Меган Хантер

Гарпия

Как, будучи смущенной фантастическим взрывом своих желаний (потому что нас заставили поверить, что у нормальной современной женщины должно быть… божественное хладнокровие), не считать себя монстром?

Элен Сиксу. «Смех Медузы»[1]

Нет чудовищ гнусней, чем они, и более страшной

Язвы, проклятья богов, из вод не рождалось Стигийских.

Птицы с девичьим лицом, крючковатые пальцы на лапах;

Все оскверняют они изверженьями мерзкими чрева,

Щеки их бледны всегда от голода.

Вергилий. «Энеида»[2]

Copyright © Megan Hunter 2020

© Ковалева М. Я., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Пролог

Последний раз. Ночь теплая. Он ложится, поднимает край футболки повыше и отворачивается. Бывало, в такие вечера мне хотелось лететь по небу и верилось, что никогда не стемнеет.

У соседей барбекю. Запах мяса – сладковатый и домашний – окутывает его лицо.

Внизу крепко спят наши дети. Двери в их спальни закрыты, шторы задернуты и не пропускают свет – на улице светло, хотя и поздно.

Мы договорились насчет маленького пореза в верхней части бедра. Ничего не будет видно под джинсами и рубашкой. Мышцы там плотные, кость прочная, а волос почти совсем нет. Гладкая кожа в предвкушении своей участи.

Джейк не нервничает. Он ведет себя как человек, ожидающий, что ему сделают татуировку. У него отросли волосы и курчавятся в ложбинке на шее. Его глаза закрыты. Нет, не зажмурены, а просто закрыты. Так хитроумный ребенок притворяется, что спит.

* * *

Они были коллегами, а потом подружились, и поначалу я ничего не подозревала. А вскоре появились в его телефоне длинные мейлы, сообщения, возникли разные странности. Девственно-голубое свечение экрана его смартфона в темноте. Ночи, когда мы не могли смотреть телевизор, потому что звонила она. Ночи, когда я ложилась рано и радовалась тому, что вся кровать в моем распоряжении.

Если я выходила – чтобы что-то взять или выключить свет, – то слышала, как меняется интонация его голоса. Нет, его голос не начинал звучать романтично или нежно… в нем просто появлялось нечто показное. Это был его «внешний голос», таким он разговаривал с почтальонами, продавцами, сотрудниками. И я думала, что это хороший знак.

* * *

На кожу Джейка я обратила внимание сразу, как только мы познакомились. Это была кожа юноши – а он и был юношей, которого поили молоком и вырастили, холя и лелея. Юношей, носившим огромные трусы-боксеры и спавшим на боку очень тихо. И еще у него были светлые кудряшки, как у ангела. Даже ресницы у него загибались кверху. А когда мы с ним ссорились, в ресницах застревали слезы. На животе его кожа была гладкой и нежной, как у женщины. Когда мы в первый раз оказались в постели, я целовала его живот.

* * *

Как-то раз поздно ночью я вышла на кухню в пижаме, прислонилась к холодильнику и устроила Джейку сцену.

– Ты хочешь спать с ней? – спросила я у него. – Думаю, лучше бы нам все это прояснить.

Он рассмеялся.

– Видела бы ты ее, – сказал он. – Она…

Джейк умолк и не стал говорить о том, что она скучная, немолодая и что у нее плохо пахнет изо рта.

– Она замужем, – в итоге проговорил Джейк и посмотрел на меня почти добрыми глазами.

В ту ночь мы не прикасались друг к другу.

* * *

Я поднимаю лезвие. Под краем серебристой стали выступает хрестоматийная капля крови. Таких ярких цветов я не видела никогда. Они резкие, как в мультфильме: белая кожа, футболка цвета морской волны и темно-красная кровь, изливающаяся из раны. Джейк молчит, не издает ни звука.

Часть первая

Думаю: поверят ли мне люди, если я скажу, что никогда не была жестока? Никогда не зажимала теплую шею ни одного животного в сгибе локтя и не отнимала ни у кого жизнь. Никогда не была одной из тех женщин, которые мечтают отшлепать своих детей, когда те плохо себя ведут, у которых эти сцены прокручиваются перед глазами, как пейзаж за окном быстро идущего поезда.

Я никогда себя никому не навязывала, ни к кому не лезла под одежду и не пыталась высосать любовь из другого человека. Ничего такого!

Помню, в детстве я испытывала нестерпимое чувство вины, когда придавливала пальцем насекомых, одного за другим. Я видела, как Вселенная гаснет и жизнь становится смертью, вспыхивая на миг, – говорили, что так работает атомная бомба. Я поняла, на что способен мой палец, и перестала делать это.

Глава 1

Это случилось в какую-то пятницу. Мальчишки с трудом дотягивали последние часы учебной недели, а я всеми силами старалась не срываться на них. Чувствовала себя кораблем на причале, когда стоянке нет конца. Я забирала детей из школы, готовила им что-нибудь повкуснее, а мне доставались в награду обрывки их дней, как обертки от конфет. Была почти середина зимы. Когда я вела ребят домой из школы, умирающее солнце садилось за площадкой для игр у нас на заднем дворе. Птицы разлетались в стороны, словно бы прочерчивая линии карандашами на фоне красок заката.

В то время я постоянно слышала гогот гусей, пролетающих стаями над нашей крышей, и чувство было такое, будто я живу на краю болота, а не на окраине небольшого богатого городка. Я закрывала глаза и представляла себе, как зеленая тина, покрывающая воду, пропитывает всю мою кожу.

Если кто-то когда-нибудь об этом узнает, догадываюсь, какой они сделают вывод: я ужасный человек. Я ужасный человек, а они – те, кто все узнает, – очень хорошие. Добрые, сердечные, приятные люди. Привлекательные, от них хорошо пахнет. И этот человек… наверное, эта женщина ни за что на свете не сделала бы такого, что сделала я. Нет, она бы и пытаться не стала.

Глава 2

В тот день мальчики были счастливы. Никто не скандалил, дети не ложились посреди дороги, капризничая и дрыгая ногами.

Когда мои сыновья были помладше, я то и дело поднимала их с тротуара. И время в пути могло стать на минуту дольше, а то и на час. На неделю! Старший, Пэдди, никак не мог смириться с появлением братишки и, когда был младше, бунтовал каждый день, и казалось, что мы все навсегда застрянем в тех мгновениях.

Как раз перед тем как я поняла, что происходит, я почувствовала, что выпустила своих детей из клетки. Они вдруг стали свободными, резвыми, раскрепощенными. Особенно изменился Пэдди. Он обрел внутреннее спокойствие, и я начала осознавать, что это свойство его характера. У моего старшего сына появились мысли, начавшие образовывать нечто наподобие неизведанной загадочной территории, которую не так просто было покорить.

В тот вечер Пэдди был особенно добр к младшему брату, и его доброта стала для меня просто благодатью. Младший, Тэд, старался не ссориться с Пэдди и словно излучал мистический свет, напоминавший солнечные блики на дне бассейна. Дети собирали хворост и еловые шишки. Тэд закатал край школьного свитера и укладывал туда добычу, как в карман. Его маленькие пальчики порозовели от холода.

«Надень перчатки!» За семь лет многие фразы стали дежурными, абсолютно пустыми, но я все равно продолжала их произносить. Казалось странным, что мне приходится создавать детям неудобства, вместо того чтобы просто смириться с тем, что им все равно, а может быть, ребятам даже нравилось ощущать, как плоть леденеет и становится бесчувственной, а пальцы покалывает от холода.

Когда мы проходили мимо поля, солнце уже совсем догорало. Оно стояло так низко над линией горизонта, что на него уже можно было пристально смотреть. Тэд прижался ко мне. Да, если задуматься, выглядело страшновато: огненный шар так близко от нашего дома.

В последние годы дом стал казаться мне чем-то вроде близкого друга, даже скорее возлюбленного. Он поглощал так много часов моей жизни. Моя сущность растворялась в его стенах, словно дым. Я легко могла представить, что дом подмигивает нам, когда мы подходим ближе. Окна – это конечно же глаза. Задняя дверь – тактично сомкнутые губы. И хотя я проводила в доме почти весь день, все равно стремилась каждый раз как можно скорее снова ощутить его спокойное, тихое, автоматизированное тепло центрального отопления и защиту крепких стен.

Когда мы вошли в дом, оранжевые отсветы солнца ложились на стены, мебель, взбирались вверх по шторам и постепенно гасли. Мальчишки повалились на диван и принялись искать пульт от телевизора. К телевизору я всегда относилась либерально. Даже не знаю, смогла ли бы я выжить иначе, если бы не было периодов, когда мысли моих детей отделялись от моих, удалялись из моего сознания, как кожура, и словно укладывались в коробочку. Когда Тэд был грудным младенцем, а Пэдди было годика три, я, бывало, включала телевизор по вечерам на несколько часов, и тогда негромкие звуки соединялись с биением моего сердца, становились частью меня. Но годы спустя, когда я слышала музыку из тех программ, которые тогда любил Пэдди, она казалась мне безумной. «Ты плохая мама, – распевали говорящие обезьянки и лиловые жирафы. – Ты все испога-а-а-а-анила-а-а».

Пэдди всегда мог смотреть передачи спокойно и тихо. Он не отвлекался, ему не наскучивал телевизор. В прежние годы это давало мне время покормить Тэда. То были долгие кормления, в которых нуждаются новорожденные. Крошка Тэд сосал и сосал молоко, равномерно, еле слышно чавкая. А рядом со мной тихо дышал Пэдди, питавшийся телепрограммами.

Теперь, приводя детей домой из школы, я становилась официанткой, но я не имела ничего против этого. Возможно, это напоминало мне о временах, когда я вправду подрабатывала официанткой, варила кофе и подметала пол. Такая работа мне нравилась. Нравились ее простота и то, что я уставала так, что казалась себе прозрачной и совершенно открытой для мира. А когда от меня ничего не ждали, то усталость была другая. Так приятно было удобно устроиться на кожаном диванчике в ресторане после работы с коллегами и напиваться до полусмерти.

Я готовила мальчикам перекусы с мастерством, которое освоила в те годы. Я укладывала куски хлеба на стол рядами и один за другим намазывала маслом. Я запомнила, как один мой босс, когда я работала в кафе, где мы готовили сэндвичи, говорил мне, что масло образует барьер, и тогда любая начинка не протечет на хлеб. Все мои боссы всегда были ужасно нервные, и я воспринимала их психозы совершенно равнодушно. Вот и сейчас я примерно так же себя чувствовала, когда несла сэндвичи детям, сидевшим на диване. Джейк всегда твердил мне, что не стоит кормить детей на диване, так как еда привлекает грызунов. И он был прав. Я действительно стала слышать, как кто-то скребется то ли за стенами, то ли под половицами, но никогда не могла понять, откуда исходят эти звуки. Я положила детям на колени большие салфетки, на салфетки уложила сэндвичи и попросила мальчиков не ронять крошки.

Я возвращалась на кухню, когда зазвонил мой телефон. Звук был очень тихий, его легко было пропустить мимо ушей, но я все же поспешила к телефону с какой-то тревогой, подумав о Джейке и гадая, на каком поезде он едет. Я привыкла к самому худшему варианту – поезду, отправлявшемуся в семь пятнадцать. К этому времени дети обычно уже ложились спать, а ужин для Джейка стоял на столе, тарелка была накрыта другой тарелкой, и мы с домом оставались наедине и ждали Джейка. Но я все равно надеялась на лучшее, то есть на то, что он выехал поездом, отправлявшимся в пять сорок пять и вот-вот войдет в дом и принесет с собой энергию внешнего мира в то самое время, когда ванна будет наполняться водой, а я уложу посуду в посудомоечную машину. «Папочка ко сну», – скажу я и улыбнусь детям, как всегда, когда мы слышим особенный стук входной двери, и у мальчиков радостно порозовеют щеки.

В общем, как я уже сказала, я подумала о Джейке и о том, каким поездом он возвращается, когда услышала телефонный звонок. Но очень может быть, это я теперь так думаю, потому что то, что случилось потом, пошло сильно вразрез с моими мыслями. Я не успела взять трубку, как телефон умолк. Я увидела, что звонили с незнакомого номера. Сочетания цифр на экране вместо имени всегда казались мне враждебными – это были знаки людей, звонивших с предложениями услуг или для вымогательства денег. Я положила телефон экраном вниз и открыла холодильник. Достав упаковку курятины, включила духовку. Телефон зазвонил снова – робкие одиночные высокие нотки, похожие на блеяние овцы. Теперь он лежал так близко от меня, что трудно было никак не отреагировать на звонок. Я перевернула телефон и поняла, что пришло сообщение на голосовую почту. Я поднесла телефон к уху.

Вот оно – последнее мгновение. Дети смотрят телевизор. Солнце село. Задний двор превратился в черный прямоугольник. Я смотрю на себя… я смотрю на нее.

Она поворачивает переключатель. Духовка включается. Дальняя подсветка, словно сцена в театре, волна горячего воздуха. Она берет телефон. Она ничего не знает. Она вряд ли о чем-то догадывается. Кожа у нее чистая, без морщин. Ей едва за тридцать. Не красавица. Ничего особенного. Но пока что у нее есть это… это незнание, от этого мгновения и до бесконечности оно принадлежит ей.

Глава 3

После гудка сначала ничего не было слышно, а потом прозвучал глубокий вдох, даже скорее преддверие вздоха. А потом послышались слова. Это скорее даже были не слова, а какие-то непонятные частицы, что-то, направленное на изменение строения моей вселенной – пластикового пакета с курицей у меня в руке, плиты и раковины, радио приемника.

Говорит Дэвид Холмс. Я муж Ванессы Холмс. Я подумал, что вам стоит узнать…

Судорожный звук – словно человек сглотнул слюну, по телефону не разберешь, что там происходит с жидкостями в чужом теле.

Ваш муж… Джейк, Джейк Стивенсон… спит с моей женой. Он… я узнал об этом сегодня. Подумал, что стоит и вам узнать.

Мужчина повторил эти слова дважды: он думал, что мне стоит узнать. Он произнес это так – даже при том, что его голос дрожал и срывался, как у подростка, то взлетая к фальцету, то опускаясь до баска, – словно считал, что это очень важно. Казалось, он все продумал, будто знал, что такие знания очень важны для супружества, что это правильно. Он очень старательно произносил все имена и фамилии, словно хотел, чтобы все прозвучало официально. Голос его звучал серьезно, по-профессорски. Может быть, он и был профессором, а у меня всегда была слабость: я любила слушать ученых людей и верила тому, что они говорят. Было время, когда я сама немного училась искусству такой речи.

Поэтому, услышав эти слова, я кивнула и положила курицу на стол.

Глава 4

Я представила себе, как отреагировала бы на такую новость женщина в кино. Она бы задрожала. Я вытянула руку, чтобы посмотреть, дрожит она или нет. Но легкий тремор был свойствен моим пальцам всегда. Они едва заметно двигались – каждый сам по себе. Казалось, что передо мной при свете кухонных ламп шевелятся разные существа.

В соседней комнате работал телевизор как ни в чем не бывало. Как-то в детстве я ужасно расстроилась, когда узнала, что телевизор не может меня защитить: я привыкла считать его разумным существом, способным ощущать опасность. А потом я как-то раз увидела передачу с реконструкцией убийства, и там женщина лежала на диване, а над ее головой бормотал телевизор…

– Пожалуйста, мамочка, можно мне попить!

Мы научили детей говорить «пожалуйста», а входить на кухню и наливать себе воду из пластикового кувшина, стоящего на небольшой высоте, не научили. Да, мы этого не сделали, а винили во всем детей, и каждый раз, когда они звали нас, своих слуг, и просили попить, мы делали большие глаза. Когда я была с детьми одна, исполнять роль прислуги мне было легче. Я автоматически выполняла все нужные движения – от шкафчика с посудой до раковины, от рако вины в холл, к мальчикам, просящим пить. Некоторые с тоской пишут о том, что женщины, погрузившись в материнство с головой, теряют себя, но разве мало всякого такого, в чем мы готовы потеряться? У меня никогда не вызывала возражений работа по дому – взять, отнести, сделать что-то руками.

Я начала готовить ужин. Готовить я умела всего несколько блюд, по большей части самых простых. У меня имелась целая полка книг кулинарных рецептов, как у большинства хозяек, и время от времени я что-то готовила по рецептам – то обуреваемая новогодней волной энтузиазма, то после того, как то или иное блюдо мне привиделось во сне. Но как бы просты ни были эти рецепты, в дальнейшем я ими почти не пользовалась. Но вот рецепт, к которому я привязалась: куриную грудку порезать на кусочки и каждый обмакнуть в миску с мукой, приправленной специями. Мне даже приправлять муку специями нравилось. Просто удивительно было смотреть, как соль и перец смешиваются с белой мукой и придают курятине особенный вкус. Приготовление пищи всегда казалось мне загадочным, искусством невидимого.

Я резала курятину и замечала, что она стала какой-то другой. Волокна мякоти изменились, стали более зернистыми, а поверхность грудки без кожицы стала почти прозрачной. «Я женщина, у мужа которой роман на стороне», – мысленно сказала я себе, как будто эти слова могли каким-то образом повлиять на реальность. Потом я произнесла их вслух. Мне захотелось ощутить вкус этой фразы языком, проговорить эти слова губами в определенном ритме. Я произнесла имя женщины.

Ванесса. Когда я ее впервые увидела, она смеялась на рождественской вечеринке. Потом мы с ней пожали друг другу руки на корпоративе, и потом еще я видела ее несколько раз. Подтянутая, с прекрасной осанкой, она хлопала в ладоши. Очень аккуратный пиджак. Пряди волос убраны за уши. Где, интересно, она покупала эти пиджаки? Наверное, у нее имелся личный хозяин бутика, демонстрировавший ей стойки с почти одинаковыми пиджаками и описывавший мельчайшие различия в их крое. Ванесса Холмс. Вздернутые брови, тонко выщипанные. Волосы, собранные в хвостик, как у маленького зверька.

Я заметила, что меня подташнивает. Так замечаешь, что с полки упала книга, – рассеянно, отстраненно. Когда я рожала Пэдди, акушерка предложила мне петидин и сказала, что боль это лекарство не снимет, но поможет меньше думать о ней. «Вы боль чувствовать будете, – пояснила акушерка, – но она ничего не будет значить для вас». Эта боль, отделенная от меня, очень меня привлекала, но не время было принимать лекарства, потому что в это самое время Пэдди родился и мне не пришлось делать выбор.

Порезав курятину, я выжала на нее сок целого лимона – этому меня научила мать. Моя мать готовить не любила, но кое-какие секреты знала. Она знала, как сжать в кулаке толстую желтую кожицу лимона, как вонзить в нее ногти и сдавить изо всех сил. Я, выжимая лимонный сок, заметила – снова как бы в небольшом отдалении от себя, – что вдоль моей груди словно бы прошелестел легкий ветерок. Я сжала лимон крепче, и струйки сока попали на раскаленную сковородку. Я стиснула зубы. Я сжимала и сжимала лимон, чувствуя, что мое лицо искажает уродливая гримаса. Когда в лимоне не осталось ни единой капли сока, я отвернулась от плиты, чтобы выбросить шкурку. На пороге кухни стоял Тэд и смотрел на меня, раскрыв рот.

В нашей семье злобность передается по наследству – от моей прабабушки перепало бабушке, от нее – моей матери, а от матери – мне. Но, возможно, злобность уходит корнями еще дальше, к моей прапрабабке, у которой было двенадцать детей, трое из которых умерли.

Одного младенца, как гласит семейное предание, она оставила в коляске на солнце, и у него кожа покрылась волдырями. Я эту историю знала с детства, но когда рассказала матери, та объявила, что я все выдумала. Так и осталась для меня загадкой эта женщина с двенадцатью детьми. Она была слишком сильно занята и не заметила, что младенец в коляске стоит на солнцепеке? Или забыла о нем?

Глава 5

Все случилось по самому худшему сценарию: Джейк вернулся после восьми вечера. Мальчики спали, а я нет. Я лежала на кровати Тэда, обняв его, чтобы сын крепче заснул. Да, я знаю, ложиться с детьми и убаюкивать их нельзя, это неправильно. Но все же у меня довольно часто так случалось – после плохого вечера, например. Тэд прижимался ко мне, и его сонное сопение казалось мне самым убаюкивающим звуком на свете. В тот вечер я пела Тэду песенки. Он попросил, и я пела, хотя Пэдди закрыл уши ладошками и кричал: «Мама, замолчи!» На самом деле оба моих сына спокойно и быстро заснули, а я пела и пела, пока не охрипла и горло не разболелось. Тогда голосовое сообщение стало казаться мне отвлеченным и совсем чуть-чуть опасным, во всяком случае не опаснее фейерверка в небе.

Я услышала скрип и такой знакомый вздох двери, похожий на звук аккордеона, и шаги Джейка, и то, как он положил портфель на стул около стола. Я не пошевелилась. Джейк негромко окликнул меня снизу, от подножия лестницы. Наверное, подумал, что я все еще сражаюсь с детьми, пытаясь их уложить спать. Слишком часто он входил в детскую в тот самый момент, когда у Тэда уже слипались веки, и тогда мне приходилось начинать весь процесс снова. Поэтому Джейк окликнул меня только один раз. Я услышала, как он прошел на кухню, закрыл дверь и поставил тарелку с ужином в микроволновку.

По всей видимости, мои родители относительно телевизора тоже были весьма либеральны, потому что я, представляя себе драматические сцены в своей жизни, рисовала их в уме похожими на те, которые видела в телесериалах. Те эпизоды, которые я пересматривала снова и снова, казались мне куда более осязаемыми, чем мое собственное существование. Я никак не могла придумать, как поговорить с Джейком таким образом, чтобы это не напоминало сцену из сериала и не выглядело слишком театрально. Я могла бы наброситься на него, начать колотить кулаками его в грудь и потребовать, чтобы он рассказал мне все. А могла бы спокойно, без крика, взять его рубашки и порвать их на мелкие кусочки. Еще я могла бы…

Тэд заворочался. Когда он спал, его руки почему-то становились очень тяжелыми. Он откинулся на спину, словно край паруса под ветром, пробормотал что-то неразборчивое и попытался разлечься на всей кровати. Надо было уходить. Я подумала, не подняться ли тихонько наверх в нашу спальню и не притвориться ли спящей, но сама эта мысль показалась мне нелепой. Я словно бы заранее ощутила пустоту постели и услышала тот особенный скрип кровати, когда Джейк укладывался, а я уже лежала с закрытыми глазами.

* * *

Спускаясь по лестнице, я подумала было, не повести ли себя так, будто я ничего не знаю, но неискренность моего поведения сразу стала бы очевидной: наверняка она сказала ему все. При мысли о ней – ее имя вдруг стало невыносимым – что-то изменилось. Внутри меня что-то оборвалось, а ведь я всегда боялась, что это случится, что какой-то мой орган оторвется от остальных и примется свободно плавать по организму.

Потому что, сколько я себя помню, я всегда боялась за свое сердце. Когда мне было десять лет, я убеждала родителей в том, что сердце у меня бьется неровно, с пропусками ударов. В итоге меня отвели к врачу и облепили грудь пластиковыми присосками. Врачи объявили, что сердце у меня здорово. Когда мне было шестнадцать и я очень плохо переносила пору экзаменов, мне даже прицепили холтер – особый прибор, который должен был регистрировать то, что я ощущала, а мне казалось, что мое сердце бьется с бешеной скоростью, словно пытается вырваться из груди. И в тот раз мне тоже сообщили, что со мной все в полном порядке, и после этого я перестала кому-либо говорить о том, что вытворяет мое сердце – как оно ныряет в бездну, летит в обратную сторону, пытается высвободиться…

Я крепче сжала перила, чувствуя, как внутри меня невидимо зарождается что-то очень неправильное. К тому моменту, когда я подошла к Джейку, я покрылась испариной и часто дышала. Мне уже ничего не надо было говорить.

Глава 6

Джейк налил мне воды. Он повернул кран и дождался, пока вода станет холодной – несколько раз подносил руку к струе. Стакан, который он мне протянул, был скользким, а вода – свежей и холодной, как родниковая. Я выпила весь стакан, делая вдохи между глотками.

Джейк смотрел на меня. Обычно в это время он начинал жаловаться на поезд, на других пассажиров: «Такая жуткая теснота, такие хамы…» И говорил он все это с набитым ртом, попутно жестикулируя вилкой. Но сегодня муж ел медленно и аккуратно, не спуская с меня взгляда.

– Как прошел твой день? – спросил Джейк, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более обыденно.

Порой я думала, что это и есть самое худшее в браке – то, что ты постепенно начинаешь понимать, что означает тот или иной тон, каждый жест, любое мельчайшее движение. Иногда, даже до того, как случилось все это, я мечтала о недопонимании, мне не всегда хотелось знать, что Джейк имеет в виду.

Я поставила стакан на стол, натянула рукава кардигана. Несколько секунд я дала продлиться молчанию, ощущая в нем свою неосведомленность, реальность жизни без знания об этом.

– Джейк, я говорила с…

На секунду мне показалось, что я забыла имя звонившего мне человека и что это нас может спасти. Нас обязательно спасет моя забывчивость. Подумаешь, какое-то скучное имя, которым назвали кого-то несколько десятков лет назад… Я подумала, что все обойдется и Джейку это сойдет с рук.

– С Дэвидом Холмсом, – вспомнила я, словно поймала эти слова на крючок. – Он рассказал мне о тебе и Ванессе.

Я сглотнула сдавивший горло ком. Рука Джейка с вилкой замерла в воздухе. Я ожидала мгновенных покаяний, думала, что лицо мужа искривит гримаса сожаления – это было бы очень ново. Я такого еще ни разу в жизни не видела. Но Джейк вместо этого разозлился и стал похожим на старого пса. Он покачал головой:

– Старый идиот!

Джейк уронил вилку так, что она упала на тарелку – совсем домашний звук. Ничего такого, что могли бы услышать соседи. А потом муж резко отодвинулся на стуле от стола. Вот этот шум соседи могли услышать – стены у нас тонкие. Затем Джейк вскочил и принялся ходить по кухне, запрокинув голову назад и обхватив ее руками. Он словно бы забыл, что я рядом, а я ощущала себя совсем крошечной. Сидела, скрестив ноги под стулом. Паника утихла, ее место заняла выпитая вода, и теперь она гуляла волнами внутри меня.

Джейк продолжал ходить из стороны в сторону – он словно бы пытался принять какое-то решение. Наконец подошел ко мне. Его лицо стало другим, как будто моложе. Все было новым – его эмоции, выражение лица, то, что он опустился передо мной на колени и потянулся ко мне руками.

– Люси! Люси, пожалуйста… Это было… Это не…

Я видела, что Джейк старается не произносить избитых фраз. Старается не говорить ничего такого, что мы с ним тысячу раз слышали. Все эти глупые, несчастные придуманные парочки в телесериалах – они даже своих слов не могли найти для объяснения. Вот и мы допрыгались.

– Ванесса? – Я ничего не смогла с собой поделать. Ее имя наполнило мой рот, слетело с языка. – Ванесса? – Эти свистящие звуки в конце имени, а потом звук «А» – и я раскрыла рот, задыхаясь. – Она такая… Ты мне обещал…

Эти слова я процедила сквозь зубы, словно боялась снова раскрыть рот, словно думала, что делать этого не стоит.

– Я это прекращу, – пробормотал Джейк, уткнувшись лицом в мои руки.

А я чувствовала, что от них пахнет увлажняющим кремом. Я смазывала им щеки Пэдди перед сном: он страдал диатезом. У крема был горьковатый, химический запах.

– Я… – Джейк заплакал, это вызвало у меня отвращение и заставило вскочить со стула.

Однажды я видела, как плакал мой отец. Они с матерью, бывало, на куски друг дружку рвали. «Домашнее насилие» – так назвал это психотерапевт. Но мы в таком тоне с Джейком никогда не говорили. Что касается моего отца, то он час спустя уже запросто мог что-то напевать себе под нос и жарить бекон на ужин, усмехаясь краешком рта. А Джейк рухнул на пол около кухонного стола и закрыл лицо руками. Он плакал громко, навзрыд, но не так, как плачут дети или женщины. Он плакал так, как плачут мужчины.

– Спи на гребаном диване, – прорычала я Джейку, этому тарантулу, этому существу с бессчетным числом шипов и острых зубов, которое могло в любую секунду наброситься на меня.

«Спи на гребаном диване», муж, плачущий на полу в кухне, – банальность за банальностью, как это случилось? В это мгновение ситуация стала казаться мистической – как же это мы ухитрились стать такими, как все? Происходящее было загадочным настолько, что напомнило мне восприятие Бога в детстве – я представляла Его как нечто едва заметно присутствующее, абсолютно неведомое, такое, что никогда невозможно увидеть целиком.

Когда я была маленькая, у меня была книга – теперь ее уже не издают, и она была очень дорогая – о единороге, который ушел жить в море и превратился в нарвала. В книге были очень красивые картинки – темно-синее море, бледно-персиковые закаты. Но лучше всего мне запомнились иллюстрации, на которых были изображены гарпии – птицы с женскими ликами. Они прилетали, чтобы мучить единорога, заставлять его страдать.

Я спросила у мамы, кто такие гарпии, и она мне ответила: гарпии наказывают людей за грехи.

Глава 7

На следующий день все пошло как обычно, и поначалу я этому радовалась. Джейк принес мне чашку чая, и я выпила его в кровати, глядя на то, как муж играет с детьми. Я наблюдала за его поведением, за его улыбками. Пэдди очень серьезно разговаривал с ним о каком-то редком виде акул – акуле-гоблине, и они какое-то время рассматривали фотографии чудовищной рыбы в Интернете. Оба были в пижамах. Тэд лежал рядом со мной. Он еще не до конца проснулся, и из-под края одеяла были видны только его глаза.

В этот день у друга наших мальчиков был день рождения, и мы отправились туда все вместе. Играла негромкая музыка, мы пили кофе из тонких фарфоровых чашечек и болтали с другими родителями о плавательных клубах и новой учительнице. Джейк разговаривал только с другими отцами. Я поймала себя на том, что благодарна ему за это – это было нечто вроде подарка мне. Будто птичка поймала мышку и принесла. А у меня было странное желание поделиться своей бедой с кем-нибудь из мамочек, затащить кого-нибудь из них в ванную – так, бывало, мы секретничали в туалетных кабинках с фанерными перегородками в школе. Я могла бы выбрать Мэри. К примеру, я уже знала, что они с мужем занимаются сексом в субботу по утрам. Она обмолвилась об этом как-то во время невинной болтовни о том, кто какие передачи смотрит по телевизору. Во время того разговора я уяснила для себя, что приуменьшаю свою статистику, а Мэри преувеличивает свою. «Мы нашим детям позволяем смотреть телевизор только по утрам в субботу, – сообщила мне она. – В это время мы можем кое-что себе позволить».

Невзирая на это признание, дальше Мэри в своих откровениях не пошла. Никто никогда со мной особо не откровенничал. Я пробовала вести себя искренне в группах книголюбов и на заседаниях родительского комитета, но это никогда не заканчивалось хорошо. Как-то раз, опьянев от просекко и объевшись суши, я поинтересовалась, кто какой контрацепцией пользуется. Ответом мне было глухое молчание.

– Просто нам, наверное, везет, – пошутила одна из мамочек и рассмеялась.

И все рассмеялись. Разговор был окончен.

А я гадала: быть может, все они тайком вставили себе в матку спирали – эти витые металлические штучки, очень эффективные противозачаточные средства? Я подумывала о том, чтобы сделать то же самое, но не решилась: мне была нестерпима мысль о том, что кто-то засунет внутрь меня руку. После одних обычных родов и вторых, с кесаревым сечением, у меня было такое чувство, что мое тело навсегда закрылось для гинекологических вмешательств. Не так давно я несколько недель психовала перед тем, как у меня должны были взять мазок, и в итоге отказалась, как только медсестра заглянула внутрь меня.

– У вас менструации не закончились, – сказала медсестра, и это прозвучало как предостережение.

* * *

После детского дня рождения мы все уселись в машину, оставленную на стоянке промышленного центра. Моросил мелкий дождь. Мальчишки стонали на заднем сиденье, перечисляя все, что было плохого на празднике, и ссорились между собой. Джейк, не глядя на меня, предложил заехать в супермаркет, и я согласилась. Мой голос почти не был слышен на фоне шуршания шин по асфальту. Я закрыла глаза, чтобы чувствовать только то, как быстро мы едем и насколько я позволяю себе плыть по течению.

Я понимала, что должна жалеть единорога, ощутить его боль своей кожей.

«Бедняжка», – всегда говорила моя мать, переворачивая страницу книги.

Но меня тянуло к птицеженщинам. Я не могла удержаться и то и дело пыталась представить, как это могло быть – как мои крылья расправляются, как весь мир расстилается подо мной.

Глава 8

Ощущения возникли не сразу. Они приходили медленно, постепенно. Мы пошли в супермаркет, и я долго продумывала разные блюда, которые приготовлю для всех и которые Джейк будет есть. Будет сидеть и жевать приготовленную мной еду, глотать ее. Я приглядывалась к ситуации издалека, искала лазейки, через которые могла бы ускользнуть. Мне казалось очень важным вынести эту самую мысль: я буду от бивать мясо, переворачивать его на сковороде, а Джейк его будет жевать, переваривать, и оно будет становиться частью его тела.

Я подумала и решила, что стерплю это, но заметила и другое ощущение – в области пупка или чуть ниже, ближе к шраму, оставшемуся после кесарева сечения. Оно распространилось по всему животу и было похоже на предменструальный спазм или раннюю схватку. Это заставило меня насторожиться. Когда Джейк вернулся ко мне с тележкой, я обратила внимание на то, что он, наклоняясь к самой корзине, улыбается, рассказывая Тэду что-то смешное, а Тэд развалился на специальном детском сиденье и с такой силой сжимал пухлыми пальцами ручку тележки, что они побелели.

Мальчики проголодались, так как на детском празднике они почти ничего не ели, и, пока мы делали покупки, наши дети ходили по магазину, пошатываясь из стороны в сторону, словно у них вдруг ослабли мышцы, и хватали с полок что попало. Мы с Джейком, повинуясь чувству ответственности, уподобились работникам службы безопасности магазина: стали резко одергивать детей и убирать на место шоколадные батончики. То, что мы друг на друга не смотрели и друг к другу не прикасались, значения не имело. За годы совместной жизни мы научились выступать одной командой, стали, можно сказать, единомышленниками. Мы делали – или не делали – одно и то же.

Меня потрясало то, как сильно новая реальность была похожа на прежнюю, как мы все еще могли действовать дружно и исполнять свои обязанности слаженно.

В тот вечер ужин на себя взял Джейк. Они с Пэдди готовили бургеры, и Джейк разрешил нашему старшему сыну колотить по отбивным кулаками. А потом мы купали детей, и это тоже было как обычно. Джейк сидел около ванны и сдерживал буйство мальчишек в воде, а я суетилась рядом, доставала из шкафа пижамы, стелила постель, а потом читала мальчикам на ночь книжки. Я делала все это и гадала: неужели мы сможем вот так прожить всю жизнь, не глядя друг другу в глаза?

Иногда я гадаю: может ли кто-нибудь что-то представить до того, как оно случится? Брак и материнство в каком-то смысле смерть. Никто не выходит из этого таким же, каким был раньше.

Даже теперь мне трудно смотреть на ту женщину (меня), на тех мальчиков (моих сыновей) ясно и четко. Мое зрение до сих пор искажено, оно пропитано нашей общей кровью, а также их странствиями по моему измученному телу.

Глава 9

После ужина, когда дети играли на полу, Джейк подошел и сел рядом со мной. Мне до сих пор кажется, что он тогда хотел предложить мне посмотреть сериал или фильм, когда дети заснут, – так мы поступали с тех пор, как я забеременела Тэдом. Я часто гадала потом, что бы случилось, если бы мы так и сделали. Я вижу эту воображаемую возможность – она наверняка существует в каких-то иных измерениях, – вижу так же ясно, как все, что случилось на самом деле.

Я положила бы Джейку ноги на колени, и уж это определенно выглядело бы как прощение. Он позволил бы мне взять пульт – это стало первой из множества поблажек – мы повернулись бы лицом к экрану, дали бы ему поглотить нас, и кино сделалось бы живым существом, бесконечной альтернативной реальностью. А в другой вечер, не в этот, но вскоре после этого, Джейк положил бы руку на мои ступни. Это стало бы первым прикосновением, и мы сумели бы все начать сначала.

Но как только заснули мальчики, легла в кровать и я. Перед этим поухаживав за кожей. Это было действо сродни детским молитвам перед сном. Я наносила ночной крем на лицо ровными круговыми движениями, нежно и бережно прикасаясь к щекам. Прежде чем выключить свет, я нанесла крем на руки – дорогущий, с исключительно органическими ингредиентами, призванными создавать иллюзию успокоения и помогающими заснуть. «Ночь вполне может быть нормальной, – мысленно сказала я себе. – Я весь день совершала самые обычные поступки. Я веду себя как всегда».

Я еще даже засыпать не начала, когда услышала шаги Джейка. Я мысленно отдалась странному чувству – попыталась притвориться спящей, заставить себя дышать как можно ровнее и медленнее. Но муж сел на край кровати, и под весом его тела матрас немного наклонился.

Наверное, мне стоило включить ночник, но я не стала этого делать. В эти мгновения любое движение представлялось мне капитуляцией, согласием с тем, что Джейк имеет право находиться рядом со мной.

– Что тебе нужно? – проговорила я тише, чем хотела, почти шепотом.

Темнота естественным образом приглушила мой голос, и слова прозвучали больше как обычный вопрос, чем как обвинение. Тихие звуки заполнили пространство между нами.

Силуэт Джейка в темноте изменился – словно бы груда камней медленно задвигалась. Глядя на мужа искоса, я могла представить, что он прижал ладонь ко лбу. Но на самом деле я видела его очертания смутно, и руку он мог держать где угодно.

Как только я вынула руку из-под подушки и повернулась на бок, силуэт Джейка, снова изменившись, приблизился. Его рука потянулась к проводу ночника. Я выставила руку и не дала мужу включить свет. В этот момент я задела его предплечье ногтем. Видимо, зацепила кожу чуточку зазубренным краем не толще острия булавки.

– Черт! Что это было? Включи свет!

Я нащупала в темноте выключатель. Негромкий щелчок – и наконец зажегся свет. Джейк, опустив голову и прищурившись, принялся разглядывать свою руку.

Я инстинктивно потянулась к нему, как всегда тянулась к детям, когда им было больно, чтобы утешить их и унять боль бальзамом материнской любви. Царапина была поверхностной, бледно-розовой, но она была заметна. Я хотела прикоснуться к ней, но Джейк вдруг вздрогнул всем телом, будто бы очнулся от краткого, но глубокого сна.

Его голос прозвучал обиженно, как у маленького мальчика:

– Зачем ты это сделала?

– Это вышло случайно, Джейк. Я же ничего не видела.

Снова становилось трудно разговаривать с ним – я обратила на это внимание. Что-то возникало у меня в горле, двигалось, как кадык, мешало произносить слова. Мне чего-то хотелось от Джейка, но если бы он сказал об этом, меня, наверное, сразу бы стошнило прямо на кровать. Я представляла, что из меня словно бы может вылететь пробка, мешавшая говорить. И тогда я начну кричать и не смогу остановиться.

– Я пришел поговорить с тобой, – сказал Джейк. – Я не должен был этого делать. Это был просто секс, клянусь. Так глупо.

Я сама не заметила, как мои руки начали подниматься вверх вдоль шеи, к вискам. Я ощутила мягкость своих волос, откинула их набок и прижала кончики пальцев к ушам. Я стала качаться из стороны в сторону, ощущая тяжесть собственного черепа, этот груз, который я носила на себе день за днем. «Нет, нет, нет, нет…» – словно бы произносила я. В эти мгновения я стала ребенком. Мое тело под ночной сорочкой было нежным, оно уютно свернулось под одеялом. Я лежала на боку, согнув ноги в коленях и стиснув зубы. Мучение.

– Прошу тебя, заткнись. Уйди!

Я была способна произносить только отдельные, едва различимые слова.

– Я просто хочу помочь тебе, – донесся до меня голос Джейка.

Он встал с кровати. Я ощущала его присутствие – он находился где-то рядом с книжными полками или туалетным столиком. Как призрак.

– Помочь мне? Помочь мне?

Ощущение… скопления игл и разрывающих плоть когтей было почти нестерпимым. Но я пока что находилась внутри своего кокона, и оно не захватило меня целиком. Еще нет! Я услышала, как Джейк выдохнул и пошел к двери. Я представила себе гребень самой высокой волны в мире. Вот как мне теперь предстояло жить – не позволять себе рухнуть вниз.

Но когда Джейк ушел, я всем телом испытала это жуткое чувство. Я бросилась к закрытой двери, набросилась на нее, словно это была грудь мужа, и принялась бить кулаками по древесине, и била до тех пор, пока у меня не разболелись руки. Я думала, что Джейк вернется, поднимется ко мне, но в доме было тихо. Я боялась, что в какой-то момент рухну на пол от слабости, но, видимо, я все же добрела до кровати, легла и заснула.

Иногда в детстве я открывала ту книгу только для того, чтобы посмотреть на гарпий, внимательно рассмотреть, как вырастают из их спин крылья, как легко они становятся продолжением плеч и поднимают гарпий в воздух.

Мне хотелось понять, почему у гарпий такие лица – свирепые, искаженные ненавистью. Я хотела побольше порасспрашивать об этом маму, но слова замирали на моих губах, оставляя кислый привкус под языком, и я их не произносила.

Глава 10

Остаток выходных прошел в суете привычных дел. Я была изумлена тем, как легко и просто оказалось почти не разговаривать с Джейком и не прикасаться к нему. Воскресенье тянулось медленно, минуты казались бесконечными. К концу дня дети раскапризничались и поссорились друг с другом. Но к понедельнику что-то переменилось. Мы словно бы начали двигаться быстрее, как будто заевшая пленка в кассете нашей жизни набрала скорость и устремилась в другую сторону, в реальность быстрой перемотки.

Воспоминания о субботе все еще были сильны, и меня слегка замутило, когда я насыпала кофе в стеклянный кофейник, и повсюду распространился его аромат. Я налила в кофейник горячую воду из чайника и поймала на себе взгляд Джейка. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. В этот момент мы с ним снова стали чужими, незнакомыми людьми. Как будто мы не спали вместе тысячи, тысячи раз и он не видел, как я рожаю его детей.

Субботний Джейк словно бы был совсем другим, не тем, который сидел в понедельник в кухне, озаренный ярким солнцем. Его волосы наполнились светом, они были чуточку взъерошены с одной стороны, потому что он спал на диване. Муж корчил смешные рожицы, глядя на детей, чтобы уговорить Тэда съесть три лишние ложки каши. Пэдди был в полном восторге. Он ухал и стонал от хохота и раскачивался на стуле назад и вперед, пока Джейк не переключился на серьезный лад и не велел сыну перестать качаться и сесть прямо.

Подобное всегда казалось мне чем-то вроде чуда – то, как Джейку удавалось вести себя с детьми так, будто бы у нас с ним все нормально. Мои родители этого не умели. Все их ссоры происходили у меня на глазах. Им словно бы никто никогда не говорил, что это нехорошо для детей. Взрослея, я размышляла о том, не было ли у моих отца и матери некоего либерального убеждения на предмет того, что дети должны видеть все стороны жизни, дабы укрепляться разумом и душой. Позднее я поняла: нет, никакой теории или особого плана у них не было. Просто-напросто такими уж они были людьми.

Я ощущала какое-то сходство между тем временем и теперешним. В воздухе витал какой-то привкус прошлого. Я вспоминала, как после скандалов у моих родителей прибавлялось сил, как наш дом словно бы двигался по своей траектории, быстрее всей планеты, и я порой гадала, как это мы до сих пор не оторвались от земли.

Я всегда подозревала, что ссоры мгновенно выветривались из головы родителей, испарялись, как будто их и не было вовсе. Но ко мне их скандалы возвращались постоянно: проползали в щели под дверями, впитывались в страницы книг, которые я читала, витали в воздухе едва уловимым, ускользающим запахом. Находиться рядом с подобной агрессией мучительно, однако не находиться рядом было гораздо хуже: это значило вздрагивать от любого шума, обзавестись навсегда странными страхами. Я стала бояться ярмарочных аттракционов, громких строительных работ и лая собак.

* * *

В тот день для нас утреннее прощание было необычным. Мы не поцеловались. Этого не смог сделать даже Джейк, эксперт по нормальности. Вместо поцелуя он помахал мне рукой, поворачиваясь к двери. Даже взглядом со мной не встретился. Я проводила взглядом его и мальчиков. Джейк взял под мышку школьные рюкзаки, которые сыновья отказались нести сами. Я слышала его голос, когда он переводил детей через дорогу и велел им быть осторожнее. Он был в теплом пальто и вязаной шапке. Под пальто он надел хороший джемпер – подарок его матери. Под джемпером была белоснежная хлопковая рубашка с тонкими синими полосками. А под рубашкой – я это знала – была царапина. Теперь она стала еще бледнее, приобрела персиковый цвет, и краешки кожи уже начали срастаться.

Джейк бы точно сказал, как этот процесс называется. У него был научный склад ума, он был биологом по профессии, изучал пчел. Иногда приносил домой крошечные фрагменты своих работ и время от времени что-то мне объяснял простым, понятным языком. Однажды он мне объяснил, что название «пчелиная царица» неверно по сути. Царица вовсе не правит в улье. Ее единственная функция состоит в рождении потомства. Вот это дело полностью в ее власти.

В школе учителя спрашивали, почему я то и дело рисую ее – женщину с крыльями, длинными волосами и обвисшим животом. «Она птица? – спрашивали меня. – Она колдунья?» Я качала головой и ничего им не отвечала.

Я никогда не говорила о ней своим подружкам, не упоминала ее во время наших игр. Я прятала ее внутри себя, на самом краю поля зрения. Она появлялась и тут же исчезала.

Глава 11

После того как муж и дети ушли, мое сознание словно бы распалось на части. Разрозненные настроения потонули в пространстве пустых комнат. Именно здесь я впервые попробовала удаленную работу и как будто стала жить удаленной жизнью, перенесла все свое существование в стены этого дома, взятого в аренду. Я прожила в этом городе большую часть жизни – уезжала только на учебу в университете в другой город, который был почти близнецом этого, – но мне раньше никогда не удавалось стать хозяйкой хотя бы части собственности. А здесь, в этом доме, я обрела свое место, пусть даже на какое-то время. «Разве жизнь – это, в принципе, не временное явление? – спрашивала я у себя. – Разве постоянство – не фантазия?» И все же я ничего не могла поделать со своим желанием постоянства, я хотела почувствовать безопасность, обрести иллюзию, будто четыре стены могут сберечь твою жизнь, удержат на земле.

В первые годы нашего супружества мы побаивались думать о покупке дома, то мы были слишком небогаты, то чего-то боялись – об этом можно рассказать по-разному, – а потом покупка недвижимости стала невозможной. Карьера Джейка продвигалась очень медленно, моя толком и не начиналась, а цены в нашем районе поднялись быстро, выросли, как плесень внутри забытой банки. Теперь купить здесь дом могли бы только банкиры, корпоративные юристы, высокооплачиваемые сотрудники мультинациональных фармацевтических компаний – люди, доходы которых странным образом шли вразрез с их вкусами. Они украшали свои дома эдвардианскими витражными окнами, а на полки ставили книги, оставшиеся со времен учебы в университете.

В этих домах большинство женщин не работали. Их мужья были настолько заняты бизнесом, что им требовались домохозяйки, няньки, они хотели, чтобы кто-то постоянно суетился и порхал в доме. Женщина – жена – могла быть и тем и этим, и пятым и десятым, а еще могла чем-то себя занять, к примеру, стать членом родительского комитета.

Даже не знаю, почему я считала, что чем-то от них отличаюсь. Нет, наверняка я была точно такой же, только денег у меня было меньше. Сегодня, как и в любой другой рабочий день, я должна была написать текст – руководство для термоклеевой брошюровочной машины. В подростковом возрасте я мечтала стать писательницей и воображала, что буду сочинять нечто более содержательное, чем фразу, которую довела до ума сегодня: «Во избежание несчастных случаев располагайте провода так, чтобы за них нельзя было зацепиться при ходьбе». Но, возможно, мне не удалось бы сочинить ничего более полезного – такого, что могло бы спасти кого-то от смерти.

До рождения детей я нашла работу в университетском издательстве, и это было очень близко к интеллектуальной жизни, к получению степени доктора философии, возможностью обретения которой я когда-то не воспользовалась. Я продвигалась от строки к строке плотных, скучных текстов, находила ошибки, правила их. Я продолжала заниматься этой работой даже после рождения Пэдди и оправдывалась за каждую его болезнь всякий раз, когда вынуждена была отпрашиваться. Меня окружали коллеги-мужчины, работавшие допоздна и очень быстро, и запах их пота наполнял небольшой офис. Я понимала, что речь идет о моих амбициях, но когда я стала фрилансером (после рождения Тэда, чтобы проводить больше времени с детьми), мне пришлось работать с чем попало: с гостиничными буклетами, проспектами частных школ, материалами тренинга разных компаний. Я убеждала себя в том, что так я вижу мир, что я его описываю. Может быть, так оно и было.

Но сегодня я никак не могла сосредоточиться. Я бесцельно бродила по комнатам, смотрела в окна, пытаясь что-то увидеть. Стала наблюдать за женщиной, которая переходила дорогу с детьми. Она была бледна, все краски ее лица растворились в том, что ее окружало – домах, улице, яркой одежде ее детей. Переходя через проезжую часть, женщина шла впереди детей, заслоняя их собой.

Я ушла на кухню и приготовила себе чай. Не дождавшись, пока он хоть немного остынет, я сделала глоток и обожгла кончик языка. Я не могла перестать думать о Ванессе, ее быстрых взглядах, ее самовлюбленности и о том, как она улыбалась Джейку. «По-матерински», – думала я раньше. У меня противно засосало под ложечкой. Я зажмурилась и попыталась медленнее дышать, но передо мной все время возникал силуэт Джейка в полутьме, и мой резкий бросок к нему, и призрачные очертания царапины, похожей на линию губ, пытающихся что-то сказать.

Глава 12

В тот вечер Джейк вернулся поздно, и я прекрасно поняла, что дело не в поездах. Пока дети плескались в ванне, я проверила расписание в Интернете, сидя на лестнице, ведущей на чердак. Свет экрана моего смартфона в сумерках дарил мне некоторое утешение. Я пролистывала страницу прибытия поездов большим пальцем. Справа на табло красовалась зеленая галочка – значит, все поезда прибыли вовремя. «Это просто факты, – напоминала я себе, – просто сведения, ничего личного».

Муж не прислал ни одного сообщения. Черный экран телефона напоминал мне о тех давних вечерах, когда я ждала, что Джейк ответит. Это было в первые дни, когда мы начали пользоваться мобильными теле фонами, и я получала незатейливые уведомления: «Получено одно сообщение». Я тогда могла оставить мобильник в своей комнате и улечься в ванну на два, а то и три часа, откладывая момент возвращения к телефону. Бывало, я говорила людям: «Когда мы с Джейком познакомились, мы были почти что детьми». Нам было по двадцать, мы были идеалистами, детишками, намеревавшимися спасти мир. Мы не ведали, что творили.

Я вытащила детей из ванны. Обоих поднимала повыше, вытирала им волосы полотенцем и, притворяясь роботом – роботом-феном, – дула им в шею. Мальчишкам это нравилось, они хохотали, запрокидывая голову, и просили еще. А потом Тэд уткнулся головой мне в подмышку и долго визжал от удовольствия. Но когда Пэдди стал чистить зубы, я заметила, что он наблюдает за мной. Сын слегка прищурил глаза и посмотрел на меня искоса с легкой подозрительностью. Его рот был полон вспененной зубной пасты. Пэдди не спускал с меня глаз, пока я вынимала пробку из ванны, доставала коврик и старательно его трясла, одной рукой собирала с пола грязные носки, а другой поправляла зубную щетку во рту Тэда.

– Мамочка, с тобой все хорошо?

Ради детей я старалась вести себя спокойно. Наверняка могла быть тысяча причин для опоздания Джейка. Авария, болезнь, поломка локомотива. Теракт. Или Джейк решил пойти выпить с коллегами. Раньше такое случалось. Я наблюдала за тем, как мои мысли постепенно захлестывает волна неведения. Невысокая. Но издалека цунами обычно выглядят невысокими, а потом грозят погубить все на своем пути.

«Как же так, – думала я, – я всегда верила Джейку и даже не особо слушала его объяснения…» Я помнила, что зачастую радовалась, когда муж не приходил домой. После того как я целый день возилась с детьми, мне уже не хотелось ничего, кроме тишины, наполненной ванны и ощущения собственной кожи. Мне всегда нужно было много времени проводить наедине с собой. В этом смысле можно сказать, что я не очень-то годилась для замужества. Но мы долго были счастливы, я точно знаю, что были. Есть фотографии, где мы сняты в день помолвки на вершине холма. Наши улыбки почти стерты солнцем.

* * *

Как только Тэд заснул, я осторожно слезла с кровати, ухватившись за обтянутую мягкой тканью спинку и постаравшись не задеть сына. Я пошла в ванную и встала перед большим зеркалом, где могла увидеть себя во весь рост. Но уже почти ничего не было видно, и я закрыла ставни и включила свет. Мое платье промокло под мышками, на нем появилось несколько пятнышек от масла, которым я пользовалась, готовя ужин. На щеке чернела размазанная тушь для ресниц. В итоге я вынуждена была задать себе вопрос: чем я отличалась от Ванессы? Я же прекрасно знала, как она выглядит. Я даже знала, как она пахнет – несколько раз я улавливала на одежде Джейка ее аромат, теперь я это понимала. От нее пахло гелем для душа и стиральным порошком. И чем-то еще, исходящим из самой ее глубины.

Ванесса. Меня стошнило в раковину. На самом деле, если приглядеться, как же ужасно выглядят отверстия стока в раковинах. На них какая-то тягучая зеленоватая слизь. Я знала, что это никуда не уйдет, сколько ни лей в раковину всякой химии.

«Просто секс».

Меня снова вырвало. Я сплюнула в раковину и вытерла губы. В этот момент мне трудно было вообразить их – Джейка и Ванессу, Ванессу и Джейка – кроме как в самых изощренных порнографических позах. Я почти не могла представить себе их лица. Если я старалась изо всех сил, передо мной представало нечто наподобие графического изображения их половых органов крупным планом. Нечто самое элементарное. Что-то случилось с моим воображением, оно стало каким-то извращенным, чем-то вроде путешествия в самые темные уголки Интернета.

К десяти вечера Джейка все еще не было дома. К этому времени я выпила половину бутылки вина – крепкого красного. И чем больше я его пила, тем горше оно становилось. Я сняла испачканное платье и нашла в глубинах гардероба нечто черное и блестящее. Я хватала вещи, сжимала в кулаке, срывала с плечиков футболки и юбки и швыряла на пол. Я знала, что если следовать киношной логике, то я должна была выпотрошить гардероб Джейка, а не свой. Но это у меня не получилось: мне не хотелось прикасаться ни к одной из его вещей. Нестерпимо было вновь ощутить ее запах.

Самой главной ноткой ее запаха был то ли шампунь, то ли дезодорант с землистым ароматом, больше похожим на мужской парфюм. Что-то напоминающее запах виски, сигар и дымящихся луж минеральной воды, которой залили костер, или мужского пота на клетчатой рубашке, пота, к которому примешивается запах благоухающей листвы. Я думаю о походе с палаткой и без детей. И я вижу в этом походе ее, не себя. Я вижу, как Ванесса сидит у входа в палатку, совсем как в классическом романе, скрестив лодыжки. Она приглаживает волосы и смеется в ответ на какую-то фразу Джейка. Ее мышцы под юбкой такие же крепкие, как в тот день, когда она появилась на свет. Я увидела, как Джейк шепчет ей что-то на ухо, говорит, какая она милая, какая притягательная, насколько она лучше меня…

Чтобы перестать размышлять в таком духе, мне пришлось пошевелиться, нужно было чем-то себя занять. Я загрузила белье в стиральную машину, хотя вешать его было некуда, и так весь дом был завешан влажной одеждой. Даже в больших комнатах не было достаточно тепло, при том что отопление работало вовсю. «Нужно бы разжечь огонь в камине», – подумала я, но я понятия не имела, как это делает Джейк, этим всегда занимался он. Вместо этого я принялась подметать полы. Я быстро передвигалась по комнатам в коротком черном платье, с подвеской с фальшивыми бриллиантами на груди. Я надевала это платье на торжественные мероприятия в старинном университете Джейка. Это было платье для коктейлей, оно очень хорошо облегало мою фигуру и ловко сидело на бедрах. Но теперь мое тело каким-то образом перестроилось. Думаю, во всем был виноват нож хирурга, который производил кесарево сечение. Это был практикант, он только учился своему ремеслу. Декольте стало слишком глубоким для моей увеличившейся груди – был заметен бюстгальтер с цельными чашечками. Если я опускала голову, то могла уткнуться подбородком в собственную плоть. На миг я подумала о том, не смогу ли себя таким образом удушить, если постараюсь как следует.

Я подметала и подметала, а потом опустилась на четвереньки, чтобы оттереть с пола пятна. Пол в кухне был самым запущенным местом в квартире. Мы были так заняты, что мыли его крайне редко. Но на самом деле, как мне, ползающей на четвереньках по кухонному полу, казалось теперь, не так уж сильно мы были заняты. Хватало же времени Джейку, еще как хватало, чтобы спать с ней и со мной уже несколько месяцев. И в последнее время секс у нас был просто потрясающий. Мы потом лежали изможденные и молча смотрели в потолок. А он приходил ко мне от нее, конечно же он…

Меня снова стошнило – на этот раз на кухне. Тонкая струйка слюны стекла на пол. Я села и прижалась спиной к шкафчику. В этих шкафчиках мы хранили уйму контейнеров Tupperware – десятки пластиковых коробочек без крышек, с неподходящими крышками… да просто горы хлама. Я то и дело собиралась навести порядок в этих шкафчиках, но никогда этого не делала. Мы с этим домом давно договорились не обращать внимания на такие вещи – на этот беспорядок, на эти потайные уголки, где царил хаос.

Я дотянулась до бокала с вином и поморщилась, сделав глоток. Я уже несколько часов ничего не ела. Сжевала пару остывших рыбных палочек с тарелки Тэда. Одна из них была такая измятая, что я заподозрила, что до меня она побывала во рту сына.

Вдалеке, в соседней комнате, открылась дверь – более медленно, чем обычно. Я чуть было не вскочила. Была готова причесаться, умыться и сунуть в рот жевательную резинку. Могла бы побежать наверх, снять это платье и надеть что-то более подходящее. Но я ничего этого не сделала. Я осталась сидеть на полу.

Глава 13

Я крепко держала бокал в руках и в какой-то момент стала гадать, с какой силой его надо сдавить, чтобы он треснул. Я представила, как кровь мешается с вином и вино вдруг становится очень жидким по сравнению с кровью, бледным и водянистым рядом с густой алой жидкостью, которая начнет вытекать из порезов. Я когда-то видела такое – я представляла себе это в мельчайших подробностях, – но не могла вспомнить, когда и где.

– Люси?

Голос Джейка прозвучал очень серьезно. Я услышала, как ко мне приближаются его шаги, как ступают по полу его кожаные туфли с толстой подошвой. А мне нестерпимо хотелось рассмеяться. Разве я могла быть замужем за этим человеком, который сейчас шел ко мне и звал меня по имени? Нет, гораздо больше походило на то, что мы все время просто притворялись.

Он остановился в дверях, держа руку около лица. Пауза.

– Люси? Люси? Что с тобой?

Муж присматривался ко мне с огромной высоты – так, будто я была незнакомой женщиной, упавшей на улице, бродяжкой, которую нужно было спасти этому мужчине в приличном костюме.

– Где ты был? – спросила я, не отрывая взгляда от пола.

Я подражала Джейку – задала вопрос, ответ на который знала, только ради того, чтобы услышать, как слова слетают с моих губ, ради того, чтобы через силу издать какие-то звуки. Я подумала: может быть, мы смогли бы заниматься этим вечно и превратить наши отношения в сериал без слов до скончания времен. Джейк мог бы пожать плечами и ответить: «Гулял». Или мог спросить: «Как мальчики?»

Но он этого не сказал.

– Я встретился с Ванессой. Мы… просто поговорили. Я сказал ей, что все кончено. Вот так…

Одиннадцать ночи. Просто поговорили? Слишком много времени для просто разговоров. Этого времени хватило бы для секса, но что хуже того, гораздо хуже – этого времени с лихвой хватило бы для ласк, объятий, тихих слов прощания. Внезапно порнографические сцены стали бессмысленны, их место заняли романтичность, нежность, негромкие вздохи, касания губами шеи и мочки уха…

Дом у нас был маленький. Нас с Джейком разделяли всего три шага, и мне понадобилось всего три секунды, чтобы неуклюже вскочить и наброситься на мужа точно так же, как налетала на отца моя мать. Почти закрыв глаза, я начала колотить кулаками по его плечам, и в этом полумраке мне слышалось, как кто-то другой, а не я кричит:

– Пошел ты, Джек! Пошел ты, гребаный ублюдок!

Я слышала эти слова, но понятия не имела, откуда они берутся. Я ощущала только мелькание рисунка на ткани, видела, как поднимаются и опускаются наши руки, как они сталкиваются…

Джейк стиснул мои кулаки и еле слышно прошипел:

– Прекрати. Ради бога, успокойся. Приди в себя, господи боже.

Я посмотрела мужу в глаза, надеясь увидеть то, чего искала: вину, стыд, предчувствие тоскливого будущего, омраченного его ошибкой, вечное раскаяние. Я тяжело дышала и молча смотрела на Джейка. Я часто думала о том, сколько раз надо посмотреть на лицо человека, чтобы оно стало по-настоящему знакомым. Лицо Джейка все еще ускользало от меня, словно готовясь предстать в новом ракурсе, в нем все еще имелись потайные местечки, которые я не могла запомнить. Я до сих пор не разглядела его по-настоящему.

Джейк опустил глаза:

– Прости меня. Я же попросил прощения. Я все сделал. Я сказал ей…

Он все еще крепко держал меня за руки. Коже на запястьях, где проходили кровеносные сосуды, было жарко от прикосновения его ладоней, а он все говорил и говорил, прилаживая слова одно к другому, вкладывая ее имя в свой рот, рядом с зубами и губами, теми губами, которыми он целовал ее…

Я поморщилась. Я понимала, что выгляжу отвратительно: брови нахмурены, губы скривились в злой усмешке.

Я проговорила:

– Это мерзко. Ты мне омерзителен.

– Прости. Мне очень жаль. Правда.

Джейк говорил приглушенно, почти стонал. Я почувствовала, как во рту у меня собирается слюна и рвется наружу. Снова подступила тошнота. Не плюнуть ли ему в физиономию? Джейк часто дышал, его глаза затуманились. «Может быть, – мелькнула у меня мысль, – он как раз этого и хочет». Хочет оказаться тем, кого обидели, хотя бы на секунду. Но стоило мне только шевельнуть губами, как Джейк отпустил мои руки и обернулся на шум.

* * *

Никак не пойму, сколько времени это продолжалось в точности: давно ли Пэдди в своей «космической» пижаме, обнимая старую игрушечную собаку, стоял на лестнице и слушал наши голоса, а может быть, и видел нас – видел, как его папа держит маму за поднятые вверх руки. Помню только, как мы поступили, когда заметили сына, как стали его родителями, актерами, мгновенно переключившимися на исполнение своих ролей. Это произошло так, словно сработала пожарная сигнализация или в зале кто-то из зрителей потерял сознание. Я тут же протрезвела, и платье показалось мне слишком тесным, и от кислого вина у меня свело зубы.

– Почему от тебя так странно пахнет? – спросил Пэдди, когда мы отвели его обратно в спальню. – Зачем ты это надела? – продолжал он, касаясь пальцами подвески и гладя ее черную гладкую серединку.

Его тяжелые сонные веки чуть-чуть дрожали. Мальчик толком не проснулся. Может быть, утром он мог бы подумать, что это ему приснилось.

Джейк ушел из детской раньше меня. Ему словно было нестерпимо на это смотреть. Он торопливо чмокнул Пэдди в макушку и с порога проговорил:

– Спокойной ночи, сладких снов!

Когда я спустилась, Джейк сидел за кухонным столом. Он пил виски из стакана с толстым дном. Верхние пуговицы его помявшейся рубашки были расстегнуты.

«Вот, наверное, как, – подумала я, – мои отец и мать себя чувствовали после скандалов». Мы ничего не могли сделать, чтобы вернуться назад. Человечество еще не научилось превращать случившееся в неслучившееся и стирать из памяти произошедшее. Однажды я услышала, что есть лекарство, которое вызывает у человека амнезию после травмы или трагедии. Но почти наверняка ни один врач не назначил бы это лекарство Пэдди из-за того, что он увидел то, что увидел.

Я подошла и, сев рядом с Джейком, стала безуспешно пытаться поправить платье на груди и одернуть край подола. Взяла из шкафчика свой бокал с вином, понюхала его и поморщилась.

– Это вино открыто уже пару месяцев, кажется, – сказал Джейк.

В его взгляде что-то появилось: в первый момент мне показалось, что это интерес. Но точно сказать было трудно, потому что его губы были крепко сжаты.

Впервые за все годы нашего супружества я не понимала, что муж чувствует. Я не могла представить себе ни одну из его мыслей. Теперь мне было ясно видно только то, что он делает. Джейк провел рукой по лицу, поднял очки на переносицу, потер глаза. Другую руку он вяло опустил на стол.

Не задумываясь, я подвинула свою руку к руке Джейка и положила сверху. Он все еще прикрывал глаза левой рукой, тесно сдвинув пальцы невысоким ковшиком. Я видела, как он дышит, как поднимается и опускается ткань его рубашки. Мы держались за руки.

Началось со сжатия – как тогда, когда ты, сидя в кинотеатре, хочешь заверить кого-то, что и сейчас думаешь о нем. Но когда я сжала руку Джейка, он не сжал мои пальцы в ответ. Наверное, поэтому я так поступила.

Я продолжала сжимать руку мужа все сильнее и сильнее, понимая, что в его кожу впиваются мои ногти. Джейк отнял левую руку от глаз и устремил взгляд на наши сплетенные пальцы. Потом сделал короткий и резкий вдох и продолжил смотреть, но руку не отдернул.

Джейк заговорил только тогда, когда я отняла руку. Лицо у меня вспыхнуло, мне стало тяжело дышать.

– Так вот чего ты хочешь, верно, Люси? Ты хочешь делать мне больно?

Джейк прикусил нижнюю губу. Его глаза стали блестящими и влажными, но в его взгляде не было укора. Было лишь утверждение, простое наблюдение, основанное на фактах.

Добрая ли я женщина? Та ли я редкая награда, о которой говорится в Библии, что она дороже драгоценных камней? Я знаю, я не такая.

Но я знаю и другое – знаю, как просто уйти от собственной жизни. Это так же легко и просто, как первый шаг, как первые месячные, как самый первый раз, когда ты впускаешь мужчину внутрь себя и чувствуешь, как твое тело обхватывает его и держит.

Глава 14

На несколько секунд после пробуждения я забыла обо всем. Без всяких слов, одним только своим как бы выцветшим на солнце сознанием я знала, что Джейк внизу заваривает чай и что очень скоро все они окажутся здесь, на моей кровати, и мы будем говорить про школу, клубы и назначенные встречи, и мальчики будут вскрикивать, радостно или недовольно, и будут падать на спину, как щенки, требующие, чтобы им почесали пузо.

В эти несколько секунд Джейк мне не изменял, наш мир был совсем таким, как прежде. Я протянула руку в сторону. Под подушкой рядом со мной я ощутила прохладу и все вспомнила.

Вчера ночью, после того как Джейк сказал: «Так вот чего ты хочешь, верно?», он показал мне свою ладонь с отметинами моих ногтей – глубокими розовыми полумесяцами, отпечатавшимися на его линии жизни. Следы были четкими, неоспоримыми – на этот раз я сделала это нарочно.

– Ты можешь сделать это снова. Ты этого хочешь.

– Ты пьян, – сказала я ему. – Ложись спать.

– Я не пьян. Я выпил немного виски.

И Джейк снова показал мне свою ладонь. Так, бывало, делал мой отец. Его ладонь была большой, широкой.

«Ударь меня, – говорил мне отец, когда я злилась на него из-за каких-нибудь глупостей. – Нет, так ты руку сломаешь», – добавлял он и поправлял мой большой палец.

Вчера ночью при свете кухонных ламп я смотрела на блестящую кожу Джейка. Сколько на его ладони было разных отметин, сколько дорожек и тропинок. Я думала о том, сколько раз я целовала его пальцы, ласкала их своей рукой.

– Послушай, – сказал муж. – Я понимаю, какую боль причинил тебе. Мне очень-очень жаль. Лю, я не знаю, как еще сказать. – Он сделал глубокий вдох, словно что-то решил для себя. – Но ты можешь… ты можешь сделать мне больно… – Он опустил руку, не спуская с меня глаз. – Почему бы тебе не попробовать… посмотри, вдруг это тебе поможет? – Он чуть ли не умолял меня. – Ты можешь сделать это несколько раз, – повторил он. – Сколько? Три?

Джейк улыбался едва заметно, его глаза блестели, лицо напряглось. Казалось, он шутит. Но почему-то, несмотря на опьянение, на мое нападение на него, я догадалась, что Джейк говорит совершенно серьезно.

«Три». Я произнесла это слово вслух следом за ним. В нем было что-то точное, даже религиозное. «Отец, Сын и Дух Святой». И Петр отрекся от Христа трижды. Знакомое число для добропорядочной девочки-христианки вроде меня. Я помню, как однажды мне разрешили позвонить в церковный колокол. «Три раза», – было сказано мне.

И вот теперь я заворочалась в постели, и меня тут же замутило. «Интересно, почему тошнит именно меня?» Мысль пришла ко мне так отчетливо, словно мой собственный голос произнес ее откуда-то сверху или я проговорила ее в крошечный микрофон, расположенный внутри головы. Безусловно, я была согласна с этим голосом. Конечно же выворачивать наизнанку должно было Джейка, это внутрь него должна была быть запущена рука, вытаскивающая наружу кишки. А если не внутрь него, тогда внутрь Ванессы, чтобы она орала от боли, держась за живот. Или пусть бы они оба мучились по отдельности, вопили и ругались. Если существовало что-то, что можно было бы сравнить с муками родов – чего не довелось испытать ни ей, ни ему, – так это конечно же кишечные колики. «Кишечный грипп» – так говорят. Когда тело воюет само с собой, навсегда забыв о покое.

В университете я конечно же выбрала классическую литературу и старалась изучить как можно больше произведений.

Время от времени, вместо того чтобы заниматься тем, чем полагалось, я шла в библиотеку и рассматривала изображения гарпии.

Перекошенный лик, когти вместо рук. Едва заметная округлость щек, тяжелые, набрякшие веки… уже тогда я кое-что узнавала в ней.

Я прочла, что изначально гарпия вовсе не считалась чудовищем. Она олицетворяла бури и гром. Просто плохую погоду, и больше ничего.

Глава 15

Вместо того чтобы встать и помочь Джейку собрать детей в школу, я осталась в постели в то утро.

– Я заболела! – прокричала я, и этого хватило, чтобы Пэдди и Тэд, один за другим, подошли к двери спальни, остановились на пороге, помахали мне руками, а целовать меня не стали, чтобы не заразиться.

До меня доносились стуки, скрипы и лязг – муж и дети готовились покинуть дом. Джейк подошел к подножию лестницы и попрощался со мной, но подниматься не стал. «Может быть, он все забыл, – подумала я. – Может быть, все-таки был пьян».

Но позже, еще до полудня, он прислал мне сообщение.

Я тупо смотрела старые серии американского ситкома на ноутбуке. Незатейливость жизни экранных персонажей занимала меня – их чистые, свежие физиономии, радостные концовки каждой серии. Я водила ладонью по животу, и мой желудок булькал и урчал – как будто подводный мир существовал у меня под кожей.

Я не сразу прочла сообщение. Увидев имя Джейка, перевернула телефон экраном вниз. Вернулась взглядом к ноутбуку, там герои, сидевшие в кафешке, пили кофе и ссорились. Стоило ли читать то, что написал мне Джейк? У меня было немного странное представление о том, что кровать – это личное пространство, особенно сейчас, в моем состоянии, когда кожа у меня стала влажной от испарины, да и вообще мое тело было сверхчувствительно ко всему, что с ним происходило, а разум изнемогал от скуки и тупого сери ала.

«Ты можешь сделать мне больно в ответ. Три раза – и тогда мы будем квиты?»

Джейк всегда писал текстовые сообщения полными предложениями, не сокращая слова. В конце ставил один значок поцелуя – только один, никогда не два и не три. В этом он был непоколебим и последователен, и мне приходилось себе напоминать о таком его качестве, когда мы с ним начали встречаться. В отличие от меня он не позволял себе витать в царстве четырех и пяти поцелуев. Теперь ни одного поцелуя не было, но появилось кое-что получше – план. Способ все поправить.

С годами я все ближе подходила к ней… степень бакалавра, потом магистра, работа над докторской диссертацией. Расстояние все больше сужалось и сокращалось, и наконец гарпия стала единственным предметом моих изысканий.

Я собирала любые, даже самые отрывочные сведения. Убийца мужчин. Чудовищная внешность. Золотые крылья. Золотые волосы. Идеальное тело, птичьи лапы. Лицо, искаженное злобой. Пугающая. Притягательная.

Чем больше я читала о ней, тем меньше понимала. И тем не менее мне нужно было разузнать все, чтобы докопаться до истины.

Глава 16

Дочитав сообщение, я встала, натянула джинсы и джемпер. Решила сходить в магазин и приготовить на ужин что-нибудь свежее и очень вкусное – такое, что всем понравится. В последнее время вся еда казалась мне надоевшей – одно и то же каждый день. Когда-то это казалось нормально – к примеру, моя бабушка всегда по пятницам готовила рыбу, а каждую среду – отбивные. Но теперь я чувствовала, что наша пища должна отражать весь мир, быть разнообразной и интересной, чтобы на тарелке нас ждало приключение. Моя бабушка не любила, если было слишком много специй и трав. Она, бывало, просила сварить ей яйцо всмятку, как ребенок. Ее вкусовые рецепторы привыкли к безвкусию переваренных овощей, к очень простым супам, к кое-как приготовленной выпечке.

Ее мать – моя прапрабабка – совсем не умела готовить. Она была суфражисткой. Судя по рассказам моей матери, она устроила поджог в универсальном магазине, а потом бежала от полиции по крышам Лондона. Уборка и приготовление еды ее совсем не занимали. Она обожала целыми днями читать и валяться в халате до тех пор, пока ее дети не возвращались из школы.

«Лентяйка! – говорила о ней моя бабушка. – Только и знала, что давала себе поблажки!» Стараясь действовать от противного, сама она пыталась стать образцовой домохозяйкой и готовила для своего мужа невкусное мясное рагу и пережаренную картошку и рожала одно дитя за другим. Когда бабушка расчесывала мои спутанные волосы, она пребольно тянула их и при этом кричала на меня. Вопила, ругалась и в гневе швыряла щетку для волос в раковину с такой силой, что зеркало дрожало.

Я привыкла представлять себе злобность бабушки в виде паразита, жившего у нее в животе. Я воображала, что этот паразит прокусил стенку ее матки и передался моей матери, а та передала его мне.

Она заполонила мои дни, я только тем и занималась, что годами читала о ней. Люди сновали вокруг, гасли огни в библиотеке…

Я читала о том, что гарпия выбивает у человека глаза.

Она хватает и тащит, жжет, царапает, уродует. Делать все это ей приказывают боги, но она выполняет их волю охотно. Сверкая горящими глазами, она режет и травит всех подряд.

Первый раз я прибрала везде в доме, с верхнего этажа до кухонной двери. Я не то чтобы принарядилась, но на мне приличная, аккуратная одежда. Я старательно причесана.

* * *

Я сняла с кровати старое белье, сунула в стиральную машину, застелила свежие простыни и провела рукой по идеально ровной постели.

Я приготовила одно из любимых блюд Джейка – пасту с соусом из баклажанов. Дождавшись, когда масло зашипело, я прикрыла кастрюлю крышкой и долго тушила овощи на небольшом огне.

* * *

Мальчики ведут себя спокойно, они в хорошем настроении. После школы я не посадила их перед телевизором. Я с ними играла в карты, в слова, в игры на воображение. Например, «ты, мамочка, лошадка, а я твой папа».

Когда Джейк возвращается домой, я не встречаю его у двери с домашними тапочками. Это было бы слишком. Я в кухне, варю пасту. Наши дети бегут к двери, радостно сверкая глазами.

* * *

Скажу так: я чуть было не отказалась от своего плана. Перед тем как подать еду, я смотрю на Джейка и готова добавить к его порции пасты общий соус, а не другой, из отдельной кастрюльки, которая стоит на дальней конфорке плиты. Но нет, я этого не скажу, потому что это ложь. Я первым делом ставлю порцию пасты перед Джейком, щедро сдобрив соусом и посыпав листочками базилика.

Он явно не понимает, что происходит. Почему я улыбаюсь, почему на мне фартук?

– Тебе лучше? – спрашивает он у меня, понимая, что мальчики рядом и все слышат, и подносит ко рту вилку.

Я киваю.

– Намного лучше, – отвечаю я, поднося к губам бокал с вином.

Джейк голоден, он ест быстро, отправляя в рот один за другим кусочки овощей и нежную пасту.

– Я хорошо себя чувствую, – повторяю я, беру вилку и принимаюсь за свою порцию.

Глава 17

Утром я проснулась без тошноты, в отличие от предыдущих дней. Я чувствовала комфорт в желудке, да и всему телу было хорошо, оно было довольно собой. Но при этом в доме царил характерный запах. Я обнаружила Джейка в маленьком санузле внизу. Он стоял на коленях перед унитазом, стонал и плевался.

– Я всю ночь не спал, – проговорил он. – Наверное, я…

Он замолчал, потому что его снова начало тошнить. Я отошла подальше. Мне всегда было неприятно смотреть, как кого-то тошнит, даже детей. Но, похоже, желудок Джейка уже был пуст. Он отполз от унитаза и сел, вытянув ноги в коридор. При этом он едва не коснулся ступнями моих ног, а я стояла рядом и придерживала дверь. Запах стал просто невыносимым – пахло кислятиной и дрожжами. Я закрыла нос ладонью.

– …что-то от тебя подцепил, – закончил Джейк начатую фразу. – Просто жуть. Меня уже десять раз вырвало.

В прошлом году, когда у меня было безумно много работы, мне пришлось редактировать инструкцию к рвотному средству – эметику. Раньше я даже не думала, что такие лекарства существуют. Самое слово «эметик» я слышала один-единственный раз в жизни, на факультативном семинаре по литературе, и относилось это слово к стилистике прозы конкретного писателя – бесконечному потоку слов.

«Применять с осторожностью», – было написано в инструкции. Ясное дело, лекарствами не пользуются не по назначению. А причинами для назначения рвотного средства являлись различные расстройства пищеварения. Еще к рвотным и слабительным лекарствам прибегали девушки в целях похудания.

Джейк встал, слегка пошатываясь, и ухватился за край раковины. Я почувствовала, как внутри меня рождаются слова – крошечные пузырьки. Казалось, это нечто волнующее – такое, чего очень ждешь. Даже несмотря на противный запах в туалете, меня не мутило. Голова у меня невероятным образом очистилась, восприятие обострилось, как после нескольких чашек кофе или хорошей зарядки. «Я могу сказать ему», – подумала я в этот момент, и слова вновь устремились наружу.

Я разжала губы:

– Джейк, вчера вечером мы ели пасту, помнишь? Я дала тебе отдельную порцию. Я… Я кое-что подмешала в соус.

Я не стала тянуть, как в мыльной опере. Новый прилив энергии, и кровь запульсировала в кончиках пальцев.

– Это первый раз, как мы с тобой договорились…

Мой голос прозвучал слабее. Казалось, звук пообтрепался по краям.

Джейк медленно поднял голову. Он держался за края раковины обеими руками, пряди его мокрых волос вяло повисли на лбу.

– Что? – прищурившись, проговорил он, выдохнул струю кислого воздуха и покачал головой. – Что ты сделала?

– Тс… Мальчики услышат.

Я выставила руку перед собой, словно хотела прикоснуться к мужу. Он, запрокинув голову, пристально смотрел на меня. Я видела, как эмоции сменяют друг друга на лице Джейка. В этом было что-то красивое. Так наблюдаешь за тенью на земле из иллюминатора самолета. На лице мужа отразились отвращение и шок, а потом… тень стала перемещаться, и черты лица Джейка изменились от внезапно наступившей темноты… Он подумал о чем-то другом. Что ж, теперь и я сделала нечто ужасное. Могла бы возненавидеть себя и жалеть о том, что я это сделала.

Но я не пожалела. Пока нет.

– Сегодня нам стоило бы чем-то заняться, – сказала я. – Куда-нибудь съездить. Хорошо бы… хорошо бы съездить к морю.

Джейк снова пристально посмотрел на меня и так сдвинул брови, что гримаса исказила его лицо.

– Что? – удивился он. – Я… я… ужасно себя чувствую, Люси. Об этом не может быть и речи. Я во что-нибудь врежусь.

– За руль сяду я.

Я получила права в восемнадцать лет, но с тех пор, как у нас родились дети, водителем стал Джейк. Мне необходимо было устраиваться на заднем сиденье рядом с мальчиками, а в первое время после родов я их кормила грудью в пути – при том, что они были пристегнуты к детским креслам. И даже тогда, когда они стали старше, традиция сохранилась. Я сидела рядом с детьми, рассказывала им разные истории, иногда они что-то смотрели на экране планшетов. Я всегда брала с собой сумку с перекусами, давала детям фрукты и открывала окошко, если их укачивало.

Но водить машину я по-прежнему умела. Я вспомнила, что мне приснился океан. Ночью я проснулась на смятой постели и подумала, что это морская пена у кромки суши. Сон словно бы сказал мне: «Вам это нужно – безмолвное присутствие океана, безбрежность воды».

– Хорошо бы поехать сегодня.

Когда мы были молодые, такие решения мы принимали вместе. Тогда у нас было больше свободного времени, больше веры в силу перемены мест. Мы выкраивали свободный день и решали отправиться в Норфолк, Сассекс или Кент. Машина мчалась по шоссе, и наши сердца мчались вместе с ней, и любая утренняя сонливость улетала в небеса.

Но Джейк был белым как мел и едва держался на ногах.

– Нет. О боже, нет, – проговорил он, озадаченно прижав ладони к вискам, и вдруг стал выглядеть гораздо старше.

– Тогда, может быть, завтра? – предложила я.

– Мне нужно лечь.

С этими словами Джейк отправился не к дивану, а к лестнице и стал медленно подниматься, держась за перила.

Я услышала, как по пути он окликнул Тэда:

– Все хорошо, дружок?

Я представила, как Джейк взъерошил пушистые волосы сына.

Ему ответил тихий сонный голосок:

– Что с тобой, папочка? Тебе плохо?

Услышав голос малыша, я почувствовала, как что-то внутри меня хочет сдуться, словно проколотый воздушный шарик. Нечто хотело сдаться, прекратить все. Но я не позволила этому произойти. Я обратила внимание на то, что Джейк отправился к нашей кровати. Он считал, что теперь имеет на это право. Будет лежать в нашей постели и ощущать собственную слабость. Он поймет – как давно и навсегда поняла я, – как легко и просто может разрушиться тело.

Что бы ни подумали люди, я такая же, как они. Мне всегда хотелось быть хорошей, правильной, чтобы меня гладили по головке и похлопывали по спине. Дескать, молодец.

Никогда не представляла себе, что сделаю кому-нибудь больно. Когда я впервые брала на руки своих сыновей, своих мальчиков, я ужасно боялась, что уроню их, что они выпадут из окна, что на улице перевернется коляска. Казалось просто чудом, что ничего такого не случилось, что мы уцелели.

Глава 18

По дороге до моря почти не было машин. Тэда совсем недавно перестало укачивать, но мы все же открывали одно окно и в салон залетал прохладный воздух. Мимо пролетали безлесные окрестности. Джейк чувствовал себя лучше, он даже музыку включил. Я гадала – уж не специально ли он выбрал именно этот альбом, который мы обычно слушали в машине и обожали в самом начале нашего романа? Тогда я укладывала ноги на приборную доску, а руку клала Джейку на колено. Теперь казалось, что между нашими телами несколько миль, и это расстояние непреодолимо. Я крепко сжимала руль и смотрела вперед. Я чувствовала, что Джейк нервничает. Он похлопывал рукой по колену в такт музыке, но порой сбивался с ритма и шумно вздыхал, когда я на большой скорости совершала повороты или резко притормаживала позади попутной машины.

Сегодня Джейк выглядел почти нормально, бледность отступила, но ночью я видела, как ослабло его тело. Я спала плохо, просыпалась почти каждый час, словно со мной рядом лежал новорожденный младенец. Но со мной рядом никого не было: Джейк ушел спать на диван, и мне даже не пришлось просить его об этом. Меня будило собственное сознание, в котором мелькали одни и те же картинки – быстро, как при перелистывании флипбука[3].

Ворочаясь в кровати, я не ощущала ни триумфа, ни прилива сил. Мой разум стал каким-то легким, его ничто не удерживало. Мысли легко порхали с одной темы на другую, и все эти темы были опасны.

Утром я сделала макияж – замаскировала темные круги под глазами тональным кремом с легким блеском. Я позвонила в школу и сказала, что мальчики заболели. Ложь слетела с языка легко и просто. Прежде я ни разу так не делала. Я боялась, что соврать не получится, что учителя все сразу поймут. А теперь пара пустяков. Даже Джейк безропотно позвонил на работу и сказался больным. Потом кивнул и сразу же быстро с кем-то переговорил по телефону в соседней комнате.

* * *

Когда мы приехали, приморская деревня показалась мне изменившейся. Она словно бы съежилась по краям. Мы никогда не бывали здесь зимой, и поначалу мальчики словно бы испугались и не хотели выходить из машины. Мне было знакомо это чувство, когда остановка не нужна, достаточно самого путешествия – ехать и смотреть, как мир под музыку пролетает мимо.

Джейк вырос у моря. Он всегда говорил, что на берегу океана чувствует себя лучше, здоровее, легче дышит и крепче спит. Что-то такое было в морском воздухе, от чего у него сильнее курчавились волосы. Он словно бы возвращался к своей истинной сути. Сегодня я тоже мечтала поскорее вдохнуть особый запах побережья и увидеть чаек, кружащих над косяками рыбы и ловко выхватывающих добычу из воды. Похоже, нам была нужна эта обнаженность природы, ее первозданность, это место, где обычная, легко объяснимая жизнь сменялась тайной, даже смертью. «Быть может, – думала я, – все это исцелит Джейка, вылечит нас обоих, и все пойдет на лад».

Мы пошли по дорожке к берегу, под подошвами хрустел гравий. Мальчики бежали впереди, они добрались до полосы песка раньше нас и сразу увязли в нем. Солнце на побережье светило слишком ярко, без каких-либо помех. Окрестности были видны на многие мили вокруг – раньше такого не было. Это напомнило мне о том дне, когда я впервые надела очки – мне тогда было одиннадцать или двенадцать, – и вдруг мир неожиданно стал ясным, четким, сложным. У каждого дерева появились отдельные листочки, у каждого чело века, находившегося далеко от меня, я смогла разглядеть черты лица.

Джейк стал играть с Пэдди. Он показывал ему, как бросать плоские камешки в воду, чтобы они прыгали по поверхности. Но волны были слишком высокие, поэтому камешки просто падали в воду, а прыгать не желали. Я попыталась заинтересовать Тэда строительством песчаного замка, но из-за ветра песок попадал ему в глаза. Сын заплакал, прижался лицом к моей груди, пряди его волос взлетели вверх, а по щекам потекли слезы. Я стала укачивать его и прижалась носом к его сладко пахнущей макушке. Я сидела и смотрела, как Джейк и Пэдди играют у моря. При слепящем свете солнца их тела казались всего лишь силуэтами.

* * *

Чтобы съесть ланч, мы ушли подальше от берега, в дюны, где ветер и солнце были не такими жестокими. Мы уселись лицом не к бушующему океану, а к болотам. Эта часть побережья была природным резерватом, прибежищем для редких птиц и грызунов. На многие мили простиралась зелень. Здесь, подальше от песка и волн, мальчики поели и стали спокойнее. Они с радостью ходили по деревянным настилам, проложенным по болотам, поднимая ноги выше качающейся травы и расставляя руки в стороны для равновесия. Подлинное счастье для родителей: дети были свободны, но мы их видели, и если бы потребовалось, мы могли в любой момент подбежать и помочь им.

Я улыбнулась, глядя на то, как Пэдди смешно машет нам руками, выпятив живот и хлопая себя ладонями по щекам. Джейк тоже смотрел на сына, но не улыбался. Ел он совсем мало – прожевал горстку чипсов, да несколько раз откусил от яблока, после чего размахнулся и бросил его подальше.

– Как ты сейчас себя чувствуешь? – спросила я неторопливо, не отводя глаз от Пэдди.

– Лучше.

Джейк сорвал пучок травы и бросил в сторону.

Наши дети, похоже, выдумали новую игру. Пэдди стал бегать впереди и показывал младшему брату указательным пальцем, куда бежать.

– Мы ведь справляемся, верно?

Мой голос звучал слабо на фоне шума моря и криков сыновей.

Джейк выдохнул и снова сорвал пучок травы.

– Да, – негромко ответил он.

Ветер унес это слово за песчаные дюны.

– Да, – повторил Джейк, на этот раз более уверенно. – Думаю, нам надо это пережить.

Он повернулся ко мне лицом, не улыбаясь и не хмурясь. Его лицо было абсолютно открыто, а взгляд стал ровным, спокойным. Я увидела в его глазах свое отражение в миниатюре. Я была для него безвредна.

Создать семью можно самыми разными способами. К примеру, продолжать строить ее день за днем. Таков был наш метод – реальный план, который мы уже начали осуществлять. Его можно было пощупать руками, как песок, как двух маленьких мальчиков, которых мы сотворили из ничего. Поездки всегда делали нашу жизнь более сносной, такой, которую можно было ценить, превращали ее в игрушечный мир, освещенный сверху. Здесь – с морем за спиной и болотами перед нами до самого горизонта – все наконец стало простым: мы были мужчиной и женщиной, и наши дети играли рядом с нами.

Часть вторая

Я никогда не мучила животных, но убитых ела много раз. Однажды я обхватила пальцами руку одноклассницы и повернула так, словно выкручивала мокрое белье. Я смотрела, как по коже девочки расползается краснота. Я прочла много книжек про девочку-убийцу, чьи глаза были не видны на фотографиях – два бездонных колодца.

Я стояла на кухне. Мое лицо сморщилось, нос заострился, брови нависли над глазами. Изменения во мне были неотвратимы.

Глава 19

Оставалось совсем недолго до Рождества. Я понимала, что со следующим разом надо подождать. То, о чем мы договорились, не должно было отражаться на том, как наши дети ощущали течение времени. Для них было важно вынимать из коробки одни и те же елочные украшения, петь в школе одну и ту же песенку. У наших действий не было традиции, не было прецедента, мы все придумывали на ходу. Однако мы договорились об определенных границах: страдания должны были приходить неожиданно, как в первый раз, и Джейк не должен был догадываться о том, что его ожидало.

Я много от чего отказывалась – от предложений выпить, от пения рождественских псалмов, заседаний клуба книголюбов. Вечера я чаще всего проводила одна, ссылаясь на работу. У меня появилось несколько новых увлечений. Они словно бы не имели никакого отношения к моей жизни, не приносили заработка и отрицательно сказывались на нашем хозяйстве. Джейк часто возвращался домой поздно, дисциплинированно отправляя мне эсэмэски с дороги. Он описывал все подробности проблем с поездами – изменения в расписании, отмены рейсов, самоубийцы на путях. Я укладывала мальчиков спать как можно раньше и поднималась наверх, к своему письменному столу, озаренному теплым светом, к разверстой пасти поисковой системы.

Ноутбук стал теперь моим самым закадычным другом. Это маленькое пространство таило в себе столько разных мест, куда можно было ускользнуть. Была как-то неделя, когда меня интересовали только торнадо, гигантские темные воздушные трубы, крутящиеся над полями. А за ними следила камера – глаз, который обретал человечность всякий раз, когда удалялся, понимая, что находится слишком близко от воронки смерча. Наблюдая за это картиной, я хотела, чтобы человек с камерой продолжал приближаться к торнадо, чтобы он прошел прямо сквозь клубящуюся дымно-серую массу, сквозь поднятых в воздух коров и летающие стулья, в самый центр, где все спокойно и тихо. Время от времени в мою комнату входил один из заспанных сыновей. Тогда я проворно закрывала крышку ноутбука, чтобы ребенку не попалось на глаза то, что демонстрировалось на экране.

Потом я смотрела на цунами – массы воды, способные разрушить здания, поднять и унести автомобили, стереть с лица земли целый город, словно пыль тряпкой со стола. Сайт предлагал мне на выбор другие видео, которые мне могли понравиться: оползни, крушения вертолетов, взрывы. Я переключалась с одной катастрофы на другую, и меня убаюкивали повторы. Мне нравилось ощущение ужаса, растекавшегося по гладким поверхностям моей спальни. Картины исчезали на несколько минут, и тогда начиналась бешеная скачка моего разума, его скольжение над поверхностью моей жизни, да и жизнью всей планеты, и невозможно было сбавить скорость. Такой быстроты я не ощущала с тех пор, когда мне было немного за двадцать. Тогда я изучала забытые языки и чувствовала, как их очертания вздымаются и опускаются, когда я к ним прикасаюсь. Древние символы становились мягкими, податливыми, они с радостью отдавались мне. Но теперь собственная скорость пугала меня. Казалось, я почти не управляю собой, бесконечно пролетая между потоками мыслей и толком не понимая, где приземлиться.

По утрам мне всегда бывало стыдно – так, словно я всю ночь смотрела жесткое порно, а вовсе не видео, снятые очевидцами катастроф, – жуткие изображения с криками на их фоне. Я понимала, что у людей существует оправданная тяга к жестокости, к чему-то отвратительному. В то время смотреть подобные видеозаписи в новостях казалось нормальным. Пять – десять лет спустя – уже нет. Чтение книг, написанных на основе реальных преступлений, прослушивание подкастов о массовых убийствах стало для меня в порядке вещей. Я могла спокойно смотреть видео, где было снято, как мужчина тащит по улице своего истекающего кровью друга, слушать аудиозапись стрельбы в школе, вновь и вновь пересматривать запись, где самолет врезается в жилой дом. Это были признаки психического расстройства. Но я была не одинока. «Десять миллионов просмотров, двадцать миллионов, триста миллионов просмотров…» – сообщали мертвые буквы текста под видеоклипами, и порой число просмотров нарастало в то самое время, когда я смотрела ту или иную запись.

* * *

В канун Рождества по идее мы должны были устроить ежегодный фуршет для соседей и друзей – с гирляндами лампочек, ветками омелы, глинтвейном… и чтобы никто не ушел трезвым. За весь год это была моя единственная уступка в сторону общения с людьми, знакомыми по школе, где учились наши дети, по хору, спортивным клубам и встречам около мусорных бачков. Не устроить эту вечеринку означало бы, что у нас что-то не так, – эта мысль пришла мне в голову во время одной из бессонных ночей. У людей возник бы вопрос: что происходит?

– Мы же не станем устраивать фуршет в этом году? – спросил Джейк, когда я затронула эту тему однажды за завтраком.

За окном виднелся облетевший сад – насту пила зима. Свет тусклого, белого, как яйцо, солнца едва пробивался сквозь тучи.

– Почему бы нет? – ответила я, посмев вынудить мужа дать мне ответ в присутствии сопящих спросонья детей, которые тут же с радостью оторвались от неохотного поедания каши.

Джейк промолчал. Он мало и плохо спал, у него под глазами залегли тени. Каждое утро он выходил из гостиной в трусах и футболке и весело махал рукой детям как ни в чем не бывало.

Я старалась не вспоминать о прошлогодней вечеринке. Вернее сказать, я нарочно думала о ней до тех пор, пока эта мысль не начала сворачиваться внутри меня, как змея. Ванесса и Дэвид Холмс… Оба одеты элегантно, не вычурно. Они почти все время держались около рождественской елки, как бы по старшинству, ведь они были лет на десять старше всех остальных гостей. Сообщение Дэвида у меня в голосовой почте, на которое я не ответила, я не притрагивалась к нему, и через неделю оно было автоматически стерто. Я про него успела забыть, а тут вспомнила. Неловкое приглашение на нашу вечернику, сделанное в последний момент. Джейк сказал мне, что послал Ванессе эсэмэску. Было заранее ясно, что Холмсы будут сильно отличаться от других наших гостей.

Похоже, им показались странными и разноцветные бумажные стаканчики, и салфетки вместо тарелок, и то, что гости роняют кусочки еды на ковер. Один из наших соседей явился на фуршет в мотоциклетном костюме. Другая соседка пришла с грудным младенцем, который задирал вверх блузку матери, как только хотел есть, и демонстрировал всем ее телеса.

Я замечала, как Ванесса смотрит на все это. Ее взгляд отражал спокойный интерес женщины, которую некоторые вещи не задевали. Она возвышалась над этим, как дерево над травой. Я подумала: после того как вымрет ее поколение, больше не останется таких людей, как она, – способных смотреть на все так спокойно, как бы через порог двери, с расстояния в десять тысяч миль, на начинающийся смерч, с ревом пробуждающийся к жизни.

Никто никогда не думает, что превратится в такую женщину до тех пор, пока это не случится. Идут себе по улице, уверенные в том, что такими никогда не станут.

Они понятия не имеют, каково это – как будто нога проваливается в трещину на асфальте или ты оступаешься с тротуара на проезжую часть и подворачиваешь лодыжку. Одно мгновение, моментальное действие – и все меняется.

Глава 20

У меня было полно времени, чтобы приготовиться к вечеринке: работы в это время года было немного, и мои дни стали неестественно пустыми, незаполненными делами. Я могла заботиться о мальчиках, отводить их в школу и забирать после уроков каждый день. Мне казалось, что это просто идеально. Когда я была маленькая, мать редко забирала меня из школы – она была слишком сильно занята на работе. Иногда родители уходили по вечерам из дому, а меня укладывали спать без лишних слов. Однажды я проснулась и увидела незнакомую няньку – паренька-подростка, валявшегося на нашем диване. Его длинные ноги походили на букву «V». Я вышла в гостиную – в тонкой ночнушке, без трусов, со спутанными волосами – и очень смутилась.

Я дала себе слово, что буду растить детей по-другому, всегда буду с ними рядом. Но очень часто мои дети начинали нервничать – им надоедало мое общество. Они словно хотели бы видеть на моем месте кого- то другого. И когда у меня было мало работы, я становилась бездельницей. Мой дом и я смотрели друг на друга на протяжении долгих, ничем не занятых часов каждый день. И я поняла, что предстоящая вечеринка хотя бы даст мне возможность чем-то заняться.

* * *

За день до Рождества я отправилась на велосипеде по магазинам, чтобы кое-чего прикупить.

Пэдди и Джейк остались дома. По тускло освещенным комнатам разносилось негромкое урчание телевизора. Тэд сидел позади меня, пристегнутый к детскому креслу, и распевал длинную и сложную песню про смерть.

– Некоторые люди умирают от ра-а-а-ака-а-а-а, – выводил он, и его тоненький голо сок вздрагивал, когда мне по дороге попадалась кочка. – А другие умирают от… БА-БА-А-АХ!!!

Последние звуки Тэд не пропел, а победно прокричал.

В этот момент мимо нас проезжала парочка. Они удивленно обернулись. Ребенка на заднем сиденье они не разглядели, поэтому у них могло создаться впечатление, что пою я.

Во время приготовлений к вечеринке мне все напоминало прошлый год, непривычно было лишь то, что на фуршет была приглашена одна из коллег Джейка. Раньше он никогда никого из сотрудников к нам не приглашал. Но Ванесса жила в одном городе с нами, она была местная. Она только что поступила на работу в отдел Джейка, перевелась из университета в Шотландии, и он вел себя учтиво, помогая ей обосноваться на новом месте. Именно такие выражения муж использовал в самом начале, когда они вместе пили кофе, ходили на ланч, а потом – и выпить по вечерам. Он вел себя совершенно прозрачно, открыто, во многом стал похож на себя прежнего – парня со свежим дыханием, всегда чистого и опрятного, с которым я когда-то познакомилась.

В супермаркете, укладывая в тележку бутылки с готовым глинтвейном, я вспомнила, как Ванесса сказала мне в прошлом году:

– Как вкусно, Люси. Вы сами приготовили?

Я, улыбаясь и накручивая на палец кончики волос, объяснила ей, как это потрясающе – год за годом с успехом закатывать вечеринки, практически ничего не готовя. Ну разве что немного прибрать в доме приходилось. Смысл моих слов был предельно ясен: я ужасная хозяйка! Но кроме того, я самая лучшая хозяйка, такая, которой удалось не нацепить на себя кандалы домашнего рабства. Я особо не напрягаюсь, а получается все идеально. Ну а Ванесса в ответ явно собиралась отвесить мне банальнейший комплимент по поводу того, как прекрасно мне удалось все организовать без особых стараний.

Мне следовало все понять еще тогда, в тот самый момент, когда я бросила Ванессе кость самоуничижения. Это был уговор между двумя женщинами, и ей следовало хотя бы для проформы взять эту кость в зубы. Но она ее выплюнула.

– О, – произнесла Ванесса, поджав губы с плохо скрываемым отвращением. – Понятно. – И снова поджала губы и едва заметно кивнула.

Я предпочла удалиться:

– Прошу прощения, мне нужно кое за чем проследить…

С этими словами я ушла, успев заметить, как Ванесса повернулась к мужу и показала на одну из книг на полке. Это была книга Джейка – кажется, «Развитие характеристик высших видов».

– Как интересно…

Я не расслышала окончания фразы Ванессы. В кухне я налила себе еще бокал глинтвейна, и тепло разлилось по моему телу.

А сегодня я попросила Тэда помочь мне достать с полки четыре пакета мясных пирожков, понимая, что лучше ребенку что-нибудь поручить, чем сражаться с ним, когда он начнет валяться по полу. И не важно, что так ведут себя все маленькие дети – эти взрывы непослушания всегда говорили о моем провале – о том, что я плохая мать.

Мне говорили, что есть такие страны, где детей все любят и радуются самому их присутствию в ресторанах, магазинах и кафе. Как только я об этом услышала, сразу же поняла: я живу не в такой стране. Стоило родить детей, и мне пришлось пройти по туннелю, состоящему из вечных ожиданий и осуждения общественности, и в этом туннеле были установлены особые фонари, освещающие все недостатки, какие только можно заметить. И я привыкла к тому, что, входя в этот туннель, нужно держать спину прямо и стараться ни с кем не встречаться глазами. Пока мы с Тэдом перекладывали покупки в пакеты, я разговаривала с ним, очень внимательно глядя то на него, то на кассира. Отводить взгляд от ребенка было бы ошибкой; я давно поняла, что мне тут же сделают замечание.

Я уложила пакеты с покупками в корзину, взяла Тэда за руку, а когда он аккуратно перешагнул через невысокий бордюр, усадила в кресло и пристегнула. Когда мы проезжали мимо почтового ящика, я увидела знакомую женщину и приготовилась изобразить улыбку и проехать мимо… ну разве что оторвать руку от руля и быстро помахать. Но женщина меня окликнула и шагнула навстречу велосипеду. Мэри.

Я притормозила. Тэд недовольно вскрикнул у меня за спиной.

– Как поживаешь?

Сердце у меня билось очень быстро. Я еле устояла перед желанием проверить пульс – нет ли аритмии?

– У нас все хорошо, спасибо, а как у вас? – протараторила Мэри без паузы, не дав мне даже секунды, чтобы воспринять ее ответ.

Ну и я последовала ее примеру и ответила спокойно и холодно, как банковский служащий:

– У нас все в порядке, по-старому, ну, сама понимаешь.

Я давно перестала обращать внимание на привычку говорить о себе во множественном числе – как будто мы, две женщины, встретившиеся посреди переулка, символизировали целые сообщества и наша сущность вмещала в себя и мужей, и детей. А сейчас я на это внимание обратила и стала размышлять на эту тему, пока Мэри вкратце рассказывала мне о каждом из своих детей, да так, что их жизнь выглядела настолько необычной, будто речь шла о международных дипломатах, а не об учениках начальной школы.

– Приятно было поболтать.

Я давно привыкла хватать зубами брошенную мне кость, какой бы гадкий вкус у нее ни был. В этом деле я стала профессионалом. Выждав пару секунд, я обернулась. Тэд прекратил ныть и требовать, чтобы мы скорее ехали домой. Теперь он сосредоточенно сосал ремешок, которым был пристегнут к креслу.

– Пожалуй, мне лучше поскорее отвезти все это домой, – предприняла я еще одну попытку отделаться от Мэри и кивком указала на корзину, набитую покупками, будто продукты могли испортиться на морозе.

Взгляд Мэри вдруг стал участливым, полным боли. Так могла бы выглядеть посторонняя женщина на похоронах.

– Люси, ты же знаешь, ты можешь всегда поговорить со мной, правда? Если что-то случилось… Мы что угодно можем обсудить.

Стало быть, она все знала. Черт! Гадство гребаное! Я заметила, что в последнее время ругательства, концентрирующиеся у меня в мыслях, становятся похожими на детские. Я словно бы только училась пользоваться такими словами. Брань теперь сыпалась у меня изо рта в самые прозаичные моменты – когда я загружала белье в стиральную машину или вынимала волосы из стока в ванне.

– Ну да, конечно. Все хорошо… но спасибо тебе. Спасибо!

Последние слова прозвучали слишком громко. Я бросила их через плечо, уже заработав педалями. Велосипед накренился набок от веса покупок, Тэд взвизгнул от неожиданности. У меня кровь прилила к лицу, стало мерзко от того, что о нас все кругом судачат, но потом я ощутила нечто совсем иное – какое-то плавное скользящее движение, как будто полностью выдвигается ящик стола, а на его месте провал…

После окончания университета я надолго забыла о гарпии. Уложила студенческие тетради в коробки, к которым не прикасалась, а файлы распихала по разным уголкам в компьютере. Я думала, что избавиться от нее легко и просто.

В конце концов многие страстные увлечения проходят вот так, без труда исчезают в небытии. Музыкальные группы, чьими постерами была завешана стена в моей комнате. Коллекция фарфоровых свинок. Ряды плюшевых животных с глупыми стеклянными глазами. Так себе утешение.

Никто из них не вернулся. Только она.

Глава 21

Наводя порядок в гостиной, я повсюду ощущала ее взгляд. Я понимала, что Ванесса наверняка заметит расшатанную подержанную мебель из магазина ИКЕА и догадается, что две по-настоящему хорошие вещи – большой ковер и крепкий деревянный стол – отданы нам родственниками за ненадобностью. Она обязательно увидит запыленные плинтусы, словно бы покрытые налетом. Не дав себе труда задуматься, Ванесса сразу решит, что это моя вина. Я же не драила ванную и туалеты, пока дети завтракали, а одна из мамочек в школе мне говорила, что она так делает постоянно.

«Такой милый дом», – сказала мне Ванесса в прошлом году, прикасаясь кончиками пальцев к ребристому пластиковому стакану. Она словно бы не решалась взять его в руку. Ногти у нее были накрашены. Французский маникюр – белые полумесяцы поверх бежево-розовых дуг. Волосы у нее были уложены – другого слова я подобрать не могла. Не то чтобы это была модная прическа, но при всем том элегантная – аккуратный контур, обрамлявший наделенные врожденным благородством черты лица.

«Наверняка у них что-то совсем наперекосяк пошло, если Джейк позарился на старуху». Наверняка все так и говорили. А мне, быть может, следовало гордиться тем, что Джейк так кардинально отошел от стереотипа. По крайней мере, Ванесса не была одной из старшекурсниц с крепким телом и не слишком развитым умом – такой девушкой, к которой мне пришлось бы относиться почти с материнским укором. Она была старше нас обоих и принадлежала к поколению, у которого, по идее, было все – к тем людям, про которых говорили, что они все брали себе, пока ничего не осталось.

Когда Ванесса похвалила наш дом, я, раскрасневшись, держа в руках блюдо с мясными пирожками, решила пояснить:

– Дом не наш. Мы его снимаем. О своем я только мечтаю!

Кем я притворялась, говоря это?

– Тупая пизда, – пробормотала я еле слышно, брызгая средство для чистки стекол на журнальный столик и растирая его по поверхности.

Тогда я понятия не имела, с кем говорю, и все же губы покалывало наслаждение, словно кто-то тайно запечатлел на них влажный поцелуй. В университете на занятиях по женской самообороне нам говорили, что «пизда» – лучшее слово, если надо выругаться, оно в духе феминизма. Женский половой орган, влагалище.

Слово, значением уходящее в древность и символизирующее ножны. Предназначение, к которому должны были стремиться женщины, – служить прикрытием для мужского меча. В университетские годы один мужик в пабе сказал мне, что гендерное равенство невозможно, пока мужчина остается активной стороной в сексе, а женщина – пассивной. Я попыталась объяснить ему, что женщина также может доминировать над мужчиной, быть ведущей, но его это не убедило. Тогда весь этот разговор показался мне лишенным смысла, простой игрой слов, которая ничего не меняла.

Джейк увел мальчиков в парк поиграть в футбол, пока я прибираю в доме. Несколько дней назад вечером мы сидели на диване, и он систематично удалял Ванессу из всех списков своих контактов. В тот момент мне казалось, что это что-то означает, – то, как быстро может исчезать информация о Ванессе.

Я подвесила яркое елочное украшение на край каминной доски и представила в его переливах фотографию профиля Ванессы в одной из соцсетей. Ее лицо выглядело размытым, растянутым, как мордочка рыбки гуппи. А ее рот… Он казался чересчур большим, когда женщина улыбалась, а уж когда смеялась, становился просто огромным. Неплохо для…

Я покачала головой. Отвратительно. Я вновь испытала это ощущение – смущение, едкое, как кислота, чувство разбитости, скатывания в пустоту. Я не собиралась больше рожать, но вдруг отчетливо вспомнила, как чувствовала себя во время беременности: мной словно бы кто-то завладел. И я была счастлива. Я радовалась тому, что внутри меня кто-то живет, что я кому-то принадлежу, и каждую секунду мне было хорошо от мысли, что я не одинока. Кто-то мог смотреть на мир вместе со мной – безмолвный всегдашний спутник, время от времени толкавшийся изнутри.

Глава 22

Начали приходить гости. К каждому из них я присматривалась: знает или нет? Пыталась по взгляду и жестам понять, так ли это. Следила за тем, как брали бокал, как снимали пальто, какие вопросы задавали.

– Как поживаете?

– Что новенького?

– Как дети?

Все это совершенно обычные, нормальные вопросы, уговаривала я себя. Люди всегда спрашивают о таком. Я старалась спокойно делать дела и не обожглась, вытаскивая из духовки противень с пирожками. Джейк, похоже, вел себя совершенно непринужденно. Он стоял посередине гостиной с двумя мужчинами из футбольной команды – вечером по четвергам они играли в футбол. Он надел одну из самых лучших рубашек – темно-синюю, из тонкого вельвета – и закатал рукава. Пылал камин, было очень тепло.

У Джейка были мощные, крепкие предплечья. Предплечья у мужчин всегда были для меня любимой частью тела. Правда, волосы у Джейка на руках росли не густо и были светлыми. А я безотчетно предпочитала волосы густые и темные – кажется, в какой-то книжке рассказов читала о них. Такие волосы были похожи на карандашный набросок частого леса. Перед этим зрелищем я никогда не могла устоять – в кафе, на детской площадке, в поезде. Темные волосы ниже края рукава рубашки, от локтя до ремешка часов. Они помогали мне понять тех мужчин, которые в уме разъединяли женщин на отдельные части – грудь, губы, ноги… и это ощущалось в воздухе.

У одного из мужчин, с которыми разговаривал Джейк – Антонио, отца троих детей, – руки были как раз такие, волосатые. Я предложила Джейку и его друзьям пирожки с мясом и не отходила от них, пока мужчины не взяли по пирожку с блюда. Пирожки лежали в формочках из фольги и пока еще были слишком горячими. Антонио поднес пирожок к губам, прищурился, но откусывать не стал. Он встретился взглядом со мной. Мы с ним были знакомы ближе, чем большинство из тех, кто собрался у нас. Несколько лет назад мы уже приглашали его на ужин. Тогда Антонио напился и начал плакать без остановки. Был странный, светлый летний вечер, похожий на сон. Я прикоснулась к его руке. Его щеки стали мокрыми от слез.

Может быть, именно поэтому я, как только он на меня посмотрел, сразу поняла: он все знает. Антонио смотрел на меня, пытаясь понять, как я справляюсь со случившимся. Гадал, каково мне сейчас стоять в гостиной в красивом темно-красном платье. Я надела туфли на высоких каблуках, старательно причесалась, сделала макияж – тональная пудра, тушь, помада. Во время вечеринки подозрительно выглядит отсутствие косметики. К примеру, Фрэнки, жившая на одной улице с нами, явилась в джинсах и футболке – в одежде, в которой она весь день трудилась в саду. От нее исходил отчетливый запах пота.

Но Антонио видел, что я стараюсь держаться, что я делаю усилие над собой, держа в руках блюдо с пирожками. И он гадал, как мне это удается. Я извинилась и отправилась в санузел на нижнем этаже. Там я могла бы помахать перед лицом руками. Слезы можно было стереть и умыться холодной водой. Я могла бы прижать пальцы к горлу и постоять так минутку. Но около двери санузла я увидела нескольких женщин – это были мамы одноклассников моих сыновей.

– Намного старше, явно. Ей же за пятьдесят! Я-то знаю… Если бы Джон когда-нибудь…

Я попыталась развернуться на каблуках – так ведь говорят, когда хотят описать быстрый уход? Но каблуки у меня были высотой в шесть дюймов. Оставалось только ждать. Встать и прижаться к стене в надежде, что меня не заметят.

– И почему они сейчас устраивают вечеринку? Просто не понимаю…

И в это мгновение Мэри увидела меня. Слова уже слетели с ее губ, но она все же прикрыла рот рукой, будто хотела эти слова удержать за хвост. В ее взгляде я увидела радость и страсть, что-то близкое к сексуальному возбуждению. Ее лицо порозовело, она широко открыла рот – ни дать ни взять мим, который провел ладонью по лицу и тем самым напрочь изменил его выражение. Вся энергия Мэри мгновенно угасла, и выражение ее лица стало сострадательным.

– Люси… мы тут просто говорили… Просто говорили… Как твои дела? Как ты вообще?

Она протянула руку с таким видом, словно собралась меня обнять. Ну просто мать (у Мэри было четверо детей), готовая утешить, прижать к груди и дать выплакаться. Но тут кто-то вышел из санузла, и я, сделав вид, что не замечаю очереди, скользнула внутрь и выкрикнула, закрывая за собой дверь:

– У меня все хорошо, спасибо! Через минуту увидимся!

Я с шумом опустила крышку унитаза и расслышала через дверь, как компания женщин удаляется, произнося приглушенные слова. Дамы, похоже, ругали себя за беспечность, чуть не приведшую к скандальному происшествию.

Мы все жили в своей версии родительского мира, где никогда ничего не происходило. И смотрели телевизор, чтобы напоминать себе, каково это – жить жизнью, в которой что-то случается и все может преобразиться за одну ночь. А в нашей жизни рождались дети, и они что-то для нас значили, и мы говорили о тех днях со спокойным почтением, как старики говорят о войне. И наши глаза затуманивались от воспоминаний о том времени.

Теперь большинство из нас сделали карьеру – по большей части не слишком хорошую. Некоторые хватались за постоянные подработки с невысокой оплатой. Пока что нас еще отделяло немало лет от череды разводов, которые должны были начаться, как только наши дети станут подростками, от их неотвратимых бунтов, так похожих на наши собственные. Пока же семьи были крепкими. В нашем городке у большинства мужей работа была высокооплачиваемая, они много ездили по миру. А большинство жен, несмотря на университетские дипломы, были привязаны к дому и школам, где учились их дети, и считали дни до возвращения мужей из Стокгольма или Сингапура. Если что-то врывалось в такую жизнь – болезнь, смерть, развод, – то это было подобно тому, как если бы в нашу жизнь влетел метеорит.

Мне казалось, что я помню похожее время в своем детстве, когда почти все дни были похожи один на другой. Но даже тогда что-то все-таки происходило. Однажды, когда я училась в начальной школе, отец одной из моих подружек покончил с собой – выстрелил себе в голову. Сделал он это, сидя в своем кабинете. Почему-то я знала, что именно в кабинете – наверное, мне сказала об этом мать. В школе тихонько, сочувственно шептались: «Бедняжка Вики». Ощущалась трагедия. Дома проскакивали вспышки гнева. «Эгоистичный ублюдок», – произнес кто-то из моих родителей. Я помню плитки на полу в кухне и эту фразу, в которой слова срослись воедино, и желтая дуга цветов на плитках вдруг стала эгоистичной, а квадратики – ублюдками.

Из-за двери туалета я услышала, как сменилась музыка: кто-то поставил альбом с рождественскими песнями. Мэри громко спросила, не стоит ли подогреть глинтвейн. Она окликнула меня, но сразу же замолчала в ответ на приглушенные голоса других женщин. Я вошла в туалет с вином. Оно успело порядочно остыть, и я выпила его залпом из бумажного стаканчика. Я помочилась, хотя и не очень хотела, – просто ради того, чтобы что-то сделать, чтобы ощутить облегчение всем телом. Встала, посмотрелась в зеркало. Поняла, что если умоюсь, то смою тональную пудру, да и тушь потечет. Я подержала руки под холодной водой и прижала к коже под глазами. Прохлада приятно успокаивала.

Я осознала, что веду себя так, будто собралась плакать. И я сама, и дамочки – все думали, что я иду сюда именно за этим. А мне куда больше хотелось раздеться догола, встать под душ и стоять под ним несколько часов, а потом завернуться в полотенце, и чтобы кожа у меня стала мягкой и чуть морщинистой, как мокрая бумага. И к тому времени все гости бы давно разошлись.

Глава 23

Когда я вышла из ванной – может быть, полчаса спустя, – впечатление у меня создалось такое, что это совсем другая вечеринка. Все гости, которые остались (я обратила внимание, что среди них нет ни Мэри, ни Антонио), были пьяны. Кто-то выключил рождественские песни и включил подборку музыки девяностых. В доме воцарилась атмосфера ностальгии, нахлынула волна горько-сладких невыразимых эмоций.

В саду несколько групп гостей курили и на повышенных тонах разговаривали по телефону со своими детишками. Видимо, забыли, что пора возвращаться домой и отпустить нянечек, и не хотели думать о том, что посреди ночи их пятилетние отпрыски заберутся к ним в кровать с горячими от слез щеками. Наверное, считали, что их жизнь все еще полна свободы, что они не ограничены во времени и не имеют никаких обязанностей.

Джейка среди них не было. Я снова и снова внимательно приглядывалась к компаниям, хотя отсутствие мужа было очевидным. Разговаривать я ни с кем не стала, все гости были слишком сильно пьяны. Я прошла в дальний конец сада и, садясь на покосившуюся скамью, услышала, как доски скрипнули подо мной. Я сняла туфли, прижала ступни к траве и через колготки ощутила росу. Передо мной простиралось совершенно черное поле и небо, усеянное звездами.

Дом был освещен только наполовину. Наверху темнели закрытые окна. Из вентиляционного отверстия в стене около кухни валил пар – устало, изможденно, будто бы дом ждал, когда же все наконец уйдут.

Неподалеку от меня послышались негромкие звуки. Сначала я подумала, что это мыши скребутся, но потом стало ясно, что это совсем другое. Стоны, невнятные слова. Постоянное ритмичное шуршание. Я подошла к задней стенке сарая, уверенная в том, что именно увижу через три секунды. Каким-то образом мужчина ухитрился протащить Мэри к нам в дом, в наш сад, и теперь предавался с ней страсти в нескольких метрах от того места, где спали наши дети. Меня переполняли кипящая ярость, невероятный прилив сил. Я сжала кулаки и постаралась встать как можно более ровно. Сознание заработало быстрее, чем обычно, без тормозов перескакивая с мысли на мысль. Бешеная скорость и готовность к броску.

Но цвета одежды позади сарая, как оказалось, не имеют к моей семье никакого отношения. Шелковое платье Мэри было задрано до пояса и колыхалось отрывистыми волнами, а ее супруг пытался и ее удержать, и не прервать секс. Это гораздо больше походило на непростое занятие чем-то вроде «сделай сам», чем на любовные утехи, и все же парочка продолжала свое дело. Голова Мэри лежала на плече у мужа, она издавала негромкие, приличествующие занятию звуки.

Я побрела прочь, прикрыв рот ладонью. Нет, когда некому было про это рассказать, ничего особо смешного не было, и все же поделиться ужасно хотелось, совсем как маленькой девочке, чтобы с кем-то над этим похихикать. Подойдя ближе к дому, я заметила, что от группы курящих отделился темный силуэт и направился мне навстречу.

– Что такого смешного?

Это был Антонио. Он сунул руки в карманы джинсов, рукава его рубашки были закатаны до локтя. Внутри у меня что-то невольно натянулось, как струна. Я опустила взгляд, будто это могло помочь мне скрыть веселье.

– Ничего. Но к сараю лучше не подходить.

Большинство людей не отступились бы, принялись бы расспрашивать, пока бы ты не выдал им тайну. А Антонио только шевельнул бровями и сложил губы трубочкой – вроде бы догадался, о чем я говорю, но дал понять, что на него это особого впечатления не произвело. Он протянул мне пачку, и я взяла сигарету. Я наклонилась и подождала, пока он поднес к сигарете зажигалку.

– Не знал, что ты куришь.

– А я и не курю, – ответила я, сделав глубокую затяжку.

Антонио улыбнулся, кивнул, и мы, не сговариваясь, отвернулись от дома, обратившись лицом к небу. Наши руки дружески соприкоснулись. Мы стояли, словно приятели или зрители на световом шоу. «Неужели это оно? – мелькнула у меня мысль. – Другой мужчина, друг Джейка. Какой простой способ сделать ему больно. Да, наверное, еще и приятный». Я представила, как веду Антонио в проулок между домами, где нас никто не увидит, и обвиваю руками его шею. И почти ощутила, как его пальцы движутся вдоль моего тела и проникают внутрь меня. А когда мы отступим подальше в глубь проулка, то окажемся около мусорного бака, синего мусорного бака…

Я коротко рассмеялась, хотя и не собиралась. Вместе со смехом из меня вылетел дым и растекся облачком в холодном воздухе.

– Что? – Антонио повернулся ко мне.

– Ничего.

Я медленно выдохнула. Я чувствовала на себе взгляд мужчины, и от этого кожу у меня на лице слегка покалывало – Антонио словно бы прикасался ко мне.

– Ты вроде бы неплохо держишься, – сказал он. – После… после всего этого.

Итак, Антонио действительно знал. Все знали. Я сделала слишком долгую затяжку и наполнила легкие дымом. Почему на меня смотрели как на инвалида, как на ущербную? Джек совершил супружескую измену, но это почему-то плохо отразилось на мне. А как же иначе? Кто я такая? Всего-навсего домохозяйка. Ничего не добилась, не выпустила ни одной публикации под своим именем. Разве такой стоит хранить верность?

А в доме, на вечеринке, Джейк конечно же всем казался спокойным и веселым. Он заразительно смеялся с друзьями, откидывая с глаз пряди волос. А я все-таки подумала – в последний раз, – не обняться ли с Антонио. Я чувствовала, что он не будет против. Но Джейк… что он ощутит? Он никогда не был ревнив. Я представила, как он пожимает плечами и улыбается.

«Рад за тебя, Люс», – мог бы сказать он, и случившееся его ни капельки бы не задело.

Глава 24

Когда мы с Антонио вернулись в дом, гости начали расходиться, и многие были так пьяны, что это забрало у них остатки вежливости:

– А где Джейк?

– Если что, шли его куда подальше! – Это было сказано шепотом.

– Вот ведь засранец. А дети знают?

Я не удержалась и в ответ на последний вопрос вздернула брови.

«О да, – ответила я про себя. – Я все-все рассказала Пэдди и Тэду про то, как их папочка начал трахаться с сотрудницей после работы в отелях. Один раз – мы им так и сказали – у папочки был секс в туалете поезда! Прелесть, правда?»

– До свидания, – сказала я на самом деле, сохраняя безмятежное выражение лица. – Берегите себя, – добавила я, прощаясь с кем-то еще. – Скоро увидимся.

Я прекрасно справлялась с ролью гостеприимной хозяйки и как бы действительно была огорчена тем, что гости уходят.

Последней уходила Мэри. После секса она была слегка помятой, припухшей, будто ей всю ночь не давал спать ребенок, у которого режутся зубки. На самом деле мне случалось видеть ее в таком состоянии, так что сравнение было вполне корректным – волосы растрепались, платье перекошено. После ухода Мэри я заперла дверь, выключила свет и прошла по гостиной, не обращая внимания на последствия вечеринки и не останавливаясь, чтобы убрать хотя бы один грязный бокал или выбросить недоеденный пирожок.

Я поднялась наверх. Раньше я всем сказала, что Джейк наверху – дескать, прилег. Проходя мимо ванной, я увидела за окошком темную полоску поля, едва различимую на фоне неба. Над этой полоской вот-вот начнет заниматься рассвет. «Если Джейк ушел, – подумала я, – я это переживу, я стану такой же ясной, как этот пейзаж за окном, я пойду по жизни дальше просто и спокойно».

В нашей спальне свет не горел, но Джейка я разглядела. Он лежал на боку. Я сразу поняла, что он не спит – его дыхание было неслышным, и в спальне просто-таки все было пропитано бодрствованием.

– О боже… – проговорила я, сев на кровать. – Давай больше никогда не будем устраивать этих вечеринок, ладно?

Мой голос звучал спокойно, как обычно. Такие слова я произносила и после других вечеринок в другие годы. Джейк, лежавший на кровати в джинсах и рубашке, повернулся лицом ко мне. Похоже, он удивился и моим словам, и моему тону. Ни ругани, ни обвинений. Более того, я заговорила о будущем, а в последнее время разговоры о будущем у нас превратились в табу. Наша нынешняя реальность походила на скособоченную версию осознанности – никакого будущего, бесконечное настоящее и при этом столь же бесконечное прошлое, наполненное то ложью, то полуправдой – десятками версий одного и того же эпизода.

– Точно, – отозвался Джейк. – Давай не будем. Хватит. У меня просто сил не было это терпеть.

Он лежал, положив голову на руки. В почти полной темноте его кожа казалась совершенно гладкой и тускло светилась, как поверхность далекой планеты.

– Я увидела Мэри и Пита за нашим сараем. Они занимались там сексом, – сообщила я Джейку, и мы с ним расхохотались.

Мы давно не смеялись вдвоем. Мы даже не прикасались друг к другу. Джейк протянул руку, словно бы хотел положить ее мне на плечо, но я резко отпрянула. Движение получилось неловким – после целого-то вечера с глинтвейном и беспорядочной закуской в виде канапе и конфет.

– Нет.

Я едва заметно поежилась, будто бы и вправду сбросила его руку с со своего плеча.

Наступила долгая пауза. Я сидела на краю кровати. Мои ступни едва касались пола. Джейк тихо лежал на боку. Я поймала себя на том, что жду, когда он спустится вниз и устроится спать на диване. Мне хотелось вновь ощутить пустоту в спальне. Хотелось отдохнуть. Я ничего не сказала и услышала, как застонали пружины кровати – Джейк встал.

– Я видел вас с Антонио в саду, между прочим. – Джейк коротко рассмеялся. – Чем вы занимались?

Похоже, на этот вопрос невозможно было ответить, поскольку я не поняла его смысла. С таким же успехом Джейк мог спросить меня, в какой день наступит конец света или будет ли дождь через месяц. Я задумалась о взглядах гостей – как они смотрели на меня? И тут Джейк со своим вопросом как ни в чем не бывало. В тот момент мне показалось, что ему даже ни капельки не стыдно. Спокойный, благополучный… даже захотел меня обнять.

Еще чуть-чуть, и я бы вскочила и разразилась гневной бранью. Но я просто посмотрела на Джейка в упор:

– Мне кажется, он за мной не прочь приударить. Может быть, у нас…

И снова наступила пауза. Она показалась долгой, но на самом деле прошло всего несколько секунд.

– Приударить за тобой? Я так не думаю, Люси. Он совершенно счастлив с Джен.

Джен была маленькой блондинкой, помешанной на йоге. Она родила троих детишек, похоже, совсем без боли, и на ее фигурке это никак не отразилось.

– Ну ясное дело. Ты думаешь, что я не способна на такое, что вытворил ты, Джейк? Думаешь, я буду просто сидеть дома, хныкать и жалеть себя?

– Что ж, это у тебя очень здорово получается.

Джейк дошел до двери и переступил порог в то самое мгновение, когда мне захотелось, чтобы он остался – я смогла бы обрушить на него всю свою злость, поколотить его. Мне хотелось сделать что-нибудь, да что угодно, чтобы избавиться от того, что я в этот момент чувствовала – мое тело переполняла желчь, столько желчи не в состоянии уместиться в одном человеке. Ее было столько, что мне казалось, что она может вытечь из меня, затопить наш дом, и тогда по ней поплывет мебель, и моя желчь зальет весь мир.

Что такое гарпия? Я снова и снова задавала себе этот вопрос.

Ее называли сверхъестественным существом. К ее названию присоединяли и другие слова. Воровка. Вонючка. Вихрь.

Быстроногая. Уродина. Ненасытная. Мерзкая.

Глава 25

Потом я несколько часов крадучись ходила по дому. Спать не хотелось совершенно. «Что ты делаешь?» – словно бы спрашивал у меня дом голосом Джейка. Но сюда, в эти стены, ответ приходил намного проще. Я проводила ладонью по поверхностям кухонных шкафов, ощущала толщину оконных стекол. Все это было мне так хорошо знакомо.

Я знала одно место, где голоса соседей были так хорошо слышны, как будто они находились с нами в одной комнате, я различала любое слово в их разговорах, а разговоры у них были до странности осторожные, они словно бы знали, что их подслушивают. Я знала наизусть детскую. Знала, как там меняется воздух, когда мальчиков нет в комнате: он словно бы осаждался, как пыль, и становился частью каждого предмета.

А дом в ответ видел меня такой, какой я была. Нет, он видел не женщину средней внешности слегка за тридцать. Ничего подобного.

– Я занимаюсь тем, о чем мы договорились, – прошептала я вслух. – Я должна кое-что сделать.

В конце концов это не могло ждать до Рождества, теперь это казалось мимолетной иллюзией, нереальностью разноцветных лампочек и пустых коробок, обернутых сверкающей бумагой.

В гостиную я вошла так тихо, как только могла, – Джейк спал очень чутко. В носках я ступала почти бесшумно, но все же пол еле слышно поскрипывал. Я взяла с журнального столика телефон мужа и перевела в режим полета. Джейк был намного благоразумнее меня: он никогда не заходил в социальные сети и не просматривал почту посреди ночи. Джейк пошевелился, перевернулся на другой бок, произнес какие-то нечленораздельные звуки. Комната уже успела основательно пропитаться его духом – запахом, который ночью издают мужчины.

Я на цыпочках ушла из гостиной, держа телефон влажными пальцами.

Гарпия – большой специалист по воровству.

Ее всегда отправляли с заданиями, когда было нужно, чтобы что-то исчезло, как и не бывало. Драгоценные предметы, люди, еда с тарелок… Гарпии улетали и уносили все.

Она прилетает, как внезапный порыв ветра, и уносит все.

Второй раз близок. Неподалеку заканчивается другая рождественская вечеринка, более многолюдная, чем наша. Там видны вспышки фейерверков. Их запускают любители, поэтому треск петард слышится через неравные промежутки времени. Над оголенными ветками мелькают разноцветные вспышки. Неподвижная трава, неподвижное поле. Мир погружен в самый глубокий сон, а живущие в нем люди швыряют огни в небо, словно пытаются его поджечь.

* * *

Несколько минут я сижу и смотрю на цветные вспышки, ничего не делаю. Даже не пытаюсь ввести пароль на телефоне Джейка, просто держу его в руке. Телефон напоминает большой кусок гальки, сглаженный океаном за многие годы.

На кухне царит абсолютная темнота. Каждые несколько минут ее рассеивают сполохи фейерверков. Свет выхватывает из тьмы белый холодильник, мои ноги, подоконник с маленькими горшками, в которых растут пряные травы. Откуда-то доносятся радостные возгласы, потом – дикий звериный визг, который подростки обожают издавать посреди ночи.

Всякий раз, когда вспыхивает свет, в первое мгновение он кажется благословением, даром Бога или космоса, но потом его воспринимаешь как предупреждение, как начало какой-то катастрофы. Вот-вот наступит рождественское утро.

Я поворачиваю телефон экраном вверх. Его ровный свет так сильно отличается от фейерверков – он почти дружелюбен. На экране сообщение от матери Джейка, но прочесть я могу только его часть – телефон заблокирован. Я набираю серию сочетаний цифр. День рождения Джейка. День рождения Пэдди. Тэда. Дата нашей свадьбы.

«Осталась одна попытка», – сообщает мне телефон, и в этих словах есть что-то человеческое. Телефон Джейка – это моя компания.

09.10.84. Мой день рождения. Телефон сдается. Все его функции открыты для меня. Еще несколько секунд я ничего не делаю – переживаю момент, словно ощущая его текстуру. Я устала, у меня отяжелели веки. Думаю, не подняться ли в спальню, не лечь ли в кровать и поспать хотя бы часа два. Теперь я могла бы выключить телефон и положить его рядом со спящим Джейком.

Но я думаю о сне мужа, о его каком-то детском спокойствии. О женщинах на вечеринке. О взгляде Мэри, когда она заговорила со мной на улице. Об Антонио – это было не желание, а жалость, понимаю я теперь, вспоминая его выражение лица.

* * *

Я открываю приложение с фотографиями и довольно долго ничего не нахожу. Вернее, я вижу мальчиков, наших сыновей, вижу то, как меняется выражение их лиц, как укорачиваются их ноги и руки, как они становятся меньше ростом. Как будто растения возвращаются в состояние зародыша на экране… Происходит обратное течение возраста – от школьного к очаровательному младенчеству. Осознавали ли мы в то время, как они красивы? А теперь осознаем?

Подступают слезы, капают на экран смартфона. «Водонепроницаемый, – сказал Джейк, когда купил его. – Его можно опустить на десятиметровую глубину». И я тогда представила себе Джейка дайвером в идеально чистом Эгейском море – как он стремительно опускается в глубину, держа в руке свой смартфон.

Я утираю влагу с экрана рукавом ночнушки, делаю судорожный выдох. Никаких фотографий. Никаких свидетельств.

Но тут я вижу это. Конечно же я это вижу. Отдельная папка. «Фото. Работа» – так она называется. Мелькает последняя искорка надежды: я уповаю на то, что увижу микроскопические снимки пчел – их мешочки с медом, их крошечные, опушенные, давным-давно мертвые лапки.

Но нет… Как описать то, что я вижу? Это конец моей жизни, думаю я, конец жизни, подобный концу света в книжке для детей. Водопад, который затягивает меня в свой водоворот. Я вижу Ванессу, Ванессу, Ванессу, Джейка, Джейка, Джейка с Ванессой, Ванессу с Джейком. Она, естественно, голая или на ней только бюстгальтер или только трусики. А он то раздет до пояса, то обнажен… и один, и с ней.

Я делаю вдох и выдох, я стараюсь дышать, набираю воздух внутрь и выпускаю его. И стараюсь делать это не слишком быстро. Сейчас мне меньше всего нужно состояние гипервентиляции. Я выбираю один снимок, где они оба обнажены и целуются, и их тела, видимые до пояса, сливаются воедино, а камеру держит Джейк на вытянутой вверх руке.

Я нажимаю на крошечный квадратик с крошечной стрелочкой. Я дрожу, но это не имеет значения. Крошечный квадратик, крошечная стрелочка. Я прицеливаюсь.

Перечень опций, в котором последним пунктом значится отправка изображения по электронной почте. Я выбираю эту опцию и завершаю движение, пока не передумала. Просто механический жест. Это так же легко и просто, как ехать на велосипеде. Мне нужно ввести только первую букву адреса – «f», и адрес тут же возникает: facultystaff@. Так просто. «Отправить». «Письмо отправлено».

«Отменить отправку», – милостиво предлагает мне смартфон. «Отменить». Но я ничего не отменяю. Я отпускаю письмо в полет.

Часть третья

Когда все узнают, то конечно же скажут, что предвидели это.

И станут говорить о том, что творила я – как я посмеялась над одноклассницей, у которой колготки сморщились на коленках. Да-да, смеялась и указывала на девочку, призывая других тоже посмеяться над ней. Вспомнят о парнях, которых я бросила или которых игнорировала. О словах ненависти, записанных в моем дневнике.

«Мы всегда знали, что она такая», – будут говорить окружающие, боясь узнать правду. Ничего они не знали.

Глава 26

Та ранняя весна была прекрасна. Наступило самое чудесное время после рождения Тэда. Я долго думала, что мир больше никогда не станет прекрасным. Зима тянулась, как мне казалось, несколько лет. Бесконечная череда бессонных ночей, словно затягивающие в болото однообразные дни. Когда я растила первого ребенка, это было что-то наподобие сна, амнезии. Я была счастлива на несколько месяцев превратиться в дойную корову и находила радость в мытье обкаканной попки младенца. А вот во второй раз материнство стало для меня зоной боевых действий.

Шрам после кесарева сечения загноился, и мне уже начало казаться, что мой живот того и гляди треснет. Мне было очень непросто смириться с тем, что столько народа видели меня изнутри: хирург, его ассистент, ассистентка ассистента. Они увидели меня так, как я сама никогда не смогла бы: перед их взором предстала скрытая картина моих внутренних органов, их странные очертания, их уникальное расположение.

В тридцать лет я думала, что моя жизнь кончена. Мной завладело все то, чего я так боялась: боль, уныние, усталость. И все же наконец пришла весна, а с ней много прекрасного – туманные вечера, оттаявшая земля, запахи пробуждающейся жизни, – и я обнаружила, что все это реально. И всем этим приметам можно было дать названия, и эти названия прилипали к разным предметам и явлениям и держались так, как будто невозможно было разделить сам объект и звучание его имени. «Дерево», – думала я, глядя на дерево, покрытое воздушной розовой пеной. Это было странное зрелище, но при этом реальное. Кусочки дерева отрывались и падали на землю, как розовый снег. Я даже показала это малышу пальцем и произнесла старательно и внятно: «Дерево». И вот так все пошло дальше. Мы продолжали жить. Может быть, мне уже не суждено было стать моложе. Но я все равно была жива. Я существовала.

* * *

А этой весной, годы спустя, все было очень похоже. Такие же нежные, чистые краски, такие же сюрпризы. Я успела забыть, как сильно наш дом всегда радуется весне, как ему приятно подольше купаться в лучах света. У нас на кухонном столе опять стояли нарциссы, и в их узнаваемости было нечто комичное – в том, как они стояли, склонив головки, будто недовольные дети, которых одевает мать.

А Джейк непрерывно чихал. Теперь он больше времени проводил дома – у него была аллергия на большинство цветов. Он смотрел на меня с укоризной, прикрывая ладонью нос и рот перед тем, как в очередной раз громко чихнуть.

«Разве ты не можешь перестать покупать их?» – повторял он, и его голос через бумажный носовой платок звучал приглушенно. Я кивала, выливала застоявшуюся воду в раковину, прижимала стебли нарциссов к их желтым личикам и выносила в мусорный бак, стоявший в саду. А на следующий день покупала цветы снова.

Вот так теперь обстояли наши дела. Каким-то образом впервые за все время нашего супружества я стала спокойной и тихой, почти послушной женой, а Джейк превратился в сердитого, вечно ругающегося мужа. После отправленной мной в деканат фотографии его отстранили от преподавательской работы, и теперь он занимался только научными исследованиями.

Первый ответ пришел ему в День подарков, и его реакцию отсрочили индейка, пудинг и пение рождественских гимнов.

– Что за черт, Джейк?

– Ты в порядке, Джейк? Это шутка?

Муж читал мне все письма, и с каждым движением большого пальца по экрану смартфона его голос звучал все громче. Это стало для меня почти облегчением – все Рождество я чувствовала, как мое сознание заполняет пустота. Движения мои стали суетливыми, сердце грозило вырваться из грудной клетки.

Когда мальчики начали распаковывать подарки с жадностью голодного человека, вынимающего из пакета хлеб, я быстро произносила тоненьким голоском:

– Что же там, Тэд? Что тебе принес Пэр Ноэль? Мини-гитару? Замечательно!

А Джейк снимал видео. Снимал, хотя мы оба понимали, какое это безрадостное зрелище – полученные подарки валялись, брошенные детьми, и старательно готовящийся праздник казался наигранным. Мой голос на этих записях звучал хуже не придумаешь – омерзительно слащаво, заискивающе. Я словно бы умоляла сыновей порадоваться тем подаркам, которые мы для них купили.

* * *

Я постаралась забыть о том, что услышала вечером того дня, когда начали приходить мейлы. Я в полном изнеможении поднялась в спальню, держась руками за перила лестницы. В первые несколько секунд мне показалось, что плачет кто-то из детей, с открытым ртом, уткнувшись в промокшую от слез подушку. Я остановилась и прислушалась. Плакал Джейк, поняла я наконец. Он ревел навзрыд, издавая снова и снова один и тот же звук.

Вскоре после этого как-то вечером муж мне сообщил, что с Ванессой ничего не произошло – в плане работы. Джейк говорил, закрыв лицо руками. Он был так разгневан, что мне стало страшно. Таким я его не видела со дня нашего знакомства. Я испугалась, что он может ударить меня, прижав к стене, – так поступал мой отец с моей матерью. Потом у нее на запястьях оставались синяки, и на следующий день она их прятала, натягивая края рукавов до самых пальцев.

– Это мой телефон, – процедил Джейк сквозь зубы. – Мой адрес электронной почты. И все выглядело так, будто бы я сделал это нарочно, чтобы навредить Ви.

– Ви? – не удержалась я.

Я никогда не слышала, чтобы Джейк так называл Ванессу.

– Ви? – повторила я.

Джейк поднял голову, и тут я все поняла: моя злоба значила очень мало, она не давала мне никаких преимуществ, просто не имела веса. Уже не имела!

– Скажу, чтобы все расставить по местам, – проговорил Джейк, словно бы прочитав мои мысли. – Теперь с этим покончено. И никакой этой чепухи насчет трех раз, ясно? Ты зашла слишком далеко. – Тут он чуть не расхохотался, устремив взгляд в потолок. – О боже, Люси. Я же мог потерять работу. Это ты понимаешь? Как мы будем аренду тогда платить, мать твою?!

«Начинается», – подумала я.

Джейк встал с дивана. Меня зазнобило. Это было нечто среднее между жутким страхом и едва ощутимым радостным волнением. И все же радостным волнением! Я отложила эту мысль в сторонку, чтобы подумать об этом потом. Не это ли ощущала моя мать?

Муж шел ко мне, а я пятилась назад.

– Джейк, я…

Но он не ударил меня. Он меня пальцем не тронул. Он прошел мимо меня на кухню, и я услышала, как он наливает воду в электрический чайник и включает его. Вот так просто: негромкий щелчок, привычный звук.

Сейчас чайник закипит, и жизнь продолжится.

То есть его жизнь продолжится. Теперь человеком, совершившим самое худшее, стала я.

Мой сон этой ночью разбился на получасовые обрывки, я даже толком не засыпала. Лежала без сна и пыталась понять, как же все это случилось. Не веря себе, я, словно страницы, переворачивала все части этой непостижимой истории.

Глава 27

Текстовое сообщение пришло самым обычным вечером, во время купания детей. Джейк сидел рядом. Глаза его покраснели от усталости, и под ними повисли мешки. В моей душе – там, где я обычно испытывала жалость к мужу, желание нежно прикоснуться к его лицу, поцеловать глаза, – теперь поселилась пустота. Поначалу там не было совсем ничего, потом мало-помалу поселилась наблюдательность. Я видела Джейка в невероятных подробностях – каждый волосок у него на голове, каждую пору его кожи. Мое зрение стало четким, как у камеры, которой снимают программы о живой природе. Я могла увеличивать и приближать изображение, при этом не двигаясь с места.

Я вынимала трусики Тэда из джоггеров[4], чтобы отложить их для стирки, и тут прозвучал сигнал уведомления – вселявший надежду звук, который так часто на самом деле предшествовал посланию из группы, в которой я уже больше не состояла, или от людей, которые забыли вычеркнуть меня из списка своих контактов. Ну или еще были просьбы из школы – там всегда требовались женщины-волонтеры, у которых полно свободного времени.

Но тут все обстояло иначе: незнакомый номер и цветовые пятна на том месте, где должна была находиться фотография профиля. Это была картина.

Это Дэвид Холмс. Мне бы хотелось с вами поговорить. Вы могли бы со мной встретиться?

В первый момент я подумала, что нужно сказать обо всем Джейку – именно это делает с людьми супружество: оно убирает границы даже в таких обстоятельствах, какие сложились у нас, когда мы почти не разговаривали и уж тем более не прикасались друг к другу. Мы общались только по самым насущным проблемам – тем, что относились к здоровью и безопасности наших детей, питанию, а также организации их жизни. И больше мы не говорили ни о чем.

Но я все же повернулась к мужу, держа в руке телефон. Стоило мне пошевелиться, как Пэдди, до этого тихо сидевший в ванне, вылил холодную воду из кружки, стоявшей рядом, через плечо брата. И попал на него, естественно. Тэд испустил долгий вопль, а потом расплакался. В последнее время мальчики стали ссориться чаще обычного. Они вступили в тот возраст, когда почти что угодно – цвет чашки, например, или кто первым переступит порог – вызывает внезапные приступы враждебности.

Из-за ссоры детей я напрочь забыла о желании показать Джейку эсэмэску от мужа Ванессы. Потом я завернула ребят в теплые, подогретые на батарее полотенца, и они, усевшись на кроватях, медленно и старательно читали вслух отрывки из полагающихся им по возрасту книжек. В подобных случаях я всегда чувствовала одно и то же: наши дети, прижимаясь к нам все теснее, как будто пытались забраться внутрь нас и разрушить раздельное существование наших тел.

Тэд смог прочесть всего несколько слов, и очень скоро он вообще перестал читать и устало опустил голову на подушку. Его глаза то закрывались, то снова открывались.

– Читай ты, мамочка, – попросил мальчуган.

С первых же фраз история приключений Бифа и Чипа[5] отвлекла меня, погрузила в магию слов. Но довольно скоро я поймала себя на том, что могу и читать, и думать о своем, что мои глаза и губы способны без труда действовать автономно, а мои мысли при этом легко вернулись к сообщению, хранившемуся у меня в телефоне.

По какой причине Дэвид Холмс пожелал со мной встретиться? Я пыталась вспомнить, как он выглядит, но на ум мне приходили только отдельные черты лица: каштановая борода с проседью, узкие блеклые глаза – а может, и не узкие, может, он просто щурился от света. Джейк говорил мне, что он тоже ученый и специализируется в той же области, что он сам и Ванесса, что он профессор в университете, более престижном, чем тот, в котором трудятся они. Теперь я начала более ясно вспоминать Дэвида Холмса, особенно исходящий от него дух самодовольства, который был так заметен на нашей рождественской вечеринке, на некоторых факультетских сборищах. Похоже, подобные мероприятия для него были только мимолетным развлечением, не затрагивающим основ его жизни.

Тэд зевнул. Я наклонилась, поцеловала его в щеку и ощутила кисловатый запах, исходивший от кожи под волосами и за ушами.

– Спокойной ночи, милый.

Еще один поцелуй в лоб – и хватит, решила я. Я боялась, что слишком часто целую своих детей. Нужно было делать это реже, дать им больше свободы.

Выходя из комнаты, я положила телефон в задний карман джинсов. Решила стереть сообщение, пока оно не попалось на глаза Джейку. Он мог рассвирепеть. Послание исчезнет так же быстро, как улетело отправленное мной электронное письмо. Мгновенное решение – и жизнь могла поменяться от одного легкого нажатия на экран.

Я сразу отправилась в кухню и открыла холодильник. Я слышала, как Джейк наверху, в нашей спальне, читает книжку Пэдди. Слова сливались в ровный звук. Я придвинула к себе пиалу, накрытую тарелкой, и еще что-то, завернутое в пищевую пленку. В последнее время я устраивала себе поздний ужин из остатков еды, ела, стоя около холодильника, не пользуясь ни тарелкой, ни ложкой, ни вилкой. Просто запихивала в рот один кусок за другим.

Какой-то новый вид голода заставил меня взять в руки треугольный кусок сыра и обкусывать его с краев, как яблоко. Я прошлась по всей посуде с остатками еды и нашла тунца под майонезом. Быстро отправила его в рот – теперь постоянно была голодна. Пустота, поселившаяся внутри меня, только и ждала, чтобы я хоть чем-то ее заполнила.

В детстве я однажды совершила ошибку: кое-кому рассказала о ней. О ее крыльях. О крылатой женщине.

«Ага! – услышала я в ответ. – Ну понятно! Ангел-хранитель!»

А однажды в новостях рассказали о том, что нашли скелет с крыльями. «Вот и доказательство, – пошли разговоры. – Значит, ангелы существуют. Ангелы или еще кто-то».

А оказалось, что это подделка, а никакое не чудо. Куриные крылья да чьи-то ловкие ручонки, поработавшие в темном сарае, – и мертвец превратился в нечто иное.

Глава 28

Через несколько дней у Пэдди был день рождения, и его приближение маячило впереди, словно далекий монумент, детали которого были скрыты из виду. Многолюдный праздник нам было сложно себе позволить, но, похоже, это все же было неизбежно, потому что как иначе мы могли бы порадовать сына и не дать ему ощутить себя изгоем? Я разослала приглашения еще до конца семестра, надеясь, что пасхальные каникулы будут означать, что большинство детей попросту не смогут прийти. Давно уже стало нормой в нашей школе приглашать весь класс, арендовать зал и аниматора. Однако целью таких мероприятий становилось совсем не желание доставить радость детям. Они чаще всего капризничали и ссорились, а родители именинника в лучшем случае были просто расстроены, а в худшем едва держались на ногах, дрожащими руками раздавая пакетики из переработанной бумаги с угощением, которые дети уносили с собой.

Я подолгу сидела с ноутбуком в кафе у реки, делая вид, будто работаю, а на самом деле я заказывала разные предметы для тематического пиратского праздника. Стаканы и соломинки, карандаши, упаковки надувных шариков, контейнеры с мыльными пузырями, бумажные скатерти, маленькие водяные пистолеты, свечи и крошечные йо-йо, к каждому из которых сбоку была прикреплена наклейка с изображением пирата – все разные. Я бродила по Интернету, что-то выбирала и тут же отвергала. Все это мне удавалось делать намного быстрее, чем раньше. Я просто-таки чувствовала, как во мне скапливается энергия, словно после поедания сладкого, так же быстро, как ртуть взбирается вверх по градуснику при высокой температуре.

Порой я ни о чем другом думать не могла. По ночам мне стали сниться разноцветные попугаи, здоровенные корабли с мордами драконов на носу, дождь из шоколадных золотых монеток. За день мне удавалось сделать слишком мало того, что было связано с работой. И клиенты начали обстреливать меня сдержанными мейлами. Некоторые учтивые фразы призваны были ранить не хуже оружия: «Мы разочарованы тем, что…», «Мы ожидали…», «Мы надеялись…».

И всегда «мы», даже от тех клиентов, которые раньше писали о себе в единственном числе. Видимо, ранить было легче, действуя совместно. Я чувствовала, как работа ускользает у меня между пальцев, но поделать с этим ничего не могла – слишком быстро работал мой разум. Я была способна только просматривать задания и выхватывать обрывки информации.

Несмотря на это, жизнь продолжалась – эта новая версия нормы, этот способ существования, к которому мы так быстро приспособились. Я по-прежнему каждый день забирала мальчиков из школы, хотя Джейк сидел дома и захламлял гостиную стаканами от кофе и обертками злаковых батончиков. Надев наушники, он что-то печатал, сидя с ноутбуком на коленях. Видимо, работал.

Я все так же готовила еду, загружала и выгружала посудомоечную и стиральную машины, посылала эсэмэски родителям друзей наших мальчиков, заботилась о том, чтобы дети посещали кружки после школы, чтобы они были вовремя подстрижены, следила за датами развлекательных мероприятий, покупала новую обувь, водила мальчиков к окулисту, чтобы проверять зрение. Но кое-какие дела скатывались на обочину: в доме часто было неприбрано, неуютно. Комнаты словно бы смотрели на меня с упреком. Но я заставляла себя работать. И стала работать больше. Я очень старалась.

И в этом состоянии мое сознание заметно прояснилось. Разум словно бы сбросил всю шелуху, восприятие избавилось от ненужного. Столько лет, когда Джейк по выходным уводил детей из дому – то в парк, то в бассейн, – я была твердо убеждена в том, что один из них погибнет. Это станет мне наказанием за то, что я мечтала о времени для себя, предпочитала одиночество своей семье, пусть даже на краткий миг. «Эгоистичные матери не заслуживают своих детей». Где-то я это слышала или когда-то почувствовала – как будто с кашей съела – и приняла смысл этого высказывания, как рассвет или закат, как нечто абсолютно естественное и совершенно неизбежное.

А потом это высказывание исчезло – так же легко и просто, как появилось. Мальчики выходили из дому и садились на свои велосипеды, а я уже не представляла, что они с них падают и разбивают череп об асфальт. Я не воображала моменты, когда Джейк хоть на секунду отведет взгляд от Тэда в бассейне, а инструктор отвернется и детский силуэт исчезнет под водой.

Я наконец стала ясно видеть: с детьми почти наверняка все будет хорошо. А если не будет, то не я в этом буду виновата. Я осознала, что именно это чувство должны испытывать нормальные матери. Те самые, которые были очень счастливы, довольны своей одеждой, выбранной со вкусом, и сексом раз в неделю в миссионерской позиции. А еще своей стильной мебелью и той легкостью, с которой они передавали свои чувства новому поколению. Те самые мамочки, которые уже ничего не желали для себя, но всхлипывали на концерте, где их доченьки играли на кларнете, и утирали слезы на выпускном сына, и это были слезы гордости, а не какое-то там тайное оплакивание (какое могло бы быть у меня) себя, своих растраченных сил, которые давно мне не принадлежали.

Я даже перестала заглядывать в телефон Джейка. На какое-то время после того момента, как я отправила роковой мейл, я взяла в привычку тайком вынимать телефон мужа из-под подушки, когда он спал. Я вводила дату своего рождения, искала имя его любовницы, новые фотографии. Но ничего нового не появлялось, и я научилась видеть телефон и не обращать на него внимания. Я позволяла экрану хранить безмолвие.

У гарпии, похоже, не бывает детей. Она никогда не покупала и не арендовала дом, не выбирала наволочки для подушек или ковер – один из тысячи вариантов!

Она может спать на лету. Собственное тело – ее убежище. Ее когти скрючены и готовы нанести удар.

Глава 29

Как-то раз во второй половине дня я вернулась домой раньше обычного – решила поставить кое-что в духовку до того, как поеду забирать детей из школы. После этого мне еще нужно было отвезти их на занятия по плаванию – как обычно, раз в неделю. Я снова скатилась к приготовлению самых простых блюд: горы пасты, пицца в духовке, жареная картошка, готовые супы из банок. Но на сегодня у меня была запланирована нога ягненка – нечто такое, что можно было приготовить не медленном огне и подать с картошкой и овощами, сваренными на пару. Теперь каялась я. И старалась дать Джейку что-то такое, за что он был бы мне благодарен.

Войдя в дом, я не обнаружила Джейка на диване, где он в последнее время просто-таки поселился, а по вечерам валялся без дела, уложив ноги на подлокотник. Он смотрел по телевизору передачи о космосе, об инопланетянах – людях со слегка измененными лицами. Джейк взял на себя хозяйственные дела. У меня было такое впечатление, что теперь дом более благосклонен к нему, чем ко мне. В комнатах пахло Джейком, даже когда его в доме не было. Но сегодня, когда я вошла в гостиную, диван оказался пустым. В отсутствие Джейка он выглядел каким-то до странности тоскливым и уж точно продавленным в тех местах, где Джейк так подолгу сидел и лежал.

Я отправилась на кухню, предполагая увидеть мужа там, где он часто ждал, когда закипит чайник, совсем как мои соседи по общежитию в университете. Одного нелюдимого студента я только возле чайника и встречала – он все время готовил себе растворимый кофе или лапшу. В ожидании, когда закипит чайник, парень проводил руками по сальным волосам.

Но и на кухне Джейка не оказалось. Я поднялась по лестнице на верхний этаж, по пути собирая вещи Пэдди и Тэда – два джемпера, носок, кусочки несобранной головоломки.

– Джейк? – крикнула я, запрокинув голову.

Он оказался в ванной, с банкой белой краски и широкой плоской щеткой: закрашивал то, что Тэд написал на стене карандашом несколько лет назад.

– Привет!

Джейк обернулся и тут же возвратился к прерванной работе. Странно, но на нем были джинсы – старые, болтающиеся на поясе, и поэтому он носил их с ремнем и надевал только дома. И еще поношенная футболка с названием группы, которая нравилась Джейку пятнадцать лет назад.

– Решил, что будет лучше чем-то заняться, – сказал он, глядя на стену и обрабатывая угол краской, хотя там уже воцарилась девственная белизна. Он медленно выдохнул. – Еще несколько недель до слушаний.

Последние два слова Джейк будто бы подчеркнул, придав голосу чуть насмешливый тон. Он мне уже говорил, что собирается сказать, что у него просто палец соскользнул и письмо он отправил по ошибке. Про меня он не собирался говорить ни слова. Если – и когда! – он вернется к работе, то он пообещал мне, что никакой Ванессы больше в его жизни не будет. Он уйдет из рабочих групп и комиссий, где они трудились вместе, и станет обходить ее в коридорах.

– Послушай, Джейк…

Я сжимала и разжимала пальцы и искала такие слова, каких еще ему не говорила. Нет, не «прости», конечно, – это слово было сказано уже так много раз нами обоими, что утратило какое бы то ни было значение и превратилось в своеобразную шутку. Стоило кому-то из нас его произнести – и мы истерически смеялись.

– Спасибо… – пробормотала я. – Не знаю, говорила ли я тебе это. Спасибо тебе за то… что уберег меня от этого… взял все на себя.

– Взял на себя?

И все-таки мне удалось сказануть нечто несуразное.

– Я не то имела в виду… Я просто хотела сказать… Спасибо.

– Взял на себя… – повторил Джейк, качая головой с таким видом, будто бы он взвешивал эти слова, оценивая их значимость.

Он отложил кисть и пошел к раковине, чтобы вымыть руки. На его джинсы, руки до локтя и лицо попало несколько маленьких белых капель. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно протянула руку, чтобы стереть краску с его щеки.

Джейк резко остановил мою руку и задержал в своей. Не встречаясь со мной взглядом, он поцеловал меня – грубо и страстно, не дожидаясь ответа. А потом начал наклонять меня назад – сначала легко, а потом все с большей силой, придерживая одной рукой меня за спину.

Никакой прелюдии – ни медленной, ни быстрой, ни нежной, ни резкой. Я ничего не чувствовала, я почти не ощущала рук мужа, когда он рванул вверх край моего топа и грубо сжал одну грудь. Джейк раньше никогда не прикасался ко мне вот так, будто я была всего-навсего телом.

Я лежала на коврике на лестничной площадке, а он расстегивал ремень. Он снова поцеловал меня – на этот раз более нежно – и наконец посмотрел мне в глаза так, словно что-то проверял. Я кивнула. «Конечно, – подумала я, – это же самое малое, что я могу сделать».

Джейк двигался надо мной, а я вдруг заметила на стене постер – очень старый, он висел в квартире Джейка в то время, когда он учился в университете. Я вспомнила, как у нас с Джейком в первый раз был секс. Это было нечто неловкое, но страстное. В ту ночь светила полная луна. Я думала о том, как мы раздевались, и как бледный лунный свет озарял наши тела, и как мы казались себе новыми – друг для друга и для всего мира.

Глава 30

Мне предстояло забрать мальчиков из школы и вести их в бассейн в таком состоянии, когда у меня саднило между ног. Встану у ворот, буду спрашивать детей про новые устройства на игровой площадке и гадать, пахнет ли от меня этим самым. Интересно, многие ли забирали детей из школы сразу после секса, поправляя блузку под курткой?

Пэдди и Тэд вышли из школы усталые и голодные. Я забыла принести им что-нибудь перекусить. Пришлось зайти в магазин, около которого была привязана собака. Она громко залаяла и напугала Тэда. Я опустилась на колени на тротуаре и обняла маленького сына, одетого в школьную форму. От него пахло школой – котлетами и капустой с едва заметной примесью запаха мочи. Тэд не переставал плакать, пока собаку, продолжавшую лаять, не увел хозяин. Маленькие руки Тэда обнимали меня за талию, а я думала о Джейке. О том, как его пальцы грубо хватали меня – он словно бы забыл, какие прикосновения мне нравятся. Тэд уткнулся промокшим от слез носом мне в шею, и я стала гадать, почувствует ли он, что случилось со мной дома, уловит ли исходящий от меня запах мужчины, своего папочки.

– Это же просто собака! Перестань хныкать, медвежонок Тэдди! – прокричал Пэдди, морщась от презрения к младшему брату.

В ответ на эти слова Тэд разрыдался еще сильнее, запрокинув голову и широко открыв рот. Прохожие оборачивались и смотрели на нас.

– Затк… тише, Пэдди. Ради бога, он вправду испугался.

Я нашла в кармане скомканный бумажный платочек и промокнула им щеки Тэда, стараясь ловить слезы, пока они не выкатились из глаз. Я бы оставила детей в машине, но прекрасно знала, какими взглядами меня одарят за это про хожие.

По дороге до бассейна (движение было плотным, начался дождь и забрызгивал лобовое стекло) Пэдди принялся колотить по спинке моего кресла мысками ботинок. Ботинки были хорошие, прочные. Мы их выбрали вместе как-то раз в субботу, и Пэдди гордо расхаживал в них по полу обувного магазина.

И вот теперь он бил и бил ногами по спинке сиденья, равномерно и настойчиво, и всякий раз, когда я велела ему перестать, он принимался за это снова. Мой голос звучал все более сердито и напряженно, а потом начал срываться.

– Ты ужасная, мам! – прокричал Пэдди вскоре, ответив на мой гнев своим, и в очередной раз нанес мне удар по крестцу.

Я вскрикнула. Боль растеклась по всей спине. Глубоко внутри меня еще пульсировала боль от секса с Джейком, и она казалась укором. Я почувствовала, что Пэдди прав. Он понял, какая я.

Несколько минут оба моих сына сидели тихо. Их словно бы убаюкали покачивающийся вверх и вниз пейзаж за окном и мерное урчание мотора. Но как только закончились снэки, дети начали драться, и звуки потасовки разорвали тишину. На вопли детей я отвечала своим криком.

– Он меня назвал вонючей задницей, мамочка!

– Вот и нет! Он врет!

– Прекратите! Замолчите оба! Хватит орать!

Но от кого-то из мальчишек действительно воняло. Кто-то – скорее всего Тэд – плохо подтерся, и салон машины наполнился запахом засохших детских какашек. Вонь лезла в нос, впитывалась в волосы, под ногти.

И снова вопли, а потом отчаянная борьба рук – слишком коротких, чтобы мальчики могли дотянуться друг до друга из детских кресел. Глядя в зеркало заднего вида, я видела, как Пэдди пытается расстегнуть ремень безопасности, подлезть под него и дотянуться до рук брата, а Тэд отчаянно мотал руками в воздухе в попытке защититься.

Мы ехали по длинной, тихой жилой улице. Поблизости не было видно ни других машин, ни «лежачих полицейских», ни даже пешеходов на тротуарах. Только одна-единственная птица сидела на фонаре. Она встряхнула перьями и наклонила голову. Я еще раз посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, что мальчики, дотянувшись друг до друга, взвизгивают от натуги. Я ощутила, как внутри меня закипает злоба – моя забытая подруга. Я впилась ногтями в обивку руля и до боли стиснула зубы.

Выжав педаль газа до отказа, я почувствовала, как нарастает скорость, как ее сила прижимает меня к спинке сиденья. И чем сильнее разгонялась машина, тем сильнее я чувствовала – именно чувствовала, а не слышала, – что на заднем сиденье затихает драка. Я могла и не оборачиваться, чтобы понять, что Пэдди подлез под ремень безопасности и, сидя прямо, смотрит вперед. Только доехав до конца улицы, я медленно убрала ногу с педали газа и начала сбавлять скорость. И только тогда, когда я на протяжении нескольких секунд не слышала никаких звуков, я посмотрела в зеркало заднего вида на сыновей. Их мордашки были залиты слезами. При этом они не были полусонными, они не дрались, а смотрели вперед, и глаза их стали затуманенными, и понять, о чем они думают, я не смогла.

«Она плохая мать», – могут сказать люди.

Но они могли бы задуматься: а эта мать – человек? Или она только имеет форму человека, ведь у нее есть руки и ноги, и они там, где им положено быть.

Глава 31

Я встретилась с Дэвидом Холмсом в ресторане, где мне не доводилось ни разу бывать раньше. Мне казалось, что для похода в такое место нужно особым образом одеться – так, как одеваются вдовы в душещипательных американских драмах: облегающее платье, подпоясанное ремнем, прозрачные колготки, фирменные кожаные «шпильки». Я не могла представить случая, по которому заказала бы столик в этом ресторане. Никакой день рождения или годовщина свадьбы не заставили бы меня мечтать об этих кремовых стенах, шикарных домашних растениях на окнах, загораживавших посетителей от любопытных взглядов прохожих.

Дэвид назначил место и время. Это я предоставила ему. Мне было достаточно отправить ответ:

«ОК. Когда? Л.».

Этот ответ я отправила посреди очередной бессонной ночи. Недоспанные часы окружали меня черным океаном, кровать колыхалась во тьме хрупким плотом. Утром мне пришлось проверить, действительно ли я отослала эсэмэску, а не поступила так, как делала много раз раньше, – просто провела по тексту пальцем, а отправлять не стала. Это сообщение я не стерла. Мне нравилось к нему возвращаться, когда мое сознание становилось особенно беспокойным и я боялась, что мои мысли вырвутся из моей головы и убегут за окно. Слова из сообщения меня успокаивали, заставляли медлить.

Несколько часов Дэвид Холмс не отвечал. Видимо, он утратил надежду и сожалел о том, что отправил мне сообщение. Или попросту был занят. Работал. Я пыталась представить Дэвида в белом лабораторном халате или в заполненной студентами лекционной аудитории. Но это было очень сложно. Я видела его только на фотографиях – с бокалом дешевого вина на корпоративных факультетских вечеринках, едва заметно морщившегося, делая из вежливости маленький глоток.

И теперь я гадала, узнаю ли Дэвида. Я назвала его имя метрдотелю – девице с модельной внешностью, – стараясь, чтобы все выглядело так, словно у нас деловая встреча. Девица вытянула руку и указала в дальнюю часть зала. Конечно, Дэвид не стал бы садиться у окна – даже при том, что его заслонили бы папоротники. Но, скорее всего, очень немногие из его знакомых явились бы в этот ресторан. Они бы предпочли ресторанчики по соседству со своими элегантными домами с витражными окнами. Там они знали всех официантов по имени.

Я увидела Дэвида раньше, чем он заметил меня. Похоже, он с интересом изучал меню, и я подумала, не выберет ли он что-нибудь чересчур пахучее – яйца по-флорентийски, к примеру, – и мне придется наблюдать за тем, как он запихивает эту массу в рот. Но как только я подошла к столику, Дэвид решительно отложил меню в сторону, встал, скованно улыбнулся мне, быстро пожал руку (кожа у него была сухая и холодная), на миг встретился со мной взглядом и сел. Он выглядел менее формально, чем тогда, когда мне случалось видеть его раньше: светло-голубая оксфордская рубашка, без пиджака, верхняя пуговица расстегнута. И он показался мне более старым, чем запомнилось: кожа у него на шее висела складочками. Его руки, лежавшие на столе, были немного волосатыми, кожу покрывали старческие пятнышки. По всей видимости, он был лет на десять старше Ванессы. Я не удержалась от мысли: неудивительно, что она предпочла Джейка, его молодость, почти мальчишескую силу.

Я опустила глаза, боясь, что меня бросило в краску. Я понимала, что Дэвид оценивает меня, обманутую жену. Я оделась в самое лучшее, что смогла разыскать в своем гардеробе, но чувствовала, что живот слишком сильно перетянут поясом брюк, а бедра все глубже проваливаются в подушку стула, обитого кожей.

– Может показаться странным то, что я пригласил вас сюда.

Дэвид произнес это не как вопрос. Он словно был абсолютно уверен в испытываемых мной чувствах – он их как бы уже оценил и счел разумными. Разумность – эта оценка для людей типа Ванессы и Дэвида Холмсов была самой высокой. Для людей с огромными спальнями и мизерными суммами заклада. Для людей, выросших, веря в то, что разумно иметь такую жизнь, какую они хотят.

Я кивнула и сделала глоток воды из бокала, стоявшего передо мной:

– Зачем вы хотели встретиться со мной?

Я решила не вести светских бесед. Не думала позволять ему расслабиться.

Подошел официант. Дэвид разжал было губы, но осекся и подождал, пока я закажу себе еду. Я попросила принести мне чай. Он в это время по-другому положил руки на стол. Все еще не было впечатления, что он нервничает. Он словно бы делал только то, что считал нужным в этот момент. И у меня возникло такое чувство, что этот человек всегда знает, что делать.

– На самом деле…

Дэвид кашлянул. Это был тот самый звук, который я слышала при разговоре с ним по телефону, – долгое, влажное хрипение. Меня замутило, но это быстро прошло.

– На самом деле, у меня есть просьба. Вернее… я хочу попросить вас об одолжении.

Взгляд Дэвида метнулся к моим губам, и я поняла, что прикрываю их рукой. Я опустила руку. Я с трудом следила за реакцией собственного тела и вела себя абсолютно противоположно Дэвиду Холмсу. Его жесты были сдержанными и плавными, абсолютно выверенными. Возможно, когда он был моложе, его пластика была подвижнее, но я в этом сомневалась: в студенческие годы мне довелось встречать несколько разновидностей людей этого типа, как бы оставшихся в прошлом веке. Такие мужчины всегда знали, как себя вести, как двигаться, как жестикулировать.

– Слушаю вас.

Я на миг нахмурилась – ничего не смогла с собой по делать.

Официант принес мне чай и поинтересовался, хочет ли чего-нибудь Дэвид. При этом он назвал его «сэр» и вернулся в ту часть зала, что находилась ближе к окнам. А свет в окнах словно бы потускнел и отдалился, как будто ушел в прошлое.

– Я хотел спросить, не могли бы вы поговорить с вашим супругом… – Дэвид слегка поморщился, произнося последнее слово, – относительно ситуации у него на работе. Насчет того, есть ли возможность… какой-то шанс… что он смог бы найти… – он снова неприятно прокашлялся, – работу… в другом месте.

И снова в тоне Дэвида не прозвучал вопрос. Это скорее было похоже на приказ, чем на просьбу. Дэвид словно бы давал определение чему-то, что мне уже было известно, а не сообщал нечто новое. Ну ясное дело: профессор Дэвид Холмс ни за что бы меня ни о чем не попросил, ведь искренняя просьба сделала бы его уязвимым. Однако при этом он мог ожидать чего-то подобного с моей стороны.

– Вся эта история ужасно сказалась на моей жене, вы же понимаете… на Ванессе. Эта фотография… Я точно знаю, она бы никому ничего не сказала. И никогда бы не попросила ни о чем ни его, ни вас. А она здесь так счастлива. И она эту фотографию не посылала, а значит…

Забавно, как мой гнев возникал и мгновенно исчезал в обществе этого человека. Гнев вообще осмеливался робко возникать, но деваться ему было некуда, да и выразить я его не могла, поэтому злость возвращалась внутрь меня, поглощалась и перерабатывалась, после чего перетекала в мои руки. Пальцы дрожали и едва могли удержать хрупкую китайскую чашку. Я с трудом справлялась с тем, чтобы не пролить чай на скатерть. Но я постаралась спокойно произнести:

– А Ванесса знает, что вы здесь?

Дэвид поспешно покачал головой:

– Нет. Это бы ее только расстроило. Ей стало немного лучше… в последнее время.

– Значит, вы остались вместе?

Впервые за все время разговора я заметила раздражение на лице Дэвида – он не успел вовремя сдержаться. Чуть-чуть скривилась его верхняя губа, едва заметно натянулась кожа под глазами. Но когда он заговорил, его голос был лишь самую малость приправлен злостью:

– О… да. Конечно. Я верю в… – Он взял салфетку, положил перед собой, шевельнул ногой. Несколько мгновений он явно пытался подобрать подходящее движение. – Я верю в прощение. Как и вы, видимо?

Вот теперь Дэвид уж точно распсиховался не на шутку. Его губы и брови начали двигаться одновременно. А я ощутила прилив крови к голове. Интересно, он это заметил? Я непроизвольно мотнула головой. Нет, Дэвид не мог понять, что со мной.

– Нет? Что ж. Это определенно интересно, но меня абсолютно не касается. – Движения Дэвида вновь стали выверенными, сдержанными. – Но, как я уже сказал, если бы вы могли предложить…

Я вскочила, даже не успев понять, что делаю. Стул упал на пол с громким стуком, и этот звук нарушил уютный, приятный фон негромких шумов позднего утра. Краем глаза я видела, что Дэвид старается не реагировать на мое поведение. Он смотрел в одну точку, сидел совершенно неподвижно, словно бы впитывая новые сведения и приходя к интересному выводу.

Он не пошевелился, чтобы помочь мне, не назвал меня по имени.

Я представила, как он произносит: «Очень жаль». И пожимает плечами: «Печально для нее…»

Даже тогда, когда я была уже совсем недалеко от дверей, мне все еще казалось, что я вижу Дэвида. Вижу, как он жестом подзывает официанта и просит принести счет.

Отрезок времени – хрупкий и прозрачный, как стекло.

Я снова наблюдаю за ней: она выходит из ресторана и шагает по улице. Солнечный день. Она прикрывает глаза ладонью и видит, как свет проходит сквозь пальцы и окрашивает их в цвет рубина.

Мир вращается вокруг нее, как всегда, – улей неведомых жизней. Никто не догадывается, никто не подозревает – даже на секунду, – что она сделала.

Глава 32

Когда мальчики были совсем маленькие, я часто думала о том, чтобы уйти из дому. Я представляла себе гостиницу B&B[6] на берегу моря и то, как по утрам в окна будет литься свет, словно бы и не замечая, что я существую. Я воображала, что там все предметы будут выглядеть иначе – чайники, подушки, ситечко душа, туфли, – и все это не будет требовать моего внимания. Никому и ничему я буду не нужна.

– Хочу, чтобы был солнечный день! – раскапризничался Пэдди в день своего праздника.

А день выдался серый и прохладный, и я гадала, с чего мой сын решил, что мы способны управлять погодой. Наверное, это был еще один из тех праздников, правила приготовления к которым я забыла. Хватит ли разных блюд для вегетарианцев? Достаточно ли я придумала игр или в развлечениях детей наступит пугающая, гнетущая пауза, как это случилось, когда Пэдди исполнилось шесть? Пятнадцать крошечных людей смотрели на меня в упор, стоя на деревянном полу. Сначала бесконечные игры типа «Угадай мелодию», а потом детишки постарше и поумнее начали ныть.

Все утро я прибирала в доме, что-то мыла и протирала, готовила треугольные сэндвичи, нарезала десятки колбасок из морковки и огурцов, которые не будут съедены. Но было очень важно подать эти блюда, продемонстрировать, что ты знаешь, как это важно, чтобы дети были обеспечены овощами. Я трудилась с профессиональной скоростью, мои руки двигались согласно собственной логике. Я резала, раскладывала по блюдам, украшала, и у меня в глазах слепило от знакомых картин на блюдах, которые дети должны были легко узнавать. Я наблюдала за домашними, мне было интересно, замечают ли они, с какой быстротой я работаю, но нет, никто ничего не замечал.

Мы решили устроить праздник дома в целях экономии, но я напрочь забыла о том, сколько в это надо вложить труда, ведь брешь между нашим домом в его нынешнем состоянии и таким, какой годился для приема гостей, давно наметилась. Должно было собраться двадцать детей, включая наших сыновей, то есть намного больше, чем я ожидала. Судя по всему, мало кто решил уехать из города на пасхальные каникулы. Я старалась радостно отвечать на каждое согласие на наше приглашение. «Чудесно, – такие эсэмэски я отослала несколько раз. – Пэдди будет в восторге».

Джейк не понимал, с какой стати я так стараюсь. Он не хотел этого праздника, как не желал и предрождественской вечеринки. Похоже, ему хотелось превратить нашу семью в герметичный отсек, закрыться в воздухонепроницаемом контейнере.

– Ну тогда скажи Пэдди, что все отменяется! – буркнула я, но муж только плечами пожал.

– Уверен, ему понравится, – проговорил он дружелюбно.

Джейк в итоге воспринял мои приготовления к празднованию дня рождения старшего сына как нечто позитивное. После того что произошло в тот вечер на лестничной площадке, Джейк словно бы смягчился, стал уступчивее. Он перестал тяжко вздыхать, проходя мимо меня, больше не вел себя так, будто я – препятствие на его пути. Утром в день рождения Пэдди он стал помогать мне: надувал воздушные шарики, повесил транспарант над входом в кухню, спрятал призы для игры в поиски сокровищ.

* * *

Детский праздник – как смерть: реален только тогда, когда случается. На самом деле его невозможно ни спланировать, ни вообразить. Он всегда полон неожиданностей. Когда мальчишки – а явились только мальчишки, невзирая на все мои старания, – ввалились к нам в дом, я сразу поняла, что, как бы усиленно я ни готовилась, праздник превратится в оргию. А может быть, начала догадываться я, так получилось именно благодаря моим стараниям, моим упрямым упоминаниям о пиратской вечеринке, которой сопутствуют оружие и повязки на глаз… а от этих самых повязок дети хуже видят.

Мы распахнули двери, ведущие в сад. Дети гурьбой высыпали на лужайку. Светило солнце, стало неожиданно тепло (и Пэдди поблагодарил меня за это), и начались поединки на мечах, а часть ребятишек забралась на батут.

– Обувь снимите! – прокричала я слишком громко, и у меня словно наждаком ободрало горло.

Джейк стоял рядом со мной в дверях и хохотал, глядя на десяток маленьких пиратов, сталкивавшихся один с другим. Повязки на глазах съезжали, острия картонных мечей грозно топорщились. А я смотрела на Джейка, удивляясь тому, что его все это забавляет, а не тревожит. Я легонько прижалась к мужу и попробовала впитать это кожей – эту спокойную радость, некую отстраненность, которая, похоже, служила ключом к наслаждению отцовством. Я старалась не думать о том, насколько легче это было для мужчины – сделать семью чем-то вторичным, не требующим оправданий и извинений. Мы простояли так две секунды, может быть, три, впитывая солнечный свет. Тепло, приносимое им, было так похоже на любовь, согревавшую наши лица.

И вдруг со стороны батута донесся крик – прерывистый, как бы захлебывающийся. Он тут же перешел в откровенный детский рев. Дети мгновенно перестали прыгать, сетки по бокам от батута замерли. Из середины компании выбрались двое детей – Пэдди и его приятель Томас. Они были все в крови.

Поначалу меня так радовала возможность присмотреть за таким количеством детей, а тут оказалось, что я за двумя-то присмотреть не сумела. Как только родители удалились – с явным облегчением, даже не задержавшись для светской беседы, – я почувствовала себя так, словно подтвердила свою квалификацию в деле обращения с детьми. Но на самом деле никакой квалификации не было и в помине. Я только улыбалась, стараясь выглядеть опытной, зрелой мамой.

И вот теперь ко мне бежали двое раненых детей. У обоих текла кровь, она заливала глаза, стекала по подбородку. Я поняла, что все это было ошибкой. Никакая я была не мама. Я была просто глупой девчонкой, которая оступилась и попала в такую вот жизнь. Но свою роль я сыграть могла, как всегда. Я бросилась вперед, Джейк тоже. Сначала я, охваченная паникой, подбежала к Томасу и стала внимательно разглядывать его лицо. Я сразу же увидела, что кровотечение вызвано одной-единственной ранкой длиной в пару дюймов на лбу. Порез на гладкой детской коже выглядел неприятно.

– С ним все нормально! – прозвучал голос Джейка. – У него только из носа кровь течет.

Я поняла, что он говорил о Пэдди, и ощутила жуткое чувство вины за то, что уделила внимание другому ребенку.

– Они то ли лбами стукнулись, то ли…

Я опустила глаза и увидела руку Пэдди, сжимавшую маленький деревянный меч.

– Это же не твой меч, детка, – сказала я, догадываясь, что могло произойти.

Сын взял у кого-то это оружие, эту до странности острую штуку, а Томаса поранил по ошибке – а может быть, и нарочно – в то время, когда они прыгали на батуте. Я безмолвно молилась о том, чтобы это была случайность: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет случайность!»

Я увела мальчиков в дом, достала из кармана бумажный платочек и прижала к ранке на лбу Томаса. Пэдди сидел рядом со мной, прижимая к носу окровавленный платочек. Каждые несколько секунд он судорожно всхлипывал.

Джейк велел всем детям немедленно слезть с батута.

– Он меня ударил, мамочка, – прогнусавил Пэдди, продолжая держать под носом бумажный платок.

Я посмотрела на Томаса. Тот не слишком убедительно покачал головой, и его глаза наполнились слезами. Я ощутила прилив радости: в конце концов не мой сын совершил насилие, а вот этот мальчик, мать которого, жуткая воображала, вечно торчала у школьных ворот, а отец всегда был облачен в строгий деловой костюм. Не успев сдержаться, я широко улыбнулась.

– Ну никто никого бить не должен, правда? – проговорила я невыразительно, стараясь держаться серьезно.

– Но, мамочка, я его не бил! – принялся спорить Пэдди. – Я его случайно мечом задел, а он меня стукнул!

Сын начал отплевываться. Кровь из носа попадала ему в рот, а когда он говорил, капала на стол.

– Запрокинь голову, – велела я Пэдди. – Как бы то ни было, давайте будем помнить… – В этот раз я ничего не смогла поделать с собой и посмотрела на Томаса. – Добрые руки, добрые слова. Разве вас не этому учат в школе?

Сердце у меня наконец стало биться ровнее. Я старалась дышать медленно. Я то и дело мысленно напоминала себе о том, что я ни в чем не виновата. Я устроила для Пэдди хороший праздник. Я сделала все, что могла.

Я сразу же отправила эсэмэску матери Томаса, Саре. Я понимала, как важно быть последовательной и совершить все те шаги, какие совершали в школе, когда посылали домой отчеты о происшествиях, – до странности бюрократические документы, похожие на полицейские рапорты об убийствах, вплоть до изображения очертаний человеческого тела, где место травмы было обведено неровным кружочком. «Ушиб плеча о голову другого школьника», «Падение в сенсорном саду»[7], «Приложен лед»…

«Томас ударился лбом, прыгая на батуте, – написала я Саре. – С ним все хорошо. Думаю, швы не понадобятся. X[8]».

Зря я упомянула о швах или нет? А «целую»… стоило ли вставлять в эсэмэску или без этого мое послание прозвучало бы слишком резко и пугающе? Я устояла перед искушением извиниться письменно, но когда Сара явилась, чтобы забрать Томаса, «простите» и «извините» посыпались из меня как из рога изобилия. Все мое изнеможение выплеснулось водопадом к ногам этой женщины.

– Ничего страшного, – сказала Сара, поджав губы и изучая ранку на лбу сына. И вдруг она спросила: – А сколько детей было на батуте?

Она устремила взгляд на лужайку, где четверо или пятеро детей, уже без всякого оружия, весело скакали на батуте, озаренные солнцем.

– Ну… их было довольно много, но мы отобрали у них мечи… Мне так жаль… Сара, мне вправду очень жаль. Я чувствую себя просто ужасно.

Я действительно ужасно чувствовала себя в этот момент, хотя ранка на лбу Томаса уже почти затянулась и он улыбался от уха до уха, играя в «музыкальные стулья». Он прекрасно поел на пикнике, сначала он громко оповещал всех о том, что он вегетарианец, а потом слопал пять сэндвичей с сыром и гору сырых овощей. Я рассказала об этом Саре, чтобы как-то сгладить историю с травмой. Я была хорошей матерью! Я нарезала кучу треклятой моркови!

Сара не изменилась в лице. Она продолжала смотреть на меня с таким видом, будто была моей учительницей, несравненно более взрослым и проницательным человеком. Все это так и было. Тем не менее я должна была произнести эту фразу:

– Ну, на самом деле он ударил Пэдди по носу, так что… – Сара поджала губы, а я выкрутилась, решив, превратить все в шутку: – Мальчишки, что с них взять?

На самом деле у меня было такое чувство, будто я кричу и выдергиваю себе ресницы. Но я все же произносила эти слова…

Сара вздернула брови:

– Что ж, спасибо за праздник. Пойдем, Томми.

Я протянула Саре подарочную бумажную сумку с сувенирами с праздника – как бы последнее предложение мира. Сумка была довольно тяжелая, набитая доверху. На ней были изображены крошечные мультяшные пираты, они отчаянно карабкались наверх. Я заметила, что Сара медлит, но ее сынок схватил сумку и решительно зашагал к двери, размахивая подарком и что-то напевая себе под нос. Вскоре ушли и другие дети. Буря миновала так же быстро, как нахлынула, и в доме воцарилась атмосфера усталости и осязаемого облегчения. Мы вчетвером уселись в гостиной. Мальчики молча копались в подарках, а мы с Джейком только вздыхали.

Муж сидел слишком близко ко мне, и вдруг мне показалось, что будет так естественно положить голову ему на плечо. Джейк наклонился и поцеловал меня в макушку. Это был краткий поцелуй. Мое тело не отозвалось на него, я даже не вздрогнула.

Краем глаза я увидела, что Тэд безмолвно следит за нами, пережевывая конфету. Из уголка его губ потекла струйка слюны. В следующее мгновение обернулся Пэдди, он отвлекся от своей сумки с сувенирами. Я сидела неподвижно, не отодвигаясь от Джейка. Пусть мальчики видят нас такими. Счастливыми.

А может быть, это могло быть по-настоящему. Щелчок выключателя – и мы смогли бы поговорить об этом поздно ночью, и наши слова стали бы мять прошлое, как тесто, придавать ему разную форму. И темнота в нашей спальне помогала бы всему этому выглядеть достоверно.

Но мы остановимся на этом… Точно так же в свое время мы не зачали третьего ребенка, вовремя осознав, что это стало бы ошибкой. Я прижалась щекой к груди Джейка, и стук его сердца напомнил мне подпрыгивание машины на неровной дороге. Сжатие и расслабление – электрические импульсы, которые могли прекратиться в любое мгновение.

– Хватит и двух, – прошептала я, уткнувшись в рубашку мужа, и аромат цветочного ополаскивателя наполнил мой рот, а мой голос прозвучал так тихо, что Джейк едва мог расслышать.

Глава 33

Той ночью мы заснули и проснулись в одной кровати. Мы поворачивались друг к другу лицом и смотрели в глаза. Есть много такого, чем занимаются женатые люди. В этом нет ничего сверхъестественного. Но казалось, что миновали годы, а не месяцы с тех пор, как я видела этот особенный свет на веснушчатых щеках Джейка, его рыжеватую щетину, сияющую, как янтарь.

Я выросла, зная, что самое главное в моей жизни произойдет, когда я влюблюсь. Любая песня, любой фильм подтверждали это. Но когда Джейк впервые поцеловал меня, я была удивлена тем, что могла бы описать это как нечто научное, может быть, ботаническое. Расцветание, вырастание… Моя грудь наполнилась чистейшим воздухом. И наши теперешние поцелуи – нежные, робкие – казались обрамленными тем мгновением, проигрыванием давней ситуации.

Джейк повел детей в клуб выходного дня. Потом он должен был встретиться с коллегой, с которым собирался обсудить ход разбирательства и поделиться слухами о возможном исходе. Утром Джейк побрился, оделся во все самое лучшее. Когда он поторапливал мальчиков, я залюбовалась тем, как гладко лежит рубашка у него на животе. Мой муж… Я ощутила прилив гордости, и это показалось мне незнакомым. Ничего подобного я не испытывала много лет.

* * *

Когда они ушли, я занялась уборкой – сняла транспарант, прикрепленный к стене, собрала упавшие позади стульев обертки от подарков. А начала с воздушных шариков. Несколько штук я перевесила в детскую, а остальные собрала, чтобы выбросить. Я брала в руки уже успевшие немного сдуться шары, прокалывала булавкой и слышала взрывы – каждый раз это было для меня сюрпризом. Я на миг задумалась – уж не подумают ли соседи, что у нас в доме перестрелка? В сообщениях об атаках террористов люди, похоже, никогда с самого начала не могли определить, что именно они слышат. Первые мысли – а зачастую и вторые, и третьи – были про фейерверки, выхлопы автомобилей и лопанье воздушных шариков.

Я занималась уборкой, а время тянулось немыслимо долго. Поглядывая на часы, я успевала почти одновременно делать с полдюжины разных дел – убрала пакет c чипсами в кухонный шкаф, вынула из мусорного ведра пакет с мусором, подобрала с пола пять игрушек, потом еще одну… и снова глянула на часы. Я не могла понять, что изменилось – я или время. За несколько минут я успеваю переделать намного больше дел, чем раньше. Когда я закончила уборку, у меня все равно осталось в запасе несколько часов до того момента, когда нужно будет забрать мальчиков из школы. Словом, у меня образовалось свободное время.

Я приготовилась, надела легкую одежду и туфли. Мне хотелось ощущения легкости в походке. Я почти ничего не взяла с собой, и руки у меня были свободны. Никто не догадался бы, что у меня двое маленьких детей. Я прошлась по лугу к реке. Смотрела на траву, но мой взгляд притягивал к себе горизонт. Сладко пахло солнцем, касающимся лучами зелени. По реке плыли лебеди и скользили лодки. Был обычный день, наполненный обычными делами. Я повернула лицо к ветру и ощутила, как он нежно гладит мою кожу.

Я шла долго, встречая то парочки студентов, державшихся за руки и тихо переговаривавшихся, то малышей, важно катившихся мимо меня на беговелах[9]. Наконец, усталая и взмокшая, я остановилась около паба на другой стороне луга, куда мы часто заходили с мальчиками. Я обычно покупала им сладости, газированную воду и чипсы и наслаждалась краткими мгновениями покоя в окружении других семей, занимавшихся тем же самым. Сегодня тут было потише. Я заметила компанию мирно болтавших стариков. Один из них гордо поглаживал толстый живот и раскачивался на стуле, а перед ним искрилась золотом пинтовая кружка с пивом. Недалеко расположилась парочка, готовая приступить к еде. Женщина, занесшая над тарелкой нож и вилку, тщательно исследовала каждый кусочек, прежде чем проглотить его. Увидев несколько незанятых столиков, я решила, что закажу себе ланч и, пожалуй, поем в саду, а не под крышей. И я огляделась в поисках подходящего мне свободного местечка.

И вдруг я увидела их – Джейка и Ванессу. Сидя за столиком друг напротив друга, они обедали. Ванесса уже почти все доела. Остатки лазаньи были беспорядочно раскиданы по ее тарелке, с вилки свисал листик салата. Я уставилась на этот листик, когда меня заметил Джейк и вскочил:

– Люси, что ты здесь? Ви… Ванесса… Мы просто говорили про слушания… В смысле про расследование…

Я не хотела видеть мужа… Я не могла наблюдать, как меняется выражение его лица, каким становится его взгляд, когда он лжет. Я быстро пошла прочь, натыкаясь на людей. Какая-то женщина, из-за меня пролив свой напиток, закричала на меня. Я почти побежала обратно по лугу, а слова Джейка гнали меня вперед.

Мы

просто

говорили

Мы

просто

говорили

Может быть, так оно и было. Но почему он солгал утром, стоя так близко от меня? Я не сомневалась в том, что, говоря о встрече с коллегой, Джейк употребил слово «он», и теперь я слышала это слово вновь и вновь. Оно словно издевалось надо мной. И почему они выбрали этот паб? Он находился в черте города, но вдалеке от большинства многолюдных университетских забегаловок. Наверное, они решили, что в середине недели это место вполне безопасно.

Ванесса повернула ко мне голову на краткое мгновение, но я успела разглядеть выражение ее лица. Никаких угрызений совести в ее взгляде не было, а только что-то вроде неузнавания. Она словно бы впервые меня увидела. Реку, которая раньше на всем протяжении текла медленно и лениво, взбаламутил ветер. По холодно бегущей, подернутой рябью воде скользил взгляд Ванессы.

Деревья хлестали ветками меня по лицу. Футболка под мышками намокла. По груди растекалась боль. Мне казалось, что мое сердце пылает и становится розово-оранжевым, как изображенное на статуе[10]. Я представляла, что из сердца капает кровь, сочится и вытекает внутрь меня.

Я вбежала в дом, сбросила туфли в прихожей. Оставался еще целый час до того времени, когда нужно было забрать детей из школы. Я ходила из угла в угол, закрыв глаза руками и впившись ногтями в кожу. Эти руки… Они всегда казались мне нежными – маленькие и мягкие, почти как детские, с ровной кожей, – как бы сильно я ни приглядывалась к ним. Но теперь они выглядели иначе – почему-то стали больше, ногти вытянулись, их кончики загнулись. Это уже не были руки писательницы или ученой, вот так! Они превратились в нечто другое.

Я снова вышла из дому, хлопнув дверью, и не удосужилась даже проверить, закрылся ли замок. Я направилась в сторону магазинов, предварительно составив список необходимых покупок. Я смотрела то на тротуар, то на небо, и передо мной воочию предстал остаток дня – как мило я себя буду вести, какой заботливой и сдержанной буду с мальчиками, какие бы они ни устраивали перебранки.

А когда они чем-нибудь займутся – сядут перед телевизором или начнут играть, – я поднимусь к себе и стану смотреть в окно на идеально ровную линию деревьев – на тех свидетелей, которые мне нужны, на те символы нашей жизни, которые еще живы.

Последний раз. Он ложится на кровать. Ночь теплая. Он приподнимает край футболки на спине и отворачивается.

* * *

Похоже, первого пореза недостаточно. Джейк лежит неподвижно, его веки мирно сомкнуты. Он словно бы ничего не почувствовал.

Я беру бумажный платочек и ловлю каплю крови, покатившуюся по ноге Джейка вниз, к белым простыням. Кровь как будто растекается по тонкой бумаге красным глазом.

– ОК?

Вопрос, как только я его произношу, сразу же кажется мне идиотским. Его мне задал, помнится, анестезиолог перед тем, как хирург должен был располосовать мое тело.

Но Джейк кивает – четко и определенно, не раскрывая глаз. Я воспринимаю это как разрешение, как предложение продолжать. Наверняка, если бы всё было закончено, он бы сел и показал мне всем своим видом, что это так. Но он ничего такого не делает. Продолжает лежать неподвижно.

* * *

Это не такая бритва, которой сбривают волосы на ногах. У нее нет пластикового покрытия и увлажняющей полоски. Это прямое, ровное лезвие, которым можно горло перерезать. Джейк пользовался этой бритвой редко. Чистой воды прихоть. Устройство было куплено в Интернете, но вскоре продажи прекратились.

У бритвы деревянная рукоятка, изогнутая и гладкая, как борт лодки, и сверкающее пятидюймовое лезвие. «Экологически чистое изделие», – сообщил мне Джейк. Существовали видеозаписи, на которых были запечатлены мужчины, вполне успешно бреющиеся такой бритвой день за днем. И лезвие всегда поблескивало на свету.

Я вспомнила, как однажды Джейк практиковался с этой бритвой осенним вечером, как мы оба поежились, когда он порезался раз, а потом еще раз, и кровь стекала отдельными капельками и падала в раковину.

* * *

Джейк согласился на это, как только вернулся домой. Впечатление было такое, что он потерпел поражение.

– Один, последний раз.

Третий, от которого все зависело!

– Сделай самое худшее, Лю, – произнес Джейк, медленно шевеля губами и пытаясь изобразить улыбку.

При этом он смотрел себе под ноги, а не мне в глаза.

Я ощущала запах пива в его дыхании и никак не могла перестать представлять себе Ванессу с листочком салата на вилке. Шли часы, и передо мной возникали другие подробности.

Когда я покупала дезинфицирующее средство, я увидела выражение лица Ванессы, то самое, какое было у нее во время нашей рождественской вечеринки, – нечто среднее между жалостью и оскалом.

Укладывая мальчиков спать, я увидела подол ее юбки под столом. Юбка кожаная, подумала я. И еще сапоги. Фирменные, высотой до колена, на устойчивом каблуке.

Увидела ее ноги – она сидела, скрестив их, – точеную линию шеи, ложбинку там, где проходила бретелька бюстгальтера.

Не переплела ли Ванесса ноги под столом с ногами Джейка? Но как сильно я ни старалась, этого я представить не могла.

* * *

Сделать порез на бедре придумал Джейк. Вспышка нереальности – то, как он снимал брюки и заворачивал штанину трусов-боксеров.

Я ощутила силу, которая прежде всегда исходила от врачей, медсестер, акушерок, порхающих над моим телом. Они были наделены свободой, могли делать все, что захотят. За несколько секунд до того, как они приступали к своей работе, я видела их глаза над верхним краем маски, но в этом не было узнавания. Граница была стерта.

Я всегда в таких случаях закрывала глаза, как теперь их закрывает Джейк. Я не хотела ничего видеть.

* * *

Лезвие глубже вонзается в мышцу. Что-то пошло не так. Вместо капельки крови образуется припухлость. Стена, волна, прилив. И виновата я!

Вместо тишины – крик, но это кричит не один из нас. Этот крик окружает наши головы, его тело, мои руки. Крик вылетает из окна и мчится к солнцу.

Глава 34

Сначала я пыталась остановить кровотечение самостоятельно. Я прижимала к порезу комки туалетной бумаги, но кровь быстро прибывала. Джейк вскрикивал, смотрел вниз и говорил, чтобы я попробовала то и это.

– Ты очень сильно нажала? – в какой-то момент спросил он, вытаращив глаза. Его взгляд стал каким-то странным – глазные яблоки словно вот-вот закатятся.

Я молчала. Мне было нечего сказать. Мгновение, когда я порезала Джейка, для меня потерялось, вычеркнулось из памяти. В любом случае теперь это не имело значения. Значения не имело ничего, кроме крови, кроме того, что она не желала останавливаться.

«Ты знала, что так получится! – твердил голос у меня в голове. – Ты сделала это нарочно!»

– Заткнись! – выкрикнула я вслух и отвернулась, будто хотела что-то выплюнуть.

– Что? – в панике спросил Джейк и слишком резко пошевелился.

– Мне придется вызвать неотложку, – сказала я, немного успокоившись.

Старая розовая пижама, которую я прижимала к порезу, стала багровой, по ней продолжала расплываться кровь, а тело Джейка теряло цвет, сначала оно стало серым, потом начало бледнеть. Кожа заблестела, будто свежая краска.

Подступила тошнота. Я опустила голову, и меня вырвало в сложенную ковшиком ладонь.

– Несчастный случай. Это был несчастный случай.

Женщина, взявшая трубку, похоже, рассердилась на меня.

«Она все знает. – Я не могла избавиться от этой мысли. – Откуда-то она знает все».

Женщина засыпала меня вопросами: «Он дышит? У него кровотечение?» Все вопросы были о Джейке, о его теле. Ни одного вопроса о том, что произошло.

– Несчастный случай, – сказала я в начале разговора. – Случайный порез опасной бритвой.

Похоже, больше ничего не было нужно.

– Машина прибудет через пять минут, – сказала женщина наконец странным, бесчувственным голосом. – Проследите, чтобы дверь была открыта. Позаботьтесь о том, чтобы парамедики смогли попасть на территорию дома.

Я зачем-то кивнула и положила телефон на кровать.

Я посмотрела на свои руки, поднесла их ближе к лицу и не ощутила никакого успокоения от собственного прикосновения. Я ведь сделала все это, но что именно я сделала? Я ощущала полет мысли внутри черепной коробки, словно она была птицей. Ее крылья трепетали, она натыкалась на кости, пытаясь выбраться наружу.

Я пыталась придумать что-то нормальное, какое-то слово, которое можно было произнести. «Невероятно!» Наверняка потом мы над этим посмеемся – через несколько недель или лет. Ну правда же? Но у Джейка снова закрылись глаза, и на этот раз это было страшно. Он крепко сжал веки, закрывшись от меня в агонии.

Итак, третий раз. Назад уже не вернуться.

Никогда прежде на ней не было столько крови. Под ногтями. Почему-то под языком. Наверное, кровь попала в рот с пальцев, которые она облизнула.

Сколько бы она ни сплевывала, сколько бы ни пила воды, вкус крови не уйдет. Она забыла, каков вкус крови… Горячий тротуар… предплечье, влажное после бассейна… Похоже на родовую палату.

Похоже на будущее.

Глава 35

Если задернуть все шторы, то создавалось ощущение изолированности. Получался прямоугольник. Внутри него кровать, капельница с закрепленным на ней прозрачным пакетом с лекарством, стул для меня. С прошлого вечера за детьми присматривали родители Джейка, вызванные по телефону. Им было предоставлено короткое и лживое объяснение. Джейка должны были выписать на следующий день. Ему давали обезболивающие, опасались инфекции, наложили немалое число швов.

Палата находилась на верхнем этаже, кровать – ближе всех к окну. Когда Джейк спал, изнуренный болью и лекарствами, я смотрела в окно, на пустые поля, где шло строительство другого корпуса больницы. Подъемные краны и экскаваторы четко виднелись на фоне чистого неба. Вдвоем с Джейком мы находились в больнице только тогда, когда на свет появлялись наши дети. В больнице время не двигалось, это я заметила еще тогда, оно стекалось в одну точку, собиралось там и застаивалось.

Единственный раз, когда госпитализировали мою мать, мы не знали о том, что с ней случилось. «Ей удаляют зубы мудрости», – так нам сказали, и потом на протяжении лет – десятков лет! – я думала, что именно это делает с лицом человека стоматологическое вмешательство: после него появляются сильные припухлости под глазами и около губ и такие операции раскрашивают лицо в цвета грозы – темный индиго, бутылочнозеленый, перемежающийся с темно-синим на щеках.

Потом мне говорили, что дети способны невероятно снижать уровень недоверия. То, что не имеет никакого смысла – гипс на шее или на запястье, – может быть вписано в общую картину. Тогда была другая больница, но мне она казалась точно такой же. Такой же этаж, такие же окна, как то, перед которым я стояла сейчас, толстое, пластиковое, с решеткой – не выпрыгнешь! – а за ним плывущие облака.

Вдруг штора пошевелилась – неловко так, словно кто-то хотел постучать. Кашлянул мужчина.

– Миссис Стивенсон? – прозвучал голос, четкий и властный.

Шторы раздвинулись. Белый халат. Бледное лицо с тонкими чертами.

Врач, невзирая на очевидное отсутствие соответствующего анамнеза у Джейка, осведомился, нет ли чего-то такого, о чем бы им следовало бы знать.

– Он когда-нибудь говорил о причинении себе травм? У него случались попытки самоубийства?

На все вопросы я отвечала «нет» и не смотрела в глаза врачу. Я понимала, что он обучен иметь дело с людьми вроде меня – лжецами, садистами. Чудовищами! Я держала руки в карманах, впиваясь краешками ногтей в ладони. Я стерла кровь с бритвы и, особо не задумываясь, спрятала ее в нашем домашнем мусорном баке под чайными пакетиками и банановыми шкурками – недельными отходами.

Я думала о том, что меня в любой момент могут увести. Я представляла себе этих мужчин, которые заберут меня. Похожие на бандитов, с масками на лицах, они выволокут меня из яркого, слепящего глаза света больницы и с отвращением защелкнут наручники на моих запястьях.

Доктор задавал вопросы, а я отвечала. Губы у меня пересохли и дрожали, голос звучал то пискляво, то грубо.

– Я вошла в комнату, а он с бритвой. И кровь повсюду…

Все время, пока мы разговаривали, Джейк спал рядом. Он ровно и тихо дышал и видел сны, как будто ничего плохого не случилось. Мимо проходили работники больницы, некоторые поворачивали голову и смотрели в просвет между шторами. В какой-то момент по коридору прошествовали две медсестры. Я поймала на себе их взгляды. А потом они еще и обернулись.

Вина – если это было чувство вины – повисла у меня на спине, словно зверь, и я физически ощущала ее тяжесть. Я смотрела на больничный пол, на блестящие плитки, по которым ко мне подкрадывалась невидимая болезнь. Ведь это же было насилие, верно? Домашнее насилие, да? Я заслуживала не только взглядов, я заслуживала гораздо большего. То, что совершил Джейк, не было преступлением. И я чуть было не выложила врачу правду. Мне вдруг захотелось, чтобы меня увели туда, где мне определят наказание, каким бы оно ни было.

Однако врач меня ни в чем не обвинял. Он сказал совсем другое:

– Спасибо, миссис Стивенсон. Я понимаю, как это нелегко.

Миссис Стивенсон?

Миссис Стивенсон подняла голову. Женщина в больничной палате, говорившая с врачом, подняла голову и кивнула. Она поблагодарила доктора Дэвиса и отвела взгляд, поэтому ей не пришлось пожать врачу руку. Женщина почувствовала, как шторы коснулись ее спины, и посмотрела на мужа – мистера Стивенсона, лежавшего на кровати. Его кудряшки тонули в подушке, его лицо стало бесцветным. Женщина снова посмотрела за окно, на бескрайнее небо, тянущееся до самого горизонта. Машины покидали стоянку, их красные огоньки ярко светились. Стаи ласточек перелетали на соседние деревья. Они просто тренировались – так однажды сказал Пэдди. Они готовились к долгому перелету.

Она все еще думает, будто знает, что делает. Она представляет, что пойдет домой, приготовит еду для своих детей, для свекра и свекрови.

Она будет улыбаться, прибирать в доме, утешать детей и укладывать их спать. Она сделает так, что все будет хорошо.

Глава 36

Я вышла из больницы, жмурясь от солнца. Мои мысли словно бы наполнились воздухом и улетели в окружающий меня мир – к автостоянке, к шаркающим по дорожкам пациентам в халатах с хлопающими на ветру полами, к зданиям, нависавшим надо мной и сдвигавшимся в стороны.

Я прошла пешком несколько ярдов. Мое тело казалось мне неуклюжим, огромным, а мнимая тяжесть у меня на спине стала еще сильнее давить. Я понимала, что нужно двигаться, перемещаться быстрее, отказавшись от медленного хождения по тротуару. Я вызвала такси, прижалась виском к окошку и назвала водителю свой адрес, не открывая глаз. Свекровь прислала мне эсэмэску: они гуляли в парке и собирались гулять еще несколько часов. Мальчишки лакомились мороженым и катались с горок, ни о чем не по дозревая.

В доме пустые комнаты смотрели на меня так, будто я была чужая. Солнце светило в окна, квадраты света лежали на стенах. Синяя ваза – свадебный подарок – фотографии в серебристых рамках – улыбающаяся семья. Журналы, туфли, письма, колоды игральных карт. Казалось, у всех предметов имеется разум – плюшевый динозавр излучал обиду за то, что его бросили, гора тарелок в раковине смотрела с укоризной. Теперь я понимала, что было ошибкой привязываться к этому месту, это просто здание, которое даже не было моим. Я вывела свой велосипед и покатила по улице так, словно был самый обычный день. Я ехала в никуда. Я понятия не имела, куда направляюсь.

Я всегда любила езду на велосипеде, любила, чтобы подо мной вращались колеса; и это было так же легко и просто, как ходьба, – набирать скорость и ощущать себя почти птицей. Когда-то давно, забросив работу над диссертацией, я порой целыми днями колесила по округе на велосипеде, переезжая из одного городка в другой, посещая окрестные фермы. Порой я вляпывалась в грязь. И мне это нравилось больше, чем торчать в библиотеке. У меня появлялась какая-то цель, впереди брезжила искорка надежды вместо страха, что я опять забеременею, что выброшу все книжки.

А теперь я вдруг почувствовала дикий голод. Несмотря ни на что, внутри меня работал мотор, поглощавший все горючее. Я остановилась около бургерной, заказала гору еды и села в кабинке. Еда помогла, как это случалось и раньше. Чувство насыщения прогнало все мысли. Но когда я набила живот едой, ко мне вернулась способность размышлять: Дэвид Холмс, вздернувший брови…

«Я верю в прощение. Как и вы, видимо?»

«Прощение – это Божья благодать» – так меня учили в детстве. Поэтому, когда я впервые увидела, как мой отец отвесил матери пощечину, я решила его простить. Я закрывала глаза и начинала молиться Богу, чтобы Он помог мне, чтобы пролил свой тихий свет на образ, поселившийся в моей памяти, на его непрестанное повторение и мои чувства при этом. И через несколько часов я замечала, что мои чувства к отцу меняются. Когда он спрашивал меня, как дела, я переставала хмуриться и отворачиваться, а начинала отвечать: «Хорошо, спасибо». Видимо, я простила его. Бог помог мне, все получилось.

Но мало-помалу я стала замечать, как внутри меня растет другое чувство. Образ матери, лежащей на ковре и плачущей… он не исчез, а трансформировался. Мой гнев стал не так силен, он выцвел и превратился в свое бледное подобие, в какого-то исполнителя тайной операции, которого я потом – много месяцев, даже лет – буду по ошибке принимать за нечто иное.

В начальной школе был мальчик, которому я нравилась. Бывало, он прижимал меня спиной к кирпичной стене. Это было нечто вроде игры или шутки.

Однажды он меня больно ударил в живот. Угол спортивной площадки… Выбоина в кирпичной кладке… Просвет в небе… мелькнувший край острого крыла…

Мой первый поцелуй… Мальчик по имени Майк прижал ладонь к створке двери и сказал, что не выпустит меня, пока я его не поцелую. Его рот изнутри был похож на водянистую пещеру.

Мне казалось, что я никогда оттуда не выберусь.

Где-то позади, в глубине, ближе к его глотке, – крылатый силуэт, летящий ко мне.

Глава 37

Когда я вышла из бургерной, было еще светло. Небо в зените приобрело самый яркий оттенок цвета электрик, а ближе к домам, где оно обнимало город, цвет смягчался. Я села на скамейку у реки и стала смотреть на текущую мимо меня воду, на лениво плывущих по ней уток. Когда появилась гребная лодка и рулевой стал что-то громко кричать в микрофон, я отвернулась и подождала, пока байдарка не исчезла. Не осталось никого и ничего – ни лодок, ни людей, одна только вода. Вода ждала.

Я устремила взгляд на телефон в своей руке. Я подняла руку и бросила телефон. Такое короткое движение – короче секунды. Крошечное мгновение, которое потом можно будет стереть из памяти. Бритва. То, как я нажимаю на ее рукоятку все сильнее. Телефон, летящий по воздуху, касающийся воды и быстро тонущий. Его нет.

Я огляделась по сторонам – не смотрит ли кто на меня? Было ли это преступлением? То, что я выбросила собственный телефон. В детстве я боялась случайно украсть какую-то вещь, положить что-то в сумку, не осознав этого. Я представляла себе момент, когда это преступление будет раскрыто и я окажусь виноватой, даже не зная об этом и не пытаясь ничего сделать.

Если отец видел, что я себя плохо веду, он шлепал меня по ногам выше колена сзади. Это было не больно, точно так же могли меня ударить друзья. Гораздо хуже было выражение лица матери. Ее огорчение было источником энергии, и оно могло завести всю страну.

«Прости, мама», – говорила я, собираясь лечь в постель. Мои ноги сзади приятно покалывало. Ничего лучше я вообразить не могла. И голоса принимались за свое: «Мерзкая девчонка! Тупая идиотка!»

Всякий раз, когда я злилась, мать учила меня молиться Богу, чтобы Он помог мне стать хорошим человеком. «Хорошая моя девочка». Она любила, чтобы мы вместе подходили к алтарю, вместе тянули руки за облаткой, чтобы наши колени на обитой бархатом ступени соприкасались.

В эти мгновения я всегда пристально смотрела на священника, и в голову мне лезли совершенно непристойные мысли. Я представляла себе кое-что под облачением, а еще покрытые корочками полости его носа и склизский язык, как у инопланетянина. Я представляла, что засовываю облатку в его глотку и у него от изумления выпучиваются глаза. Нет, я никогда не была маминой хорошей девочкой.

– Я старалась изо всех сил, мать вашу!

Я не сразу поняла, что произнесла это вслух, и огляделась по сторонам – не услышал ли кто-то? Но никого не было, только деревья да фонари, окрашивавшие своим светом листву в персиковый цвет. А потом… одинокий лебедь, скользящий вниз по течению, и его шея, выгнутая знаком вопроса, и мягкие очертания оперения, похожие на начертанное на воде слово «да».

Первые гарпии, которых я увидела, были почти безликими. Их глаза представляли собой блеклые щели, а волосы казались широкими черными линиями, разметавшимися на голове.

«Как у меня», – говорила я в детстве, прикасаясь к странице в книге, к волосам, к костлявым крыльям.

«Нет, – говорила мать, отодвигая мою руку в сторону. – Совсем они на тебя не похожи».

Глава 38

Я подъезжала все ближе к центру города, и мне стали встречаться компании, куда-то направляющиеся вечером. Люди были одеты легко, по-летнему – рубашки с коротким рукавом, короткие платья. «Сегодня пятница», – сообразила я, но не смогла вспомнить, когда это для меня что-то означало. Я подумала о первой настоящей вечеринке, на которую я пошла в лазурно-голубом платье с «хомутом» на шее и открытыми плечами, без бюстгальтера. Я помнила, что в тот вечер целовалась с пятнадцатью мальчиками. Помнила, как они держали меня за талию и как это все было… Я помнила все, от волнения до самобичевания, да так хорошо, как будто это было вчера.

«А ты что сделала? – спросила моя мать, когда ей это рассказала. – Ах ты, маленькая шлюшка! Не больше одного мальчика за раз!»

Я втянула голову в плечи и почувствовала, как по моим ногам вверх поднимается дрожь.

Еще одно слово для покаянной молитвы. «Шлюшка». А мать рассмеялась и протянула мне руку. «Глупышка», – сказала она и поцеловала меня в макушку.

Крутя педали, я старалась держаться поближе к деревьям, а когда оказывалась неподалеку от домов, то отворачивалась. Я начала догадываться, что Джек уже рассказал правду и что меня разыскивали. Моя фотография могла появиться в Интернете, на плакатах: «Жестокое нападение на мужа». Но, проезжая мимо компаний и парочек, мимо студентов и пьяных мужчин в обтягивающих рубашках, я с облечением замечала, что невидима, как обычно.

Говорят, что пожилые женщины невидимы, но я обнаружила, что это начинает происходить гораздо раньше. Я во всем винила материнство, пятна на своей одежде, темные круги под глазами, опущенную голову, вечную спешку. Вне всяких сомнений, другие женщины всегда смотрят на тебя и замечают, что джинсы тебе стали маловаты, а волосы пора подкрасить. Теперь мужчины отворачивались от меня. Даже когда я притормозила неподалеку от бригады строителей, работавших в столь позднее время, меня никто не окликнул, не засвистел. Звучала громкая музыка, рабочие смеялись – может быть, надо мной. Они хохотали, сидя на стене, свесив ноги, и даже не смотрели вниз.

Я наклонилась к рулю и поскорее уехала прочь. Когда я была подростком, я чуть не стала горбатой от того, что старалась прятать грудь, чтобы никто ее не видел.

«Держи спину прямо», – говорил мне отец. Но я-то видела, что происходит, когда я держусь прямо. Когда я заказывала напитки в кафе или баре, мужчины пялились прямо на мою грудь, как будто что-то заказывали у меня. Было время, когда я похудела. «Сиськи на палочке», – потешались надо мной мальчишки из нашего класса, а когда я выходила на улицу, мужчины часто окликали меня или шли за мной до дома. Я следила за ними в любом магазине, на каждой улице, в библиотеке. Зрелые мужчины, старики, держащие за руку жену, – все таращились на меня, пробегали по мне взглядом вверх и вниз, будто поедали меня глазами.

Однажды вечером я вышла из клуба после ссоры с подружкой и, пошатываясь, поймала такси. Утром я проснулась, и у меня все болело внутри. Ни кошелька, ни телефона. Не осталось ничего, кроме синяков и кислятины, которая, казалось, заполнила все мое тело. Блэкаут. Провал. Но мрак был полон дырочек, как я обнаружила, и в эти дырочки мало-помалу просачивались воспоминания. Резкий запах. Поворот головы. Пальцы на моих бедрах, на моей шее… Я была виновата.

Я долго лежала в кровати и молилась гарпии, чтобы она покарала тех, кто сделал мне больно, чтобы она расцарапала их лица, их руки.

Я представляла себе, как они удивятся, увидев ее – нарастающую тень в воздухе, приобретающую очертания.

Глава 39

Мне уже начало казаться, что я качу на велосипеде целую вечность. Мое тело высосало из себя все силы, мои руки и ноги дрожали от изнеможения, но все еще несли меня вперед. Я выехала на длинную некрасивую дорогу, вдоль которой стояли супермаркеты, гаражи и цепочки домов с серыми фасадами, обрамленные движущимися машинами. Я знала, что в конце этой улицы есть маленькая приземистая часовня, тысячу лет назад построенная для прокаженных. Я гадала, открыта ли она и смогу ли я упасть на ступени перед алтарем, чтобы ощутить что-то наподобие Божьей благодати. Там будет тихо, а я буду слышать непрерывное жужжание своего сознания, эти странные аккорды, которые, как я хорошо знала, являются фоном для всего на свете, если только хорошенько прислушаться.

Но я все равно еще боялась того, что было хуже меня: призраков, убийц, мужчин в темноте, от которых несло пивом. Даже теперь я думала о том, что кто-то захочет меня или захочет меня убить, и мне казалось, что это одно и то же. Я проехала мимо часовни и повернула обратно, к неподвижному миру ночного университетского городка. Мелькали лужайки, мосты, старинные здания, которые следовало считать красивыми.

Я снова свернула к реке. Мир начал расплываться у меня перед глазами, сливаться в бесформенную массу, в доисторический клубок растений и птиц, между которыми время от времени с головокружительной скоростью мелькало небо. Рядом со мной текла вода, похожая на черную кожу, зовущая к себе. Я следовала изгибам реки, этой широкой ленты, которая тянула меня за собой, вперед и вперед, до тех пор, пока она не вильнула в сторону, а я вернулась в бесконечный поток машин и стала слышать радио, телефонные звонки домой, разговоры об ужине, фразы «скоро буду».

Теперь я продолжала ехать вперед даже тогда, когда дорога пересекала скоростное шоссе и многоярусные мосты, сотрясаемые грохотом тяжелых грузовиков. Бетон, металл, и – где-то далеко – небо. Это была виртуальная разделительная линия, за которой цены на жилье падали, безмятежные средневековые орнаменты уступали место простой геометрии: плоским линиям пшеничного поля, сглаженным очертаниям облаков. Машины проезжали слишком близко от меня, водителям было совершенно все равно, что их боковые зеркала едва не задевали мой руль. Я мчалась и мчалась вперед. Живые изгороди время от времени прерывались, и тогда я видела вечерний свет, заливавший все окрестности целиком, обрамленный темно-желтым и розовым свечением по краям, приправленный дымами.

Я проехала один городок, потом другой. Ноги болели от слабости. Ощущение было такое, что они все в синяках, что они похожи на переспелые плоды, которые вот-вот рухнут на землю. Я думала ехать дальше – может быть, добраться до моря, – а значит, еще две сотни миль. Решила, что буду крутить педали до тех пор, пока колеса не увязнут в песке, пока мне не придется положить велосипед набок и лечь рядом с ним, чтобы песок поглотил мое тело.

Но теперь я не ехала к океану. Я направлялась к знакомому месту, к тому, что я знала. Следующий городок навеял воспоминания об утраченной жизни. Ворота школы, сумрачные и загадочные в темноте, лужайка с тенью от высоких деревьев – там я когда-то сделала первый глоток водки, и ее вкус показался мне неприятным. Маленький магазинчик, церковная колокольня вдалеке – и я на месте. Вот и поворот, который за многие годы стал мне слишком хорошо знаком. К тому времени, когда я уехала отсюда, дом меня только расстраивал. А теперь он стал совсем иным – он превратился в осевшую, одряхлевшую копию самого себя, изображение быстро утекающего времени.

В первый момент я даже не была уверена, тот ли это дом. Я не помнила, что его окна-глаза так скошены к двери. Это была гримаса отчаяния. Дом словно бы смутился и не хотел на меня смотреть. Фермер сдал этот дом моим родителям очень дешево, а когда они съехали, то ли новые жильцы, то ли сквоттеры, самовольно заселившиеся сюда, вложили свою лепту в разрушение жилища. Над окнами кухни стена обгорела, поперек двери красовались буквы граффити.

Больших усилий прикладывать не пришлось. Старые замки проржавели и были разболтаны теми, кто побывал здесь раньше меня. На полу валялись свидетельства их пребывания здесь: банки от пива, одинокая туфля, похожие на каких-то водных существ использованные презервативы. Мои родители всегда снимали жилье, как и я, и вечно умудрялись находить дома с проблемами. Этот дом, где мы прожили дольше всего, был отсыревшим еще тогда, когда мы тут поселились, а теперь плесень покрывала все стены сверху донизу, – черно-зеленая, она простиралась дальше, за дом, в сад, и еще дальше, туда, где на многие мили уже не было вообще никаких стен.

Когда родители впервые увидели этот дом, моя мать сказала, что он им понравился тем, что в нем можно было жить самим по себе. Ну то есть он стоял в отдалении от других домов. Никто ничего не слышал. А еще сад – целый акр прирученной земли, к которому с краев постоянно стремился подступить пустырь. Отец и мать вечно сражались с этим: что-то сеяли, применяли специальные средства для уничтожения сорняков. Сорняки были их общим врагом. А сам дом то и дело трещал, и в его углах собиралась чернота, но мама очень старалась с этим бороться. Она суетилась и отскребала эту черноту, и я занималась этим вместе с ней. И отец помогал – да, помогал, как мне помогал Джейк, но при этом он спал с другими женщинами, как и мой муж.

Мне доводилось слышать, как родители ругались из-за этого прямо здесь, в этой самой комнате. Если зажмуриться, я и теперь могла представить, как их голоса звучат здесь. Они были практически видны, как плесень – наскальные росписи, немые свидетельства их присутствия. Когда отец наконец ушел незадолго до моего отъезда, больше всего меня поразила тишина – то, что мы с матерью не производили почти ни звука. Долгое время я забывала о том, что она умерла – внезапно! Однажды ближе к вечеру ее сердце просто остановилось. Я забывала о том, что ее нет, и мне все время хотелось о чем-то ее спросить, узнать ее мнение, создать какой-то шум в те моменты, когда мы не разговаривали.

Последнее, что я знала об отце, – это то, что он уехал из страны куда-то, где было жарко. Мне это было понятно – он смылся туда, где человеческая жизнь как бы плыла в море удовольствий: вкусная еда, чистое небо, красивые тела. Он ни за что не возвратился бы в эту сырость, не захотел бы увидеть сад таким, каким он стал теперь, – эти джунгли за окнами.

Я побрела по комнатам в поисках знакомых мне вещей, хотя и знала, что ни за что их не найду. Старые игрушки, моя лучшая книжка с картинками. Я поискала место, где когда-то выцарапала свое имя, ниже подоконника, но обнаружила только выцветшую белую краску. Бродя в тишине, я ощущала людей, которые побывали здесь после нас, я видела следы их неведомой мне жизни.

В углу лежал матрас – вернее, даже не матрас, а бугристое старое ватное одеяло. Я легла на бок и ощутила, как вытягивается спина, как разум наполняет каждую пору на моей коже и зажигает мягкий огонь, словно кто-то проводит огоньком свечи вдоль моих рук, ног, плеч. Я была напрочь измождена, а эта поверхность обжигала меня, проникала в меня снаружи, с краев, в тех местах, где я касалась матраса – там, где заканчивалась я и начинался мир.

За окном было еще не совсем темно, там догорал остаток дня, слабый и ко всему безразличный. Никому я не была нужна, нечего мне было делать. Было окно, оно ни о чем меня не просило. Была дверь, безголосая, ей ничего не было нужно. Был звук моего сердцебиения, ощущение прикосновения рук и ног к комковатому одеялу. Моя кожа, теплая и беспокойная. Я начала раздеваться. Я снимала с себя одну вещь за другой, думая о грязном одеяле, но другие ощущения были намного сильнее и важнее.

Я провела зазубренными, потрескавшимися краешками ногтей по коже вверх и вниз. Невыразимое облегчение. Чувство, которое я испытывала в детстве, во время редких выездов за границу. Я была вся в укусах москитов, а мама говорила мне, чтобы я их не расчесывала. Я помнила то блаженство, когда наконец обретала возможность сделать это, ощущение ответа на то, что делала моя рука. Я вспомнила о варежках, которые надевала своим новорожденным детям, чтобы они не поцарапали себе лицо, вспомнила, как выглядела мордашка Тэда, когда я закрутилась в делах и забыла надеть ему эти варежки. Он расцарапал себя. Красные полоски тянулись вдоль подбородка, щек, лба. «Маленький мой!» – простонала я. В эти мгновения малыш выглядел изуродованным. «Это я позволила такому случиться», – в отчаянии подумала я. Я должна была каким-то образом этому помешать.

Я решительно встала, словно собралась уходить, чтобы вернуться к своему велосипеду. Я была готова помчаться через ночь к своим сыночкам, к их коже, к их сладкому дыханию. Но наступила полная темнота, за окном ничего не было видно. Я опустилась на колени, закрыла глаза, увидела огоньки и услышала рев в ушах – такой шум, какой производит ветер, пролетая сквозь кроны деревьев. Я вцепилась ногтями в волосы, согнувшись пополам. Груз, давивший мне на спину, стал таким, словно книзу меня пригибали две мощные руки.

А потом… На миг мне показалось, что ничего этого не случилось, что я дома, что мои дети со мной. Я просто грежу наяву, пролетаю над церковными шпилями, над крышами домов, спортивными площадками. Я вижу все очень ясно, во всех подробностях – вижу швы на одежде, которая сушится на веревке в саду, слова на ярлыках… Я могу лететь и лететь вперед – над морем, над лодками, островами, к вечно меняющемуся горизонту. Времени нет, есть только расстояние, только это.

Я открываю глаза и обхватываю себя руками. Я уверена, что увижу нечто – царапины, коросты, они появляются и разрастаются. Я смотрю и смотрю, я разглядываю собственное тело, каждый дюйм его поверхности. Ничего нет.

Посреди ночи я и вижу, и смеюсь: теперь это происходит, а я всегда знала, что так и будет.

Я это она. И я здесь.

Часть. ЧЕТВЕРТАЯ

Я просыпаюсь с ощущением, что на меня смотрят. Я открываю глаза и вижу стену. Окно неподвижно, как затаившийся зверь, ждущий меня.

Стекло разбито. Трещина на нем – рисунок, послание. Я пытаюсь прочесть его и сдаюсь.

Наверное, я пробыла здесь несколько недель. Или только один день, самый долгий из всех в моей жизни. Кто-то стучал в дверь, а я не стала открывать. Более того, я спряталась.

Я нашла убежище, откуда смогу продолжать рассказывать свою историю, ее историю. О том, как все закончилось у нас с ней.

Мимо по шоссе проезжает грузовик. Такой тяжелый, что пол сотрясается. Но это далеко, сюда он не поедет.

Я перекатываюсь на бок, приподнимаю голову. Где-то позади меня моя спина излучает свою собственную боль, свои жалобы.

Я снова ложусь на спину.

Этого дневного света недостаточно: я хочу, чтобы его было больше. Я хочу самого яркого света, какой только смогу найти, я хочу опасности яркого солнца.

Я сажусь очень осторожно… я ощущаю воспоминания о чем-то… о том, что было после хирургической операции… но на этот раз меня не разрезали, мое тело едино. Груди касаются живота, а живот касается бедер.

Они приветствуют друг друга и словно бы встречают друг друга поклонами, и теперь я все вижу: это одежда отделяла одно от другого.

Мне удается подняться. Мои ступни легко касаются пола. Кривые когти прикасаются к скользкому блеску оберток от бисквитов, пакетов от чипсов. Я опускаю голову к самому полу и пробую их на вкус, вынимая языком последние крошки.

Я думаю, что вид стен больше не имеет значения. Я удерживаюсь на подоконнике, наслаждаюсь свежим утренним воздухом. Почва – мясо и горение. Трава прохладная, как ментол.

Я широко открываю рот. Теперь я могу это делать. И никто не прикажет мне не делать этого.

Столько разных лужаек, и каждая похожа на лицо или на тело, радостно разлегшееся на земле. Неоново-зеленый, лаймовый, изумрудный, полынный, сине-зеленый и нефритовый цвета.

А вот и поле, и лес. Теперь это мои места.

Откуда-то доносится крик – далеко, из глубины городка. Голос молодой, высокий, жаждущий. С ним приходит некое чувство – то ли боль, то ли прикосновение, – но кажется, что все ощущения стали одинаковыми.

Она – я – потратила напрасно столько времени, пытаясь понять разницу.

А теперь – ступени. Я пропускаю провалы, дыры, манящие меня к себе. Мое тело становится все легче, и я к нему привыкаю. Я выхожу в сад – одним движением, не топча воздух, как я делала прежде. Пусть он несет меня.

Я вижу, как тучи развеиваются одна за другой. Я так много всего вижу. Если я закрываю глаза, передо мной возникает изображение всего на свете, весь мир простерт передо мной, фрагмент за фрагментом. Я могла бы направиться туда. Но я останусь. Посмотрю на себя. Этого достаточно.

Ощущение такое, будто я снова расту… прострелы в сердце, как будто в меня попадает метеорит и растворяется между моими костями.

Я могла бы исследовать себя, изучить и показать всем результаты. И сказать, кто был прав, а кто ошибался. Какой-то мужчина-писатель сказал, что я буду отвратительна, одета в лохмотья – а я одета в ничто! – или буду восседать на троне.

Видимо, день клонится к вечеру. Солнце снова опустилось ниже, и я думаю, что это означает близость вечера. Где-то неподалеку мелодично звонят колокола.

Я лежу на стерне, колючей траве посреди поля, ощущая, как обжигает до красноты мою кожу свет какой-то далекой планеты. И тут я понимаю: меня могут увидеть. С самолета, дрона или с помощью еще какой-то тайной аппаратуры.

Я шевелюсь, сливаюсь с тенью, с подлеском… и ощущаю мир под собой, как теплое тело.

В траве что-то жесткое, деревянное, с запахом гнили, наполняющей трещинки. Обрывок разлохмаченной веревки. Видимо, это то, что осталось от тарзанки.

Я смотрю, как по гнилой деревяшке ползет мокрица, и пытаюсь представить себе сиденье тарзанки, когда она была новенькой и скользила к небу.

Я иду к деревьям. То есть теперь я ползу и чувствую, как живот задевает траву. Брюхо, как у тигра, низкое, шерстистое, касается земли.

Зелень проникает внутрь меня – сырость, тропинки… мои руки испачканы землей, трава становится выше, доходит мне до шеи. Она просится ко мне в рот.

Темнота не такая густая, как мне хотелось бы: ее тут и там прореживает свет, он выгрызает в ней куски и расплющивает ее.

Я думаю, что здесь сила притяжения наконец-то отпустит меня. Я буду падать вверх и вперед. И упаду к звездам.

Похоже, я голодна. Теперь все стало сложнее. Я прислушиваюсь. Сколько же разных видов голода – скребущий, стонущий, приближающийся.

Тысяча ощущений. Не одно – теперь я это понимаю.

Думаю, мои новые руки будут хороши для собирания ягод. Так оно и есть. Некоторые растут слишком низко, чтобы я могла сразу схватить их зубами, а до других надо дотягиваться, стоя на цыпочках. Во рту меня кисло-сладко от ягод.

Я прислоняюсь к стволу дерева и кладу голову на плечо. Мне не холодно, хотя, по идее, должно быть, и мне не страшно, и это самое лучшее. Впереди меня – сияющий мрак ночи. В полутьме шевелятся деревья.

Теперь я могу спрятаться внутри собственного тела. Я могу закрыть глаза.

Меня будит не то медведь, не то землетрясение. Нечто такое, что схватило раннее утро и сломало пополам. До пробуждения было вот что: полный живот и сладкий отдых. А потом – угроза, огромная, повисшая надо всем на свете.

Мотор. Вот что это такое, догадываюсь я. Шум мотора, но на этот раз не на дальнем шоссе, а намного ближе. Рядом с домом.

Страх. Впервые за все время страх… яснее всего прочего. Холодный свет, пронзающий меня. Мне нужно уходить.

Несколько движений – и я близко к дому. Теперь я почти невесома, я способна совершать огромные прыжки, как во сне. Волнение и страх – это одно и то же.

Моя голова вертится из стороны в сторону, я вижу все вокруг себя.

Каждый листок на каждом дереве, и все листья покачиваются, словно хористки. Прекрасная, блестящая толпа.

Я знаю, как прокрасться за угол, чтобы меня не увидели, как выйти на дорогу, чтобы никто меня не заметил. Но что-то идет не так. Я слышу голоса, выкрикивающие мое имя при свете нового дня. Слишком рано. Слишком быстро.

Они не могут меня увидеть – такую!

Мысль пролетает в моем сознании, ее словно бы кто-то шепчет, кто-то другой.

Я должна идти, должна добраться до дороги. Тяжесть снова давит мне на плечи, клонит вниз. Но мое сердце бьется чаще, чем когда бы то ни было раньше. Теперь одно-единственное чувство – гул, воспламенение, готовность.

Я открываю рот, чтобы издать звук. Звук получается резким, душераздирающим воплем.

Я снова произвожу его.

Шум мотора звучит вновь. Возможно, машина проворнее меня. Нет времени прятаться. Остается только одно место – церковная колокольня. Колокола звонят. Вот ступени, мне легко ступать по ним. Шум мотора стихает рядом. Звучат голоса. Но я выше них. Дыхание срывается с моих губ клоками, обрывками.

Наверху дверь с табличкой, с предупреждением.

Я открываю ее – открываю путь к дню. Весь городок передо мной как на ладони – такой, каким я его себе мысленно представляю.

Улицы, шоссе, окраины большого города.

Я вижу все, все: то, какой я представляла себе свою жизнь, людей, с которыми я проводила дни.

А где-то там – ее дом.

Мой дом. Пэдди. Тэд.

Джейк.

Снизу доносятся крики и шаги, они все ближе.

И вот… я хватаюсь за край камня.

Я приседаю, втягиваю голову в плечи, смотрю по сторонам. Двигаюсь к самому краю, а смотрю вдаль.

Я смотрю на свет.

Я взлетаю.

Примечания

1

Перевод В. Постникова. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Перевод С. А. Ошерова.

3

Флипбук (aнгл. flipbook) – особая книжка с рисунками для скоростного перелистывания. Скрепленные вместе, немного отличающиеся друг от друга рисунки, при быстром перелистывании создают оптическую иллюзию движения. Первые флипбуки были запатентованы 16 мая 1882 года в Соединенных Штатах Америки Генри Ван Говенбергом.

4

Трикотажные спортивные брюки, слегка зауженные снизу. Стали повседневной одеждой, а изначально предназначались для джоггинга – бега трусцой.

5

Серия «Read with Biff, Chip and Kipper» является одной из самых популярных книжных серий в Великобритании, на основе которой миллионы детишек научились читать.

6

Bed and Breakfast – сеть гостиниц, где помимо номера предоставляется завтрак.

7

Сенсорный сад – это автономная садовая зона, которая позволяет посетителям наслаждаться широким разнообразием сенсорных впечатлений за счет разнообразных дорожек, мостиков, холмов и пр. Сенсорные сады предназначены для предоставления возможностей стимулировать чувства как индивидуально, так и в сочетании со способами, с которыми пользователи обычно не сталкиваются.

8

Х – в интернет-переписке означает «целую».

9

Беговел, или беспедальный велосипед, – велосипед без педалей и трансмиссии. Совмещает в себе черты велосипеда и самоката: как и на велосипеде, человек сидит в седле, однако, как и на самокате, он едет, отталкиваясь ногами от земли, а не нажимая на педали.

10

Речь о статуях с изображением Святого Сердца на груди Иисуса Христа.

Content

Меган Хантер
Гарпия

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть третья

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть. ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания