601

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 330; Ak 7, p. 294.

602

Иммануил Кант, Спор факультетов (Калининград: Издательство КГУ, 2002), с. 1з6–14о; Ak 7, p. 55-56.

603

Кант, Спор факультетов, с. 146; Ak 7, p. 59. Ср. с. 367 в данной книге.

604

Кант, Спор факультетов, с. 144; Ak 7, p. 58.

605

Ak 25.2 (Menschenkunde), p. 1174.

606

Слишком часто забывают, что для древних философов философия была больше «образом жизни», сродни «религии», нежели теоретическим занятием в нашем смысле слова. См.: Pierre Hadot, Philosophy as a Way of Life, tr. A.I.Davidson (London: Blackwell, 1995); см. также: Martha C.Nussbaum, The Therapy of Desire: Theory and Practice in Hellenistic Ethics (Princeton: Princeton University Press, 1994), особенно p. 383 г.

607

Платон, Государство, 604E.

608

Кант, Спор факультетов, с. 242; Ak 7, p. 104 (курсив мой. – М. К.).

609

В черновике «Спора факультетов» он писал: «Я рано сформулировал для себя правила», объясняя свою долгую жизнь соблюдением этих правил (Ak 23, p. 463).

610

См.: “Insanity,” in John W. Yolton et al. (eds.), The Blackwell Companion to the Enlightenment (Cambridge, Mass: Blackwell Publishers, 1991). См. также: Böhme und Böhme, Das Andere der Vernunft, p. 389!. Точнее сказать, Бёме утверждают, что ипохондрия – «плод Просвещения». В частности, «отрицание аффектов, дисциплина тела и обстоятельная интеллектуализация всего мира (Dasein) привели к глубокому нарушению непосредственного телесного существования» (p. 419); то есть ипохондрия Канта – результат его рационализма. Это неверно. Сказать, что понятие «ипохондрии» ввело Просвещение – исторический нонсенс. Не было нужды Канту и дожидаться публикации книги: J. U. Bilguer, Nachrichten an das Publikum in Absicht der Hypochondrie (1767). Ипохондрия была вокруг него повсеместно, как в литературе (в романах Лоренса Стерна и Тобайаса Смоллетта, и в «Гудибрасе» Сэмюэла Батлера, например), так и в повседневной жизни. Утверждение, что стремление держать чувства под контролем приводит к ипохондрии – психологический нонсенс. В самом деле, сейчас хорошо понимают (по крайней мере, в некоторых психологических кругах), что держать тревожные эмоции под контролем – это ключ к эмоциональному благополучию, и что слишком свободное выражение чувств (таких как гнев) ведет к психологически неблагополучному состоянию – и с этим стоики вполне бы согласились. Наконец, было бы ошибкой смотреть на ипохондрию Канта как на однородный феномен.

Его более ранние жалобы, связанные с грудью и сердцебиением, отличались от его жалоб в более поздние годы, которые, как мы увидим, были скорее «печеночными».

611

Susan Baur, Hypochondria: Woeful Imaginings (Berkeley: University of California Press, 1988), p. 22. См. также: Shell, The Embodiment of Reason, p. 266–305 (Chapter 10, “Kant’s Hypochondria: A Phenomenology of Spirit,” где содержится краткая история ипохондрии). Впрочем, Шелл в своих выводах заходит слишком далеко.

612

Роберт Бертон, Анатомия меланхолии (Москва: Прогресс-Традиция, 2005), с. 311–312.

613

Baur, Hypochondria, p. 27.

614

Кант, “Опыт о болезнях головы”, c. 152; Ak 2, p. 266.

615

Кант, “Опыт о болезнях головы”, c. 153; Ak 2, p. 266.

616

Ak 10, p. 231, см. также p. 344; и Ak 23, p. 463; также интересны в этом отношении Borowski, Leben, p. 73; Ernst König, “Arzt und ärztliches in Kant,” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 5 (1954), p. 113–154.

617

Lehmann, “Kant’s Lebenskrise,” p. 418.

618

Josef Heller, Kants Persönlichkeit und Leben. Versuch einer Charakteristik (Berlin: Pan Verlag, 1924), p. 65.

619

Lehmann, “Kant’s Lebenskrise,” p. 420.

620

Рецензия на пьесу вышла уже в выпуске Königsbergische Gelehrte und Politische Zeitungen от 22 марта. Подробнее см.: Pia Reimen, “Struktur und Figmrenkon-stellation in Theodor Gottlieb von Hippels Komödie der Mann nach der Uhr,” in Joseph Kohnen (ed.), Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte (Frankfurt [Main]: Peter Lang, 1994), p. 199–263. Реймен считает, что прототипом послужил Кант, но не замечает, что полагается на описание Яхмана, где описывается Кант периода 1780-х и 1790-х годов, а вовсе не в молодости (p. 224–225). Яхман утверждал, что прототипом был Грин. Грин также был прототипом купца в романе Иоганна Тимофея Гермеса Sophien’s Reise von Memel nach Sachsen. Гермес и Гиппель вместе учились в Кёнигсберге в 1757 году.

621

Jachmann, Kant, p. 154.

622

См.: Gause, Die Geschichte der Stadt Königsberg, II, p.192; см. также: Bogislav von Archenholz, Bürger und Patrizier. Ein Buch von Städten des Deutschen Ostens (Darmstadt: Ullstein Verlag, 1970), p. 311–312.

623

Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 311.

624

Karl Hagen, “Gedächtnisrede auf William Motherby,” Neue preußische Provinci-al-Blätter 3 (1847), p. 131–132.

625

Karl Hagen, “Kantiana,” Neue preußische Provincial-Blätter 6(1848), p. 8–12, p.9. Он также указывает, что любовь Грина к порядку и пунктуальности со временем выродилась в «странность» (Sonderbarkeit), и что массивные английские наручные часы, которые он носил, все еще служат нынешнему владельцу, то есть они все еще работали сорок лет спустя. См. также: F. Reusch, “Historische Erinnerungen,” Neue preußische Provincial-Blätter 5 (1848), p. 45.

626

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, I, p. 255 (письмо от 16 августа). Немецкий оригинал несколько двусмысленен. Грин не обязательно писал эти письма. Возможно, он просто передал какие-то письма (или даже опубликованное собрание писем) Канту. Вернер Штарк высказал мне такое предположение (и это могло бы объяснить, почему в переписке Канта их не нашли).

627

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 122; Jachmann, Kant, p. 161.

628

Это было значительное событие, удивившее британцев, и его можно рассматривать как первый признак грядущей революции. Делегаты так называемого Конгресса Гербового акта выразили несогласие колонистов с Законом о гербовом сборе в «Декларации прав и причиненных несправедливостей», обращенной к королю, и в петициях в обе палаты британского парламента. Ходатайства были отклонены. Эти события вдохновили Сэмюэла Адамса основать организацию «Сыны свободы».

629

Theodor Gottlieb von Hippel, Der Mann nach der Uhr oder der ordentliche Mann. Lustspiel in einem Aufzuge, ed. Erich Jenisch (Halle, 1928), p. 36–37 (сцена 2).

630

Hippel, Der Mann nach der Uhr, p. 59–60 (сцена 11).

631

Краус, цит. по: Reicke, Kantiana, p. 60 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 73).

Ср.: Jachmann, Kant, p. 161.

632

Jachmann, Kant, p. 185.

633

Reicke, Kantiana, p. 35: «Но он, скорее всего, не играл ни на каком музыкальном инструменте». Более того, хотя Кант, вероятно, никогда не был хорошим танцором, он часто бывал на балах. Но позже ему не нравились такие развлечения.

634

Ср.: Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 27.

635

Две ее сестры тоже сыграли некоторую роль в жизни Канта: Альбертина вышла замуж за Харткноха, будущего издателя Канта, а Софи стала одной из лучших подруг Гамана.

636

Hamann, Briefwechsel, II, p. 416. Это проливает интересный свет на его отношение к Кнутцену.

637

Ak 25.2 (Menschenkunde), p. 966.

638

Ak 25.2 (Menschenkunde), p. 967.

639

Borowski, Leben, p. 83 (Кант этого утверждения не видел).

640

Гейльсберг говорит, что «в его последние годы жизни» он вкладывал все свои деньги в эту компанию (Reicke, Kantiana, p. 49).

641

Ingrid Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg: Auseinandersetzungen zwischen Bürgertum und Staat um die Wirtschaftspolitik (Berlin: Akademie Verlag, 1979), p. 11.

642

Beck, “Moravians in Königsberg,” p. 347–348.

643

Hamann, Briefwechsel, II, p. 285. См. также: Ak 10, p. 48, 13, 25.

644

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 104.

645

Ak 13, p. 24. Ср.: Borowski, Leben, p. 43.

646

Действительно, в постскриптуме к письму, подтверждающему назначение Линднера, берлинские власти, по сути, поручили университетским должностным лицам позаботиться о том, чтобы Кант вскоре получил должность (это подтверждает и более позднее письмо; см.: Ak 13, p. 25).

647

В жалованье также входили Emolumente или материальные блага, такие как дрова. Это была обычная часть жалования в Пруссии (и в других местах) в XVIII веке. Учитывая инфляционные тенденции того периода, это было существенно. Но получал ли Кант эти блага, неизвестно.

648

По собственному выражению Канта (Ak 10, p.49). Во второй половине 1760-х годов он также присматривал за коллекцией камней и окаменелостей, собранной Сатургусом. См.: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 180.

649

См. также: Werner Stark, “Wo lehrte Kant?” p. 91. Гаман сообщал Шеффнеру, искавшему жилье, что один из его друзей снимает квартиру, которая стоит ему 40 талеров в год, но она довольно маленькая. За 62 талера Кант мог снимать вполне сносные апартаменты. И все же на такую сумму было особенно не разгуляться. В то время считалось, что студент может прожить на 200 талеров.

650

Все работы шестидесятых и некоторые из более поздних.

651

Hamann, Briefwechsel, II, p. 245: «Кант горячо настаивал на том, чтобы начать работу сразу, как Вы вернетесь». Что он мог сделать, не ясно. Но, кажется, он подал прошение министру фон Браксейну. Кант также вроде бы приложил руку к назначению преемника Линднера, Крейцфельда. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 83.

652

В письме Канту от 7 апреля 1774 года Гаман говорит о «моем друге докторе Линднере». Такая формулировка была бы странной, если бы он считал его в тот момент другом Канта.

653

Ср.: Ak 24.1 (Logik Blomberg), p.36: «Пиррон был человеком великих прозрений. У него был девиз: non liquet, который он постоянно провозглашал перед нахальными софистами, чтобы сбить с них спесь. Он был основателем скептиков, называвших себя еще цететиками. Но в итоге эта школа довела сомнение до такой степени и настолько увлеклась, что начала сомневаться во всем, даже в математических утверждениях». Гаман сравнивал Канта с Сократом еще в 1759 году, и пользовался Юмом и (как он считал) юмовскими аргументами, чтобы убедить Канта в том, что «разумно» отвергать идеалы Просвещения в пользу фундаменталистской религиозной веры. См. с. 171–176 данной книги.

654

Иммануил Кант, “Уведомление”, в: Кант, Собр. соч. 2, с.195; Ak 2, p.3o7. См. также: Ak 20, p.175: «Сомнение, которое я принимаю, не догматическое, а сомнение откладывания (Aufschub). Цететики (zetein), искатели. Я буду усиливать доводы с обеих сторон. Удивительно, что в этом видят опасность. Спекулятивное умозрение (Speculation) – это не вопрос нужды. Знания в отношении последней достоверны. Метод сомнения же полезен тем, что побуждает душу действовать не из спекулятивного умозрения, а из здравого рассудка и здравого смысла. Я ищу чести Фабия Кунктатора».

655

См. Секст Эмпирик, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1976), с. 207–208: «Ищущим какую-нибудь вещь приходится или найти ее, или дойти до отрицания нахождения и признания ее невоспринимаемости, или упорствовать в отыскивании. <…> Итак, скептический способ рассуждения называется „ищущим“ от деятельности, направленной на искание и осматривание кругом…»’

656

Кант, “Уведомление”, с. 196; Ak 2, p. 308.

657

Кант, “Уведомление”, с. 197; Ak 2, p. 309–310.

658

См.: Martin L. Davies, Identity or History? Marcus Herz and the End of the Enlightenment (Detroit: Wayne State University Press, 1995), p.7. См. также: Steffen Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht in Königsberg,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Kohnen, p. 111–126.

659

Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht,” p. 123–124.

660

Но см.: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 94. Штарк указывает, что Герц точно посещал лекции Канта только летом 1768 года. Но ничто не говорит против того, что он ходил на лекции в зимнем семестре 1766/67 года.

661

См.: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p.94. Это утверждает Иоганн Фридрих Рейхардт.

662

См.: Davies, Marcus Herz, p. 228. Дэвис полагает, что эти боли имели в некоторой степени психосоматическую природу, связанную с отсутствием социального принятия и трудностями аккультурации (p. 29). Но у Канта и Крауса были похожие проблемы без подобного рода трудностей.

663

Ak 10, p. 99–100.

664

Davies, Marcus Herz, p. 227.

665

Подробнее об этом в следующей главе. Еще одним учеником Канта в этот период был Карл Готлиб Фишер (1745–1801), он учился у Канта примерно в 1763 году: посещал его лекции по физической географии и теоретической физике. Позже, в 1774 году, он снова пошел на его лекции со своим подопечным Карлом Людвигом Александром цу Дона. См.: Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 51–70.

666

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 105; Ak 10, p. 83.

667

Мортцфельд, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 75.

668

Hippel, Sämtliche Werke XIII, p. 66–67.

669

Von Dülmen, The Society of the Enlightenment, p. 87–88.

670

Генриетта Герц, цит. по: Rolf Strube (ed.), Sie saßen und tranken am Teetisch. Anfänge und Blütezeit der Berliner Salons, 1789–1871 (München: Pieper Verlag, 1991), p. 46.

671

Герц, цит. по: Berliner Salons, 1789–1871, p. 47.

672

Von Dülmen, The Society of the Enlightenment, p. 93. Тут релевантны все его рассуждения о «литературных дружеских кружках» (p. 93—104).

673

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 92.

674

См.: Hamann, Briefwechsel, II, p. 405. Письмо Гердеру от 27 декабря 1767 года: «Вчера меня посетили мастер монетного двора Гёшен и магистр Кант». В июне того же года Гиппель назвал Гёшена «единственным человеком», с которым у него остались социальные отношения (см.: Schneider, Hippel, p. 162).

675

Контора Якоби располагалась по адресу Магистерский переулок, 29, на той самой улице, где в шестидесятые годы жил Кант. См.: Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 302; Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 90.

676

Hamann, Briefwechsel, V, p.315 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.53). Гаман в это время сам не знал Якоби.

677

Jachmann, Kant, p. 157.

678

Ak ю, p. 39.

679

Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 299–302.

680

Ak 10, p. 58.

681

Schneider, Hippel, p. 173. Обзоры шестнадцати французских, двух итальянских, двух датских и пятнадцати немецких постановок см. в: Schneider, Hippel, p. 173–174, и Appendix 9 – 27, где они воспроизводятся.

682

Цит. по: Йозеф Конен, “Странная дружба Иммануила Канта: Мария Шарлотта Якоби-Гёшен”, Кантовский сборник, 1995, № 1(19), с. 152 (перевод изменен. – Прим. ред.); см.: Hippel, Werke, XIII, p. 59, 60, 64–67.

683

Hippel, Werke, XIII, p. 103.

684

Hippel, Werke, XIII, p. 120.

685

Цит. по: Конен, “Странная дружба Иммануила Канта”, с. 154–155; Hippel, Werke, XIII, p. 121; см. также: Vorländer, Kants Leben, p. 136–137.

686

Позже они снова стали общаться. Гаман, который хорошо знал Гёшена и которого часто приглашали в гости в начале 1770-х годов, тоже не поддерживал с ним отношений. В ноябре 1786 года он сообщал, что «его прежняя связь с этим домом уже несколько лет как прекратилась», но что он получал кое-какие книги (Hamann, Briefwechsel, VII, p. 56). В декабре того же года он говорил об обеде, «на котором присутствовали Гиппель, Кант, советники уголовной полиции Лилиенталь и Йениш, а также Гёшен, которого я не видел много лет и у кого я когда-то обедал каждый четверг» (Hamann, Briefwechsel, VII, p. 75; см. также p. 216, где он упоминает, что спустя «многие годы» Гёшены снова его пригласили к себе). Тот факт, что Кант не ходил в дом Гёшена, не мешал ему общаться с бывшим другом по другим поводам – по крайней мере после смерти Якоби.

687

Ak 20, p. 99.

688

Jachmann, Kant, p. 166.

689

Schneider, Hippel, p. 169.

690

Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 85 (Schneider, Hippel, p. 169).

691

Цит. по: Конен, “Странная дружба Иммануила Канта”, с. 152–153; Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 84 (Schneider, Hippel, p. 167).

692

Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 129.

693

Hippel, Sämtliche Werke, XIII, p. 33.

694

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 347; Ak 7, p. 308.

695

Стихотворение очень длинное. В нем приводятся разные причины отказа от брака: папа римский не женат, самые известные философы не женились, мир стар, женщины не такие, как раньше, брак стоит дорого и т. д. и т. п. Стихотворение целиком несколько утомительно, по крайней мере по сегодняшним меркам. Последние две строфы гласят: “Komm ich nach schon geschloßnem Bunde / zu spät mit meinen Gründen an; /so führ ich einen Spruch im Munde, /Der euch die Zeit vergülden kann /Da habt ihr ihn so kurz als möglich: /Gefallet Gott und seyd vergnügt, /lebt glücklich, fröhlich, redlich, klüglich /liebt, küsset, hoffet, kriegt und wiegt. / Wird nichts von allem diesen wanken, / und hält ein jedes sein Gewicht; / so schraub ich meinen Satz in Schranken, / denn widerrufen schickt sich nicht. / Wenn Regeln noch so gut gedeyen, / kommt doch was auszunehmen dar;/Die Regel bleibt: Man muß nicht freyen, / doch exci-pe, solch ein würdig Paar!!” См.: Hagen, “Kantiana,” p. 8–12. Хаген утверждает, что друг Канта хранил стихотворение в своей библиотеке, потому что очень уважал Канта.

696

Scheffner, Mein Leben, p. 123, 125.

697

Scheffner, Mein Leben, p. 205; в апреле 1771 года Шеффнер на постоянной основе был переведен в Кёнигсберг (Scheffner, Mein Leben, p. 144).

698

Scheffner, Briefe, I, p. 272; ср.: также Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 92.

699

См.: Ak 13, p. 2of. К приведенным здесь аргументам можно добавить тот факт, что русская оккупация закончилась лишь летом 1762 года (и что ранее в том же году Пруссия и Россия планировали начать войну против Дании).

700

Шведский ученый и богослов, известный тем, что видел духов или души умерших, стал в то время довольно популярным. Его писания вдохновили его последователей основать после его смерти Церковь Нового Иерусалима.

701

Ak 10, p. 71 (ср.: Kant, Theoretical Philosophy, 1755–1770, p. ixvii).

702

Herder, Werke, ed. Suphan XXIV, p. 24–25 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.67).

703

Иммануил Кант, “Письма”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 474; Ak 10, p. 69.

704

Иммануил Кант, “Грезы духовидца”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 239; Ak 2, p. 348.

705

Кант, “Опыт о болезнях головы”, с. 158; Ak 2, p. 271. Кант написал это сочинение, поскольку его попросил об этом личный наставник молодого человека; наставник думал, что это поможет успокоить мать. Borowski, Leben, p. 52 (Кант видел этот пассаж и не прокомментировал).

706

Кант, “Грезы духовидца”, c. 205; Ak 2, p. 319.

707

Кант, “Грезы духовидца”, c. 261; Ak 2, p. 369.

708

Кант, “Грезы духовидца”, с. 266; Ak 2, p. 373.

709

Кант, “Грезы духовидца”, с. 265; Ak 2, p. 372.

710

Кант, “Грезы духовидца”, с. 261; Ak 2, p. 369.

711

Кант, “Грезы духовидца”, с. 243 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 2, p. 352.

712

Кант, “Грезы духовидца”, с. 243; Ak 2, p. 352.

713

Кант, “Грезы духовидца”, с. 216; Ak 2, p. 328.

714

Иммануил Кант, “Заметки в книге ‘Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного’”, с. 374; Ak 20, p. 46.

715

Кант, “Уведомление”, с. 199; Ak 2, p. 311.

716

Erich Adickes, Kant-Studien (Kiel and Leipzig, 1895), p. 52. Ср. также с его длинной статьей: Erich Adickes, “Die bewegenden Kräfte in Kant’s philosophischer Entwicklung und die beiden Pole seines Systems,” Kant-Studien I (1897), p. 9–59, 161–196, 352–415, особенно p. 11f.

717

Adickes, Kant-Studien, p. 67.

718

Adickes, Kant-Studien, p. 70. Однако в начале шестидесятых взгляд Канта на анализ все еще «полностью рационалистический» (p. 81), и отправная точка его философии не изменилась: «Таким образом, рационалистический контекст кантовской эпистемологии в 1763 году точно такой же, как и в 1755 году. То, что дано, отправная точка – это понятия, которые потенциально содержатся в уме. Они требуют только физического влияния. и предрасположенность становится реальностью» (p. 82).

719

Adickes, Kant-Studien, p. 99.

720

Adickes, “Die bewegenden Kräfte,” p. 18.

721

«Переворотов», «поворотов» (нем.) – Прим. ред.

722

Хотя Umkippungen – это собственный термин Канта (Ak 10, p. 55), он не обязательно указывает на радикальное изменение. Кант также говорит, что в каждом из этих изменений он пытался показать, каким образом его ошибки и озарения зависели от метода, которому он следовал.

723

См., напр., Herman-J. de Vleeschauwer, The Development of Kantian Thought: The History of a Doctrine, tr. A. R. C. Duncan (London: Thomas Nelson & Sons, 1962), p.37. Флейсхауер придает больше значения ньютонианству Канта, но также утверждает, что Кант никогда на самом деле не становился эмпириком. См. также: Lewis White Beck, “The Development of Kant’s Philosophy before 1769,” in Lewis White Beck, Early German Philosophy: Kant and His Predecessors (Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 1969), p. 438–456. Бек утверждает, что Кант «никогда не был ортодоксальным вольфианцем» (p. 439), что он был «ньютонианцем не только в космологии, но и в теории науки» (p.441), и уделяет больше внимания Крузию, чем Адикес (p.451f). См. также: Lewis White Beck, “A Prussian Hume and a Scottish Kant,” in Lewis White Beck, Essays on Kant and Hume (New Haven/London: Yale University Press, 1978), p. 113f, где он обсуждает развитие Канта, особо подчеркивая проблему причинности, и различает «до-юмовскую» фазу примерно 1755/56 года и «квази-юмовскую» фазу с 1762/63 по 1770 год. С другой стороны, Карл Америкс, опираясь главным образом на кантовскую теорию разума, утверждает, например, что Кант перешел от более эмпирицистской позиции к более рационалистической. Он отмечает, что «в первых публикациях Канта можно назвать (относительно говоря) эмпириком», а во второй период (около 1762 года) его философия «гораздо больше обращается к неэмпирическим и рационалистическим проблемам». Далее он рассматривает отдельно «третий, или скептический период», который, по его мнению, вполне естественен «ввиду некоторых очевидных трудностей с предшествующими рационалистическими взглядами», и «четвертый, или критический период в философии Канта примерно после 1768 года» (Karl Ameriks, Kant’s Theory of Mind: An Analysis of the Paralogisms of Pure Reason (Oxford/New York: Clarendon Press, 1982), p.14f). В каком-то смысле Америкс и другие кантоведы, конечно, правы. Кант поднимал рационалистические, эмпирицистские и даже скептические вопросы. В разных работах главенствовали разные вопросы.

724

Vleeschauwer, Development, p. 1.

725

Луис Э. Лёб (среди прочих) убедительно показал, что эти ярлыки серьезно искажают даже нашу общую картину философии раннего Нового времени. См.: Louis E. Loeb, From Descartes to Hume: Continental Metaphysics and the Development of Modern Philosophy (Ithaca: Cornell University Press, 1981). См. также: John Cottingham, The Rationalist, vol. 4 of A History of Western Philosophy (Oxford: Oxford University Press, 1988), p. 1–10. Коттингем совершенно верно указывает, что рационализм – это не бесшовная паутина, а скорее ряд пересекающихся воззрений.

726

Beck, Early German Philosophy, p. 267.

727

Это, конечно, не означает, что его «критическая философия» не содержит «докритических элементов» или что ранняя жизнь и мышление Канта не релевантны для обсуждения его зрелой позиции. Это означает только, что нам следует быть осторожными, чтобы не смешивать «докритического Канта» с нашим представлением о «критическом Канте».

728

Кант, “Письма”, с. 479; Ak 10, p. 74.

729

George S. Pappas, “Some Forms of Epistemological Scepticism,” in George S. Pappas and Marshall Swain (eds.), Essays in Knowledge and Justification (Ithaca: Cornell University Press, 1978), p. 309E

730

Мы знаем, что Кант считал, что может найти причину неудач своих предшественников, современников и даже самого себя в методе, которому они до сих пор следовали, и надеялся достичь большего с помощью лучшего метода.

731

Кант, “Письма”, с. 480; Ak 10, p. 97.

732

Иммануил Кант, “Критика чистого разума”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 3, с. io, Aix-x. (Последующие ссылки на эту работу даются в основной части текста и состоят из «А» и/или «B» [то есть первого и/или второго издания «Критики». – Прим. ред.], за которыми следует номер страницы.)

733

Кант добавляет в примечании, что «равнодушие и сомнение, а также строгая критика служат скорее доказательством основательности способа мышления», по крайней мере до тех пор, пока критическая философия делает свою работу.

734

Ak 16, p. 457 [Refl. 2660]; см. также: Logik Blomberg (1771), Ak 24.1, p. 36, 83, 212f, 105, 159. Кант утверждает, что «стремление к разрешению [вопросов] есть самый верный путь к заблуждению» и приписывает «догматическую гордость» многим философам. Ср.: также Giorgio Tonelli, “Kant und die antiken Skeptiker,” in Studien zu Kants philosophischer Entwicklung, ed. Dieter Henrich and Giorgio Tonelli (Hildesheim: Olms, 1967). Это полезный Materialübersicht. См. также: Enno Rudolph, Skepsis bei Kant. Ein Beitrag zur Interpretation der Kritik der reinen Vernunft (München: Eugen Fink Verlag, 1978); Ludwig Weber, Das Distinktionsverfahren im mittelalterlichen Denken und Kants skeptische Methode (Meisenheim am Glan: Verlag Anton Hain, 1976).

735

Ak 24.1 (Logik Herder), p. 4.

736

Ak 27.1 (Praktische Philosophie Herder), p. 23.

737

Ak 27.1 (Praktische Philosophie Herder), p. 79.

738

Кант, “Грезы духовидца”, с. 216–217; Ak 2, p. 329.

739

Кант, “Письма”, с. 475; Ak 10, p. 70.

740

Beck, “A Prussian Hume and a Scottish Kant,” p. 65 г. Америкс тоже подчеркивает скептическое измерение в работах Канта этого периода.

741

Dieter Henrich, “The Concept of Moral Insight,” tr. Manfred Kuehn, in D. Henrich, The Unity of Reason: Essays on Kant’s Philosophy, ed. R. Velkley (Cambridge: Harvard University Press, 1994), p. 55–88.

742

Bibliothek der schönen Wissenschaften und derfreyen Künste, II, 2(1759). Я цитирую 2-е издание 1762 года, p. 290f.

743

Allgemeine Theorie des Denkens und Empfindens – название книги Иоганна Августа Эберхарда (Berlin, 1776). Книга была ответом на вопрос, поставленный Прусской академией, о возможности более точной теории мышления и ощущения. Эберхард сообщал, что конкретно этот вопрос требовал «(i) точно развить первоначальные условия этой двойной силы души, а также ее общие законы; (ii) тщательно исследовать, как эти две силы души зависят друг от друга и как они друг на друга влияют; и (iii) указать принципы, по которым мы можем судить, насколько интеллектуальная способность (гений) и моральный характер человека зависят от степени силы и живости, а также от усиления этих двух умственных способностей…» (p. 14!).

744

Moses Mendelssohn, Gesammelte Schriften, ed. F.Bamberger et al. (Stuttgart/Bad Canstatt, 1931-), II, p. 183.

745

Mendelssohn, Schriften, II, p. 184.

746

Я позаимствовал этот термин у Бека: Lewis White Beck, Kant Selections (New York/London: Scribner Macmillan Publishing Co., 1988), p. 28. Но если он с его помощью обозначает непрерывность науки и метафизики, то я употребляю его для обозначения соответствующего взгляда на отношение чувственности и разума.

747

Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, с. 190; Ak 2, p. 300.

748

Кант, “Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного”, c.97–98; Ak 2, p. 217.

749

Кант, “Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного”, с. 97; Ak 2, p. 217. См. также с. 108, где он утверждает, что «тонкость чувства» нельзя ставить человеку «в заслугу». Хотя общие правила и могут быть более опасными, но в то же время их в большей степени можно поставить в заслугу, когда они верны.

750

Кант, “Исследование отчетливости принципов естественной теологии и морали”, с. 189; Ak 2, p. 299.

751

Иммануил Кант, “О первом основании различия сторон в пространстве”, в: Кант, Собр. соч. 2, с. 276; Ak 2, p. 383.

752

Ak 10, p. 91.

753

См.: Paul Schwartz, Die Gelehrtenschule Preußens unter dem Oberschulkollegium (1787–1806) und das Abiturientenexamen. Monumenta Germaniae Paedagogica, №.50(1912), p.586f. См. также: Euler and Stiening, ‘“…und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 64.

754

Однако к этому следует добавить жалование помощника библиотекаря, 60 талеров.

755

Davies, Identity or History, p. 20. Дэвис ссылается на Jolowicz, Geschichte der Juden in Königsberg, p.92: Hans Jürgen Krüger, Die Judenschaft in Königsberg in Preußen 1700–1802 (Marburg, 1966).

756

“Кант – Тифтрунку”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 574; Ak 12, p. 208.

757

Иммануил Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 2, с. 285; Ak 2, p. 392.

758

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 285; Ak 2, p. 393.

759

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 285; Ak 2, p. 392.

760

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 288; Ak 2, p. 395.

761

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 289; Ak 2, p. 394.

762

От этой капли догматизма Кант позже отказался, но это другая история.

763

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 309; Ak 2, p. 393.

764

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 312; Ak 2, p. 412.

765

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

766

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

767

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 289; Ak 2, p. 396.

768

Я пользуюсь A576=B604, чтобы конкретизировать это понятие.

769

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 290; Ak 2, p. 396.

770

Кант, кажется, читал самого Платона. Но, как указал мне Майкл Гилл, многое из этого можно найти в работах так называемых кембриджских платоников. Хорошим примером является Кедворт. Кант, вероятно, знал их работы тоже. См.: Ralph Cudworth, A Treatise Concerning Eternal and Immutable Morality, with A Treatise of Freewill, ed. Sarah Hutton (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

771

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 290; Ak 2, p. 396.

772

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 320; Ak 2, p. 419.

773

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 310; Ak 2, p. 411.

774

Reinhard Brandt, “Materialien zur Entstehung der Kritik der reinen Vernunft (John Locke und Johann Schultz),” in Beiträge zur Kritik der reinen Vernunft, 1781–1981, ed. Ingeborg Heidemann and Wolfgang Ritzel (Berlin: de Gruyter, 1981), p. 37–68, p. 66. Существует английский перевод рецензии в Johann Schultz, Exposition of Kant’s Critique of Pure Reason, tr. James C. Morrison (Ottawa: University of Ottawa Press, 1995).

775

Ak 10, p. 133.

776

Ak 10, p. 134; Кант считал, что Ламберт привел, по сути, то же самое возражение. Еще одно возражение он отклонил как недоразумение.

777

Ak 10, p. 112.

778

“Переписка Иммануила Канта и Моисея Мендельсона”, Кантовский сборник 1 (27), 2008, с. 19; Ak 10, p. 113–114.

779

Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с. 293; Ak 2, p. 399.

780

“Переписка Иммануила Канта и Моисея Мендельсона”, с. 20 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 10, p. 115.

781

“Переписка Иммануила Канта и Моисея Мендельсона”, с. 20 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 10, p. 115Е

782

Ak 10, p. 110.

783

Ламберт не просто утверждал это, но и пытался доказать в оставшейся части письма. Анализ его аргументов завел бы нас слишком далеко, но они произвели на Канта впечатление и заставили его еще больше задуматься над проблемами, которые он решал в диссертации.

784

Ak 10, p. 132.

785

Ламберт рассмотрел работу Герца в Allgemeine deutsche Bibliothek 20 (1773), p. 227, и охарактеризовал ее как дальнейшее развитие комментариев, сделанных на защите кантовской диссертации, которые не слишком отходили от Канта.

786

Markus Herz, Betrachtungen aus der spekulativen Weltweisheit, ed. Elfried Conrad, Heinrich P. Delfosse, and Birgit Nehren (Hamburg: Meiner Verlag, 1990), p. 64.

787

Herz, Betrachtungen, p. 64.

788

Herz, Betrachtungen, p. 64F. Он продолжает: «Без сомнения, вы будете возражать против точки зрения, которую я здесь выражаю, приводя случай, в котором причина предшествует следствию согласно порядку природы, но в котором, в соответствии с существованием, оба являются одновременными, такой как огонь и свет. Здесь первое содержит причину второго, но все же не может существовать без последнего. Однако, как бы бесспорно это ни было доказано чистым разумом, при более точном наблюдении за тем, как мы представляем себе огонь и свет, вы обнаружите, что всякий раз, когда мы думаем об огне и свете, мы думаем о них не как о причине и следствии, а как об определениях, которые постоянно сосуществуют в общем предмете. Как только мы называем одно из них причиной другого, мы неявно предполагаем, что был какой-то момент, когда одно существовало без другого. Для нас совершенно невозможно мыслить действенную причину, не представляя ее себе как имеющую отношение, так сказать, к производству следствия. Это то, что заставляет нас приписать причине момент, в который она кажется еще только начинающей свое действие».

789

Издатель собрания сочинений Гамана посчитал, что это была работа Гамана и, соответственно, включил ее в издание. См.: Johann Georg Hamann, Sämtliche Werke, ed. Josef Nadler (Wien, 1949–1953), IV, p. 364–370.

790

См.: Rudolf Unger, Hamann und die Aufklärung. Studien zur Vorgeschichte des romantischen Geistes im 18. Jahrhundert, 2nd ed. (Halle, 1925), II, p.932. См. также: Charles W. Swain, “Hamann and the Philosophy of David Hume,” Journal of the History of Philosophy 5 (1967), p. 343-351.

791

Давид Юм, “Трактат о человеческой природе”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 1 (Москва: Мысль, 1996), с. 308–318.

792

Юм, “Трактат о человеческой природе”, с. 316. См. также: O. Bayer, “Hamann’s Metakritik im ersten Entwurf,” Kant-Studien 81(1990), p. 435–453. Байер отмечает изменение «в Англии» на «в нашей стране», но не недостающий последний абзац. Поэтому любой, кто не очень хорошо знал трактат Юма – а в Германии XVIII века знавших его нашлось бы не так много, – безусловно, имел основания предполагать, что автором был Гаман. Не так просто оправдать то, что некоторые издатели работ Гамана совершают ту же ошибку. Самая вопиющая ошибка, вероятно, принадлежит изданию Stefan Majetschak, Vom Magus im Norden und der Verwegenheit des Geistes. Ein Hamann Brevier (Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1988), которое содержит первую часть перевода в качестве оригинального текста Гамана, хотя прошло уже достаточно много времени с тех пор, как все узнали, что эта не его работа.

793

42. Юм, “Трактат о человеческой природе”, с. 310. Если «антиномию» мы определим как противоречие между основными принципами человеческого разума, то этот отрывок действительно содержит антиномию. Дополнительно об этом см.: Manfred Kuehn, “Kant’s Conception of Hume’s Problem,” Journal of the History of Philosophy 21 (1983), p. 175–193; Manfred Kuehn, “Hume’s Antinomies,” Hume Studies 9 (April 9, 1983), p. 25–45; а также Manfred Kuehn, “Kant’s Transcendental Deduction: A Limited Defense of Hume,” in New Essays on Kant, ed. Bernard den Ouden (New York/Bern: Peter Lang Publishing, 1988), p. 47–72; Manfred Kuehn, “Reid’s Contribution to Hume’s Problem,” in The Science of Man in the Scottish Enlightenment: Hume, Reid, and their Contemporaries, ed. Peter Jones (Edinburgh: University of Edinburgh Press, 1989), p. 124–148. Статья «Кантовская концепция проблемы Юма» вызвала некоторые споры – особенно в Германии. Большая часть полемики связана с тем, что Лотар Креймендаль и Гюнтер Гавлик инкорпорировали мое изложение в свою книгу: Lothar Kreimendahl and Günter Gawlick, Hume in der deutschen Aufklärung: Umrisse einer Rezeptionsgeschichte (Stuttgart: frommann-holzboog, 1987). Соглашаясь с тем, что переведенный отрывок предлагает антиномию и что именно этот отрывок пробудил Канта, Гавлик и Креймендаль критиковали тот факт, что я датирую пробуждение Канта 1771 годом, и предложили несколько иное толкование того, почему антиномии Юма были так важны для Канта. В частности, они утверждали, что Кант прочитал «Ночные мысли» Юма двумя годами ранее, то есть в 1769 году, и что антиномии Юма побудили его сформулировать окончательную версию собственного учения об антиномиях. Креймендаль развил эту точку зрения далее в работе: Lothar Kreimendahl, Kant – Der Durchbruch von 1769 (Köln: Dinner, 1991). Несколько критиков работы Гавлика и Креймендаля также сочли необходимым раскритиковать и мою позицию (и большинство из них атаковали ее, как если бы она была по существу той же, что и у этих авторов). См.: Rudolf Lüthe, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung в Philosophischer Literaturanzeiger 40 (1987), p. 209–212; Lewis White Beck, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung in Eighteenth-Century Studies 21(1988), p. 405–408; Wolfgang Carl, review of G. Gawlick and L. Kreimendahl, Hume in der deutschen Aufklärung in Philosophische Rundschau 35 (1988), p. 207–214, p. 211; Wolfgang Carl, Der schweigende Kant. Die Entwürfe zu einer Deduktion der Kategorien vor 1781, Abhandlungen Akademie Göttingen 182 (Göttin-gen/Zürich: Vandenhoek & Ruprecht, 1989), p. 50, 150, 156; Reinhard Brandt, review of L. Kriemendahl, Der Durchbruch von 1769 in Kant-Studien 83 (1992), p. 100–111. Моя позиция правильно разведена с позицией Гавлика и Креймендаля в единственной работе: Lorne Falkenstein, “The Great Light of 1769 – A Humeian Awakening? Comments on Lothar Kreimendahl’s Account of Hume’s Influence on Kant,” Archiv für Geschichte der Philosophie 77 (1995), p. 63–79. Как совершенно верно указывает Лорн Фалкенстин, Креймендаль и Гавлик утверждают, что Кант в результате перевода Гаманом Юма открыл антиномию чистого разума точно в том виде, как она есть в первой «Критике». Я никогда этого не утверждал. На самом деле, я полагаю, что Кант не мог открыть антиномию чистого разума в 1770 году просто потому, что у него не было ясного представления о разуме в противоположность рассудку. Я пытался лишь показать, заимствуя понятие из биологии, что филогенетически антиномия как специфическая часть системы Канта развилась из проблемы, которая сначала была совершенно недифференцированной, состоящей как из того, что позже стало проблемой трансцендентальной дедукции, так и из того, что стало проблемой трансцендентальной аналитики. В этой изначальной проблеме представлены частичные истоки критической проблемы, на которую Кант пытается ответить в первой «Критике».

794

Остраненный (нем.). – Прим. пер.

795

Ak 19, p. 116, 118f, см. также p. 133.

796

Ak 19, p. ii6f.

797

Ak 19, p. 103.

798

Ak 19, p. 117.

799

Ak 19, p. 117.

800

Хотя это также напоминает различие Хатчесона между оправдывающими и захватывающими причинами.

801

Ak 19, p. 119.

802

Ak 19, p.119. См. также p.120: «Высшие принципы морального суждения рациональны, но это лишь формальные принципы. Они не определяют никакой цели, но лишь моральную форму всякой цели…»

803

Ak 19, p. 122.

804

Ak 19, p. 12о.

805

Ak 19, p. 108.

806

Ak 19, p. 110

807

Иммануил Кант, “Критика практического разума”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 552;

Ak 5, p. 152. См. также с. 207–215 данной книги.

808

В нескольких письмах он жаловался на здоровье. См., напр., Ak 10, p. 83, 95, 99.

809

Ak 10, p. 95.

810

Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 57П.

811

Stark, “Introduction,” in Immanuel Kant, Gesammelte Schriften, издание Королевской Прусской академии наук, Part IV: Kants Vorlesungen, vol.25, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark (Berlin: Walter de Gruyter & Co., 1997), 25.1, p. ci f. Предположение Форлендера, что Кант сделал это, чтобы выгадать время для письма поутру, неверно; Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 199.

812

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 337. Он преподавал этот предмет также в 1775, 1777–1778, 1779-178° и 1781–1782 годах. Обычно он вел его с восьми до девяти утра, но несколько раз с десяти до одиннадцати утра и с трех до четырех пополудни.

813

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 236, 239. См. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 199; Stark, Nachforschungen, p. 321.

814

Stark, “Einleitung,” Ak 25.1, p. c.

815

“Кант – Герцу”, в: Иммануил Кант, Собр. соч.. 8, с. 496; Ak 10, p. 145.

816

Ak 10, p.242. Учитывая популярность лекций Канта по антропологии, возможно, несколько удивительно, что он опубликовал книгу на основании этих лекций только в 1798 году, в самом конце своей академической карьеры, и что множество записей, сделанных студентами, редко становились доступны. За исключением публикации Фридрихом Христианом Штарком в 1831 году записи лекций Канта и основанной на них книги, дающей советы о том, как познать человека и мир, произошло не так много. Том 15 (1913) академического издания, где содержатся размышления Канта по антропологическим предметам, представлял собой еще один шаг к лучшему знакомству с антропологическими взглядами Канта, но публикации различных записей лекций Канта по антропологии пришлось ждать до 1997 года. Теперь они доступны в 25-м томе академического издания.

817

Werner Stark, Nachforschungen zu Briefen und Handschriften Immanuel Kants (Berlin: Akademie Verlag, 1993), p. 326. См. также: Jachmann, Kant, p. 126, и Rink, Ansichten, p. 33.

818

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 22of.

819

Группа академических граждан была гораздо многочисленнее, чем группа студентов и преподавателей. См. сноску 10 на с. 94 данной книги. Декан являлся временным членом сената. Как один из четырех старших профессоров, Кант стал постоянным членом сената в 1780 году.

820

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 44; Euler, “Kants Amtsgeschäfte,” p. 75. Кант был деканом в летнем семестре 1776 года, зимних семестрах 1779/80, 1782/83, 1785/86, 1787/88 годов, летнем семестре 1791 года и зимнем семестре 1794/95 годов.

821

Reicke, Kantiana, p. 19 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 132f). См. также: Euler and Dietzsch, “Prüfungspraxis und Universitätsreform in Königsberg,” p. 99–101. Эйлер и Дитцш показывают, что на самом деле не все могли сдать у Канта экзамен.

822

Jachmann, Kant, p.146 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 221f). Это было в 1783 году. Однако Яхман противоречит остальным. Он говорит, что у Канта была репутация строгого экзаменатора. Возможно, во второй раз Кант был строже.

823

Сначала он преподавал в школе в Лёбенихте, а позже стал заместителем директора в Альтштадтской гимназии, поскольку ему больше не разрешалось преподавать в университете (по меньшей мере отчасти из-за Канта; он, должно быть, бранил Канта на каждом углу). Интересно также, что директор был не одинок в своих страхах. «Инспектор школы с ним соглашался», и он взял на себя эту задачу. Этот эпизод сам по себе объясняет, почему Яхман считал Канта «строгим».

824

О Базедове см. с. 316–317 данной книги. См.: Stark, Nachforschungen, p. 327Е

825

Он вышел в Кёнигсберге в 1780 году.

826

Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 227.

827

В неопубликованной рукописи по антропологии (Dohna) Кант указывает, что «проблема Базедова состояла в том, что он пил слишком много малаги [вина]».

828

Jakob Michael Reinhold Lenz, Werke und Briefe in drei Bänden, ed. Sigrid Damm (München/Wien: Hanser Verlag, 1987), III, p.8ßf. Стихотворение целиком состоит из двенадцати строф.

829

Lenz, Werke und Briefe, II, p. 499. Также он утверждал, что вера – это complementum moralitatis, как и Кант (p. 513).

830

«Дополнение нравственности» (лат.). – Прим. ред.

831

Конечно, не вся теория Ленца – это Кант. Ленц считал, что совершенство и счастье (в соответствии с совершенством) являются двумя столпами моральной философии. Статья была написана в Страсбурге, вскоре после того, как Ленц покинул Кёнигсберг.

832

Voigt, Kraus, p. 21.

833

См.: Kurt Röttgers, “Christian Jakob Kraus (1753–1807),” Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg 29 (1994), p. 125–135, p. 128.

834

Voigt, Kraus, p. 26f.

835

Hamann, Briefwechsel, III, p. 205.

836

Hamann, Briefwechsel, III, p. 242.

837

Hamann, Briefwechsel, III, p. 260.

838

Hamann, Briefwechsel, III, p. 261.

839

Ak 10, p. 248.

840

Voigt, Kraus, p. 87; Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 200.

841

Ludwig von Baczko, Geschichte meines Lebens, I (Königsberg: Unzer, 1824), p. 187F (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 118f).

842

Ak 10, p. 241. (Письмо обращено к Маркусу Герцу. – Прим. ред.)

843

Ak 10, p. 242. Краус позже сказал, что он «читал лекции только для лучших умов в аудитории» (Voigt, Kraus, p. 401). Кант придерживался несколько другого подхода. См. с. 486 данной книги.

844

Ak 10, p. 242.

845

Ak 10, p. 242.

846

Baczko, Geschichte meines Lebens, I, p. 22of. См. также: Thomas Studer, “Ludwig von Baczko. Schriftsteller in Königsberg um 1800,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Kohnen, p. 399–424, см. особенно p. 413. Штудер цитирует другой пассаж, в котором Бачко объясняет, что совет Канта был по крайней мере отчасти результатом другого случая, более частного характера. А именно, Кант, живший в доме Кантера, заметил, что Бачко берет книги о путешествиях и читает их, и потому посоветовал ему изучать географию и антропологию. Эти рассказы вполне могут быть истинными одновременно.

847

Baczko, Geschichte meines Lebens, II, p. 222–223 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 120f).

848

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 210.

849

Baczko, Geschichte meines Lebens, II, p.13f (нет в книге Malter, Kant in Rede und Gespräch).

850

Adolf Porschmann, “Die ersten Kantianer in England,” in Studien zur Geschichte des Preussenlandes, ed. Ernst Bahr (Marburg: N. G. Elwert Verlag, 1963), p. 470–482.

851

См.: A. F. M. Willich, The Elements of the Critical Philosophy (1798; reprint New York: Garland, 1977).

852

Соломон Маймон, Автобиография (Москва: Книжники, 2016), с. 165–166.

853

См. с. 488–489 данной книги.

854

Stark, “Hinweise zu Kants Kollegen vor 1770.”

855

Stark, “Kant als akademischer Lehrer,” p. 67.

856

Rink, Ansichten, p. 431.

857

Ak 10, p. 231.

858

Ak 10, p. 236.

859

Ak 10, p. 236.

860

Ak 10, p. 244 (письмо от 24 ноября 1778 года).

861

Ak 10, p. 254.

862

Форлендер, следуя примеру многих предшественников, утверждал, что Кант был близок только к Иоганну Шульцу и к Краусу (Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 318). Это очевидно неверно, как, надеюсь, я показал (я в какой-то степени опирался на работу: Stark, “Kants Kollegen”).

863

Altmann, Mendelssohn, p. 309.

864

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 260.

865

См.: Kant, Latin Writings, ed. Beck, p. 161–183. Есть свидетельства, что Кант, который в течение того семестра был деканом, оказал некоторое влияние на это назначение. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 83.

866

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 199.

867

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 206.

868

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 261.

869

См.: Kant, Latin Writings, ed. Beck, p.179. Кант прямо обращается к Краусу на публичной защите: «Я обращаюсь, наконец, к Вам, уважаемый ответчик, которого я давно причисляю к своим лучшим ученикам. Одаренный природой превосходными дарами интеллекта, Вы обладаете богатыми познаниями» и т. д.

870

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 34. Краус, цит. по: Reicke, Kantiana, p. 60 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 121).

871

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.i46f. Бернулли продолжает описывать, как Кант сначала привел его в дворцовую библиотеку, а затем в музей.

872

См.: K. Hagen, “Gedächtnisrede auf B. William Motherby,” Neue preußische Provincial-Blätter 3 (1847), p. i3if.

873

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 364 (в 1786 году).

874

Reusch, “Historische Erinnerungen,” p. 365.

875

Reusch, “Historische Erinnerungen,” p. 297.

876

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 106; Ak 10, p. 231.

877

Borowski, Leben, p. 76F. См. также: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 98. В письме от 24 ноября 1777 года Гаман говорит о собственном петухе, «который никогда не кукарекал и который соответственно не принадлежит к расе тех громкоголосых (Schreihälse), кого не любит наш профессор Кант» (Hamann, Briefwechsel, III, p. 387).

878

Voigt, Kraus, p. 146. О переезде см.: Hamann, Briefwechsel, V, p. 222; Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 99. Но Арсений Гулыга (Гулыга, Кант, с. 95), а также Форлендер считают, что Кант переехал уже в 1775 году.

879

Voigt, Kraus, p. 121.

880

Borowski, Leben, p. 74.

881

Borowski, Leben, p. 74.

882

Karl Rosenkranz, Politische Briefe und Aufsätze, 1848–1856, ed. Paul Herre (Leipzig, 1919), p. 140. Я цитирую по Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 107. См.: Czygan, “Wasi-anskis Handexemplar,” p. 118.

883

Stark, “Wo lehrte Kant?”, p.107. Штарк указывает, что Гиппелю приносили еду из этого заведения домой.

884

Borowski, Leben, p. 74.

885

Borowski, Leben, p. 71.

886

Christian Wilhelm Dohm, Über die bürgerliche Verbesserung der Juden (Berlin, 1781). Цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 219.

887

Mittenzwei, Preussen nach dem Siebenjährigen Krieg, p. 135–147. «Раздел Польши» относится к трем территориальным разделениям Польши (1772, 1793, 1795). Он был инициирован Пруссией, Россией и Австрией. Территория Польши постепенно сокращалась до тех пор, пока после 1795 года государство Польша не прекратило свое существование.

888

См.: Stark, “Wo lehrte Kant?”, p. 100. Но было бы ошибкой думать, что Кант затаил обиду. В конце его жизни жена Лампе и ее дочь помогали Лампе в его обязанностях. Они убирали дом Канта и занимались другими делами.

889

См.: Manfred Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, 1768–1800: A Contribution to the History of Critical Philosophy, with a Preface by Lewis White Beck (Kingston/ Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1987), p. 154–156. Хорошее англоязычное обсуждение взглядов Гердера см. в: Robert E. Norton, Herder’s Aesthetics and the European Enlightenment (Ithaca and London: Cornell University Press, 1991).

890

“Переписка Иммануила Канта и Иоганна Георга Гамана”, Кантовский сборник 1 (31), 2010, с. 91; Hamann, Briefwechsel, III, p. 82.

891

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 132.

892

Ak 10, p. 177f.

893

Paul Konschel, Hamanns Gegner, der Kryptokatholik D. Johann August Starck, Oberhofprediger und Generalsuperintendent von Ostpreußen (Königsberg, 1912), p. 14E Форлендер, к слову, даже не упоминает имени Штарка. Насколько важным этот человек был для всей Германии, можно увидеть из книги: Epstein, The Genesis of German Conservatism, особенно p. 506–517.

894

Starck, “Heathen Importations into Christendom,” p.70, цит. по: Konschel, Der Kryptokatholik Starck, p. 24. Если это звучит по-кантовски, то это не случайно. Учение Штарка – такой же плод Просвещения, как и учение Канта.

895

Hamann, Konxompax (1779), Hierophantische Briefe. Релевантен в этом отношении и текст Гамана Des Ritters von Rosencreutz letzte Willensmeynung über den göttlichen und menschlichen Ursprung der Sprache (1772). См.: Joseph Kohnen, “Konxompax und die Kreuz– und Querzüge des Ritters A bis Z,” in Königsberg. Beiträge zu einem besonderen Kapitel der deutschen Geistesgeschichte, ed. Kohnen, p. 308–320. Хотя сочинения Гамана против Штарка появились лишь гораздо позже, их истоки восходят к этому времени.

896

Hamann, Briefwechsel, III, p. 84.

897

Цит. по: В. Х. Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 95–96. Hamann, Briefwechsel, III, p. 86f.

898

Hamann, Konxompax, in Sämtliche Werke III, p. 215–228, p. 225.

899

Имеется в виду произведение Гиппеля «Крестовые и поперечные походы рыцаря А до Я» (Kreuz– und Querzüge des Ritters A. bis Z., 1793–1794). – Прим. ред.

900

См. с. 461 данной книги.

901

См.: Hamann, Briefwechsel, III, p.193, 218, 220; см. также: Archenholz, Bürger und Patrizier, p. 316f.

902

Hamann, Briefwechsel, III, p. 260.

903

Таково было и мнение Канта. См. с. 66–69 данной книги.

904

Johann Georg Schlosser, “Zweites Schreiben über die Philanthropinen,” Ephemeri-den der Menschheit I (1776), p. 38–39. Цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 79.

905

“Neues Schulreglement für die Universität Breslau, July 26, 1800,” цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 560.

906

Ak 10, Р. 191–193.

907

Ak 2, p. 445-452.

908

Ak 2, p. 452.

909

Ak 10, p. 2i7f.

910

159. Ak 2, p. 449.

911

Биографию Мендельсона см. особенно в работе: Altmann, Mendelssohn. См. также: Altmann, Moses Mendelssohns Frühschriften zur Metaphysik (Tübingen, 1969). Годы жизни Мендельсона: 1729–1786. Хотя он и не родился в Берлине, большую часть своей жизни он прожил там. Будучи относительно скромного происхождения, он стал самым видным членом еврейской общины в этом городе. Он был одним из ближайших друзей Готхольда Эфраима Лессинга, который изобразил его в одной из своих пьес как «Натана мудрого». Выступая за культурную ассимиляцию еврейской общины в немецкое общество, он прославился как «еврейский Сократ» своими философскими размышлениями. На него нередко нападали христиане-фундаменталисты, требуя от него объяснения, почему – учитывая его просвещенные убеждения – он до сих пор не обратился в христианство. Он превосходно защищал свою позицию. Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799), который встал на его защиту и сатирически атаковал фундаменталистов, подытожил их страхи, сказав: «Еврея, являющегося честным человеком, рассматривать как человеческое существо и даже, быть может, предпочесть христианину? Сама мысль об этом заставляет содрогнуться». Многие просвещенные немцы считали Мендельсона образцом просвещенной личности. Он не только был важен благодаря своей философии, но и стал иконой их самых глубоких убеждений.

912

Ak 10, P. 211.

913

Иммануил Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 12; Ak 4, p. 260f.

914

“Кант – Ламберту”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 483; Ak 10, p. gôf.

915

Ak 10, p. 122.

916

“Кант – Герцу”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 485; Ak 10, p. 123.

917

“Кант – Герцу”, с. 490; Ak 10, p. 132. Ср.: «Гёттингенский рецензент останавливается на отдельных практических выводах системы, которые сами по себе случайны и в отношении которых с тех пор кое-что само изменилось, причем главная цель от этого только еще больше выиграла» (“Кант – Герцу”, с. 491; Ak ю, p. 1зз).

918

“Кант – Герцу”, с. 495; Ak 10, p. 144.

919

“Кант – Герцу”, с. 503; Ak 10, p. 199.

920

Ak 10, p. 213.

921

Ak 10, p. 231–232.

922

Ak 10, p. 241.

923

Ak 10, p. 241.

924

Ak 10, p. 266.

925

Ak 10, p. 338-339.

926

Более систематическое обсуждение тем, связанных с этим утверждением, см. в книге: Heiner F. Klemme, Kants Philosophie des Subjekts. Systematische und entwicklungsgeschichtliche Untersuchungen zum Verhältnis von Selbstbewußtsein und Selbsterkenntnis (Hamburg: Meiner Verlag, 1996).

927

История, конечно, не так проста, как предполагается в этом утверждении. В то время как в диссертации Кант просто говорит о противопоставлении «рационального» и «чувственного», в 1781 году он различает две «рациональные» способности, а именно «рассудок» и «разум». Разделение этих двух способностей – важная часть истории.

928

Ak 18, p. 69 (курсив мой. – М. К.).

929

Die philosophischen Hauptvorlesungen Immanuel Kants, ed. Arnold Kowalewski (Hildesheim: Olms, 1965), p. 505 (Ak 24.2 [Logik Dohna-Wundlacken], p. 783!). Студента впечатлило это признание, и он поставил отметку «NB. Это произошло на репетиториуме в субботу, сам курс завершился уже в пятницу».

930

Наиболее решающее изменение, кажется, произошло до февраля 1772 года. То, что Кант называет «решающим» в письме Герцу, – ровно то, что самым радикальным образом отличает инаугурационную диссертацию от первой «Критики», а именно упор на необходимой взаимозависимости рационального познания и чувственного созерцания. То важнейшее правило, что мы должны «всячески остерегаться того, чтобы принципы чувственного познания выходили за свои пределы и касались рассудочных [познаний]» (Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с.310) – правило, которое Кант утверждал в 1770 году, – было радикально переформулировано в результате его размышлений в течение 1770-х годов. В конце концов он преобразовал это правило в два принципа. Первый он назвал «принципом Юма»: предписание считать, что знание ограничено опытом. Второй – это принцип границы, или утверждение, что опыт не исчерпывает реальности. «Существенный смысл», о котором говорит Кант в письме Герцу, включает оба этих принципа. Это то, что определяет существо позиции, представленной в первой «Критике». См. с. 349–368 данной книги.

931

Ak 12, p. 361 (курсив мой. – М. К.).

932

См. об этом: Hamilton Beck, The Elusive ‘I’ in the Novel: Hippel, Sterne, Diderot, and Kant (Bern and New York: Peter Lang, 1987), p. 99–126; Hamilton Beck, “Kant and the Novel: A Study of the Examination Scene in Hippel’s ‘Lebensläufe nach aufsteigender Linie,’” Kant-Studien 74 (1983), p. 271E См. также: Anke Lindemann-Stark, “Kants Vorlesungen zur Anthropologie in Hippels Lebensläufen" (Magisterarbeit Marburg, 1990); Anke Lindemann-Stark, “Leben und Lebensläufe des Theodor Gottlieb von Hippel” (Dissertation, Phillips Universität Marburg, 1998).

933

См.: Hippel, Sämtliche Werke, II, p. 148–167. Ср.: Beck, “Kant and the Novel,” p. 287. Эта сцена также интересна с точки зрения философии Канта.

934

Уильям Джеймс, Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы (Москва: Академический проект, 2017), с.131, 155. Ср.: также: Erik H. Erikson, Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History (New York: Norton, 1962), p. 41f; Эрик Эриксон, Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование (Москва: Медиум, 1996), с. 80 и далее.

935

Hamann, Briefwechsel, V, p. 36.

936

Ak 10, p. 212f.

937

Первое братья Бёме утверждали в Das Andere der Vernunft; последнее утверждала Шелл в The Embodiment of Reason.

938

Иммануил Кант, Спор факультетов (Калининград: Издательство КГУ, 2002), с. 264; Ak 7, p. 115.

939

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 196.

940

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 210. 6 октября он просил Харткноха дать ему экземпляр кантовской «Критики», если он станет ее издателем. К концу месяца было точно известно, что издателем будет Харткнох (Hamann, Briefwechsel, IV, p. 226, 230, 232).

941

Кассирер, Жизнь и учение Канта, с. 120; Borowski, Leben, p. 103.

942

Jachmann, Kant, p. 162.

943

Jachmann, Kant, p. 162.

944

Ср.: Vorländer, Kant, II, p. 108.

945

Benno Erdmann, Reflexionen Kants zur kritischen Philosophie. Aus Kants handschriftlichen Aufzeichnungen herausgegeben (Stuttgart and Bad Canstatt: frommann-holz-boog, 1992, 1st ed. Leipzig 1882/1884), p. ß15f (Ak 18, p. 64).

946

Гулыга, Кант, с. 131; Hamann, Briefwechsel, IV, p. 292E

947

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 312; см. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 261f.

948

Краткое изложение содержания «Критики чистого разума», которое я предлагаю, не сможет, конечно, воздать должное этой работе. Оно задумано только как первое введение, и читатель, который хочет лучше разобраться в теме, должен обратиться к одной из многих хороших работ, доступных на английском языке. Ни один человек, которого серьезно интересует «Критика» Канта, не может проигнорировать работы: Henry Allison, Kant’s Transcendental Idealism: An Interpretation and Defense (New Haven and London: Yale University Press, 1986); Paul Guyer, Kant and the Claims of Knowledge (Cambridge: Cambridge University Press, 1987).

949

Точнее, физико-теологический аргумент предполагает космологический аргумент, а космологический аргумент, в свою очередь, предполагает онтологический аргумент. Таким образом, оба аргумента предполагают онтологический аргумент и по этой причине терпят неудачу.

950

Ak 10, p. 270.

951

“Кант – Гарве”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 509; Ak 10, p. 341.

952

“Кант – Мендельсону”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 515; Ak 10, p. 345.

953

“Кант – Мендельсону”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 515; Ak 10, p. 346.

954

Mendelssohn, Morgenstunden (1785).

955

Reinhard Brandt, “Feder und Kant,” Kant-Studien 80(1989), p. 249–264; см. также: Kurt Röttgers, “J. G. H. Feder – Beitrag zu einer Verhinderungsgeschichte eines deutschen Empirismus,” Kant-Studien 75(1984), p. 420–441. См. также: Walther Ch. Zimmerli, “‘Schwere Rüstung’ des Dogmatismus und ‘anwendbare Eklektik’. J. G. H. Feder und die Göttinger Philosophie im ausgehenden 18. Jahrhundert,” Stu-dia Leibnitiana 15 (1983), p. 58–71.

956

Цит. по: И.Г.Гаман, “Метакритика пуризма разума”, Кантовский сборник, 2012, № 4 (42), с. 78–79; Hamann, Metakritik (Werke, ed. Nadler, III, p. 283).

957

Подробное обсуждение отношения Гамана к Канту см. в работе: Heinrich Weber, Hamann und Kant (München, 1904). О важности библиотеки Гамана см.: Immendorfer, Johann Georg Hamann und seine Bücherei.

958

Hamann, Briefwechsel, III, p. 418.

959

См.: Immanuel Kant, Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik die als Wissenschaft wird auftreten können, ed. Rudolf Malter (Stuttgart: Philip Reclam Jun., 1989), p. 200–205 (Beilage 3: “Die Gotha Rezension”).

960

Ak 8, p. 3–4 (см. также: Ak 10, p. 280).

961

См. с. 476–481 данной книги. Позже в том же году (18 апреля) в газете вышла еще одна статья Канта под заголовком «К сведению врачей», где говорилось о переводе Краусом статьи Джона Фозергилля о гриппе, опубликованной в Gentleman’s Magazine в феврале 1776 года (см.: Ak 8, p. 6–8). Эта статья и обстоятельства ее написания интересны в контексте пожизненного увлечения Канта медициной и его отношений с членами медицинского факультета Кёнигсбергского университета.

962

Ak 10, p. 269–270.

963

Ak 10, p. 273.

964

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 319, см. также p. 323, 331.

965

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 336.

966

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 341; см. также p. 344, 350. Дополнительные подробности см.: Ak 4, p. 598f.

967

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 376, 400, 418.

968

Иммаунил Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 4, с. 142; Ak 4, p. 374. Так, второе издание первой «Критики», как и многие учебники и популярные трактаты того времени, содержит «опровержение идеализма», но, в отличие от большинства из них, в нем отсутствует «опровержение скептицизма».

969

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с.142; Ak 4, p.374. Эта позиция близка к его собственной точке зрения в инаугурационной диссертации. Хотя чувственное знание не является «одной лишь видимостью» в инаугурационной диссертации, идеи чистого рассудка и разума (которые в диссертации четко не разграничены) являются единственными подлинными частями метафизики.

970

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 12; Ak 4, p. 260–261.

971

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 8–9; Ak 4, p. 258–259.

972

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 8; Ak 4, p. 257.

973

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 80; Ak 4, p.320.

974

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 93; Ak 4, p. 332.

975

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 126; Ak 4, p. 359_3бо.

976

Давид Юм, “Исследование о человеческом познании”, в: Давид Юм, Сочинения: в 2 т., т. 2 (Москва: Мысль, 1996), с. 10–11.

977

Юм, “Исследование о человеческом познании”, с. 22–23, 38.

978

Юм, “Исследование о человеческом познании”, с. 6, 10.

979

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с.127; Ak 4, p.361. См. также: «при беглом обзоре этого сочинения может показаться, что оно имеет только негативную пользу, заключающуюся в том, что предостерегает нас против попыток выходить за пределы опыта при помощи спекулятивного разума. В этом прежде всего польза нашего сочинения. Поэтому критика, поскольку она ограничивает чувственность, правда, негативна» («Критика чистого разума», Bxxiv).

980

Принцип Юма сегодня, возможно, лучше известен под названием, которое дал ему П.Ф.Стросон: «кантовский принцип значимости (Kant’s principle of significance)». Это, как он говорит, принцип, «которому без проблем симпатизируют эмпирические философы». В своей «приверженности принципу значимости и своем последовательном отвержении трансцендентной метафизики Кант близок к традиции классического эмпиризма, традиции Беркли и Юма». «Принцип значимости Канта» это, согласно Стросону, принцип значения. Канта вовсе не обязательно заботило значение как таковое. См.: P. F. Strawson, The Bounds of Sense: An Essay on Kant’s Critique of Pure Reason (London: Methuen, 1966), p. 16.

981

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 121; Ak 4, p. 356.

982

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 125; Ak 4, p. 356_357.

983

Иммануил Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 96; Ak 8, p. 138–139. Тот же самый момент выражен, хотя и не так ясно, и в «Пролегоменах».

984

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 131–132; Ak 4, p. 365.

985

Ralph C. S. Walker, Kant (London: Routledge & Kegan Paul, 1978), p. vii.

986

Barry Stroud, “Kant and Skepticism,” in The Skeptical Tradition (Berkeley: University of California Press, 1983), p. 413–434, p. 415. См. также: Stroud, The Significance of Philosophical Scepticism (Oxford: The Clarendon Press, 1984), особенно p. 128–169.

987

Stroud, “Kant and Skepticism,” p.419. Страуд смотрит на скептицизм узко, как на форму «скептического идеализма». Соответственно, антискептицизм Канта в действительности оказывается формой антиидеализма (что создает дальнейшие проблемы для позиции Страуда).

988

Ричард Рорти, Философия и зеркало природы (Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1997), с. 5.

989

Рорти, Философия и зеркало природы, с. 85. Для него «скептицизм и главный жанр современной философии имеют симбиотические отношения. Одно живет смертью другого и умирает за счет его жизни».

990

Стросон своей книге «Скептицизм и натурализм», кажется, хочет провести более фундаментальное различие между юмовским и кантовским проектами, чем Рорти: P.F.Strawson, Skepticism and Naturalism: Some Varieties (London: Methuen, 1985).

991

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 30; Ak 4, p. 275.

992

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 9, 12; Ak 4, p. 259, 261.

993

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 11; Ak 4, p. 260.

994

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 15; Ak 4, p. 262.

995

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 126; Ak 4, p. 360.

996

W. H. Walsh, Kant’s Criticism of Metaphysics (Chicago: University of Chicago Press, 1975), P. 1–2.

997

Копия была «неполноценной», потому что Кант, кажется, очень многого из текста Юма не знает. Но это также могло бы быть объяснено тем, что он получал информацию из вторых рук, то есть от Гамана, Грина или Крауса (или, возможно, от всех троих).

998

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 141; Ak 4, p. 373.

999

Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике”, с. 15; Ak 4, p. 263. Введение Бека к «Пролегоменам» все еще остается среди лучшего из того, что было написано об этой работе (см.: Kant, Prolegomena to Any Future Metaphysics, ed. Lewis White Beck (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1950), p. xix).

1000

Немецкое название первой части анонимной работы гласит Versuch einer Anleitung zur Sittenlehre fur alle Menschen ohne Unterschied der Religionen nebst einem Anhange von der Todesstrafe (Berlin, 1783). Вторая часть вышла в том же году, третья часть – в 1790-м. Рецензия Канта вышла в Räsonierendes Bücherverzeichnis 7 (Königsberg, 1783). См.: Иммануил Кант, “Рецензия на книгу И.Шульца ‘Опыт руководства к учению о нравственности’”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 6–11; Ak 8, p. 10–14.

1001

Он написал множество книг на религиозные темы в 1783–1788 годах. Его называли «Шульц – конский хвост», потому что он выступал за отмену париков для пасторов и проповедников (ради здоровья). Он проповедовал, собрав волосы в хвост.

1002

Кант, “Рецензия на книгу И. Шульца”, с. 7; Ak 8, p. 11.

1003

Цит. по: Ritter, Frederick the Great, p. 54.

1004

Кант, “Рецензия на книгу И. Шульца”, с. 10; Ak 8, p. 13.

1005

Кант, “Рецензия на книгу И. Шульца”, с. 10; Ak 8, p. 14.

1006

Hamann, Briefwechsel, V, p. 107.

1007

Hamann, Briefwechsel, V, p. 87.

1008

Письма переведены в книге: Schulz, Exposition, p. 145–162.

1009

Более подробное обсуждение см. в тексте: James C.Morrison, “Introduction,” in Johann Schultz, Exposition of Kant’s Critique, p. xi-xxxi. См.: Ak 10, p. 351f.

1010

Ak 10, p. 367. Гаман следил за этими событиями с большим интересом и сообщал о них друзьям. См.: Hamann, Briefwechsel, V, p. 36, 71, 87, 108, 123, 131, 217, 227.

1011

Ak 10, p. 368–369.

1012

Hamann, Briefwechsel, V, p. 134.

1013

Ak 10, p. 362.

1014

Ak 10, p. 389 г. Immanuel Kant, Briefwechsel, selection and notes by O. Schlöndorf-fer, revised by R. Malter, introduction by R. Malter and J. Kopper, 3rd. ed. (Hamburg: Meiner, 1986), p.932f, 935f. См. также: Walter Kuhrke, Kant’s Wohnhaus. Zeichnerische Wiederherstellung mit näherer Beschreibung, 2nd ed. (Königsberg: Gräfe und Unzer, 1924).

1015

Ak 10, p. 391.

1016

Borowski, Leben, p. 76 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 255).

1017

Borowski, Leben, p. 76 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 254).

1018

Euler, “Kants Amtsgeschäfte,” p. 63.

1019

Euler, “Kant im akademischen Senat,” неопубликованная рукопись; см. также: Euler and Stiening, “‘…und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 57F, 59F.

1020

Hasse, Kant’s Tischgenossen, p. 5f.

1021

Voigt, Kraus, p.199; ср. также: Borowski, Leben, p.83 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 406).

1022

Путтлих, в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 263.

1023

Voigt, Kraus, p. 199. Эта проблема возникала, конечно, не только у Канта. Стены в домах XVIII века нужно было перекрашивать (обычно просто белой штукатуркой) хотя бы раз в год. Кант, по-видимому, делал это не очень регулярно.

1024

Шеффнер в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 320.

1025

Гаман писал 1 июня 1785 года, что Кант проводил «все послеполуденные часы до семи вечера в доме Грина» (Hamann, Briefwechsel, V, p. 448); это подтверждает Краус в Reicke, Kantiana, p. 60: «В последние годы жизни Грина он [Кант] проводил несколько часов пополудни каждый день в его доме, так как тот больше не мог выходить из дома пешком». Яхман говорит: «Кант ходил туда [к Грину] каждый вечер» (Jachmann, Kant, p. 162).

1026

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 396; см. также: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 188.

1027

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 78, 232, 355, 359, 439; V, p. 316, 448.

1028

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 205. План Гамана перевести книгу восходит к этим разговорам.

1029

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 393.

1030

Jachmann, Kant, p. 162.

1031

Rink, Ansichten, p. 45.

1032

Rink, Ansichten, p. 82. Ринк описывает ситуацию после того, как у Канта появился собственный повар. Но распорядок его дня мало отличался от распорядка, что был за два года до того.

1033

Rink, Ansichten, p. 148.

1034

Rink, Ansichten, p. 47.

1035

Путтлих, в Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 263.

1036

Hamann, Briefwechsel, IV, p. ß86f; VI, p. 199; VII, p. 94, 104.

1037

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 386f. См. также: Ak 10, p. 475.

1038

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 199.

1039

См.: Ak 10, p. 463. См. также: Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349; VII, p. 44.

1040

См.: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 211.

1041

См.: Voigt, Kraus, p. 315, 392; Бек назван «воспитанником» и «протеже» (Zögling) Крауса.

1042

Ak 11, p. 442.

1043

См.: D. E. Walford, “Introduction,” in Selected Pre-Critical Writings and Correspondence with Beck, ed. G. B. Kerferd and D. E. Walford, with a contribution by P. G. Lucas (Manchester: Manchester University Press, 1968), p. xxxv.

1044

Hamann, Briefwechsel (September 19–20, 1784): «Кант отправил рукопись „Основоположений“». См. также: Ak 10, p.308, где Кант утверждает, что работа была у печатника за двадцать дней до осеннего триместра.

1045

Так, 31 декабря 1765 года он писал Ламберту, что закончил небольшую работу «Метафизические начала (Anfangsgründe, а не Grundlegung) практической философии», которая вместе с «Метафизическими началами (Anfangsgründe) естественной философии» вскоре должна была выйти в свет. Если бы она появилась, то без сомнения выглядела бы совсем иначе, чем то, что он опубликовал двадцать лет спустя. См.: Ak 10, p. 56. В зимнем семестре 1770/71 года он вновь выразил надежду завершить «чистую моральную философию, в которой не встречались бы никакие эмпирические принципы». Проблемы, которыми он занимался бы в этой работе, несомненно, были бы гораздо ближе к «Основоположениям», но все равно рассматривались бы иначе. См.: Ak 10, p. 97. См. также с. 196–199 и 283–286 данной книги.

1046

Ak 10, p. 279.

1047

“Кант – Мендельсону”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 515; Ak 10, p. 346–347: «Этой зимой я завершу если не полностью, то хотя бы в основном первую часть моей морали. Эта работа может обладать большей популярностью…» (письмо от 16 августа 1783 года).

1048

“Кант – Мендельсону”, с. 515; Ak 10, p. 346.

1049

Philosophische Anmerkungen und Abhandlungen zu Ciceros Büchern von den Pflichten. Это был перевод или переложение «Об обязанностях» Цицерона.

1050

См.: Klemme, Die Schule Immanuel Kants, p. 76–78; см. также с. 75–76 данной книги.

1051

Ak 9, p. 47. См. также: Johan van der Zande, “In the Image of Cicero: German Philosophy between Wolff and Kant,” Journal of the History of Ideas 56 (1995), p. 419-442.

1052

Hamann, Briefwechsel, V, p. 129Е Он также сообщал: «но название еще не сформулировано», а затем – что Кант хотел послать что-то «О красоте» в Berlinische Monatsschrift. См. также письмо Гамана Харткноху от 14 марта 1784 года (Hamann, Briefwechsel, V, p. 131).

1053

Hamann, Briefwechsel, V, p. 134, 141.

1054

Некоторые исследователи утверждали, что «Цицерон» Гарве был действительно важен для Канта в решении фундаментальных вопросов. Самую подробную аргументацию на этот счет можно найти в книге: Carlos Melches Gibert, Der Einfluss Christian Garoe’s Übersetzung Ciceros “De Officiis” auf Kants “Grundlegung zur Metaphysik der Sitten” (Regensburg: S. RödererVerlag, 1994).

1055

См. статью Gregory DesJardins, “Terms of De Officiis in Hume and Kant,” Journal of the History of Ideas 28(1967), p. 237–242, которая следует работе Klaus Reich, Kant und die Ethik der Griechen (Tübingen: J. C. B. Mohr [Paul Siebeck], 1935); англ. пер.: “Kant and Greek Ethics,” trans. W. H. Walsh, Mind 48 (1939). Критику Райха см. в статье Pierre Laberge, “Du passage de la Philosophie Moral Populaire à la Métaphysique des Moers,” Kant-Studien 71 (1980), p. 416–444.

1056

Цицерон, “Об обязанностях”, в: Цицерон, О старости. О дружбе. Об обязанностях (Москва: Наука, 1974), с. 61.

1057

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 61.

1058

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 62.

1059

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 97. (В английском переводе Цицерона, который использует Кюн, речь идет о “what is honorable”, то есть о том, что благородно или честно, или находится в согласии с честью (honor), в отличие от цитируемого русского перевода, где речь идет о «нравственной красоте». Тем самым обсуждение нравственности у Цицерона связывается Кюном с критикой чести (Ehre) у Канта (см. ниже). – Прим. ред.)

1060

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 63.

1061

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 71.

1062

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 99.

1063

Цицерон, “Об обязанностях”, с. 86.

1064

Christian Garve, Eigene Betrachtungen über die allgemeinen Grundsätze der Sittenlehre. Ein Anhang zu der Übersicht der verschiedenen Moralsysteme (Breslau, 1798), p. 265. Работа Гарве Übersicht der vornehmsten Principien der Sittenlehre von dem Zeitalter des Aristoteles an bis auf unsre Zeiten (Breslau, 1798) содержала также подробное (и интересное) обсуждение кантовской «системы» (p.183–318). Книга была посвящена Канту. Краус назвал ее «лучшим изложением кантовской системы с точки зрения здравого смысла» (цит. по: Reicke, Kantiana, p. 53).

1065

См. главу 1 данной книги, с. 43–49.

1066

Wasianski, Kant, p. 245.

1067

Ak 6, p. 236, 464.

1068

Иммануил Кант, “Основоположения метафизики нравов”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 4, с. 156.

1069

Кажется, он более позитивно настроен по отношению к чести в лекциях по антропологии, утверждая, что «более тонкая или хорошо понятая честь, или же верное понятие чести, может быть лучшим аналогом хорошего характера, пусть даже сама по себе честь и не является таковым» (Ak 25.2, p.1174). Но это не более чем смещение акцента. Кант по-прежнему считает, что любое поведение, основанное только на чести и потому заботящееся о видимости, а не о реальности, не несет в себе истинной моральной ценности. И хотя это может быть поведение в соответствии с долгом, моральной ценности оно не имеет.

1070

Frederick, Anti-Machiavel. Цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p.342.

1071

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 164.

1072

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 171. То, что понятие долга все должны понимать именно так, является также центральным утверждением «Основоположений».

1073

Hamann, Briefwechsel, V, p. 147.

1074

Hamann, Briefwechsel, V, p. 176, 182; см. также p. 189, где Гаман предсказывает, что вскоре работу уже отправят печатнику.

1075

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 153–246; Ak 4, p. 387–463. В данном обзоре этой работы я сосредоточусь на ее метафизических аспектах, а не на практических последствиях или применении категорического императива. Проницательное описание последнего см. в особенности в книге: Barbara Herman, The Practice of Moral Judgment (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993). Сборник некоторых наиболее важных недавних статей на эту тему: Paul Guyer (ed.), Kant’s Groundwork of the Metaphysics of Morals: Critical Essays (Lanham, Md: Rowman & Littlefield, 1998).

1076

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 156–157; Ak 4, p. 389.

1077

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 217; Ak 4, p. 392.

1078

См. с. 207–215 данной книги.

1079

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 165; Ak 4, p. 397.

1080

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 172; Ak 4, p. 402.

1081

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 178; Ak 4, p. 406.

1082

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 184; Ak 4, p. 412.

1083

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 159; Ak 4, p. 390.

1084

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 158; Ak 4, p. 390.

1085

Этот момент чрезвычайно важен, учитывая современную тенденцию (практически всеобщую) считать, что кантовские «Основоположения» касаются повседневных ситуаций обычных моральных агентов.

1086

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 224; Ak 4, p. 420.

1087

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 246; Ak 4, p. 463.

1088

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 195; Ak 4, p. 421. Он также формулирует ее следующим образом: «поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы» (с. 196; p. 421).

1089

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 205; Ak 4, p. 429.

1090

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 210; Ak 4, p. 433. Поскольку Кант четко не выделяет третью версию, по поводу ее можно спорить.

1091

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 216; Ak 4, p. 438.

1092

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 218; Ak 4, p. 440.

1093

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 225; Ak 4, p. 446.

1094

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 228; Ak 4, p. 448.

1095

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 228; Ak 4, p. 449.

1096

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 228; Ak 4, p. 449. Это описание круга несколько отличается от кантовского, но я не думаю, что оно несовместимо с тем, что он говорит. Проблема в целом сложна, и это краткое резюме не следует воспринимать как попытку ее решить. Хорошее обсуждение проблемы см. в работе Henry E. Allison, “The Reciprocity Thesis,” in Kant’s Theory of Freedom, p. 201–230.

1097

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 231–232; Ak 4, p. 451.

1098

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 201; Ak 4, p. 425.

1099

Hamann, Briefwechsel, V, p. 222; см. также: p. 238 (письмо от 18 октября 1784 года), где Гаман говорит, что «Кант до сих пор усердно работал для Berlinische Monatsschrift».

1100

Иммануил Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с. 11–28; Ak 8, p. 15–31.

1101

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 28; Ak 8, p. 3°.

1102

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 12; Ak 8, P. 17.

1103

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 14; Ak 8, P. 19.

1104

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 17; Ak 8, P. 22.

1105

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 19; Ak 8, P. 23.

1106

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 20; Ak 8, Р. 24.

1107

Кант, “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”, с. 28; Ak 8, p. 31.

1108

Norbert Hinske (ed.), Was ist Aufklärung: Beiträge Aus Der Berlinischen Monatsschrift, 4th ed. (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1981), p.115. Введение и постскриптум Хинске незаменимы для всех, кто хочет лучше понять Канта и тот контекст, в котором он отвечает на этот вопрос. См. также: What Is Enlightenment? Eighteenth-Century Answers and Twentieth-Century Questions, ed. James Schmidt (Berkeley: University of California Press, 1996).

1109

Иммануил Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 37; Ak 8, p. 41–42.

1110

Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 36; Ak 8, p. 41.

1111

Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 36; Ak 8, p. 41.

1112

Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с.29; Ak 8, p.35. Девиз восходит к Горацию, одному из любимых латинских поэтов Канта.

1113

Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 31; Ak 8, p. 36.

1114

В Пруссии не было разделения государства и церкви. Много писали о различии между частным и публичным использованием разума, и Канта часто обвиняли в том, что он реакционер в этом отношении. Но это ошибка; см., напр., Hinske, “Introduction,” in Was Ist Aufklärung; John Christian Laursen, “The Subversive Kant: The Vocabulary of ‘Public’ and ‘Publicity,’” Political Theory 14 (1986), p. 584-603.

1115

Кант, “Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?”, с. 33; Ak 8, p. 39.

1116

Ak 10, p. 393–394.

1117

Hamann, Briefwechsel, V, p. 175. В этом письме, датированном 6 августа 1784 года, Гаман сообщает Гердеру, что начал читать «Идеи» во второй раз, но его прервали, потому что он должен был показать их всем своим друзьям – «Сначала Канту и Фишеру, а затем. Шеффнеру». Он также говорит ему, что их суждение, как и его собственное, не было совершенно положительным. Гердер не пишет со «зрелостью, спокойствием и гуманностью, которых требует такая тема»; но Гаман также говорит, что только от него, Гердера, можно ожидать в конечном счете успеха в этой теме.

1118

Ak 10, p. 396.

1119

Иммануил Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 38; Ak 8, p. 45.

1120

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 46–47; Ak 8, p. 52.

1121

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 45; Ak 8, p. 51.

1122

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 50; Ak 8, p. 55.

1123

Herder, Sämtliche Werke (Cotta, 1830), III, p. 123; см. также: Vorländer, Immanuel Kant, I, p. 316.

1124

Hamann, Briefwechsel, V, p. 347 (письмо от 3 февраля 1785 года).

1125

Иммануил Кант, “О вулканах на Луне”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 69; Ak 8, p. 74.

1126

Ak ю, p. 397.

1127

Hamann, Briefwechsel, V, p. 362–363.

1128

Hamann, Briefwechsel, V, p. 418.

1129

Hamann, Briefwechsel, V, p. 432.

1130

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 51; Ak 8, p. 56.

1131

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 52; Ak 8, p. 57.

1132

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 52-53; Ak 8, p. 57–58.

1133

Ak 10, p. 421, 406–407, 408.

1134

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 55–56; Ak 8, p. 60.

1135

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 56; Ak 8, p. 60.

1136

Кант, “Рецензия на книгу И. Г. Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 58; Ak 8, p. 62.

1137

Кант, “Рецензия на книгу И.Г.Гердера „Идеи к философии истории человечества“”, с. 61; Ak 8, p. 65. Кант защищает тут еще один принцип, который играл центральную роль в статье «Что такое Просвещение?» Он заключается в утверждении, что человеческий род нуждается в воспитании так же, как и человек. Этот принцип присутствует, конечно, не только у Канта. И «Воспитание человеческого рода» Лессинга, и значительная часть педагогики Просвещения опирались на этот принцип.

1138

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 212–213.

1139

См. также: Hamann, Briefwechsel, VI, p. 140.

1140

Иммануил Кант, “Определение понятия человеческой расы”, в: Иммануил Кант, Трактаты. Рецензии. Письма (Калининград: Издательство РГУ им. И. Канта, 2009), с. 177.

1141

Иоганн Готфрид Гердер, Идеи к философии истории человечества (Москва – Санкт-Петербург: Центр гуманитарных инициатив, 2013), с.182 (перевод изменен. – Прим. ред.); Herder, Sämmtliche Werke, ed. Suphan, XIII, p. 258.

1142

Ясно, что эти различия не оправдывают для Канта такой институт, как рабство.

1143

Обсуждение взглядов Гердера и Канта, а также их исторического фона см. в книге Eric Voegelin, The History of the Race Idea: From Ray to Carus, tr. Ruth Hein, ed. Klaus Vondung (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1998).

1144

Иммануил Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 72–88; Ak 8, p. 107–127.

1145

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 72; Ak 8, p. 109.

1146

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 74; Ak 8, p. 110.

1147

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 76–77; Ak 8, p. 112–113.

1148

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 78; Ak 8, p. 114.

1149

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 79; Ak 8, p. 115.

1150

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 85; Ak 8, p. 120.

1151

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 85; Ak 8, p. 120–121.

1152

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 88; Ak 8, p. 123.

1153

Гердер, Идеи к философии истории человечества, с. 238; Herder, Werke, ed. Suphan, XIII, p. 339.

1154

Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, с. 88; Ak 8, p. 123.

1155

Hamann, Briefwechsel, V, p. 290.

1156

Лессинг – Николаи, письмо от 25 августа 1769 года; цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 350.

1157

Hamann, Briefwechsel, V, p. 402.

1158

Ak 10, p. 406.

1159

Ak 10, p. 406.

1160

Иммаунил Кант, “Метафизические начала естествознания”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 253; Ak 4, p. 471.

1161

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 250; Ak 4, p. 468–469.

1162

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 259; Ak 4, p. 476.

1163

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 261; Ak 4, p. 478.

1164

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 272; Ak 4, p. 487.

1165

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с.263; Ak 4, p.480. Различие между относительным и абсолютным пространством интересно хотя бы потому, что оно кажется центральным для того, что Кант пытается сделать в этой книге, а именно найти золотую середину между Лейбницем, который придерживался реляционистского взгляда на пространство, и Ньютоном, который рассматривал пространство как абсолютное. См.: Friedman, Kant and the Exact Sciences, p. 136E

1166

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 284; Ak 4, p. 496.

1167

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 285; Ak 4, p. 497.

1168

См. в особенности Раздел второй (Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 290; Ak 4, p. 501–502).

1169

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 319; Ak 4, p. 523.

1170

Это сложный момент. Двумя противоположными лагерями в рамках механической философии XVII и XVIII веков были корпускул яр исты (Декарт и др.) и атомисты (Гассенди, Ньютон). Корпускуляристы настаивали, что материя бесконечно делима; атомисты отрицали это. Тем не менее обе стороны утверждали, что материя непроницаема. При этом они расходились во мнении относительно того, является ли материя (атомы) абсолютно твердой. Таким образом, понятия «твердость» и «непроницаемость» не обязательно тождественны.

1171

См.: Friedman, Kant and the Exact Sciences, p. 138f, но возможно, что Кант здесь имеет в виду не Лейбница.

1172

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 336; Ak 4, p. 536.

1173

См.: Immanuel Kant, Metaphysische Anfangsgründe der Naturwissenschaft, ed. Konstantin Pollok (Hamburg: Meiner, 1997), p. 145L Я глубоко признателен Мартину Кёрду и Константину Поллоку за их помощь в изложении «Метафизических начал».

1174

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 358; Ak 4, p. 554.

1175

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 364; Ak 4, p. 559.

1176

В Allgemeine Literatur-Zeitung от 29 августа 1789 года. См. очень полезное «Введение» Константина Поллока к изданию Kant, Metaphysische Anfangsgründe der Naturwissenschaft, ed. Pollok, p. xxiii.

1177

134. Ak 12, p. 23.

1178

Он, по-видимому, написал по крайней мере часть предисловия зимой 1785 года. О датировке см.: Pollok, “Introduction,” p. xxi. Кант в конце концов вернулся к работе над проблемами натурфилософии в своем так называемом Opuspostumum. См. с. 552–559 данной книги.

1179

Последовавший спор был так называемым спором о пантеизме. Более подробно на английском см. работы Frederick Beiser, The Fate of Reason: German Philosophyfrom Kant to Fichte (Cambridge: Harvard University Press, 1987), p. 92–126; Beck, Early German Philosophy, p. 352–360; Altmann, Mendelssohn, p. 553–712.

1180

Friedrich Heinrich Jacobi, Werke, ed. Friedrich Roth and Friedrich Köppen (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1976; reprint of the edition Leipzig, 1812–1820), IV, p. 121f.

1181

См.: Ak ю, p. 417f, 433, 453–458.

1182

Ak 10, p. 442.

1183

Иммануил Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 90; Ak 8, p. 133.

1184

Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, с. 92; Ak 8, p. 136.

1185

Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, с. 96; Ak 8, p. 139.

1186

Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, с. 96; Ak 8, p. 139.

1187

Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, с. 98; Ak 8, p. 140–141.

1188

Кант, “Что значит ориентироваться в мышлении?”, с. 104; Ak 8, p. 146.

1189

Более подробное обсуждение этого момента см. в работе: Charles Taylor, “Aims of a New Epoch,” Chapter 1 of Hegel (Cambridge: Cambridge University Press, 1975), p. 3-50.

1190

См.: Ak 10, p. 435–438, 450f, 458–462, 467h

1191

См.: Ak 10, p. 467 г. Предисловие датировано 4 августа. 11 августа Гаман сообщал, что Кант получил гранки части книги Якоба и написал предисловие. Он хорошо знал о содержании. См.: Hamann, Briefwechsel, VII, p. 44 г.

1192

Иммануил Кант, “Несколько замечаний к „Испытанию ‘Мендельсоновых Утренних часов’“ Людвигом Генрихом Якобом”, Кантовский сборник 2 (52), 2015, с. 107; Ak 8, p. 153.

1193

Кант, “Несколько замечаний к „Испытанию ‘Мендельсоновых Утренних часов’“ Людвигом Генрихом Якобом”, c. 108; Ak 8, p. 154.

1194

Иммануил Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, в: Иммануил Кант, Трактаты. Рецензии. Письма, с. 231–235; Ak 8, p. 125–130.

1195

Ak 10, p. 412f, 422.

1196

Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, с. 23; Ak 8, p. 128.

1197

Кант, “Рецензия на „Опыт о принципе естественного права“ Готтлиба Хуфеланда”, с. 234; Ak 8, p. 129.

1198

Ak 10, p. 441.

1199

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 104f.

1200

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 149.

1201

Jachmann, Kant, p. 171. Яхман говорит, что Кант и Фишер были друзьями.

1202

Ak 10, Р. 490.

1203

Ak 10, p. 514; обо всех, кто имелся в виду, можно прочесть в: Karl Vorländer, “Introduction,” in Immanuel Kant, Kritik der reinen Vernunft (Leipzig: Meiner, 1951), p.xvi-xx. Он упоминает Флатта, Титтеля, Писториуса, Зелле и Мейнерса в дополнение к Федеру, Абелю и Виценману (единственный критик, которого Кант называет по имени).

1204

Подробнее об этом см. в работах: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 214f; Beiser, The Fate of Reason, p. 181f.

1205

Ak 10, p. 490.

1206

Ak 10, p. 490.

1207

Ср.: Mary Gregor, “Introduction,” in Immanuel Kant, The Metaphysics of Morals, introduction, translation, and notes by Mary Gregor (Cambridge: Cambridge University Press, 1991), p. 1.

1208

Иммануил Кант, “Критика практического разума”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 430; Ak 5, p. 47.

1209

Кант, “Критика практического разума”, с. 562–563; Ak 5, p. 162.

1210

Кант, “Критика практического разума”, с. 543; Ak 5, p. 143.

1211

Ak 12, p.451; см. также: Dietzsch, “Kant, die Juden und das akademische Bürgerrecht,” p. 124f; Richarz, Der Eintritt der Juden in die akademischen Berufe, p. 56E Рихарц утверждает, что по меньшей мере восемь еврейских студентов медицины можно назвать «студентами Канта в узком смысле слова». Эйхель, пожалуй, был самым важным, кроме Герца. Он также оказал большое влияние на еврейскую общину в Кёнигсберге, основав в 1782 году Общество еврейских друзей литературы, которое издавало начиная с 1784 года журнал Ha-Measef («Собиратель»).

1212

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 47, 59h

1213

Euler and Stiening, “‘.und nie der Pluralität widersprach?’”, p.59f. То была отнюдь не единственная напасть, которую несло с собой деканство. Кант также обязан был проверять, готовы ли абитуриенты к поступлению в университет. В 1786 году он провалил двух студентов. См.: Ak 10, p. 439–440.

1214

Rink, Ansichten, p. 48E Ринк утверждает, что он был ректором один раз. Это неверно, так как в 1788 году он снова занимал этот пост. (Хотя обычная очередь занимала пять лет, часто случались исключения, когда кто-то из пожилых профессоров умирал.)

1215

Vorländer, Kant, II, р. фоГ. Описание Форлендером этого вопроса не совсем верно. См.: Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 61, 64F.

1216

Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p. 65F; здесь дается очень хороший разбор. Поскольку нет необходимости знать все подробности этой системы, то я не буду их здесь приводить.

1217

Ak 10, р. 434, 435; Ak 13, р. 166–168.

1218

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 330.

1219

Rink, Ansichten, p. 49F.

1220

Euler, “Kant’s Amtstätigkeit,” p.67f. См. также: Ak 13, p.589; Borowski, Leben, p. 44. См.: Hamann, Briefwechsel, VII, p.15: «Нашего заслуженного критика с особыми почестями приняли министр Герцберг, а также король, который, как говорят, решил дать ему место в академии».

1221

Euler and Stiening, “‘.und nie der Pluralität widersprach?’”, p. 61.

1222

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 38f.

1223

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 299.

1224

Rink, Ansichten, p. 47E См. также: Baczko, Geschichte meines Lebens, II, p. 137E Бачко утверждает, очевидно, полагаясь, по крайней мере в некоторой степени, на Ринка, что Кант считал эти административные обязанности «обременительными» и никогда «не противоречил большинству».

1225

См.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.395; он действительно сказал это и о Канте, и о Краусе.

1226

Масштабы и значение административной работы Канта до сих пор до конца не исследованы. Однако такие исследования уже начались. См.: Euler and Stiening, ‘“.und nie der Pluralität widersprach?’”; см. также: Werner Euler, “Immanuel Kants Amtstätigkeit. Aufgaben und Probleme einer Gesamtdokumentation,” in Autographen, Dokumente und Berichte, ed. Brandt and Stark, p. 58–90; Werner Stark, “Kants Amtstätigkeit,” Kant-Studien 85 (1994), p. 470–472.

1227

См., напр., с. 428–429 данной книги.

1228

Rink, Ansichten, p. 60. Ринк также сообщает, что Кант посылал всю эту ежегодную премию семье своего брата после того, как тот умер в 1799 году и его семья осталась без поддержки.

1229

Rink, Ansichten, p. 60.

1230

Rink, Ansichten, p. 40–43 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.28gf). Мальтер считает, что Ринк имеет в виду Мецгера. Это сомнительно. Это должен был быть бывший ученик Канта, так что скорее всего это был либо Краус, либо Боровский.

1231

Rink, Ansichten, p. 148.

1232

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 380.

1233

Jachmann, Kant, p. 143.

1234

Jachmann, Kant, p. 144.

1235

Rink, Ansichten, p. 50 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 290).

1236

Hamann, Briefwechsel, VI, p.376, p.472: «Кант жаловался вчера в горьком отчаянии, что он не может заставить свой сфинктер открыться».

1237

Reu sch, Kant und seine Tischgenossen, p. 290.

1238

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 341.

1239

Ak 10, p. 430; Hamann, Briefwechsel, VI, p. 302 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, P. 291).

1240

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 307.

1241

Второе издание первого сочинения вышло уже в 1788 году.

1242

Vorländer, Kant, p. 150F. Этот указ был отозван в конце 1787 года.

1243

Christoph Meiners, Grundriss der Seelenlehre. В своем «Очерке истории философии» (Grundriss der Geschichte der Weltweisheit) того же года он продолжал критиковать Канта.

1244

Ak 10, p. 43of.

1245

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349.

1246

Частично цит. по: В. Х. Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 15.

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349; см. также p. 401.

1247

Anthony Quinton, “The Trouble with Kant,” Philosophy 72 (1997), p. 5–18.

1248

Quinton, “The Trouble with Kant,” p. 18.

1249

Цит. по: Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 16.

1250

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 46.

1251

Hamann, Briefwechsel, VI, p. 353. Гаман пишет: «Он не мог ее читать, поскольку она была слишком психологической», а затем продолжает, что Герц был «его лучшим учеником и респондентом», но Кант «довольно громко» жаловался на те недопонимания в отношении его философии, которые Герц разделял в своих Betrachtungen 1771 года.

1252

Borowski, Leben, p. 88 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 292).

1253

Об отношениях Канта и Герца см.: Davies, Identity and History, p. 32F.

1254

Jachmann, Kant, p. 165 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 329).

1255

Voigt, Kraus, p.i75f. При прочтении этой части работы Фойгта следует консультироваться с работой Stark, “Kant und Kraus,” поскольку Штарк выявил и опубликовал один из источников Фойгта (см. особенно p. 182–191).

1256

Канта попросили в Allgemeine Literatur-Zeitung написать рецензию на Мейнерса (Ak 10, p.470). Он, очевидно, заставил Крауса сделать это вместо него. См.: Stark, “Kant und Kraus,” p. 170F.

1257

Voigt, Kraus, p. 177.

1258

Voigt, Kraus, p. 178. Когда Краус заканчивал рецензию, Кант писал предисловие ко второму изданию «Критики чистого разума». См.: Hamann, Briefwechsel, VII, p. 123 (см. также p. 122).

1259

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 184.

1260

См.: Stark, “Kant und Kraus,” p. 179.

1261

Кант, “Метафизические начала естествознания”, с. 256; Ak 4, p. 474m Эта сноска, по-видимому, была добавлена либо в декабре 1785 года, либо в начале 1786 года.

1262

Частично цит. по: Гильманов, Гаман и Кант: битва за чистый разум, с. 15. Hamann, Briefwechsel, VI, p. 349; см. также p. 338.

1263

Rink, Ansichten, p. 82.

1264

В литературе нет точных сведений о дате смерти Грина (1786 или 1787 год). Я благодарен доктору Линдеман-Штарк за информацию о точной дате (на основании Altpreussische Biographie, I, p. 229).

1265

Гаман – Якоби, 26 мая 1786 года (Hamann, Briefwechsel, VI, p. 401).

1266

Jachmann, Kant, p. 163. Яхман должен был об этом знать, поскольку и он, и его брат тоже были друзьями Грина.

1267

Hamann, Briefwechsel, VII, p.iO4f, письмо от 30 января 1787 года: «Я обедал у Якоби вместе с Кантом, который намеревается завести собственное домашнее хозяйство, и его голова полна этим. Крисп [Краус] будет его спутником.»

1268

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 148.

1269

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 198.

1270

См.: Voigt, Kraus, p. 264 г.

1271

Jachmann, Kant, p. 186; Яхман говорит, что эти люди ходили на обеды Канта «до 1794 года». Я не включил в список Крауса, о котором Яхман тоже упоминает, поскольку тот не приезжал после 1790 года, а до этого не был гостем в полном смысле слова.

1272

Reu sch, Tischfreunde, p. 11.

1273

Voigt, Kraus, p. 198.

1274

Abegg, Reisegeschichte, p. 255f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.318); см. также: Jachmann, Kant, p. 163 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 319).

1275

Jachmann, Kant, p. 163f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 319).

1276

Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.319. Подробнее об этом см. с. 450–453 данной книги.

1277

Hasse, Kant’s Tischgenossen, p. 6f.

1278

Abegg, Reisetagebuch, p. 255f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318).

1279

О влиянии Рида на Якоби см.: Kuehn, Scottish Common Sense in Germany, p. 141–162.

1280

Ф.Г.Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, в: Новые идеи в философии. Сборник 12: К истории теории познания I (Санкт-Петербург: Образование, 1914), с. 7–8; Jacobi, Werke, II, p. 299–304.

1281

Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 9; Jacobi, Werke, II, p. 303F.

1282

Ф. Г.Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 12; Jacobi, Werke, II, p. 308.

«Ибо слово чувственность лишается тотчас же всякого значения, если не понимать под ним особой реальной среды между реальным и реальным, действительного посредствующего звена от одного нечто к другому, и если в понятии чувственности не предполагать уже содержащимися понятий внеположности и связанности, действия и страдания, причинности и зависимости, как реальных и объективных определений; и при том содержащимися в нем таким образом, что абсолютная всеобщность и необходимость этих понятий дается одновременно с понятием чувственности, как предшествующая этому понятию предпосылка» (Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 9).

1283

Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 12; Jacobi, Werke, II, p. 309.

1284

Ф. Г. Якоби, “О трансцендентальном идеализме”, с. 9; Jacobi, Werke, II, p. 304.

Гердер позже последовал примеру Гамана и Якоби, заявив, что Кант проводит слишком много искусственных различий. В работе Vernunft und Sprache. Eine Metakritik zur Kritik der reinen Vernunft 1799 года он охарактеризовал философию Канта как «расщепляющую» (zerspaltende), как philosophia schismatica. Всюду, куда смотрит Кант, возникают антиномии и расколы; дихотомии – вот результат критической философии.

1285

Краткий обзор см. в книге: Beiser, The Fate of Reason, p. 159–164. Бейзер, однако, несправедливо критикует Гердера за то, что тот не ответил на статью Канта «О применении телеологических принципов в философии». Так как статья была написана уже после появления гердеровского «Бога» и издана только в начале 1788 года, Гердер не знал ее.

1286

Jachmann, Leben, p. 130.

1287

Stark, “Kant und Kraus,” p. 179Г См. также с. 365–368 данной книги.

1288

Kant, Practical Philosophy (New York: Cambridge University Press, 1996), p. 128.

1289

Kant, Practical Philosophy, p. 128.

1290

Kant, Practical Philosophy, p. 130.

1291

Kant, Practical Philosophy, p. 131. Некоторые заметки Канта см. в: Ak 23, p. 79–81.

1292

Цит. по: Stark, “Kant und Kraus,” p. 174.

1293

Цит. по: Stark, “Kant und Kraus,” p. 175.

1294

Цит. по: Stark, “Kant und Kraus,” p. 177.

1295

Stark, “Kant und Kraus,” p. 190.

1296

Автор этих заметок говорит о «союзе, скрепленном этим кольцом, а именно жить отныне только друг для друга», но существовало ли нечто подобное в представлении самих Крауса и Канта, далеко не ясно. Точно так же нет никаких оснований сомневаться в том, что Кант подарил Краусу кольцо, но что именно это означало, помимо благодарности Канта Краусу, открыто для догадок. Я склонен думать, что кольцо означало благодарность и не более того.

1297

Voigt, Kraus, p. 202.

1298

Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 319.

1299

Браль, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318.

1300

Этим свидетелем был Браль. У Канта было постоянное приглашение к Кейзерлингам по вторникам. Краусу все равно приходилось по вторникам есть одному (см.: Hamann, Briefwechsel, VII, p.164). Так что то, что наблюдал Браль, должно было произойти, когда Кант больше не ходил на обеды к Кейзерлингам. Графиня умерла 15 августа 1791 года. Ее муж умер в 1787 году. Но, как мы увидим, Кант все еще ходил на званые обеды графини после смерти мужа. Не исключено, однако, что Кант больше не приезжал или что она перестала давать обеды в начале 1789 года.

1301

Voigt, Kraus, p. 132.

1302

Voigt, Kraus, p. 271.

1303

Это не так. Их соглашение состояло в том, чтобы делить расходы.

1304

Hamann, Briefwechsel, IV, p. 78. С другой стороны, Гаман сказал о Канте в 1779 году, что тот «не может терпеть никакого героя из этого народа (Volk)». Речь шла о «Натане Мудром» Лессинга, который был, среди прочего, данью уважения Мендельсону. Этим замечаниям противоречит рассказ о том, что произошло вскоре после смерти Мендельсона; см. с. 435–436 данной книги.

1305

Borowski, Leben, p. 69 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 318).

1306

Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 471; Ak 6, p. 428.

1307

Hamann, Briefwechsel, VII, p. 164 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 321).

По крайней мере, в то время. До того как у него появилось собственное хозяйство, то есть до середины апреля 1787 года, он посещал эти званые обеды еще чаще.

1308

Некто И. Л. Шварц сообщает, что ежедневно по приглашениям приходило около двенадцати ученых или «других интересных людей», «и мне посчастливилось сидеть четыре раза прямо напротив Канта во время моего пятидневного пребывания там» (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 314). Это было в феврале или марте 1787 года.

1309

Шварц, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 314, и Элиза фон дер Рекке, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 248. Она также утверждает, что почти ежедневно видела Канта у Кейзерлингов (около 1784 года).

1310

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 248.

1311

Обсуждение кантовской концепции остроумия и его собственного остроумия см. в: Wolfgang Ritzel, “Kant über den Witz und Kants Witz,” Kant-Studien (1991), p. 102–109. Хотя Ритцель и склонен преувеличивать разницу между «остроумием» в XVIII веке и сегодня, это хорошее введение в тему.

1312

Шварц, цит. по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 314.

1313

Далее следует перевод всей сцены. Хотя Кант играет в ней относительно незначительную роль и не проявляет ни своего остроумия, ни умения поддерживать беседу, она проливает интересный свет на эту часть его окружения.

1314

Hippel, Werke, I, p. 294–297 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 340).

1315

Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 352.

1316

См.: P.Bailleu, “Woellner, Johann Christof,” in Allgemeine deutsche Biographie, p. 148–159, p. 151E См. также: Christopher McIntosh, The Rose Cross and the Age of Reason: Eighteenth-Century Rosicrucianism in Central Europe and Its Relationship to the Enlightenment (Leiden: E.J.Brill, 1992), Hans Möller, “Die Bruderschaft der Gold-und Rosenkreuzer,” in Freimaurer und Geheimbünde im 18. Jahrhundert in Mitteleuropa, ed. Helmut Reinalter (Frankfurt: Suhrkamp, 1983), p. 199–239, особенно p. 218–222; Michael W. Fischer, Die Aufklärung und ihr Gegenteil. Die Rolle der Geheimbünde in Wissenschaft und Politik (Berlin: Duncker & Humblot, 1982), p. 144–169, 242–255. Работа Manfred Agethen, Geheimbund und Utopie. Illuminaten, Freimaurer und deutsche Spätaufklärung (München: R. Oldenbourg Verlag, 1987) посвящена группе масонов, в целом противостоявших розенкрейцерам. Но когда этот союз был распущен, многие из его членов стали розенкрейцерами.

1317

Цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 143.

1318

Свояченица Штарка была тетей Крауса. По этой причине Краус не стал бы публично против него выступать, но мнения он был о нем небольшого, сказав по секрету: “der Mann taugt nichts” (этот человек ни на что не годен. – Прим. пер.) (Voigt, Kraus, p. 245).

1319

См. с. 313–316 данной книги. Госпожа фон Рекке опубликовала книгу против него в 1788 году.

1320

François Furet, The French Revolution, 1770–1814, tr. Antonia Nevill (Oxford: Blackwell, 1988), p. 68.

1321

Furet, The French Revolution, p. 74.

1322

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 348.

1323

Цит. по: Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 436.

1324

Michael Hughes, Early Modern Germany, 1477–1806 (Philadelphia: University of Philadelphia Press, 1992), p. 173. Но см. особенно Epstein, The Genesis of German Conservatism, p. 434–538, “The Challenge of the French Revolution” и “The Conspiracy Theory of the Revolution.” Эти две главы должен прочесть каждый, кто желает понять подоплеку взглядов Канта на Французскую революцию.

1325

Metzger, Äußerungen über Kant, p. i4f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 351); ср.: Borowski, Leben, p. 77; он также отмечает, что Кант высказывал свое мнение, не заботясь о ранге или статусе тех, с кем говорил.

1326

Borowski, Leben, p. 81 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 349).

1327

Borowski, Leben, p. 77.

1328

Анонимное свидетельство; см.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 351f.

1329

Jachmann, Kant, p.179 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 349f). Яхман был заинтересован в том, чтобы преуменьшить энтузиазм Канта в отношении Французской революции, в остальном очень хорошо задокументированный.

1330

Abegg, Reisetagebuch, p. 148; см. также: Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 222.

1331

Vorländer, Immanuel Kant, II, p. 222.

1332

Voigt, Kraus, p.311; см. также p.408; Краус не мог высоко ценить Шульца как математика (Voigt, Kraus, p. 398).

1333

Ak 10, p. 490 (от 25 июня 1787 года). Книга уже была внесена в каталог Лейпцигской книжной ярмарки 1787 года под тем же названием (Ак 10, p. 488).

1334

Ak 10, p. 497–500.

1335

Иммануил Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 135; Ak 8, p. 183.

1336

Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, с.124; Ak 8, p. 174.

1337

Кант, “О применении телеологических принципов в философии”, с. 134–135; Ak 8, p. 184.

1338

John H. Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment (Chicago: University of Chicago Press, 1992), p. 7f.

1339

Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. 7.

1340

Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. gf.

1341

Ak 1, p. 222.

1342

Zammito, The Genesis of Kant’s Critique of Judgment, p. 47 (Ak 10, p. 514).

1343

Некоторые предпосылки см. в заметках Канта к Eberhard’s Vorbereitung zur natürlichen Theologie, датированных Адиксом 1783–1786 годами (Ak 18, p. 489–606, особенно p.566f). Выделение Джоном Заммито различных слоев в третьей «Критике» остается не более чем его гипотезой. Конечно, Канта занимали три проблемы, выделяемые Заммито, но они его занимали по крайней мере с момента зарождения критической проблематики. Хотя Заммито прав, выделяя в тексте третьей «Критики» три различные и, по-видимому, совершенно не связанные между собой проблемы, ошибочно полагать, что их стоит относить к разным этапам философского развития Канта.

1344

Систематическое обсуждение этого см. в работе: Paul Guyer, Kant and the Claims of Taste (Harvard: Harvard University Press, 1979).

1345

Иммануил Кант, “Критика способности суждения”, в: Кант, Собр. соч. 5, с. 74; Ak 5, p. 236.

1346

Кант, “Критика способности суждения”, с. 78; Ak 5, p. 240.

1347

Кант, “Критика способности суждения”, с. 76; Ak 5, p. 238.

1348

Кант, “Критика способности суждения”, с. 86; Ak 5, p. 248.

1349

Кант, “Критика способности суждения”, с. 85; Ak 5, p. 247.

1350

Кант, “Критика способности суждения”, с. io6; Ak 5, p. 267.

1351

Кант, “Критика способности суждения”, с. 107; Ak 5, p. 268.

1352

Кант, “Критика способности суждения”, с. 114; Ak 5, p. 274.

1353

Кант, “Критика способности суждения”, с. 120; Ak 5, p. 280.

1354

Кант, “Критика способности суждения”, с. 126; Ak 5, p. 285.

1355

Кант, “Критика способности суждения”, с. 130; Ak 5, p. 290.

1356

Кант, “Критика способности суждения”, с. 180; Ak 5, p. 338_339.

1357

Кант, “Критика способности суждения”, с. 182; Ak 5, p. 340.

1358

Кант, “Критика способности суждения”, с. 197; Ak 5, p. 354.

1359

Кант, “Критика способности суждения”, с. 220; Ak 5, p. 379.

1360

Кант, “Критика способности суждения”, с. 228; Ak 5, p. 387.

1361

Кант, “Критика способности суждения”, с. 236; Ak 5, p. 394.

1362

Кант, “Критика способности суждения”, с. 236; Ak 5, p. 395.

1363

Кант, “Критика способности суждения”, с. 259; Ak 5, p. 417.

1364

Кант, “Критика способности суждения”, с. 275; Ak 5, p. 433.

1365

Кант, “Критика способности суждения”, с. 278; Ak 5, p. 436.

1366

Кант, “Критика способности суждения”, с. 284; Ak 5, p. 442.

1367

Кант, “Критика способности суждения”, с. 294; Ak 5, p. 450.

1368

Ak 11, p. 95, 106; см. также p. 121, 122–123.

1369

Ak 11, p. 121, 129-3o, 136, 140–1, 141, 142-143,193, 383.

1370

См.: Between Kant and Hegel: Texts in the Development of Post-Kantian Idealism, tr. and ed. George di Giovanni and H. S.Harris (Albany: State University of New York Press, 1985), p. 104–135. Также полезно «Введение» к этой работе.

1371

Di Giovanni and Harris, Between Kant and Hegel, p. 61.

1372

Reinhold, “Allgemeiner Gesichtspunkt einer bevorstehenden Reformation der Philosophie,” Der Deutsche Merkur (June 1789), p. 243–274, p. 25i-252n.

1373

Di Giovanni and Harris, Between Kant and Hegel, p. 61–62.

1374

Di Giovanni and Harris, Between Kant and Hegel, p. 26.

1375

Über die menschliche Natur, aus dem Englischen, nebst kritischen Versuchen zur Beurthei-lung dieses Werks («О человеческой природе, перевод с английского, с приложением критических опытов по оценке этой работы») (Halle: Hemmerde and Schwetschke, 1790-92). Это весьма важно, так как этот первый перевод довольно своеобразен. Он был призван не быть точным источником философии Юма, а представить предмет для критики. Нельзя его на самом деле считать и переводом «Трактата», поскольку Якоб опустил переписанные для «Исследования» куски и включил вместо них версию текста, содержащуюся в «Исследовании».

1376

Она была опубликована в издательстве И.Я. Гебауэра в Галле.

1377

См.: Ak 11, p. 17 г, 59–73, 88f, 111f. См.: Henry Allison, The Kant-Eberhard Controversy (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1973), p. 1–21, для обсуждения деталей этого дела.

1378

Иммануил Кант, “Об одном открытии, после которого всякая новая критика чистого разума становится излишней ввиду наличия прежней (против Эберхарда)”, в: Кант, Трактаты. Рецензии. Письма, с. 51–52; Ak 8, p. 198.

1379

Кант, “Об одном открытии”, с. 96; Ak 8, p. 235.

1380

Кант, “Об одном открытии”, с. 112; Ak 8, p. 249.

1381

Кант, “Об одном открытии”, с. 115; Ak 8, p. 250.

1382

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 387.

1383

J. G. Fichte, Gesamtausgabe, III.1, ed. R.Lauth, H.Jacob, and M.Zahn (Stuttgart/ Bad Cannstatt: F. Frommann, 1962), p. 168.

1384

См.: Aschoff, “Zwischen äußerem Zwang und innerer Freiheit,” p. 43.

1385

Это рассказ самого Фихте. Я цитирую по: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 372f.

1386

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 371.

1387

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 376.

1388

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.377. Декан богословского факультета в Галле, который должен был отцензурировать книгу, не дал разрешения на печать.

1389

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 375.

1390

Люпин посетил Канта летом 1794 года с рекомендательными письмами от Блюменбаха, Кестнера, Хр. Г. Гейне и Вернера.

1391

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 414.

1392

Karl Hügelmann, “Ein Brief über Kant. Mitgeteilt von Karl Hügelmann,” Alpreus-sische Monatsschrift 16 (1879), p. 607–612, p. 608f.

1393

Hügelmann, “Ein Brief über Kant,” p.610. Другим, более известным посетителем Канта был русский писатель Карамзин, который приезжал к нему в июне 1789 года. Он сообщал, помимо прочего: «Домик у него маленький, и внутри приборов [то есть убранства. – Прим. ред.] не много. Все просто, кроме, его Метафизики» (Н. М. Карамзин, Письма русского путешественника (Ленинград: Наука, 1984), с. 21; Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 348).

1394

Hügelmann, “Ein Brief über Kant,” p.611: «Вы удивитесь, с кем я нахожу, что у Канта больше всего общего; в неторопливой многословности его речи, в его длинных отступлениях, даже в самом языке [он сходен] – с – с – проклятым Виландом!.Результат моих наблюдений над Кантом таков: Он безусловно честен, его душа чиста, характер детский, и он вовсе не считает себя великим человеком. <…> Он обладает большим знанием людей, он изучил мир и умеет превосходно говорить о многих вещах, выходящих за пределы его предмета. Он один – истинный спекулятивный философ.»

1395

Reusch, Kant und seine Tischgenossen, p. 6 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 401).

1396

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 401.

1397

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 398.

1398

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 301f.

1399

Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 303. Пёршке также читал лекции о «Критике» в течение следующего семестра и летом 1795 года.

1400

Ak 11, p. 288; Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 305–312.

1401

Но это не значит, что влияние кантовской философии как таковой уменьшилось. Пёршке несколько раз читал лекции по первой «Критике», а Шульц читал курс естественной теологии на основе «Религии в пределах только разума» в летнем семестре 1795 года и в зимнем семестре 1795/96 года.

1402

Voigt, Kraus, p. 376; см. также Пёршке в: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 442 (письмо Фихте от 1798 года). Близкий соратник барона фон Штейна Фридрих Леопольд фон Шрёттер в 1800 году издал указ о том, что «отныне никто не будет допущен на административную службу Восточной Пруссии без свидетельства о посещении лекций Крауса». См.: Epstein, The Origins of German Conservatism, p. 181.

1403

Voigt, Kraus, p.154. Краус также предполагал, что Кант так много писал в последние годы, поскольку он «больше не посещал званые ужины, но хотел освободиться от своих мыслей» (Voigt, Kraus, p.154). Краус в это время уже не был близок к Канту и не знал о его «слабости».

1404

Jachmann, Leben, p. 156 (Malter, Kant in Rede und Gepräch, p. 330).

1405

См., напр.: Ak 11, p. 107, 254. См. также: Malter, Kant in Rede und Gepräch, p. 342.

1406

“Кант – Герцу”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 525–526; Ak 11, p. 48–49.

1407

См.: Соломон Маймон, Опыт о трансцендентальной философии. Набеги на область философии (Философские труды I) (Санкт-Петербург: Гуманитарная академия, 2017). – Прим. ред.

1408

Соломон Маймон, Автобиография (Москва: Книжники, 2016), с. 319.

1409

Маймон, Автобиография, с. 321–322.

1410

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 372.

1411

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.380. Этот инцидент привел к официальному разбирательству против студента, которое дошло до самого короля в Берлине. Студент должен был провести за решеткой четырнадцать дней. Но после того, как Кант и другие профессора засвидетельствовали его в остальном хороший характер, наказание уменьшили до штрафа, который ему в конце концов не пришлось платить.

1412

Маймон, Автобиография, с. 321.

1413

Иммануил Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 147; Ak 8, p. 263.

1414

Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 152; Ak 8, p. 267.

1415

Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 153; Ak 8, p. 267.

1416

Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 155; Ak 8, p. 269.

1417

Кант, “О неудаче всех философских попыток теодицеи”, с. 156; Ak 8, p. 270.

1418

Николаи продал свою Allgemeine deutsche Bibliothek в датский город Альтону после приказа от 17 апреля 1794 года. См.: Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 365; см. также: P. Bailleu, “Woellner”.

1419

Обо всем этом см.: Hermann Noack, “Einleitung,” in Immanuel Kant, Die Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft, ed. Karl Vorländer, introduction by Hermann Noack, bibliography by Heiner Klemme (Hamburg: Meiner, 1990), p. xxxi-xxxii.

1420

136. Ak 12, p. 359f.

1421

И.Г.Фихте, “Опыт критики всякого откровения”, в: И.Г.Фихте, Сочинения. Работы 1792–1801 гг. (Москва: Ладомир, 1995), с. 135.

1422

Фихте, “Опыт критики всякого откровения”, с. 132.

1423

139. Ak 11, p. 349.

1424

Ak 11, p.350. В декабре 1792 года он еще не прислал эту статью. См.: Ak 11, Р.397.

1425

Иммануил Кант, “Религия в пределах только разума”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 6, с. 7; Ak 6, p. 3.

1426

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 21; Ak 6, p. 22.

1427

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 21–22; Ak 6, p. 21.

1428

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 32; Ak 6, p. 32.

1429

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 32; Ak 6, p. 32.

1430

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 38; Ak 6, p. 37.

1431

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 44–45; Ak 6, p. 42–43.

1432

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 25; Ak 6, p. 25. Кант также называет словом Gesinnung «первое субъективное основание принятия максим».

1433

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 25; Ak 6, p. 25.

1434

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 50; Ak 6, p. 47–48.

1435

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 46; Ak 6, p. 44.

1436

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 45; Ak 6, p. 43.

1437

Это важно, и часто этого не понимают. Так, Эллисон утверждает, что «характер или природа в полном аристотелевском смысле, для Канта – в значительной степени функция таких факторов, как темперамент или „способ чувствования“ (Sinnesart), над которыми человек имеет относительно мало контроля» (Allison, Kant’s Theory of Freedom, p.141). Чтобы поддержать эту позицию, он обращается к «Антропологии с прагматической точки зрения». Но пассаж, на который он ссылается, не подтверждает этого утверждения. Кант всегда противопоставляет характер как Denkungsart темпераменту как Sinnesart, подчеркивая, что первый приобретенный, а второй врожденный. Характер – это моральное достижение, а следовательно, нечто, над чем мы имеем контроль.

1438

Опять же, в современной литературе существуют заблуждения на этот счет. Эллисон, путая характер и Gesinnung, утверждает, что «в „Критике практического разума“ и других более поздних работах Кант, кажется, идет еще дальше, ссылаясь на вневременной ноуменальный выбор всего характера (Gesinnung)» (Allison, Kant’s Theory of Freedom, p. 48). Эллисон признает, что «понятие умопостигаемого характера во второй „Критике“ не может быть приравнено к понятию характера в первой», и потому утверждает, что «введение понятия Gesinnung знаменует значительное углубление теории свободы первой „Критики“». Gesinnung должен «состоять в выборе умопостигаемого характера. в принятии „неизменных принципов“» (p. 140). Gesinnung «относится к постоянному характеру или расположению агента, лежащему в основе всех осуществляемых агентом отдельных актов выбора и отражающемуся в них» (p. 136). В то время как в «Основоположениях» и других более ранних работах «создается впечатление, что Кант рассматривает [отдельные] действия как свободные, изолированные решения (в пользу закона или склонностей), которые не связаны с устойчивым моральным агентом, обладающим определенной природой и интересами» (p. 136), его обсуждение Gesinnung в «Религии» устраняет эту проблему. Эта работа показывает, что «акты выбора, осуществляемые рациональными агентами, или, пользуясь кантовскими терминами, максимы, которые они принимают, должны рассматриваться в связи с лежащими в основе намерениями, убеждениями, интересами и т. д., которые в совокупности составляют диспозицию или характер данного агента» (p. 136). Тем не менее это не та проблема, которую нужно исправлять, покуда мы понимаем максимы как своего рода устройства, образующие характер, то есть как правила, которые «составляют диспозицию или характер данного агента».

1439

Ak 5, p. 56, 327, например.

1440

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 54; Ak 6, p. 51.

1441

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 20; Ak 6, p. 21n.

1442

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 20; 51. Ak 6, p. 21, 48.

1443

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 25; Ak 6, p. 25.

1444

Эллисон пытается спасти Канта от обвинения в том, что он тем самым связал себя понятием «ноуменального выбора» или «выбора ноуменального характера». Он утверждает, что Канта можно спасти, истолковав Gesinnung как «фундаментальную максиму агента в отношении морального закона» (Allison, Kant’s Theory of Freedom, p. 140). Хотя мы в некотором смысле «выбираем себя» (p.142), это не метафизическое, а концептуальное утверждение. Как только мы поступаем свободно, мы уже выбрали или приняли определенного рода фундаментальную максиму. Эллисон находит, что утверждение Канта совершенно уместно, если мы понимаем, что довременное или вневременное обретение равносильно не более чем утверждению, что наш Gesinnung сосуществует с нашей моральной личностью. Поскольку это не что иное, как «внутренний принцип» самих максим, то нет никаких проблем с вневременным выбором.

1445

И это хорошо, ведь как можно «выбрать» себя (oneself), прежде чем станешь самостью (a self)? Что еще важнее, можно задаться вопросом, как превращение Gesinnung (или «первого субъективного основания принятия максим») в максиму решает какую бы то ни было проблему. Если Gesinnung сам по себе является максимой, то он предполагает другой Gesinnung, и так до бесконечности. Сам Кант указывает, что это не решение (Ak 6, p. 22–23n).

1446

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 68; Ak 6, p. 67.

1447

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 21; Ak 6, p. 21.

1448

Иммануил Кант, “Предполагаемое начало человеческой истории”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 79; Ak 8, p. 115. См. также с. 522 данной книги.

1449

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 60; Ak 6, p. 60.

1450

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 90–91; Ak 6, p. 85.

1451

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 99; Ak 6, p. 95.

1452

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 142; Ak 6, p. 131.

1453

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 165; Ak 6, p. 153–154.

1454

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 174; Ak 6, p. 162.

1455

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 184; Ak 6, p. 170–171.

1456

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 189; Ak 6, p. 175.

1457

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 190; Ak 6, p. 176.

1458

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 213; Ak 6, p. 194.

1459

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 196; Ak 6, p. 180.

1460

Кант, “Религия в пределах только разума”, с. 205; Ak 6, p. 188.

1461

Ak 11, p. 417.

1462

См.: Иммануил Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 158–204; Ak 8, p. 274–339. См. также: Immanuel Kant, Über den Gemeinspruch “Das mag in der Theorie richtig sein, taugt aber nicht fiir die Praxis,’ ed. Heiner Klemme (Hamburg: Meiner Verlag 1992) и Immanuel Kant, On the Old Saw That May Be Right in Theory But It Won’t Work in Practice, ed. George Miller (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1974).

1463

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 170; Ak 8, p. 284–285.

1464

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 193; Ak 8, p. 304.

1465

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 176; Ak 8, p. 289–290.

1466

Ak 19, p. 595.

1467

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 198; Ak 8, p. 307.

1468

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с.199; Ak 8, p.308. Согласно ортодоксальной вере, это, конечно, было не так.

1469

Кант, “О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 199–200; Ak 8, p. 308–309.:

1470

Кант, „О поговорке: „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики“”, с. 201; Ak 8, p. 310.

1471

Карл фон Клауэр, например, утверждал в Berlinische Monatsschrift 1790 года, что право на революцию вытекает из теории Канта. См.: Klemme, “Einleitung,” in Kant, Über den Gemeinspruch, p. ix-x. См. также: Dieter Henrich, “Einleitung,” in Kant, Gentz, Rehberg. Über Theorie und Praxis, introduction by Dieter Henrich (Frankfurt [Main]: Suhrkamp Verlag, 1967). Дитер Генрих считает, что поводом для статьи послужила сатира Кестнера, и хочет исключить из рассмотрения Бёрка. Мне кажется ошибкой рассматривать статью, как если бы она была вызвана только одним из многих вопросов, к которым имела отношение. Канта интересовали они все.

1472

Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 547–594; Эпштейн называет Реберга «реформистским консерватором». То же самое можно сказать и о Генце. Ни одного из них не удовлетворял статус-кво, но оба выступали против Французской революции. Кроме того, оба считали, что оптимизм Канта был ошибкой. По их мнению, теории никогда не достаточно для практики.

1473

Вопрос был задан по-французски: “Quels sont les progrès réels de la Métaphysique en Allemagne depuis le temps de Leibnitz et de Wolf?” Первоначально его объявили в 1788 году с крайним сроком в 1791 году, но крайний срок изменили на 1 января 1792 года. Иоганн Христоф Шваб (1743–1821), вольфианец, внесший вклад в «Философский архив» (Philosophisches Archiv) Эберхарда, прислал единственную работу. Хотя работа была признана достойной премии, срок продлили до 1 июня 1795 года. Вторую премию в конечном счете присудили двум кантианцам, а именно Рейнгольду и Иоганну Генриху Абихту (1762–1816), и все три работы опубликовали в 1796 году. См.: Ak 20, p. 480. Ср.: Vleeschauwer, Development, p.151f. См. также: Karl Rosenkranz, Geschichte der Kant’schen Philosophie, ed. Steffen Dietzsch (Berlin: Akademie-Verlag, 1987), p. З50-354 (книга была изначально опубликована в 1840 году).

1474

На обороте одного письма, адресованного Канту, он набросал черновик ответа, датированный 5 ноября 1793 года (см.: Ak 11, p.466f). Текст впервые опубликовал Теодор Фридрих Ринк в 1804 году. Его можно найти в: Ак 20, p. 255–332.

1475

Иммануил Кант, “О вопросе, предложенном на премию Королевской Берлинской академией наук в 1791 году: какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времени Лейбница и Вольфа?”, в: Иммануил Кант, Собрание сочинений в 6 томах, т. 6 (Москва: Мысль, 1966), с. 185; Ak 20, p. 264, p. 281f.

1476

В более ранней статье это были закон достаточного основания, монадология и учение о предустановленной гармонии.

1477

Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 208; Ak 20, p. 284.

1478

Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 218; Ak 20, p. 293.

1479

Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 232–237; Ak 20, p. 306–310.

1480

Кант, “О вопросе, предложенном.”, с. 239; Ak 20, p. 231. Я не буду отдельно говорить о первом черновике первого раздела, поскольку в нем повторяются известные кантовские темы (что не означает, что они не представляют большого интереса для специалиста).

1481

Полное название гласит: «Энезидем, или Об основаниях разработанной в Йене господином профессором Рейнгольдом элементарной философии, вкупе с защитой скептицизма от ложных притязаний критики разума». Работа вышла анонимно в 1792 году. Обсуждение см. в книге: Di Giovanni and Harris, Between Kant and Hegel.

1482

См.: George J.Seidel, “Introduction,” in Fichte’s Wissenschaftslehre of 1794: A Commentary on Part I, ed. George J.Seidel (West Lafayette, Ind.: Purdue University Press, 1993), p. 1. См. также: Martin Oesch (ed.), Aus der Frühzeit des deutschen Idealismus. Texte zur Wissenschaftslehre Fichtes, 1794–1804 (Würzburg: Königshausen & Neumann, 1987).

1483

Borowski, Leben, p. 82f.

1484

Rink, Ansichten, p. 60.

1485

“Кант – Екатерине Дашковой”, в: Иммануил Кант, Собр. соч. 8, с.563. Кант опубликовал и письмо, и свой ответ в «Споре факультетов» (1798).

1486

Rink, Ansichten, p. 60.

1487

Ринк опубликовал ее только после его смерти в 1804 году.

1488

Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 367.

1489

Ak 11, P.507E Письмо датировано 14 июня 1794 года. Поскольку он получил специальный заказ только в октябре, он, возможно, начал работать над этим трактатом сразу после приглашения Штейдлина написать что-нибудь для журнала.

1490

Ak 11, p. 533.

1491

Однако «Приложение о чистой мистике» (Иммануил Кант, Спор факультетов (Калининград: Издательство КГУ, 2002), с. 172–187; Ak 7, p. 69–75) в первом разделе могло быть написано только после 1797 года, то есть после появления книги К.А.Вилманса о взаимоотношении кантовской философии и мистицизма. Второй раздел «Спора», посвященный прогрессу человечества, или спору философского и юридического факультетов (Кант, Спор факультетов, с. 188–223; Ak 7, p. 79–94), также должен был быть написан после 1797 года. Об этой датировке см.: Reinhard Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten,’” in Neue Autographen und Dokumente zu Kants Leben, Schriften und Vorlesungen, ed. Reinhard Brandt and Werner Stark (Hamburg: Meiner, 1987), p. 31–78, особенно p. 31, 45, 59, 65f.

1492

Кант, Спор факультетов, с. 168 (перевод изменен. – Прим. ред.); Ak 7, p. 67.

1493

Кант, Спор факультетов, с. 52; Ak 7, p. 19.

1494

Об организации университета и его факультетов см. с. 99—102 данной книги.

1495

Кант, Спор факультетов, с. 148; Ak 7, p. 59.

1496

Кант, Спор факультетов, с. 136; Ak 7, p. 55. Об этом см. также с. 80–82 данной книги.

1497

Кант, Спор факультетов, с. 162; Ak 7, p. 65.

1498

О том, что Кант использует Томазия и Вальха в своей концепции факультетов, см.: Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten.’” О том, что Кант также знал о критике этой позиции Вольфом и во многом был близок к нему, см.: R. Sei-bach, “Eine bisher unbeachtete Quelle des ‘Streits der Fakultäten,’” Kant-Studien 82 (1991), p. 96-110.

1499

Вероятно, имеется в виду высказывание Канта, что «любая непредставительная форма правления есть по сути дела псевдоформа (Unform)…» См.: Иммануил Кант, “К вечному миру. Философский проект”, в: Кант, Собр. соч. 7, с. 17; Ak 8, p. 352. – Прим. ред.

1500

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 425.

1501

Ak 12, p. 35.

1502

Сборник современных работ по этой теме см.: James Bohmann and Matthias Lutz-Bachmann (eds.), Perpetual Peace: Essays on Kant’s Cosmopolitan Ideal (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1997).

1503

Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 14; Ak 8, p. 349.

1504

Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 23; Ak 8, p. 357.

1505

Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 50, 55; Ak 8, p. 381, 386.

1506

Кант, “К вечному миру. Философский проект”, с. 56; Ak 8, p. 386.

1507

Jachmann, Kant, p. 203.

1508

Arthur Warda, “Ergänzungen zu E. Fromm’s zweitem und drittem Beitrage zur Lebensgeschichte Kants,” Altpreußische Monatsschrift 38 (1901), p. 75–95, 398–432. См. также: Arthur Warda, “Zur Frage: Wann hörte Kant zu lesen auf,” Altpreussische Monatsschrift 41(1904), p. 131–135; Arnoldt, “Möglichst vollständiges Verzeichnis,” p. 328–331.

1509

Arthur Warda, “Die Kant-Manuscripte im Prussia-Museum,” Altpreußische Monatsschrift 36 ^899), p. 337–367, p. 355.

1510

Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 4; Хассе утверждал, что Канта все еще иногда приглашали на ужин вечером, но не так часто, как раньше. Это противоречит тому, что говорили другие, а именно что после смерти Грина он больше не выходил по вечерам.

1511

Диагноз был Brustwassersucht, или «грудная водянка». Его здоровье и раньше было подорвано. Барон фон Шрёттер, который контролировал включение Данцига в состав Пруссии после второго раздела Польши, попросил Гиппеля контролировать этот процесс. Стресс и перемены в распорядке дня оказались слишком тяжелыми для него. Его здоровье начало ухудшаться еще до того, как он вернулся в Кёнигсберг в марте 1794 года. Он также потерял глаз из-за инфекции.

1512

См.: Timothy F. Seilner, “Introduction”, in Theodor Gottlieb von Hippel, On Improving the Status of Women, tr. Timothy F.Seilner (Detroit: Wayne State University Press, 1979), p. 28f.

1513

Seilner, “Introduction”, in Hippel, On Improving the Status of Women, p. 29.

1514

См.: Timothy F. Seilner, “The Eheeiferer in Goethe’s Wahlverwandtschaften: Could Mittler be Hippel?” in Königsberg. Beiträge, ed. Kohnen, p. 321–334, p. 328.

1515

Abegg, Reisetagebuch von 1798, p. 254.

1516

Scheffner, Mein Leben, p. 126–128.

1517

Scheffner, Mein Leben, p. 129.

1518

Scheffner, Mein Leben, p. 130: «Он старался скрыть свой материализм чуть ли не больше, чем склонность наслаждаться телесными удовольствиями».

1519

Borowski, Leben, p. 79 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 432). Боровский утверждает, что Кант всегда так себя вел, то есть очень переживал, когда кто-то из его друзей болел, но никогда не навещал больных. Когда кто-то умирал, он больше не говорил о его болезни и смерти. Тем не менее он помнил и продолжал говорить о своих встречах и разговорах с покойным другом.

1520

Ak 11, p. 472f.

1521

Ak 11, p. 505; см. также: р. 371, 434.

1522

См.: Beck, The Elusive ‘I’ in the Novel: Hippel, Sterne, Diderot, and Kant; Beck, “Kant and the Novel,” p. 271E На самом деле слухи о книге ходили и раньше. См.: Arthur Warda, “Kants Erklärung wegen der v. Hippelschen Autorschaft,” Altpreussische Monatsschrift 41 (1904), p. 61–93.

1523

Ak 12, p. 360–361. Заявление датировано 6 декабря 1796 года.

1524

Ak 12, p. 361.

1525

Ak 13, Р. 537, 540

1526

Ср. все это с Beck, The Elusive ‘I’, p. 111.

1527

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 442 (см. также: Ak 13, p. 473).

1528

Hasse, Ansichten, p. 29.

1529

Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

1530

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 353.

1531

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 353.

1532

Reicke, Kantiana, p. 32.

1533

Reicke, Kantiana, p.40. В то время Фридрих Николаи опубликовал несколько статей с критикой Канта. См.: Friedrich Nicolai, Philosophische Abhandlungen, in Gesammelte Werke, 11, ed. Bernhard Fabian and Marie-Luise Spieckermann (Hildesheim: Olms, 1991).

1534

Abegg, Reisetagebuch, p. 104.

1535

См. также: Warda, “Kants Erklärung,” p. 9if.

1536

Abegg, Reisetagebuch, p. 245.

1537

Abegg, Reisetagebuch, p. 252.

1538

Abegg, R eisetagebuch, p. 255.

1539

Abegg, R eisetagebuch, p. 202.

1540

Abegg, Reisetagebuch, p. 247.

1541

Abegg, Reisetagebuch, p. 255.

1542

Abegg, Reisetagebuch, p. 192.

1543

Abegg, Reisetagebuch, p. 238.

1544

Ab egg, Reisetagebuch, p. 147 F, 184, 229. Ср.: Malter, “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch,’” p. 14.

1545

Abegg, Reisetagebuch, p. 184.

1546

Я следую в этом перечислении за Malter, “Königsberg und Kant im ‘Reisetagebuch,’” p. 19.

1547

Ab egg, Reisetagebuch, p. 249.

1548

Abegg, Reisetagebuch, p. 147.

1549

Abegg, R eisetagebuch, p. 148.

1550

Ab egg, Reisetagebuch, p. 186–191.

1551

Abegg, Reisetagebuch, p. 202.

1552

См.: Schubert, Kants Biographie, p. 165–168, и Warda, “Die Kant-Manuscripte,” p. 351f. Там было всего десять сенаторов, десять самых старших полных профессоров. Хотя Кант не ходил на собрания, он, вероятно, голосовал заочно.

1553

Цит. по: Vorländer, Kants Leben, II, p. 270. (Sarcinas colligere – «собирать тюки», «собирать свои вещи» (лат.). – Прим. ред.)

1554

Это не означает, что он не переписал в значительной степени материал. См. некоторые из ранних кантовских черновиков этих книг в: Ak 23, p. 2о9-419.

1555

Ak 23, p.403. «Крепкое здоровье» – это перевод состояния blühend gesund или vegetus. Кант утверждает в этом контексте, что он не помнит, как себя чувствовал в детстве.

1556

См. с. 316–317 данной книги.

1557

Иммануил Кант, “О вельможном тоне, недавно возникшем в философии”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 232; Ak 8, p. 395.

1558

Кант, “О вельможном тоне, недавно возникшем в философии”, с. 225; Ak 8, p. 389.

1559

Иммануил Кант, “Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 246–255; Ak 8, p. 411–422. Хотя статья номинально была датирована декабрем 1796 года, она была опубликована только в июле 1797 года. Кроме этих статей, Кант издал только две короткие работы от своего имени в 1796 году, а именно «Приложение» к книге Земмеринга «Об органе души», написанное в 1795 году (см. с. 581 данной книги), и короткую заметку о том, как решить математический спор.

1560

Кант, “Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии”, с. 253; Ak 8, p. 419.

1561

См., напр.: Mary Gregor, “Introduction,” in Kant, Metaphysics of Morals, p. 7; Bernd Ludwig, “Einleitung,” in Immanuel Kant, Metaphysische Anfangsgründe der Rechtslehre, ed. Bernd Ludwig (Hamburg: Meiner, 1986).

1562

Gregor, “Introduction,” in Kant, Metaphysics of Morals, p. 8.

1563

Иммануил Кант, “Метафизика нравов”, в: Кант, Собр. соч. 6, с. 254; Ak 6, Р. 230.

1564

Кант, “Метафизика нравов”, с. 254; Ak 6, p. 231.

1565

В русском переводе «Метафизики нравов» немецкий термин Besitz переводится и как «обладание», и как «владение» в зависимости от контекста, например: «Так, я назову яблоко своим не потому, что я держу его в своей руке (обладаю им физически), а лишь потому, что могу сказать: я владею им, хотя я только что выпустил его из своих рук (все равно куда)» (“Метафизика нравов”, с. 271). Далее в своем анализе правового состояния Кант вводит понятие «собственности» (Eigenthum). В английском тексте Кюна говорится, соответственно, о possession («обладание»), ownership («владение») и property («собственность»). – Прим. ред.

1566

Кант, “Метафизика нравов”, с. 279; Ak 6, p. 255.

1567

Кант, “Метафизика нравов”, с. 270; Ak 6, p. 246.

1568

Кант, “Метафизика нравов”, с. 311; Ak 6, p. 283.

1569

Мое изложение здесь обязано докладу Джона Лэдда «Кант о браке», прочитанному в Среднезападной исследовательской группе Североамериканского кантовского общества в Университете Пёрдью осенью 1997 года.

1570

Кант, “Метафизика нравов”, с. 337; Ak 6, p. 306–307.

1571

Otfried Höffe, Immanuel Kant, tr. Marshal Farrier (Albany: State University of New York Press, 1994), p. 1.

1572

Кант, “Метафизика нравов”, с. 345; Ak 6, p. 314.

1573

Кант, “Метафизика нравов”, с. 364; Ak 6, p. 329.

1574

Кант, “Метафизика нравов”, с. 346; Ak 6, p. 314–315.

1575

Кант, “Метафизика нравов”, с. 388; Ak 6, p. 352.

1576

Кант, “Метафизика нравов”, с. 390; Ak 6, p. 353.

1577

Кант, “Метафизика нравов”, с. 492; Ak 6, p. 447.

1578

Кант, “Метафизика нравов”, с. 436; Ak 6, p. 394.

1579

Кант, “Метафизика нравов”, с. 535; Ak 6, p. 487.

1580

Кант, “Метафизика нравов”, с. 539; Ak 6, p. 491.

1581

Эпиктет, Энхиридион (Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2012), с. 55.

1582

См.: Кант, Спор факультетов, с. 188–222; Ak 7, p. 77–94. О втором разделе «Спора факультетов» см.: Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten,’” p. 65.

1583

Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 388.

1584

Epstein, The Origin of German Conservatism, p. 391.

1585

Кант, Спор факультетов, с. 38–40; Ak 7, p. 10.

1586

Кант, Спор факультетов, с. 26; Ak 7, p. 5.

1587

О содержании этой статьи см. главу 7 данной книги.

1588

Кант, Спор факультетов, с. 198; Ak 7, p. 84.

1589

Кант, Спор факультетов, с. 202; Ak 7, p. 85.

1590

Ср.: Brandt, “Zum ‘Streit der Fakultäten’,” p. 45 г. Брандт утверждает на основании раннего черновика Канта, что статья направлена против псевдокантианцев, но более вероятно, что она действительно направлена против сторон, упомянутых в тексте, а именно «наших политиков» и «священнослужителей». Цензоры в Берлине, должно быть, тоже так считали. Это не означает, что Кант не мог также иметь в виду некоторых из своих последователей (но во вторую очередь).

1591

См. с. 218–220 данной книги.

1592

Кант, Спор факультетов, с. 228; Ak 7, p. 99.

1593

Кант, Спор факультетов, с. 234; Ak 7, p. 101.

1594

Кант, Спор факультетов, с. 240–242; Ak 7, p. 103–104.

1595

См. с. 214–217 данной книги.

1596

Иммануил Кант, “Основоположения метафизики нравов”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 156; Ak 4, p. 389.

1597

Кант, “Основоположения метафизики нравов”, с. 156; Ak 4, p. 388.

1598

Иммануил Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, в: Кант, Собр. соч. 7, с. 375; Ak 7, p. 333.

1599

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 138; Ak 7, p. 119.

1600

Кант, “Антропология с прагматической точки зрения”, с. 139; Ak 7, p. 120.

1601

Шлейермахер счел, что «выдержка из частностей не может быть ничем иным, как набором банальностей». См.: Friedrich Schleiermacher, Kritische Gesamtausgabe, I/2 (Berlin: de Gruyter, 1984), p. 365–369, 365.

1602

Wasianski, Kant, p. 283.

1603

Рукопись опубликована в 21 и 2 2 томах академического собрания сочинений Канта под редакцией Артура Бухенау и Герхарда Лемана. Эти тома содержат большую часть этих кантовских заметок. Но редакторы не включили в них все релевантные фрагменты. С другой стороны, они включили туда некоторые материалы, не имеющие отношения к последней работе Канта. Существует английский перевод этой работы в Кембриджском издании трудов Канта, который в каком-то смысле лучше, чем тот, что можно найти в академическом собрании сочинений. См.: Immanuel Kant, Opus postumum, edited, with an introduction and notes, by Eckart Förster, translated by Eckart Förster and Stanley Rosen (New York: Cambridge University Press, 1993). (На русском языке частичный перевод Opuspostumum см. в издании: Иммануил Кант, Из рукописного наследия (материалы к «Критике чистого разума», Opus postumum) (Москва: Прогресс-Традиция, 2000). – Прим. ред.) См. также: Übergang, Untersuchungen zum Spätwerk Immanuel Kants, edited by the Forum für Philosophie Bad Homburg (Siegfried Blasche, Wolfgang R. Köhler, Wolfgang Kuhlmann, Peter Rohs) (Frankfurt [Main]: Vittorio Klostermann, 1991). Этот сборник дает необходимые сведения для понимания современных дискуссий об Opus postumum.

1604

См.: Eckart Förster, “Introduction,” in Kant, Opuspostumum, p. xvi f.

1605

König, “Arzt und ärztliches in Kant,” p. 113–154.

1606

Wasianski, Kant, p. 283.

1607

Hasse, Äusserungen Kant’s, p. 2on.

1608

Hans Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” Altpreussische Monatsschrift 17 (1880), p. 286–299,p.290.

1609

Briefe von und an Scheffner, ed. Warda, II, p. 424.

1610

Большинство авторов книги Übergang, Untersuchungen zum Spätwerk Immanuel Kants, похоже, верят в это.

1611

Я не согласен с Эккартом Фёрстером в этом вопросе. Он утверждает в статье Eckart Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” in Kant and His Influence, ed. G.M.Ross and T.McWalter (Bristol: Thoemmes, 1990), p. 146–169, p. 146, что «рукопись практически завершена, Кант умер, не успев ее отредактировать».

1612

См.: Ak 22, p. 758 (К. Христиан Шён).

1613

См.: Ak 22, p. 758.

1614

См.: Ak 22, p. 757f. Я близко следую приведенному там обзору.

1615

Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p.151. В статье Eckart Förster, “Kant’s Selbstsetzungslehre,” in Kant’s Transcendental Deductions, ed. E.Förster (Stanford: Stanford University Press, 1989), p. 217–238, Фёрстер датирует это «решение» апрелем 1799 года (p.224). Если верно, что Кант нашел это «решение» именно тогда, то это как раз период, когда его слабость стала проявляться все заметнее.

1616

Kant, Opuspostumum, ed. Förster, p. 71 (Ak 21, p. 222).

1617

См.: Ak 4, p.515; p.4, 534, 564, 467; p.9, 67, например. В «Метафизических началах естествознания» Кант действительно трактовал «эмпирическое понятие» материи априорно, но лишь постольку, поскольку «созерцание, соответствующее понятию» дано a priori (Ak 4, p. 470), то есть постольку, поскольку оно пространственно и временно. «Эфир», который как понятие гораздо богаче (и, следовательно, более сомнителен), нельзя рассматривать таким образом, не редуцируя его к понятию «материи».

1618

Kant, Opuspostumum, ed. Förster, p. 74 (Ak 21, p. 226).

1619

Ср.: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p. 153.

1620

Ak 21, p.490; я следую за Фёрстером: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,” p. 154E Несмотря на то, что я гораздо более критичен по отношению к предполагаемым достижениям Канта, чем Фёрстер, мне очень помогло его изложение.

1621

Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 595.

1622

Friedman, Kant and the Exact Sciences, p. 240. Толковое изложение Фридманом развития химии в восьмидесятые и девяностые годы по отношению к мысли Канта должен прочитать каждый, кто хочет понять мотивы Канта в проекте «переходов». Некоторые из личных знакомств Канта являются важными источниками для понимания его интереса к химии. Пастор Зоммер живо интересовался этим предметом, а Карл Готфрид Хаген написал один из первых учебников по фармацевтике в 1786 году. Он назывался Grundriss der Experimentalchemie zum Gebrauch bey dem Vortrage derselben («Основы экспериментальной химии для использования в лекциях»-); начиная с третьего издания он назывался Grundsätze der Experimentalchemie («Основные положения экспериментальной химии»). Кант называл этот учебник «логическим шедевром». Хаген был постоянным гостем на обеде у Канта. См.: Wolfgang Caesar, “Karl Gottfried Hagen (1749–1829),” Jahrbuch Der Albertus Universität Zu Königsberg 29 (1994), p. 389-395.

1623

Ak 22, p. 82f.

1624

Фёрстер утверждает в “Kant’s Selbstsetzungslehre”, что это не было влиянием Фихте, ссылаясь на другие примеры «полагания» у Канта. Такой подход имеет свои прецеденты у Канта, но это не делает невозможным фихтеанское влияние. Фихте сам был обязан Канту именно по этим пунктам, но идея о том, что «мы всё делаем сами», ближе к Фихте, чем к критическому взгляду Канта. См. также: Förster, “Fichte, Beck and Schelling in Kant’s Opus Postumum,’ p. 158 г. Фёрстер изо всех сил подчеркивает различия между Фихте и Кантом, но я не считаю успешным его доказательство отсутствия влияния Фихте на Канта.

1625

Warda, “Ergänzungen zu E. Fromm’s Lebensgeschichte Kants,” p. 86.

1626

Иммануил Кант, “Заявление по поводу наукоучения Фихте”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 263–264; Ak 12, p. 370–371.

1627

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 72.

1628

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 72.

1629

Rink, Ansichten, p. 70.

1630

См.: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.475 (из Der Freimütige, 1804); Rink, Ansichten, p. 71.

1631

Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p.4. См. также слова Пёршке, обращенные к Фихте, в: Malter, Kant in Rede und Gespräch, p.442: «Кант больше не читает лекций и удалился от всего общества за исключением дома своего друга Мотерби, и постепенно его забывают даже здесь; и его слава угасает» (7 июля 1788 года).

1632

Согласно Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 4, это было в конце 1800 года.

1633

Jachmann, Kant, p. 203.

1634

Ринк – Виллеру, популяризатору Канта во Франции: «Пожалуйста, не вините Канта в том, что он не ответил на ваше письмо. Он стар и слаб. Он уже почти не отвечает на письма, хотя получает их так много… Я почти склоняюсь к тому, чтобы сказать, что он не в силах на них ответить». См.: Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” p. 287E Это подтверждается его опубликованной перепиской. См.: Kant, Briefwechsel, ed. Schöndorfer and Malter. Кант никогда не увлекался перепиской. Но после 1799 года писем стало очень мало, и многие из них были короткими.

1635

Jachmann, Kant, p. 203; Ринк – Виллеру в июне 1801 года: «Кант необычайно быстро слабеет», цит. по: Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” p. 292; Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 8: «С 1801 года он стал заметно слабее. Его мысли уже не были так упорядочены, как раньше; но он все еще нередко испытывал озарения, подобные ударам молнии в его голове. Они доказывали его незаурядную проницательность и заслуживали того, чтобы их записали». То, что записал Хассе, не показывает ничего подобного.

1636

«Священники, миряне» (лат.). – Прим. ред.

1637

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 71.

1638

Некоторые из них сохранились. См.: Hermann Degering (ed.), Immanuel Kants Mittagsbüchlein vom 17. August bis 25. September 1802 (Berlin, 1926).

1639

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2(40), 2012, с.72; ср.: Jachmann, Kant, p. 207, а также Rink, Ansichten, p. 105–119 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 479–484).

1640

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4(42), 2012, с.110; см. также: Rink, Ansichten, p.111f. Кант почти никогда не пил пиво.

1641

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (40), 2012, с. 72.

1642

Я не буду приводить большинство из них, поскольку они ничего не добавляют к нашему пониманию Канта. Нескольких примеров должно быть достаточно, чтобы показать, что то были признаки старческого слабоумия.

1643

Rink, Ansichten, p. 77; Форлендер (Vorländer, Kant, II, p. 28) утверждает, что Мотерби умер в 1799 году.

1644

Jachmann, Kant, p.163; Руфман умер в 1794 году, граф Кейзерлинг в 1788-м, а графиня в 1791 году (см.: Vorländer, Kant, II, p. 28).

1645

Ринк – Виллеру, цит. по: Vaihinger, “Briefe aus dem Kantkreis,” p. 294. Он также писал, что оставил всякую надежду на то, что Кант поправится. Тем не менее Кант все еще проводил по три часа на званых обедах.

1646

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 3 (41), 2012, с. 90.

1647

Ak 12, p.443. Причиной этого письма было письмо ректора (от 12 ноября 1801 года) с просьбой об отставке (Ak 12, p. 442).

1648

Wasianski, Kant, p. 251.

1649

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 102. См. также: Briefe von und an Scheffner, ed. Warda, II, p. 401: «Кант разошелся с Лампе силой полиции».

1650

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 105.

1651

Andrew Cutrofello, Discipline and Critique: Kant, Poststructuralism, and the Problem of Resistance (Albany: State University of New York Press, 1994), p. 103–115. Катрофелло использует эту заметку и отношение Лампе к Канту для выстраивания определенной картины сексуальности Канта. Он спрашивает: «Совершил ли Лампе какую-то сексуальную выходку по отношению к Канту?» (p.112f). Он утверждает, что «императив забыть имя Лампе можно прочесть в свете морального осуждения Кантом гомосексуализма. Мужчина, который подступает к другому мужчине с сексуальными намерениями, больше не заслуживает быть личностью. Если Лампе действительно поступил таким образом по отношению к Канту, у Канта появилась бы моральная обязанность перестать думать о Лампе как о личности» (p. 113). Это чистая фантазия, или же автор выдает желаемое за действительное. Ни пьяный слуга, ни немощный и впавший в слабоумие Кант ничего подобного не имели в виду.

1652

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 379.

1653

Jachmann, Kant, p. 210.

1654

Jachmann, Kant, p. 210.

1655

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 106.

1656

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 108.

1657

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 107.

1658

Hasse, Merkwürdige Äußerungen, p. 46.

1659

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 111.

1660

Wasianski, Kant, p. 268. Ср. с. 222–223 данной книги.

1661

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 105.

1662

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2О13, с. 105.

1663

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 114: в оригинале – Geduld, Sanftmut und Nachsicht. Мне кажется особенно показательным слово Nachsicht. Это говорит о том, что иногда ухаживать за братом было трудно.

1664

Jachmann, Kant, p. 20if.

1665

Ср. с. 16–18 данной книги.

1666

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 102.

1667

Jachmann, Kant, p. 211; Яхман говорит о «нервном ударе». Этот инсульт, вероятно, имел мало общего с запором Канта, постоянным спутником его старости.

1668

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 426.

1669

Scheffner, Briefe von und an Scheffner, II, p. 423.

1670

Reu sch, Kants Tischgenossen, p. 10.

1671

Äußerungen über Kant, p. 28f (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 475).

1672

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 4 (42), 2012, с. 110.

1673

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 1 (43), 2013, с. 103.

1674

Jachmann, Kant, p. 209.

1675

Hasse, Merkwürdige Äusserungen, p. 48 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 584).

1676

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 87.

1677

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 89 (Malter, Kant in Rede und Gespräch, p. 592). Мальтер датирует это 11 февраля 1804 года.

1678

Jachmann, Kant, p. 212.

1679

Васянский, “Иммануил Кант в последние годы жизни”, Кантовский сборник, № 2 (44), 2013, с. 90.

1680

Александр Поуп, “Опыт о человеке”, в: Александр Поуп, Поэмы (Москва: Художественная литература, 1988).

1681

Секретарь, личный помощник (лат.). – Прим. пер.

Content

Манфред Кюн
Кант: биография

Слова благодарности

Пролог

Глава 1 Детство и ранняя юность (1724–1740)

Раннее детство (1724–1731): «Наилучшее образование с нравственной точки зрения»

Школьные годы (1732–1740): «В рабстве у фанатиков»

Кёнигсберг: «Подходящее место для расширения, знания о мире»?

Глава 2 Студент и домашний учитель (1740–1755)

Альбертина: «Университет для роста наук»?

Оценка живых сил: «Что пробудило гений Канта?»

Домашний учитель: «Возможно, никогда не было худшего учителя»

Глава 3 Элегантный магистр (1755–1764)

Первые годы (1755–1758): «Превосходный ум»

Русская оккупация (1758–1762): «Человек, который истину любит так же сильно, как и тон хорошего общества»

Кант и Гаман: «Либо очень близкие, либо очень далекие»

Гердер, студент Канта (1762–1764): «Посвящен, так сказать, в руссиану и юмиану»

Философские работы Канта того времени: «Следы его духа»

Глава 4 Палингенез и его последствия (1764–1769)

Кант в сорок: «Когда человек приобретает характер»?

Кантовский метод преподавания: «Характерный метод в философии – цететический»

Литературный кружок: «Комедия в пяти действиях»

«Грезы духовидца» (1766): Искренность, выраженная двусмысленно

Философское развитие Канта в 1755–1769 годах: «В поисках чести Фабия Кунктатора»

Глава 5 Годы молчания (1770–1780)

Инаугурационная диссертация: «Подлинная метафизика без всякой примеси чувственного»

Первые отклики: «Мы… недостаточно убеждены»

Моральная философия Канта около 1770 года: «Вся моральность основана на идеях»

Герр профессор: «Они ходили на лекции Канта, чтобы завоевать репутацию»

Общественная жизнь: «Я получил все, чего желал»

Развивая концепцию простой пропедевтической дисциплины: «Препятствия»

Глава 6 «Всесокрушающий» критик метафизики (1780–1784)

«Критика чистого разума»: «Всего лишь два допущения?»

Первые отклики на «Критику»: «Слишком похоже на Беркли и Юма»

«Пролегомены»: «не для учеников, а для будущих учителей»

Собственный дом (1783): «весьма романтичный», но «рядом с тюрьмой»

Глава 7 Основатель метафизики нравов (1784–1787)

Работа над «Основоположениями метафизики нравов» (1784): «Философия поставлена на опасную позицию»

Другие идеи: против «лени и трусости» и за «тщательное доказательство принципов»

Полемика с Гердером: «только не лишайте разума того, что делает его самым высшим благом на земле»

Метафизические начала естествознания: «Всякая наука о природе нуждается в чистой части»

Кант вмешивается в спор о пантеизме: за «чистую рациональную веру»

«Критика практического разума»: «Звездное небо надо мной и моральный закон во мне»

Кант и его коллеги и друзья: «Завестись при виде предрассудков?»

Смерть лучшего друга и ее последствия: «Образ жизни Канта изменился»

Идеализм или реализм: никаких предметов «вне нас в трансцендентальном смысле»?

Глава 8 Проблемы с религией и политикой (1788–1795)

Напряженная дружба: «Писать для Канта»

В обществе (вторник, 16 декабря 1788 года): «Даже естественная религия имеет свою догматику»

Революция: «Я видел славу мира»

«Критика способности суждения» (1790): «Целесообразность без цели»

Благодарность от «подлинно философской публики» и враждебность со стороны «популярных философов»

Знаменитый хозяин: «Король в Кёнигсберге»

Начало конфликта: «Смелые мнения»

«Религия в пределах только разума»: «Пример, повиновения»?

«О поговорке»: обращаясь к «земным богам»

Последствия: угроза «неприятных мер за… дальнейшее упрямство»

Вечный мир: «Политик-теоретик как школьный мудрец»

Глава 9 Старик (1796–1804)

Первые годы в отставке (1796–1798): «Несколько изменился»

Завершение: «Собирать свои вещи»

Незавершенное религиозное дело: «Этому неблагополучному обстоятельству положен конец»

Opus postumum: «Исключительные комбинации и проекты»

Упадок и смерть (1799–1804): «Вы должны относиться ко мне как к ребенку»

Действующие лица

Хронология жизни и работ Канта

Библиография

Примечания